Бехруз Бучани

Записки из Тюрьмы

Behrouz Boochani

No Friend but the Mountains: Writing from Manus Prison

© Behrouz Boochani, 2018

© Перевод с фарси. Omid Tofighian, 2018

© Перевод. О. Хомченко, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Отзывы о книге

«Актуальные как никогда песнь, крик души и мольба написаны с особым лиризмом поэта, литературным мастерством романиста, а также проницательного наблюдателя за человеческим поведением и безжалостной политикой жестокого и несправедливого тюремного заключения».

Арнольд Зейбл

«Самая важная австралийская книга, вышедшая в 2018 году».

Роберт Манн

«Великолепный писатель. Чтобы понять истинную причину того, что мы натворили, каждый австралиец, начиная с премьер-министра, должен прочитать напряженный, лиричный и психологически точный шедевр поэзии в прозе от Бехруза Бучани».

The Age

«Он погружает читателя в повседневные ужасы Мануса: тоску, отчаяние, насилие, помешательство и голод; мелочные бюрократические издевательства и всеобщую мерзость; трагедии и разрушающую душу безнадежность. Написание этой книги было почти невообразимой задачей… И она надолго запомнится любому, кто ее прочтет».

Herald Sun

«Автор легко переходит от прозы к поэзии, и в обеих он равнозначно силен».

Australian Financial Review

«Бучани бросил вызов австралийским органам власти и предупредил все их усилия по лишению беженцев личности и голоса. И какой это голос: поэтичный, но без излишней сентиментальности, язвительный, но сострадающий, печальный, но не самодовольный, вдумчивый и рассудительный, даже в гневе и отчаянии… Эта книга вполне может считаться одной из самых важных, что были опубликованы в Австралии за последние двадцать лет – период, в течение которого наша политика в отношении беженцев все больше ожесточалась – и в процессе ожесточила наши сердца».

Saturday Paper

«Даже без иллюстраций эта книга дает нам понять, что мы наделали и продолжаем делать. Проще говоря, это самая неординарная и важная книга, которую я когда-либо читал».

Good Reading Magazine (отзыв со звездочкой[1])

«Произведение не для слабонервных. Это мощное, опустошающее осмысление ситуации, на которую так часто смотрят через политическую, а не личную призму».

GQ Австралия

«Бехруз Бучани написал книгу столь же сильную, сколь поэтичную и трогательную. Он с глубоким пониманием и острым умом описывает свой опыт выживания в тюрьме для беженцев».

Коллектив Рецензентов Квинсленда

Об авторе

Доцент Бехруз Бучани окончил Университет Тарбиат Муаллем (педагогический университет) и Университет Тарбиат Модарес в Тегеране; он имеет степень магистра в области политологии, политической географии и геополитики.

Бучани – курдско-иранский писатель, журналист, ученый, защитник культуры и кинорежиссер. Писал для курдского журнала Werya; он профессор социальных наук в Университете Нового Южного Уэльса (UNSW); приглашенный стипендиат-нерезидент в Сиднейском Азиатско-Тихоокеанском миграционном центре (SAPMiC) Сиднейского университета; почетный член PEN International; лауреат премии Amnesty International Australia – 2017 в области СМИ, премии Симпозиума Диаспоры в области социальной справедливости, премии Empty Chair[2] Liberty Victoria – 2018 и премии имени Анны Политковской в области журналистики.

Бехруз Бучани регулярно публикуется в The Guardian, его статьи выходят в Saturday Paper, Huffington Post, New Matilda, Financial Times и Sydney Morning Herald. Он также является сорежиссером (вместе с Арашем Камали Сарвестани[3]) полнометражного документального фильма 2017 года «Чаука, подскажи нам, который час[4]» и соавтором пьесы Назанин Сахамизаде[5] «Манус».

Книга Бучани «Записки из Тюрьмы» получила Викторианскую литературную премию за 2019 год в категории публицистики. Он также получил специальную награду на литературной премии премьер-министра Нового Южного Уэльса, премию Австралийской книжной индустрии за документальную книгу года и Национальную биографическую премию. Был назначен доцентом факультета искусств и социальных наук Университета Нового Южного Уэльса и приглашенным профессором Юридической школы Биркбек Лондонского университета.

Бучани – бывший политический заключенный, которого австралийские власти удерживали в тюрьме в Папуа – Новой Гвинее почти семь лет. В ноябре 2019 года Бехруз сбежал в Новую Зеландию. Сейчас он проживает в Крайстчерче.

О переводчике

Доктор Омид Тофигян – лектор, исследователь и общественный защитник. В широкий круг его интересов входит философия, гражданские СМИ[6], массовая культура и темы беженства и дискриминации.

Тофигян получил докторскую степень по философии в Лейденском университете в Нидерландах и окончил с отличием Университет Сиднея по двум специальностям: философия и изучение религии. Он жил и преподавал в различных местах, включая многие университеты Австралии и Объединенных Арабских Эмиратов (Университет Абу-Даби).

В Бельгии он был приглашенным научным сотрудником в Левенском католическом университете; в Нидерландах получал докторскую степень; в Иран периодически ездил для проведения исследований.

В настоящее время Омид Тофигян – доцент кафедры английской и сравнительной литературы[7] в Американском университете в Каире, а также внештатный преподаватель на кафедре искусств и СМИ Университета Нового Южного Уэльса; почетный научный сотрудник философского факультета Сиднейского университета, преподаватель Иранской академии и руководитель кампании «Почему моя учебная программа – белая?» по всей Австралазии[8].

Он участвует в общественных творческих и культурных проектах и работает с беженцами, мигрантами и молодежью. Опубликовал множество глав в книгах и журнальных статьях, является автором труда «Миф и философия в Диалогах Платона[9]» (Пэлгрейв[10], 2016), переводчиком книги Бехруза Бучани «Записки из Тюрьмы»[11] и соредактором «Киноискусства беженцев»[12] (Alphaville: Journal of Film and Screen Media[13], зима 2019-го).

Для Джанет Гэлбрейт

Кто эта птица

Предисловие

«Записки из Тюрьмы» – книга, которая по праву может занять свое место на полке мировой литературы о тюрьмах наряду с такими разнообразными произведениями, как «Тюремная исповедь»[14] Оскара Уайльда, «Тюремные тетради»[15] Антонио Грамши, «Into The Smother»[16] Рэя Паркина, «Человек умер»[17] Воле Шойинки и «Письмо Мартина Лютера Кинга-младшего» из Бирмингемской тюрьмы.

Само существование этой книги, написанной на фарси молодым курдским поэтом Бехрузом Бучани в условиях длительного заточения, лишений и страданий, – чудо мужества и творческого упорства. Она написана не на бумаге или клавиатуре компьютера, а набрана на телефоне и тайком вывезена с острова Манус в виде тысяч текстовых сообщений.

Мы должны оценить масштабы подвига Бехруза Бучани, признав трудность создания этого произведения и то, что его существование почти невозможно. Наше правительство сделало все, чтобы расчеловечить людей, ищущих убежища. От нас скрывают их имена и истории. На островах Науру и Манус их держат в атмосфере жестокого зверинца. Их жизни лишили ценности.

Все эти пленники были заключены в тюрьму без обвинения, без приговора и суда. Этот «кафкианский кошмар» устроен австралийскими тюремщиками ради жестокого эффекта – утраты надежды.

Таким образом, крик о свободе превратился в обуглившуюся плоть, когда 23-летний Омид Масумали в знак протеста сжег себя заживо. И в крики 21-летней Ходан Ясин, когда она тоже подожгла себя.

Это то, чем стали мы и наша Австралия?

Проигнорированная мольба изнасилованной женщины на Науру.

Девушка, которая зашила себе рот.

Беженец-ребенок, что вышил сердце на своей ладони и не понимал зачем.

Протест Бехруза Бучани принял иную форму. Ибо единственное, чего не смогли отнять у него тюремщики, – это его вера в слова: их красоту, их необходимость, их действенность и освобождающую силу.

За время своего тюремного заключения Бехруз Бучани начал одну из самых выдающихся карьер в австралийской журналистике, создавая репортажи о происходящем на острове Манус в форме твитов, текстовых сообщений, снятых на телефон видео, звонков и электронных писем. При этом он бросил вызов австралийским властям, которые пошли на крайние меры, чтобы не допустить распространения историй беженцев, постоянно отказывая журналистам в доступе на острова Манус и Науру; на какое-то время они зашли так далеко, что законодательно закрепили драконовский раздел 42 «Закона о пограничных силах Австралии», допускающий заключение в тюрьму на два года любых врачей или социальных работников, публично свидетельствующих об избиениях или сексуальном насилии над детьми, изнасилованиях или актах жестокости.

Слова Бучани стали читать по всему миру, их услышали за океанами сквозь пронзительные крики легионов купленных пропагандистов. Имея в союзниках только правду, а из орудий – только телефон в руке, один заключенный беженец оповестил мир о величайшем преступлении Австралии.

Бехруз Бучани написал странную и ужасающую книгу о судьбе молодого человека, который больше шести лет провел на острове Манус в качестве заключенного по вине политики австралийского правительства в отношении беженцев. Политики, в которой обе наши крупные партии публично состязались в жестокости.

Читать эту книгу трудно любому австралийцу. Мы гордимся своей порядочностью, добротой, щедростью и справедливостью. Но ни одно из этих качеств не проявляется в рассказе Бучани о голоде, нищете, избиениях, самоубийствах и убийствах.

Его описания поведения австралийских чиновников на Манусе до боли напомнили мне рассказы моего отца о том, как вели себя японские командиры в лагерях для военнопленных, где он ужасно страдал вместе с другими австралийскими солдатами.

Что с нами стало, если теперь мы совершаем такие преступления?

Этот счет требует оплаты. Кто-то должен ответить.

Ведь если этого не случится, то единственное, чему учит нас история, – это тому, что несправедливость, царящая на островах Манус и Науру, однажды повторится в более крупном и бесконечно более трагическом масштабе в самой Австралии.

Есть те, кто несет за это ответственность, и это они должны сидеть в тюрьме. А не невинные, чьи огромные страдания отражены в книге.

Однако эта книга – нечто большее, чем просто обвинение. Это невероятная победа молодого поэта, показавшего всем нам, как до сих пор важны слова. Австралия заключила его тело, но его душа оставалась свободной. Его слова навсегда стали нашими словами, и наша история отныне должна учитывать его историю.

Я надеюсь однажды поприветствовать Бехруза Бучани в Австралии таким, каким он проявил себя на этих страницах. Писателем. Великим австралийский писателем.

Ричард Фланаган, 2018

Рассказ переводчика

Окно в горы

Омид: «Я прочитал вашу недавнюю статью… Я искренне восхищен вашей работой».

Бехруз: «Вы очень добры… Я лишь надеюсь, что скоро проснусь от этого кошмара».

Опыт перевода книги Бехруза сам по себе богат множеством историй; некоторые из них относятся к периоду до нашего знакомства, даже до строительства Тюрьмы Манус.

За последние несколько лет, особенно после встречи с Бехрузом, я осознал, насколько истории и рассказы важны для полноценной и насыщенной жизни, а процесс перевода данной книги укрепил это понимание и расширил мой опыт работы над повествованием. Мой рассказ переводчика позволяет немного представить наш с Бехрузом обмен впечатлениями и беседы, которые сформировали эту книгу и отразили наше общее видение повествования и жизни.

* * *

Я пробыл на острове Манус всего несколько часов, но уже мчался к центральной автобусной остановке в городке Лоренгау[18]. Там мы впервые встретились лично. Бехруз не ел ничего весь день – на завтрак и обед были лишь сигареты. Когда я вышел из машины и поприветствовал его, он продолжал говорить по мобильному.

Ранее в тот же день я узнал, что тело беженца Хамеда Шамширипура только что нашли среди деревьев возле школы, избитое и с петлей на шее: по пути из аэропорта я как раз проехал мимо толпы местных жителей и полиции[19]. Обстоятельства были крайне подозрительными, и многие беженцы до сих пор утверждают, что его убили.

Бехруз был главным контактным лицом для многих австралийских и международных журналистов, и тогда он весь день давал интервью. Предполагалось, что моя первая поездка на Манус будет посвящена работе над переводом книги, но на этом острове в соответствии с графиком разрешено проводить только пытки.

На момент публикации известно, что по меньшей мере восемнадцать человек погибли в результате заключения на островах Манус и Науру и Острове Рождества.

• Мохаммед Сарвар (Науру, 2002)

• Фатима Ирфани (Остров Рождества, 2003)

• Саид Касем Абдалла (Остров Рождества, 2013)

• Реза Барати (Манус, 2014)

• Сайед Ибрагим Хуссейн (Науру, 2014)

• Хамид Хазаи (Манус, 2014)

• Фазаль Чегани (Остров Рождества, 2015)

• Омид Масумали (Науру, 2016)

• Ракиб Хан (Науру, 2016)

• Камиль Хуссейн (Манус, 2016)

• Файсал Исхак Ахмед (Манус, 2016)

• Хамед Шамширипур (Манус, 2017)

• Раджив Раджендран (Манус, 2017)

• Мохаммад Джахангир (Науру, 2017)

• Салим Кьяунинг (Манус, 2018)

• Фариборз Карами (Науру, 2018)

• Сайед Мирвайс Рохани (Манус, 2019)

• Абдирахман Ахмед Мохаммед (Манус и Науру, 2021)

* * *

Мое знакомство с подходом Бехруза к писательству началось еще до того, как я впервые столкнулся с его работами, и даже раньше, чем я вообще услышал об этом талантливом писателе, заключенном в Тюрьму Манус.

Мой отец скоропостижно скончался в мае 2015 года, примерно за восемь месяцев до моего первого контакта с Бехрузом. Он также принадлежал к исторически преследуемой группе в Иране и большую часть своей жизни прожил в изгнании; покинув Иран в период революции, он так и не вернулся. Его звали Манучехр[20], как и мифического шаха из «Шахнаме»[21], эпической поэмы, в которой также фигурирует и имя «Бехруз»[22].

В процессе написания надгробных речей для похорон отца и последующей поминальной службы я практиковался в переосмыслении и включении в текст мифов, легенд и поэзии, особенно рассказа, связанного с последними днями его тезки. Помимо «Шахнаме» Фирдоуси жизнь моего отца была наполнена поэзией Омара Хайяма и Тахирих Куррат аль-Хайн[23] – поэтов и философов, которые в свое время также подвергались преследованиям.

Памятная церемония по моему отцу стала чем-то вроде литературного и культурного праздника для меня и моих ближайших родственников, в нее также вошли выступления и речи близких друзей, живущих в диаспоре.

Итак, когда у нас с Бехрузом наконец появилась возможность встретиться на острове Манус, посидеть вместе и обсудить стиль и детали его книги, включая метод перевода, мы быстро осознали, что наши подходы к повествованию, философии, памяти и исполнению очень схожи. Это было необъяснимо. Для меня перевод книги Бехруза стал своего рода продолжением чествования Манучехра.

Возможность перевести книгу Бехруза была неожиданным благословением. Он предложил мне это после того, как я полгода переводил сборник его публицистики. За это время мы обсуждали и другие варианты нашего возможного сотрудничества.

Он довольно рано упомянул, что работает над книгой, но мы тогда не обсуждали ее, так как сфокусировались на переводе его журналистских работ и разработке стратегий того, как бросить вызов системе задержания беженцев. Как только мы переключили внимание на книгу, перевод стал творческой и интеллектуальной составляющей наших отношений, и большая часть нашего взаимодействия вращалась вокруг этого проекта. Он также стал источником многих вдохновляющих и благоприятных встреч и открытий.

Весь проект был выполнен во время моего пребывания в Сиднее, Каире и на острове Манус. Метод и подходы к переводу развивались и менялись на разных этапах. Темы каждой главы зависят от конкретных событий и динамики в тюремной и пограничной политике Австралии. Таким образом, техника, стиль и авторская подача различаются в зависимости от условий повествования и происходящего вокруг; в некоторых случаях книга писалась прямо в момент разворачивающихся событий.

Основная переведенная история героя служит каркасом для всей книги – это главный сюжет, обрамленный сложным переводом дополнительных заметок. Взаимосвязь между каркасом и вплетенными в него сюжетами берет начало в характерных повествовательных приемах среди традиционных и современных практик рассказывания историй у иранских народов (включая курдов). На нескольких примерах из этой каркасной истории я смогу кратко показать ключевые темы, концепции и проблемы. Такой подход поможет передать, во-первых, то, как перевод связан с литературным экспериментом, и, во-вторых, то, как совместные усилия автора, переводчика, консультантов и доверенных лиц превращаются в общую философскую деятельность.

Сотрудничество и консультации

Бехруз: «В журналистике у меня нет другого выбора, кроме как использовать простой язык и базовые концепции. Мне нужно учитывать разную аудиторию при написании новостных статей… они предназначены для широкой публики, поэтому невозможно вникать так глубоко, как мне бы хотелось. И в этом-то и заключается проблема. Я не могу проанализировать и передать степень пыток, применяющихся в этом месте. Но, думаю, это неизбежно, что в итоге я на будущее покажу критические возможности взаимодействия с феноменом Тюрьмы Манус… эта работа привлечет внимание всех гуманитарных и социальных дисциплин; она создаст новый философский язык. Я готов предоставить вам информацию об этом месте, чтобы мы могли начать необходимые исследования.

Можно, например, исследовать Тюрьму Манус, используя концепцию Фуко[24], и применить его философскую критику тюрьмы, психиатрической лечебницы и психологии… или обратиться к Жижеку[25] и Грамши, к их хорошо известным размышлениям и дискурсу о гегемонии и сопротивлении».

Омид: «Каждый раз, когда я встречаюсь с Мунес[26] и Саджадом, Ваша книга становится основой для множества критических дискуссий… и перспективы огромны».

Бехруз: «Эта проблема остро нуждается в серьезной интеллектуальной проработке… Нужна целая команда для проведения строгих академических исследований… В них должны участвовать университеты. По теме Тюрьмы Манус я в данный момент сотрудничаю с друзьями в Иране… Наша цель – опубликовать наше исследование в виде научной статьи. Идеально, если она будет написана в соавторстве».

Мои первые разговоры с Бехрузом велись через Facebook[27], но со временем мы стали связываться через WhatsApp[28]. Поскольку на острове Манус ужасная связь, мы могли отправлять друг другу только текстовые или голосовые сообщения. Прямого разговора в реальном времени не получалось.

Так Бехруз и написал целую книгу (и всю свою журналистику, и так же был сорежиссером фильма) – с помощью обмена сообщениями. Иногда он отправлял мне свои тексты напрямую, через WhatsApp[29]. Но обычно он слал длинные отрывки текста Мунес Мансуби – адвокату по делам беженцев, и еще одному своему переводчику. Они оформляли текстовые сообщения в PDF-файлы.

После проработки Мунес отправляла мне по электронной почте PDF-файлы с готовыми главами. В некоторых случаях Бехруз позднее отправлял мне новые отрывки, чтобы добавить их к этим главам, обычно в конец.

Полный черновик каждой из глав, написанных Бехрузом, представлял собой длинное текстовое сообщение без разрывов на абзацы. Именно эта особенность создала уникальное и интеллектуально стимулирующее пространство для литературных экспериментов и совместной философской деятельности. Процесс перевода стал для нас серьезным учебным опытом и глубоким погружением в материал, что помогло нам проанализировать содержание беженцев на острове Манус и многие связанные с этим вопросы.

Работа над переводом началась в декабре 2016 года, и с тех пор на процесс сильно влияли многочисленные ужасные события в центре заключения беженцев, регрессивная политика Австралии и весь общественно-политический дискурс.

Попыткам Бехруза закончить свою рукопись и моей работе по переводу значительно помешала трехнедельная блокада после принудительного закрытия тюремного лагеря (31 октября 2017 года). Возникла необходимость срочно сообщить о безжалостном наказании тех, кто отказался быть вывезенным[30]. Как и в своей книге, Бехруз соединил литературный язык и журналистику, чтобы описать стратегическое использование голода, жажды, бессонницы, болезней и эмоционального и психологического давления в качестве пыточных орудий. И именно этот стиль и видение помогли структурировать и охарактеризовать его поэтический манифест «Письмо с острова Манус» (в моем переводе он был опубликован в газете Saturday Paper[31] 9 декабря 2017 года).

Одна из моих целей в этой заметке переводчика – поделиться некоторыми историями, дающими представление о том, как формировался и протекал процесс перевода. Невероятное личное противостояние Бехруза включает в себя нестандартные, продуманные и находчивые тактики преодоления ужасного угнетения и неожиданных нападений. Совместная борьба, в которой он принимал участие, составляет другую часть предыстории. Здесь следует отметить правозащитников, которые также были погружены в процесс перевода и оказывали постоянную поддержку.

Джанет Гэлбрейт

Джанет: «Этим утром я проснулась, вспоминая наш предыдущий обмен сообщениями на тему поэзии – своего рода поэтическая переписка, длившаяся годами. Это были по-настоящему глубокие творческие отношения, за которые я очень благодарна. Я вспомнила, что изначально Вы, Бехруз, не хотели использовать свое настоящее имя для публикации или представления вашей работы. Мы много говорили об именах и псевдонимах. Мы поговорили о птицах, как мы часто делали и иногда делаем… и Вы решили назваться “Тихоокеанской Цаплей”. Вы помните? Мы выбрали этот псевдоним, ведь тихоокеанская цапля[32] – птица, что летает между Манусом и Австралией. Мы оба видели эту птицу. Я жила в центре штата Виктория[33], как и сейчас, только в другом маленьком городке. Время от времени к нам прилетала одинокая тихоокеанская цапля и по несколько дней сидела над небольшим прудом прямо за домом, в котором я раньше жила».

Книга посвящена Джанет Гэлбрейт, которая координирует и продвигает писательскую группу «Письма из-за решетки»[34] – организацию, которая сотрудничает с заключенными беженцами (или теми из них, кто ранее содержался под стражей), развивает и поддерживает их литературу и творчество.

Джанет неустанно трудилась, чтобы поддержать Бехруза с самого начала его писательской карьеры на острове Манус (в 2014 году она была одной из первых, кто связался с Бехрузом по поводу его работы и ситуации). Она и Мунес также работали над переводом одной главы, которая была опубликована в журнале Mascara Literary Review (под названием «Превращение в MEG45»[35]), этот текст сыграл важную роль в получении контракта с издательством Picador.

Арнольд Зэйбл

Арнольд: «Вы говорите, что через четыре года после отъезда из Ирана Вы чувствуете себя лицом без гражданства и не принадлежите ни к одной стране. Где Ваше место сейчас? Каким Вы видите мир вокруг? Каково это – достигать неизвестных границ и пересекать их?»

Бехруз: «А что такое граница по сути?.. Эта концепция “границы” оказала влияние на всю мою жизнь».

Писатель Арнольд Зэйбл также работал с Бехрузом с самого начала творчества и борьбы Бучани. Арнольд и Джанет представили работу Бехруза PEN International[36], обозначив его случай как требующий неотложного международного внимания.

Арнольд начал сотрудничество с Бехрузом в 2015 году и с того времени написал рецензию на его фильм «Чаука, подскажи нам, который час» (совместно с Арашем Камали Сарвестани), руководил дискуссионными форумами и использовал интервью Бехруза для публикации в ряде важных медиаорганизаций. Сейчас он работает над новым литературным проектом – многообещающей инициативой по налаживанию диалога. Как и Джанет, Арнольд давал нам ценную обратную связь и поддерживал нас на протяжении всего процесса перевода.

Киррили Джордан

Киррили: «Привет, Бехруз… я создаю художественное оформление для одного из моих проектов, чтобы попытаться привлечь больше внимания к тому, что творится на островах Манус и Науру. Я наткнулась на несколько Ваших стихотворений в Интернете и хочу спросить, могу ли я использовать Ваши слова в своем проекте?»

Киррили Джордан также сыграла очень важную роль в процессе написания книги Бехруза. Будучи академиком и художником в Австралийском национальном университете, Киррили познакомилась с Бехрузом в начале 2016 года. Они совместно работали над арт-проектом, посвященном поэзии Бехруза.

С тех пор Киррили регулярно оставляла отзывы о работе Бехруза, когда он писал на английском языке. Их переписка, где обсуждались черновые главы книги после перевода с фарси, послужила для Бехруза источником идей и предложений для последующих доработок перевода.

Издательство Picador

Ранний набросок главы 10 «Пение сверчков, жестокие обряды. Мифическая топография Тюрьмы Манус» был опубликован в 2017 году журналом Island[37]. Команда Picador сразу же осознала срочность проекта и его глубокий посыл. Они следили за бедственным положением и текстами Бехруза на протяжении всего процесса. Многие важные эстетические и структурные решения в книге были результатом взаимодействия с редакционной командой, и переписка с ними дала оригинальные и творческие результаты.

Picador, Бехруз и команда переводчиков также признательны Джону Коннолли, чье щедрое пожертвование на покрытие расходов на перевод книги помогло воплотить в реальность этот труд, и Саре Дэйл, главному юристу RACS[38]. Безвозмездная работа Сары была необходима для рецензирования книги с юридической точки зрения.

Наджем Вейси, Фархад Бучани и Тумас Аскариян

На протяжении всего своего пребывания в Тюрьме Манус Бехруз общался с тремя друзьями из Ирана: Наджемом (Наджмедином) Вейси, Фархадом Бучани и Тумасом Аскарияном. Наджем и Бехруз знакомы с тех пор, как поступили в университет. Фархад и Бехруз – двоюродные братья (по отцовской линии) и близкие друзья с самого детства. Тумас и Бехруз также подружились в университете.

Наджем, Фархад и Тумас – чрезвычайно важные доверенные лица Бехруза, и их влияние имело решающее значение для книги, поскольку Бехруз регулярно отправлял им свои тексты из тюрьмы через WhatsApp[39]. Их обмен мнениями и попытки понять феномен Тюрьмы Манус открывают новый дискурс о сотрудничестве в контексте творческой и интеллектуальной работы. Их взаимоотношения в сочетании с процессом перевода также формируют представление об общей философской деятельности.

Мунес Мансуби и Саджад Кабгани

Мунес Мансуби начала переводить журналистику Бехруза еще в 2015 году и сыграла ключевую роль в поддержке его описания и анализа ужасов Тюрьмы Манус. Поэтому помимо ее работы над этим проектом Мунес заслуживает особого упоминания. В процессе перевода Мансуби была незаменима – она с самого начала помогала мне в качестве консультанта. Ее тонкое понимание иранских литературных традиций (как классических, так и современных) было неоценимо. Также Мунес, используя свое образование в области международных отношений и службы поддержки беженцев, доработала многие социальные, культурные и политические нюансы книги.

Саджад Кабгани также работал со мной в качестве консультанта по переводу. Он является исследователем в области философии образования и литературы, и его вклад, как и работа Мунес, значительно улучшил мое понимание оригинального текста. Консультации с Саджадом помогли мне понять многие детали и привели к более точному переводу.

Обсуждения каждой главы длились несколько недель. Я переводил большие разделы за раз, выделяя слова и отрывки для дальнейшего изучения при встрече с консультантами по переводу. Во время этих встреч я читал на английском, а консультанты следовали за мной, делая обзор на фарси.

Я сотрудничал либо с Мунес, либо с Саджадом, по очереди, чтобы завершить каждую главу. Как правило, мы собирались раз в неделю или раз в две недели и проводили за обсуждением от нескольких часов до целого дня. С самой первой встречи с каждым из консультантов наше взаимодействие приняло форму динамичных философских семинаров. Мы подолгу изучали, интерпретировали новые отрывки и размышляли над ними; время от времени мы обращались к Бехрузу за разъяснениями и обратной связью или просто для того, чтобы поделиться мыслями и выразить наше восхищение.

Этот перевод представляет собой по-настоящему многоплановый совместный проект. Наши беседы с Мунес и Саджадом оказали заметное влияние на перевод, и крайне важно, чтобы фрагменты наших диалогов были записаны и прокомментированы здесь, чтобы показать контекст процесса перевода и послужить свидетельством их незаменимого вклада.

Значение, структура и место

Мунес: «Теперь я понимаю, насколько неадекватны многие словари с фарси на английский и наоборот… А работа Бехруза со словами и фразами в этой книге особенно многогранна и уникальна; он описывает контекст событий глубоким, сложным и часто причудливым языком, в удивительно творческой манере. Разнообразие ситуаций и его воображение добавляют новые и чрезвычайно самобытные нюансы к терминам и фразам».

Омид: «Будь у нас лишнее время, мы могли бы создать глоссарий для объяснения ключевых слов и фраз».

Мунес: «Это отличная идея на будущее. Однако, работая над этой книгой, я осознала, как срочно нужен проект всестороннего и междисциплинарного словаря. Думаю, книга Бехруза расширяет значение некоторых слов – он добавляет новые смысловые слои».

Поиск подходящих английских слов и структур предложений зависел от целого ряда факторов. Литература, написанная на фарси, в основном состоит из длинных сложноподчиненных предложений с множеством различных составных частей в последовательном порядке. Подлежащее находится в начале, а глагол обычно в самом конце после ряда разнообразных сегментов.

При переводе с сохранением целостной структуры предложения на фарси текст на английском получается слишком громоздким, так как длинные сложные предложения и отрывки хорошо звучат на фарси именно из-за поэтичности языка и его ритмической гармонии. Поэтому при переводе я решил разбить предложения в различных вариациях и соответственно им повторить ключевые слова и фразы. Иногда я комбинировал этот прием с параллелизмом[40], аллитерацией[41] и идущими друг за другом синонимами. В некоторых случаях я просто разделял длинные предложения на серию коротких, а короткие фразы разбивал на предложения из одного слова. Также я применял знаки препинания как творческий прием, чтобы точнее донести каждую идею или подчеркнуть смысл и создать своего рода устойчивый ритм.

Парадоксальность и сопоставление – определяющие черты повествования Бехруза, создавшие множество возможностей для разбивки предложений и реструктуризации отрывков. Его стиль и литературные приемы позволили мне творчески применить антонимы и оксюмороны при переводе. Использование флешбека (аналепсиса[42]) и флешфорварда (пролепсиса[43]) направляет и усиливает эмоциональный эффект и посыл текста, его философско-эвристистическую сторону и пробуждает интерес читателя.

Бехруз включает эти элементы в свою писательскую стратегию, переплетая их с курдским фольклором и элементами курдского сопротивления, персидской литературой, священными сказаниями и преданиями, местной историей и символами природы, ритуалами и церемониями. Он вплел в книгу не только философские и культурные особенности, присущие Курдистану и Ирану, но и другие, в частности, обычаи острова Манус. На него оказала влияние и западная литература (например, он читал «Процесс»[44] Кафки, «Незнакомца»[45] Камю и «Моллоя»[46], «Мэлон умирает» и «Безымянного» Беккета). Знание писательских техник Бехруза и тем, повлиявших на его творчество, а также переложение его текста на английский язык с помощью различных литературных инструментов гарантировали, что поэтические свойства и характерный литературный стиль оригинала не будут утрачены.

Текст Бехруза богат культурным, историческим, политическим контекстом и аллюзиями. В нем переплелось множество нарративов, социальная и культурная обусловленность которых отсылает нас к Курдистану, Ирану, самому острову Манус и построенной на нем тюрьме… а также к океанам во время мучительных морских путешествий. Я счел, что лучший способ передать эти впечатления – это сделать предложения обрывочными или изменить их конфигурацию, а также оформить некоторые разделы в виде стихов. На мой взгляд, самые захватывающие и впечатляющие отрывки книги – те, где проза внезапно превращается в стихи и обратно. Перевод прозы как поэзии оказался лучшим вариантом, чтобы остаться верным поэтическому языку и литературному стилю Бехруза.

Выбор слов также определялся вниманием к контексту. Все сцены работают через локации, ситуации и обстановку так, чтобы увлечь читателя. Чтобы не слишком снизить эмоциональное воздействие, тщательно выстроенное Бехрузом, я постарался подобрать слова и фразы, характеризующие выбранные места и окружение. Поэтому во многих случаях английский перевод существительных, глаголов, прилагательных и наречий выполнен метафорично, с учетом географических и физических аспектов содержания глав и их различных отрывков. В некоторых случаях я делаю больше упора на абстрактную и философскую терминологию, а в других фрагментах описываю сцены с бо́льшим реализмом.

С учетом подхода к повествованию, основанного на местоположении, одно и то же слово на фарси можно перевести по-разному, в зависимости от локации, атмосферы, персонажей, объектов, событий, архитектуры и окружения. Символы природы, антропоморфизма и персонификации в тексте передают уникальное понимание Бехрузом межвидовой коммуникации. По сути, Бехруз настаивает на том, что, если бы беженцы не относились к животным и окружающей среде с уважением, подавляющая сила тюрьмы давно бы их убила; природа борется с системой совместно с заключенными.

Колониальность

(колониализм как вечный процесс и всепроникающая структура)

Мунес: «Я читаю “Переворот”[47] армяно-иранского историка из Англии Ерванда Абрамяна. Эта книга напомнила мне о письме Бехруза, ведь Абрамян признает важность детальной и критической дискуссии о роли колониализма».

Омид: «Не думаю, что читатели смогут по-настоящему оценить глубину мысли и текстов Бехруза, если не признают и не поймут влияние колониализма на Курдистан, Иран, Австралию и остров Манус… а также взаимосвязь между колониализмом и вынужденной миграцией».

Мунес: «Интересная деталь в книге Абрамяна – его изучение того, как неразрывно связаны термины este’mār (“колониализм” / “империализм”) и estesmār (“экономическая эксплуатация”). Во многих ситуациях эти два понятия можно использовать как синонимы. Подобно его исследованию, многие рассказы Бехруза иллюстрируют связь между ними; он подчеркивает, как господство и контроль связаны с агрессивной добычей природных ресурсов и манипулированием ими, разрушением экосистемы и эксплуатацией человеческих тел».

Книга Бехруза – это деколониальный текст, представляющий деколониальный образ мышления и действий. Чтобы отдать должное нюансам его проницательной критики и его пониманию колониальных основ системы содержания под стражей, в наш литературный труд было необходимо включить некоторые технические термины. В заключительном эссе я более подробно обсуждаю суть жанра. Но здесь уместно упомянуть, что Бехруз намеренно смешивает художественную литературу с политическими комментариями и научным языком, словно в пьесе, включающей формы и приемы из разных жанров. Эти элементы действуют вместе, чтобы показать тюрьму как неоколониальный эксперимент и позиционировать писательский труд Бехруза как деколониальное вмешательство.

В переводе местами намеренно используется научный язык, чтобы передать междисциплинарное видение, лежащее в основе книги. То, как Бехруз анализирует колониализм, – это результат его образования, научных изысканий и жизненного опыта: он понимает колониализм исторически, философски и интуитивно.

Присвоение имен

Мунес: «Имя Бехруз означает “хороший (beh) день (rouz)”, “процветающий” или “удачливый”, а также это имя военачальника из “Шахнаме”. Его мать удивительно удачно назвала его Бехрузом: она дала ему традиционное имя на фарси из классической литературы, имя воина. Оно выделяется среди имен большинства его братьев, сестер и кузенов, так как те имеют религиозный подтекст. Она словно предчувствовала, что его судьба будет особенной».

Присвоение имен выполняет в книге особые эстетические, интерпретационные и политические функции. Для Бехруза переименование вещей – это способ утвердить свою индивидуальность и вернуть чувство контроля; давать названия – это способ отнять у тюрьмы ее авторитет, лишить систему власти и передать ее обратно земле. Именование – еще и творческий акт, работающий как аналитический инструмент для изучения политических и материальных обстоятельств.

Бехруз дает имена многим персонажам с помощью уникальной техники. Он использует юмористические прозвища и именные словосочетания[48], когда обращается к конкретным людям, либо чтобы защитить их личность, либо как способ выстроить персонажа, либо и то, и другое. В фарси не используются заглавные буквы, но в английском языке у нас есть преимущество: мы создаем имена собственные из фраз, используя заглавные буквы в каждом слове (включая определенный артикль). Так мы разъясняем, что в контексте книги описание или прозвище – это имя человека, отражающее его личность и характеристики (физическую особенность, характер или темперамент).

Важная абстрактная идея в книге названа «Кириархальной системой». В заключительном эссе я исследую академическую концепцию «кириархата». Этот термин обозначает пересекающиеся социальные системы, которые усиливают и умножают друг друга с целью наказания, подчинения и подавления.

Кириархальная система – это название, которое Бехруз дает идеологическим субстратам, выполняющим руководящую функцию в тюрьме; это название обозначает дух, который властвует над центром задержания и вездесущим приграничным индустриальным комплексом Австралии. Термин на фарси system-e hākem также можно перевести как «репрессивная система», «правящая система», «правительственная система» (определение «правительственность» используется в книге для описания конкретных применений системы) или «властная система». Однако понятие кириархата подчеркивает масштабы пыток и тотальный контроль в тюрьме.

Бехруз также переименовывает Региональный центр обработки на острове Манус. На протяжении всей книги Бехруз называет центр временного пребывания Тюрьмой Манус – он именует его, дает ему определение и критически анализирует на своих собственных условиях. Каждая секция центра также переименована аналогичным образом. Теперь, в концептуальном смысле, тюрьма принадлежит ему, а не он ей.

Сочетание этих двух наименований – Тюрьма Манус и Кириархальная Система – подкрепляет размышления Бехруза о структурных и систематических пытках в режиме заключения, а также отражает его научную подкованность. В этом плане частое использование им научных терминов в диалоге с литературным языком и художественным стилем побуждает к многослойному прочтению и призывает к комплексному подходу.

Другим важным примером такого междисциплинарного вдохновения являются названия глав. В различные моменты я делился идеями названий с Бехрузом, и вместе мы уточняли и дополняли их. Мы решили, что каждая глава должна иметь как минимум два названия, подчеркивающих различные темы, поднятые в тексте главы. Кажущееся на первый взгляд неуместным нагромождение названий в каждой главе помогло создать чувство недоумения и абсурдности. Хаотичность этих названий вызывает ощущение нелогичности и непредсказуемости событий, что согласуется с приемами и темами, примененными Бехрузом в книге. Название «Наша Гольшифте Истинно Прекрасна» играет особую роль для Бехруза, так как, по его мнению, представляет наиболее значимые отрывки в главе. Персонаж «Наша Гольшифте» – его главный источник вдохновения среди остальных сюжетов.

Образы и реальность

Саджад: «Бехруз необычно использует метафоры на тему волков так, что они надолго запоминаются… Однажды я слышал, что иранские овчарки, отбиваясь от волков, чтобы защитить свое стадо, целятся в яремную вену. В большинстве случаев волки слишком сильны и свирепы для собак. Но бывает, что овчарке удается сомкнуть челюсти на горле волка и удерживать его так, пока волк больше не сможет выносить давление; собака упорствует до тех пор, пока волк не подчинится. Овчарка выходит победителем, получая невероятную самореализацию, – этот опыт преображает собаку, эта схватка наделяет ее силой. У овчарки развивается новое чувство собственного достоинства, выходящее за рамки простой уверенности в себе, – она вновь идентифицирует себя как волк. Пастухи знают об опасности этого явления; они знают, что, когда личность собаки так меняется, она больше не поддается контролю. И они ее убивают».

Какое-то время у меня ушло на интерпретацию того, как Бехруз применяет мифические и эпические визуальные образы, сновидения и переплетение фантазии и реальности как формы магического реализма[49]. Но в книге также много и саморефлексивных отрывков. В них Бехруз анализирует себя, свою интерпретацию тюрьмы, свой метод описания сцен и ситуаций, а также свои риторические приемы и литературный стиль.

Эти компоненты выводят его работу из жанра магического реализма и помещают в совершенно самостоятельное поле. Фактически книга Бехруза – это антипод разных примеров жанра, хотя в его тексте и присутствуют заметные черты многих жанров. Перевод его труда требовал некой концептуальной и теоретической основы, пусть даже предварительной и гипотетической.

На мой взгляд, литературные приемы и выразительные методы Бехруза перекликаются с хоррор-реализмом[50] и культурно или этнически обусловленными формами сюрреализма. Выявление этого облегчило перевод: позволило передать голос Бехруза, выбор слов, тон и стиль, а также интертекстуальные[51] фигуры более убедительно и последовательно. Я интерпретирую его жанр (или антижанр) как «ужасающий сюрреализм».

Литература, политика и уважение к недосказанности

Саджад: «В какой-либо части книги Бехруз рассказывает о том, как его преследовали в Иране, или критикует иранское правительство?»

Омид: «Нет».

Саджад: «И хорошо. Нет нужды описывать это или объяснять, почему ему пришлось покинуть Иран. Вот почему это такое красивое и значимое литературное произведение. Все, что вам нужно знать о его жизни в Иране, заключено в рассказе о первом путешествии на лодке. Все, что вам нужно понять об угнетении и дискриминации в Иране, – прямо там, в океане. Все политические потрясения описываются через изображение волн. Все давление режима передано через описание морского водоворота».

Возможность перевести эту книгу я рассматривал как шанс внести свой вклад в историю, документируя события и хотя бы так поддерживая гонимых и забытых людей; перевод для меня, как и писательство для Бехруза, – это долг перед историей и способ добиться того, чтобы проблема бессрочного заключения беженцев как можно дольше сохранялась в коллективной памяти Австралии.

Но по мере того, как читал его главы, я спрашивал себя, возможно ли вообще передать опыт Бехруза на английском языке так, чтобы отдать должное его выдержке и проницательности. Его описания, критика и формулировки грубы, остры и безжалостны; его истории передают агонию, созерцание, ярость и озарение. А некоторые отрывки полны таким достойным восхищения чувством юмора, которое следовало передать как можно бережнее. Кроме того, переведенный текст не должен был растерять живость, образность и выразительность, отражающую уникальное видение и голос автора.

Один из аспектов, который я всегда держал в уме, – то, что Бехруз писал на фарси, а не на курдском языке. Он писал на языке своих угнетателей, хотя сам и является ярым сторонником курдской культуры, языка и политики. А затем книга переводилась на язык его тюремщиков и мучителей. В дополнение к политическому и социальному неравенству австралийского гражданина / негражданина я должен был осознавать, что переводил работу угнетенного курда, хотя сам отношусь к этнически доминирующей культуре в Иране (моя этническая группа – фарсы [персы], хотя я не принадлежу к доминирующей социально-религиозной группе, определяющей политический истеблишмент с 1979 года). Поэтому было крайне важно, чтобы перевод учитывал нюансы, связанные с исторической несправедливостью, маргинализацией и репрезентацией, и опирался на консультации. Мне пришлось задать себе ряд вопросов:

Как мне через перевод погрузить читателя в те условия, в которых написана эта книга? Как мне выразить идеи, эмоции и критику, переданные в виде текстовых и голосовых сообщений? Как мне верно перенести на английский новые формы и техники, которые Бехруз создает на фарси? Как мне передать сочетание курдского опыта с тюремным и многими другими?..

Какими способами литература может передавать смысл через намеки, обозначения, подсказки? Какие колониальные истории поведал заключенный курдский иранец, описывая свой опыт в Тюрьме Манус? Что особенного в точке зрения курда, неразрывно связанного со своей родиной и преданного делу освобождения? Что за уникальное видение присуще коренному жителю Курдистана? Через какие культурные коды нам толковать вложенные им смыслы? Какова связь между формой и значением в его книге? И есть ли в ней слои повествования, в которых приоритет отдается другим колонизированным народам и местам?

Ответственность была пугающей, а возможности – волнующими.

Изначально у нас были проблемы с переводом как общественно-политических моментов, так и поэтического характера оригинала на фарси. Творчество Бехруза проистекает из различных литературных традиций и отражает условности поэтического стиля. Однако трудности интерпретации и перевода оригинала с фарси на английский открыли возможности для новых литературных экспериментов.

Чтобы передать атмосферу и особенности текста на английском языке, нам пришлось поэкспериментировать с различными техниками. Таким образом, перевод упорядочивает и представляет истории нестандартным образом, намеренно фрагментируя и разбивая предложения на отрывки, а также адаптируя и смешивая жанры и стили.

Совместная философская деятельность

Бехруз: «Чтобы понять, как в этой книге сочетаются искусство и мысль, вы должны ознакомиться с моими взаимоотношениями с Наджемом, Фархадом и Тумасом. Пока я писал, я регулярно общался с ними, и эти беседы повлияли на текст с точки зрения его драматических особенностей, интеллектуальных позиций и тем. В итоге книга представляет собой сценарий театрального представления, где переплетены миф и фольклор; религиозность и светскость; колониализм и милитаризм; пытки и границы. Наджем, Фархад и Тумас – интеллектуалы и творческие мыслители. В Иране мы бы выразили наш критический анализ театральными способами; для нас перформанс – часть философии и просвещения. Мы разыгрываем наши размышления, воплощая наши взгляды будто со сцены… где аргумент – само повествование… а теория – это драма. Наджем, Фархад и Тумас – просвещенные интеллектуалы во всех смыслах этого слова».

Условия создания книги и взаимоотношения между автором, переводчиком и консультантами сформировали пространство для уникальных философских изысканий. Для передачи этой общей философской деятельности эксперименты были необходимы.

В 2015 году, когда Мунес начала работать с Бехрузом, заключенные находились под постоянным наблюдением и угрозой конфискации мобильных телефонов. Она рассказывает мне о регулярных рейдах, во время которых надсмотрщики искали телефоны. Они жестоко и бесцеремонно врывались в комнатушки беженцев примерно в 4–5 часов утра. Все время ходили слухи о планах тюремной власти провести новый «телефонный обыск», поэтому беженцы жили в постоянном страхе.

Первый телефон Бехруза конфисковали. Ему пришлось два-три месяца набирать книгу и слать Мунес голосовые сообщения для транскрибирования с телефона Арефа Хейдари. Ареф – близкий соратник и сторонник Бехруза во многих аспектах; он снялся в фильме Бехруза «Чаука, подскажи нам, который час» (2017) – там он поет волнующую и скорбную песню курдского освободительного движения.

В конце концов Бехрузу удалось тайком получить еще один телефон. На этот раз на время сна он стал надежно прятать телефон в глубокой дыре, которую проделал в своем матрасе. Надсмотрщики не нашли его телефон снова, хотя позднее, в 2017 году, мобильный все же украли, и написание книги пришлось ненадолго отложить, пока он не смог раздобыть другой.

Были также периоды, длившиеся недели и даже месяцы, когда Бехрузу приходилось прерывать личное общение. Когда в лагере вводился режим усиленного контроля и слежки, он был вынужден надолго прятать телефон.

Общение Бехруза с Наджемом, Фархадом и Тумасом было жизненно необходимо. Их комментарии, важные замечания и вопросы помогли сохранить связь Бехруза с его курдской родиной и возродить его родной язык и наследие (Наджем и Фархад – курды, Тумас – перс). Они также отточили подход и сноровку, которые он приобрел в интеллектуальных и культурных кругах еще в Иране, а его общение с тремя друзьями притупляло ощущение изоляции и оторванности.

Подобным же образом его переписка с Джанет и Арнольдом добавила в его творчество новые измерения и точки зрения. Его общение с двумя писателями, живущими в Австралии, дало Бехрузу чувство валидации[52] его опыта и усилий и внесло свой вклад в межкультурные аспекты и нюансы, переплетающиеся в его текстах.

Во время написания и перевода книги Бехруз продолжал и другие свои писательские, исследовательские, творческие и просветительские проекты: книга создавалась одновременно с публицистикой, журналистскими расследованиями, фильмом, научными презентациями, протестными акциями и правозащитной работой.

Я регулярно консультировался с Бехрузом, проверяя свои философские изыскания. Наши обсуждения также повлияли на его собственный текст и мои последующие переводы. Одна из уникальных особенностей книги в том, что планирование, написание и перевод велись одновременно (иногда истории записывались в тот же момент, когда происходили сами события).

Консультации и перепроверки во время моего визита на остров Манус многое прояснили, я исправил некоторые ошибки и проработал культурно и политически щепетильные вопросы. Есть много вариантов интерпретации историй, рассказанных Бехрузом; однако его главная цель – привлечь внимание к реальности систематических пыток в Тюрьме Манус.

Цель книги – побудить читателей противостоять колониальному мышлению, лежащему в основе режима задержания беженцев в Австралии, и вдохновить их на саморефлексию, тщательное изучение проблемы и активные действия.

Наш общий философский проект не имеет жесткого плана и сроков[53] – это открытый призыв к действию для всех.

Омид Тофигян,

Сидней – остров Манус – Каир,

2018

Оговорка о случайном характере совпадений

Эта книга – правдивый отчет об опыте пребывания в Австралийском региональном оффшорном распределительном центре на острове Манус и рассказ из первых рук о том, каково оказаться в ловушке этой системы.

Но на раскрытие информации налагаются некоторые ограничения, особенно о других задержанных. Те, кто до сих пор находится внутри системы, а потому уязвим, никоим образом не должны быть раскрыты. Ради их безопасности мы сочли недостаточным только изменить детали вроде цвета волос, глаз, возраста, имени и национальности. Поэтому ни один образ задержанного или беженца в этой книге не идентичен личности конкретного человека, несмотря на подробное описание их историй. За персонажами книги не скрываются настоящие люди. Черты персонажей не являются реальными. Их личности полностью вымышлены. Это собирательные образы, словно коллаж, составленный из различных событий и множества рассказов. Это иносказания, навеянные языком аллегории, а не прямого репортажа.

И, напротив, сведения о двух мужчинах, погибших на острове Манус, – Резе Барати и Хамиде Хазаи – находятся в открытом доступе, а потому каждый из них в знак уважения назван по имени.

1. Под Лунным Светом / Цвет Тревоги

Под лунным светом чужой дороги /

Неизвестный маршрут /

Под небом цвета острой тревоги /

В темноту нас везут.

Два грузовика везут встревоженных пассажиров по извилистому каменистому лабиринту. Они несутся по дороге, окруженной джунглями, выхлопная труба пугающе ревет. Фургоны обтянуты черной тканью, так что нам видно только звезды наверху. Женщины и мужчины сидят рядом друг с другом, дети у них на коленях… Мы смотрим на небо цвета острой тревоги. Время от времени кто-нибудь слегка меняет положение на деревянном полу грузовика, чтобы разогнать кровь по затекшим мышцам. Измученные долгим сидением, мы все равно должны беречь силы, чтобы пережить оставшуюся часть пути.

Шесть часов я сидел не двигаясь, прислонившись спиной к деревянной стенке грузовика, и слушал, как старый дурак жалуется на контрабандистов, из его беззубого рта сыплются ругательства. Три месяца голодных скитаний по Индонезии завели нас в эту мучительную реальность, но, по крайней мере, эта дорога через джунгли ведет нас к океану.

В углу грузовика, рядом с дверью, сооружена импровизированная стена из ткани – ширма от других, где дети могут помочиться в пустые бутылки из-под воды. Никто даже не обращает внимания, когда несколько наглых мужчин заходят за ширму и выбрасывают бутылки, наполненные мочой. Ни одна женщина не двигается с места. Им наверняка нужно в туалет, но, вероятно, их смущает идея опорожнять мочевой пузырь за этой ширмой.

Многие женщины держат детей на руках, размышляя об опасном путешествии по морю. Детей встряхивает и подбрасывает вверх-вниз, когда мы подпрыгиваем на ухабах и горках неровной дороги. Даже самые маленькие ощущают опасность. Это слышно в интонациях их испуганных вскриков.

Рев грузовика и удушье от выхлопов /

Испуг сквозит даже в детских выкриках /

Диктат усталости, тревога и страх /

Водитель приказывает оставаться на местах.

Худой мужчина со смуглым обветренным лицом стоит у борта, регулярно призывая к тишине жестами. Но воздух в фургоне полон криков и плача детей, голосов матерей, пытающихся их утихомирить, и пугающего рева выхлопной трубы.

Страх, накрывающий нас, словно грозная тень, обостряет инстинкты. Ветви деревьев над нами то заслоняют небо, то открывают его, когда мы проносимся мимо. Я не знаю точно, каким маршрутом мы следуем, но предполагаю, что судно до Австралии, на которое мы должны сесть, ждет на дальнем берегу на юге Индонезии, где-то недалеко от Джакарты.

* * *

Все три месяца, что я провел в городе Калибата в округе Джакарты, а также на острове Кендари, я регулярно слышал новости о затонувших лодках. Но всегда думается, что подобные инциденты со смертельным исходом случаются только с другими, – трудно поверить, что ты сам можешь столкнуться лицом к лицу со смертью.

Человек представляет себе собственную смерть иначе, чем смерть других. Я не могу себе ее представить. Может быть, эти грузовики, колонной несущиеся к океану, на самом деле – курьеры смерти?

Нет /

Конечно, смерть не тронет матерей с детьми /

Разве возможна такая жестокость судьбы? /

Как мы можем просто утонуть в океане? /

Мне подарит другую смерть мирозданье /

В месте спокойном и безмятежном /

Я не погибну в пучине безбрежной.

Я думаю о других лодках, которые недавно были поглощены морскими глубинами.

Меня захлестывает тревога /

Разве не было малышей на тех лодках? /

Разве утонувшие люди не были такими же, как я?

Моменты вроде этих пробуждают внутри некую метафизическую силу, и реальность смертности исчезает из мыслей человека. Нет, не может быть, чтобы я так легко покорился смерти. Мне суждено умереть в далеком будущем, и не от утопления или подобной печальной участи. Мне суждено умереть определенным образом и когда я сам того пожелаю. Я решаю, что способ моей смерти должен быть актом моей воли – я решаю так где-то в глубине себя, в самой моей душе.

Смерть должна быть вопросом выбора.

Нет, я не хочу умирать /

Я не готов напрасно жизнь терять /

Мы знаем, что смерть неизбежна /

И нам не дано жить вечно /

Смерть – обратная сторона жизни /

Но я не уступлю ее капризам /

Я не умру от родины моей вдали /

Так рано и далеко от земли /

В плену чужой, пугающей среды /

В окружении бесконечной воды.

Я всегда чувствовал, что умру в том месте, где родился, где вырос, где провел всю свою жизнь до сих пор. Для меня невозможно представить свою смерть за тысячу километров от земли своих корней. Какой ужасный, жалкий способ умереть! Это вопиющая несправедливость; это кажется мне совершенным произволом. Конечно, я не ожидаю, что это случится со мной.

* * *

Молодой человек и его девушка Азаде[54] едут в первом грузовике. Их сопровождает наш общий знакомый – Голубоглазый Парень. Всех троих мучают болезненные воспоминания о жизни, которую им пришлось бросить в Иране.

Когда грузовики забирали нас с места, где мы остановились, двое мужчин побросали свой багаж в кузов и забрались на борт, как солдаты. Все три месяца, пока мы перебивались в Индонезии, они были на шаг впереди нас, других беженцев, – будь то поиск гостиничного номера, покупка еды или поездка в аэропорт. Но по иронии судьбы их активность и пробивной характер не помогали решать проблемы, а всегда приводили к обратному результату. Однажды, когда нам пришлось лететь в Кендари, они приехали в аэропорт раньше всех остальных. Но когда они прибыли, местные пограничники конфисковали их паспорта, и они опоздали на рейс; они оказались на улицах Джакарты и были вынуждены несколько дней попрошайничать на задворках и в переулках.

Теперь они снова впереди, едут со скоростью молнии, во главе колонны, рассекая сильный ветер. Грузовики ревут и грохочут, продолжая путь к океану. Я знаю, что Голубоглазый Парень носит в своем сердце застарелый страх, оставшийся еще со времен Курдистана. Застряв в Калибата-Сити[55], по ночам мы, заточенные в жилой высотке квартала, курили на крошечных балконах и обсуждали наши мысли насчет предстоящего путешествия. Он признался, что боится океана. Жизнь его старшего брата унесла бушующая река Сеймаре в провинции Илам[56].

…Одним жарким летним днем в его детстве Голубоглазый Парень сопровождал своего старшего брата к рыболовным сетям, которые они накануне вечером забросили в самую глубокую часть реки. Брат глубоко нырнул. Его тело пронзило воду подобно тяжелому камню. Внезапно накатила волна, и вслед за ней, всего несколько мгновений спустя, на поверхности осталась видна лишь его рука, тянущаяся к Голубоглазому Парню за помощью. Голубоглазый Парень был еще совсем ребенком и не смог дотянуться до руки своего брата. Он мог только рыдать. Он плакал часами, надеясь, что его брат вынырнет на поверхность. Но тот утонул. Два дня спустя его тело подняли из реки, играя на традиционном барабане – дхоле, несущем послание. Звук дхола убеждает реку вернуть утопленника – музыкальная связь между смертью и природой…

Голубоглазый Парень уносит это старое болезненное воспоминание с собой в это путешествие. Он очень боится воды. И все же этой ночью он мчится к океану, чтобы отправиться в путешествие невероятного масштаба. Воистину зловещее путешествие, сопровождаемое этим старым и безмерным ужасом…

Грузовики прорываются дальше сквозь густые джунгли, нарушая ночную тишину. После многочасового сидения на деревянном полу фургона каждый выглядит чрезвычайно уставшим. Одного или двух человек стошнило – их вырвало всем, что они съели, в пластиковые контейнеры.

В другом углу грузовика пристроилась пара с младенцем, из Шри-Ланки. Пассажиры в основном иранцы, курды и иракцы; они заметно очарованы присутствием среди них семьи из Шри-Ланки. Женщина необычайно красива, с темными глазами. Она сидит, держа на руках своего малыша, который до сих пор кормится грудью. Ее партнер пытается облегчить им путь; он заботится о них как может. Так он показывает ей, что он рядом, чтобы поддержать их. В течение всей поездки мужчина пытается успокоить ее, массируя плечи и крепко прижимая к себе, когда грузовик сильно трясет на ухабистой дороге. Но, похоже, единственное, что волнует женщину, – ее крошечное дитя.

Сцена в том углу /

Это любовь /

Прекрасная и чистая.

Однако у нее бледный вид, и в какой-то момент ее вырвало в контейнер, который достал ее муж. Их прошлое мне неизвестно. Может быть, их любовь принесла с собой трудности, которые и привели их в эту ужасающую ночь? Очевидно, что их любовь все это преодолела: она проявляется в заботе о малыше. Без сомнения, их сердца и мысли также тяготит горький опыт, заставивший их покинуть родину.

В грузовиках сидят дети всех возрастов. Подростки. Целые семьи. Громкий, неприятный и абсолютно бесцеремонный курдский парень вынуждает окружающих всю поездку дышать дымом его сигарет. Его сопровождают изможденная жена, взрослый сын и еще один сынишка, мелкий засранец. Этот ребенок унаследовал внешние черты матери и характер отца. Он такой шумный, что мучает весь грузовик, воспринимая все как шутку и раздражая всех своей непоседливостью и невоспитанностью. Он действует на нервы даже контрабандисту, который прикрикивает на него. Конечно, – думаю я, – когда этот мальчик вырастет, он будет в сто раз бестолковее своего отца.

Грузовики замедляют ход. Кажется, мы достигли края джунглей и прибыли на берег. Контрабандист начинает яростно размахивать руками – все должны молчать.

Фургон останавливается.

Тишина… Тишина.

Даже до шумного мелкого засранца дошло, что он должен вести себя тихо. Наш страх вполне оправдан – мы боимся, что нас схватит полиция. Ранее много раз таких же путешественников арестовывали прямо на берегу, прежде чем кто-либо из них успел ступить на борт лодки.

Никто не издает ни звука. Младенец из Шри-Ланки молча прижимается к матери – смотрит пристально, даже бросив сосать грудь. Малейший звук, вскрик или плач могли все испортить. Три месяца скитаний, вынужденных переездов и голода, в Джакарте и Кендари[57]. Теперь все зависит от тишины.

Это заключительный этап.

Мы на пляже.

* * *

На данный момент я пережил сорок дней почти на грани голодной смерти в подвале крошечного отеля в Кендари. Этот город исторически привлекал беженцев, так как это связующее звено их пути, место, где легче договориться о дальнейшей поездке. Но к тому времени, как я прибыл в Кендари, там стало пустынно, как на кладбище.

Сейчас здесь настолько усилили полицейский контроль, что мне пришлось прятаться в подвале отеля. Деньги закончились, а голод мучил и тело, и душу. Я проснулся рано, съел кусочек тоста, ломтик сыра и выпил чашку горячего переслащенного чая. Это было все, что я нашел съестного, и единственные скудные припасы, помогающие мне пережить все эти дни и ночи. Полиция, патрулировавшая город, заглянула под каждый камень, гоняясь за нами. Я не мог расслабиться ни на секунду. Всех пойманных они бросали в тюрьму и депортировали спустя несколько дней. Больно даже размышлять о таком развитии событий. Возвращение в точку, с которой я начал, означало бы смертный приговор.

Тем не менее в последние дни моего пребывания в Кендари я завтракал и пользовался возможностью покинуть отель. Я был уверен, что в эти влажные предрассветные часы город спит и ни один любопытный полицейский не пройдет по тропинке, по которой я шел в джунгли.

Я переходил короткую мощеную дорогу, все время дрожа от страха, и сворачивал в тихий лес, огороженный со всех сторон деревянным частоколом. Думаю, это была частная собственность: находясь там, я ощущал себя так, будто совершаю преступление; но никто так и за мной и не пришел. Там, в центре огромной кокосовой плантации, стоял красивый коттедж. В его дворе каждый раз возился невысокий мужчина, окруженный стаей любопытных собак, виляющих хвостами. Он улыбался мне и дружески махал рукой. Эта добрая улыбка приободряла меня, и я спускался дальше по грунтовой дороге через плантацию, уже чувствуя себя в безопасности.

Возле тропинки, тянущейся вдоль затопленного рисового поля, лежало большое упавшее дерево. Я присаживался на его ствол, закуривал сигарету, наслаждался окружающей природой и прогонял тревожные мысли и голод. К тому времени, как я докуривал, начинало восходить солнце, и я возвращался в отель по той же тропе через джунгли. Невысокий мужчина снова махал мне рукой, все с той же доброй улыбкой. Прекрасные моменты, которые я провел там, глядя на высокие кокосовые пальмы рядом с тропинкой и маленькое зеленое рисовое поле в конце пути, стали для меня божественным благословением.

Моя жизнь в течение тех последних трех месяцев была в основном наполнена страхом, стрессом, голодом и скитаниями. Но в ней были и краткие часы покоя, когда я сидел на бревне на этой божественной плантации.

Сейчас эти три месяца пугающей неопределенности достигли кульминации, в это страшное мгновение, когда детский крик может вернуть нас к началу нашего путешествия.

* * *

Грузовик проезжает несколько метров вдоль безмолвного побережья, затем выключает двигатель. Он крадется по пляжу, словно охотник, затем замирает – неподвижно и тихо. Мои эмоции зашкаливают. Вся эта затея может быть разрушена одним махом.

Я прижимаю рюкзак к груди, готовый выпрыгнуть из грузовика, готовый к погоне, к бегству на этом темном и незнакомом пляже. Даже если полиция нас найдет, мне нельзя попадать в тюрьму. Я вспоминаю рассказы других скитальцев поневоле, которых я наслушался за последние несколько месяцев. Полиция никогда не стреляет… Когда они приказывают остановиться, нужно бежать как можно дальше. Не замирать… Мои ботинки туго зашнурованы.

Грузовик снова трогается с места, проезжая немного дальше, чем раньше. Еще один рывок – и мы окажемся у океана. Я нервничаю, как ребенок, ожидание меня мучает. Я хочу, чтобы смуглый обветренный мужчина приказал нам выйти из грузовика. Но он занят разговором с водителем и машет рукой, давая сигнал не шуметь. Мелкий засранец продолжает озорно хихикать себе под нос. Он наверняка единственный, кому не страшно, – для него это просто захватывающая игра.

Пара из Шри-Ланки сидит, обнявшись и склонив друг к другу головы. Эта картина дарит надежду.

Это успокаивающее чувство /

Когда двое сплелись всем своим существом /

Их руки, головы, талии, тела /

Их связь не ослабла, а только окрепла /

В невзгодах они держатся друг за друга /

Вместе сражаясь с тревогой и испугом.

С новым скрежетом – на этот раз более громким – грузовик трогается с места, а затем останавливается, не проехав и ста метров. Мотор визжит – грузовик-охотник, изо всех сил пытающийся поймать добычу, кричит уже от удовлетворения, когда она у него в руках.

Контрабандист с обветренной кожей приказывает нам выйти. Мы с Беззубым Дураком уже в конце кузова и, не дожидаясь медлительных женщин и детей, сразу спрыгиваем с борта грузовика. Шум возобновляется, гвалт мужчин и женщин и крики детей нарушают спокойствие пляжа.

Мы не видим лиц контрабандистов, которые идут впереди нас и машут руками, указывая нам на океан. Они кричат на нас, чтобы мы замолкли. Мы словно группа воров в ночи, пытающихся пересечь границу как можно быстрее.

Голубоглазый Парень и Друг Голубоглазого, как всегда, впереди всех. Они ждут на берегу, их рюкзаки лежат рядом с ними. Контрабандисты поторапливают нас. Грохот волн ревущего океана заглушает остальные звуки. После трех страшных месяцев в аэропортах и прибрежных городках Индонезии я впервые за это время увидел океан.

Наконец мы прибыли к океану /

Волны облизывают пляж жадно /

В вечном движении и снова отползают /

Рядом с берегом крошечная лодка ожидает /

Но время не ждет /

Нам пора на борт.

2. Горы и Волны / Каштаны и Смерть / Эта Река… Это Море

Борьба людей за территорию /

Всегда пахнет насилием и кровью /

Даже если спор идет за угол /

Для одного человека, всего на два дня /

Все перессорятся друг с другом /

На борту крохотного корабля.

На мостике оглушительный переполох. Конфликт между обезумевшими от ярости мужчинами, соперничающими за сидячее место, достиг апогея. Беззубый Дурак и Пингвин улеглись рядом с капитанским креслом, оставив одно свободное место для кого-то еще. Я кладу свой рюкзак между их усталыми телами и прислоняюсь к нему. Просидев несколько часов на жестком деревянном полу грузовика, я с облегчением пристраиваю свой ноющий зад в относительное удобство.

Все парни нашли места, где можно сидеть, после борьбы, которая кажется мне бессмысленной. Они заняли все пространство на полу каюты, и семьи теперь вынуждены ютиться на носу лодки.

Друг Голубоглазого устраивается поудобнее рядом со своей девушкой Азаде, возможно, в самом худшем месте на лодке. Несмотря на то, что он поднялся на борт быстрее всех остальных, в итоге ему приходится тесниться рядом с семьями. Конечно же, он объясняет это тем, что Азаде не должна лежать в каютах рядом со всеми этими глазеющими на нее парнями. Голубоглазый Парень устроился отдохнуть на самом лучшем месте, прямо рядом с капитаном, на старом куске поролоновой подушки, оставшейся от стула.

Парни в каютах кричат и ругаются на несколько семей, тоже вытесняя их на нос лодки. Даже супружескую пару из Шри-Ланки выгоняют из кают – и из-за этой несправедливой перебранки они остаются без места. Они долго просто стоят со своим младенцем, высматривая место на носу лодки, пока другие враждебно смотрят на них.

Я вижу, как трудно найти подходящее место, чтобы сесть внизу, на той части палубы. Так трусливо наорать на всех женщин – это совершенно неподобающее поведение. Любое свободное пространство здесь мокрое и неудобное, и неясно, какой смысл в победе во всей этой суете, криках и борьбе за места. Проигравшей из-за всех этих стычек и ссор в итоге оказалась семья из Шри-Ланки.

В разгар потасовки, когда женщины и дети пытаются усесться, лодка трогается с места, словно тяжелая беременная кобыла, осторожно пересекающая темную прерию воды. Мы на пути в Австралию. У меня не самое худшее место. Я кладу голову на рюкзак. Капитан всего в шаге от меня. Мне хорошо видно направление, в котором мы движемся, по его компасу – юг, и километры, которые мы оставляем позади. Это дает мне чувство ложной уверенности.

Лодка медленно и спокойно плывет по небольшим волнам и удаляется все дальше от берега. Гвалт стих, и на судне воцарилась тишина. Слышен только ритм волн, бьющихся о нос лодки. При слабом свете лампы, закрепленной над головой капитана, я вижу десятки измученных людей, спящих бок о бок друг с другом. Долгая поездка через джунгли и постоянная тряска грузовика измотали всех, и теперь они улеглись рядами. Калейдоскоп усталых лиц.

Мир сузился до размеров судна /

Незнакомые волны шепчут смутно /

В чужом океане мы в пути трудном.

* * *

Небо светлеет. Мало-помалу вдалеке на горизонте появляются золотые отблески солнца. Помощник капитана ходит в машинное отделение и обратно, а еще несколько человек стоят вокруг.

Я вижу Друга Голубоглазого, сидящего прямо на носу лодки. Он словно сошел с картины, образ гордой юности. Голова Азаде покоится у него на коленях, пока он оглядывает волны и измученные лица вокруг него. Молодой человек с волосами, собранными в конский хвост, сидит рядом с чем-то вроде оконной рамы в одном из уголков кают. Его жена спит рядом с ним. Он наблюдает за Другом Голубоглазого, вцепившегося обеими руками в край борта. Голубоглазый Парень стоит рядом с капитаном и деловито грызет красные яблоки из пакета. Еще один молодой мужчина – крепкий мускулистый парень – бодрствует на корме. Его жена и ребенок уложили головы на одну из его больших рук.

Но только эти мужчины сопротивляются сну. Сон, похоже, не овладевает их телами. Даже Беззубый Дурак, который постоянно выдает абсурдные фразы, молчит, уткнувшись головой в живот Пингвина. Утиные лапы Пингвина растопырены еще шире, чем обычно. Хорошо сложенные парни, которые были самыми шумными и наглыми, пока оскорбляли женщин и детей во время посадки, глубоко уснули. Курдская семья тоже отключилась. Даже их сын, мелкий засранец, полностью вымотался. Погруженный в глубокий сон, он похож на труп, хотя теперь его лицо выражает детскую невинность.

Этот сон глубже обычного сна /

На грани обморочного забытья /

Вокруг бледные лица /

С их губ слюна струится.

Мои глаза слипаются, но ничто так не мешает мне спать, как любопытство, приключения или страх. Я сохраняю бдительное напряжение и бодрость, не давая себе расслабиться и отдохнуть. Мне не сидится на одном месте. Я покидаю мостик и некоторое время блуждаю среди неподвижных тел, от одного конца лодки к другому. Повсюду царит беспорядок. Тела переплелись между собой. Даже обыденные физические границы между семьями стерлись. Мужчины лежат в объятьях чужих жен, дети лежат на груди и животах незнакомцев. Кажется, все они позабыли о недавних криках, и оскорблениях, и усилиях, потраченных на установление гендерного порядка, поскольку сейчас все это нарушено. Власть волн разрушила моральные рамки. Даже молодая семья из Шри-Ланки, чьи узы, возможно, самые крепкие из всех пар на борту, «распалась». Муж лежит в объятиях соседнего мужчины, голова жены покоится на бицепсе другого мужчины, а их ребенок оказался на бедрах другой женщины.

Уже рассвело, и я вижу, что лодка всего за несколько часов преодолела длинный участок вроде небольшого залива. Мы уже так далеко, что берег скрылся из виду. Лишь корабли и рыбацкие лодки разбросаны по морскому святилищу. Мы явно до сих пор находимся в индонезийских водах и все еще недалеко от берега. Но волны становятся все больше и неистовее, и лодку начинает раскачивать. Капитан умело лавирует между волнами. Его лицо смуглое и загорелое, и, даже когда он ведет лодку между крупными волнами, его сигарета всегда зажжена. Его помощник ходит туда-сюда между машинным отделением и мостиком. Его волосы уже седеют, но он с готовностью принимает приказы от своего молодого капитана и проворно выполняет их в машинном отделении.

По мере того как мы удаляемся все дальше и дальше от берега в океанские просторы, волны становятся все более враждебными. Маленький моторчик на краю левого борта лодки, тот самый, который откачивает воду из машинного отделения, замолкает. Это худшее, что могло случиться с одинокой лодкой, перевозящей толпу бессознательных людей. Помощник капитана тут же бросается к бездействующему мотору, снова и снова дергая пусковой трос со всей скоростью и мощью, на которые способны его мышцы. Но мотор лишь продолжает стонать и выключаться.

Все кончено. Я слышу, как капитан предлагает нам вернуться. Я не могу даже помыслить о возвращении на побережье – место, где царят бездомность и страх голодной смерти. Опасность быть арестованным коррумпированной индонезийской полицией и депортированным туда, откуда я бежал, повергает меня в панику. Голубоглазый Парень, стоящий рядом с капитаном, кричит, что у нас нет выбора, кроме как плыть дальше, – мы не можем вернуться.

Конский Хвостик кричит на капитана: «Есть только один вариант: продолжать идти тем же курсом любой ценой!» Капитан держит штурвал, но показывает жест перерезанного горла – символ гибели. Несмотря на молодость, у него есть опыт плавания по многим морям. Он пытается объяснить нам степень риска, на который мы хотим пойти. Но даже со всем своим опытом он никого не может переубедить.

Решение уже принято /

Продолжить опасный путь /

Мы сожгли наши мосты /

Остается лишь рискнуть /

Двигаться только вперед /

Плыть дальше, назло штормам /

Нас безысходность шлет /

Навстречу океанским просторам.

Те из нас, мужчин, кто не спит, должны взять на себя работу маленького водяного насоса: мы должны вычерпывать воду. Лодка протекает, нам приходится бороться с водой, поступающей через дыру в корпусе. Помощник капитана приносит два маленьких ведерка и направляется в машинное отделение. Голубоглазый Парень стоит на ступеньках, ведущих в машинное отделение, поэтому я встаю снаружи у планшира[58], образуя цепочку из трех человек. Помощник капитана наполняет ведро водой и передает его Голубоглазому Парню. Он передает ведро мне. Мы сохраняем бодрый темп даже среди ревущих волн, которые нас окружают.

Вода поступает через отверстие, мы зачерпываем полное ведро, передаем его друг другу и выливаем. Как только первое ведро пустеет, прибывает второе ведро. Помощник капитана настолько расторопен, что я быстро устаю. Я только и вижу, как мелькают ведра с водой, передающие их загорелые руки и юное испуганное лицо Голубоглазого Парня.

Горы волн вздымаются и опадают.

Наших усилий недостаточно. Вода заполняет машинное отделение – оно уже наполовину затоплено, – а мы не должны были позволить ей подняться так высоко. Друг Голубоглазого и Конский Хвостик на другой стороне лодки возятся со сломанным водяным насосом. Они пытаются запустить его при помощи масла и ремня, но насос не издает ни звука.

Мы ведем тяжелую битву за выживание, пока все остальные пассажиры глубоким сном спят на палубе. Мы вычерпываем ведрами воду и выплескиваем ее обратно в ревущие волны. С каждым опустевшим ведром наша надежда и воодушевление растут. Но наша сила духа зависит от уровня воды.

На другой стороне лодки Другу Голубоглазого пару раз удается запустить водяной насос, но каждый раз он снова выключается. Друг Голубоглазого и остальные несколько раз разбирают и снова собирают насос. Все их силы сейчас сосредоточены на деталях и винтиках этого маленького ужасающего творения. Каждый звук, издаваемый насосом, вселяет надежду. Каждый раз, когда он выключается, снова раздается отвратительный звук волн, безжалостно бьющихся о корпус нашей лодки.

Кульминацией всех их усилий становится оглушительный визг насоса, и он окончательно выходит из строя. Теперь мы уверены, что на этот дрянной насос надежды нет. Теперь фронт нашего неравного боя с океаном, наша борьба за жизнь сводится к одному месту: дыре в днище лодки, которая расширяется с каждой секундой.

Но когда смотрю вниз, я вижу, что уровень воды снижается с каждым полным ведром. Мы вычерпали ее почти до самого пола машинного отделения. Ситуация изменилась в нашу пользу, и я наполняюсь оптимизмом: мы можем вычерпать всю воду обратно в океан. Мы уверены, что доберемся до места назначения к полудню следующего дня. Теперь, когда воды в машинном отделении почти не осталось, у меня появилась возможность отдохнуть и пройтись по беспорядочно заваленной спящими людьми лодке. Я хочу разбудить остальных. Я хочу предупредить их, что мы на волосок от смерти.

* * *

По всей палубе люди навалились друг на друга в непробудном сне. Несколько коренастых молодых парней покинули свои каюты и перегибаются через борт судна. Их лица ярко-красные из-за палящего солнца, и когда я подхожу ближе, то вижу, что они перепачканы желтой рвотой и морской водой. Я трясу их за плечи и кричу на них, чтобы они осознали ситуацию с волнами и нашей борьбой со смертью. Но они реагируют только стонами, у них изо рта идет пена. Они настолько слабы и обессилены, что не могут связать и двух слов. Не осталось и следа от тех заносчивых, наглых юнцов, которые унижали женщин и детей в начале путешествия. Их мускулы нам никак не помогут.

Семьи сплелись вместе на корме лодки. Я замечаю, что шриланкийцы снова прижимают к себе своего малыша.

Я отрываю тяжелые руки матери и отца от груди ребенка, который уже практически задыхается, и перекладываю их на его еще слабые ножки. Я не желаю нарушать священные семейные узы, пока они спят глубоким сном, но и не хочу, чтобы ребенок задохнулся под тяжестью родительских тел. В этот момент я вижу связь ребенка с матерью и отцом, пока он покоится в святилище их рук. Я помещаю этот образ в уголок своего растревоженного сознания, чтобы время от времени возвращаться к нему.

На нашу лодку уже обрушилась трагедия, но судно по-прежнему движется с постоянной скоростью, как песня, созвучная взлетам и падениям волн.

Караван усталых тел /

Сгорбившихся в неподвижном сне /

Глубоко в океанские просторы /

Их уносят гигантские волны /

Несмотря на все наше усердие /

Я чувствую дыхание смерти.

Мое тощее тело и уставшие мышцы наполняет удивительное ощущение могущества пополам с ужасом. Я должен вернуться в машинное отделение.

Вода снова вторглась внутрь и опять поднимается все выше и выше. Помощник капитана в одиночестве наполняет ведра водой, взбирается по короткому лестничному пролету и изо всех сил выплескивает их обратно в океан. Часть вычерпанной воды выливается обратно на палубу и стекает под тех, кто там лежит. Друг Голубоглазого и остальные сидят на своих прежних местах – на их лицах абсолютная растерянность. Мы устали и перегорели, но я думаю, что нас всех объединяет чувство солидарности, общего дела. Мы должны найти в себе силы бодрствовать и бороться. Сон означает смерть. Я снова начинаю вычерпывать воду. Сейчас не время сидеть сложа руки.

Я в несколько укусов сгрызаю одно из яблок, которые вез с собой Голубоглазый Парень, и встаю на ступеньки. Я меняюсь с ним местами – незначительное изменение, не приносящее ни капли реального облегчения моим уставшим мышцам. Неважно, стою ли я на ступеньках или у борта лодки; важно то, что мы постоянно наполняем и опустошаем ведра, передавая их друг другу. Помощник капитана наполняет ведро и передает его мне. Я беру пустое ведро у Голубоглазого Парня и опускаю его в машинное отделение. Ритм и ускорение, контроль и скорость – мелькающие руки и ведра с тонкими ручками. Целый день борьбы с дырой, которая продолжает расширяться.

Теперь, независимо от количества сливаемой воды, ее уровень почти не снижается. Вода поднялась до пояса. Друг Голубоглазого и остальные возвращаются к насосу, хотя всем понятно, что он отключился навсегда. Мы подобны человеку, падающему с большой высоты и хватающемуся за соломинку. Жажда избежать смерти вызывает веру в чудеса. И эта вера приходит. И было бы настоящим чудом услышать рев этого водяного насоса.

Крепкий Мускулистый Парень изо всех сил пытается запустить механизм – ничего не происходит, совсем ничего. Водяной насос – труп, такой же неподвижный, как тела по всей палубе.

Ужасные волны с жутким грохотом обрушиваются на нас со всех сторон. Наша бедная лодка – теперь волны почти вдвое больше прежних – почти раскалывается надвое. Судно так качает, что помощник капитана теряет равновесие, – вода выливается нам на головы, а не за борт. Море набрасывается на нас отовсюду, а вода в машинном отделении поднимается все выше и выше.

Помощник капитана так проворен, что мы выдыхаемся и сбиваемся с ритма, роняем ведра, теряем концентрацию… и за эти краткие неловкие секунды безнадежно отстаем. Капитан без остановки вращает штурвал то влево, то вправо; он машет Другу Голубоглазого, чтобы тот позвал его помощника. Тот идет на мостик – похоже, поступила новая команда. Этот худощавый и опытный моряк без устали работал много часов подряд. Он оставляет в нашей цепочке огромный пробел и чувство нарастающей паники и невыразимого страха. Мгновения спустя вода словно обретает уверенность и взбирается на стены машинного отделения, волны с новым приступом ярости набрасываются на корпус лодки. Друг Голубоглазого замещает помощника капитана в машинном отделении, но он несравнимо слабее, к тому же его мутит от запаха перегоревшего бензина, такого резкого, что щиплет глаза. Затем в машинное отделение спускается Крепкий Мускулистый Парень; он сильнее и проворнее, чем Друг Голубоглазого. А юный Конский Хвостик занимает мое место на ступеньках. По мере того как мы меняемся местами, наша цепочка продолжает вычерпывать воду.

* * *

Я хочу увидеть ребенка из Шри-Ланки; образ этого малыша притягивает меня к корме. Я перешагиваю через почти безжизненные тела с открытыми ртами, пускающими слюни. Я направляюсь к семьям в поисках шриланкийцев.

Губы малыша потемнели и припухли. Он покоится на груди матери, но дышит более ровно, чем раньше. Эта связь между матерью и ребенком дарит такое чувство безопасности. Внезапно Беззубый Дурак приходит в себя и тащится к борту лодки. Его обильно рвет, вплоть до капель кислой желтой желчи. Следом неспешно поднимается один из наглых юнцов, пялится на ревущие волны и начинает мочиться как на кучу блевотины, так и на своих лежащих рядом приятелей. Он выглядит бесноватым, словно человек, потерявший рассудок после встречи с призраком. Пугающий океан его загипнотизировал. Его уже не волнует, куда он мочится.

* * *

Вода в машинном отделении покрыта бензиновой пленкой. Помощник капитана с тряпками и палкой ныряет, пытаясь найти и заткнуть дыру в днище лодки. Мы бесполезны и ничем не можем ему помочь, а только взволнованно наблюдаем за его тяжелой схваткой с водой. Уровень воды доходит ему до ребер, он снова ныряет с палкой и тряпкой, и каждый раз, когда он выныривает, его лицо становится все мрачнее. За все это время он не проронил ни слова, но во всем его облике чувствуется мощь воина, чьи подвиги утеряны в анналах истории. Вздувшиеся вены на его руках и голенях – это послание мужчинам, женщинам и океану. Они покрывают его костлявое тело, как сеть. Его изможденное и морщинистое лицо кажется вылепленным морем и его безжалостными волнами. Его ловкость и жутковатое молчание наводят меня на мысли, что его бесстрашная игра со смертью и темными штормовыми ночами в течение долгих лет – это его способ скоротать время. Это его вторая натура.

Покачивая головой, Беззубый Дурак подходит к люку в машинное отделение – его лицо искажено шоком. Очевидно, он еще не пришел в себя после долгого, глубокого сна. Кажется, он не в состоянии осмыслить, что происходит. Юнец, помочившийся на остальных, похоже, до сих пор страдает от своего рода психических и физических конвульсий. Полагаю, он тоже пытается понять, что случилось с нами и нашей прогнившей посудиной. Тем не менее невозмутимого капитана все происходящее в машинном отделении будто бы не тревожит. Он решительно вращает штурвал, а его сигарета по-прежнему зажжена. Его власть над волнами и судном такова, что его присутствие ощущается даже в машинном отделении, несмотря на эту чертову дыру. Негласная сила связывает его с помощником, судном и морем.

Помощник продолжает прилагать усилия под водой, загрязненной бензином. Если пробоину заделать, то это может спасти лодку и пассажиров от затягивания в водоворот. Хотя сила и гнев океана так велики, что, по ощущениям, лодка скоро разломится пополам, даже если течь будет устранена. Некоторые волны настолько высокие и мощные, что поднимают судно на несколько метров. Они бьют по носу и бортам судна, и нас всех подбрасывает, особенно детей, с их невесомыми тельцами, которые нечем привязать. Волны набирают скорость и швыряют нас всех по заплесневелой палубе, как на карусели; людей вдавливает друг в друга. Борта лодки – самое страшное место. Удар мощной волны может сбросить с этой карусели любого, кто там стоит. Оказавшись на гребне волны, судно затем ныряет в провал, сотрясаясь так сильно, будто вот-вот развалится на части. Атакующие нас волны размером с гору разрушают лодку. Осознание этого вызывает дрожь и трепет глубоко в наших сердцах и душах; это словно головокружение перед падением в бездну. Прогнившая посудина едва не опрокидывается. На краткий миг она обретает равновесие, но лишь для того, чтобы очередная сокрушительная волна без предупреждения ударила ее в нос.

Волны ритмично бьются о носовую часть лодки, еще сильнее, чем раньше. Но эти толчки пугают нас меньше, чем ужасающий грохот волн, когда они раз за разом врезаются в лодку: он звучит так, будто эти гигантские массы воды разбиваются о дамбы из цельного камня.

Помощнику капитана наконец удается заткнуть дыру тряпками и палкой. Все так же, не говоря ни слова, он быстро начинает вычерпывать воду из машинного отделения. Он снова проворно наполняет ведра и передает их наверх. Голубоглазый Парень, стоящий на ступеньках, возвращается к своей роли.

* * *

Уже полночь. Абсолютная тьма. Грозные волны беспрерывно разбиваются о корпус нашей разваливающейся лодки. Бесконечные атаки волн порождают в наших мыслях ужас и тоску.

Нос лодки трескается, и хлынувшие внутрь потоки воды окружают семьи, все еще лежащие в объятьях на палубе. Наспех сооруженная пробка в машинном отделении сдается под натиском волн, и вода там снова поднимается. Все остальные пассажиры внезапно пробуждаются ото сна, чтобы встретиться лицом к лицу со смертью. Мы все промокли и окоченели, но продолжаем вычерпывать воду, зная, что иначе погибнем в мгновение ока.

Во тьме полуночи посреди хаоса /

От близости смерти мы содрогаемся /

Мы чуем запах скорой погибели /

Волны ее воплощением вздыбились /

Стенания /

Крики /

Ругань и вопли /

Мы терпим бедствие, мы все промокли /

Судно трясет, и от качки шатает /

Усталых людей по каютам швыряет /

Детский плач страхом душу терзает /

Тонущую лодку в ад превращает.

Мелькающие ведра наращивают темп, и уровень воды быстро падает. Мне кажется, женщины борются со смертью даже отважней мужчин. Их материнские инстинкты делают их хищными волчицами. Они пристально смотрят на океан, обнажая свои острые зубы.

Даже в глубинах тьмы, на грани потери всякой надежды /

В душе еще мерцает ее слабый огонек, как прежде /

Теплится крошечная искра, глубоко внутри /

Как далекая звезда, предвестница зари /

Что видна на горизонте сквозь ночной мрак /

Она ведет нас вперед, как спасительный маяк.

Все наши надежды сосредоточены на одной крошечной светящейся точке вдалеке. Общая воля обретает форму в сплоченности и борьбе. Какова связь между нашим выживанием и достижением этой едва заметной яркой точки? Этот далекий свет сейчас кажется символом жизни – призывом к войне, призывом к битве за наши жизни.

Но внутри кают надежда, по-видимому, означает обращение за помощью свыше. От гула голосов, читающих молитвы и гимны, по телу идут мурашки и волосы встают дыбом.

Напевы духовных гимнов вселяют страх /

Молитвенная какофония – словно ода смерти /

Тоска стенаний сеет панику в сердцах /

Это сигнал тревоги небесам и тверди /

Тревогой же полны умы скитальцев /

Зловещая гармония стихов священных /

И исступленная мольба страдальцев /

Низводит Судный день с небес на землю.

Думаю, этот страх хуже смерти. Слыша религиозные напевы и голоса, читающие молитвы, дети прижимаются к матерям. Слезы, пролитые душами из царства мертвых, переплетаются с пением и мольбой живых.

Пара из Шри-Ланки, похоже, напугана больше всех. Пение и чтение незнакомых молитв для них, должно быть, странные и чуждые звуки. Детские всхлипы прорезаются сквозь песнопения, словно уколы игл: они будто режут нас всех изнутри. Их плач – крики невинных душ – перекрывает весь остальной бессмысленный и пугающий шум. Волны обрушиваются на каюты.

Слепая воля напуганных людей цепляется за некую метафизическую силу или иллюзию в эти последние мгновения. Они не осмеливаются смотреть смерти в лицо, ища спасение в своих мрачных песнопениях.

Беззубый Дурак – христианин, спасающийся от преследований, – осеняет себя крестным знамением с каждой волной, разбивающейся о лодку. Хор распевает молитвы и гимны, кто-то читает аяты на арабском, на фарси, на курдском и других языках, сплетаясь в многоголосье… образуя эхо-камеру[59] из леденящих душу декламаций.

Я помню, каким несносным был тот курд в грузовике – теперь он держит на руках своего сына, мелкого засранца, и рыдает. Он в панике из-за ужасающих волн и перепуганного ребенка. Я вижу, что даже в этот миг, когда всему вот-вот придет конец, его жене стыдно за его слезы. Она озирается по сторонам, встречаясь с презрением на лицах остальных, и толкает локтем мужа в бок, чтобы он прекратил унижать их обоих. Интересно наблюдать, как она придерживается условностей даже сейчас, во время этого невероятного бедствия.

Люди в смятении, они громко рыдают или тихо плачут, но я молчу. Смертность – наша судьба, и у меня нет другого выбора, кроме как принять ее. Я могу расплакаться, поддавшись гнетущему страху, либо принять эту горько-сладкую неизбежность. Появившись на свет, мы все ступаем на смертную тропу. Опустевший сосуд подлежит разрушению. Я представляю, как оглядываюсь назад из неведомого места за пределами этого мира – я оглядываюсь сам на себя. Я вижу мертвеца, но со все еще живыми, тревожными глазами борющегося за выживание.

В момент, когда все кажется абсурдным /

Я ищу в своем подсознании бурном /

То, что сформировало мою сущность /

Вопрошая душу, разум, землю, участь /

Я ищу веру в бога, под гимнов посылы /

Или некую метафизическую силу /

Но, вглядываясь в темноту /

Я нахожу лишь пустоту.

Еще несколько мгновений я изо всех оставшихся сил пытаюсь нащупать что-то глубоко внутри самых дальних экзистенциальных уголков своего существа. Чтобы найти хоть что-то божественное. Чтобы ухватиться за это… если возможно. Но нахожу только себя и всеохватывающее чувство абсурдности и бессмысленности.

Чистый абсурд, тщетность бытия /

Вот – квинтэссенция существования /

Я так и не нашел других истин /

Это чувство – сама суть жизни.

Осознание этого придает мне храбрости. Так что прямо в этот момент я закуриваю сигарету, делаю несколько затяжек, втягивая дым в легкие – самые уязвимые органы моего тела. Я принял смерть. И все же мой страх вновь немедленно заявляет о себе. Чувства тщетности и абсурдности и непреодолимый ужас перемешиваются самым причудливым образом. Во всем теле царит ужас, но в то же время абсурдность жизни его вытесняет. Это уникальный опыт; я испытываю подобные ощущения впервые. Я принимаю смерть, и пока я охвачен этим вихрем из шума и гнетущих тревог…

Я погружаюсь в водоворот сна.

Я слышу многолосье нашей перепуганной группы /

Волны качают лодку, словно колыбель с трупом /

На заднем плане слышен плач и плеск волн /

Глухие крики ужаса и мучительный стон /

И все это – царство смерти и тьмы /

Я вижу мать, одинокий образ из глубин /

Океана или моей памяти? /

Ее соткали волны, или она вправду здесь? /

Я лишь знаю, что она где-то рядом /

Она то улыбается, то роняет слезы градом /

Это слезы многолетней печали /

Я не знаю, что за страхи ее терзают? /

Почему моя мать то плачет, то смеется? /

Я видел свадьбу, где все танцуют и музыка льется /

Я видел обряды, оплакивающие чей-то уход /

Где же это место? Кто меня там ждет?

Горные вершины, мир холода и льда /

Я вижу себя орлом, и я уже там /

Я лечу над величественным горным пейзажем /

Подо мной возвышаются пики, как стражи /

Отсюда совсем не видно океана /

Безводная суша от края до края /

Я пролетаю над коврами лесов /

Из древних каштанолистных дубов[60] /

Где-то внизу, среди них, моя мать /

Она всегда будет там меня ждать.

…Я в каюте, спящий. Я вижу себя со стороны; я смотрю на себя, словно сидя рядом с женщиной из Шри-Ланки. Нет, я будто смотрю из объятий ее рук, глазами ее младенца. Я вижу свой обтянутый кожей скелет, курящий сигарету в углу комнаты. Я уверен, что это не Курдистан. Мы в океане, лодка разваливается, она набита пустыми ведрами и полна пробоин, через которые внутрь льется вода…

Я снова вижу необъятные хребты /

Их пики и гребни бесконечны и пусты /

Горная цепь окружает змеей /

Тянется все выше, подавляя собой /

Горы-крепости, за оградой из скал /

Растут, ощерив каменный оскал /

Горы заслоняют каштановые дубы /

Их скалы бесплодны и грубы /

В поле зрения ни деревца, лишь горы /

Скалы надвигаются, превращаясь в волны /

Они в ярости атакуют опять /

Нет, это не Курдистан, мест мне не узнать /

Так почему же здесь – моя мать? /

Почему тут продолжают воевать? /

Рядами ползут танки, и вертолеты шумят /

Звенят боевые клинки, и груды тел лежат /

Горы трупов, от горя женщины кричат /

На ветке каштанового дуба детские качели висят /

Девушки в платьях с цветочным узором /

Играют музыку веселым танцорам /

Еще идет война, и льется кровь /

Звучит музыка вновь и вновь /

Горы и волны переходят друг в друга /

Я в их ловушке, я так напуган /

Где же место, что меня так волнует? /

И почему моя мама танцует?

…Я просыпаюсь в панике. Повсюду тьма. Далекий свет приблизился. Он больше и ярче. Но я все еще внутри каюты. Снизу доносятся крики и плач. Это зона боевых действий. Мы осаждены волнами. Я не сдвинулся со своего места, но замечаю, что волны стали еще яростнее и враждебнее. Мысленно я облетел всю лодку. За один миг моя душа обыскала здесь каждый уголок. Наши страхи все ближе. Я в осаде…

Я вижу мирный пейзаж долин /

С лесами каштановых дубов у низин /

В глубине меж склонов вьется река /

Но вновь наступает кромешная тьма /

Мы опять в плену волн /

Я снова вижу себя орлом /

И прорываюсь сквозь кошмарный сон /

Взмывая над грозной красотой волн /

Река бурлит, поднявшись из глубин /

Глотая каштаны один за другим /

Деревья скользят по крутым склонам /

Их закручивает водоворотом /

Но реке ужасов мало жертв /

Она неумолимо ползет наверх /

Смыкаются склоны капканом долины /

Но я – орел, парящий над вершиной /

Я взлетаю все выше, за мной мчится река /

Но моя жажда жизни высока /

Мои крылья уносят меня к небесам /

Внизу не осталось каштанов в лесах /

Долин больше нет, лишь безбрежная река /

Она стала морем, океаном, на века /

Сверху нас накрывает неба пустота /

Снизу нас окружает опасная вода /

Почему моя мама танцует? /

Почему она плачет, танцуя? /

Горы и волны, цепь горных хребтов /

Пенные гребни и гребни из льдов… /

Горы-титаны вдруг стали волнами /

Их лапы поймали суденышко с нами /

Лодку закрутило в водоворот /

Вот-вот нас в пучину с ней унесет /

Старая лодка треснула пополам /

Люди кричат, взывая к небесам /

Спасательное судно уже спешит к нам /

И ветер помогает его парусам /

Крики о помощи звенят в ушах /

Спасите, мы тонем в этих волнах…

Помогите…

Помогите!

Я просыпаюсь в панике. Я весь вспотел. Это был кошмар. Кошмар внутри кошмара. Я вижу дневной свет. Каюта полна перепуганных людей. Они оглушительно кричат, взывая о помощи. Снаружи – корабль, стоящий всего в нескольких метрах поодаль.

Я не верю своим глазам, мы всего в шаге от этого сияния – мы смогли добраться к свету. Вот он, корабль, полный матросов, обеспокоенно снующих по палубе. Мы спасены. Точнее, на грани спасения. Наша смутная, далекая надежда стала осязаемой.

Дальше все происходит очень быстро. Все к этому шло. Все машинное отделение и носовая часть лодки заполнены водой. В конце концов вода побеждает; она опередила ведра и помощника капитана, не перестававшего вычерпывать воду. Лодка кажется чрезвычайно тяжелой. Длинная прочная веревка соединяет нас с индонезийским рыболовецким судном, и я вижу, как моряки на его борту смотрят на нас. Капитан и его помощник поднимаются на борт другого судна. Море… замерло. Возможно, его утихомирил сам факт нашего спасения.

Они спускают на воду небольшую моторную лодку и начинают спасательную операцию. Все хотят подняться на борт. Но они диктуют условия – сначала женщины и дети. Моторная лодка описывает полный круг вокруг нашей посудины – клянусь, та в любой момент может отправиться на дно океана. В конце концов моторная лодка причаливает к борту нашего судна. В нее пересаживают четырех человек – женщин и детей. Морякам требуется несколько минут, чтобы поднять их в свою лодку.

Я чувствую, как нервничают бывалые моряки, занятые нашим спасением. Мы не можем ждать – наша прогнившая лодка полна дыр, она проиграла свою битву, и мы вот-вот опрокинемся вместе с ней. Мы даже не можем сдвинуться со своих мест, чтобы не нарушить хрупкое равновесие, этот странный баланс между весом залитого водой судна, спокойным океаном и нашими изможденными, избитыми телами.

Мне не верится, что мы опередили смерть, – мой страх перед ней лишь усиливается. Я познал жизнь во всем ее великолепии и думал, что смерть отошла на задний план.

Осознание, что смерть неизбежна /

Помогает войти в ее тайну с надеждой /

Смиряя страх и оживляя в памяти /

Прекрасные моменты наших радостей /

Когда за жизнь цепляешься отчаянно /

Смерть видится еще страшнее и печальней /

Но жизнь и смерть – две стороны одной монеты /

В этом извечная сладость и горечь земного сюжета /

Смерть следует за жизнью каждый миг /

Она венчает нашей жизни пик.

Теперь, когда смерть стала более отдаленной, мой страх перед ней усилился – она стала еще более жуткой и пугающей.

Маленькая моторная лодка доставляет на корабль еще несколько человек. Матросы поднимают обмякшие тела женщин и детей. Теперь очередь курдской семьи. Их отец, этот ублюдок, запрыгнул в спасательную лодку раньше других женщин и детей.

Пара из Шри-Ланки добирается до борта нашего судна, но другие семьи, жадно рвущиеся вперед, отталкивают их в сторону. У мужчины на руках младенец, но он пропускает остальных вперед, видимо, опасаясь выронить малыша. Они садятся на борт после всех остальных семей. Спасение ребенка из Шри-Ланки утешает и воодушевляет меня так, словно я сам спасен. Малыш все еще на руках отца. Его мать ни на секунду не сводит глаз с младенца. Мои глаза тоже следят за ребенком – глаза иностранца вместе с любящими глазами матери прикованы к его крошечному тельцу. Он будто притягивает наши встревоженные взгляды.

Теперь, когда женщины и дети спасены, начинается соперничество мужчин. Никто не готов уступить ни дюйма. Наглые юнцы запрыгивают в моторную лодку. Я думаю, что Голубоглазый Парень болен. Его губы ужасно потемнели и распухли. У него дрожат руки. Ему лучше бы сесть в лодку как можно скорее, но он сдерживается, говоря: «Нет, пусть другие садятся, не волнуйся. Мы взойдем на борт через пару минут». Все эти два дня Голубоглазый Парень даже не смыкал глаз – он выглядит совершенно дезориентированным. Он надрывался уже много часов без перерыва, и, без сомнения, как и у меня, перед его внутренним взором бесконечно выплескиваются ведра воды. Я думаю, мы навсегда запомним эту сцену.

Моторная лодка курсирует взад и вперед между нашей посудиной и этим судном. На крыше осталось примерно двадцать человек. Спасатели подъезжают к нашему левому борту и замедляют ход. Голубоглазый Парень, Пингвин и еще пара человек готовятся к посадке. Но как раз в тот момент, когда Голубоглазый Парень собирается прыгнуть в спасательную лодку, наше судно переворачивается в противоположную сторону. Я стою на крыше, когда это происходит. Все последние два дня мы были на грани опрокидывания… и вот это произошло, и лодка за считанные секунды полностью исчезла в океане.

Все наши мечты, и страхи, и храбрые души… /

Все идет ко дну, вдалеке от суши /

Из одного бедствия в другую беду /

Мы тонем, погружаясь в темноту /

Мы утопаем в горах волн, в горьком океане /

Что поглощает нас без жалости и сострадания.

Нас с огромной силой ударяет о поверхность океана. А затем меня затягивает под волны, в океанскую тьму, вместе с изрезанным корпусом лодки.

Вниз… /

Я опускаюсь все ниже /

Я тону все глубже /

Лодка, словно хищник /

Тащит меня и душит /

Она хочет меня схватить /

И вместе с собой утопить /

Смерть снова меня догнала /

Ее решимость возросла /

Когда даешь волю надежде /

Смерть страшит больше, чем прежде.

Смерть возвращается ровно в тот момент, когда жизнь подарила нам отсрочку. Я один. Вокруг больше никого, только я.

Еще более напуганный и уязвимый /

Я брыкаюсь и барахтаюсь, теряя силы /

Я напрягаю все мышцы, но все впустую /

Как крошечный котенок, действую вслепую /

Зажмурившись от страха… я тону в пучине /

В панике пред ликом собственной кончины /

Мне жутко смотреть в эту черную пропасть /

Меня ужасает океана жестокость.

Я зажмуриваюсь, чтобы не вглядываться в темноту морских глубин. Я чувствую, что некая сила наблюдает за мной: неужели мой хранитель следит за мной сверху? Я вижу себя – здесь, внизу, брыкающимся и болтающимся под лодкой, которая тащит меня за собой на дно океана. Я теряю контроль и уже на грани потери сознания, но на миг мои мысли проясняются, и я ухитряюсь найти убежище, представляя себя в другом месте – вдали от этой лодки и тех несчастных, которые, как и я, слепо барахтаются в воде. Я чувствую, как все они борются за свои жизни. Я ощущаю взгляды моряков, наблюдающих за тем, как мы тонем. Я знаю, что пассажиры на борту корабля сейчас со стороны смотрят на сбывшийся не с ними кошмар.

Я возвращаю себе контроль над ситуацией, хватаюсь за шанс на вторую жизнь и плыву изо всех сил. Я должен сбежать от лодки, жаждущей меня утопить. Я уплываю все дальше и дальше, в этот решающий миг сжигая остатки кислорода от вдоха, который удерживал в легких. Мой хранитель, наблюдающий сверху, видит человека, плывущего на пределе сил. Я плыву так, словно прыгаю через огненные кольца.

Я стою на пороге смерти /

В ее лабиринт готовый войти /

Может, воплощение смерти – война /

Где смерть идет за жизнью по пятам /

Я проплываю сквозь миражи /

Порождения моей же души.

Возможно, лодка уже опустилась на дно океана, опередив мое жалкое тело. Возможно, меня затянуло в ловушку водоворота и я плыву на месте? Это правда или это мои галлюцинации, я готов ко всему. Я должен достичь поверхности, дотянуться до кислорода, добраться до судна надо мной.

Я задыхаюсь. И все же я пробиваюсь к поверхности и, преодолев небольшую волну, хватаю ртом воздух. Я открываю глаза, и меня накрывает новой волной. Я снова тону, мой желудок полон морской воды. Соленая и горькая вода, воняющая бензином, душит меня своей тяжестью.

Я снова теряю контроль. Я обессилел. Я выплываю на гребень волны так быстро, как только могу, но я едва могу двигаться, отяжелев от проглоченной воды. Я вижу вдалеке спасательный корабль. И водоворот – там, где затонула наша лодка. Кучка людей из нашей группы болтается на поверхности, вцепившись в длинный кусок дерева, отломившийся от утонувшего судна. Крики отчаяния звучат в моих залитых водой ушах. По поверхности воды разбросаны рюкзаки и ведра, я вижу уплывающую вдаль обувь.

При виде этой группы людей, облепивших импровизированный плот, у меня открывается второе дыхание. Мои руки и ноги снова готовы к действию, и я прорываюсь сквозь тяжелые волны. В этот миг баланс между жизнью и смертью колеблется. Кажется, что жизнь все ближе, а смерть отступает.

Я плыву к остальным. Их вопли заглушает шум волн. Я подплываю ближе, но меня тут же отбрасывает назад надвигающейся волной. Мои мышцы отказывают. Они оцепенели от усталости. В моем обезумевшем сознании проносятся образы плавающих в океане трупов. Но передо мной мелькает деревянный брус и парни, которые что-то кричат мне, хотя я их и не слышу. Наблюдающая за мной сила снова посылает в мое сознание навязчивый образ трупов, захваченных в водоворот из волн. И я рвусь туда, где исчезла лодка. Меня подхватывают головокружительные волны. Я протягиваю руки к своему спасителю в виде этого деревянного бруса. Я тянусь к куску дерева с лодки, которая два дня воевала с морем. Это ее последний подарок своим пассажирам.

С океаном веду я сражение /

Волны бьют меня до изнеможения /

Я умираю под тяжестью вод /

Смерть побеждает и выходит вперед /

Эта реальность невыносима /

Я раздавлен, кончаются силы /

Я подплываю все ближе и ближе к деревяшке и парням, но каждая новая волна на мгновение погружает их под воду. Каждый раз, когда их головы возникают на поверхности, их глаза тут же возвращаются ко мне – человеку, изо всех сил пытающемуся спастись. Наблюдая, как я борюсь с волнами, они наверняка чувствуют себя в относительной безопасности и еще крепче вцепляются в дерево. Они подбадривают меня, крича слова поддержки, призывая продолжать бороться. Их поддержка придает мне сил.

Осталось всего несколько ярдов. К брусу прикреплена короткая веревка. Я хватаю ее и подтягиваюсь к импровизированному плоту. Ко мне на помощь тянутся чужие руки – я цепляюсь за кусок дерева вместе с остальными, и все мы очень крепко сжимаем его и друг друга. Еще одно сражение, на новом поле битвы. Я понимаю, что едва избежал гибели. Волны продолжают бездумно обрушиваться на наши головы. Мы ненадолго тонем, затем наполняем легкие кислородом, прежде чем нас накроет очередная волна. Потом снова тонем под напором и тяжестью этой волны, а затем снова оказываемся на свободе на несколько мгновений.

Может быть, мы были кем-то прокляты /

Изможденные тела волны бьют с рокотом /

Жизнь то дарит нам надежду, то отнимает /

Смерть то догоняет, то отступает /

Снова и снова.

Когда беспощадная волна топит нас, можно передохнуть лишь в промежутке перед следующей. Давление воды так велико, что я чувствую, будто разрываюсь на части, отделяюсь от группы и меня вот-вот унесет волнами. Каждый раз, когда я погружаюсь под воду, что-то острое, как гвоздь или нож, колет меня то в ноги, то в торс. Оно впивается в меня и режет кожу. Будто какой-то злой дух в этой деревяшке сговорился с морем и хочет заставить нас сдаться и отпустить брус. Кажется, что мои ноги изрезаны по всей длине. В какой-то момент натиск волн и атака шипов, торчащих из куска дерева, обрушиваются на меня одновременно. Двойная боль, бьющая с разных сторон, но с одной и той же целью: подчинить меня, лишить сил и вынудить приветствовать смерть.

Когда наши головы поднимаются над водой, мы не сводим глаз с моторной лодки. Она ускоряется и хаотично кружит вокруг нас – ей удается подобрать несколько человек, барахтающихся среди волн. Беззубый Дурак – один из сражающихся за жизнь – болтается в воде, как один из потерянных рюкзаков, плавающих рядом. Я упустил его из виду во время суматохи, когда спасали женщин и детей. И вот как раз в тот миг, когда он, по-видимому, готов был сдаться и покориться жестокой судьбе, мощная рука хватает его за шею и вытаскивает из воды. Как и мне, ему пришлось сражаться с волнами, но его спасли раньше, чем он добрался до нашего «плота».

Наше спасение представляется мне серией искаженных и обрывочных образов. Прямо как сцена из фильма – нарезка кадров, разделенных, но взаимосвязанных общим сюжетом: машущие руки; люди на грани изнеможения; тьма океана; моторная лодка; мрачная пучина; совершенно обессиленные тела тех, кого затащили в лодку; и, наконец, шум мотора удаляющейся лодки и ее след на воде. Волны не устают избивать и колотить наши тела. Шипы, торчащие из куска дерева, продолжают колоть и резать нас снизу. Атака с двух сторон не прекращается. Острая боль не утихает, стремясь оторвать нас от этой перекладины, – волны и шипы беспрерывно подталкивают нас к тому, чтобы сдаться. Мои глаза ищут только одно: моторную лодку.

Я снова оказываюсь под тяжестью волн. Я сопротивляюсь изо всех сил, на какие только способны мои мышцы. Как только моя голова показывается на поверхности, я в панике озираюсь в поисках моторной лодки. И затем мне открывается невероятное, поразительное видение из-за пределов этого мира:

Блаженны те, кто могут узреть свою участь /

Мой жалкий вид мне самому внушает ужас /

Но, бог мой, неужели я столь ничтожен? /

На воздушного змея-скитальца похожий /

Чье легкое тело уносит все дальше от крыш /

В бесконечную мглу небес, все выше и выше…

Пенящиеся волны теперь атакуют нас еще свирепее, чем когда-либо прежде. Похоже, с прибытием лодки море обозлилось, намереваясь поглотить свою жертву – или жертв. Одной моторной лодки явно недостаточно. Она забирает еще четырех человек из нашей группы, цепляющейся за кусок дерева. Теперь наша цепочка разорвана. Из всех пассажиров остались лишь мы – те немногие, которые часами ждали черного ангела смерти, почти став его добычей. И пусть мы изранены, но мы все еще боремся…

Море, кажется, яростно жаждет утащить в пучину наш «плот» и его несчастных и измученных пассажиров. Древесина промокла и начинает тонуть – все может закончиться в любой момент. У меня не осталось сил, и я даже не могу махать руками. Я на секунду теряю сознание. Но отпустить этот брус означает верную смерть.

Моторная лодка внезапно возвращается и кружит рядом, добавляя к атакующим нас смертоносным волнам еще несколько маленьких, а затем замирает. Ко мне тотчас протягиваются спасительные руки. Я чувствую себя маленьким зверьком, попавшим в когти искусного охотника.

Пару секунд спустя несколько молодых матросов перекидывают мое костлявое израненное тело через борт своего корабля. Их руки пахнут морем. Они укладывают меня на сухую палубу. Я лежу лицом вниз, и мои уши улавливают вопли и рыдания нашей травмированной группы.

Океан забрал свою жертву, он был упорен /

Старшего унесла река… Младшего – море… /

На перепутье вод братья встретятся вскоре.

Голубоглазый Парень мертв.

3. Плот Чистилища / Луны Поведают Ужасную Правду

Мы спасены, и мы снова в пути /

Второе судно и вторая попытка доплыть /

Еще одно путешествие из Индонезии /

Грозящее рискованными последствиями /

Еще одно испытание; проверка силы воли /

Доплывем ли целыми или утонем в море? /

Обреченные плыть и обессилевшие /

Мы застряли в лимбе. Это чистилище.

Палящее солнце застыло прямо в центре неба, как раскаленное тавро. Оно окутывает океан, напоминающий искривленное зеркало, простирающееся вдаль… безгранично. Волны накатывают и отступают, время от времени раскачивая маленькое белое рыбацкое судно, примостившееся рядом с большим грузовым кораблем, массивным, как здание. Наше маленькое суденышко подобно крошечному камешку, безмятежно лежащему в тени увесистого валуна. Солнце выглядит крупнее, чем обычно; его лучи стекают вниз, обжигая кожу, расплавляя нас, возможно, единственных существ в этом огромном пространстве, в этом широком открытом море.

Возвышающийся над нами британский грузовой корабль забит красными и синими контейнерами, уложенными друг на друга так, что они достают до самого неба, на котором нет ни облачка. Матросы с палубы направляют шланги с пресной водой на нашу лодку и нас, ее пропахших морем пассажиров. Мужчины соревнуются в глупости, только чтобы первыми принять душ под жарким солнцем и смыть соль. Все они остервенело пытаются опередить друг друга. Обессиленные женщины осели на ветхие красные сиденья на нижнем уровне лодки, привалившись плечом к плечу. Некоторые держат на руках детей – малышей в синяках и с распухшими губами.

Снизу, с палубы нашей лодки, я не могу полностью разглядеть моряков. Видны только их белокурые головы. Но мне легко представить их глаза: голубые, цвета океана, из которого нас спасли. Матросы сматывают шланги, и через несколько мгновений на палубу нашей лодки опускается небольшая платформа с отдельными упаковками печенья, емкостями с водой и пачками сигарет. Пока она опускается, мужчины на борту протягивают к ней руки. Все взаимодействие с этим британским кораблем наполнено ощущением необычайной доброты. Мы совсем забыли о насилии, оскорблениях, ругани и слезах – горьком опыте нашего предыдущего общения с властями.

Мужчины заметно воодушевились, увидев эти дары, и тут же сцепились за лакомую долю этого небольшого груза. Женатые мужчины, чьи жены остались на нижнем этаже, стараются больше остальных. Они устраивают жестокие схватки за несколько лишних пачек печенья. Кажется, они демонстрируют некую форму буйной маскулинности[61], движимые непреодолимым чувством долга, ответственностью за то, чтобы наполнить желудки, накормить свои семьи любой ценой. Все они словно дикие волки, голодные волки, пожирающие и разрывающие внутренности добычи, то и дело огрызаясь друг на друга.

После этой потасовки парни немедленно закуривают… воздух наполняется мутным дымом, грязным, как из трубы паровоза. Верхняя палуба лодки моментально утопает в дыму.

Они вдыхают этот дым с такой жадностью, словно он проходит не только через легкие, но и через пустые желудки и внутренности – выдыхаемый дым пропитан вкусом голода. Запахом нескольких дней истощения.

В дележке этого небольшого груза не было ни справедливости, ни равноправного решения, ни морально честного итога. Это был типичный пример «справедливости» по закону джунглей – сильнейший получил большую долю. Я вижу толстого лысого мужчину с кривой ногой, набивающего оба кармана. Я наблюдаю, как он собирался проглотить печенье, но поскользнулся в луже на палубе. Он едва не рухнул лицом вниз, но умело восстановил равновесие, даже не выронив печенье. Даже он с больной ногой смог запихнуть больше печенья в карманы, чем кто-то вроде меня. Выпрямившись, он прячет пачку печенья под грязную рубашку и, покраснев от усилий, спускается вниз.

Пока усталые и рассерженные мужчины по-детски выражают досаду, по лестнице поднимается Наша Гольшифте[62]. Она кричит на них и выхватывает у них из рук сигареты и печенье, чтобы раздать женщинам и детям внизу. Гвалт на палубе ненадолго стихает, будто перед страхом грома и молнии. У Нашей Гольшифте крупное тело и лицо, а ее темные глаза полны ярости. Она иранка и мать, она инициативная и властная женщина. Мы затеряны где-то в океане, но она все равно держится с отвагой и достоинством.

Пока многие посреди царящего хаоса готовы были переступить через поверженных собратьев ради фиников или фисташек, она заботится о напуганных и слабых. В первые два дня нашего пребывания в море мы поняли, что на лодке только один бак с водой, и она распределила ее по порциям, чтобы никто не умер от голода или жажды. Она горда и уверена в себе, как львица. Она осмелилась даже покинуть нижний этаж, ставший убежищем для более робких женщин, чтобы противостоять мужчинам и дать им отпор. Ее сила духа такова, что никто не оспаривает ее слова. Никто ей не перечит. Между ней и прочими пассажирами существует особый вид уважения: все знают, что Наша Гольшифте не из тех, кто возьмет провизию только для своих двоих детей или своего тощего мужа. Как только она уходит, наступает затишье, и мы все находим местечко, чтобы усесться и проглотить эти сухие печенья.

Я вижу, что лицо Друга Голубоглазого стало ярко-красным от солнечных ожогов. Он сидит на краю лодки, пристально глядя на горизонт. Его подруга Азаде внизу, с остальными женщинами. Я знаю, что эти двое поддерживали и подбадривали друг друга более четырех месяцев. В Индонезии они столкнулись с множеством трудностей. Мы уже не впервые втроем пытаемся добраться до суши после того, как чуть не утонули в море. Мы были в одной группе во время моей первой неудачной попытки добраться до Австралии. Но они убедили друг друга продолжить это трудное путешествие. Теперь у них эмоциональный подъем: один последний шаг, и мы, возможно, достигнем нашей цели.

Беззубый Дурак проходит мимо штурвала, победно ухмыляясь. Он выглядит довольным, как ребенок, получивший угощение. Я помню подвал того отеля в Кендари, где Беззубый Дурак рассказал свою горькую историю. В юности его бросили в тюрьму. Он рассказал мне, что в последний раз видел свою мать в тюрьме. Она сказала ему тогда: «Я думаю, мы видимся последний раз, сын мой», и неделю спустя ему сообщили, что она умерла. Его отец умер всего две недели спустя. Когда он говорил о них, на его глаза наворачивались слезы. Те события наложили на него болезненный отпечаток: на вид он старше своих лет.

Но теперь он сияет, словно зная, что стоит на пороге огромного счастья и вот-вот увидит, как его мечта становится реальностью. В морщинах на его лице выгравировано, что удача наконец улыбается ему и он пережил тот страшный период, когда его преследовала смерть. Такова природа смерти; даже краткое соприкосновение со смертностью придает жизни удивительное ощущение смысла.

Кажется, что вокруг меня сидят люди, чьи мысли полны прекрасных образов из их мечтаний, – пускай их и преследуют спутанные и тревожные воспоминания. Голод препятствовал оптимизму. Но сейчас все веселы. Даже те, кто ест или курит в полной тишине, излучают радость. Наша изнурительная одиссея подошла к концу, и, поскольку британский капитан уведомил австралийскую сторону, все ожидают прибытия корабля Австралийского флота.

Голод – чрезвычайно мощная сила. Она пронизывает все. Одна-единственная фисташка или финик могут определить, выживешь ты или умрешь. Я осознал это, день за днем изнывая от голода посреди моря. Много раз я видел, как другие тайком вытаскивали финик из нижнего белья и проглатывали его в мгновение ока, пока никто не понял и не заметил, что у них изо рта пахнет едой. Все пристально изучают друг друга; их глаза выискивают жующую челюсть или движения горла.

Но теперь все эти подозрения рассеялись, уступив место радости и доброте. Мы преисполнились блаженства бытия. Я чувствую, что все мои кошмары остались позади – и все благодаря тому грузовому кораблю. Я уверен, что на этот раз избежал смерти, и вижу жизнь вокруг себя во всей ее полноте.

В этом приподнятом душевном состоянии я закуриваю одну из сигарет, всего несколько минут назад бывших источником раздора. Когда я вдыхаю сигаретный дым, его запах смешивается со вкусом пережеванного печенья.

И все же обрывки кошмара, пережитого мной в Индонезии и этом океане, до сих пор мелькают у меня перед глазами.

Бездомный скиталец /

Голодный, усталый /

Он бился с волнами /

И почти утонул.

Я понимаю, что мне нужно время, прежде чем его фрагменты улягутся у меня в голове. Но одно кажется ясным: по крайней мере, этот кошмар подошел к концу, ведь я наконец достигаю последнего этапа своего путешествия.

Мой бедный пустой желудок одержал верх, вытесняя все остальные мысли. Я чувствую его – я могу себе его представить, – все мое внимание сосредоточено на моем желудке и на пережеванной пище внутри. Как будто у меня в теле появился дополнительный орган. Голод и жажда привели меня к порогу смерти; они же заставили каждую каплю моей энергии устремиться к моему нутру.

Если бы не кто-то вроде Нашей Гольшифте, я, возможно, вообще не сидел бы на своей тощей заднице на этом жестком полу. Вместо этого я мог быть как Голубоглазый Парень… глубоко внизу, на дне океана. Конечно, сейчас настроение моря так странно сменилось… на абсолютный штиль.

Для всех судов, плывущих в Австралию, действует жестокий закон. Если кто-то погибнет во время путешествия, его тело не достигнет суши. Я слышал, что капитаны безжалостно отправляют тела людей в волны. Я уверен – если я умру во время этого путешествия, они не задумываясь выбросят мой труп в океан – вышвырнут на корм акулам.

Во время нашей первой поездки еда была наименьшей из забот. Но на этом судне люди внимательные, бдительные и голодные. Изголодавшиеся. В таком состоянии они были готовы к войне. К тому же, когда я поднялся на борт, у меня с собой не было ни крошки, тогда как остальные запаслись провизией на несколько дней.

На третий или четвертый день путешествия, когда мы миновали последний остров, обозначавший границы Индонезии, лодка остановилась. Я терял сознание от голода… Я умирал от истощения. Неуклюже пошарив в щели рядом с засаленными двигателями, я нашел одно-единственное зерно арахиса. Оно было полностью почерневшее, все в грязи. Я стер черный налет ногтем, отправил его в рот и проглотил. Теперь, спустя много времени, я могу утверждать, что оно одно питало меня все последующие дни, пока мы не добрались до грузового судна. Я выживал на одном арахисовом зерне. Хотя окружали меня люди с едой, рассованной по рюкзакам и карманам.

Во время этой поездки я в какой-то момент настолько обезумел от голода, что поднялся и начал беспорядочно угрожать остальным пассажирам. Я помню точную фразу, которую я выпалил: «Послушайте, я голоден, и для меня сейчас совершенно нормально отнять у кого-то еду… И я намерен это сделать!» Логичное утверждение. Возможно, даже философское. Но произнесено это было в момент, когда голод и страх смерти пошатнули мое душевное равновесие. Оглядываясь назад, можно сказать, что сутью этого представления была пародия на власть. Просто представьте мое поведение, жесты и меня самого, заявляющего подобное, – человека, чьи ребра так торчали, что их легко можно было пересчитать. Представьте ходячий скелет, пытающийся самоутвердиться подобным образом. Нелепая сцена.

И теперь, пребывая в этом чистилище под надзором британского грузового судна, я вспоминаю те дни, полные смертельного голода, и жажды, и неослабевающего страха перед волнами.

Пережеванная пища превратилась в патоку у меня внутри. Эта патока просачивается в кровь, бегущую по моим венам.

Словно мед во мне течет /

Я жив, я не погиб /

Я чувствую мое нутро/

Каждый его изгиб /

Готов распасться мой хребет /

Я чувствую все свои кости /

Я превратился в скелет /

Под слоем опаленной плоти.

Но даже само это тело, это ослабленное тело, все еще способно к выживанию. Я семь дней терпел голод и жажду до этого приема пищи. И он ощущался как сопротивление, своего рода сладкая победа. Но ценой этой победы стало то, что мое тело превратилось в раздавленную и жалкую сущность.

* * *

Несколько мужчин собираются у штурвала. Они громко смеются – так, чтобы их все слышали. Они издевательски хохочут над Пингвином. Он лежит на капитанском матрасе, широко раскинув руки, словно сдается в плен, а его искривленные ноги по-утиному раскинуты в стороны. Его глаза открыты, но будто остекленели; они отражают испытываемый им ужас. Сам он похож на труп.

Прошлой ночью была гроза. Небо взревело, и на нас тяжелыми каплями обрушился ливень. Капитан приказал всем мужчинам спуститься вниз. (Это переносит вес лодки ниже, чтобы избежать опрокидывания. Фактически судно было на грани затопления.) Только Пингвин проигнорировал приказы капитана и остался на месте, будто лист металла, распластанный на полу. Несколько человек пытались его поднять, но казалось, что он словно прибит к палубе по краям. Так что он лежит здесь еще со вчерашнего вечера. Возможно, перед его мысленным взором все еще мелькают картины шторма. Он, кажется, совершенно не в курсе, что творится вокруг, не осознает, кто его окружает, и не подозревает об огромном корабле, который спас нас. Он будто думает, что малейшее движение решит его участь.

Друг Голубоглазого запихивает печенье в рот Пингвину и заливает его водой. Но тот все равно словно приклеен к палубе. Он даже не передвинулся под навес, прикрывающий каюту капитана. Без сомнения, он пережил мучительный вечер рядом с нашим уставшим капитаном; капли дождя лупили по его телу, словно тяжелые камни, а ветер яростно хлестал до сегодняшнего утра. Он стал пленником смерти, запертым в собственном теле. По иронии судьбы, возможно, если бы он передвинулся хотя бы на дюйм, шторм не истерзал бы его так сильно.

Теперь он похож на кусок бледного мяса. Мужчины, насмехавшиеся над ним, прошлой ночью сами были так же бледны от страха. Они не понимают, насколько храбр парень, над которым они сейчас издеваются, – он до этого чуть не утонул. Необыкновенное тайное качество – его мужество, позволившее ему во второй раз выйти в этот океан, снова бросить ему вызов, несмотря на гигантские волны.

Видя, как он жалок, голоден и перепуган, остальные становятся смелее и увереннее в себе – гнусное поведение. Слабые начинают мнить себя сильными, когда видят страдания других. Но чужой крах пробуждает угнетателя в каждом из нас. Чужое падение становится предлогом показать свое превосходство.

Светловолосый парень, все лицо которого начинает шелушиться, сидит на носу лодки со своим лысым другом, указывая на Пингвина и заливаясь смехом. Как и другие, он пытается игнорировать собственный страх, собственные слабости; он прячет их под маской веселья.

Несколько дней назад, когда мы пришвартовались у последнего индонезийского острова, многие на борту были в ужасе от штормового моря и пытались убедить капитана вернуться на материк. Но Светловолосый Парень и несколько других юнцов угрожали капитану и пассажирам, требуя, чтобы мы плыли дальше, к нашему первоначальному пункту назначения. У нас не осталось выбора, кроме как согласиться. Признаю, я был за то, чтобы продолжать идти прежним курсом, но не вмешивался в спор. Теперь меня мучает чувство вины; ни у кого больше не было шансов противостоять этой группе молодых упрямцев, в которую, получается, входил и я.

Был момент, когда Светловолосый Парень упал за борт. Над ним тут же начали насмехаться, тыча в него пальцами. Он был в бешенстве и панике, неистово размахивал руками и брыкался, как тонущая мышь. Беззубый Дурак храбро нырнул в волны и вытащил его обратно на борт. Как только ноги парня коснулись палубы, он и впрямь выглядел, как жалкая дрожащая и мокрая мышь, изрыгающая кислую морскую воду.

А теперь Светловолосый Парень насмехается над жалким состоянием Пингвина, чтобы скрыть собственную хрупкость и глубоко засевший страх. Он смеется, широко раскрыв рот и скаля свои желтые зубы. Сегодня он самый могущественный человек на свете, в отличие от Пингвина – самого слабого и трусливого.

Некоторых, похоже, не волнует ситуация с Пингвином. Высокий парень, который донимал семьи и орал на женщин двумя ночами ранее, сейчас спокоен. Он доедает крошки от печенья, оставшиеся на дне пластиковой обертки. Вокруг его рта налипли крошки, а пыль от печенья покрывает тонкие волоски на верхней губе. Он напоминает кошку, окунувшую голову в молоко. Он проглатывает крошки печенья и слизывает все, что осталось внутри обертки. То, как он выныривает из упаковки, а затем ныряет лицом обратно, напоминает мне козла, которому во время голодной зимы насыпали в кормушку немного вкусной люцерны. Козел так же тянется мордой в кормушку, набивает рот, а затем отрывается от пластикового контейнера, задумчиво пережевывая еду. Светловолосый Парень выглядит довольным. И даже пока он говорит, его челюсти не перестают жевать. Он жует, глотает и выплевывает в воздух словесный поток. Я вынужденно слушаю, и, хотя его высказывания не адресованы кому-то конкретно, он требует, чтобы сидящие вокруг к нему прислушивались. Похоже, так он оправдывает свое поведение в предыдущие дни:

«Я говорил, что не надо разворачивать лодку…»

«Я знал, что в итоге мы доберемся до Австралии…»

«Я знал, что нам не надо слушать этих пугливых женщин…»

«Добро пожаловать в Австралию…»

«Нужно просто набраться смелости!»

Он продолжал разглагольствовать в таком духе, будто впечатывая свои горделивые и презрительные слова в пластиковую упаковку из-под печенья.

* * *

Моряки все еще смотрят на нас сверху вниз с палубы своего корабля, стоя там, наверху, рядом со своими контейнерами, громоздящимися до небес. Они изучают нашу лодку и ее пассажиров. Разглядывают людей, ранее охваченных хаосом и суматохой, а сейчас спокойных, хоть и измученных. Несколько моряков делают фото, желая запечатлеть нас, выживших. Несомненно, они разделяют наше нетерпение… Мы ожидаем прибытия корабля австралийского флота; они ждут, чтобы передать нас и нашу маленькую лодку австралийцам. Моряки на борту грузового судна наверняка хотят возобновить свое путешествие, вернув судно на прежний курс.

Минуют часы, еле тянется время /

Жарясь на солнце, мы ждем в нетерпении /

Под безжалостно палящими лучами /

Мы в сладком предвкушении мечтаем /

О миге, когда закончатся наши невзгоды /

И мы наконец вдохнем аромат свободы.

Однако в глубине моего сознания зреет тревога. Я беспокоюсь, что индонезийская морская полиция даже сейчас может появиться на горизонте. Я боюсь, что они объявятся и все нам испортят.

Несколько женщин набрались смелости и поднялись из своего укрытия на нижней палубе. Они пришли наверх, под обжигающее солнце, вероятно, надеясь, что здесь их пот испарится, превратившись в пар. Одна из них – жена Кривоногого Мани[63]; она держит на руках их двухлетнего малыша. Тот кричит и рыдает. Его вопли будто сливаются в одну длинную оглушительную песню. Плач ребенка звенит у меня в ушах и кромсает мои мысли. Такое чувство, словно этот крик разъедает мой мозг.

С каждым криком Кривоногий Мани неуверенно делает шаг вперед, нежно гладит своего малыша по лицу, а затем снова отступает. При каждом движении своего мужа взад-вперед его недовольная жена скептически наблюдает за ним. Она говорит с ним так свысока, словно считает, что именно ее муж все это устроил и полностью виновен в том, что затащил их на борт этой лодки, в эту морскую одиссею. Однако по ее деспотичному взгляду очевидно, что именно она стоит за каждым решением, которое принимают эти двое. Глядя на нее, трудно представить, что несчастный съежившийся мужчина имеет хоть какое-то право голоса по этому вопросу.

Она укачивает плачущего малыша. Она пытается отвлечь его, указывая на бескрайний океан. Может быть, водные просторы утихомирят его крики? Но образ притихших вод не привлекает малыша. Яростный вопль ребенка только усиливается.

Все напрягаются из-за этой суматохи. И становится ясно, что они поднялись с нижнего этажа из-за того, что их засыпали жалобами.

Иранец, который явно всю жизнь отличался вспыльчивостью, сидит в сторонке, бормоча бранные слова себе под нос. Можно заметить, как он медленно закипает, словно чайник, пока его бурчание не нарастает до крика. Наконец морщины на его лбу и между бровей вспыхивают красным, и он больше не может сдерживаться. Он орет: «Если вы не заткнете ребенка, я скину всех вас в море!» Ярость на лице и в голосе Вспыльчивого Иранца так велика, что семья возвращается на нижний этаж, по пути перешептываясь между собой. Контраст между Вспыльчивым Иранцем и пристыженным Кривоногим Мани резко бросается в глаза. Кривоногий Мани отлично знал, что не способен защитить жену и ребенка; вены, выступившие на его ярко-красном лице, выдавали его страх и смущение. Он боялся гнева жены, у которой теперь был веский повод обвинить его в своих страданиях, как только они доберутся до нижнего этажа.

Сегодня Вспыльчивый Иранец запугивает эту семью, но буквально прошлой ночью, в разгар шторма, я видел, как он ежился от страха то на нижнем этаже лодки, то на корме, прячась там… Он цепенел от ужаса. Его затрясло, когда на нас обрушились огромные волны. Даже его дыхание диктовал ритм подъема и спада воды. Он был так напуган, что прижался к моим тощим рукам и телу, вцепившись рукой в арабского парня. Иногда мужчине требуется мужество, чтобы заплакать, но к Вспыльчивому Иранцу той ночью это не относилось. Его слезы не были проявлением храбрости; когда налетел тайфун, он всхлипывал и рыдал. Он плакал всем своим существом и теперь пытается скрыть этот факт.

Труп похож на курящий скелет; костлявая фигура, безразличная к окружению. У него равнодушный взгляд и отстраненное поведение. На этой бушующей лодке Труп кажется самым беззаботным. Он сидит, закинув ногу на ногу, и курит свою сигарету. Он из тех, кто время от времени достает фисташку или финик, спрятанные в нижнем белье, и грызет их, как мышь. Он делает это снова и снова, а затем озирается с безучастным видом, будто ничего необычного не произошло. Он часто выхватывает почти израсходованные окурки из рук капитана, как пиявка; и выкуривает то, что осталось, до самого фильтра. Он ведет себя так, словно страдает от морской болезни и голода, хотя на самом деле он энергичнее всех остальных. Несколько раз он просто спрыгивал на нижний этаж, чтобы выбросить свою коллекцию финиковых косточек и фисташковой скорлупы.

Прошлой ночью, прежде чем капитан приказал нам всем спуститься вниз, Труп отправился к женщинам, где уютно уснул, так, словно был женат на одной из них, и предполагал, что никто не оскорбится. Такие, как он, очень хитры; в период кризиса они всегда точно знают, как извлечь максимальную пользу для себя из трудной ситуации. Этим утром большинство мужчин были ужасно измотаны штормовой ночью, но Труп выглядел свежим и оживленным; он прибыл на верхнюю палубу в сухой одежде и с запасом печенья и сигарет.

Несколько дней назад я наблюдал, как Вспыльчивый Иранец догадался, что у Трупа была еда. Когда Вспыльчивый Иранец что-то замышляет, то становится беспокойным – это читается на его морщинистом лице. На этот раз он целый день пялился на Трупа, сердито хмурясь на него и его рюкзак. Вспыльчивый Иранец искал удобного случая, ожидая, когда Труп оставит свой рюкзак без присмотра, чтобы завладеть им. Вспыльчивый Иранец – типаж безжалостного бандита. При необходимости он смог бы выбросить за борт кого-нибудь вроде Трупа ради нескольких кусочков еды. Однако он не рискнул, поскольку Труп явно мог постоять за себя.

Наконец Труп спустился на нижнюю палубу по неотложному делу, оставив свой рюкзак. В спешке он даже пнул руки и ноги нескольких человек, без сил лежащих на палубе. Вспыльчивый Иранец, не теряя времени даром, отправился за рюкзаком. Он вытряхнул одежду и личные вещи и обыскал все карманы внутри и снаружи. Он нашел черный пакет. Но когда он начал его открывать, вернулся Труп. Вспыльчивый Иранец быстро засунул пакет обратно на место. Но Труп не был дураком. Он знал, что задумал Вспыльчивый Иранец. Он точно знал, когда появиться, словно призрак, а когда скрыться в темноте, как сова.

* * *

Люди сидят по всей палубе этого судна, каждый из них несет груз неизвестного прошлого, каждый выжил в опасном путешествии, и каждый теперь – часть этого собрания. И всех привела сюда лишь одна цель: прибытие в страну под названием Австралия. Солнце становится все жарче и жарче. Оно будто медленно спускается к нам. Оно кажется слишком близким – настолько, будто необъятное водное пространство под нами в любой момент может превратиться в пар.

Все мое внимание приковано к линии горизонта. Я всматриваюсь в нее, в нетерпении ожидая, когда покажется австралийское судно. Но острые, как бритва, лучи солнца покрывают водную поверхность такими яркими бликами, что я ничего не могу разглядеть на горизонте, на этой далекой линии, как бы я ни вглядывался.

Я всматриваюсь в бесконечную водную гладь /

Но словно белое пламя застилает мой взгляд /

На лодке внезапно наступает тишина /

Водная равнина высветлена добела /

Словно раскаленный металл, она сияет /

Океан ослепительно сверкает.

Даже если бы корабль плыл в нашу сторону, при таком ярком освещении мы бы его не разглядели. Я не знаю точно, где мы находимся, я понятия не имею, как далеко мы, скажем, от Острова Рождества. Кто знает? Может быть, мы в сотнях километрах от Австралии, в самом сердце Индийского океана. Возможно, мы просто ходили кругами, оставаясь вблизи индонезийского берега. Я помню, что прошлой ночью, как раз перед тем, как разразилась буря, мой взгляд был прикован к луне. Но во время путешествия я видел, что луна восходит как на левой, так и на правой стороне неба.

Находясь в открытом море, человек не имеет представления о своем географическом положении. Там теряются все наземные ориентиры. Куда ни посмотри – взгляд тонет в бесконечных водах; кругом одна вода и волны – до самого горизонта. Только небо надежно; можно доверять лишь ему, неподвижным звездам и положению луны.

Итак, глядя на эту луну, я понял, что временами мы плавали по кругу, временами подолгу двигались навстречу луне. Тогда во мне росла надежда. Но она снова рушилась, когда мы еще дольше плыли в противоположном направлении.

Я ненавижу луну. Она говорит мне, что мы заблудились, что мы скитаемся бесцельно.

Мрак разрастается все больше /

Луна прячется за темной кожей ночи /

Во власти безнадеги я испытываю и радость /

С уходом луны я ощущаю безопасность /

Иногда легче находиться в неведении /

Когда незнание истины дарит успокоение.

Осознание правды в любой ситуации вызывает в воображении своего рода страх или тревогу – глубоко внутри, в самых тайных и сокровенных местах. Осознание истины о луне и ее волшебном сиянии вызывает во мне страх заблудиться, оказаться в изгнании. Но у правды есть и другое лицо – своего рода утешение, которое можно обнаружить за внешним ужасом.

Истина противоречива и неоднозначна /

Истина кутается в одеждах мрачных /

Как и луна, что прячется в облаках /

Рождая то покой, то тоску и страх /

Во тьме и мраке нас одолевает отчаяние /

Луна выныривает снова, в сиянии /

Величественный океан убаюкан ритмом волн /

Он то оберегает, то насылает шторм /

В эпицентре небес сияющая сфера /

Нас забросила сюда надежды химера /

Когда уходит луна, в непроницаемой тьме /

Море крадется ближе, волны становятся смелей.

Я всегда ненавидел ожидание. Ожидание – это орудие пыток в темнице времени. Я пленник в когтях некой алчной непреодолимой силы.

Сила, что лишает меня права на жизнь /

И выбрасывает, как сломанный механизм /

Сила, что меня от самого себя отчуждает /

Сила, что мучает меня и истязает.

Это существование в режиме ожидания меня сильно раздражает и всегда раздражало. Чувство вынужденного бездействия, когда жизнь будто поставили на паузу. Еще хуже, когда собственное ожидание усугубляется нетерпеливым ожиданием других. Как в этот конкретный момент, когда мы все уставились в одну точку и все жаждем одного и того же.

Но ничто не происходит так, как ожидалось. Пока мы вглядывались в далекий горизонт, большой корабль возник позади нас.

Мы оборачиваемся. На самой высокой точке корабля торжественно и свободно развевается на ветру австралийский флаг.

4. Медитации на Военном корабле / Наша Гольшифте Поистине Прекрасна

Волны освободили нас из тисков /

Волны нас наконец пощадили /

И теперь я смеюсь им в лицо /

Торжествуя, ведь мы победили.

Десятки истощенных и помятых людей неровными рядами сидят на палубе военного корабля, образуя цепочку. Азаде и Друг Голубоглазого оказались в первом ряду и теперь безмолвно таращатся на горстку солдат, неподвижно стоящих перед ними, словно манекены. Кривоногий Мани сидит во главе одной из этих человеческих цепей со своей женой и маленьким шумным ребенком – они тоже наблюдают за солдатами.

Слышен только плеск волн, время от времени ударяющихся о корпус военного корабля. Я никогда не видел таких упрямых и неукротимых волн. Они становятся все злее и все яростнее нападают на корабль. Тем не менее они кажутся еще прекраснее. Еще великолепнее.

Нам остается только сидеть. Слушать волны и следовать их ритму – теперь это увлекательное развлечение, хороший способ скоротать время. Всего днем ранее волны вызывали смертельный ужас. Сейчас же волны кажутся детскими забавами; даже от самой высокой и мощной волны на нас попадает лишь несколько капель воды.

После долгих дней лишений это словно сладкий сон /

Новая ночь приносит ясный небосклон /

Совсем иной после мрака вчерашнего шторма /

Небо безмятежно, милостиво и благосклонно /

Луна стала еще прекраснее, чем прежде /

Из объятий неба она шлет нам надежду /

За нами она тихо наблюдает /

В безумии нас больше не терзает /

Растаяли хмурые жестокие тучи /

Небеса решили нас больше не мучить /

Все мирно и на своих местах /

Возможно, звезды, небо и луна /

Больше не хотят сеять ужас в душах /

Настала пора милосердно слушать /

Наши мысли, что полны ожиданий /

Радостных волнений и мечтаний /

На палубе военного судна люди притихли /

В их лица впечатана память о близкой гибели /

Следы когтей смерти, что царапали их лица /

Они молчаливы и не хотят шевелиться /

Пережитое останется с ними навечно /

Но сейчас их счастье бесконечно.

Никто не осмеливается показывать свое счастье на глазах суровых военных. Все будто бы заранее сговорились, что должны скрывать свою радость, находясь под военным надзором. Вероятно, идея выразить радость пугает людей; военным может прийтись не по душе их ликование, и они вернут скитальцев в Индонезию. А может быть, никто не уверен, что палуба этого военного корабля на самом деле считается территорией Австралии; никто не может поверить, что они действительно добрались до земли свободы. Как бы то ни было, какие бы чувства ни испытывали пассажиры, какие бы мысли ни проносились в их головах, все они просидели всю ночь в полной тишине. Словно напуганные дети, они не издают ни звука.

Даже шумный ребенок Кривоногого Мани, кажется, это знает. Тяжелая тишина, повисшая в воздухе, заставила малыша замолчать, пока он отдыхал на отцовских коленях. Ребенок беспокойно смотрит на отца, который бдительно следит за окружением. Проявляя свойственное детям любопытство, малыш изучает черты отцовского лица, следуя за отцовским взглядом.

Пингвин лежит плашмя на полу, как и накануне вечером. Это выглядит жутко: он до сих пор борется со смертью и все еще в ее власти. Его глаза по-прежнему неестественно распахнуты, а губы дрожат. Его лицо бледнее, чем раньше, будто он уже умер. Его первым переправили с лодки на военный корабль. Когда военные прибыли, чтобы оказать ему помощь, он извивался, как змея, и стонал. Нескольким офицерам, поднявшимся на борт лодки, оставалось только поднять его с пола и силой пытаться доставить на борт корабля; они несли его, как мешок с картошкой. Тело Пингвина казалось безжизненным и слабым, но, когда к нему подошли, чтобы дотронуться или передвинуть, он одеревенел. Все его тело стало жестким, как у человека, которому вырвали зубы, и от ужасной боли тот напрягся, как металлический прут.

Когда Пингвина забрали, Кривоногий Мани и его семья последовали за ним, а затем переправили остальных женщин и детей. Наконец, эвакуировали мужчин и молодежь. Нас разделили на группы по четыре человека и переместили на корабль.

На нашей лодке Пингвин просто лежал, уставившись в небо, изможденный и жалкий. На палубе военного корабля он так и продолжает пялиться в облака, со стучащими зубами и дрожащими губами.

Наша Гольшифте и ее семья сидят рядом с измученным телом Пингвина.

Ее лицо до сих пор сияет /

Ее красота не увядает /

И пусть ее одежда изорвана /

Она достоинством наполнена /

Ее тело пахнет морем, как у остальных страдальцев /

Горьким запахом лишений, как у всех скитальцев /

Но Наша Гольшифте по-прежнему горда /

И притягательна, как раньше, как всегда /

Наша Гольшифте смеется в лицо бедствию /

Смеется над мраком и судьбы свирепством /

И черные глаза ее чаруют и манят /

Словно маленькие солнца в них горят.

Наша Гольшифте выделяется среди этих несчастных скитальцев. Она из тех, кто излучает благородство. Во что бы она ни была одета, какой бы сложной ни была ситуация, какими бы сильными ни были удары судьбы – несмотря ни на что, она производит на окружающих неизгладимое впечатление.

Трудно поверить, что женщина, сейчас спокойно сидящая здесь, прижав к груди двоих детей, – та же самая, что бесстрашно противостояла подавляющим ее безжалостным мужчинам.

Это все та же женщина, что не стала терпеть безрассудство перепуганных пассажиров на борту нашей затерянной в океане лодки. Это она пыталась внедрить справедливое распределение порций воды и фиников и взяла на себя их раздачу, ведь благополучие ребенка Кривоногого Мани ей не менее важно, чем благополучие ее собственных детей. Встретив женщину вроде Нашей Гольшифте, я чувствую ее достоинство и силу, а все остальные опустошенные и сломленные лица отступают на задворки моего сознания.

Сила Нашей Гольшифте – это уникальная форма величия и королевского благородства. Она – представительница нашей общины, достойная противостоять этим безразличным.

Наша Гольшифте поистине прекрасна.

Напротив, Труп кажется бездушным и полным апатии. Сколько бы раз я ни изучал его лицо, вглядываясь в его неровные черты, изрезанные глубокими морщинами, я не могу его прочесть. Глядя на него, я никак не могу представить его прошлое, какую жизнь он вел и через что прошел. Но ясно одно: Труп жесток. Я убежден, открой он свой рюкзак, у него в запасе нашлась бы еще целая гора фиников или фисташек.

Вспыльчивый Иранец подавляет свой гнев, стараясь не ворчать. Его гневливая натура за годы жизни отпечаталась на его лице. Теперь же до него, видимо, дошло, что ему выгодно молчать вместе с остальными и выглядеть несчастным.

Я всматриваюсь в окружающие лица /

Зловещая тишина захватила их сердца /

Глядя на печальных и испуганных людей /

Я вижу усталых солдат, взятых в плен /

Их тела пропитались вонью морской тины /

Лица женщин прорезали хмурые морщины /

Но все наконец-то спокойно /

Даже Мать-Природа благосклонна /

Море чарующе безмятежно /

Волны ласкают нас нежно /

Больше не хлещут в припадках гнева /

Уже не смертельно опасны, как и небо /

И в лицах скитальцев, изможденных и мрачных /

Я все же замечаю надежду на счастье.

Когда я вглядываюсь в эти опустошенные лица, то первая добродетель, что приходит мне на ум, это мужество. Несмотря на очевидные различия в доброте и жестокости и независимо от того, каковы личности этих людей, у них есть нечто общее. Они победили волны и завершили свое трудное путешествие. Они пережили целую неделю изнурительных испытаний. Они перенесли самые ужасные опасности. Они выдержали мучения на грани смерти.

И все же мне чрезвычайно трудно считать их мужественными людьми. Понимание сути мужества требует определенного бесстрашия даже в мыслях. Прежде мне не приходилось серьезно задуматься о мужестве, поскольку обстоятельства еще никогда не требовали от меня столь масштабного проявления этого качества. У меня еще не было шанса испытать на практике, что на самом деле значит быть мужественным человеком.

Является ли мужество противоположностью страха? Или мужество – это добродетель, возникающая из самой сути страха? Но этот океан и его волны… Кажется, что каждая волна внушает страх и тоску такой силы, которой хватило бы, чтобы разрушить здание. Этот опыт пробуждает во мне мужество; он позволяет мне поразмыслить над самим его понятием. Впервые в моей жизни именно океан испытал лично меня и мое мужество; и я прошел испытание в лабиринтах смерти.

Океан решил подвергнуть меня испытанию /

Вызвав меня на суд, на битву за выживание /

Он бросил вызов моим представлениям о самом себе /

Теориям, что я строил всю жизнь в своем уме /

Втянул в поединок, где он – и смертельный враг, и судья /

Заставив сражаться вслепую, страшась небытия.

Одиссея через океан на гниющей посудине создала возможность для колоссального противостояния, где могла проявиться моя сущность; где я мог допросить свою душу – и обнажить свое истинное «я»:

Является ли этот человек тем, кем себя считает?

Соответствует ли его личность принципам, которые он исповедует?

Является ли он воплощением мужества?

Это вечные вопросы. Океан терзал меня ими; он задавал их мне снова и снова. Мой разум в течение многих лет пытался на них ответить. Эти вопросы в итоге забросили меня на другой край земли, унесли в океан, который прежде я видел только в учебниках географии.

* * *

Я годами размышлял о горах и родных мне местах /

О войне с теми, кто поделил меж собой Курдистан /

Об оккупации курдских земель /

О разрушении древней культуры моей /

То вторжение уничтожило наши культурные ценности /

Разрушило то, что курды лелеяли с древности /

За сохранение курдской идентичности было необходимо бороться. Когда я был моложе, я хотел вступить в Пешмерга[64]. Я хотел провести свою жизнь вдали от городов. Я хотел прожить ее в постоянной опасности – там, в горах, участвуя в непрерывной войне.

Мы неоднократно были на грани революции; великое восстание набирало обороты. Но каждый раз мне мешал страх, прячущийся под маской теорий ненасилия и мирного сопротивления. Я много раз добирался до громадных горных хребтов Курдистана. Однако теории о ненасильственном сопротивлении каждый раз заставляли меня вернуться в города, чтобы взяться за перо.

Я годами размышлял о том, чтобы найти убежище в горах, в местах, где мне пришлось бы взять в руки оружие, где я был бы среди тех, кто не понимает ценности пера. Там, где я был бы вынужден говорить на их языке – языке вооруженного сопротивления. Но каждый раз, когда я размышлял о влиянии и силе пера, у меня слабели колени.

Я до сих пор не знаю, говорил ли во мне дух миролюбия или я просто боялся. Я все еще не уверен, боялся ли я сражаться в горах, взяв в руки оружие, или искренне верил, что нельзя освободить Курдистан военным путем. Я терзался этим вопросом: я думал о том, был ли я трусом; могла ли моя трусость перенаправить мои мысли, заставив предпочесть мир и перо. Я гадал, трусость ли вынудила меня выбрать культурное самовыражение в качестве формы сопротивления.

Но я думаю, что мы сможем по-настоящему оценить, есть ли смысл у наших теорий, только когда проверим их на практике. Лишь тот, кто глубоко задумывается о смерти и смотрит ей в лицо, может по-настоящему ее не бояться. Пока мы не применим наши знания и рассуждения на практике, они так и остаются всего лишь теориями.

И мы не можем оставаться бесстрастными к таким монументальным понятиям, как жизнь и смерть, если хотим проникнуть в их тайны и понять самую их суть.

Когда нас затапливает страх смерти /

И мы боремся с ним, глядя в лицо гибели /

Лишь тогда мы прозреваем, поверьте /

Осознав суть этих явлений, как даже не мыслили /

Океан столкнул меня с ужасом и смертью /

Настолько близко и лично, как я не был прежде /

Он стравил нас, как диких баранов, бьющихся лбами /

В его власти я меж ними, как между молотом и наковальней.

Для большинства людей, сидящих на жесткой палубе военного корабля, это первое путешествие по океану. Для тех, кто набрался смелости подняться на борт одного из суденышек, плывущих в сторону Австралии, нет выбора и пути назад. Совершенно никакого. Попасть на любую из этих лодок – это чрезвычайный риск, огромная опасность. Это настоящая битва со смертью. Перед посадкой на борт у большинства беженцев не было ни малейшего представления о невероятной опасности этого путешествия.

Но для меня и еще нескольких человек ситуация была иной. Однажды мы уже чуть не утонули, но две недели спустя снова бросились в бой с океаном, сев на другое подобное судно. За те две недели, что я провел на суше в Индонезии, у меня появилась странная тяга пуститься в очередную одиссею – страсть, смешанная со страхом. Признаюсь, когда я второй раз поднялся на борт лодки, мои ноги задрожали; к горлу упрямо подкатила тошнота, и меня захлестнула острая тревога.

Я снова отдался власти океана и его волн, бросился навстречу реальной угрозе, навстречу ужасу. Мы несколько дней плыли по этой водной бездне, осаждаемые волнами, пока у нас не закончилось топливо и мы не оказались брошены на произвол судьбы на новом берегу. Мы были в точке невозврата. Но и путь вперед нам был закрыт.

На следующий день к нам подплыла небольшая лодка, перевозящая бочки бензина. Затем пришло время принять окончательное решение. Большинство людей, сейчас сидящих со мной на палубе военного корабля, хотели вернуться назад на этой маленькой лодке. Как только выгрузили бочки с бензином, завязалась схватка за посадку на ее борт. Лодка держалась рядом с нашим судном. Несколько парней сцепились, толкаясь и таская друг друга за рубашки. Одну из женщин ударили прямо на глазах у мужа; этот удар убедил матросов пустить ее на борт. Драка достигла апогея. Трое или четверо самых крепких парней успешно отпихнули всех остальных и прыгнули в маленькую лодку. Она отплыла от нашего судна. В итоге пересесть смогли всего семь или восемь человек, и это был последний шанс вернуться назад.

Размышляя о нескольких месяцах, проведенных в Индонезии, и о втором путешествии по океану, я стал лучше понимать концепцию мужества, хотя я до сих пор не слишком доверяю своим теоретическим рассуждениям на эту тему.

Мужество тесно связано с безрассудством /

В здравом рассудке бороться с волнами и продолжать эту одиссею было бы невозможно.

Несколько раз происходили события, побуждавшие нас к капитуляции. Моменты, заставлявшие нас желать прекращения опасного путешествия. Однако каждый раз безрассудство вынуждало меня упорствовать. Оно текло по моим венам, притупляя чувство опасности. Ощущение опасности – обычно основной фактор, позволяющий ее избежать. Но я решил подкреплять в себе это природное безрассудство, взращивая его до тех пор, пока не перестал ощущать опасность. Без сомнения, примени я свой рациональный ум, чтобы оценить возможные ожидающие меня опасности, я бы никогда не рискнул отправиться в это трудное путешествие через океан.

Я знаю: мужество имеет еще более глубокую связь с безнадежностью /

Чем большую безнадегу ощущает человек, тем на большие подвиги он способен.

За все то время, что я провел в Индонезии и даже на лодке, у меня так и не хватило мужества вернуться к той участи, от которой я сбежал. К исходной точке. Я чувствовал, что сжег все мосты. Я был обречен пересечь океан, даже если это означало расстаться с жизнью. Я был обречен бороться с волнами, продолжать путешествие и принять уготованную мне судьбу в финале этой одиссеи. Оглядываясь назад на ситуацию, в которой я оказался, я ощущаю абсолютную безысходность. Мое прошлое было сущим адом, и я смог из него выбраться. Я ни секунды не желаю думать об ином исходе. Размышления о возвращении в Иран или в бездомное и голодное прозябание в Индонезии делают меня смелее, побуждают двигаться вперед.

Я словно солдат, поставленный перед жестоким выбором: переход через минное поле или плен. Придется выбирать. Это точка невозврата – я не могу повернуть назад.

Возможно, беженцы на военном корабле /

Как и я, открыли в себе скрытое мужество /

В разъяренном океане, в штормовой мгле /

Им пришлось обрести его в долине ужаса /

Среди мелких тревог и всепоглощающего страха /

Бороться с волнами они нашли в себе отвагу /

Ведь принять бой среди этих вод /

Это единственный путь вперед.

Если бы шальная волна разломала пополам наше суденышко, мы бы просто погибли, исчезнув в череде других незаметных и нелепых смертей.

Неправильно думать, что наши смерти значимее смертей миллионов других людей, покинувших мир до сего момента. И смертей, которым еще предстоит случиться. Нет. Все смерти абсурдны и тщетны. Нет разницы между смертью при защите своей родины, смертью за великое дело или смертью ради мороженого на палочке.

Смерть есть смерть /

Она ясна и незатейлива /

Она абсурдна и внезапна /

Точь-в-точь как рождение.

Позже я осознал, что штормовая ночь, когда ангел смерти взгромоздился мне на плечи, выпала на дату моего рождения, став одновременно и моментом моего второго рождения. Я понял это, лишь ступив на сушу. Если бы я утонул, это была бы забавная и нелепая смерть. Подумать только – человек, погибший точно в день своего рождения. Это не имеет смысла, но теперь я погружаюсь в глубокие размышления о последствиях неслучившегося события. Может быть, если бы я утонул, кто-нибудь начал бы философствовать, анализируя мою смерть с помощью гадания или по движению небесных тел и сфер. В мой день рождения они предложили бы эти способы справиться с потерей другим людям. Возможно, в эту двойную дату моя мать сочинила бы легенду о своем сыне, чтобы почтить его смерть; с этими мистическими фантазиями ей было бы легче пережить ее горе. Она оплела бы эти печальные обстоятельства таинственной духовной паутиной. Она связала бы мою смерть с метафизическими сущностями и явлениями. Но все эти священные траурные обряды ничего бы не изменили.

Смерть есть смерть.

Неважно, умирает человек в дату своего рождения или в любую другую. Сущность смерти сводится лишь к небытию. Этот яркий момент гибели – вспышка света в необъятном пространстве темной ночи.

Все выдающиеся подвиги и страхи.

Все испытания голодом и жаждой.

Все это осталось позади.

Что бы ни было, мы уже добрались до Австралии. Жизнь излила на нас свою любовь.

* * *

Военный корабль плывет всю ночь, поэтому мы вынуждены сидеть на прежних местах. Нам не позволяют даже встать на несколько мгновений или сделать несколько шагов. Постоять удалось совсем недолго, пока военные топили судно, на котором мы приплыли. Я видел, как они прострелили в лодке две дыры из станкового пулемета[65], и наблюдал, как она исчезла в волнах. Только тогда я осознал, насколько ничтожной она была в сравнении с океаном. Крошечный кусочек дерева, бледнеющий на фоне величия воды.

Всю ночь я не могу спать из-за боли в заднице, вызванной сидением на жестком полу. Мои кости упираются в дерево. Но я храню молчание и просто считаю волны, бьющиеся о корпус лодки. Я так исхудал, что это стало причиной непрерывной боли, какую бы позу я ни принимал.

На следующее утро военный корабль прибывает на Остров Рождества. Белые домики рядами тянутся вдоль склонов острова, забираясь даже в густые джунгли.

На лицах пассажиров снова читается счастье; теперь они осмеливаются улыбаться друг другу. Море сверкает и сияет до самого берега, а волны накатывают на пляж и отползают от него на несколько метров. Волны движутся неравномерно. Кажется, что некоторые из них, взяв начало от берега, набирают скорость по мере того, как докатываются до морского простора. Они словно ослеплены ярким солнцем; иногда несколько волн сталкиваются, разбрызгиваясь и распадаясь.

К кораблю подплывает буксир, испускающий клубы черного дыма. Усталых пассажиров группами по десять человек переправляют на пирс. Первым перевозят Пингвина, все еще заключенного в оковы смерти; его силой отрывают от палубы, в которую он врос. Кривоногий Мани сопровождает жену и ребенка, плачущего без умолку. Гольшифте и ее детей вместе с Пингвином везут к берегу. Издалека кажется, что на пирсе нас ждет целая группа людей. Совсем скоро настанет моя очередь. Я один из последних, наряду с Беззубым Дураком, Вспыльчивым Иранцем, Трупом и несколькими молодыми парнями. Мы садимся на буксир.

Единственная моя вещь лежит в рюкзаке Друга Голубоглазого. Во время первого путешествия мой рюкзак, в котором не было ничего ценного, унесло волнами. Но Друг Голубоглазого сохранил у себя мою книгу – томик стихов, которые я люблю[66]. Я не знал, что забрать с собой из Ирана. У меня и в самом деле не было ничего сколь-нибудь ценного.

Вот моя доля после тридцати лет жизни /

При диктатуре, что над страной нависла /

После тридцати лет борьбы и выживания /

В теократии, что Ирана носит название /

Чего я достиг за эти три десятка лет? /

Кроме сборника стихов, у меня с собой ничего нет.

Я хотел выйти из ворот Тегеранского аэропорта с пустыми руками. Но я боялся пограничников. Они бы наверняка спросили, почему этот тощий парень, отправляясь за границу, ничего не взял с собой. Поэтому я купил рюкзак и набил его кучей старых газет и несколькими комплектами старой одежды. Я покинул аэропорт, выглядя как турист. Честно говоря, у меня не было ничего, что стоило бы хоть цента. Если бы не мой страх перед проверкой, я бы ушел, как бродяга, с пустыми руками.

Я был, вероятно, самым легким путешественником за всю историю всех аэропортов мира: только я, одежда на мне, томик стихов, пачка сигарет и мое мужество.

Сейчас я в нескольких метрах от завершения своего долгого, трудного путешествия. У меня в руках мой насквозь промокший томик стихов. Я потерял свою обувь, а моя одежда похожа на решето.

Буксир причаливает к пирсу. Волны кротко шепчутся у берега. Там же плещется маленькая светловолосая девочка, играя в воде; она не обращает на нас ни малейшего внимания. Ей нет дела ни до усталых и измученных людей на буксире, ни до стоящих на пирсе. Образ той маленькой девочки, играющей в воде, все еще свеж в моей памяти. Она смеется, погружаясь в ласковые манящие волны. В мировоззрении этого ребенка нет места страданиям. В ее мире нет места трудностям, которые возникают из-за несправедливости.

Она свободна, она невинна /

Словно нежный ветерок в этот день дивный /

Под ярким солнцем она играет /

Мое первое живое впечатление об Австралии.

Подъемная платформа поднимает буксир, перевозящий группы пассажиров, до уровня пирса. Этот клочок сухой земли для нас – олицетворение земли свободы. Несколько мгновений спустя я получаю свой первый подарок от Австралии. Пару шлепанцев, лежащих перед моими израненными ногами и изможденным телом.

Худой, как скелет, мужчина со светлыми глазами /

В его руках промокший томик стихов зажат /

Его ноги в шлепанцы плотно обуты /

Это все, что у него есть в эти минуты.

5. Сказка (Острова) Рождества / Мальчик-Рохинджа[67] Без Гражданства Отправлен Вслед за Звездой Изгнания

Мы в клетке /

За высокими стенами /

И оградами из металлической сетки /

Электронные замки встроены в двери /

В стены – глаза камер, что следят, словно звери /

Клетка – стены – решетки – замки – зрачки камер /

Под их взглядом двадцать мужчин замерло /

Мужчины одеты в вещи, что им велики /

Все в одинаковой форме, будто узники.

Ранним утром, в шесть, точно сборщики долгов, ворвались охранники и вытащили нас из кроватей. Через несколько минут они отвели нас в клетку и плотно ее закрыли. Нас заперли в ней почти два часа назад. Эти два часа были крайне напряженными. Тяжело оказаться в тюрьме… быть запертым в клетке. Уже целый месяц мы находимся в тюрьме на Острове Рождества. Тяжкая доля – быть заключенным.

Поскольку нас всех заново разделили и заперли в новом порядке, я не узнаю никого из присутствующих, хотя их лица и манера говорить мне хорошо знакомы. Иранцы, которым досталась ужасная судьба… проклятых… обреченных. Они одни из самых невезучих. Только одного человека среди них можно отличить по внешнему виду. Смуглое лицо, темные миндалевидные глаза, тонкие, изящные руки только что достигшего зрелости юноши. Он похож на рохинджа из Мьянмы. Этого парнишку отделили от друзей. Его молчание – знак безнадежности и отчаяния – отчаяния, вызванного разлукой с земляками.

Тоскливый взгляд на решетки выдает, что он вдали от дома /

Он растерянно смотрит на других, но не понимает ни слова.

Бессонник[68] и Соня[69] тоже здесь. Сегодня утром двух иранцев вывели из соседней комнаты. Их отвели прямо в клетку, их глаза еще сонные; им даже не дали возможности умыться. Всех нас планируют одним рейсом отправить на остров Манус.

Я и вправду хочу, чтобы нас как можно скорее посадили на борт самолета и отправили, куда пожелают. Я решил для себя: чему быть, того не миновать, и теперь у меня хватит силы духа принять это. Я верю, что для меня Манус станет просто еще одним этапом, еще одной ступенькой на пути вперед. Мне ничего не остается, кроме как принять реальность. А нынешняя моя реальность состоит в том, что меня решено без лишнего шума сослать на остров Манус, где-то посреди океана.

* * *

Мое представление об острове Манус сформировалось под влиянием описаний австралийских чиновников – они потратили немало времени, формируя в нашем сознании дикарский образ местных людей, их культуры, истории и ландшафта. В результате я решил, что Манус – это остров с теплым климатом, полный коварных и странных насекомых, а его жители вместо одежды прикрывают гениталии широкими банановыми листьями.

Несколько дней назад нам показывали статьи из Интернета о первобытных племенах, и это вызвало в моем воображении именно такие ассоциации. Захватывающе – а иногда и жутко – представлять себе жизнь бок о бок с такими людьми.

Информация, к которой у нас был доступ, гласила, что коренные жители Мануса – каннибалы. Но вместо того, чтобы ввергать в ужас, мысли об этом меня даже как-то ободряют и вдохновляют. Ведь не может быть так, что нас бросят наедине с каннибалами. Конечно же, из нас не приготовят рагу в большом черном котле. И, естественно, ликующие полуголые дикари, наряженные лишь в пояса из банановых листьев, не устроят ритуальные пляски вокруг этого котла.

Но, думаю, им бы понравились на вкус мои костлявые руки. Без сомнения, они бы за них поборолись. Самый сильный и жестокий из них отрезал бы мои руки, как дикий зверь, чтобы сожрать их в укромном уголке. Говорят, каннибалы обожают именно человеческие руки. Особенно если эти руки похожи на мои: почти безволосые, нежные и длинные.

Я пребываю в этих детских фантазиях, когда наконец клетку отпирают. Нам позволяют сходить в туалет. В туалетах также установлены видеокамеры. Довольно сложно справить нужду под пристальным взглядом камеры сверху. Особенно зная, что прямо сейчас за тобой наблюдает несколько пар глаз незнакомцев, глядящих в экран, подключенный к этой камере. Возможно, они смеются над тобой и громко, на весь кабинет, обсуждают твои гениталии. Но, вероятнее всего, эта видеокамера нужна, только чтобы запугать нас – чтобы мы ничего не затеяли.

Думаю, пока мы заканчиваем наши дела, на монитор никто не смотрит. Скорее всего, людям, которые за нами наблюдают, наплевать и на нас, и на размер наших пенисов. Наверняка эта камера запечатлела уже сотни людей, посещавших эти туалеты, и глаза следящих привычны к зрелищу половых органов.

В этой тесной клетке смотреть особо не на что, поэтому идиотские и поверхностные размышления становятся обычным делом. Мой разум устал интенсивно обдумывать ситуацию, в которой я оказался, так что эти мысли и образы помогают мне переключиться.

Этот трудный этап тянется очень медленно. В конце концов, что-то меняется – нас переводят в соседнюю клетку. Бессонника и еще пару человек переводят в другую. Я видел, как они шли по проходу на другой стороне.

Когда называют номер, присвоенный каждому человеку, сначала он обязан раздеться, чтобы пройти досмотр металлоискателем. В конце просматривают и волосы, на случай если в них что-то спрятано. Меня тоже раздевают догола, хотя на мне были только трусы. Они осматривают все мое тело, даже подмышки; прощупывают все углубления. Почему меня должно волновать, что придется снять нижнее белье? Они и так все видят через камеру. Так что я готов к досмотру.

Угрюмый офицер выдает комплект одежды каждому, кто проходит стадию раздевания и досмотра, даже если вещи совершенно не соответствуют размеру человека. У нас нет выбора. Мы вынуждены носить все, что нам дают.

Я иду в соседнюю клетку с врученным мне комплектом вещей – они на два размера больше моего. Желтые футболки из полиэстера – они преображают наши тела, полностью стирая индивидуальность. Мы садимся на белые стулья и снова пялимся на стены из металлической сетки. Один только парень болтает и смеется. Этот громкий и надоедливый юнец со струпьями на обритой голове достает сигарету и поджигает ее от прикуривателя, прикрепленного к стене. Любопытно, как ему удалось спрятать эту сигарету во время всех личных досмотров? Охрана обыскала даже его нижнее белье и тот кусок плоти, что был под ним. Кто-то спрашивает его, как он это сделал. Но он только многозначительно смеется и говорит, что в Иране был тюремным надзирателем. Это заявление снискало ему почет окружающих. Наличие среди нас тюремного надзирателя ободряет, ведь теперь я смогу вдохнуть пару затяжек сигаретного дыма в свои пустые легкие и нутро, а также в свои истощенные клетки мозга.

Мальчик-Рохинджа также продолжает с тревогой разглядывать свое окружение, растерянно озираясь на этих странных людей – шумно болтающих мужчин. Он выглядит здесь настолько неуместно, что никто не испытывает к нему жалости. Никто не предлагает ему даже затянуться той единственной сигаретой, на которую все набросились. Я тоже не желаю тратить силы, чтобы перекинуться с ним парой слов в попытке развеять его тоску. Я не хочу пытаться облегчить его одиночество и рассеять его мучительное чувство изоляции. Я сам нахожусь не в лучшем состоянии. Но одиночество этого момента для меня куда терпимее. Еще час мы сидим на жестких стульях в ожидании следующего этапа… пока неясно, что он принесет.

Начало формы

В конце концов появляется группа охранников и зачитывает наши номера один за другим. Когда я выхожу в проход, мне снова приходится раздеться. Меня обыскивают металлоискателем. Я измучен всеми этими досмотрами. Что мы вообще могли бы пронести с собой в самолет, что нас с таким пристрастием обыскивают?

Ясно, что мы являемся объектами их особого контроля. Возможно, они боятся, что, когда нас посадят в самолет, у кого-то окажется, например, бритва. Может, они боятся, что этот человек приставит бритву к горлу пилота и тот будет вынужден изменить курс и лететь в Австралию.

Что же такого особенного в острове Манус? Что это за земля? С чего они решили, что кто-то из нас хочет совершить нечто опасное? Особое внимание охраны к нашим телам и эта слежка через видеокамеры меня нервируют. Я чувствую себя преступником или убийцей, которого этапируют из одной тюрьмы в другую. Подобное я видел только в кино.

В нашей уже третьей клетке монотонная рутина тоже нарушена. Входят несколько медсестер с брошюрами в руках, в сопровождении переводчиков, одетых в зеленую униформу. Они говорят о потенциальных опасностях на острове Манус, грозящих нашему здоровью: о длинноногих комарах – переносчиках малярии, и о других комарах, которых я никогда раньше не видел. Этот совершенно неизвестный мне вид комаров изображен в их брошюрах. Вполне возможно, что один из них поджидает меня там, на Манусе. И, как только я приеду, вонзит свой хоботок прямо в мою плоть. Для этих комаров мы – инопланетные существа из чужих земель. Мы, иностранцы, – идеальная приманка, которая станет легкой добычей для местных кровопийц.

Одна из медсестер, самая симпатичная, объясняет детали. Она говорит, что на острове нам придется поберечь себя: «На закате вам нужно принять противомалярийные таблетки и нанести специальный лосьон, который вам выдадут». Она рассказывает нам о симптомах малярии и еще о какой-то ерунде, которая меня совершенно не тревожит. Слова этой медсестры больше похожи на угрозу, чем на заботу о нашем благополучии. Она словно предупреждает нас: «Манус – опасный остров с тропическими и смертоносными комарами. На вашем месте мы бы заполнили бланки добровольной депортации и вернулись на родину».

Их слова вызывают переполох. Тревога и страх ясно читаются в еще детских глазах Мальчика-Рохинджа. Он оглядывает группу своими темными миндалевидными глазами, озираясь вокруг так, словно ищет убежища в лицах незнакомцев. Но он не найдет в наших лицах ничего похожего на покой и безопасность. Он возвращается к разглядыванию стены перед собой.

Когда медсестры уходят, парень, который раньше был тюремным надзирателем, снова проделывает свой волшебный трюк и достает из кармана шорт еще одну сигарету. Это действительно невероятно. Как он это сделал? Эта единственная сигарета отвлекает нас от предупреждений медсестер и нашей озабоченности тропическими комарами. Этот шелудивый тюремный надзиратель всех поразил: остальные смотрят на него с уважением. И он тоже рад, что годы работы в иранских тюрьмах возвысили его до столь почетного статуса, – он смеется так, что ухмылка растягивается от уха до уха, чтобы все ее заметили.

Одна или две затяжки этой сигареты в таких неожиданных обстоятельствах доставляют массу удовольствия. Мне правда симпатичен этот парень. Мне на самом деле нравится, что он способен пронести эту единственную сигарету через все барьеры. Он – типичный тюремный надзиратель и отлично знает, как спрятать несколько сигарет в углублениях тела. Он прекрасно знает, как одурачить этих бесчувственных солдафонов, этих скотов. Он может обвести этих ублюдков вокруг пальца, даже не задумываясь.

Я не знаю, чем себя занять. Встаю со стула и брожу по плотно закрытой клетке. Я до сих пор не знаю, зачем они вытащили нас из лагеря в такую рань. Я все еще не понимаю, почему нам приходится часами кружить по бездушным клеткам, и до сих пор понятия не имею, зачем они обыскивают нас снова и снова. Единственное, что приходит на ум, – они хотят нас помучить, любым способом. Иногда я незаметно поглядываю на шелудивого бывшего надзирателя, ожидая, когда он проделает для нас еще один магический фокус – вынет еще одну сигарету. Но он не обращает на меня внимания и просто громко болтает со своим другом; пока ему еще не хочется курить.

Мне не верится, что это не страшный сон /

Неужели на подобное я обречен? /

Все эти тяжелые испытания /

Бесконечные горькие скитания /

Пережитый мной ужасный голод /

Чтобы попасть под бездушный молот… /

Столько усилий в попытках доплыть до Австралии /

Только ради того, чтобы меня сослали /

На крошечный остров среди океана /

О котором я ничего не знаю.

От бесцельного блуждания по периметру клетки у меня начинает кружиться голова. Я чувствую, что других я тоже начинаю раздражать. Мне остается только снова сесть на жесткий стул и опять пялиться в стены. Я всегда ненавидел ждать, бесцельно озираться вокруг или сидеть, часами уставившись в никуда, ожидая чего-то бесполезного. Я всегда избегал изучения и оценки лиц незнакомых людей. Я это ненавижу. Это выводит меня из себя. Сегодня нас должны сослать на остров Манус. Я хочу, чтобы они отправили нас на этот неизвестный остров как можно быстрее. Если мне выпала такая судьба, то пусть она настанет сейчас же. Пусть это уже произойдет.

Я устал от всех этих раздумий. Ссылка на Манус – это как дубинка, которая уже целый месяц занесена над моей головой и готова обрушиться на меня в любой момент. Жизнь со страхом перед этой нависающей дубинкой подобна пытке. Я хочу, чтобы меня как можно скорее посадили в самолет, чтобы через несколько часов я уже приземлился на этом острове, о котором впервые услышал только здесь. По крайней мере, я буду знать, где мое место и что я прибыл в пункт назначения. И если мне придется туда отправиться и если я буду страдать из-за пребывания там, то я хотя бы начну проживать это страдание. Иногда испытать сами страдания и невзгоды легче, чем пребывать в страхе надвигающихся мучений. Это вовсе не значит, что в своей жизни я не испытывал невзгод.

Я пережил гнев людей и богов /

Я выжил в пылу опасных боев /

И я морально готов быть сослан /

На этот изолированный остров.

Но иногда человек задумывается, по какой причине ему приходится терпеть невыносимые страдания, за что ему такие мучения. Почему мне так не повезло? Почему мне выпало прибыть в Австралию ровно через четыре дня после вступления в действие безжалостного закона? Ответа на этот вопрос не существует.

В конце концов тягостные разочарования этого дня доходят до апогея, когда открывают следующую клетку. В ней нас держат недолго, забирая одного за другим. Задают несколько вопросов перед тем, как допустить до посадки в автобус. Мы обязаны отвечать. Нам прислали переводчицу с курдского – у нее большие угольно-черные глаза и удлиненные изящные брови. Пока я с ней говорю, она иногда украдкой улыбается. Я не могу понять, что значит эта загадочная улыбка. Возможно, она злорадствует над тем, что нас ссылают на Манус. Или ей могло понравиться то, с каким пылом я говорил. Может быть, ее впечатлили мои дерзкие ответы чиновнику из Департамента иммиграции, когда я пытался его разозлить. В ее загадочной, вороватой улыбке читается одобрение.

* * *

Нас наконец грузят в автобус. Несколько дней назад прямо здесь разразилась кровопролитная схватка, буквально на том самом месте, где мы сейчас стоим, как стадо покорных овец. Ливанские беженцы восстали, бросив вызов охране, заставлявшей их сесть в такой же автобус. Но охранники сбили их с ног и швырнули на бетон. Ливанцев жестоко избивали, некоторых били по рукам и лицам. Прямо по этому бетону охранники проволокли их истерзанные и окровавленные тела. Их все равно сослали на остров Манус. Как беженцы ни сопротивлялись, они не смогли изменить политические махинации правительства, совсем недавно пришедшего к власти и обезумевшего от первой же ее капли.

Автобус тронулся. Дорогу к аэропорту обступают джунгли. В салоне обсуждают вероятность конкретного сценария: мы высаживаемся из самолета в аэропорту Дарвина[70] и узнаем, что вся эта болтовня – всего лишь нелепый спектакль, и все эти события – просто фарс, и ни на какой Манус нас не везли. Но подобные разговоры – результат слабости. На этом этапе вера в чудо кажется смехотворной. Мы должны принять реальность. Через несколько часов мы окажемся на отдаленном острове под названием Манус.

Несколько полицейских машин следуют за нашим автобусом, а еще несколько едут впереди. Они сопровождают наш автобус, словно это автомобиль президента. При этом мы настолько беззащитны и бесправны, что вообще ничего не смогли бы предпринять, даже при всем желании. Нас отягощает даже наша мешковатая, громоздкая одежда.

В аэропорту начинается столпотворение. Десятки полицейских в боевом режиме стоят у самолета. Несколько журналистов держат наготове камеры. Все они ждут нас. Переводчики тоже на месте. Курдская женщина сцепила руки за спиной. Она просто послушно стоит там. Я не могу понять, зачем им нужен такой контроль и усиленный надзор за нами. Меня пугают журналисты и камеры в их руках.

Журналисты всюду суют свой нос. Им всегда нужны ужасные события. Они получают материал для своей работы из войн, людских несчастий и страданий. Помню, работая в газете, я приходил в возбуждение, слушая все новости подряд, например, о государственном перевороте, революции или теракте. Я бы приступил к работе с большим рвением и набросился бы на такой материал, как стервятник; я тоже утолял таким образом аппетит людей.

Журналисты здесь такие же стервятники, жадно следящие за ситуацией: они хищно ждут, пока несчастные выйдут из автобуса, желая, чтобы мы появились как можно скорее. Им не терпится увидеть несчастных бедолаг, чтобы наброситься на нас —

Щелк, щелк /

Они ждут ради наших фото /

Щелк, щелк.

– и разослать фотографии по всему миру. Они словно очарованы грязной политикой правительства и просто следуют ей. Суть в том, что мы должны стать предостережением, горьким уроком для желающих искать защиты в Австралии.

* * *

Впервые я столкнулся с группой журналистов, находясь в Индонезии, будучи в крайне подавленном состоянии, страдание сочилось из моих пор. После того как я чуть не утонул во время первой попытки пересечь границу, я устал, я умирал от голода, я был травмирован морем. Полиция доставила нас на сушу. Мы шесть часов добирались до тюрьмы, только чтобы позднее оттуда сбежать. Однако именно в момент прибытия, когда мы вышли из полицейской машины, журналисты окружили нас и стали фотографировать и снимать со всех ракурсов – спереди и сзади. Они были мне омерзительны. У меня вызывало отвращение то, что люди начнут жалеть и оплакивать меня, увидев в таком состоянии в СМИ. В чем радость снимать фото и репортаж о человеке, который чуть не утонул и едва держался на ногах?

Прошло шесть дней. Ровно шесть. Шесть дней мы толком не спали. Все это время палящее солнце медленно сдирало кожу с моего лица и рук, заставляя ее шелушиться и отслаиваться. Моя одежда была изорвана, а тело пахло тиной. Сбоку на моей футболке была прореха размером с ладонь; через эту большую дыру виднелись мои торчащие ребра и грудная клетка под опаленной солнцем красной кожей. Мой организм был на грани коллапса: за все время, проведенное в Индонезии, я ни разу нормально не поел; кроме того, я испытывал постоянный стресс: от поимки полицией, от отправки в тюрьму, от возможной депортации обратно в Иран. А из-за дефицита витаминов моя борода превратилась в беспорядочно и нелепо торчащие пряди сухих, ломких и бледных щетинок, настолько жестких, что они царапали кожу. Мои глаза затуманивались образами битвы со смертью, прошедшей всего три дня назад: в них отражались руины. Я был ходячим призраком.

Я выглядел ужасно изможденным. Я ходил так, словно мой разум больше не управлял моими ногами. Пока я шел, мне казалось, что я сижу в лодке, раскачиваемой приливной волной. Когда мы высадились на берег, нас обступили эти назойливые журналисты с отвратительными камерами. Я был слишком слаб, даже чтобы поднять руку и прикрыть лицо. Без сомнения, зрелище скитальцев, спасенных от утопления и чудесным образом добравшихся до суши, было сенсационным сюжетом. Мы стали объектами их репортажа уже второй раз за короткий период. Аэропорт на Острове Рождества превратился в съемочную студию. Кажется, они так и ждут в засаде нужного момента, чтобы поймать меня в объектив как можно более беспомощным и уязвимым. Они жаждут использовать меня в качестве своего материала. Они хотят вселить в людей страх, показав эти рваные движения моего ходячего трупа.

* * *

Нас высылают с Острова Рождества /

Вместо победного торжества /

Нас не принимает Австралия /

Аэропорт – исходная точка изгнания /

Он выглядит бетонной пустыней /

В нем царят тишина и уныние.

Посреди аэропорта стоит небольшой винтокрылый самолет, готовый увезти нас далеко отсюда, на затерянный остров. Я хочу, чтобы военные поднялись на борт как можно скорее и нас провели в салон, чтобы мы могли взлететь. Для меня окружающая атмосфера стала слишком гнетущей. Она давит на меня из-за стервятников с их камерами, суетящихся рядом с самолетом. Охранники садятся на рейс, нагруженные полными рюкзаками, как солдаты, отправленные на передовую. Некоторые из них машут репортерам – между ними и журналистами явно что-то происходит. Похоже, они в сговоре.

Бессонник первый в очереди на борт. Но сначала ему придется пройти метров пятьдесят от автобуса до самолета. Наш автобус нарочно припарковали подальше, чтобы как можно сильнее нас унизить. Два здоровенных охранника издевательски заламывают руки Бессоннику и ведут его к самолету. Несмотря на высокий рост, в этой позе Бессонник становится похож на олененка; он словно превратился в добычу диких львов, которые медленно тащат его к трапу. А журналисты лезут из кожи вон, стараясь не упустить ни кадра из этой сцены. Я знаю, что унижение человеческого достоинства приносит им радость.

Бессонник противится каждому шагу, но это бесполезно. Двум великанам, зажавшим его с каждой стороны, все равно, и они тащат его, словно кусок мяса, не снижая скорости. Когда они добираются до трапа самолета, их встречают еще двое охранников, готовых забрать Бессонника. Теперь они тянут его вверх по ступенькам. Человек, ожидающий на верхней площадке лестницы, снимает все это на видео. Этот одинаковый сценарий повторяется снова и снова, с интервалом в две минуты. Единственное отличие лишь в том, что один подавленный и покорный «кусок мяса» заменяется другим.

Я размышляю о Бессоннике и о том времени, когда он сидел на носу лодки и с надеждой смотрел вперед. Я вспоминаю, как он то и дело проверял время. Я помню, как он задавал одни и те же вопросы, снова и снова: «Сколько километров осталось до Австралии?» Я думаю о той ночи – нашей последней ночи в океане, когда мы попали в страшный шторм, о той темной мучительной ночи, когда он изо всех сил держался за меня, о ночи, в течение которой он не произнес ни слова. Он был в ужасе. И теперь всю агонию, которую он пережил, низвели к этой сцене. Сцене, где он словно опасный преступник, для усмирения и сопровождения которого требуются целых двое верзил. И эта унизительная сцена происходит на Австралийской земле. В том самом месте, куда так мечтал добраться Бессонник; на той земле, до прибытия на которую он считал секунды; в стране, ради которой он пережил весь этот кошмар.

Теперь очередь Мальчика-Рохинджа. Невысокого. Худощавого. Он выглядит еще более беспомощным. Он делает несколько шагов, а затем его колени подгибаются. Похоже, он вот-вот упадет. Охранники поднимают его. Эта сцена выглядит так, будто кого-то ведут на виселицу, чтобы вздернуть. Я видел нечто подобное в Иране. Это необычно для парня – выказывать такую апатию и смятение. Он отважный человек, чье мужество было подавлено. Он пересек океан, у него нет причин бояться всей этой бессмысленной суматохи и съеживаться под прицелом бездушных камер. Возможно, он пытается собрать остатки мужества, текущие по его венам; он старается быть сильнее.

Сделав еще несколько шагов, он оборачивается и смотрит на наш автобус, будто оставил что-то или кого-то позади. Видимо, в этот момент он не может найти опоры ни в ком, кроме нас. Правда в том, что за эти полдня он не сказал никому из нас ни слова. Из-за его непохожести мы игнорировали его, пренебрегали им до такой степени, что даже не предложили ему затянуться сигаретой. Но мы – единственные люди, которые у него остались, даже если он нас почти не знает. Мы – его утешение. Его ведут к неизвестному и мрачному будущему. Его участь – ссылка на остров. Он словно жертва охотников, которую волокут по земле. Он даже не владеет собственными ногами и не в силах сделать ни одного шага самостоятельно. Но мгновения спустя он тоже оказывается на борту.

На борт поднимаются еще несколько человек. А потом называют мой номер: MEG45. Медленно, но верно я должен привыкнуть к этому номеру. С их точки зрения мы не более чем номера. Мне придется забыть свое имя. У меня начинает звенеть в ушах, когда называют мой номер. Я пытаюсь задействовать воображение, чтобы придать этому бессмысленному коду хоть какое-то значение. Например, Мистер МЭГ. Но многим людям здесь присвоили такие же буквы. Что я вообще могу сделать с этим проклятым номером? Всю свою жизнь я терпеть не мог числа и математику. Но теперь я вынужден повсюду таскать с собой этот дурацкий номер. На крайний случай я мог бы попытаться связать его с важным историческим событием, но, как бы я ни ломал голову, не мог придумать ничего, кроме окончания Второй мировой войны – 1945 год. Независимо от того, кто я и что бы я ни думал, меня будут называть этим номером. Теперь очередь MEG45 преодолеть тот же отрезок пути до трапа, что и Бессоннику с остальными.

Должен признаться, я нервничаю. Воздух пропитан горестной яростью – разъяренные заключенные под гнетом горя. Какое преступление я совершил, чтобы на меня надели наручники и силой усадили в самолет? Я был бы не против, если бы они просто указали мне путь: я бы сам помчался к трапу и уселся в салоне. Но потом я вспоминаю того бедного Мальчика-Рохинджа и решаю, что не должен показаться таким же слабым, особенно когда на меня смотрит столько глаз.

У меня уже был подобный опыт, и та ситуация была гораздо ужасней. По крайней мере, на этот раз я поел и полон сил, и от меня хотя бы не несет морской тиной. Но как быть с одеждой? Желтая футболка на два размера больше, свисающая до колен, и шлепанцы, громко хлопающие при ходьбе! И это ужасное сочетание цветов: желтая футболка, черные шорты и голые до самих шлепанцев ноги. Неважно, кто я, неважно, что я думаю, в этой одежде я не я, а кто-то другой.

И даже забыв о своем внешнем виде, как мне пройти мимо всех этих камер? Особенно мимо нескольких блондинок, активно фотографирующих нас так близко, почти вплотную. Я не должен показывать слабость. Я отбрасываю колебания и выхожу из автобуса. Верзилы уже меня ждут. Они тут же хватают меня под руки, и мы направляемся к самолету. Я высоко держу голову. Я делаю широкие шаги. Я хочу, чтобы эта унизительная сцена как можно скорее закончилась.

Первая группа людей, мимо которых мы проходим, – переводчики. Они одеты в зеленое и просто стоят там без дела и причины. Может быть, они присоединятся к нам на острове Манус, хотя по ним не скажешь, что они готовились к поездке. Я бросаю косой взгляд на переводчицу с курдского, женщину, которая не должна была нас покидать. Ее лицо бесстрастно. Даже ее загадочная и вороватая улыбка исчезла. Я не могу понять, что кроется за ее двусмысленным поведением. Безразличие? Тревога? Выражение ее лица кажется задумчивым. В ее темных глазах я вижу боль.

Это эхо того же несчастья, что разделило меня с моим прошлым и моей Родиной. Конечно, она тоже из пострадавших курдов. Она заклеймена лишь потому, что она курдская женщина и человек, осмелившийся мечтать; человек, имеющий корни на Ближнем Востоке. Она – вечное бельмо на глазу у других, ведь она всегда говорит не к месту, говорит о таких вещах, как освобождение и демократия. Ее судьба похожа на мою: она бросила все и приехала в Австралию. Не имеет значения, на каком судне она пересекала океан, чтобы добраться до этой земли: на гниющей лодке или в комфортном самолете. Я чувствую – глядя на меня, она вспоминает свою боль. Я чувствую, она помнит те дни, когда ее воспринимали как лишнюю; и именно это вызывает в ее взгляде одновременно презрение и сочувствие.

Мы подходим ближе к журналистам. Одна из блондинок отступает на несколько шагов и опускается на колени, делая несколько художественных снимков моего нелепого лица. Без сомнения, она создаст шедевр, который покажет своему главному редактору, а затем получит поощрение за проявленную инициативу. Фотография худого тела в мешковатой, неряшливой одежде, снятая с ракурса «снизу вверх», и в самом деле будет блестящим произведением искусства. Я держу голову высоко, иду с достоинством и стараюсь сохранять его, поднимаясь по ступенькам в самолет. Но мои шаги все равно меня выдают – они похожи на походку того, кто пытается сбежать.

* * *

Я захожу в салон. Охранники указывают на мое место, и мне остается только рухнуть на него. Моя притворная гордость растаяла, голова низко опустилась. Я раздавлен и сломлен. Я глубоко унижен, будто моя жизнь не имеет ни капли ценности. Я всеми осмеян, пускай не публично, а мысленно, про себя. А может, кто-то пустил слезу жалости.

Я словно подопытный. Вся эта толпа уставилась на меня, как только я вышел из автобуса, с любопытством изучая, как двое военных волокут меня, словно опасного преступника. Подвергнутые подобному унижению люди отныне будут презирать Австралию, даже если раньше мечтали о ней. А меня определенно унизили. На душе горько, и это давит на меня. Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе хоть немного достоинства.

Проходит несколько минут, и в салон заводят парня, который был надзирателем в тюрьме. Он уже не похож на прежнего шутника, а от его разговорчивой натуры не осталось и следа. Он больше не тот, кого мы видели с утра. Он усаживается рядом со мной.

Охранников в самолете столько же, сколько нас. Двое военных сидят на соседних с нами сиденьях. Они следят, чтобы мы не сделали чего-нибудь опасного.

Самолет взлетает и набирает высоту. Мы улетаем все дальше и дальше от Острова Рождества – острова, ради достижения которого мы рисковали жизнью. Нам выдают на обед по ломтику холодного мяса и кусочку сыра. Мне не хочется есть. Я стараюсь уснуть, чтобы положить конец кошмару этого дня. Я должен подготовиться к жизни на Манусе – далеком острове, о котором я ничего не знаю.

* * *

Через какое-то время мы оказываемся в облаках, настолько высоко, насколько возможно. Я зачарован бескрайним ультрамарином океана. Я испытываю чудесное чувство, сродни победе. Ведь я смог покорить этот огромный отрезок океана на гниющей лодке, я смог пересечь это бесконечное водное пространство. Меня охватывает чувство победы, ведь теперь я могу смотреть вниз на море и улыбаться. Так бывает всегда: в моменты отчаяния и слабости из глубин нашего духа поднимается мощная сила, помогающая нам бороться. Я чувствую душевный подъем. Я ощущаю прилив сил. Я чувствую, что уже не тот человек, что всего несколько минут назад искал дыру, куда можно было бы заползти, и любую опору, за которой можно укрыться. Я испытываю удивительное чувство – гоню от себя унижение и безнадегу. Нет, я еще не сломлен. Глядя на волшебный природный пейзаж, любуясь открывающимся передо мной великолепием, я могу рассеять все угнетающие меня чувства – слабости, уныния, никчемности. И заменить их надеждой, радостью и удовлетворением. Я закрываю глаза и поддаюсь этому сильному чувству. Прекрасному чувству…

Я открываю глаза. Мы все еще в облаках. Я как будто внезапно вошел в какой-то божественный транс. Мы достигли большой высоты – больше нет границы между небом и землей. Неохватные облака подо мной напоминают гигантскую белую цветную капусту. А вокруг них плавают мягкие мелкие облачка фантастической формы. Меня так и тянет выпрыгнуть наружу и нырнуть вниз, в эту бархатистую белизну.

Нырнуть бы в облака и закутаться в них /

Облечь себя в белое кружево /

Кувыркаться, пока не выбьюсь из сил /

И улечься в мягкости плюшевой /

Я мечтаю об утешении и приюте /

В этом белом бархатном уюте… /

Навсегда.

Я все еще лечу в тропическом небе, где небеса почти всегда затянуты облаками. И даже если эти облака не намерены пролиться дождем, они все равно крайне важны в окружающей экосистеме.

Молодой тюремный надзиратель из Ирана спит, положив голову мне на плечо. Мне всегда казалось отвратительным, когда кто-то в автобусе или самолете использовал мое плечо в качестве подушки, особенно если это был незнакомый мужчина. Такое часто случалось со мной в автобусах и самолетах, и каждый раз я отодвигал эту сонную голову в сторону или будил ее владельца, чтобы тот нашел ей другое безопасное место. Но сейчас я не хочу тревожить этого спящего. Он только что пережил кошмарный день; к тому же я до сих пор чувствую вкус тех нескольких затяжек сигареты, которой он со мной поделился. Это меньшее, что я могу сделать для такого же, как и я, страдальца.

Самолет начинает снижение и ныряет в белые облака. Похоже, мы уже близко к острову Манус. Жаль, я не могу высунуть руку из окна и коснуться этих влажных облаков. Мы пролетаем сквозь них, и вот он – виднеющийся вдалеке Манус. Прекрасный незнакомец, лежащий посреди огромной водной глади. Там, где океан встречается с берегом, вода белеет, но дальше океан приобретает болотистые оттенки зеленого и синего. Это настоящее буйство красок, цветовой спектр безумия. Затем океан остается позади, и мы оказываемся лицом к лицу с экзотическими первозданными джунглями.

Наш самолет постепенно снижается к земле, навстречу этой зеленой арене. Теперь можно легко разглядеть высокие и тонкие кокосовые пальмы. Все они наперебой тянутся как можно выше в небо, будто карабкаясь в него, – все соревнуются за кислород, чтобы дышать. Манус прекрасен. Он совсем не похож на островной ад, которым нас пытались напугать. Он полон зелени, нетронутой экзотики и очарования природы – здесь люди еще не успели запятнать ее.

Несколько минут спустя наш винтокрылый самолет приземляется на участке земли, совсем не похожем на аэропорт. На этот раз от усиленного контроля не осталось и следа, по крайней мере, пока мы находимся в аэропорту Мануса. Охрана просто зачитывает наши номера, и мы направляемся к припаркованному микроавтобусу. Спускаясь по трапу, я вдруг ощущаю у себя во рту нечто странное – оно похоже на круглый и твердый камешек – и гадаю, как туда мог попасть кусочек гравия? Я обеспокоенно перекатываю его языком и выплевываю себе на ладонь. И тут же мой язык в панике ощупывает зубы, проверяя, что произошло. Нижний ряд зубов цел. Но чертов зуб из верхнего ряда – тот, что справа, – выпал, совершенно черный изнутри от кариеса.

Я начинаю злиться. Почему этот зуб просто взял и вывалился?! Почему он совершенно не болел? Не было никаких симптомов, а теперь он внезапно выпал. Язык снова и снова бессознательно и растерянно тычется в ту мягкую щель, на месте которой был крепкий зуб. Мой язык потрясен этим событием: дырка во рту непривычна. Это странно, я совсем не испытывал боли в этом месте.

Я всегда предполагал, что если у меня и выпадут зубы, то это начнется с нижнего ряда, с тех зубов, которые были сточены и уже причиняли мне боль. В частности, тот, что уже почернел. Я обеспокоен тем, что этот кажущийся здоровым зуб выпал. Я встревожен, ведь он выпал без причины. Насколько слабым и бесполезным должен быть зуб, если он может так легко выпасть – без предупреждения, без всяких признаков! Мне хочется взять твердый камень и раскрошить этот чертов зуб на мелкие кусочки. Он будто выпал мне назло, ведь части корней все еще там, прячутся под деснами.

Выпавший зуб – плохая примета /

В чем же причина сего инцидента? /

Почему дурной знак пришел в то мгновение /

Когда я вышел на трап после приземления? /

С зубом в ладони я сажусь в микроавтобус /

Неужели адский остров затаил на нас злобу? /

Неужто сбудется нелепое проклятье /

И моя жизнь здесь будет полна несчастья?

Я все еще шокирован, ведь это для меня как последняя капля. Я не хочу смиряться с тем, что вдобавок ко всем своим бедам потерял один из зубов. Микроавтобус трогается с места. Я выбрасываю этот зловещий зуб в окно.

* * *

Снаружи настоящий ад – жара просто невыносима. Между выходом из самолета и посадкой в микроавтобус я успеваю покрыться потом с головы до ног. Здесь мучительно влажно. Удушающе. От такой погоды становишься сам не свой.

Вдоль дороги тянутся первозданные джунгли. У всех местных тропических деревьев широкие листья, а растут они так плотно, что между стволами протиснуться невозможно.

Само существование дороги в этих джунглях кажется нелепым. В некоторых местах она проходит вдоль океана, и тогда я вижу, как переплетенные корни деревьев уходят в воду, словно большая черная сеть. Кажется, что джунгли стремятся захватить все вокруг. Кажется, что огромный океан занимает слишком много пространства. Я вижу несколько коттеджей на обочине дороги. Бедно одетые женщины и дети машут нам. Возможно, они знают, что на их остров везут иностранцев, и прождали несколько часов, чтобы помахать нам рукой в качестве приветствия.

Зеленый пейзаж за окном и кондиционер в салоне нас освежают; бывший тюремный надзиратель снова принимается болтать и шутить: он заразительно смеется, выдавая сатирические тирады, полные шуток и сарказма; он описывает жизнь, которую будет вести здесь, в джунглях. Он воображает, что женится на одной из этих полуодетых женщин и заделает кучу детишек разных форм и размеров. И построит себе дом на высоком зеленом дереве. А потом пригласит в гости своих родителей и угостит их крокодильим мясом. Все безудержно смеются над его планом и пытаются подражать его комедийному мастерству. Но за этим юмором скрывается страх. Страх перед неопределенностью. Этот страх они прикрывают комедией. Это очевидно по выражению их лиц, по выбранным словам. В подобные моменты мы приправляем нашу внутреннюю панику ироничным юмором в надежде отвлечь и расслабить наши измученные умы хотя бы на несколько минут.

Мальчик-Рохинджа смотрит в окно. Как всегда, он совершенно безмолвен. Выражение его лица невозможно прочесть – он выглядит так, будто никогда не улыбался. Его наверняка наполняет тошнотворное чувство, которое не может рассеять фальшиво жизнерадостный, но бездумный настрой, созданный надзирателем и его компанией. В подобные моменты мои мысли фокусируются на этом мальчишке. Тишина и мрак всегда загадочны, они притягивают к себе. Я хочу погрузиться в глубины его воображения и увидеть мир его глазами; понять, как он воспринимает картины за окном; я искренне хочу знать его впечатления о женщинах и детях, машущих нам.

* * *

Время уже после полудня. Микроавтобус прибыл в место, которое, видимо, и является Тюрьмой Манус. Это обширная территория с большими белыми тентами в центре и заборами, окружающими тюрьму со всех сторон. Здесь царит унылое молчание. Ни одна птица не пролетает мимо. Я не вижу тюрьму изнутри, но могу представить, что в ней содержится не очень много людей.

Мы – уже третья или четвертая группа беженцев, сосланных на Манус. Мы выходим из микроавтобуса, и охранники открывают огороженный вольер без крыши. Пару минут спустя нас всех запускают в эту клетку и оставляют там, без всяких обычных процедур и протоколов. Они просто закрывают ворота и запирают их на несколько крепких замков. Нам приходится ждать внутри большого тента с несколькими мощными металлическими вентиляторами, крутящимися на бешеной скорости. Несмотря на то, что солнце вот-вот сядет, я вынужден стоять в этой душной палатке и слушать невыносимый яростный шум бессмысленно вращающихся вентиляторов.

Вентиляторы покрылись ржавой кожурой /

Но еще держат оборону периметра /

Они борются с изнуряющей жарой /

Здесь нет прохладного периода /

Их лопасти сражаются непрестанно /

В бою с удушьем, устроившим осаду.

Я измотан и раздосадован. Пот струится из каждой поры. Пожилая женщина с огромным задом быстро семенит вокруг нас, обливаясь потом. Она непрерывно ходит вокруг, обшаривая глазами каждый угол. Ее лицо ярко-красное от палящего солнца. Пот струится по всем бороздкам и морщинкам на ее лице и шее. Пот стекает по складкам на нижней части ее шеи и ниже, в вырез одежды между ее большими морщинистыми грудями. Ее лицо кажется вершиной горы, откуда собравшаяся вода потоками несется вниз по склонам. Она приносит нам попить. Но в этих бутылках с водой будто бы грели кипяток, как в чайнике. Вода в них такая горячая, что совсем не утоляет жажду. Я выливаю пару бутылок на голову и тело, и язык начинает ощущать горечь и соль моего же пота. Насколько жарко бывает на острове Манус? Даже вентиляторы сгорают от жары.

Нам приносят несколько бланков, и я подписываю их все без колебаний. Две манусийки обыскивают наши вещи, дрожа от страха. Они то и дело посматривают на своего босса, лысого австралийца. Мгновение спустя чернокожие и белые чиновники, одетые в разную униформу, входят в палатку вместе с переводчиками в зеленых костюмах. Манусийки тут же перестают рыться в сумках и приносят белые пластиковые стулья. Обгоревшая на солнце пожилая женщина ставит перед чиновниками несколько бутылок с горячей водой.

Новая переводчица с курдского, надменная и самодовольная, сидит рядом со мной. Она прикасается к одной из бутылок с водой, а затем гневно отставляет ее в сторону. Но тут же меняет решение: выливает всю бутылку на свои гладкие, блестящие лодыжки со светлой кожей и принимается обмахиваться руками. Она нарядно одета, волосы тщательно уложены. Что заставило эту молодую женщину так вырядиться на фоне нас, вынужденных носить унизительную мешковатую одежду со столь дурацким сочетанием цветов? Что за глупое желание покрасоваться перед кучкой беспомощных бедолаг, нарядившись, пока мы плавимся от жуткой жары. На ее лице и руках виден толстый слой солнцезащитного крема. Она так щедро им обмазалась, что рядом с ней я не могу дышать. Я задыхаюсь от смеси запахов пота и этого крема.

С другой стороны – манусийский чиновник, одетый в свободную желтую рубашку с цветочным рисунком, штаны вроде тех, что носят механики, и старые потрепанные сандалии. Ему поручено говорить с нами, пока переводчица с курдского и все остальные переводят. Весь этот спектакль – чистый фарс, где все люди одеты в разные наряды, словно на карнавале разных культур.

Чиновник зачитывает правила распорядка этого центра и нашей жизни на острове. Он заканчивает словами, что мы должны уважать законы этого места. Он угрожает, что если мы не послушаемся, то будем привлечены к суду и попадем в изолятор. Нам недвусмысленно угрожают, прямо там, в этой палатке, где жарко, как в аду. А мы просто в панике смотрим на всех этих чиновников. Мой разум отказывается постигать правила жизни на острове Манус. Я приехал в Австралию и внезапно оказался на далеком острове, названия которого даже никогда не слышал. И теперь они учат меня, как я должен выживать на новом месте обитания. Неужели я искал убежища в Австралии только для того, чтобы меня сослали в неизвестное место? И они принуждают меня жить здесь без каких-либо вариантов? Я уже готов сесть на корабль обратно в Индонезию; в то же самое место, откуда приплыл. Я не могу найти ответы на эти вопросы.

Очевидно, что нас взяли в заложники. Мы и есть заложники – нас используют как пример для запугивания остальных, чтобы те не пытались попасть в Австралию. Но какое отношение ко мне имеют планы других людей приехать в Австралию? Почему я должен быть наказан за то, что теоретически могут сделать другие?

Все эти вопросы и мысли лишь усугубляют давящую атмосферу и тоску, и без того гнетущие заключенных. И весь этот фарс происходит на фоне того, как местный климат изнашивает и иссушает мое тело.

К нашему шоу присоединяются несколько австралийских военных. После того как переводчики и чиновники уходят, они открывают большую металлическую дверь и жестом указывают, чтобы мы зашли внутрь. Это один из многочисленных здешних лагерей, и нас принуждают поселиться в этом месте. До нашего приезда здесь целых восемь месяцев содержали почти сотню семей с детьми. Так сказал иранский переводчик. У нас в ушах звенит от шума, вызванного переполохом в соседней тюрьме. Заключенные там знают о нас. Когда мы входим, десятки людей подходят нас поддержать. Они окружают нас, каждый ищет знакомое лицо. Вся эта суматоха – всего лишь представление, шумиха, не что иное, как способ скоротать время.

Я всматриваюсь в толпу и узнаю одного человека – он здесь самый высокий. Реза Барати – курдский парень, который несколько недель спал на нижней полке нашей двухъярусной койки, пока нас держали на Острове Рождества. Он стоит со своими друзьями и, заметив меня, сразу подходит, искренне радуясь. Все довольны и взволнованы тем, что видят другие группы, также сосланные на Манус. По мере увеличения числа изгнанников людям здесь становится комфортнее. Это два совершенно разных переживания: когда прошедший весенний паводок сносит только твой дом и когда наводнение разрушает дома у всех и каждого. Корень их радости растет из страха оказаться в одиночестве.

* * *

Это место называется Лагерь Фокс… вот где мы находимся. Реза описывает мне Манус с детским задором. Этот пыл всегда был в его стиле и характере. Он рассказывает о том, как мы будем голодать по ночам; он говорит о жаре, невыносимой жаре; он описывает местные дожди, которые так отличаются от дождей у нас дома, в Иламе.

Мальчик-Рохинджа стоит с другой стороны, рядом с металлическими ограждениями вроде тех, что устанавливают в военных гарнизонах для тренировки солдат. У его ног лежит его сумка с цветочным узором. В отличие от меня, ему не повезло. Рядом с ним нет никого, кто мог бы его обнять. Нет человека, который мог бы показать ему его комнату. Сейчас он еще больше похож на изгоя-одиночку, чем прежде. Австралийский сотрудник подходит к нему, берет его сумку и ведет его вдоль комнат, по тропинке, окруженной густыми джунглями.

Тюрьма выглядит так, словно давно заброшена. Я насчитываю четыре ряда небольших комнатушек, будто сделанных из готовых контейнеров. Становится ясно, что палатки, которые мы видели снаружи, относятся к соседней тюрьме. Реза показывает мне комнату, самую дальнюю от берега моря. Он поднимает мой практически пустой пластиковый пакет и относит его в эту комнату. Теперь она станет местом, где мне придется жить. Это крошечная комната с двумя двухъярусными койками на четверых человек. Большие металлические вентиляторы старательно крутят шеями, но едва ли делают удушливый воздух внутри терпимым.

* * *

Небо внезапно затянуло тучами. Наконец-то мы сможем вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Кажется, что тропическое солнце только и ждет появления малейших просветов, чтобы выжечь землю до пепла. А облака кажутся матерью, защищающей собой землю. Они закрывают небесный свод, чтобы лучи безжалостного тропического солнца ее не коснулись. Однако время от времени даже эти массивные облака проявляют беспечность, и палящее солнце пользуется этим. Оно возвращается и снова обжигает землю.

Только благодаря убийственной жаре я начинаю понимать культурные различия. Видите ли, солнце, царствующее в небе Курдистана, было самым милостивым. В холодные сезоны оно дарило коже людей и всей экосистеме самое приятное и нежное тепло.

Над горными склонами солнце сияет /

Прекрасным их пикам тепло оно дарит /

Этого солнца все ждут, чтоб согреться /

К его лучам тянется каждое сердце /

Не зря оно в центре курдского флага /

Но здесь, на Манусе, солнце – диктатор /

Без облаков оно все выжигает /

Солнце тут деспотично всем правит /

Оно опаляет кожу до ран /

Берегись, на охоту выходит тиран.

Реза сидит на нижнем ярусе койки, пока мы делимся нашими скудными воспоминаниями с Острова Рождества. Он также рассказывает о своей матери и младшей сестре. И почему Реза всегда говорит о своей семье?

После того как он уходит, я брожу по этой странной тюрьме. За рядами санузлов установлены большие баки для сбора дождевой воды. От них к потолкам душевых протянуты пластиковые трубы. Рядом с этими водяными баками расположен массивный полукруглый ангар из металла, словно туннель, больше похожий на птицеферму. Между этим «туннелем» и баками для воды я обнаружил нетронутый уютный оазис – словно волшебный сад, с желтыми и красными цветами, радующими глаз. На траве в этом месте лежит кусок ствола кокосовой пальмы, и вокруг него выросли длинные цветы, напоминающие ромашки. Я присел на этот древесный обрубок среди цветов и хоть ненадолго почувствовал себя живым.

Эта разрушающая душу тюрьма слеплена из извести и грязи. Повсюду мелкий белый песок, который прилипает к ногам, особенно к пластиковым шлепанцам. Через весь лагерь тянутся сточные трубы из кухни и санузлов. Они создают зелье из гниющих экскрементов и органических отходов. Это идеальное удобрение для тропической зелени, растущей вокруг этих стоков, – растения вырастают вдвое выше обычного. Я чую зловоние разноцветного ила, идеального рассадника как микроскопических, так и гигантских комаров, постоянно кружащихся над этими канализационными стоками.

Где, черт возьми, я оказался?

Что это за тюрьма?

Периметр тюрьмы ограничен заборами. Душевые тоже попали внутрь периметра, а к металлической сетке этих заграждений привязано множество маленьких полосок ткани. Эти похожие на ленточки лоскутки напоминают об оставивших их людях, которых держали здесь до нас. Полоски выцветают на ярком солнце, как блекнущие воспоминания. Эти ленты – мемориал, отсылающий нас к другому скорбному времени.

Это бесчисленное множество лоскутков на решетках моментально погружает в уныние. Мысль о количестве тех людей разъедает душу. Как они так долго терпели эту ветхую грязную тюрьму?

Но океан с его приливами совсем близко к лагерю; нас разделяет всего лишь десяток метров. Мы можем утешиться тем, что каждый день пребываем в компании моря. Отсюда легко ощутить и услышать его, пускай оно и находится за пределами нашей досягаемости.

В промежутке между ограждениями и океаном высятся кокосовые пальмы, под их тенью переплелись заросли травы и кустарников с широкими листьями. Кокосовые пальмы растут даже внутри лагеря. Легко представить, какие огромные и буйные джунгли были здесь до того, как построили тюрьму.

Эта тюрьма – огромная клетка в сердце джунглей /

Как гигантский вольер, раскаляемый солнцем до углей /

У берега небольшого залива она чужеродна /

Здесь массы воды к океану стремятся свободно /

Вокруг лагеря рядами высятся кокосовые пальмы /

В отличие от нас, они не заперты под охраной /

И могут в любое время заглядывать к нам /

Чтоб увидеть печаль и страдания там.

* * *

Я возвращаюсь в свою комнату. Она такая крошечная. В ней я задыхаюсь. Тонкие деревянные стены хранят множество воспоминаний: маленьких, больших, написанных целыми семьями. В этой крошечной комнатушке наверняка ютилась семья из Ирана. На потолке и на стенах написано «Хосров»[71], «Сусанна»[72], «Шагайе»[73] и «Нилу»[74], эти имена сопровождаются датами. По этому списку имен и тому, как они расположены, легко представить, что это была семья из четырех человек. Хосров – отец семейства. Сусанна – мать. Шагайе – старшая дочь. И Нилу – младшая дочь, самая обожаемая. Типичная иранская семья. От отца до Нилу, от главы семьи до самого маленького ее члена.

Хосров – это имя шаха из древней иранской истории. А Сусанна, Шагайе и Нилуфар – названия цветов, таких же прекрасных, как женщина и девочки из этой семьи. Самым милым и очаровательным именем – Нилу – назвали младшую дочь.

Я не знаю, почему я так задумался о них. Я думаю о том, где они могут быть сейчас, о том, чем они заняты. Без сомнения, они пережили здесь, на этом унылом острове, очень тяжелые дни. Жену Хосрова и ее маленьких дочерей заключили в эту тюрьму на целых восемь месяцев. Конечно, им тоже сказали, что в конце концов они должны остаться жить на Манусе. Наверняка все это долгое время, пока они выживали здесь, мысль о том, что придется навсегда поселиться на этом острове, нависала над их головами, как тяжелая дубина. Возможно, сейчас они в Австралии. Или их вынудили вернуться в Иран. Дата, которую они написали, относилась к четвертому месяцу их заключения, и я не могу сказать, где они в итоге оказались.

Остальная часть текста – персидская поэзия, которую каждый использует, чтобы толковать свою судьбу, пытаться предсказать свое будущее, осмыслить свою жизнь. Эти стихи, вероятно, написала мать семейства – Сусанна. Я так предполагаю потому, что иранские мужчины слишком горды, чтобы раскрыть свои душевные раны перед женами и детьми; они прячут свое унижение, они не показывают своих горестей или мечтаний, записывая фрагменты стихов на стене. Может быть, эти стихи раскрывают самые сокровенные и чистые эмоции Сусанны и Шагайе. Их нацарапали на стенах на пике отчаяния и страха, во время мрачной ночной тьмы на Манусе.

Будучи самой младшей, Нилу никак не могла утешиться начертанием стихов на стенах. Возможно, она своим детским голоском спросила у мамы: «Мамочка, что ты пишешь?» или «Мамочка, ты можешь написать и мое имя рядом с именем папы?».

Читая их стихи, я ощущаю рядом ту семью /

Может, это лишь игра воображения /

Но я чувствую их силу и красоту /

Они были полны жизни и движения /

Они реальны, они существовали /

Они здесь тоже побывали.

Я представляю, как Нилу каждый день играла в грязи среди ярких цветов, растущих между комнатушкой семьи и стеной маленькой палатки, бывшей, вероятно, церковью или мечетью. Или как она болтала с бабочками, что часто кружили вокруг этих цветов. Нилу любила этих бабочек. Я представляю, как она лепила из грязи под цветами домики для крабов и лягушек, в итоге пачкая всю одежду, а мама ее за это журила. А потом сердитая мама отмывала ее маленькие ручки, ножки и личико в замызганных душевых.

За одной из коек они нарисовали и несколько картинок. Я уверен, что некоторые рисунки принадлежат Нилу. Она нарисовала маленький домик, похожий на коттедж, два окна, папу с густыми усами, маму с большими темными глазами и двух дочерей, одну меньше другой. А еще – красивые деревья, окружающие коттедж. Ни одно из ее деревьев не похоже на те, что растут на Манусе; на эти высокомерные кокосовые пальмы. Она также нарисовала высокую гору, похожую на вершину горы Дамаванд[75] в Иране. И солнце, поднимающееся из-за горы, – счастливое солнце. Два глаза, маленький носик и прекрасная улыбка украшают лицо мисс Солнышка. В сознании той маленькой девочки это солнце явно было добрым и милостивым. Его тепло было источником комфорта. Оно разительно отличалось от того, что палило над Манусом в тот день: местное солнце пыталось сначала удушить нас ужасной жарой, а затем испепелить.

Папины усы – словно львиная грива /

Это символ его стойкости и силы /

Он как лев, что никогда не даст в обиду родных /

Как орел, что укроет под крылами их троих /

Но в этой тюрьме он беспомощен и слаб /

Против бюрократии он бесправен, как раб /

Он попал в кабалу, и стыд его гложет /

Что своих дочерей защитить он не может /

Ему кажется, будто он сам отправил их в плен /

Словно он, отец, – причина их проблем /

Отец и муж унижен перед своей семьей /

Ему кажется, что он приносит им боль /

Он думает, что разрушил детскую радость /

Тоска и горе приближают его старость.

Я лежу на своей койке. У меня болит голова. Может быть, это из-за солнца. Или от обезвоживания. Вода в пластиковых бутылках теплая и не утоляет жажду. Я размышляю о Нилу и ее семье; и обо всех маленьких детях, запертых на острове Науру за тысячи километров отсюда; о малышах, затерянных посреди огромного безмолвного океана. Я размышляю о судьбе маленькой Парньи, дочери Фируза с Ореховыми Глазами. Эта семья плыла на одной лодке с нами: они семь дней страдали от голода и жажды, а когда добрались до Австралийской земли, их немедленно сослали на островное государство Науру, где они томятся и сейчас.

Парнья – маленькая иранская девочка лет шести-семи, ее волосы были заплетены в косички, а ореховые глаза – точь-в-точь, как у отца. Очень вежливая и милая малышка. Между нашей первой и второй попытками добраться до Австралии были несколько дней, которые нам пришлось тайком пережидать в многоквартирном доме недалеко от Джакарты, перед тем как ехать дальше, чтобы снова попасть к океану. Она была вместе с ее мамой Шокуфе, папой Фирузом и старшим братом Пурьей. Пока мы останавливались там, она принесла мне стакан воды и вежливо спросила: «Дядя, когда мы поедем в Австралию?» Я до сих пор слышу ее голос. Она была такой невинной, такой маленькой.

В последнюю ночь нашего пути разразился шторм. Дождь лил как из ведра, потоки воды обрушивались на крышу нашей маленькой лодки. Тьма, повсюду тьма. Я видел Парнью, спящую на руках у матери. Ее мать, Шокуфе, тоже уснула. Я видел лицо Парньи в желтом свете единственной чертовой лампы, свисающей с потолка: она едва светила и раскачивалась туда-сюда. В этом болезненном свете и с того места, где я стоял, лицо девочки казалось синеватым, будто она погрузилась в вечный сон прямо в объятиях своей матери. Мы оказались в осаде неистовых волн; они были полны решимости утащить Парнью в море, уволочь ее вместе с матерью и братом, тоже спящим на коленях у матери. Волны жаждали затащить их всех в пучину и тьму океана. Лодку ужасно трясло, а худощавый Фируз с Ореховыми Глазами ничем не мог помочь своей семье… Он в ужасе посмотрел на них и произнес: «Мои дети умрут». И просто заплакал.

Теперь они заключены в тюрьму на Науру. Я уверен, что маленькая Парнья никак не может осмыслить эту полную страданий жизнь, к которой ее приговорили, ведь подобное существование способно сломить волю даже самого крутого мачо. Она понятия не имеет, для чего построили эту тюрьму и почему она, безобидный ребенок, не имеющий никаких злых умыслов, обязана там сидеть. Ей неведомо, за что ее держат взаперти.

Нас вновь мучает тоска последних дней /

Горечь захлестывает разум все сильней /

Жестокие вопросы опять его терзают /

Почему австралийские власти детей ссылают? /

Зачем правительство по тюрьмам их сажает? /

Что за мир, где детей в клетки бросают? /

В каком преступлении виновны малыши? /

И еще тысячи безответных вопросов в глуши /

Что как иглы в мою голову вонзились /

Заставляя ее болеть невыносимо.

Проклятый вентилятор бесконечно крутится, но это не спасает. Я вспотел с головы до ног. Я стягиваю с себя промокшую одежду. В какой бы позе я ни лег, пытаясь заснуть, половина моего тела покрывается потом. Если я поворачиваюсь к вентилятору спиной, взмокают живот и грудь. Если я ложусь на спину, вентилятору приходится высушивать этот липкий пот. Я потерял так много жидкости через постоянно испаряющийся пот, что все поры закупорились, – я чувствую, что задыхаюсь. Мои отросшие волосы насквозь промокли, голова и шея зудят. Я до боли расчесал ее. Кажется, что от соприкосновения с раздраженной кожей покраснели даже катышки на одежде.

Снова и снова, страдая от мигрени /

Я проваливаюсь в бредовые сновидения /

Где тоска поднимает змеиную морду /

И душит, будто погружая под воду /

Духота сжимает грудь кольцами удава /

Толкая в объятья удушливых кошмаров.

* * *

Во сне я уже не здесь, на земле /

Я очутился на большом корабле /

Вроде танкера из Британии /

Он спас нас, и в моем подсознании /

Я вижу маленький дивный остров /

Волны его окружили грозно /

Остров жестоко качает /

Волны его сотрясают /

Как нашу гниющую лодку той ночью /

Я все еще помню, как штормы грохочут /

На острове есть маленькие дети /

Они в ужасе, их руки воздеты /

Они умоляют меня их спасти /

Я очень хочу к ним подойти /

Дети цепляются за пальмы, но их стволы слишком гладкие /

Я вижу Нилу, на ней цветастое платьице /

Узор из желтых и красных цветов, как те, что я видел /

Парнья тоже рядом, ее волосы заплетены /

Там и другие дети, которых я не знаю /

Океан в гневе остров поглощает /

Волны растут все выше и выше /

Они накрывают Нилу и малышей /

Теперь я слышу только их голоса /

Но не могу ни нырнуть, ни сделать шаг /

Меня словно намертво пригвоздили к земле /

Остров пропадает в морской глубине /

Унося с собой и детей на мрачное дно /

Пальмы в страхе сплетаются, но тонут все равно.

Я в панике просыпаюсь. У меня раскалывается голова. А непрестанно вращающийся вентилятор высушил пот, покрывающий мое тело. Я включаю свет. Мне нужно закурить. Я утыкаюсь взглядом в одну из надписей на стене рядом с моей головой. Это написала Нилу, своим детским почерком.

«Боженька, сделай что-нибудь, отведи нас в хорошее место. Целую, целую».

6. Странники-Коули Выступают / Совы-Сипухи наблюдают

Текут дни без смысла и планов /

Мы бродим потерянным стадом /

Наш разум еще в плену океанских волн /

На твердой земле он ищет душевный покой /

Но в тюрьме все пространства – коридор, ведущий на ринг /

И сводящий с ума запах пота заполняет этот лабиринт.

Прошел месяц с тех пор, как меня сослали на Манус. Я – кусок мяса, брошенный в неизвестной стране, в тюрьме среди пекла и грязи. Я дрейфую в людском море, среди лиц, искаженных гневом, лиц, в которые впечаталась враждебность. Каждую неделю один или два самолета приземляются на развалинах островного аэропорта, и из них высаживают новые толпы людей. Несколько часов спустя их бросают в тюрьму под оглушительные вопли предыдущих изгнанников, словно овец на бойню.

С прибытием новеньких напряжение в тюрьме достигает пика: старые «жильцы» смотрят на них, как на захватчиков. В основном их размещают в Тюрьме Фокс, поскольку она самая большая, и в этом обособленном уголке можно разбить палатки для новоприбывших. На западной стороне друг напротив друга расположены две тюрьмы: Дельта и Оскар. Но из Тюрьмы Фокс видна только Тюрьма Дельта. Она похожа на клетку, на улей, полный пчел. В этих двух смежных тюрьмах так тесно, что даже негде разойтись. Эти тюрьмы сталкивают человеческие тела, устраивая противостояние плоти. Спертый воздух пропитан людским дыханием, пахнущим морем и смертельно опасным путешествием.

В Тюрьме Фокс почти четыреста человек содержатся на площади меньше футбольного поля. Пространства между рядами комнат и коридоры – это бесконечные потоки хаотично перемещающихся бесправных людей. Обстановка накалена скандалами и буйными ссорами между голодающими людьми, провоцирующими друг друга. Никто больше ни с кем не знаком. Это похоже на город, где чума повергла всех в беспамятство. Толпа обезумела. Замрешь хоть на миг – тебя снесет людским потоком.

* * *

Люди нервно изучают лица и глаза товарищей по несчастью. Среди нас есть группа мужчин, которые, даже оставив работу на оживленных рынках родины далеко позади, до сих пор смотрят на окружающих как на дешевый товар. Пленники потерянно разбредаются во всех направлениях. Потребуется время, и долгое время, прежде чем все эти самцы, выходцы из разных стран и культур, смогут ужиться вместе.

Тюрьма похожа на зоопарк, где поселили животных с разными окрасами и запахами. Целый месяц эти звери-люди провели бок о бок взаперти в одной клетке на грязном полу. Тюрьма так забита людьми, что кажется, будто они расселись, болтая, даже на ветвях деревьев и на крышах туалетов. Люди заняли каждый уголок – кто-то пристроился даже возле небольшого болотца за туалетами. На закате, когда наступает прохлада и листья кокосовых пальм начинают танцевать от ветерка, тюремная территория становится неплохим местом для прогулок. Большинство заключенных предпочитают покинуть свои комнатушки. В это время всегда появляются несколько молодых парней, стремящихся завоевать авторитет и перекрикивающих общий шум внутри периметра своими болтовней и воплями. Это перенаселенные человеческие джунгли, где люди объединяются в своеобразные группы.

Самый простой способ получить статус – это отождествить себя с какой-то группой. То есть связать себя с другими людьми, которые, по вашему мнению, разделяют вашу идентичность; людьми, переживающими то же, что и вы. Здесь лишь одна мотивация – убежать от пустоты и ужаса, которые способны сокрушить и раздавить вас. Зависимостью от группы или коллективной идентичностью маскируют свое одиночество. Это своего рода способ срезать путь в попытке убежать. Этот вид коллективизма впервые сформировался благодаря совместному опыту путешествия на лодке. Страх и боль трудного путешествия так сильно влияют на его участников, что они инстинктивно связывают себя групповой идентичностью со своими попутчиками. Со временем эта идентичность, основанная на опыте общего плавания через океан, смещается к другим идентификаторам: языку и нации. Спустя еще время группы собираются уже по единственному критерию – происхождению. Афганец, шриланкиец, суданец, ливанец, иранец, сомалиец, пакистанец, рохинджа, иракец, курд.

Через несколько месяцев начинается обмен комнатами: заключенных тянет к своим соотечественникам и тем, с кем они говорят на одном языке. В нашей крошечной тюрьме происходит своего рода внутренняя миграция. Мало-помалу значимость совместного пребывания на лодке уступает место важности общего языка.

Однако в течение всех лет, проведенных в этой тюрьме, люди, вместе пережившие путешествие через океан, будут цепляться за и эту связующую нить. Они постоянно напоминают друг другу о братстве, созданном этим горьким опытом: «Помни, что мы из группы GDD, MEG или KNS». Коллективная травма от опасного путешествия течет в наших венах – каждая лодочная одиссея основала новую «нацию».

Иногда создание таких групп приводит к серьезным конфликтам, но обычно разум берет верх, напряжение сглаживается, и все возвращается на круги своя – ситуация никогда не становится слишком острой или опасной. Из опасного плавания заключенные привезли с собой предрассудки и гнев, и их кровь до сих пор вскипает при каждом взаимодействии друг с другом. Конфликты в основном происходят между иранцами и афганцами – корни вражды между ними зародились еще давным-давно и уходят глубоко в историю. Иранцы претендуют на некое национальное превосходство, а афганцы не терпят, когда их принижают. События последних месяцев медленно, но верно доказывают всем, что главный принцип Кириархальной Системы[76], которая управляет тюрьмой, – это разжигание вражды между заключенными и укоренение еще более глубокой ненависти между людьми. С течением времени тюрьма только укрепляет свою власть: здесь умеют держать людей в узде. Ограждения и клетки подавляют и делают покорными даже самых жестоких людей – а заключенные на Манусе сами являются жертвами насилия. Мы – всего лишь кучка обычных людей, запертых только за то, что посмели искать убежища. В этом контексте величайшее достижение тюрьмы – это манипулирование людской ненавистью друг к другу.

Со временем инциденты, происходящие в Тюрьме Манус, доказывают всем, что заключенный – это существо, у которого нет другого утешения, кроме братства, кроме собрата, с которым можно разделить свою боль. Чем больше времени проводишь в тюрьме, тем глубже становится это чувство – и на него опирается тюремная система.

Здесь все очень наблюдательны. Заключенный чует малейшие изменения, как слепая мышь, у которой есть только обоняние.

Нас четыреста человек, четыреста потерянных душ /

Мы томимся в тесноте, сосланные в эту глушь /

Мы ждем наступления ночи, чтобы хотя бы во сне /

Покинуть эту клетку, оказавшись где-то вдалеке /

… но вместо приятных сновидений /

… нас ждут лишь кошмары и смятение.

Мы – летучие мыши в темной пещере, реагирующие на малейшие вибрации. Каждый день мы, обессиленные, повторяем бесцельную стометровую прогулку. Кажется, что нас заставляют проплыть стометровку в гнилом, зловонном бассейне, разрешив только самый бесполезный и медленный стиль плавания. А по ночам мысли, полные безнадеги, как муссонные ветра, развеивают сновидения, и ночи превращаются в горький кошмар.

В дополнение к мучениям из-за невозможности выбраться за периметр каждый заключенный создает внутри себя еще одну, эмоциональную тюрьму. Это происходит в самый пик отчаяния и бесправия. Большинство заключенных оценивают свое здоровье и жизнеспособность путем регулярного, тщательного и близкого осмотра своих тел. Это приводит к разрозненному и искаженному самовосприятию, что делает людей циничными по отношению ко всем остальным. Это цель тюремной Кириархальной Системы – довести узников до крайнего недоверия друг к другу, сделать их еще более одинокими и изолированными, пока тюремная Кириархальная Логика[77] не победит их, сломав и убив.

* * *

В тюрьме нам нечем заняться. Нас просто бросили в клетку и заставили носить нелепую мешковатую одежду. Запрещено даже играть в карты. В Коридоре «Л»[78] кому-то удалось раздобыть перманентный маркер. Они нарисовали на белом пластиковом столе доску для игры в нарды и начали играть, используя крышки от бутылок с водой вместо фишек. Почти мгновенно в Коридор «Л» заявилась группа офицеров и охранников в штатском. Они перечеркнули разметку, написав поверх нее жирными буквами: «Игры запрещены». Казалось, это была их единственная обязанность за весь день: изгадить даже каплю нормальности среди унылого существования заключенных. Узникам осталось только в отчаянии смотреть друг на друга.

Представьте компанию из четырехсот человек, брошенных на произвол судьбы в раскаленной, как адский котел, и грязной клетке, все еще травмированных ужасающим грохотом волн, до сих пор шумящих у них в ушах, и видом гниющей лодки, что застыл у них перед глазами. Как долго они смогут просто разговаривать друг с другом? Сколько раз они смогут пройти туда и обратно по одному и тому же стометровому отрезку? Есть неписаный закон: у любого, кто попадает в тюрьму, конфискуется все его имущество. Нет никаких шансов раздобыть блокнот и ручку. Это ужасно угнетает людей, впервые оказавшихся в заключении, это доводит их до грани безумия.

Стоит изнуряющая жара. Уже к полудню на наших телах проявляется воздействие солнечных лучей, проникающих через открытые проходы тюрьмы. Солнце будто сговорилось с тюрьмой, чтобы усилить страдания заключенных… оно втыкает в нас свои лучи, как огненные стрелы. Иногда зной превращается в такое пекло, что на тюремные заборы страшно даже смотреть. Можно буквально ощутить, насколько раскалился металл. Однако у разума есть способность покинуть тюрьму и представить, как прохладно в тени деревьев по другую сторону ограждения. Можно даже почувствовать эту приятную прохладу. Но в реальности я непрерывно ощущаю только, как липкий пот стекает во все самые глубокие складки и впадины моего тела.

Пот собирается в небольшие ручейки /

У него будто есть собственные мозги /

Пот течет естественно и бесцельно /

Проникая в каждый сгиб и складку тела /

Даже время суток ему без разницы /

Ты весь им промок, от головы до задницы.

Для меня уединение и тишина – лучшие дары, которых я мог бы пожелать. Когда другие заключенные пристают к приятелям с пустой болтовней, глупыми шутками, воплями и громким хохотом, я стремлюсь уединиться и творить, создавая нечто поэтическое и провидческое. Я рано осознал, что я чужак в этой компании, чуждой мне общине, с которой мне приходится мириться, и это чувство побуждает меня отступать. Это сознательное решение их покинуть. Они действуют мне на нервы.

Годы спустя, оглядываясь назад, я увижу себя похожим на кокосовую пальму с корнями, уходящими глубоко в землю, и волосами, развевающимися на ветру, словно длинные листья.

Я один /

Даже когда окружен людским потоком, текущим во все стороны /

Они прибывают… И убывают, как волны… И так снова и снова /

В круговороте абсурда и смятения /

Я оказался полностью потерян /

Я подобен волку в клетке, забывшему, кто он есть /

Я смог сохранить лишь свою проницательность /

Это чуткая, спокойная интуиция /

Как тихий огонь внутри меня искрится /

Когда кто-то грубо нарушает мое уединение /

Я чувствую ненависть, текущую по моим венам.

В этой ситуации я хорошо уяснил одну вещь: преодолеть и пережить все страдания, причиняемые тюрьмой, способны только люди с творческим мышлением. Они могут распознать призрачные очертания надежды в видах природы и ее мелодичных звуках за пределами тюремных заборов, окружающих улей, в котором мы обитаем.

Чего еще может желать заключенный, кроме момента тишины, уединения и чувства, будто ты стоишь обнаженный посреди пышных джунглей?

Чего еще, кроме как подставить голову прохладному ветерку, чтобы он проникал сквозь плотную сеть из спутанных волос?

В данный момент это моя заветная мечта.

Единственное место, где я надеюсь хоть ненадолго уединиться, – это туалет. Но даже там в соседней кабинке всегда появляется какой-нибудь ублюдок, поющий противным голосом. Или кто-то следующий из очереди по другую сторону двери жаждет занять твое место. И среди них обязательно есть и другие, с нетерпением ожидающие своей очереди, чтобы облить грязью твое тихое мгновение покоя. Иногда кто-то колотит кулаками и ногами в дверь туалета, держась за свой член: «Эй, чувак, выходи, мой мочевой пузырь скоро лопнет!» Здесь нет такого уголка или укрытия, чтобы хотя бы секунду не ощущать присутствие другого человека. Но со временем я научусь стоять в одиночестве среди толпы, как кокосовые пальмы, растущие внутри тюрьмы, – и существовать в уединении подобно им.

В первые дни меня вечно кто-нибудь раздражал, «приседая» мне на уши, словно овод. Подобные назойливые личности своей бесконечной болтовней вторгались в мое ухо, кружили в моем ищущем покоя разуме, вылетали через другое ухо, кружили вокруг меня снаружи, а затем возвращались обратно в первое ухо, чтобы снова наворачивать круги внутри моей головы. Меня постоянно мучило множество таких оводов – этот вид пытки не прекращался. Как только я садился, уперев ступни в тюремный забор, один из этих оводов тут же прыгал в мою голову, прерывая мое уединение. Они, словно острые шипы, рвали на ошметки мои надежды уединиться. Возможно, видя кого-то тихо сидящим на стуле, эти люди начинают нервничать и чувствуют, что обязаны сесть рядом и разрушить его прекрасный момент покоя, неся всякую пессимистичную чушь. Но со временем другие начали понимать мой образ мышления и темперамент – мою потребность в уединении.

Наступают сумерки, а затем тюрьма исчезает в темноте джунглей и молчании океана. Ночь – пугающая и прекрасная, внушающая благоговейный трепет женщина с Востока, окутывает тюремный комплекс пеленой своих волос.

Мы все превращаемся в мрачные тени, выискивающие обрывки света. Я нахожу мгновения внутренней свободы в искрящемся кончике моей сигареты. Когда опускается ночная тьма, я прохожу сто метров до тюремного забора, сажусь, пристроив ступни на ограждение, и мечтаю о свободе, глядя сквозь решетку и кутаясь в клубы сигаретного дыма. Иногда в минуты освобождения от реальности, которые мне дарит сигарета, я представляю женщину с миндалевидными глазами, в противовес насилию, царящему в тюрьме. Эти видения приходят из ниоткуда с единственной целью – занять мой разум, пока я неподвижно сижу, а мое тело покрывается холодным потом. Я с презрением отбрасываю глупые мысли о физическом удовлетворении и снова погружаюсь в мир самоанализа – мир, полный загадок и радости, способный меня удивить.

Я постоянно балансирую на грани, существуя между двумя разными мирами. Жестокость этой тюрьмы для меня абсурдное и непривычное явление. Нас забросили на отдаленный остров. Нас до сих пор мучают воспоминания о травмирующем путешествии на лодке, пропитанной запахом смерти. Мы отчаялись почти до помешательства и ничего не можем сделать, чтобы прийти в себя. Со мной самим происходит что-то вроде раздвоения личности: меня то захлестывают тоска и горькие мысли, то охватывают уныние и скука, то моим сознанием овладевает беспросветность, когда все теряет смысл и цвета.

Я чувствую, что могу утешиться только спокойным, мелодичным и тихим пением народных баллад, мысленно переносящим меня обратно в холодные горы Курдистана. Недоумение и ужас, что терзают нас на Манусе по ночам, заставляют прятаться в воспоминания о далеком прошлом. Эти ночи вскрывают старые раны и невыплаканные годами слезы, спрятанные в глубине наших сердец; они проникают во все измерения нашего бытия, вытягивая наружу горькую правду; они принуждают заключенных погружаться в самобичевание. И узники плачут горькими слезами.

Поскольку ежедневная рутина заключенного – это бессмысленный цикл бесконечного выживания, ему остается лишь вспоминать детство. Но непрерывное самокопание и борьба собирают пыль прошлого и возводят из нее вечные каменные изваяния. Принудительное одиночество вынуждает к бесконечной рефлексии, способной сломить любого человека. Это путешествие внутрь себя словно управляет каким-то темным началом и вытаскивает наружу секреты, прячущиеся в подсознании. В итоге самые давние проблемы и обиды, накопившиеся в душе, начинают постоянно маячить перед внутренним взором заключенного, словно магическое проклятье. Такие горькие пилюли трудно проглотить любому и при нормальных условиях, не говоря уж о том, чтобы принимать их на голодный желудок, страдающий от изжоги.

Страх одиночества – худшая фобия, которую внушает тюрьма /

Вот шокирующий парадокс жизни узника, от тесноты сходящего с ума /

Время здесь замирает и растворяется /

Оно навеки для тебя соединяется /

С тысячами и тысячами чужих лиц /

Превращая вас в стаю плененных птиц /

Отныне вы связаны улыбками и слезами /

И вашими общими горькими снами.

Заключенный – это кусок мяса с разумом, вечно мечущимся между самыми мрачными, унылыми и бесконечно повторяющимися сценами. Иногда из самых глубоких лабиринтов его разума внезапно всплывает какой-то конкретный образ. На этом этапе он должен переосмыслить эту одновременно странную и знакомую сцену и что-то для себя осознать. С этого момента для него начинается битва с внутренними демонами, способная затянуться на месяцы, в итоге которой он должен усмирить или прогнать это видение. В разуме узника, словно в котле, бурлит смесь образов, временами противоречащих друг другу, – это картины, созданные его личной философией и историями. Заключенный оказывается в плену собственной жизненной истории, и, как только его настигают одиночество и тишина, все эти разрозненные события всплывают из подсознания, постепенно разрушая его самоощущение.

Один из достойных способов бытия – жизнь отшельника /

Она полна уединения и тихой радости, но иногда одинока /

Жизнь бывает невероятна и прекрасна /

Но может быть пугающей и ужасной /

Когда ты узник на чужих землях /

А одиночеством пропитаны стены /

Ты видишь себя… одним во Вселенной /

Просто песчинкой, ничтожной и презренной /

И весь мир, чудесный и ужасающий /

Обрушивается на тебя своей тяжестью /

Кажется, что жизнь навсегда замерла /

А здесь отныне – твоя горькая судьба /

Ты должен свыкнуться с этим унылым существованием /

Чужими лицами и образами, мучающими тебя в изгнании /

Одиночество медленно в тебя проникает /

Пока будто кокон тебя не спеленает /

Ты словно последний человек на земле /

Нагой и беззащитный во мраке и мгле /

Тебя терзают экзистенциальные вопросы /

Кто ты, почему жизнь тебя сюда бросила? /

Ты должен ответить, почему потерялся в пути /

Почему ты молчишь, неужели ответ не найти? /

Твои чертоги разума сами по себе – тюрьма /

Твое бытие расколото, как кусок сухого дерева /

Твоя жизнь разбилась о камни бескрайней пустыни /

Ты как ржавая лодка, что медленно тонет в пучине /

Она дрейфует в ужасе без весел и капитана /

В безмолвном океане среди волн и тумана /

Миллионы звезд сияют из глубин Вселенной /

Бросая тебе вызов неравноценный /

Горизонт здесь окрашен в алый цвет крови /

Этот пейзаж полон тайн и испытаний воли /

Сюда во сне переносится узник в одночасье /

Пока не найдет опору в собратьях по несчастью.

В нашем случае люди ищут безопасности в толпе, производя как можно больше оглушающей бессмыслицы в попытке убежать от одиночества и, более того, от ужасов, с которыми могут справиться очень немногие. Страх вынуждает людей прятаться за суматохой и шумом. Они и сами слишком хорошо знают, насколько это фальшиво на самом деле. Это тюрьма, и для того, чтобы примириться с ее парадоксами, нужно побыть в уединении. Невозможно найти утешение в криках, воплях или попытках отвлечься. Чего мы жаждем в глубине души – так это ощутить детскую радость через таинство вольных движений, освобождения через танец.

Вечерами в конце Коридора «Л» оборудована сцена для танцевальных представлений. Почти каждый вечер после ужина иранский парень лет двадцати – Майсам[79], по прозвищу Шлюха, – собирает друзей и танцует часами. Он играет на томбаке[80] – барабане, сделанном из куска дерева, и поет веселые песни. Его прозвали Шлюхой за балагурство и шутки, любовь к танцам и демонстрации своих форм. Эта кличка – как прицепленный к нему бэйджик.

Шлюха Майсам обладает особым талантом собирать вокруг себя людей. Я думаю, что это могло достаться ему в наследство от народа коули в Иране – странников, которые устраивают уличные представления и танцуют на обочинах дорог в незнакомых им городах.

Друзья перетаскивают большой белый пластиковый стол из угла тюрьмы к комнате Майсама в Коридоре «Л». Это объявление для нас всех – разрозненно блуждающих по тюрьме и изнывающих от скуки, – что этим вечером сцена снова готова для танцев и развлечений. Свита Шлюхи Майсама приглашает всех желающих принять участие в происходящем в конце Коридора «Л». Они ведут себя как профессиональные цирковые артисты или труппа уличного театра, сопровождая свое объявление хлопками и эксцентричными или комедийными выходками. Все собираются вокруг белого пластикового стола. Представления мастерски срежиссированы. Исполнители точно знают, какие звуки производить и по какой части стола, какой частью руки, а также в какую точку барабана ударить, чтобы звук получился самым раскатистым и громким.

Эти люди рождаются на свет, чтобы приносить другим страдания. Я уверен, они были из тех детей, которые безо всякого повода разбивают камнями окна соседей или звонят в двери домов вдоль улицы в пик летнего зноя и тут же убегают. Но в тюрьме этот особый неистовый дух делает их душой компании и вдохновляет остальных. Это творческое действо становится все громче и громче, пока оглушительная полифония не разносится по унылой тюрьме. У «труппы» одна задача: вытащить все тюремные компании из всех закоулков в Коридор «Л». Каждый здесь уже знает, что единственная цель всей этой суеты и гвалта – подготовить вступительную сцену для появления Шлюхи Майсама.

У них оригинальный стиль: сочетание хлопков и ритмичного постукивания по столу, за ними следуют выкрики и объявления. Это слаженная работа трех или четырех человек, доводящих себя до исступления. В завершение они снова выстукивают по столу тот же быстрый ритм, и наконец кто-то из участников объявляет, говоря языком улиц: «Соберитесь вокруг, мои люди, мои тюремные приятели… Скорее, поспешите…» Они повторяют это несколько раз в унисон.

Всего за несколько минут в Коридоре «Л» собирается внушительная толпа. Люди с восторгом наблюдают за происходящим, все взгляды прикованы к «артистам». Когда их обступает толпа, начинается своеобразное соревнование – кто из них проявит себя лучше всех. В итоге гармония, которая была в начале выступления, теряется, поскольку все участники стараются продемонстрировать свой индивидуальный стиль и стать звездой шоу. Звуки сливаются воедино – мы уже не можем отличить один голос от другого.

Бывают даже моменты, когда азарт этого балагана захлестывает и зрителей, вдохновляя некоторых присоединяться к «артистам», стучать по столу или пытаться привлечь к себе внимание комичными плясками. Погружаясь в веселье подобных ситуаций, люди дурачат сами себя; они теряют контроль и ведут себя, будто на вечеринке выпив лишнего. Они радуются этому самообману, словно это настоящий фестиваль, организованный с реальной целью. До начала представления посетить Коридор «Л» хотели только иранцы, но теперь собрались и остальные. Многие набираются смелости присоединиться к импровизированной вечеринке и танцам, и благодаря этому опыту они кое-что осознают – они начинают видеть в шоу отражение самих себя.

Шриланкийцы и суданцы тоже проявляют живой интерес к происходящему, но следят за всем издалека, как люди, стоящие в конце улицы и наблюдающие за семейным праздником, который выплеснулся за пределы дома. Кажется, они не чувствуют тесной личной связи с этим действом, пока не окажутся в него вовлечены.

Тем временем австралийские военные с презрением наблюдают за возбужденной компанией. Такова социальная динамика между австралийцами, работающими в тюрьме, и беженцами, в ней заключенными. Во взглядах австралийцев смешиваются отвращение, зависть и ненависть – и толпа это видит. Иногда это даже побуждает зрителей громче аплодировать. Для них этот фальшивый праздник – хорошая возможность подействовать тюремщикам на нервы, поиздеваться над теми, кто держит их в плену. Это своего рода детская злоба, что желает мести. Это одна из немногих форм власти, что доступна заключенным.

Кириархальная Система тюрьмы создана причинять страдания. А эти празднества – форма сопротивления, которая говорит: «Пускай нас изгнали и заключили в тюрьму, даже не предъявив обвинения, но посмотрите сюда, ублюдки… взгляните, как мы веселимся и радуемся жизни». Но это все тот же простой старый трюк, привычный всем людям, – бежать от страха, обманывая самого себя. Представление разыгрывается настолько естественно, что сами заключенные забывают об отсутствии причины для радости.

Люди всегда находят предлог собраться вместе; празднования свадеб, дней рождения и выпускных настолько выкристаллизовались в коллективном сознании каждого, что стали почти обязательны.

По мнению заключенных, им нет нужды объяснять, чему они вдруг так обрадовались и почему жаждут праздника; они не обязаны ни перед кем отчитываться. Возможно, если бы кто-нибудь подошел к ним и крикнул: «Эй, идиоты, с чего вы такие веселые? Почему вы танцуете и поете во весь голос?», этот человек услышал бы в ответ лишь одно: «Мы веселимся по той же причине, что и все».

Заключенные танцуют, потому что они должны танцевать назло людям, сославшим их в тюрьму. Это приводит австралийцев в бешенство. Иногда охранники растерянно переговариваются через свои рации, не понимая, почему эти пленные униженные беженцы веселятся и танцуют. Еще больше их бесит, что у них нет предлога разогнать эту вечеринку – испортить ее точно так же, как они испортили стол для игры в нарды, написав: «Игры запрещены».

Все здесь взаимосвязано: радость, страх, ненависть, зависть, месть, злоба и даже доброта. Вихрь этих эмоций вращаются вокруг Шлюхи Майсама, и это – форма его бунта. В его популярности нет никакой тайны, кроме накопленных страданий, знакомых всем заключенным, и они сквозят в его ритмичных движениях. Остальные узники видят в нем свое отражение, как в зеркале. Ему хватает храбрости и креатива, чтобы бросить вызов Кириархальной Системе тюрьмы, выразив этот посыл через тело. Он использует прекрасную форму бунта, крайне привлекающую других заключенных. Этот парень с мальчишескими чертами лица использует свою внешность и артистический дар, чтобы распространять поэзию и высмеивать проблемы выживания в этой заброшенной тюрьме. Живой и бурный дух Шлюхи Майсама контрастирует с тюремной атмосферой одиночества и ужаса. Для узников это как награда, дар в форме коллективного ответа, совместных усилий изгнанников. Они цепляются за него, как за соломинку; это то, что помогает им держаться.

Когда зрители на пике азарта и предвкушения, перед ними величественно предстает Шлюха Майсам, словно эпический герой, абсолютно уверенный в силе своих мышц, будто он только что сокрушил окровавленного противника на стадионе перед изумленной публикой. Он умеет зачаровать зевак, подобно популярному канатоходцу или фокуснику. Он выходит из последней комнаты в Коридоре «Л», погружаясь в хаос и многоголосый рев толпы, все внимание которой приковано исключительно к нему. Он будет танцевать, пока окончательно не завоюет сердца зрителей. Он точно знает, когда именно появиться и в каком образе, – он мастер своего дела. Он танцует с таким артистизмом, что с каждым шагом срывает все более громкие аплодисменты. Он – живое воплощение духа нашей общины, искренний и мистически притягательный.

Каждый вечер у него новый сценический наряд. Очевидно, что он продумывает все технические детали своего выступления, включая дизайн костюмов. И без сомнения, ему помогают еще несколько «художественных ассистентов», ответственных за оживление вечеринки. Их лица сияют от восторга и волнения; и Шлюха Майсам, выходя, погружается в этот драйв; друзья подбадривают его раскрыться и выступать еще более раскрепощенно.

В один из вечеров он предстает в образе религиозного деятеля. Он выходит на сцену в длинной абе[81]. Его команда соорудила эту абу из синей простыни, сделав несколько разрезов по бокам. На нем также белая амама[82], тоже из простыни, обмотанной вокруг головы. Это абсолютная карикатура на ахунда[83]. Однако в отличие от религиозного лидера, который обычно носит длинную бороду и внушает страх перед адом, лицо Шлюхи Майсама гладкое, словно у ангела.

Тюрьма взрывается криками и радостными возгласами. Царит невероятный хаос; зрители едва успевают следить за тем, как он, танцуя, движется от своей комнаты к столу, стоящему посреди толпы. Хотя его тело по большей части прикрыто нелепым, но удивительно красивым нарядом, оно все равно мелькает под тканью. Шлюха Майсам с поразительной скоростью танцует вокруг стола. Он умело трясет бедрами и задом. Понятно, почему Шлюха Майсам предпочитает танцевать под динамичную песню: чтобы увлечь за собой публику и одолеть сотню бед, от которых она страдала. Три или четыре человека из «труппы» выкладываются на полную и руками, и голосом, чтобы на шаг опередить зрителей и, догнав темп движений Шлюхи Майсама, выступать слаженно с ним. Они импровизируют и даже пытаются вести; они лезут из кожи вон, стараясь тоже оказаться в центре внимания и разделить славу, но Шлюха Майсам – единственная звезда шоу. Они следуют за ним, пением и отбиванием ритма по столу. Полностью завладев публикой, Шлюха внезапно одним движением запрыгивает на стол. Сцена, в которой «духовное лицо» танцует на столе в окружении бушующей от восторга и доведенной до исступления толпы, полна нюансов и противоречий.

После танца Шлюха Майсам изображает проповедника, требующего тишины от прихожан. Он провозглашает: «Поскольку мы, заключенные, – мужчины, а женщин в этой тюрьме нет, я официально объявляю, что отныне однополый секс разрешен![84]» Эта фраза обрушивается на публику как тайфун, и толпа взрывается смехом и аплодисментами. Восторг достигает пика, и Шлюха Майсам снова танцует в быстром темпе, а зрители хлопают и подбадривают его радостными возгласами.

Представление еще не закончилось. Шлюха Майсам медленно, размашистыми движениями разматывает амаму со своей головы, а затем эффектным жестом бросает ее в толпу. Затем он швыряет в угол религиозную абу, оставляя всех изумленно таращиться на его почти обнаженное тело. В этот особенный вечер его нижнее белье особенно впечатляет. На нем мужские красные трусы с вырезанными боковыми частями. Он прилюдно заправляет их между ягодиц на манер женских стрингов. Это действие заводит толпу и вызывает восторженный рев, крики и грохот аплодисментов. Вот так он и стал известен как Шлюха; это прозвище приклеилось к нему на весь период, пока он в тюрьме. Он человек, который высмеивает все, и его присутствие, его танцы, его пение помогают нам хотя бы на мгновение забыть о жестокости тюрьмы. Он – суперзвезда этой тюрьмы.

Но вечерними представлениями он не ограничивается. В длинных очередях за едой он тоже является нам в образе своего персонажа ахунда – роли, которую он прекрасно играет. Иногда его можно застать за подготовкой забавного реквизита, что вызывает взрыв хохота среди заключенных. Только представьте себе духовное лицо, без бороды, но в религиозной одежде, стоящее в длинной очереди. Ему даже не нужно говорить ни слова. Просто нарядиться так и стоять там достаточно, чтобы вовлечь других в свое уморительное действо. Более того, он отвлекает на себя внимание мерзких военных. Он открыто противостоит системе, желающей откармливать ягнят на убой. Всего одно слово из его уст – и мы словно постигаем суть жизни.

* * *

Помимо узников, снующих между заборами и коридорами, по тюрьме рыщет и кое-кто другой. Различные зоны тюрьмы находятся под надзором группы, известной как G4S, – охранного предприятия, отвечающего за обеспечение безопасности. Сотрудники этой конторы держат ряд заключенных под пристальным наблюдением. Лучше называть G4S ее настоящим названием: «Ублюдочная Охранная Компания». Я мог бы придумать ее служащим много разных эпитетов, но этот самый подходящий. Например, я мог бы назвать их сторожевыми или цепными псами. У каждого из них на поясе висит портативная рация. Эти чрезмерно любопытные охранники то и дело что-то записывают в блокноты, которые всегда носят в карманах. Они строчат заметки обо всем и обо всех. Их основной метод работы – быть ублюдками. Нужно быть полным ублюдком, чтобы работать там, где ты всех ненавидишь.

С самого первого дня их работа высоко ценится: «Вы – армия, собранная здесь для защиты нации, а эти заключенные беженцы – враги. Кто знает, кто они такие и откуда родом? Они вторглись в вашу страну на какой-то там лодке». Ситуация для них совершенно ясна. Перед ними – враги, согнанные сюда отовсюду. Боже мой, вы бы видели их глаза: холодные, жестокие, полные ненависти.

Они сидят группами в конце коридоров или вдоль заборов напротив океана, бездельничая и делясь сплетнями. Без сомнения, они подробно обсуждают личность каждого заключенного. Многие из них наблюдают за празднествами, устроенными Шлюхой Майсамом. Однако не вмешиваются, а сидят на стульях на расстоянии от толпы, чтобы их присутствие ощущалось. Участки, которые они должны контролировать, распределены заранее, и каждый из них сидит на пластиковом стуле и часами следит за периметром. Все тупики и закоулки в отдаленных частях тюрьмы находятся под их пристальными взглядами – они выслеживают нас и всегда готовы преследовать.

С наступлением темноты тюремный комплекс возвращается в свое естественное состояние. В первые мои месяцы здесь на всю тюрьму было всего две большие лампы, по одной с каждой стороны. Они освещали только прилегающую территорию. Лампы должны рассеивать тьму, но их свет теряет яркость, не дойдя до Тюрьмы Фокс. Ночью эта огороженная зона напоминает сцену из фильма ужасов. Тени выходят на тропу войны, и людям приходится рассчитывать только на интуицию, чтобы отыскать дорогу к туалетам.

В темноте присутствие охраны заставляет заключенных чувствовать себя еще больше узниками, чем обычно. Здоровенные мужики кажутся намного крупнее, когда их фигуры выступают из тьмы. Они несут вахту в каждой секции тюрьмы, как агрессивные звери. Их взгляд пронизывает насквозь, и кажется, нет шансов от него скрыться.

Тюремные охранники из G4S (мы для краткости называем их просто «G4S») большую часть жизни прослужили в австралийских тюрьмах, где сидят разного рода преступники. И конечно же, преступления, уголовные процессы, сами тюрьмы и их жестокость, физическое насилие и нападения с ножом стали частью их повседневной жизни и образа мыслей. Многие из охранников – бывшие военные, которые годами служили в Афганистане и Ираке. Они вели войны на другом конце света. Они убивали людей.

Убийца есть убийца… ясно и просто. Я где-то читал или, может быть, слышал от кого-то, что человек, забравший жизнь другого человека, молодеет. Или убийцы медленнее стареют. Этим людям наплевать на других. Убийца есть убийца; насилие сочится сквозь их затуманенные, расширенные зрачки. Я убежден, что в этих глазах отражается душа убийцы.

Я осознал это, наблюдая за многими из группы G4S. Был случай, когда один из этих парней стал свидетелем кровавой сцены: юноша перерезал себе вены в туалете. Охранник повернулся ко мне и сказал: «Извини, но мне не понять ни тебя, ни этого перепуганного пацана. Я был тюремным охранником почти всю свою жизнь… Прости». Вот и все сострадание. Чего ожидать от человека, всю жизнь погруженного в тюремное насилие? Его живот непропорционально огромен по сравнению с другими частями тела. Кажется, что его тощие ноги просто свисают с его массивного живота – мерзкие конечности, прилипшие к туловищу. Но он хотя бы признает, что ему не понять обычных людей.

Очевидно, что ему пришлось приложить большие усилия, чтобы даже задуматься об этом, и он старался выдавить из своего сердца хоть что-нибудь. Возможно, разница между ним и его коллегами в том, что он искренне признает, что превратился в бездушную машину. Возможно, он пришел к выводу, что образ жизни тюремного охранника лишил его сочувствия. Возможно, он никогда не найдет этому иного объяснения, кроме того, что он давно варится в этой системе и поэтому отличается от обычных людей.

В каждую смену в каждой тюрьме дежурит около пятидесяти охранников G4S. В семь вечера десятки охранников G4S собираются между тюрьмами Дельта и Фокс на беседу с начальниками. Издалека непонятно, о чем идет разговор. Видно только покорных охранников, стоящих в тесном строю и внимательно слушающих человека, вставшего на стул. Надзиратель заканчивает говорить, и они превращаются во взвод солдат, приступающих к несению службы. Они расходятся по всему периметру тюрьмы, направляясь в назначенные им участки.

Словно роботы, выполняющие приказы, они следят за соблюдением каждого тюремного правила, от элементарного до глобального.

Значительная часть охранников G4S – это местные жители: родом с Мануса или из Порт-Морсби[85]. Когда открылась тюрьма, их созвали сюда на работу – людей, которые до этого занимались ловлей рыбы гарпуном, рубкой деревьев в джунглях или сбором и продажей тропических фруктов на местном рынке. Соглашение между правительством Папуа – Новой Гвинеи и Австралийским департаментом иммиграции предусматривает трудоустройство большей части местного населения. Поэтому тюрьма вынуждена нанимать людей, бывших ранее абсолютно вольными. Но теперь они поглощены Кириархальной Системой: их поглотила тюремная структура и культура системного насилия.

Австралийцы пытались привить им корпоративную культуру компании G4S, но, в отличие от своих австралийских коллег, эти люди свободолюбивы. Они непокорны и мало заботятся о поддержании порядка по тюремным правилам и казарменной логике. Они абсолютно противоположны Кириархальной Системе. Но у Департамента иммиграции нет выбора, кроме как терпеть их. Они не прогибаются под правила и жесткую структуру. Они пахнут джунглями и напоминают мне рыб, плавающих в океане. Эти сборщики фруктов с невероятно развитыми икроножными мышцами взбирались на самые высокие и дикие тропические деревья, а их ноги касались песка столь далеких мест, вблизи которых большинство людей никогда не окажется.

Яркий контраст между местными охранниками и служащими из Австралии и Новой Зеландии резко бросается в глаза. Мне кажется, что G4S и Департамент иммиграции распределяют обязанности, опираясь на эти различия. Все без исключения местные жители и выходцы из других частей Папуа – Новой Гвинеи находятся в самом низу иерархии. Ожидается, что каждый местный тюремщик обязан без раздумий и вопросов выполнять приказы австралийцев. В конце месяца за свой тяжкий труд они получают сумму, равную лишь пяти дням работы даже самого тучного австралийского надсмотрщика. Это еще больше побуждает их игнорировать тюремные правила – настолько, насколько это возможно.

Разница между местными и австралийскими охранниками отражена даже в цвете униформы. Местные наемники носят фиолетовую униформу, и в их обязанности входит групповой обход тюрьмы от края до края. Таким образом, Кириархальная Логика… дает всем ясно понять: «Да будет известно, что в этой тюрьме местные жители – ничто. Они просто получают наши инструкции и следуют им». Это определяет взаимоотношения между тремя основными элементами в тюрьме: заключенными, местными и австралийцами. В результате местные вступают в союзы с нами. В этих взаимоотношениях даже есть некая доброта и сопереживание. Иногда местные тайком курят сигареты, подаренные заключенными; они курят в конце коридоров, в темных и укромных уголках тюрьмы, вне поля зрения австралийцев, и трясутся от страха. Иногда они жуют бетельные орехи и ловят кайф; тогда они несут какую-то тарабарщину хриплыми голосами.

Начало формы

Бетельный орех[86] с одноименной пальмы, растущей здесь же, – плод размером с мелкий помидор. Местные жители жуют его в качестве природного стимулятора. Они раскалывают орех о камни, а затем пережевывают его семена. Пожевав нескольких минут, их выплевывают вместе с большой порцией слюны до последнего кусочка, независимо от того, плюют ли они на траву, в мусорное ведро или на бетонный пол какого-нибудь офиса, – таков обычай.

Когда охранник жует бетель, чтобы поймать кайф, у него во рту появляются красные пятна. Если кто-то регулярно употребляет эти семена, его зубы окрашиваются в красный цвет, поэтому практически у всех местных жителей красные зубы. Такова повседневная культура Мануса. Кроваво-красные зубы, как у хищного животного, которое только что подняло голову, отрываясь от пожирания добычи. Когда я впервые оказался в компании местных жителей, у меня возникло чувство, что я окружен каннибалами. Лица, испещренные морщинами, вьющиеся волосы и смеющиеся рты, наполненные кровью. Австралийцы надеялись, что они нас напугают.

Но разве такие добрые люди могут быть каннибалами? Тюремные служащие из местных – душевные добряки. Эти черты берут начало в их свободной натуре и поведении, не ограниченном законами. Их присутствие в тюрьме улучшает местную атмосферу; однако с их прибытием становится еще теснее, число людей растет, и эта скученность душит.

Страх и трепет – особенно яркие и навязчивые чувства в тюрьме, ими пронизано все. В глубокой ночи, в самый пик тьмы, власть этих заборов ощущается особенно сильно. Дыхание заключенных пропитано неприкрытым ужасом и глубокой безнадегой; они цепляются за свои кошмары – удерживают их в своих объятиях и глубоко внутри себя, будто пытаясь сдержать ураган, который иначе разметал бы эти коридоры. В глубинах тюрьмы царит тяжелое и всеобъемлющее молчание – единственное убежище для измученного узника.

И вот я молчу, дымя сигаретой. В эти мрачные часы спят даже сверчки. Я вижу кокосовые пальмы, возвышающиеся над тюрьмой, ветер развевает шапки их листьев, словно распущенные на прохладном ветру волосы заключенных. Одни только крабы крадутся вдоль длинного забора в поисках пищи.

Шлюху Майсама утомило шоу, состоявшееся после захода солнца, и общение с его эксцентричными друзьями. Теперь он спит в своей пропитавшейся потом постели. Парни ворочаются, оказавшись во власти кошмаров, поднимающихся из самых глубин их души.

Прибрежные жабы нашли теплое и влажное местечко под забором. Они лежат с закрытыми глазами, медитируя, в состоянии удивительного покоя.

В темном углу тюрьмы, под водосточными трубами Блока «Пи»[87] неподвижным изваянием замер охранник с красным лицом и седыми волосами. Он смотрит прямо перед собой, почти не моргая, словно старая сова-сипуха, наблюдающая за тюрьмой. В это время ночи папу[88] уже закончили свои обязанности и просто отдыхают и болтают, сидя на пластиковых стульях; их глаза покраснели от усталости. Они ждут наступления утра, когда за ними приедут автобусы компании и развезут их по разным направлениям к их бунгало в джунглях.

В последующие месяцы фальшивые праздники и вечеринки уже не помогают развеивать тюремный гнет, одиночество и отчаяние. Со временем даже Шлюха Майсам становится более замкнутым и начинает сдавать. Мы должны найти другой способ пережить изгнание.

* * *

По тюрьме поползли слухи, что на следующей неделе остров Манус планирует посетить группа юристов. Их цель – освободить каждого из нас. По всей тюрьме начинают пробиваться ростки надежды.

Группа людей с мощными пилами вырубает деревья и расчищает землю в западной части Тюрьмы Фокс. Что они хотят построить? Может быть, бассейн?

7. Старик-Генератор / Премьер-Министр и Его Дочери

В Тюрьме Фокс есть шесть основных коридоров. В каждом из этих коридоров имеются:

Два открытых входа-выхода /

Двенадцать комнатушек, примерно полтора на полтора метра /

Окна с сетками от мух /

В каждой комнате – по четверо заключенных на двух двухъярусных кроватях /

Они вынуждены приспосабливаться к отсутствию личного пространства, когда рядом постоянно находятся чужие потные тела /

Двенадцать ржавых вентиляторов, дующих в одном направлении /

Сорок восемь человек /

Сорок восемь коек /

Сорок восемь смердящих ртов /

Сорок восемь полуобнаженных потных тел /

Напуганных /

Галдящих.

Внутри комнаты кажутся чистыми, хотя в них очень душно и тесно. Деревянный пол едва виден из-за большого вентилятора, стоящего в центре помещения. Помимо заключенных в этих комнатах есть и другие узники, терпящие еще более ужасные условия. Их отправляют в дальнюю часть комплекса, где они вынуждены жить, как собаки, бесконечно слушая унылый и монотонный шум вентиляторов.

Там, между главными коридорами и большим тентом около главных ворот (он используется в качестве столовой), располагается строение, похожее на ржавый металлический ангар. Это странное полукруглое здание называют «Туннель Пи». Один его конец выдвинут на территорию комплекса, а другой примыкает к забору, ограничивающему тюрьму со стороны океана. Он похож на темный и узкий туннель длиной шестьдесят метров, шириной три метра, а высотой два метра. В нем сыро и душнее, чем в хлеву. Спертый воздух. Полуголые тела, воняющие потом.

Трудно поверить, что там вообще возможно жить, не говоря уже о ста тридцати людях, насильно втиснутых в это помещение.

Мрак /

В нем двести шестьдесят расширенных зрачков блестят /

Во тьме сто тридцать тел смердят /

Все вместе они воняют, как разлагающийся труп /

Шестьдесят вентиляторов молотят духоту /

Но громче их гула – рев старого трактора /

Рядом в атмосферу чадящего нескончаемо.

Металл там повсюду, как и человеческая плоть и кожа. Потолок Туннеля Пи имеет форму купола; изнутри это выглядит как настоящий туннель или огромная труба.

В ноздри въедается ужасный запах нечищеных зубов, циркулирующий по помещению. На каждые две двухъярусные кровати приходится непрерывно шумящий вентилятор. Он бесполезен – из него свирепо дует горячий воздух и струится над измученными телами.

Вентиляторы ведут неравный бой с жарой и всегда включены. Но хуже всего фоновый рев старого трактора, с натугой вспахивающего расчищенный от джунглей холм. И этот неистребимый запах.

Непонятно, зачем архитектор так спроектировал это непропорциональную, нелепую конструкцию. Ради каких соображений возвели этот уродливый шедевр? Внутри Туннеля два ряда кроватей расположены друг напротив друга. В узкий проход между ними может протиснуться только один человек. Чтобы пройти из одного конца ангара в другой, приходится несколько раз потревожить других. Например, если кто-то хочет добраться до своей койки в дальнем конце помещения, он должен еще в начале Туннеля рассчитать, собирается ли кто-нибудь идти в противоположном направлении. Или прикинуть, решит ли кто-нибудь встать или спуститься со своей койки и направиться к выходу.

Трудно организовать свое передвижение так, чтобы не задевать друг друга, протискиваясь по проходу. Поскольку здесь ужасно тесно, а пространство всегда заполнено приходящими и уходящими людьми, приходится тереться и сталкиваться плечами. Это постоянное вынужденное взаимодействие вашего тела с такими же потными, почти голыми телами других мужчин вызывает отвращение.

Бетонный пол ангара истерт и испещрен как мелкими, так и крупными ямами. Воздух внутри влажный и теплый – идеальная среда для размножения всех видов тропических насекомых. Смрад несвежего дыхания и пота волосатых мужчин, спящих рядом друг с другом, еще тошнотворнее, чем зловоние канализационных стоков снаружи Туннеля. Иногда эта вонь, как от дохлой псины, смешивается с запахом дерьма.

* * *

В дни, когда облаков меньше, чем обычно, или их практически нет, металлический ангар раскаляется до температур, при которых человеческое тело может просто-напросто запечься. Заключенные в нем подобны кускам мяса в скороварке. Днем почти никто не осмеливается спать или ложиться на свои койки внутри Туннеля. Все опасаются даже сидеть внутри, поскольку каждая секунда, проведенная там, приносит ощущение нестерпимого жара, обжигающего глазные яблоки.

Но есть альтернатива. Заключенные находят убежище под одиноким старым деревом с широкими листьями, растущим между «столовой» и комнатушкой, зачем-то сооруженной в верхней части комплекса. Это толстое дерево щедро протянуло свои густые ветви над всем участком. Оно утешает страдающих узников Туннеля, словно прохладная тень от большого зонта. Это затененное пространство заполнено пластиковыми стульями, и заключенные рассаживаются там, откинувшись на спинки.

Дело нехитрое – время убивать /

До нового заката лишь рукой подать /

Отсияет закат из тысячи оттенков /

Потерпи еще ночь в этих застенках /

Нового рассвета осталось подождать /

И бесплодный цикл повторится опять /

Так сменяются долгие ночи и дни /

Под старым деревом, в тени.

Бывают периоды, когда в середине дня на небе нет ни клочка водоносного тропического облака. Зной достигает пика.

Будто два солнца в битве сошлись /

Зной с неба сливается с жаром земли /

Жара обжигает /

Жара ослепляет /

Пекло весь остров дотла выжигает.

Когда солнечный зной и раскаленная земля сливаются в единое пекло, тенистые места становятся редкостью, и заключенные собираются в тени старого дерева, как цыплята под крыльями матери-наседки. Папу и охранники-австралийцы продолжают непрерывно работать и следить за порядком во всех тюрьмах. Лица австралийцев становятся ярко-красными… цвета крови. А между их ягодиц текут реки пота. Кажется, даже солнцезащитные очки бессильны. А комары… какие смышленые создания! Они исчезли. Эти живые существа избегают света, но точны и быстры в темноте.

Кто-нибудь вникал в военные стратегии комаров? Как только солнце начинает отступать и клониться к закату, они возвращаются в полном составе. Удивительные создания. Почуяв человеческое тело, они приступают к поразительным тактическим действиям. Комары, безусловно, обладают своего рода логическим мышлением или способностью к стратегии, хотя и считаются безмозглыми. Но как им удается создавать особый союз, свойственный любой дисциплинированной и мощной армии, чтобы атаковать добычу? Это происходит точно в те моменты, когда хочется спать или веки начинают слипаться. Комары обладают необычайной способностью жалить именно в те места, куда трудно дотянуться руками. Зоны боевых действий – нижняя часть поясницы, внутренние части бедер, участки за ушами и все отдаленные и укромные уголки тела. А в тропиках след или ранка от укуса будет чесаться неделями.

Себя неосознанно царапая и раня /

Впиваешься ногтями в плоть /

Всюду, где побывали комариные жала /

Кожу хочется распороть /

Зудит так нестерпимо и нещадно /

Что жаждешь содрать с себя кожу /

Пока не оставишь открытые раны /

Остановиться не можешь.

Сами раны раздражают даже больше, чем этот ужасный зуд. Влажность и жара превращают каждую крошечную ранку в инфицированный нарыв. После заживления каждой раны навсегда остается черный шрам. Чем глубже рана, тем темнее и толще шрам.

Непомерные страдания в душной клетке /

На память нам дарят маленькие черные метки.

Я буду носить несколько таких красивых черных «сувениров» с собой всю жизнь – один на лодыжке и два или три в области поясницы.

Комары здесь всегда остаются потенциальной угрозой. Считается, что в любой момент комариный укус может приковать заключенного к постели на несколько недель. Каждый день на закате в комплекс входит несколько медсестер в оранжевой униформе, в их руках коробки с желтыми таблетками. Сразу же напротив маленькой комнаты рядом с главным входом в тюрьму выстраивается длинная очередь. Это имитация борьбы с малярийными комарами, смертоносными тварями, словно целиком состоящими из длинных тонких ног, – ужасающими и невероятно хитрыми. Я называю это имитацией, ведь по сути все это просто спектакль. И я лишь передаю слова медсестер, которые разнесли по всей тюрьме.

Тюремная Кириархальная Система преувеличивает угрозу малярийных комаров, так что напуганные, невежественные узники, стекающиеся с разных концов тюрьмы, еще и вынуждены отстоять длинную очередь, чтобы принять таблетки. Похожие таблетки раздают в деревнях коровам, когда от переедания у них раздувает желудок. Страх – это необычайно эффективный кнут для мотивации людей, он заставляет их спешить и гонит в нужном направлении. Страх, словно айсберг, почти полностью скрытый под водой – от него все мучения.

Гребаные медсестры входят в тюрьму в своей нелепой униформе, придав своим пятнистым лицам особо надменный вид. Они заходят прямиком в эту комнатушку, не оглядываясь и ни с кем не здороваясь… они всегда неуважительны и бесцеремонны. Они располагаются за столом и быстро приступают к работе.

Тем временем один из папу выполняет поручения австралийца, распаковывая коробку с бутилированной водой прямо рядом с медсестрами, чтобы заключенные могли на месте запить таблетки – на глазах у медсестер. Одна группа придурков-заключенных из этой очереди – глупые выпендрежники. Медсестры устраиваются на своих местах, и эти парни решают, что у них наконец-то появилось важное дело. До прихода медсестер некоторые сидели на земле, теперь же они поднимаются, чтобы выстроиться в более упорядоченную очередь. Другие, собравшись в группы и болтая ни о чем, вдруг спохватываются и тоже встают в очередь. Энтузиазм стоящих в очереди за желтыми таблетками – это сочетание страха и глупости. Страх перед комарами, влюбленными в человеческую кровь, и другой, гораздо более сильный страх, заставляющий человека оставаться в живых, перемешиваются с глупостью заключенных, доверяющих этим лживым медсестрам и Кириархальной Системе тюрьмы.

Возможно, когда главенствует стремление остаться в живых, остается лишь наивно полагаться на таблетки и медсестер. Нескольких мужчин во главе очереди подгоняют рвение, вера и ложная гордость. Они спешно выхватывают бутылку с водой из рук папу и проглатывают таблетку. В их глазах это сразу отделяет их от толпы, и они самодовольно оглядываются на других. Они думают: «Этой ночью я не умру. Это гарантия того, что сегодня я не умру от малярии. С этого момента и до завтрашнего заката – когда нам снова придется терпеть вонь этой мерзкой очереди – я спасен от смерти. А вы все ждите, пока до вас не дойдет очередь, ведь я вас опередил. Вы наказаны ожиданием, пока не доберетесь до моего места и не ощутите то же чувство. Теперь я точно не умираю… Смотрите, какой я счастливчик… Я победитель. Сегодня я не умру. Завтра мы снова увидимся здесь, рядом с медсестрами, папу, желтыми таблетками и бутылками с теплой водой. Боже мой, мне так повезло, что я не умру этой ночью. Я так хитер, что одним из первых успел засунуть одну из этих ужасных таблеток себе в желудок. Я один из первых, поэтому самый умный». А другие, собравшиеся в конце очереди, тоже один за другим принимают свои таблетки и уходят.

Это стояние в очереди заставляет думать, что смерть притаилась за углом. Появляется чувство неотвратимости… даже семейные кланы малярийных комаров уже собрались и ждут в этом углу. Эта неотвратимость гнездится на верхушках кокосовых пальм. Эта неотвратимость наблюдает за нашей общиной из зарослей за оградой – она выбирает свою жертву, чтобы заняться ею после захода солнца. Обман очевиден. Очередь бессмысленна; нет причины в ней стоять… все это пустая трата времени. Спустя дни и месяцы, после череды изменений, стало очевидно, что это была ложь. Теперь все убеждены: нет оснований полагать, что местные комары переносят малярию. Дело не в том, что малярия сама по себе не опасна. Нет. Но зарегистрированных случаев было недостаточно, чтобы оправдать такую ужасную очередь. Становится ясно, что никто в Тюрьме Манус не умер от укуса этого длинноногого комарика с тонким телом и безобидной внешностью.

* * *

Вдали от Туннеля Пи, на восточной стороне, рядом с заборами, тянущимися вдоль берега, располагается еще одно строение. Это ветхое сооружение со стенами, полными дыр и трещин. Эти дыры выглядят так, словно их проделали железным молотком, которым колотили по обветшавшей стене, пока не проломили ее. Издали это строение смотрится как решето с остроконечной крышей и четырьмя комнатами внутри.

Комнаты внутри и все внешние стены изрисованы картинками в мультяшном стиле. Похоже, это было сделано ради маленьких детей. Белая коровка с черными пятнами. Игривый слоник с таким длинным хоботом, что тот тянется по всей поверхности разрозненных участков стены. Большой гордый лев, чей хвост засыпало под одним из проломов. Но если слегка сосредоточиться и проследить за линиями, можно заметить, что хвост продолжается с другой стороны бреши. Несколько криво нарисованных яблонь: их ветки сломаны трещинами, но на них до сих пор полно цветов и ярко-красных фруктов. Множество лиц: улыбающиеся мамы, папы и дети со школьными рюкзаками. У мамы очки. У папы непропорционально огромные усы. Рядом нарисованы разноцветные буквы английского алфавита. А рядом с крышей – птицы, летящие над всеми остальными картинками. Высокий аист, который должен был быть белым, но давно потемнел. Похоже, в этом здании учились дети из плененных семей, которые жили здесь в предыдущий раз. Но сейчас туда поселили новую группу узников из Шри-Ланки.

Это место – часть наследия Австралии и главная черта ее истории. Это и есть Австралия – вот она, прямо здесь. В местах заброшенного наследия всегда испытываешь поразительную ностальгию. Источник этого чувства неясен; это словно ощущение, возникающее на заброшенном кладбище, заросшем сорняками и привлекающем старых ворон, кружащих вокруг. Стоит лишь недолго побывать в этих больших темных комнатах, взглянуть вокруг, на потолки и углы, где сгустились тени, как проникнешься памятью этих стен. Эти поблекшие картинки, словно из детского сада, до сих пор хранят трогательные эмоции. Чувства из прошлых жизней. Здания прочнее чувств, но последние все равно неоспоримы. Пусть даже ощущение жизни сейчас почти угасло на фоне всепоглощающего чувства смерти.

Это строение проектировалось явно не для того, чтобы в нем жили люди. В лучшем случае оно напоминает маленькие караульные помещения при гарнизоне, у поля боя. Можно сказать, что это здание, как и Туннель Пи, представляет собой склад, превращенный в барак. В 1950-х годах Австралийский Военно-морской флот захватил большой участок земли, бывший в ту пору густыми джунглями. Они вырубили джунгли и разместили там большой гарнизон. Задолго до того, как эту площадку переделали в Тюрьму Оскар, здесь развлекались морские офицеры, играя в бейсбол.

Эти помещения построили в спешке, за один или два дня, взводом из нескольких десятков солдат еще в далеких 1950-х годах. Здания похожи на муравейник – помимо четырех основных комнат в других секциях есть еще несколько комнат, возведенных в случайном порядке. Еще несколько комнат: узкие деревянные двери, спальное место на одного человека среднего роста; без окон, с низкими потолками и кривыми стенами. Словно вертикальные гробы. Возможно, эти комнаты хранят свои тайны – они плотно заперты. Может быть, горькие воспоминания похоронены в них навсегда, и последний человек, что запер их, бросил ключ в вечно шумящие волны за этим забором, утопив его в океанской пучине.

Комнаты мертвых, комнаты тьмы /

Здесь будто склеп, где прячут гробы /

Так пахнут тлен и руины /

Запахом дохлой псины

Таких комнат здесь целый набор. Они отрезаны от океана заборами, но внутри этого периметра есть еще маленькие участки, отделенные голубыми простынями. Несколько суданцев обернули множество простыней вокруг двух столбов, поддерживающих новую импровизированную крышу, приделанную к исходному строению; они превратили комнату в загон для стада овец или коз. Внутри пахнет болотом, так как цементный пол весь в выбоинах, а почва влажная… Вонь гниющей земли смешивается со смрадным дыханием заключенных. К этому добавляется зловоние от канализационного желоба, проходящего рядом с комнатой.

Атмосфера удушающая. Лучше жить среди мусора, чем в таком вонючем месте. По крайней мере, на горе мусора может подуть свежий ветерок. Или новый мусор принесет другие запахи. Но в этом свинарнике застоявшийся запах словно гниет. Разлагается. Отравляет. Эта вонь вызывает головокружение и безумие.

Из-за стойкого зловония здесь роится целая армия комаров – им явно больше нечем заняться, кроме как слетаться на регулярные совещания. Но я предпочитаю укрыться в комнате, а не пялиться на этих микроскопических, но злобных кровопийц и вдыхать запах дерьма. Ночью, под защитой своей комнаты, я крепко обнимаю подушку.

В нескольких метрах дальше находится туалетный комплекс с остроконечными крышами. Точнее, это небольшие готовые деревянные помещения, заброшенные много лет назад. В комплексе примерно десять кабинок, многие уже без дверей: они просто сгнили со временем. Из-за влажности и жары здесь образовалась целая «лаборатория» для выращивания ила и водорослей. Все уже позеленело.

Пол тут всегда в одном и том же состоянии: моча по щиколотку. Туалеты настолько загажены, что нечистоты расползаются на несколько метров вокруг. Вонючая вода просочилась наружу, проникая в почву, из которой растут разнообразные растения. В итоге любой, кто захочет войти, должен сначала продраться сквозь плотные заросли сорняков, доходящих до пояса.

Глубокой ночью я часто вижу заключенных из комнат в этом районе, мочащихся среди сорняков. Они предпочитают справить нужду прямо там, в укромном местечке среди кустов. Эта тайная ночная операция требует отточенных и выверенных действий. Им нужно убедиться, что никого нет, решительно подойти к этим маленьким комнаткам, остановиться, занять позицию, быстро осмотреться вокруг. И только будучи уверенными, что одни, они отливают в сорняки. От начала процесса отливания до момента обратного натягивания штанов важно тщательно контролировать обстановку вокруг, чтобы никто ничего не заметил. Более всего страдает шея: поддержание надлежащего контроля в этой ситуации требует поворота головы на триста шестьдесят градусов. И во время поворота в разных направлениях мышцы шеи должны на несколько мгновений застывать.

В переполненной тюрьме с загаженными туалетами это блаженство – справлять нужду вот так, темной ночью, на лоне природы. Это и радость, и стресс одновременно. Чувство освобождения сливается с ощущением физического облегчения. Это робкое чувство освобождения, с одной стороны, вызвано приятным ощущением от процесса. А с другой – нарушением тюремных предписаний, вынуждающих людей справлять элементарную нужду в ужасных условиях. Легче мочиться в кусты, чем в грязном туалете, разве что приходится напрягать шею и мышцы, действовать быстро и концентрироваться, направляя струю в открытое пространство и подальше от штанов.

Этого чувства облегчения хватает, чтобы поднять себе настроение, – человек возвращается в постель со спокойной душой. И все заканчивается хорошо, если заключенный знает, что никто внезапно не появится из-за комнатушек. Но все иначе, если его сверлят глаза охранника – одного взгляда достаточно, чтобы разрушить идиллию. В этой ситуации кто-то уверенный в себе продолжит невозмутимо отливать, не обращая внимания на окружение. Однако тому, кто смутится, придется резко свернуть эту тайную операцию. Но если уж начал, такое занятие трудно сразу закончить, особенно меньше чем за секунду.

Однажды ночью я курил у забора, когда заметил тощего парня из Шри-Ланки; его усы, как у кота, странным образом растут в противоположных направлениях, придавая ему несколько комичный вид. Эти усы всегда привлекают мое внимание, когда мы стоим в очереди за едой. Поэтому, как только он вышел из своей комнатушки, я сразу его заметил.

Он идет быстро, глядя прямо перед собой, как мальчишка, у которого есть всего пара минут, чтобы украсть яблоко из соседского сада и убежать. Его движения выдают, что он намеревается сделать что-то недозволенное, – он с опаской озирается по сторонам из-за угла. На самом деле, он с самого начала «операции» сканирует округу на триста шестьдесят градусов, осматриваясь в поисках подходящего места, где можно спокойно отлить.

Уверенный, что вокруг никого, он проходит между кустами и наполовину спускает штаны, позволяя заднице насладиться свободой. Он стоит спиной к кухне. Но такой способ отлить нетипичен для мужчин. Обычно только дети наполовину спускают штаны, чтобы помочиться. Взрослый мужчина просто достает пенис. Он хочет отлить параллельно нижней части забора, где я и сижу. Я прямо перед ним. Что за идиот! Я говорю «идиот», ведь, будь он немного внимательнее при выборе места, он бы заметил меня, сидящего в темноте. Даже моя сигарета зажжена. Я удивлен, что он меня не видел, когда стягивал штаны и вываливал свой член прямо перед моими глазами.

Я думаю, будь он еще чуточку беспечнее, он бы помочился на меня, сам того не заметив. Он бы закончил дело с облегчением и, вероятно, с удовольствием. Будь он более или менее осторожен, последовавшая ситуация не стала бы проблемой для нас обоих. Его движения так отточены, что сцена выглядит постановочной. Он стоит буквально у моего лица, готовый помочиться прямо на меня, и внезапно замечает, что я сижу перед ним с сигаретой. Как только он видит меня – человека, наблюдающего за ним, он так теряется, что мигом засовывает свой член назад в штаны и, словно голодный бездомный пес, урвавший кусок мяса или укравший что-то у соседа, с невероятной скоростью мчится обратно в свою койку.

Утром следующего дня я вижу его в очереди за едой. Он прячется за окружающими. Прячется там со своими дурацкими усиками… напуганный до чертиков. У него не хватает духу даже взглянуть на меня. Очевидно, ночной инцидент его ужасно смутил. Конечно, отчасти его чувство униженности связано с тем, как он сбежал. Ему неловко не столько потому, что он мочился в кусты, делая что-то неприемлемое по общепринятым нормам, но и потому, что он четко осознает, что ему не стоило вот так убегать. Дело не в том, что он должен был бесцеремонно продолжать задуманное. Но ему следовало выйти из ситуации достойным образом.

Последующие дни и даже месяцы мы снова и снова вспоминаем этот случай. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, мы оба смущаемся. Это сильно раздражает. Для тюрьмы такое характерно: здесь не выйдет долго испытывать неприязнь к другому. Этот принцип также верен и с дружбой. Тюрьма – это место, где слишком трудно долго терпеть тягостные чувства, но то же относится и к радости. В часы бодрствования заключенные пересекаются взглядами десятки раз. Испытывать эти чувства подолгу – мучительно. А при каждой нашей встрече нас снова и снова терзает неловкость.

Я не раз пытался подойти к шриланкийцу, посмотреть ему прямо в глаза и сказать: «Брат, для меня не проблема, что ты отливаешь в кустах. Туалеты настолько грязные, что у тебя не было выбора, кроме как справлять нужду снаружи». Либо так, либо даже солгать, преувеличив, и сказать: «Я ненавижу здешние грязные туалеты и тоже иногда мочусь на землю».

Но диалоги такого рода слишком откровенны, они бы только усилили неловкость и стыд. Это было бы похоже на признание или подтверждение конфуза, и поэтому я каждый раз сдаюсь, предпочитая мириться с этим жалким чувством стыда.

Он тоже ужасно смущается, сталкиваясь со мной. Но я не в силах на это повлиять. Передо мной он справедливо чувствует себя уязвимым и пристыженным. Один бог знает, какой именно «сбой» случается в его голове каждый раз, как он меня видит. Возможно, он тоже выстраивает мысленный диалог со мной, придумывая множество оправданий тому досадному эпизоду. Но в реальности не идет на контакт. Нам обоим не хватает духу начать разговор, чтобы избавиться от этого мучительного чувства, или уже забыть об этом.

В тюрьме даже поздороваться – огромная головная боль[89]. В очереди в туалет, за едой, в коридорах, у ограждения вечно толкутся люди. Из каждого уголка тюрьмы всегда следят любопытные глаза. Ты постоянно у них на прицеле. Когда взгляды встречаются, ответить приветствием – быстрый способ удрать от людей, вынужденных быть частью твоей жизни. Поначалу ряд таких случаев не вызывает стресса, но, когда проводишь в тюрьме долгое время, сам акт приветствия медленно, но верно превращается в пытку – акт, который когда-то был выражением дружелюбия. Мы будто члены семьи, которым приходится бесконечно здороваться друг с другом, выдавливая фальшивые улыбки.

Дискомфорт от приветствий настолько силен, что заключенные, минуя друг друга, притворяются, что никого не видят, словно проплывающие мимо тени. Или автомобили с запотевшими стеклами, с обзором только прямо перед собой. Такое поведение относительно терпимо, пока людям незачем смотреть друг на друга. Если же между отдельными заключенными возникает неловкость, тревожность ситуации нарастает. Между мной и шриланкийцем возникают особые «отношения» – мы расходимся в разные стороны, еще издали заметив друг друга. Я даже стараюсь реже, чем раньше, подходить к заборам напротив комнат, где расселили шриланкийцев.

* * *

Атмосфера в тюрьме создается дисциплинарными мерами на микро– и макроуровне, направленными на развитие враждебности между заключенными. Ненависть пронизывает всех заключенных, делая их более замкнутыми. Тяжесть этой ненависти столь велика, что одной мрачной ночью узники внезапно падают духом и перестают сопротивляться… они сдаются системе, взращивающей ненависть… и соглашаются на принудительную депортацию. Это и есть главная цель Кириархальной Системы этой тюрьмы: «Возвращение заключенных-беженцев в те страны, откуда они прибыли». Но власть тюремных заборов может поставить узников на колени, только если сами заключенные встанут на сторону своей клетки. Тюрьма создана сеять злобу и разрозненность. Если бы туалеты были спроектированы как следует, чтобы пол по самые лодыжки не заливала вода пополам с мочой, мы двое в ту ночь не оказались бы в той нелепой ситуации и впоследствии не ощущали бы себя так униженно и неловко.

Тюремная Кириархальная Система прививает заключенным порочные привычки и постыдное, варварское поведение. Именно эти ужасные туалеты заставили юношу из Шри-Ланки и многих других мочиться везде, где им вздумается; в кусты, в густые заросли растений, покрытых желтыми и красными цветами. Люди, мочащиеся на цветы, отвратительны. И это всего лишь один пример.

Главные туалеты в тюрьме временами настолько переполнены, что заключенным приходится выстаивать длинные очереди. И это тоже унижает: заключенные вынуждены есть вместе в определенные часы, поэтому, естественно, потом им всем нужно в туалет в одно и то же время. Пол в этих кабинках – крошащийся бетон. Он покрыт трещинами – тоненькими, но глубокими и полными скопившейся грязи и спермы. Заключенные здесь мастурбируют и эякулируют в эти трещины – из них удушающе воняет гнилью.

Кран для душа – это просто дырка в стене. Видите ли, туалет и душ находятся в одной кабинке. А сток представляет собой грязный желоб, куда стекает слив из соседних душевых кабинок, перенося всю грязь в следующие.

Иногда в этих грязных желобах скапливаются массы волос, сбритых в этот день. Они забивают сток, и вода, всегда только холодная, прекращает сливаться. Это тоже вызвано тем, что бритвы выдают не чаще раза в месяц, и в этот день в душевых скапливаются пучки волос. За этими бритвами с синими ручками узникам тоже приходится выстраиваться в длинные очереди. Власти считают, что если дать заключенным неограниченный доступ к бритвам, то они будут более склонны к самоубийству или членовредительству. Поэтому лица узников часто покрыты густыми зарослями, и десятки длиннобородых мужчин томятся то в очереди за едой, то в очереди в туалет.

Когда бритва ломается, заключенный вынужден пользоваться бритвой друга или просто ждать неделями. Шансы упустить бритву велики: очереди образуются внезапно, а весь запас раздают меньше чем за час. Очередь за бритвами – самая скандальная и беспорядочная очередь в тюрьме. Заключенные становятся такими взвинченными, что напряжение иногда переходит в пинки и удары. Но в этих случаях заметны заключенные, которые прикрывают спины друг друга, – те, кто предан идеям братства. Они делятся бритвой и сбривают лишние волосы. В рамках тюремной Кириархальной Системы ограничение поставок даже элементарных вещей – очевидная стратегия для воздействия на заключенных, провоцирующая их дурное поведение.

* * *

Перед каждым рассветом в тюрьму входит группа папу с оборудованием для уборки и большими ведрами. Это просто молодежь с пушистыми волосами, одетая в желтую униформу с черными полосами вокруг ног и талии. Эта униформа скрывает их естественно мускулистое телосложение. Прямо у главных ворот они делятся на группы и расходятся по тюрьме, словно послушные солдаты по своим постам. Более опытные в быстрых методах уборки группы направляются в душевые и туалеты. Не перекинувшись с узниками ни словом, они вычищают всю грязь там за пару часов. Они собирают ее в большие пластиковые ведра и выливают за заборы в океан.

Эти молодые папу всегда выглядят напуганными при встрече с заключенными. Они молчат из страха. А источник этого страха – россказни австралийцев, насочинявших папу, что в этой тюрьме они должны убирать санузлы для опасных преступников и террористов. Это заключенные-экспатрианты[90], и с ними лучше не сталкиваться, ведь они в любой момент могут затеять что-то опасное и напасть.

Этого хватает, чтобы нагнать страху, особенно на тех папу, у кого мало опыта общения с людьми из другого полушария. Подобная демонизация прочно въедается в сознание, и наверняка уйдут годы, чтобы избавиться от этих предрассудков. Австралийцы формируют в умах уборщиков ложное впечатление о нас точно так же, как они очерняли местное население в наших глазах перед отправкой на Манус. Это такая же выдумка, как примитивизм, жестокость и каннибализм местных.

Взаимодействие местного общества с беженцами пропитано страхом. Узники будто оказались в кошмарном сне наяву; они боятся местных, а местные боятся их.

Это кошмар, воплощенный в реальность /

Кошмарные слухи об узниках /

Кошмарные слухи о местных /

Кошмар стучит в такт их шагам /

Кириархат порождает ужас /

Ужас порождает террор /

Опора этого террора /

Две группы людей, живущих в страхе.

Этот страх управляет папу во время их работы. Например, один из них долго и тщательно намыливал санузел моющим средством и теперь хочет его ополоснуть. И тут в туалет хочет войти заключенный. Местный не может выдавить из себя ни слова, чтобы попросить его подождать несколько минут. В подобных ситуациях папу просто молчат и ждут, пока заключенный осознает ситуацию и сам дождется, пока уборщик смоет пену. В тех редких случаях, когда заключенный входит и закрывает за собой дверь кабинки, папу приходится стоять в ожидании, почесывая затылок.

Эти же пушистоволосые папу, вычищающие туалеты в гробовом молчании, удивительно веселы и жизнерадостны, когда убирают территорию за тюремными заборами. Во время полуденного перерыва они часто оглушительно хохочут и гоняются друг за другом с метлами в руках, по участку между Тюрьмами Фокс и Дельта. Они любят шутливые потасовки и обожают игры, в ходе которых отпускают друг другу тумаки пластиковыми бутылками или пинают приятелей под зад. Несмотря на эти пинки, отношения друзей переполнены искренней добротой. Видимо, каждый шуточный пинок или толчок равнозначен доброму объятию или дружеской болтовне. Иногда они так громко дурачатся и устраивают такие бурные шутливые догонялки, что кажется, будто они совсем забыли правила и предписания тюрьмы. Единственное, что обычно заставляет их прекратить, – это выговор от австралийских служащих. Как только папу замечают неодобрительные взгляды вышестоящих, то внезапно осознают, что теперь работают на компанию, где царят строгие правила, и понимают, что придется обуздать свои манеры общения.

Не проходит и часа, как тщетность санитарных мер становится очевидной. Цементные полы, полные щелей, буквально притягивают грязь. Она просачивается глубоко внутрь, и результат всегда один и тот же. Уборка – это всего лишь фарс, призванный убедить нас, что санузлы регулярно обслуживаются. Но, несмотря на всю грязь, скопившуюся в этих туалетах и душевых, они по-прежнему остаются единственным местом в тюрьме, где заключенные чувствуют себя хоть чуть-чуть свободнее. Там тюремные правила слабеют. Узник может представить себя за пределами территории тюрьмы, вдали от назойливых взглядов охранников… хотя бы на несколько минут. По этой причине нескольким австралийским тюремщикам всегда поручается патрулировать этот участок. Они то и дело светят фонариками в сторону туалетов, желая проявить свою власть, показать свое присутствие. Так они заявляют: «Пусть у нас нет доступа к туалетам, но даже отсюда, стоя у заборов, мы полностью контролируем происходящее в этих кабинках».

В любой момент кто-то может перерезать себе вены одной из этих бритв с синими ручками. Членовредительство здесь – обычное явление. Это тоже повод следить за туалетами.

Для некоторых в полночь эти кабинки становятся местами, где влюбленные могут воплотить свои желания. Также и некоторые юноши подвергаются сексуальному насилию. Но охранников это не касается. Они присутствуют здесь только как элемент контроля и системы наблюдения, чтобы напоминать всем о соблюдении правил. Нельзя войти в туалеты, не ощутив грозного и властного присутствия тюремщиков, сидящих прямо снаружи. Оно наполняет тревогой даже сидение на унитазе. Создается впечатление, что их взгляд способен проникать сквозь деревянные двери и загрязнять пространство, не позволяя расслабиться даже в кабинке.

День за днем, эпизод за эпизодом… я записываю воспоминания о происшествиях в туалетах. Эти кабинки – словно камеры, в которых заключена история. Вся тюремная боль будто скапливается в этих изолированных помещениях. Местные туалеты – это тайное хранилище всех страданий, порожденных другими частями тюрем, пиком которых становятся трагические инциденты внутри кабинок. Возможно, здесь вскрываются незажившие давние раны.

Испуганный юноша с бледным от страха лицом /

Пытаясь защититься на протяжении часов /

Борется, загнанный в угол в разных частях тюрьмы /

Отчаянно сражается, но силы неравны /

Он борется, пока еще может мыслить здраво /

Он борется, пока надежда его не оставит /

Пока он не утратит контроль /

Но в итоге побеждает боль /

Здесь борьба заканчивается /

И все наконец прекращается /

В этой кабинке унылой /

Когда иссякают силы.

Это место может стать убежищем, где узники отдыхают от ежедневной психологической борьбы и суеты, царящих во всех остальных местах тюрьмы. Но в конце концов на закате или в темноте полуночи кто-то берет в руки одну из этих бритв с синей ручкой, выбирает самую подходящую кабинку, и спустя мгновения теплая кровь льется на цементный пол. Кабинки – это места для беззвучных криков, камеры опустошенности, особенно для юношей, лишенных невинности и надежд и доведенных до абсолютного отчаяния. Здесь сталкиваются террор, безысходность и приступы глубокой тоски. Поэтому, входя туда, ощущаешь странный и жутковатый дух этого места.

* * *

Когда подавленность заключенных и так достигает пика, в душные часы, когда солнце будто тычет огненным пальцем прямо в глаз тюрьмы, генератор, вырабатывающий электричество, внезапно выключается. Тюрьма приходит в состояние хаоса и безумия, как если бы раскаленный железный молот обрушился в самый ее центр. Буквально за несколько минут наступает сущий ад.

Даже в сознании узников происходит причудливая метаморфоза, полностью меняющая их состояние. Заключенные ошарашены на всех уровнях, вплоть до базовых инстинктов: эта неприятная неожиданность вызывает у них шквал праведной ярости. Огромная толпа полуголых мужчин разом вываливается из комнат и контейнеров и собирается в тени коридоров. По тюрьме волной разносится громкий гвалт. Люди становятся похожи на стаю чаек, учуявших запах шторма и в страхе налетающих друг на друга. В эти моменты острой беспомощности заключенным нечем выразить свое отчаяние, кроме как бомбардировать замкнутое пространство бессмысленной бранью.

Обычно, когда заключенные сквернословят, часть их внимания направлена на толпу. С каждой грубостью, слетающей с их уст, они предвосхищают реакцию группы, ожидая обратной связи. Матерящийся ждет похвалы и одобрения. В такой обстановке заключенные выуживают из памяти самую грубую и отборную брань, соревнуясь друг с другом в изощренности ругательств, проклиная все, на чем свет стоит. Логика здесь в том, что бранящийся громче всех кажется самым смелым, пытаясь казаться гораздо храбрее, чем на самом деле.

Это характерная черта некоторых заключенных: в кризисный момент, когда узники толпятся в одном месте, они демонстрируют свою маскулинность и отвагу, крича без особой причины. Однако, когда ситуация перерастает в серьезный конфликт, такие люди молча забиваются в угол, делая вид, что их нет, чтобы не нести ни за что ответственность. Есть и другие, которые замирают у входа в комнаты. Сидя в растерянности и почесываясь, они неодобрительно качают головами.

Их поведение – сочетание разных эмоций. Слабость, бессилие, горечь и разочарование – все эти чувства отражаются на их лицах. Люди везде таковы, будь то заключенные или занимающие любое другое положение. Их поведение всегда является реакцией на обстановку и связано с окружающими их людьми; им приходится подстраиваться. В этом пространстве сталкивается множество эмоций, которым нужно союзничать, ибо здесь нет иного утешения, кроме братства в лице смотрящего на тебя соседнего заключенного. Это утешение в лице другого узника, который сам на грани того, чтобы опустить руки.

В таких обстоятельствах, под гнетом мрачных и невыносимых эмоций, в глубине души пробуждается чувство, близкое к радости. Когда страдание становится нормой, люди испытывают это особое чувство радости. Искаженное удовлетворение от хаоса и разрушения.

* * *

Вдалеке австралийские охранники, обливаясь потом, держат свои блокноты и время от времени что-то записывают. Управляющие общаются с начальством по рации. Они регулярно проверяют коридоры от одного конца до другого и отдают приказы подчиненным. Узники со сжатыми кулаками единодушной толпой оглушительно вопят в ответ: они затевают дебош. Спустя несколько мгновений на сцене появляется тюремщик. Чужак в этой толпе, он приближается к ней, заручившись поддержкой других военных. Он вежливо и искренне извиняется и объясняет, что это не их вина… что «генератор сломался». С другой стороны доносится внезапное объявление, что вода в санузлах отключена.

Через несколько минут в узкой полосе тени за коридорами образуется зигзаг из голых мужчин. Обстановка в тюрьме напоминает передовую на войне: повсюду нервно суетящиеся люди. Охрана совершенно бесполезна, от нее никакой помощи, охранники просто слоняются без дела. Они никак не улучшают ситуацию, но их численность растет. Они тоже готовы к бою. В толпу вклиниваются управляющие в сопровождении группы охранников. Другая группа военных собирается в углу, но пока они неподвижны и просто переговариваются по рации с охраной на других участках.

Тюрьма превращается в разворошенный улей пчел-убийц, по которому кто-то ударил палкой. Заключенные бегают, бродят и озираются вокруг в смятении, замешательстве и досаде. Им кажется, что если они будут стоять на месте, то что-то упустят. В итоге от сильного стресса у многих прихватывает живот или мочевой пузырь, и они мчатся в туалеты. Через несколько минут туалеты забиваются, и вонь дерьма и мочи заполняет все пространство тюрьмы от края до края. Скоро смрад людских экскрементов усиливается, интенсивно отравляя территорию.

Среди заключенных нарастает острое напряжение, что влияет на их взаимодействие. Узники превратились в волков, опасных для всех остальных. Заключенные сверлят друг друга и охранников оценивающими взглядами, будто готовясь к кровопролитной битве. Тюремщики же пытаются казаться спокойными и собранными. Эта ситуация особенно тревожна для тех, кто физически слабее. Взбешенные заключенные, готовые взорваться от ярости, ищут укромное местечко и любой предлог, чтобы обрушить на своих соседей шквал брани и оскорблений – обычно на тех, кто слабее. В таких обстоятельствах нетерпимые и вспыльчивые люди легко срываются. Даже мелочь может спровоцировать атаку на более слабого и беззащитного человека. С каждой минутой нервное напряжение усиливается все больше, переключаясь с адской жары на туалеты. Когда срочно нужно в туалет, разум почти не контролирует тело, и все волевые усилия сосредоточены на контроле внутренностей.

Наблюдать, как выходит из себя целая группа людей, – страшно. В такой ситуации осознаешь масштабы человеческой слабости и бессилия. Управляющие генератором люди прекрасно осознают, насколько легко контролировать заключенных, просто нажимая кнопку. Все сводится к генератору – разуму из механизмов и проводов. Никто не знает, где он находится на территории тюрьмы. А может быть, он за ее пределами, где-то на острове. Никто не знает.

Что движет этим событиями? Кириархальная Система тюрьмы? Высоколобые и «высокопоставленные» военные, управляющие генератором, а через него подчиняющие разум заключенных? Они будто точно знают время суток, когда нужно нажать на кнопку. Точно в то время, когда уровень терпимости упал на самое дно. В любой миг между узниками или между заключенными и охраной может вспыхнуть серьезная драка – и буквально в этот момент проблема с электричеством и водой внезапно решается.

Тюрьма будто внутри сжатого кулака /

То ослабляет, то сжимает хватку невидимая рука /

Доводя заключенных до грани взрыва /

А затем возвращая баланс торопливо.

В разгар всего этого некоторые охранники регулярно отчитываются в рации, рапортуя начальству, которое за кулисами принимает окончательное решение. Они решают, когда восстановить подачу электричества и воды.

С приближением полуночи заключенные падают на свои поролоновые матрасы, проваливаясь в сон после целого дня волнений. Внезапно генератор снова выключается. Еще один удар молотом по голове тюрьмы. Невыносимая жара просачивается в надежды и мечты каждого узника и сплетает из их сновидений сюрреалистический гобелен ночных кошмаров.

Заключенные резко просыпаются. Они насквозь вспотели, а головы раскалываются от духоты, словно они очутились в печи. Не стоит забывать и о комарах. Теперь, когда вентиляторы не работают, комары еще безжалостнее атакуют бараки. Через несколько минут узники выбираются из душных комнат и падают прямо в непроглядную ночь, изрыгая во тьму потоки бранных слов. Ругань эхом разносится по бездне мрака, в котором утонула тюрьма.

Тюрьма растворяется в черноте и ужасе. Лунный свет превращает кокосовые пальмы в пугающие силуэты, а людей – в мрачные тени неизвестных мародеров, будто устроивших осаду. По всем уголкам тюрьмы разносятся крики и вопли, будто бы из ниоткуда. На громкие людские крики откликаются бродячие собаки, вечно рыщущие по внешним периметрам тюрьмы и у края заборов. Они лают… так гулко, что лай эхом отдается в таинственных глубинах темных джунглей. Папу тоже в панике. Они сидят на полу у стен, прижавшись друг к другу. Они готовятся к худшему.

Однако австралийцы успели сбежать из тюрьмы до того, как на нее обрушивается тьма. Это их обычная тактика. Перед наступлением темноты они выходят волнами. Они очень хитры и умудряются делать это совершенно незаметно. Они чуют опасность, но стараются не показывать свой обоснованный страх. Они всегда начеку на случай, если кто-то решит внезапно ударить их сзади по шее, верша месть под покровом ночи.

Атмосфера тюрьмы настолько жестока, что из нескольких сотен узников вполне может найтись хотя бы один разгневанный и бесправный заключенный, способный решиться на насилие и осуществить его ночью, во тьме, прячась за санузлами или стволами кокосовых пальм, которые могут полностью скрыть человека. Мысль о такой возможности, безусловно, тревожит охранников. Это также беспокоит и систему, даже несмотря на то, что именно она сама и создает эти условия. В этой среде каждый человек представляет угрозу безопасности.

Страх тюремщиков приводит к тому, что на этот раз генератор запускается намного быстрее. Когда гаснет свет, тюрьма превращается в опасного зверя. В любой момент ситуация может выйти из-под контроля. Генератор имеет особенное лицо:

Этот механизм похож на старика /

Борода и волосы – изношенные провода /

Жилистое тело – из ржавого металла /

Видно, где-то во тьме он обитает /

Где-нибудь похуже, чем эта тюрьма /

Его рваный балахон – старая ткань /

Он защищен лишь истлевшим отрепьем /

И сам генератор истлевает постепенно.

В такие моменты мне хочется верить, что генератор – живое существо, имеющее душу. Механический организм, который злорадствует, ставя тюрьму на уши, когда ему вздумается.

В тюрьме ничего не работает, и спустя несколько минут ужас становится еще глубже. Крики и вопли наконец стихают. Лишь из глубин джунглей доносится приглушенный собачий лай. Кажется, что звуки мигрируют в самые темные места, удаляясь все дальше и дальше в ритме бесконечной музыки, в вечном ритме. Звуки продолжают уплывать вдаль, пока тюрьму не охватывает гнетущая тишина. Слышны только тревожные крики птиц: они знают, что творится вокруг них.

Глубокой ночью зрачки у заключенных сильно расширены. Бодрствующие узники вынуждены лишь чесать зудящее тело и многократно протирать лишенные сна глаза. Окружающая безнадега лишь усиливает страх, и вдруг в комнатушках загорается свет, прогоняя мрачный настрой. Теперь, когда в комплексе снова светло, заключенные с готовностью возвращаются в свои комнаты – охладиться перед радостно гудящими вентиляторами. Они спешат назад по комнатам, толпа быстро рассасывается. Узники чувствуют, что потеряли время и теперь у них меньше часов для сна.

Всякий раз, когда заключенный хоть ненадолго кладет голову на подушку, ее тут же заполняют мучительные мысли – это стресс из-за Старика Генератора. В любой момент он может снова решить отключиться. Иногда это происходит, когда узники спят. Они никогда не могут предсказать, когда отключат электричество и воду.

Генератор работает на более высоком логическом уровне. У него больше власти и свободы действий, чем у заключенных. Бывают периоды, когда технически он не должен отключаться – но он отключается. То ранним утром, то днем, а то и в периоды, когда солнце деспотично властвует над тюрьмой… В то самое время, когда его лучи алчно охотятся за кожей заключенных. Эта его работа с перебоями – данность, с которой приходится мириться. Доходит до того, что иногда генератор отключается множество раз за несколько суток подряд. А иногда он целую неделю функционирует безотказно. Но затем, как раз в тот день, когда заключенные думают, что генератор отремонтировали или, возможно, заменили, он внезапно снова отключается.

Генератор настолько засел в наших мыслях и манипулирует ими, что превратился в своего рода активного участника событий; у него будто проявились человеческие черты. Время от времени заключенные приписывают ему людские качества: «Тупица-Генератор», «Сучий Генератор», «Ублюдочный Генератор», «Генератор-Мудила». А в тех случаях, когда в течение недели не возникает и намека на перебои, используются более лестные термины, вроде «Мистер Генератор». Но Мистер Генератор может отключиться в любую секунду. Он может насрать на все и опять заморочить всем нам головы. И мигом снова превратится в «Ублюдочный Генератор» или нечто подобное. Клянусь, этот Мистер Генератор гораздо хитрее заключенных.

В дни, когда проблемы с водой и электричеством затягиваются дольше обычного, санузлы становятся непригодны к использованию. В течение первого же часа все кабинки заполняются пустыми бутылками из-под воды, а унитазы забиваются человеческими отходами. Туалеты становится настолько загаженными, что никто не может заставить себя к ним даже подойти. Так что нет шансов, что кто-нибудь усядется на один из унитазов, закроет глаза и облегчится. Пока туалеты в таком состоянии, заключенные вынуждены искать новые места. Поиски приводят их в уголки за баками для воды, за Туннелем Пи и даже в канализационный канал. В итоге там тоже скапливаются гнилые фекалии, въедающиеся в эти места. Запах настолько мерзкий, что становится стыдно причислять себя к человеческому роду.

* * *

В Тюрьме Фокс есть опытный инженер, невысокий мужчина чуть старше среднего возраста с круглой лысой головой. У него плоское ярко-красное лицо, а седеющие волосы аккуратными прядями обрамляют виски. Возможно, он здесь самый уважаемый человек. Этот эксперт в области инженерии известен на всю тюрьму как честный человек, прирожденный лидер, бизнесмен, обанкротившийся коммерсант – в общем, опытный специалист, который точно знает, что делает. Мы зовем его Премьер-Министром.

Он уважаемый семьянин, и для родных его натура – благословение свыше. Он любит дочерей столь безусловной, необычайной любовью, какой я не видел за всю свою жизнь. У него сочувствующая улыбка, и даже в тюрьме он проявляет свои отцовские инстинкты, обычно в отношении молодых заключенных. Он щедр, а его доброта безгранична. Он благороден.

Он относится к особой категории людей – обыграв его в шахматы или нарды, испытываешь стыд. Когда этот особый персонаж появляется среди нас, большинство прекращает валяться без дела, как обычно, и даже стесняется сидеть, широко расставив ноги. А еще в присутствии такого человека стараются не сквернословить. Хоть он и безупречен, оказаться с кем-то вроде него взаперти в одной тюрьме может быть неприятно: тяжело подолгу держать себя в рамках приличия в присутствии Премьер-Министра.

Его заключение в тюрьму – само по себе нонсенс. В хаотичном и конфликтном мире тюрьмы он ищет рутину и формальное поведение – в тюрьме, которая не терпит даже намеков на чувство коллективной ответственности, приличия и этический порядок. Присутствие такого принципиального и дисциплинированного в следовании своим принципам человека, как Премьер-Министр, неизбежно становится невыносимым. И сам Премьер-Министр, наш уважаемый интеллектуал, тоже становится невыносимым. Другие заключенные так устают от образованной и организованной личности Премьер-Министра, что стараются больше общаться с молодежью.

Тяжелые складки на лице Премьер-Министра, вероятно, отражают невзгоды, которые ему довелось пережить. По состоянию его кожи и телосложению можно сказать, что он вел привилегированную жизнь, поэтому некоторые морщины кажутся неестественными. Борозды на его лице – результат событий, на которые он никак не мог повлиять. Это следы не времени, но горестей. Он потерял все, чего достиг за всю свою жизнь. Этот крах был полностью вне его власти. И крах вынудил его ринуться в путь, отправившись в путешествие с бесчисленными опасностями, незнакомыми человеку его статуса. Сама его натура противоречит той полной тягот и испытаний морской одиссее, которую ему пришлось пережить. Выдающийся человек – в суровой тюрьме. Премьер-Министр и Тюрьма Манус – абсолютно противоположные явления.

Теперь Премьер-Министр оказался в условиях, где он вынужден часами стоять в очереди за едой и сталкиваться со множеством трудностей только ради банального посещения туалета. Конечно, всему персоналу и руководству тюрьмы невдомек, что под безликой мешковатой одеждой в очереди в туалет томится такая уважаемая личность, как Премьер-Министр. Эта картина не вяжется с образом руководителя, которого когда-то глубоко уважали его подчиненные. С тем горьким фактом, что их отец заключен в Тюрьму Манус, теперь должны мириться и его дочери. Видите ли, их любовь к нему всегда была связана с его статусом, когда он занимал достойную должность.

Вероятно, и самому Премьер-Министру невыносимо находиться в подобном окружении. Комнату прямо напротив него занимает Шлюха Майсам. Эти двое – полнейшие антиподы. В то же время Премьер-Министр по-прежнему сохраняет ауру превосходства и авторитетности, хотя в реальности он уже давно не начальник. Но он так эффективно поддерживает этот имидж, что даже Шлюха Майсам обращается с ним уважительно.

Такая видная персона, как Премьер-Министр, не похожа на типичного иммигранта. Он оказался в Тюрьме Манус по роковой случайности. Поэтому даже кишечник у достопочтенного Премьер-Министра застенчив и дисциплинирован: он приучен облегчаться в строго определенное время. Премьер-Министр тщательно высчитывает и планирует сей процесс, как и все прочее в своей жизни, и в итоге по большой нужде посещает туалет раз в два дня. Рутина его дефекации продумана до мелочей, не говоря уж о важных деталях. Но бывают ситуации, когда даже дисциплинированные и организованные люди ошибаются в расчетах и застревают в тупике, откуда нет пути ни вперед, ни назад, – как альпинист, цепляющийся за скалу, где малейшее неверное движение может привести к падению. А в переполненной тюрьме такая дилемма может случиться… в жаркий день… в момент острейшей надобности. Был один такой случай: на нашего благородного Премьер-Министра разом навалились все напасти. Наихудшая ситуация для уважаемой персоны.

Ему понадобилось посетить туалет как раз в тот момент, когда в кабинках скопились горы пустых бутылок и нечистот. Группа заключенных стоит вдоль стен, надеясь, что воду снова включат. Но нашего уважаемого товарища Премьер-Министра постигла большая неприятность. С одной стороны, он не может войти в одну из кабинок на глазах у десятков пар глаз, наблюдающих за туалетами. И даже если он решится, облегчиться ему негде. С другой стороны, его внутренности так ужасно сводит, что он впадает в неистовство, как раненое животное. Возможно, в этот момент он проклинает все свои расчеты. Вероятно, он сдерживался целых два дня, чтобы не ходить в эти грязные кабинки. Однако когда ему приспичило так, что невозможно терпеть, воду отключают. Возможно, он переел. Или у него началась диарея из-за некачественной воды.

Но в данный момент все рассуждения бессмысленны – знание причин ему никак не поможет. Самое важное, чтобы наш уважаемый интеллектуал Премьер-Министр нашел место, где можно справить свои дела, а затем успел натянуть штаны, пока никто его за этим не застал. Когда пространство настолько переполнено людьми, что невыносимо даже видеть всю эту толпу, то все ограничения социального этикета вылетают в трубу. Даже Премьер-Министру, нашему чопорному интеллектуалу, тоже приходится его нарушить. Но он не находит себе места, даже обежав и осмотрев все удаленные уголки тюрьмы.

Шлюха Майсам впоследствии с колоритом и помпой опишет всю эту картину группе заключенных. Ублюдок… Он преследовал Премьер-Министра все то время, пока тот носился повсюду, словно курица с отрубленной головой. У людей вроде Шлюхи Майсама развито чутье на подобные вещи. Поэтому, пока мы наблюдали очередной тюремный кризис, он отправился на поиски самого зрелищного и уникального объекта, в данном случае – почтенного Премьер-Министра, гадящего в укромном уголке. Несомненно, Шлюха Майсам с большим энтузиазмом участвовал в этой игре в кошки-мышки. Это становится ясно, когда он описывает эту сцену остальным заключенным, используя все свои таланты; он так увлекается, что плачет от смеха.

Шлюха Майсам рассказывает, что в конце концов наш прославленный эксперт находит местечко за одним из баков и снимает штаны, не считаясь ни с какими нормами, забыв о социальном этикете… в этот момент ему уже нет дела до воспитанности и принципов… и выдает две кучки темных, гнилых фекалий. Шлюха Майсам лезет из кожи вон, живописуя сцену во всех деталях; он даже доходит до крайности, описывая цвет стула. Зрителям, сидящим и слушающим Шлюху Майсама, явно дискомфортно. Здесь смешиваются стыд, смех и унижение. Пара зрителей не выносит зашкаливающего глумления в этой сатирической зарисовке и в гневе покидает собрание. Однако другие не испытывают неприятных чувств и не спорят со Шлюхой Майсамом. Уважение к Премьер-Министру сменяется жалостью, но остальные заключенные уже не могут перестать думать об этой сцене. Они мирятся с глубокой неэтичностью этой ситуации, ведь история их здорово развлекает.

Репутация уважаемого Премьер-Министра полностью разрушена, как если бы его мертвое тело лежало на земле, а члены общины наступали бы на него и пинали. Но на самом деле эта сцена – просто-напросто глубокое унижение, деморализующая деградация, случившаяся не только с нашей образованной персоной. Он лишь взят как пример. А Шлюха Майсам снова стал зеркалом тюремных страданий. Прикрываясь театральной маской сатиры и комедии, заключенные пытаются избежать столкновения с реальностью, наполненной непреодолимым унижением. От него нет убежища, нет приюта, кроме веры в Шлюху Майсама и его нелепое высмеивание. Возможно, это самый простой способ противостоять унижению.

Тюрьма требует, чтобы заключенные в какой-то степени признавали, что они жалки и достойны презрения, – этот аспект системы разработан специально для них. Одна из целей Кириархальной Системы: никто не имеет права проявлять то самое человеческое качество – великодушие. Эта цель противоречит такой личности, как наш достойный друг Премьер-Министр.

Система прививает узникам своего рода мазохизм, вынуждая их испытывать радость от унижения. Присоединяясь к Шлюхе Майсаму, они превозносятся над Премьер-Министром, нашим благородным мыслителем. Но на самом деле они действуют в соответствии с Кириархальной Системой и этим унижают и себя. Подсознательно заключенные видят в Премьер-Министре отражение себя самих, отождествляясь с разрушенным образом этого достойного человека. В результате их насмешки и издевки перемешиваются с унижением и стыдом. С одной стороны, унижая столь видную персону, они чувствуют своего рода освобождение. Но все же выходки и слова Шлюхи Майсама разрушают нечто ценное. Не задумываясь о собственных эмоциях в тот момент, заключенные еще больше злорадствуют над тем, что растоптал Майсам. Они устали чтить благородного Премьер-Министра каждый раз, когда видят его, или следить за своей речью рядом с ним.

Под покровительством Шлюхи Майсама они «пинают труп»; это месть за то, что им долгое время пришлось играть роль послушных подданных, и за попытку припудрить этикетом их социальное взаимодействие. Премьер-Министр – наш важный интеллектуал с образцовым кодексом поведения, и это недоразумение нужно уничтожить. Заключенные могут мириться только с одним сводом правил: Кириархальная Система исключает любой другой кодекс. Душа тюрьмы не приемлет этических норм, присущих обществу за ее пределами; нормы отброшены в сторону, и именно Шлюха Майсам их устраняет.

Шлюха Майсам рушит все барьеры, ограничивающие и направляющие социальное взаимодействие. Для уставших заключенных это как глоток свежего воздуха. Проходят месяцы, и тюрьма устанавливает свой принцип: неважно, откуда заключенный, чем он зарабатывал на жизнь, сколько ему лет и какое положение он занимал. С точки зрения социальной динамики Тюрьмы Манус жизнь в этой среде однообразна. В конечном счете все здесь низведены до одинакового социального статуса.

Тюрьма – это место бесконечного цикла из повторения и однообразия, где малейшее отклонение от рутины становится темой обсуждения всего лагеря. Любая новость быстро облетает всю тюрьму. Даже обитатели соседней тюрьмы ее услышат. В тюрьме следить за слухами – простейший способ скоротать время. А если слухи касаются такого дисциплинированного и принципиального человека, как наш честный Премьер-Министр, они разлетаются со скоростью света.

В обычные дни никто даже не замечает, как уважаемый Премьер-Министр посещает туалет, но в этот день выстреливает новая, беспрецедентная история. Она гуляет по тюрьме, нарушая ее обыденное однообразие и угрюмость.

В понимании заключенных достопочтенный Премьер-Министр изгадил не только свои принципы, но и свой авторитет, который создал в тюрьме. Этот инцидент настолько не соответствует их представлениям, что они интерпретируют его как «наш правильный Премьер-Министр превратил половину тюрьмы в выгребную яму». На следующий день герой истории выглядит в их глазах как жаба, барахтающаяся среди лягушек в вонючем болоте из нечистот.

Две недели спустя на тюрьму, как бомба, обрушивается новость: добрый и деликатный Премьер-Министр покинул нашу тюрьму. Он ходатайствовал о переводе в Тюрьму Оскар. Все удивлены, что власти согласились, – такое произошло в первый и единственный раз. А потом одним ранним утром, недолго пробыв в Тюрьме Оскар, он ушел, ни с кем не попрощавшись – даже с ребятами, с которыми он подружился. Ему пришлось согласиться на принудительное возвращение – его семья была в опасности, они не могли выжить одни, они нуждались в защите. Один из охранников улыбается, передавая эту новость, и говорит, что незадолго до ухода Премьер-Министр сказал, что хочет вернуться к своим дочерям.

* * *

До сих пор нет никаких известий от юристов, которые собирались посетить Тюрьму Манус. Но некий анонимный австралиец сообщил одному из узников, что судебного разбирательства или адвокатов не понадобится. Он сказал, что заключенных освободят менее чем через два месяца. По тюрьме прокатывается волна счастья.

Джунгли за забором на западной стороне Тюрьмы Фокс вырубили, а команда рабочих до сих пор трудится под палящим солнцем. Лопаты и кирки уже добрались до основного поля. Земля выровнена. На другой стороне рабочие развели бурную деятельность, шумно передвигая большие белые металлические контейнеры – их перемещают в расчищенное место. Что именно они строят? Может быть, общежития для охранников. Или, возможно, взлетно-посадочную полосу. А может…

8. Очередь как Пытка: Логика Тюрьмы Манус / Коровье Счастье

Мы сплетены в цепь из голодных людей /

Тела плавятся под злобой жарких лучей /

Жарятся головы в печи раскаленной /

Мы стали для солнца стряпней тошнотворной /

Вереница разномастных мужчин /

Плотных и тонких, седых и без морщин.

Дни в тюрьме начинаются с суматохи из-за очередей. Длинных, изматывающих очередей. Голодные заключенные ранним утром вылезают из своих потных, липких постелей и, как пчелы, роятся вокруг тента, отведенного под прием пищи. «Голодные» на самом деле означает «умирающие с голоду». Как только ужин заканчивается, ничего съестного больше найти невозможно. Посреди ночи по всей тюрьме разносится запах голода. Никому не разрешается вынести из «столовой» даже картофелину. Все, что можно съесть, должно быть съедено прямо там, в «обеденной зоне» под тентом. Это последний шанс наполнить животы. После голодные желудки берут верх над разумом и телом.

На выходе из «обеденной зоны» всегда стоят несколько мрачных безмозглых охранников из G4S. Они сканируют взглядом каждого выходящего. Если его карман хоть немного выпирает, охранники приказывают папу обыскать заключенного. Это часть стратегии тотального контроля над телом. Папу неодобрительно качает головой, обыскивая все карманы, голени, торс, а затем под мышками. Бывает, находят картофелину или расплющенный кусок мяса. Тогда папу отбирают «контрабанду» с таким видом, будто достали ее из мусорного ведра. Австралийский охранник из G4S еще раз напоминает заключенному: «Выносить еду против правил».

Молодые мужчины часами изнывают на солнце в очередях за грязной, некачественной едой. Мясо плохо прожарено и похоже на куски автомобильной покрышки. Челюсти едва могут его пережевать.

Заключенные знают, что в начале очереди, перед тентом, сидят несколько парней из G4S и приказывают проходить в столовую группами по пять человек. Логика Тюрьмы Манус основана на власти и подчинении.

Вот пример этому: пять человек должны покинуть столовую, чтобы пять человек могли занять их места. Вся очередь должна дожидаться, пока эти пять человек не уйдут, и тогда тюремщик указывает пальцем, разрешая войти следующей пятерке. Мы словно марионетки на ниточках, приводимые в движение пальцами. Сознание каждого вовлечено в процесс, который уже стал нормой. Это процесс дрессировки.

Но и сам тюремщик не решает, как двигать пальцами и даже как сидеть. Он лишь винтик системы, которой здесь подчинено все до мелочей. Тюрьма регулирует количество ресурсов и ограничивает время их выдачи. Это происходит механически и строго по предписаниям:

Логика здесь строится на числе пять /

За пятерыми следуют столько же опять /

Охранник смотрит вслед выходящим пяти /

На их замену еще пять должны войти /

Его палец машинально сигнал подает /

Новая пятерка выходит вперед /

В начале очереди их пять стульев ждут /

Еще пять узников пищу берут /

Пятеро едят, остальные ожидают /

Цифра пять здесь всем заправляет.

Иногда тюремщик, отвечающий за пропуск, подает сигнал не одним пальцем, а всей пятерней.

Человеческая воля здесь подчинена числу пять.

Очередь представляет собой точную копию заводского конвейера. Полная дисциплина. Расчет и точность.

Первый этап – в хвосте очереди, под навесом, откуда не видно, где очередь заканчивается. Далее змейка из людей поворачивает за комнатами шриланкийцев. Человек, отстоявший в очереди как минимум полчаса, дойдя до этого поворота, понимает, что очередь тянется еще на тридцать метров.

И снова странная логика пяти /

Сытая пятерка готова уйти /

Пока пять человек желудки набивают /

Голодная очередь сигнала ожидает.

Очередь напоминает вереницу грузовиков, загружающихся внутри огненного рудника, в адском пекле шахты. Они прибывают туда пустыми, а покидают «карьер» полными.

На повороте голодные заключенные испытывают целую смесь эмоций. Радость и боль, надежду и безнадегу. Прибытие к повороту – достижение, но выходить человек вынужден на участок под палящим солнцем. Ему нужно готовиться к противостоянию с солнцем, проникающим в каждую клетку своими жалящими лучами. Эти жгучие лучи – как тысячи раскаленных игл, вонзающихся в тысячи точек. Глядя на очередь, уходящую за поворот, заключенный снова понимает, какой трудный путь ему еще предстоит пройти.

Однако прибытие в эту точку пробуждает тихую радость и надежду. Узник знает, что половина пути осталась позади: первый этап – добраться до поворота – уже пройден. Он теперь на один этап ближе к еде. Перед ним всего тридцать метров, но какие: теперь у заключенного нет выбора, кроме как двигаться вдоль стены.

Очередь выстраивается параллельно стене, прямо под солнцем. Жарким и безжалостным солнцем. Но над стеной есть небольшой козырек, прикрывающий своей тенью плечи человека среднего роста. Он отбрасывает эту узкую тень прямо над головами заключенных. Узники вынуждены спасаться от солнечного жара, вжимаясь в стену одним плечом. В этом положении, если они хоть немного пошевелятся, солнце достанет их беззащитные головы и шеи. Но второе плечо частично попадает под палящие лучи.

На этом проблема не заканчивается, поскольку очередь образуется на бетонном выступе шириной в тридцать сантиметров и высотой в полметра над землей. Заключенные взбираются на этот высокий вытянутый порог и стоят, прислонившись к стене. Странное зрелище – группа мужчин, балансирующих на узкой длинной ступеньке. Попытка удержаться на этом выступе ради узкой тени, которая может хоть как-то укрыть от солнечных лучей, вынуждает людей здесь выстраиваться ровнее, чем в любой другой очереди. Очереди в иных местах, особенно за пределами тюрьмы, образуют подобие свободной и расслабленной цепочки с маленьким или большим изгибом. Но этот отрезок очереди имеет форму строгой прямой. Здесь очень тесно. Чувство голода заставляет людей инстинктивно толкать друг друга вперед. По сравнению с другими очередями тела здесь практически вжимаются друг в друга.

Вереница мужчин стоит у стены, замерев /

Будто вмурованный в нее горельеф /

Тюремная очередь – грубый способ системы /

Сделать пытки еще мучительнее и острее.

Вдоль цепочки дежурят несколько охранников из G4S. Эти парни отличаются от тюремщиков, сидящих в начале очереди или контролирующих «обеденную зону». Эти охранники стоят в тени двух баков с водой напротив очереди. Они ничего не делают, лишь пялятся на вжавшуюся в стену очередь. Им абсолютно нечем заняться. Цель их присутствия проста: заявить, что у очереди есть хозяин. Они подобны пастухам, направляющим стадо овец по проторенному пути, по которому те и так пойдут. Время от времени охранники делают пометки в своих маленьких блокнотиках, вероятно, по привычке. Или переговариваются по рациям. Но иногда они бывают доброжелательны. Например, когда один из них приносит коробку с бутилированной водой из столовой и ставит ее рядом с очередью. Бутылки так нагрелись, что вода из них обжигает желудок.

В то же время среди нас всегда есть похожие на бездомных собак, стремящихся быстро стащить кусок мяса; они пытаются перескочить в начало очереди из-за баков. У них острое чутье на то, как исполнять такие трюки, и они точно знают, когда это можно проделать незаметно. И даже если сам трюк замечают, они настолько быстры, что их не успевают опознать, чтобы вернуть назад. Направление скачка точно рассчитано так, чтобы лицо оставалось скрытым. С конца очереди они кажутся призраками – темными фигурами, мелькающими всего на мгновение.

Скачок происходит в сторону головы очереди. Словно прыжок на ступеньку лестницы. Успешно его проделав, нарушитель встает так, будто ничего необычного не произошло. Он выглядит точно так же, как все остальные в очереди. Это откровенное жульничество, но оно требует мастерства.

Существует огромная разница между тем, кто просто лжет, и тем, кто делает это убедительно. Последние телом выражают показные эмоции, например: «Я так устал», «Это гребаное солнце», «Когда уже кончится эта длинная очередь», «О боже, я жду уже целую вечность».

Эти ребята настолько искусны, что их почти невозможно отличить от тех, кто уже давно стоит там, жарясь на солнце. Попытка вернуть их на свое место обычно приводит к потасовке. На словесные протесты они не реагируют, поэтому кто-то должен подойти к ним в начало очереди, узнать в лицо, а затем выпинать или вытолкать их оттуда кулаками. Для заключенного, давно стоящего на солнце и действительно измученного, участие в конфликте требует вдвое больше сил. А конфликт временами завершается дракой.

Интересно, что большинство таких ссор заканчиваются без вмешательства охранников из G4S. Немного ругани, несколько безобидных пинков и тычков, и конфликт сходит на нет всего через несколько минут.

Интересно и то, что сами нарушители также признают, что они – подонки, ведущие себя незрело и бесчестно, как наглые подростки.

Вести себя как бессовестный подросток – это эффективный метод быстро добыть еду. Есть и другие, кто успешно получает пищу, но без откровенной наглости. Они играют честно. Эти парни просто ждут свой паек часами. Они занимают выгодное место, заранее становясь в самое начало очереди. Единственное превосходство, которое у них есть перед другими, – это их способность ждать несколько часов подряд, устроив свои чугунные задницы на жестких стульях или стоя под солнцем. Это люди со стальными нервами, безразличные, как мулы, способны терпеливо ждать часами, почти не шевелясь.

Трудно представить, как человек может ждать часами, не сходя с места? Как он может выдерживать долгое ожидание, не сдвинувшись ни на дюйм? Черты и фигуры таких людей у меня ассоциируются с домашним скотом. Странно, как они деградируют до прожорливых животных. Они будто произошли от мулов: натура скотины отражается в их лицах; там не видно ни порядочности, ни достоинства. Еще они похожи на коров. Жадные и ненасытные коровы. Или пиявки, которые намертво присасываются к источнику пищи. Манеры – как у профессиональных попрошаек.

Мне дискомфортно из-за их присутствия в тюрьме. Когда я вижу их перед собой, у меня закипает кровь. Будь у меня больше уверенности в силе своих мышц, я бы пробился в начало очереди, чтобы поколотить их. Это не значит, что я боюсь драться с теми, кто занял голову очереди. Нет. Это просто не стоит того. К тому же я уверен, что у меня не хватит сил, чтобы навести порядок, постоять за себя и одолеть их.

Вместо этого я представляю крупного парня с мощными мускулами. Спокойный и собранный, он выходит из очереди и объявляет всем, что намерен вершить правосудие. Все, даже те, что стоят в начале цепочки, смотрят на него с любопытством.

Но этот спектакль не для них. Даже не для Мулов. Он затеян, чтобы привлечь внимание охранников, стоящих в тени баков. Они сбиваются в кучу, пристально наблюдая за происходящим. Я воображаю, как этот мощный парень решительно направляется в начало очереди. Его неспешная походка вразвалку притягивает и подстрекает любопытство зрителей. Когда он достигает головы людской цепи, Мулы смотрят на него в замешательстве.

Тюремщики у баков выдыхают, убедившись, что он пришел не по их душу, и прекращают жаться друг к другу. Но все внимание по-прежнему сосредоточено на силаче. Внезапно он хватает за шею первого парня в очереди, отрывая его от земли. Затем одним метким пинком он отправляет первого Мула в полет, с приземлением позади баков. Здоровяк методично прокладывает себе путь через очередь, изгоняя таких индивидов одного за другим…

Но это всего лишь фантазия, всплывшая из глубин моего голодного нутра. Я совсем не такой мощный парень. Я признаю, что другие сильнее меня. Я признаю, что они воры, укравшие всю мою еду. Временами мое воображение даже рисует их львами, в то время как я – скромный лис, хрупкий и слабый, вынужденный ждать, чтобы довольствоваться лишь их объедками.

Такова реальность. Система построена так, что тем, кто оказался в столовой раньше других, достается лучшая пища, а иногда им удается даже побаловать себя кусочком фрукта. Но людям в конце очереди достаются лишь объедки. Рядовые повара следуют инструкциям главных поваров. В самом начале, для первых пришедших, они открывают коробку с красиво украшенным тортом, а также наполняют подносы фруктами. Когда первые группы покидают столовую, торт исчезает, и выдаются только фрукты. Затем свежие фрукты заменяются несвежими, и качество еды становится все хуже. Наконец, людям во второй половине очереди достаются только почерневшие кусочки мяса и рис, который как будто сварен в морской воде.

У очередей здесь есть своя логика, и вот что она диктует: чем омерзительнее и наглее будет вести себя заключенный, тем комфортнее станет его жизнь. По мере увеличения срока пребывания в тюрьме этот «закон джунглей» превращается в принцип, и все больше и больше узников пытаются действовать, как та группа из первого ряда очереди.

Конечно, повара могли бы распределять еду так, чтобы кусочки торта доставались всем. Отложить понемногу десерта для первой трети очереди, для последней и для тех, кто посередине. Или, например, торт раздать первой половине очереди, а фрукты – второй. Или наоборот. Или вообще никому не давать никаких сладостей – всех сделать равными. Или несколько дней распределять десерт в первой половине, а следующие несколько дней – в последней. Возможно, лучшее и самое справедливое решение – чтобы вообще никто не мог выбирать, а всем бы доставался одинаковый набор еды. Но это не тот случай. Самое лучшее всегда достается первым в очереди, то есть Мулам.

Можно было бы ускорить раздачу еды, добавив еще несколько человек персонала. Или хотя бы установить еще один тент со столовой под ним, чтобы люди подолгу не страдали в очередях. Но тюремная система подразумевает, что тот, кто желает поесть, должен страдать.

Такие, как я, всегда последними входят в столовую, и месяц за месяцем я не получаю ни фрукта, ни десерта. Ведь я всего лишь щуплый лис. Да. Это самое точное описание.

Лишь один щуплый лис /

Смотрит на цепочку лиц /

Издалека /

Я измеряю взглядом эту очередь /

И гляжу на нее обреченно /

В который раз /

Я обхожу тюрьму кругом, затем снова гляжу на очередь – к тому времени она сократилась. Наконец, пройдя несколько раз взад и вперед вдоль цепочки, я становлюсь в самом ее хвосте. В итоге я набиваю желудок остатками еды, а затем выкуриваю сигарету.

Голод словно сверло /

Сначала он буравит нутро /

Затем ввинчивается в сознание /

Истачивая нервы, разум истязая /

Он проделывает глубокие дыры во всем /

Пока не просверлит тебя целиком.

С течением дней я понимаю, что мой организм истощен. Я осознаю это всеми клетками своего тела. Иногда я гадаю, почему мой мозг не может использовать силы тела, чтобы раздобыть что-нибудь сладкое. Мое тело отчаянно требует десерта. Мне. Нужно. Что-нибудь. Сладкое.

От долгого истощения человек начинает слепнуть /

Мои глаза – два фиолетовых шара с набухшими венами /

Мое зрение теряет яркие цвета /

Я вижу все так, будто вокруг чернота /

Я представляю себя скелетом без плоти /

Моего «я», воплощенного в кости /

Я – скелет, блуждать обреченный кругами /

По этой клетке, шаркающими шагами /

Мне представляется группа людей /

Из самого начала очереди /

Сборище сытых желудков и потной кожи /

Мне опротивели их алчные рожи /

Компания, первой бегущая к корыту /

Сборище, чьи рты всегда жадно раскрыты.

* * *

За еду идет соперничество, но оно всегда заканчивается победой одного человека: персоны по кличке Корова. Этот парень всегда первым входит в столовую, и это причина его прозвища. Ему тридцать с лишним, у него большая голова и череп, как у старой гиены, короткая шея, похожая на грубый обрубок каштанового дуба, и похотливые глаза, широкие и удлиненные. Подавленное либидо этого парня перенаправляется в его нутро и в конечном счете к челюстям. Удивительно, как спокойно и даже с гордостью он принимает кличку «Корова» и совершенно ей не противится.

Некоторые из нас встают очень рано и после короткой прогулки в санузел направляются прямиком в сторону очереди. А Корова уже занял самый первый стул. Он неподвижно сидит, сцепив руки и часами глядя прямо перед собой, не двигаясь с места. Другие заключенные медленно и спокойно приходят в разное время, чтобы занять стулья, выстроенные в ряд после него. Первое место в очереди зарезервировано исключительно для него – конкуренция среди остальных на него не влияет. Этот индивид словно вне рамок очереди. Каждый день, в один и тот же час он уже ждет. Со своим непропорциональным телом, в плохо сидящей и нелепой одежде, на своем привычном стуле, выглядя как огромный торс. Часами ждет, слушая, как поднимаются крышки с кастрюль и повара объявляют раздачу еды.

Охранники отдают приказ, и очередь начинает двигаться. Тогда Корова приступает к действию и вторгается в столовую. Он удерживает этот рекорд изо дня в день. Его внимание занято передвижениями поваров и прибытием мисок с едой, а еще он отслеживает, как охранники из G4S занимают свои позиции. Он проглатывает завтрак, а затем, несколько часов спустя, снова возникает на том же месте. Такой же ритуал повторяется во время ужина. Присутствие этого парня и его необычайный аппетит вызывают всеобщее недоумение. Но он невозмутимо выдерживает все презрительные взгляды. Его ежедневный план действий неукоснителен.

Со временем остальные привыкают к присутствию Коровы и признают его право сидеть первым в очереди. Его настойчивость, решительность и упорство в соблюдении этого распорядка, а также его стойкость к колкостям и издевкам снискали ему особую дурную славу и даже своего рода популярность среди заключенных. Куда бы он ни пошел, заключенные насмехаются над ним, хотя и знают, что он не отреагирует. Чувства Коровы нельзя задеть, он не отвечает гневом или агрессией; напротив, он подыгрывает, чтобы дразнящие высмеивали его еще изощреннее. Кажется, он даже получает удовольствие от того, как слова превращаются в насмешки. Чем оскорбительнее и презрительнее издевки, тем сильнее он собой гордится. Поэтому я называю его «Коровой» без колебаний и оговорок – он сам согласен на эту роль.

Его поведение в других частях тюрьмы – то еще зрелище. Он неторопливо обходит ряды душевых, обернув полотенце вокруг голого тела. Ноги у него коренастые и безволосые, а его голени блестят, как у жабы. И, как эта жаба, прячущаяся от зимнего холода, он вынужден выискивать подходящее место. Его взгляд полон недоверия, в глазах страх и напряжение, он с подозрением озирается по сторонам. Иногда он ведет себя как слепая, но быстрая и ловкая мышь. Он сует свой нос во все, что привлекает его любопытство: каждый запах и каждый уголок. Он вездесущ. Он будто страдает от нехватки чего-то важного, некой внутренней пустоты, и подсознательно пытается ее заполнить. И эта экзистенциальная пустота словно сосредоточена в альтернативе его мышления: в его непомерном чреве.

Обычно он повсюду таскает под мышкой тазик с одеждой. В тюрьме нет стиральных машин, поэтому заключенные вынуждены стирать вещи в пластиковых тазиках. Бетонные канавки рядом с туалетами, похожие на маленькие бассейны, пришлось приспособить для стирки. После стирки, которая выглядит как полный хаос, заключенные развешивают вещи сушиться на металлических оградах. Раз в неделю каждый узник может получить немного стирального порошка, если выстоит за ним очередь.

Прикончив завтрак, Корова выходит из коридора с тазиком и своим знаменитым полотенцем. Шаркает тапочками по полу, направляясь в душевые. Он ходит с видом сторожа, чей сон внезапно нарушил шум, заставивший его открыть дверь. Утренняя хмурость углубляет морщины на его загорелом лице. Идет он так, словно кто-то только что вытащил его из душа. Приблизившись к душевым, он останавливается и вертит головой во все стороны. Потом проверяет первый свободный душ – обычно он самый грязный. Далее он изучает каждую кабинку, обнюхивая все уголки, как слепая мышь. А затем матерится так громко, что его рев разносится по всем душевым. Убеждается, что все заметили его присутствие. И когда подходящая кабинка освобождается, он туда заходит.

Неужели он так долго выбирает душ из-за длинной очереди? Или желая найти самую чистую кабинку? Нет. Я уверен, что Корове нет разницы, где намывать свои телеса. Ему важно лишь одно: чтобы все обратили внимание на его желание принять душ. Он хочет причинять всем неудобства. Он хочет, чтобы все знали, что он здесь. Такое ощущение, что вся его личность строится на том, чтобы донимать других.

Корова на некоторое время исчезает в одной из кабинок. Остальные желающие помыться возражают все громче. Он выходит в совершенно другом образе – то и дело создает новый имидж из своей жиденькой бородки и усов. Люди вроде него никогда не остаются без предметов первой необходимости, таких как бритвы, которые здесь редкость. Даже тазик, который он вечно носит с собой, – предмет роскоши, ведь только Корова и еще несколько человек смогли выдержать длинную очередь за ними. Открыв дверь кабинки, он разражается смехом. Люди, всего секунду назад колотящие в дверь, во все глаза таращатся на персону с причудливой внешностью, которая словно выплывает на сцену какого-то нелепого театра. Они реагируют взрывом веселья. Следующие минуты все задорно комментируют новый облик Коровы в самых вульгарных выражениях. Каждый пытается сочинить самый смешной рассказ о его последнем появлении и поделиться им с остальными.

Чаще всего Корова экспериментирует с формой усов. То длинные и тонкие, напоминающие усы одичавшего городского кота, который только что вытащил голову из мешка с углем. То заостренные и гладкие, обрамляющие плоское круглое лицо, – забавно выглядит. Вот такими мелкими делами Корова заполняет свое существование, но не забывает о своей главной роли лидера очереди.

* * *

Возможно, Корова знает лучшие методы, позволяющие вынести тюремное существование, пока остальные из нас пытаются выжить на грани голода. Жизнь здесь вращается вокруг бессмысленного цикла из трех приемов пищи: завтрака, обеда и ужина. Эти периоды дня тесно связаны с унижением. Тяжелее всего дотянуть до завтрака, поскольку время между ужином и завтраком настолько долгое, что желудок сжимается от голода.

Каждую ночь из одного конца тюрьмы в другой расползается запах голода. Когда я говорю «запах голода», я не преувеличиваю. Я считаю, что у голода есть свой запах. Он связан с нашими инстинктами на самом глубинном уровне. Он превращает нас в волков. Когда люди голодают, они способны до самых десен вонзить свои лошадиные зубы в живот собрата, пожирая его со звериной жадностью.

По сравнению с другими приемами пищи завтрак здесь более всего напоминает квест. Часто есть практически нечего – ничего не осталось. На стульях сидят несколько охранников. После того как они отметят наши номера, они отправляют нас к стопке пустых подносов и поварам в ресторанной униформе. Дойдя до них, мы понимаем, что нам ничего не выдают: еды нет. Подносы пусты, вылизаны дочиста. Когда узник в гневе указывает на свой пустой желудок и кричит, что голоден, он получает вежливый ответ: «К сожалению, завтрак закончился». Когда этот заключенный, теперь уже в ярости, кричит во весь голос, пытаясь выяснить, зачем тогда повара до сих пор здесь стоят, в его разъяренное лицо снова вежливо отвечают: «К сожалению, нам приказали оставаться на своих местах еще час. Приносим свои извинения, мы просто выполняем наши обязанности. Мы ничего не знаем».

В эту ситуацию попадают только люди из второй половины очереди и несколько бедолаг в самом ее хвосте. Разум узника начинает терзать обескураживающая мысль о том, что это Корова и его приятели сожрали весь завтрак. Заключенный уходит, возмущенный и обиженный.

Иногда завтрак состоит из куска хлеба и арахисового масла. Когда намазываешь арахисовое масло на хлеб и проглатываешь кусочек, эта субстанция застревает в горле. Узник становится похожим на голодного петуха, пытающегося проглотить кусочки сухарей. Но арахисовое масло, смешавшись с кусочками хлеба и слюной, прилипает к нёбу и глотке, как клей. Чтобы проглотить кусочек, требуется несколько заходов.

Время от времени повара проявляют толику щедрости и наливают каждому заключенному по полстакана молока. Повар так мелочно, расчетливо и осторожно старается не налить больше половины крошечного пластикового стаканчика, что становится похож на доярку. Он наливает молоко, поднимает стаканчик и пристально рассматривает его. Если он заключает, что количество молока все еще ниже уровня, который Кириархальная Система определила как идеальный, то он добавит еще несколько капель. Повара так набили руку, что обычно за один прием наливают ровно половину. Если повар ошибается в расчетах, плеснув чуть больше половины стаканчика, он отставляет его в сторону и наливает другой, с большей точностью.

Я не понимаю, почему у него нет инструкций на случай, если в стакан налили немного больше молока. Например, почему бы не перелить лишнее молоко в другой стаканчик или контейнер? Дурацкая практика – к концу завтрака стаканчики молока, наполненные чуть больше половины, скапливаются на краю стойки. В конце смены повар просто выливает все прокисшее молоко. Этот отлаженный процесс также имеет свою логику: рядом стоит охранник, чья обязанность – следить, чтобы повар не выдал ни одного стаканчика молока, наполненного более чем наполовину. Это сбивает с толку. Тюремщики так сосредоточенно выполняют эту обязанность, что невольно думаешь, что в молоке содержатся лекарства или какая-то химия, – настолько они озабочены.

Но затем наши теории внезапно терпят крах. В редких случаях щедрость поваров взлетает до небес. Тогда каждому заключенному наливают полный стакан молока. Ровно в два раза больше обычного количества. Иногда наоборот, наливают только четверть стакана. Во всех этих случаях повар выполняет задание с идеальной точностью, стараясь не налить ни на каплю больше или меньше предписанного лимита. Наблюдая за этим процессом, узник убеждается, что белая жидкость – и в самом деле молоко, ведь его всегда наливают за один прием. А если бы в молоко было что-то подмешано или если бы это было вообще не молоко – зачем тогда наливать полный стакан?

Этот вопрос прочно застревает в голове. Наполнен ли весь стакан молоком или только половина жидкости – молоко, а половина – какие-то медикаменты? Или, наоборот, возможно ли, что все стаканчики наполнены обычным молоком: полные, наполовину полные и на четверть полные? Или ни в одном из них вообще нет молока? Что все это значит? Наливают ли они полный стакан, или половину, или четверть – всегда поражают точность и старания, проявляемые поваром и военным, всегда стоящим рядом, чтобы убедиться, что повар филигранно выполняет свои обязанности.

Заключенный совершенно сбит с толку и тем, что такого тотального контроля нет в отношении, например, фруктового сока. Подача других напитков – регулярная и рутинная, настолько, что когда заключенным дают фруктовый сок, то всегда наливают полный стаканчик. Повар наполняет его не задумываясь, почти не глядя, будто хлопочет по дому и наливает стакан сока супруге приятным весенним утром.

Есть еще один момент. Фруктовый сок часто подают теплым, но иногда он бывает и холодным. Это и вправду важно для заключенных, ведь в тюрьме нет холодильников и в жаркие дни они вынуждены постоянно пить теплую воду. Когда им достается холодный сок, узники по-детски радуются, любуясь этим стаканчиком. Затем медленно и бережно, мелкими глотками заключенный утоляет жажду, растягивая удовольствие. Память заключенного хранит ощущение прохлады фруктового сока, даже когда ему доступна только теплая вода. Мечта о глотках холодной воды становится все сильнее и больше.

Рецепт мучений: долгие голодные ночи, голодные желудки, пустые кишечники и многогранное, запутанное взаимодействие с поварами, раздающими молоко, фруктовый сок и различную еду. Даже самые проницательные заключенные не способны распутать эти хитросплетения. Нет узника, который не ломал бы голову, пытаясь разобраться в сложностях системы очередей и раздачи еды. Полагаю, что разум каждого заключенного бьется над этими загадками.

Иногда особо смышленый заключенный может расшифровать некоторый порядок в этой системе. Например, он скажет себе: «Ага, в воскресенье они выдают нам полный стакан молока, затем каждый будний день – полстакана, а в субботу – четверть. На следующей неделе наливают полные стаканы в понедельник и вторник вместо воскресенья, по полстакана со среды по субботу и четверть в воскресенье». Или придумает какую-нибудь замысловатую формулу для раздачи фруктового сока. На этом заключенный считает, что прозрел и раскрыл чудесную истину.

Пребывая в иллюзии, что он с этим разобрался, он даже попытается доказать всем друзьям, что разгадал систему. Затем вдруг его расчеты опровергаются: он входит в столовую и видит завтрак, которого не ел даже на воле: несколько видов фруктового сока, молоко, фисташки, грибы, сливочное масло, джем, мед, печеные бобы. И не только. Еще и арахисовое масло в придачу. И все это пиршество красиво оформлено.

Осознав, что его «открытие» о здешнем порядке вещей неверно, заключенный впадает в уныние. Он снова и снова пытается раскусить логику системы, ища решения в своем окружении, непрерывно мучаясь этой дилеммой. В глазах поваров и охранников он выискивает ответы на терзающие его разум вопросы. Возможно, кто-то из главных поваров добрее остальных. Может быть, некоторые охранники менее жестоки.

Сотрудники тюрьмы работают посменно. Охранники и повара отрабатывают двухнедельную смену, а затем покидают остров, чтобы их заменила новая группа. Никто не работает больше двух недель подряд. За исключением форс-мажоров в тюрьме – тогда им приходится работать несколько дней сверхурочно. В таких случаях заключенные анализируют тюремные правила и думают, что они могут меняться с ротацией смен.

Что касается завтрака и других блюд, некоторые считают, что «Смена 1» или ее главный повар наполняет стаканчики чуть щедрее других, добавляет немного фруктового сока сверх нормы. Или что качество его еды лучше. Или что надсмотрщики из «Смены 1» не так сурово соблюдают тюремные правила. У этого вывода есть причины: разница действительно есть. Сотрудники «Смены 1» менее жестоки. Но вот эта точка зрения закрепляется в сознании заключенных – и внезапно, к всеобщему удивлению, тюремщики из «Смены 2» меняют подход на более дружелюбный. В свою очередь, «Смена 1» вдруг ожесточается.

Итог – тюрьмой управляет извращенная система, чья безумная логика держит в заточении даже разум заключенных. Эта крайне деспотичная форма управления заставляет узников слепо следовать всем ее абсурдным правилам. Эта система не оставляет заключенным никакого выбора, кроме как просто выжить.

Я пытаюсь понять условности контроля на всех уровнях /

И разобраться в противоречивых инструкциях /

Погружаясь в бесконечный поток выживания /

Я на самом краю пропасти замираю /

Стараясь не впадать в безумие.

* * *

Каждый заключенный убежден, что именно он или его группа – главные аналитики и теоретики здешней системы. Но наибольшая трудность здесь в том, что никто ни за что не отвечает, не на кого накинуться с вопросами, некого прижать к стене и допросить: «Эй, ублюдок, что за концепция у этих правил и предписаний? Зачем, по какой логике ты создал эти инструкции и регуляции? Кто ты вообще такой?»

Никто из винтиков системы не сможет дать ответ – ни охранники, ни другие сотрудники тюрьмы. Они лишь пробормочут: «Извините, я просто следую приказам». На самом деле, даже те, кто входит в систему, тоже понятия не имеют, что происходит. Их просто привозят в тюрьму на две недели, где они усердно исполняют все правила и регламенты, а затем покидают остров.

Систему можно охарактеризовать так: сначала она вгоняет заключенных в состояние зависимости, которая поддерживается микро– и макроконтролем, в разных вариациях. Еда – необходимость, и заключенным не оставляют выбора, кроме как изо всех сил пытаться удовлетворить базовую потребность. Суть этой тактики – удержание людей в плену. Это как попасться в паутину – чем сильнее борешься, тем больше запутываешься. Узников держат впроголодь ради двух целей: внедрить различные механизмы контроля в их сознание и вынудить их стать соучастниками системы. Желудок заключенного заставляет его следовать правилам. Даже несмотря на изматывающее сопротивление системе и солидарность в этом с другими… все тщетно.

Этот путь никуда не ведет /

Пустота /

На тщетные вопросы ответ не придет /

Никогда /

Их поиск лишь в безумие заведет.

Узник страдает от формы угнетения, корни которой от него скрыты. Не лучше ли быть такими, как Корова и Мулы, не бунтовать и сотрудничать с системой? Да. Возможно. Это может быть самым простым и легким решением. Этот метод может сократить страдания, позволить терпеть меньше неудобств. И это именно то, на чем основана система и для чего она предназначена.

Укрощение промышленным методом /

На современном техничном конвейере /

Нас превратили в цыплят в большом загоне /

Мы – материал для фабрики или завода /

Нас превращают в безликую массу /

Следуя чьему-то бездушному приказу /

Наших внутренних стержней металл /

Переплавляют в штампованные детали.

Кириархальная Система предоставляет заключенному план. Именно так. И этот план воплощен в Корове. Проще говоря: тот, кто хочет меньше страдать, должен жить как Корова. Есть. Спать. Не задавать вопросов.

Понять систему нельзя. В ней несведущи даже надсмотрщики. Нельзя бунтовать. Нужно бездумно подчиняться правилам и предписаниям. Согласно нашим базовым потребностям:

• каждый заключенный нуждается в пище;

• каждый курящий нуждается в сигаретах;

• каждому заключенному нужен доступ к телефону;

• каждый заключенный может заболеть и нуждаться в лекарствах.

Я представляю себе лабиринт комнат за тюрьмой. Административные помещения, где работники в униформе или строгих костюмах сидят за столами, набирая текст: пишут ежедневные отчеты о событиях внутри тюрьмы. Там есть и другие сотрудники – с большими папками под мышкой. Они снуют туда-сюда между офисами и коридорами. Я будто слышу типичный стук деловых туфель… Тук, тук.

Чем дольше я в тюрьме, тем ярче моя воображаемая офисная сцена. Количество кабинетов множится так, что я представляю себе многоуровневый офис за тюрьмой.

Верхний этаж этого здания, безусловно, занят седовласыми стариками и пожилыми дамами. Они сидят за элегантным овальным столом для совещаний, проводя формальные встречи за закрытыми дверями. Да, мы должны противостоять этим стильным пожилым господам и дамам. Прямо в разгар официальной встречи, когда они составляют планы для новых правил и регламентов, нужно внезапно распахнуть дверь, ворваться в этот огромный кабинет и треснуть кулаком по их овальному столу с криком: «Сволочи, мы вас раскрыли! Где ваш босс?» Но, как обычно, главного босса невозможно найти.

Какой бы ни был вопрос, кому бы вы его ни задали в тюрьме, ответ всегда один и тот же: «Это распоряжение Босса». Всякий раз, когда упрямый заключенный наводит справки и находит Босса предыдущего сотрудника и вступает с ним в спор, этот работник также отвечает: «Это распоряжение Босса». Это пустая трата времени и сил. Все правила, регламенты и вопросы о них отсылаются к одному человеку: Боссу. Удивительно, что Босс также отвечает: «Это распоряжение Босса». Длинная иерархическая цепочка.

Бюрократические ранги определяются степенью власти. Каждый босс подчинен другому боссу. И вышестоящий босс также подчиняется своему боссу. Если бы кто-то проследил эту цепочку дальше, она, вероятно, привела бы его к тысячам других боссов. Все они твердят одно и то же: «Это распоряжение Босса».

По мере того как тянется время в тюрьме, тирания верховного Босса становится все более жестокой и разрушительной. А его воображаемый образ меркнет и становится все бледнее, пока я не начинаю ощущать, что его вовсе нет в том высоком здании за тюрьмой.

Босс собрал других боссов /

И вместе с ними покинул остров /

Он переехал в небоскреб до небес /

Улетел в отдаленный мегаполис /

Умчался в дальние страны /

В далекие края за океаном /

Устроился прямо рядом с парламентом /

Чтобы изобретать свои регламенты /

В городе с тысячами высотных зданий /

Где дамы и господа одеты еще шикарней /

И снова мудрые пожилые дамы и старцы /

Уселись за роскошным столом совещаться.

Теперь система стала проще. Тюремщики строчат отчеты в блокнотах. В конце дня эти отчеты отправляют в высокое здание за тюрьмой. Отряд особо усердных сотрудников перепечатывает множество этих заметок. Затем их собирают, оформляют в официальное досье и доставляют его в кабинет начальства. Там принимаются необходимые решения, и указания вместе с досье передают наверх, на следующий этаж. Там над ним работают другие сотрудники, обобщая все эти отчеты до их краткого содержания. Далее досье опять же отправляют в кабинет начальства на этом этаже. Там принимаются важные решения, а затем досье передают наверх, на следующий этаж. Там снова выполняются аналогичные действия… и далее, на этаж выше. А оттуда – еще на этаж выше.

На этом пути досье получает ряд официальных одобрений и множество подписей от боссов. С их помощью оно поднимается все выше и выше, пока, наконец, его не отсылают в далекий город, в высокое здание, где заседают боссы Мануса. Оно приходит туда подписанным и запечатанным. Местные служащие нетерпеливо хватают досье, и оно проходит тот же процесс на нескольких этажах этого здания для боссов. Оно поднимается все выше и выше, пока не оказывается на овальном столе боссов всех боссов. Его доставляют непосредственно тем пахнущим духами стильным пожилым дамам и благоухающим одеколоном мужчинам – людям, что всегда полны решимости.

Возможно, там есть и другое начальство. Я не знаю… все возможно. Может быть, это тоже пожилые дамы и старики, еще более мудрые и стильно одетые. Может быть, они проводят собрания в другом здании. Может быть, тысячи и тысячи боссов участвуют в навязывании каждого правила и регламента. Конечно, возможен и обратный процесс: самый главный из всех боссов передает приказы вниз по этажам, в Манус, и, наконец, Босс спускается в чрево тюрьмы. В этом случае досье не уменьшаются, сокращаясь во все более тонкие папки, а наоборот: каждое незначительное решение увеличивает толщину досье – они распухают все больше и больше по мере того, как передаются вниз. Этот процесс продолжается до тех пор, пока решение не спустят в тюрьму. По пути указания становятся настолько запутанными, что теперь ни один узник не сможет в них разобраться. Правила и регламенты исходят из неизвестного источника или основаны на некой тайной логике. Они всегда просто обрушиваются сверху на тюрьму, угнетая психику заключенных. Альтернативы нет. Точное соблюдение абсурдных правил и предписаний является приоритетом, поэтому все, что остается узнику, – это в отчаянии и ярости бить кулаком по стенке барака.

* * *

На основе этой таинственной логики каждую неделю вводятся новые правила для очереди за сигаретами – столь же непостижимые и сводящие всех с ума, как в столовой и других очередях. Очередь за сигаретами устроили именно так, чтобы она совпадала по времени с очередью за лекарствами от малярии. Несколько местных женщин толкают тележку, нагруженную коробками с десятками пачек сигарет, к небольшому ларьку. Они прямо-таки излучают высокомерие. Находясь в центре внимания, они уверены, что доставляют особо ценный продукт, словно команда инкассаторов, перевозящих огромную сумму наличных из одного банка в другой. У заключенных есть веская причина провожать жадными взглядами коробки в тележке, преодолевающей дистанцию в несколько метров, от ворот до ларька. Ритм женских шагов для узников превращается в песню, усладу для ушей. Заключенные томятся в страстном ожидании. У этих женщин, наверное, в голове не укладывается, что заключенные настолько ими зачарованы.

Тележка, лязгая, въезжает в ларек через служебный вход. Очередь кипит от напряжения. Затем женщины из окошка выдают каждому узнику по одной или две пачки сигарет. И записывают его номер в большой формуляр.

На ларьке написано «Магазин». Хотя было бы правильнее назвать его «Табачная лавка». У каждого заключенного есть еженедельная квота в двадцать пять баллов, на которые он может приобрести три пачки сигарет. За баллы, не потраченные на сигареты, он в теории может купить другие вещи: леденцы, печенье или ручку с блокнотом. Но все это существует только на бумаге, а в тележках всегда только сигареты. Узник не может купить ничего, кроме сигарет. Сохранить баллы невозможно. Каждый понедельник счет заключенного обнуляется. Даже если кто-то вообще ничего не покупает, его оставшиеся баллы стираются, а затем начисляются следующие двадцать пять баллов.

Странно, что Корова снова всегда первый в очереди, хотя он даже не курит. Удивительно. Похоже, он нашел верный способ выжить. Он знает, как ценны сигареты и как отчаянно нуждаются в них заключенные. Корова занимает очередь и копит пачки сигарет, чтобы использовать их для личной выгоды.

С очередью за сигаретами все не так просто. Вначале сигареты продавали раз в три дня поштучно в течение часа. Затем каждые два дня. А потом их стали продавать ежедневно. И каждый раз длительность раздачи сигарет непредсказуемо менялась: их выдавали то час, то полтора, то два. То же самое со временем: только привык, что сигареты выдают с двух до трех или четырех дня, как ларек начинает открываться, скажем, в девять или десять утра, а к полудню все уже роздано, и ждать больше нечего. В первую неделю в окошке ларька вывешивали объявление для заключенных, будут ли сигареты в этот день и во сколько за ними подойти.

Это не значит, что можно потратить все двадцать пять баллов за один раз. Если бы это разрешалось, то выстаивать эту очередь пришлось бы только раз в неделю. В условиях тюрьмы это было бы только к лучшему. Но этот вопрос не может ускользнуть от вездесущего взгляда тюремной Кириархальной Системы. Правила и предписания диктуют иное: «На каждый индивидуальный запрос выдается только две пачки сигарет». Это означает, что каждый заключенный должен страдать и в этой долгой очереди, как минимум дважды в неделю. Наличие сигарет в тюрьме – это как подарок, которым система милостиво одаривает заключенных. Первое впечатление – это изумление. Почему они дают заключенным сигареты? Как может система разрешить заключенному курить, ведь она обязана контролировать весь спектр его базовых потребностей и ограничивать их клеткой своего насилия? Например, почему система с первого же дня не вводит правило «Курение запрещено»? Как же так вышло, что футбольные мячи запрещены, а сигареты всегда доступны? Но с течением месяцев всем становится ясно, что сигареты – это жизненная сила тюрьмы. Или нет, не так. Сигареты – пульс заключенного. Каждый раз, когда системе нужно, она пережимает артерии.

Система настолько умна и опытна, что использует сигареты как инструмент, когда ей нужно разрешить кризис. Она может применить этот инструмент против заключенных в любой момент. Или заставить непокорных узников сдаться, прекратить сопротивление правилам и регламентам. По воскресеньям, когда повсюду суетятся курильщики, эти заключенные медленно, но верно превращаются в попрошаек. В тюрьме формируется культурный слой «нищих», подчиненная группа внутри системы. Образуется новая социальная пропасть; рождается новое классовое расслоение. Курящие заключенные становятся зависимыми от некурящих.

Корова и его друзья прекрасно уловили дух тюрьмы. Они набивают свои матрасы и подушки пачками сигарет, делая курильщиков все более зависимыми от них. Тем приходится унижаться и выпрашивать все больше. Раздавая сигареты курящим друзьям, заключенные бездумно укрепляют это искусственно созданное тюремное расслоение.

Еще одна проблема в том, что и папу без ума от сигарет. Это их ахиллесова пята. Их добрые сердца можно завоевать всего лишь одной сигаретой. Хитрый заключенный этим пользуется. Когда папу видит сигарету, радость освещает его глаза. Он берет ее и с наслаждением выкуривает до края, спрятавшись в укромном уголке тюрьмы. Для папу сотворение и выдыхание дыма почти как священный ритуал. Это относится и к женщинам, и к мужчинам любого возраста. От папу практически невозможно услышать отказ, предложив им закурить. Еще менее вероятно услышать, что они завязали с курением. Курить папу обожают.

* * *

Очередь за телефоном – вероятно, лучшее место, чтобы задобрить папу сигаретами, ведь здесь у них больше полномочий. Но раз в несколько дней австралийский охранник – обычно самый суровый – забирает у папу все удостоверения и сам следит за порядком и соблюдением правил. Тюрьму невозможно представить без столпотворения из-за телефонных очередей. Они, безусловно, самые шумные. В них толпится гораздо больше людей, чем в любой другой очереди, поскольку возле телефонной комнаты собираются заключенные из трех разных секций Тюрьмы Манус.

Телефонная комната представляет собой большое помещение с семью или восемью телефонами, но несколько из них всегда сломаны. Комната находится прямо у ограждения, в правом углу западного крыла Тюрьмы Фокс. Именно здесь рабочие срубили деревья и установили на их место контейнеры, доставленные на грузовиках. Утро до полудня отведено для заключенных из Фокс. Узники с раннего утра томятся в очереди перед будкой дежурного. Затем, когда этот охранник зачитывает номера, группы из нескольких человек входят в телефонную комнату. Они набрасываются на телефоны, как голодные львы. Они не знают, какие из аппаратов сломаны. Атака должна быть молниеносной; у заключенного есть время только быстро проверить свой телефон. Если он сломан, он должен найти другой.

Часто двое узников одновременно понимают, что их телефоны сломаны, и тут же переключаются на телефон в углу. Один хватает телефонную трубку, а другой – корпус. Начинается жесткая борьба, и тут либо телефон разломают на части, либо тому, кто слабее, придется уступить. Словно дикий зверь, потерявший добычу, он уходит в угол, чтобы пинками и ударами сорвать гнев на стене. В некоторых случаях конфликт заканчивается серьезной дракой. Но там всегда дежурят несколько мощных охранников, готовых применить силу, чтобы растащить дерущихся. Из семи или восьми человек лишь нескольким достаются работающие телефоны. Остальные, приложив столько усилий, вынуждены вернуться ни с чем. Они раздосадованы, их нервы на пределе. Им остается лишь признать поражение или заново встать в очередь. Но день потрачен зря.

Вся картина выглядит так: два охранника стоят в начале очереди, один из них бдительно отслеживает номера проходящих через ворота, другой через краткие промежутки времени выкрикивает список номеров и сопоставляет фото на удостоверениях с лицами входящих. Затем два тюремщика за воротами отпирают замок. После того как группа входит в телефонную комнату, они снова запирают ворота. Роль стоящего там служащего состоит в том, чтобы постоянно запирать и отпирать одни и те же ворота в течение всего его дежурства. Представьте, что вечером после рабочего дня супруга этого охранника спросит у него что-то вроде: «Дорогой, чем ты сегодня занимался?» Будь он честен, он бы ответил: «Милая, сегодня с утра до вечера я десятки раз открывал и запирал ворота, и теперь я наконец могу побыть в твоих объятиях».

Система дискриминирует одни тюрьмы по сравнению с другими. Воскресенье отведено Тюрьме Оскар, понедельник – Дельте, а вторник – Тюрьме Фокс. Но заключенные из Тюрьмы Фокс могут пользоваться телефонами каждый день с утра до полудня. Им дается гораздо больше времени, чем обитателям других тюрем. Но это не постоянное расписание: например, бывают недели, когда заключенных из Фокс вообще не допускают к телефонам. Правила и регламенты меняются еженедельно. Иногда в начале недели все номера вписаны в запутанном порядке. И установлено, что, например, MEG45 может воспользоваться телефоном в четверг утром в десять минут двенадцатого. Но на практике эта очередь может не соблюдаться. В начале следующей недели инструкции и предписания могут смягчиться. Кто встанет в очередь раньше, тот и сможет позвонить.

Иногда очередь к телефонам начинается в девять утра. Иногда в восемь. А в другие случаи – в десять. А время, отведенное на звонки, истекает, например, в полдень. Или в час дня. А иногда – в два. На протяжении недель эти правила и регламенты не меняются, но стоит заключенным к ним привыкнуть, как внезапно появляются новые. В этой непостижимой системе, поглощающей человеческое сознание, полно искажений. Система фрагментирует и дезориентирует личность заключенного до такой степени, что он отчуждается от себя самого.

Заключенных из Оскара и Дельты доставляют к телефонной комнате на маленьком автобусе. Поездку контролирует группа из трех или четырех охранников, размещающихся на передних и задних сиденьях. Представьте заключенных, выстраивающихся в очередь в Оскаре и Дельте – одно тело за другим. Представьте, как они соперничают, пытаясь занять ближайшее к двери автобуса место, – эта борьба длится весь путь до телефонной комнаты. Все хотят занять сиденье как можно ближе к двери, дабы скорее выскочить и успеть к работающему телефону.

Конечно, конструкторы, которые чертили планы и создавали автобус, не представляли себе, что он будет использоваться для столь коротких поездок. Примерно двадцать метров автобус должен проехать по грязной грунтовой дороге за периметром тюрьмы. Обогнуть тюрьму, кажется, единственный вариант. Но использование автобуса для этой короткой поездки максимально усиливает технику тюремной безопасности. Кириархальная Система не может допустить, чтобы заключенные сами прошли небольшое расстояние в сопровождении конвоя. Цель системы, возможно, и в том, чтобы узники даже на мгновение не ступили на землю за пределами тюрьмы.

Все ясно и просто. Пленники Тюрьмы Оскар и Тюрьмы Дельта продолжают свой путь внутри автобуса. Автобус – это своего рода организм, отпочковавшийся от тюрьмы. Или ее отросток: сначала он тянется к телефонной комнате, а затем, когда заключенный заканчивает звонок, отползает обратно по тому же пути. Но даже в эту короткую поездку узники не могут сдержать радости от того, что хоть несколько минут находились за пределами тюрьмы. За закрытыми окнами автобуса они машут заключенным в Тюрьме Фокс, наблюдающим за ними сквозь заборы. Иногда они поют песни во весь голос. Как школьники, возвращающиеся домой на выходные из интерната. Или как болельщики, радующиеся победе своей команды.

Все это устроено с чрезвычайной серьезностью и наполнено ограничениями – охранники всегда невероятно строго следуют правилам и предписаниям, касающимся телефонных звонков.

Разум не хочет верить в эту реальность /

Здесь всем правит бездушная формальность /

Неужели все происходит именно так /

Нас погрузили в страдания и мрак /

Горько застрять в капкане абсурда /

… Нам осталось только уповать на чудо.

9. День Отца / Великолепное Манговое Дерево и Кроткий Великан

Дед, отец, младенец /

День для отцов, день для всех отцов /

Здесь всегда День Отца /

Поэтому здесь нет отцов /

В рамках Кириархальной Системы отцов не существует.

Я вижу парня с синяками на теле и гадаю, как он получил эти травмы в борьбе за возможность позвонить домой.

Этот молодой мужчина – отец месячного младенца.

Все это время в тюрьме он идентифицировал себя как Отец: похоже, понятие отцовства пронизывает все его понимание мужественности. Однажды в воскресенье Отец хочет поговорить с собственным отцом, Дедом, который стар и болен. Дед отправил сообщение друзьям, а они передали его сыну: отец хочет его услышать.

Это не просто сообщение. Дед отправил его при исключительных обстоятельствах, из одного полушария в другое – туда, где мы сейчас обитаем, в то полушарие, где находится наш остров.

Дед передает, что доживает последние дни.

Это прощальное послание, послание отца, который чувствует приближение смерти. Сын, Отец Младенца, в этот момент ощущает, что значит быть сыном; в этот момент величие отцовства уступает место для сыновних эмоций. Да. Отец Младенца получает сообщение и мчится к телефонной очереди.

Сначала его друг с густыми усами, который, скорее всего, тоже отец одного или нескольких детей, сообщает мужчинам в очереди, что отец этого парня болен и ситуация критическая. Их предупреждают, что парню нужно срочно поговорить с отцом. Эта просьба уважительным шепотом передается в начало очереди. Об этом не следует трубить во всеуслышание; большинство людей не ценят, когда их семейные дела выносят на публику. Несколько человек в начале очереди сочувственно качают головами, выражая сострадание, но свое место уступить не желают.

Но когда каждый в такой ситуации проявляет сочувствие, оно становится коллективной эмоцией. После этого те, кто стоит в начале очереди, соглашаются пропустить его к телефону. Первый шаг сделан. Кажется, Усатый ведет переговоры с папу, но тот кивает в сторону австралийских охранников. Папу утверждает, что у него нет полномочий нарушать правила и регламенты в случае моральной дилеммы. Все знают, что последнее слово – за австралийским тюремщиком. Когда Усатый на ломаном английском пытается объяснить ситуацию австралийцу, тот отвечает: «Извините, но это будет нарушением правил, к сожалению, это невозможно».

Усатый снова объясняет, уже другими словами, чтобы пробудить хоть немного милосердия в сердце надсмотрщика. Он даже заходит так далеко, что громко объявляет: «… но отец этого парня – больной старик, который вот-вот умрет… возможно, он уже умер». Очевидно, его не заботит душевное состояние друга, которого могут ранить эти слова. Усатый полон решимости любыми средствами нарушить правила, чтобы помочь другу проникнуть в телефонную комнату. Однако австралийский охранник настаивает: «Я вам сочувствую, но, к сожалению, это нарушение правил. Мне очень жаль».

Все усилия Усатого приводят лишь к тому, что ответ «Я вам сочувствую» звучит снова и снова. Но эти слова не означают, что можно нарушить правила. Однако Усатый еще усерднее пытается убедить тюремщика обойти регламент, взывая к его морали и сочувствию. Он пробует более экстравагантные формы убеждения, даже притянув семейное положение самого австралийца, вроде: «Может быть, вы сами – отец, и тогда прекрасно понимаете отношения между отцом и сыном. А если у вас нет детей, то вы все равно чей-то сын, и у вас есть отец или когда-то был».

Наконец сын – Отец Младенца – тоже присоединяется к уговорам. Он умоляет со слезами на глазах, еще усерднее, чем Усатый. Ажиотаж в начале очереди привлекает внимание всей цепочки. Все уже поняли, в чем дело. Но австралиец решительно заявляет, что не может нарушать правила. Через несколько минут сыну – Отцу Младенца – и Усатому удается заручиться общественной поддержкой. Почти вся очередь собирается вокруг них. Они шумно протестуют, требуя, чтобы надсмотрщик нарушил регламент. Папу беспомощно наблюдает за происходящим; очевидно, будь это в его власти, он бы без колебаний нарушил правила или, не будь там австралийца, пропустил бы парня в обмен на сигарету.

Давление на охранника возрастает до того, что он в итоге отступает и объявляет всем, что вопрос нужно обсудить с Боссом. Он включает рацию, чтобы сообщить Боссу, что напряжение в очереди растет, так как один человек хочет поговорить с больным отцом. Он ждет, пока Босс вынесет вердикт. Все замолкают, в отчаянии пытаясь разобрать голос Босса из рации. Когда разговор заканчивается, тюремщик, получив поддержку начальника, крайне уверенно и решительно объявляет: «Извините, но это невозможно».

Этот ответ вызывает возмущение и хаос в очереди. Каждый в ней негодует. Многие, кто проникся ситуацией, тут же обернулись на Усатого, ожидая от него призыва к действию, ведь он больше всех переживал за друга. На этот раз он обращается к охраннику иначе. Это больше не мольба, а яростный крик. Это язык сопротивления, язык насилия. Усатый повышает голос и требует:

«Где ваш Босс?»

«Мы хотим видеть вашего Босса».

«Разрешите ему позвонить, сейчас же».

Пара человек показывает свои карточки – они готовы уступить свои места сыну больного старика, Отцу Младенца.

Очередь так взбудоражена, что другие узники из Тюрьмы Фокс тоже стягиваются к ней и встают перед воротами. Многие из них просто стоят неподалеку, не зная, что происходит. Надсмотрщик сразу же снова связывается по рации с начальником, чтобы успокоить заключенных. Через несколько минут прибывает сам Босс в сопровождении десяти или двенадцати крепких военных. При появлении Босса и его свиты события принимают новый оборот. На этот раз Усатый пытается убедить уже Босса, жалуясь на охранника, не разрешившего телефонный звонок, и убеждает его, апеллируя к его чувству моральной ответственности. Но, какие бы железные доводы он и другие узники ни приводили, как бы ясно и логично их ни объясняли, все их слова просто отскакивают от мощных бицепсов охраны Босса.

В тюрьме сила бицепсов определяет исход многих ситуаций. Босс абсолютно уверен в мышцах своей команды и поэтому решительно и вежливо заявляет: «Извините, но таковы правила, и, к сожалению, это невозможно».

Безапелляционность Босса настолько поразительна, что заключенные теряются, включая Усатого и сына больного старика – Отца Младенца.

Узники приходят к выводу, что лучше не вмешиваться и просто беспристрастно наблюдать. Усатый и Отец Младенца все еще взывают к морали и пытаются объяснять ситуацию на всевозможных примерах. Но Босс уходит в глухую оборону. Заметно, что доводы Усатого его впечатлили – тот явно мастер слова, он красноречиво и образно описывает любовь и привязанность отца. Однако единственная уступка, которой они смогли добиться в решении проблемы, – Босс положил руку на плечо сына, Отца Младенца, и сказал: «Извини, это не в моей власти. Это приказ Босса. Это просто невозможно».

Босс снимает с себя любую вину.

Усатый вынужден принять отказ. Он держит друга за руку и утешает его, говоря: «Не волнуйся. Ты же знаешь этих ублюдков. Я уверен, что с твоим отцом все будет в порядке. Созвонитесь через три дня, когда наступит твоя очередь». Они уходят оттуда.

* * *

Прошло три дня. Среда. Небо затянуто тучами. За воротами собралась толпа. Многие толпятся прямо у заборов. А другие протискиваются между секциями стены, отделяющей телефонную комнату от внешней зоны, и выглядывают наружу. Заключенные начали хаотично собираться – происходит что-то необычное. Несколько узников громко ругаются; неясно, кто они такие. Несколько человек колотят кулаками по забору. Но большинство заключенных просто стоят и наблюдают.

Четыре охранника, стоящие за ограждениями, швыряют на землю Отца Младенца. Один из них, который кажется сильнее остальных, заламывает Отцу руку и в один быстрый прием застегивает на нем наручники. Другой тюремщик обоими коленями давит на спину заключенного. А третий поднимает его голые и пыльные ноги, израненные мелкими порезами. Другие хватают его за голову, чтобы он не мог даже пошевелиться, и зажимают ее. Голова его вся в крови. Шесть или семь других военных стоят там же, просто наблюдая за коллегами. А на другой стороне три или четыре охранника пытаются отогнать людей, следящих за ситуацией с другой стороны заборов.

Отец Младенца собирает всю силу, концентрирует всю свою энергию, чтобы его голос был слышен, и из его сдавленного горла вырывается крик: «Ублюдки, отпустите меня! Вы убили моего отца. Отпустите меня! Отпустите меня!»

Но Босс оказался еще более жестоким, чем остальные. Он из тех, чьи глаза наливаются кровью от гнева – его глаза красные от ярости. Он хватает рацию и кричит охране, чтобы они применили свои полномочия. Мирное урегулирование ситуации с таким накалом для него непозволительно.

Люди такие странные. Невероятно, что это тот же самый человек, что всего несколько дней назад пытался спокойно разрешить спор. Он даже с заботой и утешением клал руку на плечо заключенного, того самого парня, которого сейчас душит толпа громил по его приказу. Я не знаю почему. Возможно, сегодня власть вскружила ему голову.

Через несколько минут Отца Младенца вынуждают сдаться.

Уже не слышно ругательств /

Короткий слабеющий вскрик /

И тишина.

Охранники уверены, что он перестал сопротивляться или у него просто больше нет сил терпеть побои или как-то отбиваться. Как бы то ни было, его, словно безвольный труп, швырнули на заднее сиденье машины, похожей на джип… и увезли в одиночную камеру под названием Чаука.

В чем же его преступление?

«Этот заключенный разгромил телефонную комнату и разбил телефоны о стену».

Нет, на самом деле все несколько иначе:

«Этот мужчина, этот Отец Младенца, потерял отца».

На протяжении всей этой мучительной сцены Усатый молча стоит один за заборами, глядя на происходящее. Когда все заканчивается, он возвращается в свою комнату рядом с заборами, недалеко от океана. Любопытно, что он молчалив и выглядит неоднозначно.

В целом Кириархальная Система тюрьмы создает условия, с которыми заключенные, вероятно, никогда в жизни не сталкивались. Например, что мог сделать Усатый в этой ситуации? Возможно, его внутренний диалог рационализировал его беспомощность, когда он выпытывал сам у себя: «Разве я не выполнил свои обязанности, как верный друг?» Он, наверное, прокручивал в голове множество вариантов.

Рой бессвязных и обрывочных мыслей /

О наилучшем исходе для его друга /

Что, если бы его друг отступил к забору и упрямо стоял бы там, грозно крича, как разъяренный баран /

Или если бы его друг раздобыл одну из бритв с синей ручкой и обагрил себя кровью /

Что тогда? /

Или если бы он не дрался, а вонзил ногти себе в лицо, как женщина, у которой сгорел ребенок /

Что, если бы он просто умер /

Что, если бы он просто закричал /

Если бы он выругался во весь голос /

Что случилось бы потом? /

Если бы он всеми способами собрал толпу в свою поддержку /

Если бы он побудил эту толпу коллективно бороться и ломать заборы /

Чем бы это кончилось? /

Что, если бы он не задействовал ни одну из этих агрессивных тактик /

Если бы он подошел ко всему мирно /

Если бы он говорил через просветы, разделяющие стены /

Если бы он убеждал через проемы в заборах /

Если бы он уважительно разговаривал с охраной, особенно с Боссом, который всего несколько дней назад выказывал заботу и доброту /

Если бы он попросил их простить его и отпустить /

Если бы он продолжал говорить о любви и привязанности между отцом и сыном /

Привело бы это к лучшему итогу?

Возможно, сын – Отец Младенца – предпочел бы, чтобы его друзья придержали лошадей, воздерживаясь от ругани и сохраняя спокойствие, пока военные давили его всей тяжестью своих мышц и коленей.

Нет. Нет.

Ничто из этого не поможет. Они только унизили бы его еще больше. Агрессивные меры ни к чему не приводят, кроме заключения в изоляторе – Чауке. И мирные средства тоже никак не помогли бы ни ему, ни его друзьям.

Глядя на все это, как нам толковать смысл их дружбы?

Из всех доступных ему вариантов Усатый выбирает хранить вынужденное молчание, смириться с унижением друга и с тем, что его принудили подчиняться, покориться тому, что он сам может лишь быть беспомощным свидетелем. Как и его другу, ему придется молчать, не мешая функционировать мыслящему организму тюремной системы, и позволять этим безмозглым воякам и дальше выполнять свои приказы. Они хорошо обучены разрешать такие конфликты.

* * *

Очень часто заключенного заставляют переступать границу, отделяющую человека от животного. Ему приходится решать, отстаивать ли общечеловеческие ценности или жить, как Корова. В большинстве случаев человек низводится до животного ради выживания. Однако это не тот вид животных, что полностью зависит от инстинктов и действует по заданной программе. Человек – это животное, обладающее разумом и волей. Есть четкое различие между безмятежно спящим невинным козленком и озлобленным человеком, чей желудок прилип к позвоночнику от голода и который, чтобы выжить, охотится на все, что движется, включая даже своих сородичей. Цинично, но факт. Когда человек голоден, он набрасывается на все, что пахнет едой. А в условиях конкуренции он атакует с еще большей яростью.

Иногда вечером в тюрьму заходит добросердечный охранник и приносит коробку красиво раскрашенных пирожных. Он устраивает сцену, которую можно назвать «скотным двором». Охранник всего на минутку покидает сторожевую будку и входит в тюрьму. Он взваливает коробку на плечо и спокойно, не торопясь идет в самый дальний угол тюрьмы. А мы вот-вот станем свидетелями особой функции Кириархальной Системы в действии. Несколько охранников из будки пристально следят за коллегой с коробкой на плече. Пока он идет по прямой, десятки узников высыпают изо всех уголков тюрьмы и начинают быстро двигаться в том же направлении, что и он. Толпа заключенных с обезумевшими от жадности и вожделения глазами подобна стаду овец, вдруг заметивших мешок корма в руках своего пастуха. В своем безумии они одним глазом следят за пастухом, а другим – смотрят на гладкую каменную поверхность, куда пастух планирует рассыпать пригоршни соли и корма. Тюрьма превратилась в загон для овец. В холодные зимние дни, когда вокруг не осталось травы, пастух бросает ячменя или люцерны в угол загона, чтобы овцы не страдали от голода. Благодарные за этот добрый жест овцы быстро сбиваются вокруг пастуха. Но люди намного умнее овец. Заключенные действуют иначе: они не бросаются к охраннику-пастуху напрямик, как овцы. Они бегут в том же направлении, куда он идет.

Здесь базовая и понятная конкуренция. У того, кто придет раньше, будет больше шансов схватить одно или несколько пирожных. Пирожные крошечные, но очень вкусные. Когда узники стягиваются к нужному месту, тюремщик превращается в пастуха, который запускает руку в мешок с кормом или люцерной. Он вытаскивает пирожные одно за другим. Он не заботится о том, как их разложить, – как только он их выкладывает, их мгновенно сметают с картонки.

Дележка пирожных не предполагает справедливого распределения. Как только открывается коробка, навстречу охраннику тянутся десятки рук. Ему ничего не остается, кроме как поднять коробку над головой. Иногда толпа так напирает, что тюремщик теряет равновесие и едва не падает. Чтобы не упасть, он вынужден отшвырнуть коробку со всем ее содержимым на несколько метров. Последствия очевидны. Тела, тянущие руки, внезапно меняют направление, устремляясь к коробке и пирожным, разбросанным по земле. В эти моменты заключенные гораздо опаснее овец – они больше похожи на стаю хищных волков в середине зимы. Они превращаются в голодных волков, безжалостно набрасывающихся на добычу.

Корова в таких случаях просто бесподобен.

Шанс остаться обделенным для него просто исключен. Даже если он не первым прибыл на раздачу, то к финалу этого столпотворения в его руках обязательно окажется пара пирожных. Я никогда не подхожу к охраннику за ними. Ни при каких условиях я не делаю даже шага в направлении этой вакханалии. Не потому, что я такой гордый. И даже не потому, что я хочу сохранить человечность, а не вести себя как овца. Нет. Клянусь, это вовсе не так. Моему поведению есть особая причина, даже в те моменты, когда голод властвует над моей душой.

Эта причина – овладевшее мной чувство слабости. Мое тело измождено; я совсем как оголодавший лис. Полагаю, это мое чувство – свидетельство того, что я все еще сохраняю базовое представление о человечности. С первой же секунды, когда охранник является со своим угощением, я осознаю, что я – зверь, который уже проиграл игру. Поэтому я всегда наблюдаю за этим зрелищем издалека. Я лишь смотрю, как пожирают эти красивые, вкуснейшие пирожные.

Бывает, что я случайно оказываюсь рядом с будкой охраны, а тюремщик внезапно возникает из ниоткуда и проходит мимо меня со своей коробкой. Исключительный момент, о котором наверняка мечтает кто-то вроде Коровы. Я заметил его одним из первых, а значит, у меня больше шансов на успех. Но мной снова овладевает всепоглощающее чувство слабости, поэтому я лишь с сожалением наблюдаю, как заключенные со всех углов с безумной скоростью сбегаются в зону раздачи. Я знаю, что неспособен конкурировать с Коровой и его дружками. Мне трудно даже представить, что я бы успел урвать пирожное раньше кого-то вроде Коровы.

* * *

Коридор «М» находится на другой стороне тюрьмы, рядом с забором, который напротив океана. Его называют Маленький Курдистан. Здесь сложилась иная форма конкуренции за еду.

Курдские узники живут в рядах комнат вдоль этих заборов. Они принесли с собой в тюрьму свои подавленные политические устремления и украсили дверь одной из комнат трехцветным флагом с ярко-желтым солнцем по центру. Это интересно: у заключенных нет даже шариковой ручки, но однажды утром они просыпаются и обнаруживают, что на двери красуется курдский флаг. Это сродни чуду. Возможно, флаг нарисовал охранник курдского происхождения. Но кто бы ни нарисовал флаг на двери, само его наличие означает, что эта территория больше не определяется безликим номером.

Прямо за ограждением в этой секции растет манговое дерево с изумительно красивым прямым стволом. Оно бросает вызов тюремным заборам. Его длинные ветви тянутся к тюрьме и проникают в нее, достигают крыш коридора и опускаются к комнатам. Из-за плохого обзора это раскидистое дерево нельзя увидеть целиком изнутри коридора, а только издалека, находясь рядом с туалетами. Его ствол и толстые ветви настолько гладкие, что практически никто не смог бы без проблем на него взобраться.

Манго, этот сочный желтый фрукт, уютно устроившийся среди широких листьев… Дерево словно хвастается своими плодами. Когда узник его видит, его переполняет радость от великодушия этого дерева и его изобильной милости. Возможно, то же чудесное чувство испытывает мужчина, когда его жена сообщает, что беременна. Несомненно, чувство, охватившее голодных заключенных, гораздо больше, чем простое созерцание красоты этого дерева. Оно не просто радует их глаз, оно выходит за пределы только зрительного наслаждения.

Это дерево в расцвете сил, не грозящее падением, и потому нет причин его срубать. Оно излучает спокойствие. Это символ величия природы, колоссальной силы, что проникает даже в глубины тюрьмы.

С наступлением ночи присутствие мангового дерева ощущается еще сильнее, поскольку раз в несколько минут его плод со стуком падает на крышу коридора. По звуку кажется, что фрукт кувыркается по крыше, а затем скатывается вниз по стенкам контейнера. Это происходит в несколько этапов:

Сначала из темноты прилетает птица – выбрать скрытый меж листьев самый спелый плод /

Затем, улучив тихий момент, птица его клюет /

Плод тут же начинает раскачиваться /

Равновесие нарушено /

Чем дольше клюет птица, тем сильнее раскачивается плод /

И затем падает вниз, на крышу /

Там он кувыркается, скатываясь, и снова падает, теперь уже на грязный грунтовый пол /

Наконец голодный узник следует за звуком падения /

До того места, где лежит плод /

И находит его в грязи, среди сухих листьев.

После того как заключенный услышит звук первого падения плода, он не может быть уверен, что манго покатится дальше и упадет в зоне его доступа. Чаще всего до земли оно так и не добирается. Многие плоды навсегда остаются на крыше. Из трех-четырех фруктов, как правило, только один скатывается до края крыши и падает второй раз. Тем не менее, если плод все же падает на землю, это еще не значит, что он достанется узнику. В большинстве случаев фрукты падают за контейнеры или исчезают в темноте – их очень трудно найти среди засохших листьев. Даже если заключенный найдет место падения, ему придется долго шарить по земле в поисках плода.

Заключенный – это не просто существо, движимое одним лишь инстинктом, и пассивно сидящее где-нибудь в углу, и ожидающее, когда упадет фрукт, чтобы броситься к нему. Он должен задействовать свой интеллект. С момента первого падения, когда плод падает на крышу коридора, и до второго падения, когда он падает с крыши на землю, узник должен идеально настроить свой слух, чтобы точно оценить, куда приземлился фрукт.

Если отвлечься всего на миг, можно уже не найти манго. Некоторые падающие на землю плоды разрезаны пополам. Другие слишком исклеваны или пробиты. Третьи настолько помяты, что их уже невозможно есть.

К тому же в кроне дерева за плоды соревнуются птицы и летучие мыши. Однако летучих мышей мало, и большая часть фруктов падает на землю из-за птиц. Тропические летучие мыши размером с голубей. Эти гиганты пожирают фрукты так, что зритель приходит в ужас. Хоть их и меньше, но в неравной битве с птицами они побеждают. Одним коротким воплем летучая мышь так сильно пугает птицу, что та тут же улетает в поисках другого дерева.

В периоды, когда узник отвлекается и перестает слушать, он не может сказать точно, где приземлилось манго. Какое-то время порыскав в темноте, он с пустыми руками возвращается в коридор. Но теперь ждет, серьезно сосредоточившись. Природа сама решает судьбу этих плодов. Утром заключенный видит, что от каждого фрукта почти ничего не осталось, кроме большой косточки. Там, под контейнерами, косточки высвободились из кожуры: всю мякоть растащили крабы и маленькие красные муравьи.

Крабы – настоящие мастера: они вытаскивают из-под контейнеров каждое манго, без колебаний забирают каждый упавший плод. В этом они могут соперничать с заключенными. Мы заметили, что зрение крабов гораздо острее нашего слуха. Когда узник приближается, крабы обычно отступают и держатся подальше, несмотря на свои мощные клешни. Я думаю, что крабы обладают особым интеллектом, по крайней мере в этих случаях.

Этот угол тюрьмы между собой называют Курдистаном. Тот, кто знает курдов, отлично понимает, как сильно они уважают друг друга. Но уважение, заложенное в их культуре, слабеет по мере того, как голод день за днем берет свое. Медленно, но верно голод опускает их флаг.

Курдские заключенные считают себя единственными владельцами мангового дерева. В первые дни бывало, что другие узники околачивались рядом в надежде найти плоды. Но курды смотрели на них свысока и прогоняли, не позволяя даже взглянуть на фрукты, не говоря уже о том, чтобы разрешить им ждать, пока плоды упадут им в руки. Они исключали любую конкуренцию за манго, чтобы те оставались внутри их маленькой общины и больше никто не присоединялся к их и без того скромному столу. Они не терпели никого, кто хотел насладиться дарами мангового дерева.

Нынешние дни в тюрьме не похожи на прошлые. Если раньше первый, кто сумел найти фрукт, делился им с другими, то теперь если заключенный находит плод, то съедает его прямо на месте, в темноте. Когда он возвращается в коридор, ему уже нечего предложить друзьям, и все щедрые жесты давно в прошлом.

Так с течением времени ненависть среди заключенных в этой части тюрьмы возрастает. Реза – самый сильный и высокий парень в тюрьме, и он ведет себя совершенно иначе, чем остальные. Во всей тюрьме немало мужчин, пытающихся сохранить свое достоинство. Но Реза намного добрее других. В характере некоторых особенно добрых и великодушных людей все же есть примесь эгоцентризма, который придает им стойкость, помогает выносить тяготы жизни, видеть ее сложность и сохранять баланс. Но Реза отличается. Его благородство поражает окружающих. Сначала все курды, а затем и остальные узники в тюрьме узнают его как Кроткого Великана. Хотя немного погодя мы стали опускать прилагательное «Кроткий», чтобы не слишком удлинять его прозвище. Мы зовем его просто Великаном.

Возможно, для тех, кто к нему близок, слово «кроткий» важнее с точки зрения эмоций. Но для большинства заключенных, видящих его в очереди за едой, в очереди в туалет и в других частях тюрьмы, он, вероятно, больше ассоциируется с «Великаном», чем с «Кротким Великаном». На самом деле это прозвище прилипло к нему из-за шутки. Видите ли, тем, кто жил по соседству с манговым деревом, было трудно поверить, что такой великан, как Реза, может обладать столь кроткой натурой.

В отличие от многих, когда Великану достается какой-нибудь фрукт, он без задней мысли предлагает его другим. Такой щедрый детский жест и с такими же искренними эмоциями. И те, видя его поведение, задумываются и осознают, что сами не способны на подобную доброту. Когда люди не могут понять благородное поведение, их охватывает отчаяние и смятение. Они чувствуют себя неуверенно. Затем они всеми возможными способами подавляют это чувство. Именно так мы и создаем образ «Чужака».

Курдские заключенные образуют своего рода негласное братство, присваивая себе манговое дерево. Никто ни с кем не делится. Они требуют, чтобы каждый, кто найдет фрукт, радостно съедал его в одиночку. Кроткий Великан со своей детской щедростью бросает этому вызов. Он сталкивает их с иным образом жизни, открывая им новые горизонты, доступ к лучшей реальности.

В одну из голодных ночей молодой человек проходит мимо заключенных, сидящих у комнат в контейнере, образующем Коридор «М», то есть Маленький Курдистан. Его провожают тяжелыми взглядами. Кажется, он хочет сделать что-то из ряда вон. На лицах узников написано: «Он не должен бродить здесь в такое позднее время. У него нет права осматривать манговое дерево. Но мы все еще не поняли, зачем он сюда явился».

Прогуливаясь, Хитрый Парень заходит за контейнеры и попадает туда, где падает большая часть манго. И тут же раздается стук упавшего плода, ударившегося о крышу коридора. Затем он падает прямо к ногам Хитрого Парня. Видимо, это подарок ему от дерева, которое с помощью этого дара хочет проверить человечность заключенных. Похоже, Хитрый Парень плохо понимает, что творится в головах обитателей этой части тюрьмы и почему они с враждебным любопытством следят за ним. По сути, он вообще не должен стоять там, с восторгом подбирая фрукты с земли.

Но Хитрый Парень стоит там, просто уставившись на дерево и улыбаясь. Дерево выглядит еще величественнее, чем прежде. По тому, как он задрал голову к дереву и разглядывал его, видно, что он зачарован этим внезапным подарком небес. И улыбка его полна благодарности. Узники переглядываются и понимают – он не имеет права присваивать манго. Нужно атаковать. Несколько человек встают, сбившись в стайку. Но только один из них, шут всей группы, подходит, чтобы проучить парня, разобраться с ним по-бандитски. Шут похож на хулиганистого школьника с дьявольской ухмылкой. Не говоря ни слова, он жестом указывает Хитрому Парню: «Отдай манго». Хитрый Парень крайне напуган, он кивает и собирается бросить фрукт Шуту.

Но прямо в этот момент рядом с ними появляется Великан. Он пристально смотрит на Шута, а затем берет Хитрого Парня за руки, мягко удерживая его пальцы вокруг манго. Он говорит, что плод принадлежит Хитрому. Шут и остальные замирают в полном молчании, уставившись на Великана: они поражены его невероятной добротой. Как только Хитрый Парень осознает, что он в безопасности под защитой мощных мускулов Великана, страх, охвативший его пару секунд назад, отступает, и он улыбается. Он крепко сжимает фрукт пальцами и быстро уходит.

Той ночью /

Корова /

Усатый /

Отец Младенца /

Шлюха Майсам /

Хитрый Парень /

Шут /

И Кроткий Великан укладываются спать /

Как и всегда, из ночи в ночь /

С голодным желудком /

Ложатся в свои пропитанные потом постели /

Крабы… /

Муравьи… /

Летучие мыши… /

Птицы… /

И охранники… /

Они все бодрствуют /

А ветерок шелестит листьями великолепного мангового дерева /

Снаружи доносится шепот волн /

Шум океана /

Его рокот проникает сквозь джунгли.

* * *

В западной части Тюрьмы Фокс усердно трудятся рабочие. Они составили друг на друга десятки больших белых контейнеров, построив многоуровневый комплекс, полный коридоров. Джунгли исчезли из виду, зато установлены дополнительные ограждения. Что за сооружение они возвели? Готовые дома для военных? Возможно.

По тюрьме распространяется слух, что юристов выслали обратно из главного аэропорта туда, откуда они прилетели.

За эти дни первая группа беженцев расселяется по постоянным местам /

На островное поселение /

Через несколько недель заселяется вторая группа /

Затем третья группа /

А потом четвертая /

И, наконец, все группы размещены /

Птица Чаука, сидя на вершине самой высокой кокосовой пальмы, издает протяжные крики, похожие на плач /

Чаука поет /

Как истолковать ее тревожные трели? /

Закаты всегда полны меланхолии.

10. Пение Сверчков, Жестокие Обряды / Мифическая Топография Тюрьмы Манус

Человек обречен на страдания /

Он рождается в них и в них умирает /

Его разум мучает даже осознание /

Всех мук, о которых он стенает /

Он познал скорби и терзания /

Он проливал слезы и бился в рыданиях /

Человек несет бремя глубокого осознания /

Что вся его жизнь состоит из страдания.

Тот вечер. Тот жуткий вечер, когда зубная боль довела меня до судорог. Боль так нестерпима, что я бьюсь головой о металлическую перегородку, за которой находятся душевые.

И тут я слышу слабый стон. Этот звук, полный страдания и страха, заставляет меня замереть. Этот стон пропитан болью. Так стонет человек, корчащийся от боли в конвульсиях. От этого леденящего душу звука волосы встают дыбом.

Это звук глубочайших страданий /

Так звучат одиночество и отчаяние /

В вечернем мраке – котле кошмаров /

Стон разносится над океаном /

Он проплывает сквозь ограды и заборы /

В джунглях сливаясь с нестройным хором /

Как ядовитая стрела, пронзает душу /

Не оставляя эха, затухает снаружи /

Тяжкий стон, полный безнадеги и мучений /

Каплей боли растворяется во вселенной.

Тюрьма погрузилась в тяжелую тишину; все будто уснуло полуобморочным сном. Слышно лишь стрекотание сверчков. Оно делает тишину еще более опустошающей и звенящей. И в этой невыносимой тишине болезненные стоны звучат как разрывы снарядов.

Боже, как ужасна тюрьма. Угнетающее, жестокое место. Она безжалостна.

Стоны поражают меня, как раскаты грома. Отзвуки чьей-то боли пугают, словно яростный грохот и молнии весенней грозы. Звук чужих страданий пронизывает, будто удары тока, – это даже мощнее грома и молний. Кокосовые пальмы, подставившие свои волосы-листья ветерку, дрожат так, будто тоже напуганы.

У одного из баков, прислонившись спиной, сидит папу, его кепка лежит у него на коленях, он вертит во рту палочку[91]. Думаю, он на пике кайфа от бетельного ореха: его разум свободен, и он закрывает глаза, не заботясь ни о чем, что творится вокруг. Его состояние подобно смеси дремоты, бодрствования и наркотического опьянения. Для папу это особый момент. Он не обращает внимания на раздающиеся стоны. Он телом и разумом отдался опьянению.

А стоны продолжаются, будто с удвоенной силой ввинчиваясь в самый центр мрачного неба и вызывая у меня новые приступы дрожи. Каждый болезненный стон по-особому подчеркивает зловещее величие джунглей и океана и жуткий дух тюрьмы.

Моя зубная боль начинает утихать. Возможно, при столкновении двух форм страдания, из двух отдельных источников, одной приходится уступить той, что ее превосходит. Наверное, нечто подобное со мной и произошло. Мою боль вызвали нервы, переплетающиеся глубоко в основании десны. И мое страдание накладывается на страдание другого человека всего в нескольких метрах отсюда – стоны слышатся из-за забора – это звук отчаяния – он исходит из места, где царит полная безысходность – и моя зубная боль вынуждена отступить. Возможно, мы разделяем одно чувство страдания; это одна и та же субстанция: страдание, охватившее стонущего, и страдание в глубинах моей души.

Однако папу остается безразличен к чужим мучениям. Он вертит во рту маленькую палочку и высоко парит где-то в своем мире. К стону присоединяются рыдания; соответствующим настроением наполняется пейзаж вокруг. В тюрьме в таком случае остается лишь два варианта: либо положиться на равнодушного папу и больше не думать об этом, либо следовать за звуком и обнаружить его источник. Знание дает свободу. Поэтому я ищу способ забраться повыше. В данном случае это означает перелезть через забор или взобраться на контейнер.

По мере приближения к источнику стонов я все больше убеждаюсь, что угадал. Все указывает на одиночную камеру за ограждением, прямо у телефонной комнаты. Это место называется Зеленой Зоной.

Забор гораздо выше меня, но это не значит, что его невозможно перелезть. Для этого нужно некоторое усилие, но справится даже человек с самыми тощими мышцами. Правда, без шума не получится: звук такой, будто воры лезут через ограждение, чтобы проникнуть в чей-то дом. Вдоль забора на большом расстоянии друг от друга сидят несколько папу и австралийских охранников. Если забор начнет трястись и дребезжать, они обязательно это заметят, и меня отправят в изолятор, где уже кто-то стонет. Так что перелезать не вариант.

Я вспоминаю свое детство, когда я был искусным воришкой, способным на все. Тогда я проворно носился повсюду и с ловкостью кошки перелезал через стены, огораживающие соседские сады. Там я взбирался на ветви ореховых деревьев и сидел на них, как обезьяна. В нескольких километрах от нашего дома, среди курдских каштановых дубов я искал голубиные гнезда. Теперь я уверен, что любой, кто без проблем мог забраться на грубые стволы каштановых дубов, легко преодолеет самые сложные и скользкие препятствия. Это не шутка – я сын гор. Я не хуже кошки.

Папу опьянел так, что возносится над землей и дрейфует над морем. Мне отлично знакомо это чувство. Ничто не сможет испортить ему настроение и удовольствие, даже если прогремит гром, а небо расколет молния. Может быть, я преувеличиваю, но мне кажется, что папу просто откроет глаза, соберет себя в кучу вместе с руками, ногами и кепкой, лежащей на его коленях, и даже на миг прекратит вертеть палочкой во рту. Но не сомневаюсь, что, как только гром и молния минуют, он снова продолжит кайфовать.

Это свойственно папу. Они раскрепощенные. Свободные. Счастливые. А я забыл о зубной боли, сконцентрировавшись, словно кошка перед прыжком. Мне действительно нужно совершить огромный прыжок. Да, иногда разум может сознательно контролировать физическую боль. В три ловких движения я забираюсь на крышу коридора. Сначала я подпрыгиваю на полметра от земли и оказываюсь на металлической перекладине, которая служит основанием коридора. Еще смеркается, и, сфокусировав взгляд, я готовлюсь к еще одному прыжку – с сосредоточенностью охотника, преследующего добычу, я осматриваю крышу коридора. Выбрав лучшее место для захвата, я подпрыгиваю еще на полметра и повисаю на руках на краю крыши. Только представьте: я точь-в-точь как болтающаяся на ветке высокого дерева обезьяна. Разница между обезьяной и мной лишь в том, что я держусь обеими руками, а обезьяны обычно повисают на одной. Так они демонстрируют контроль над деревом, веткой и гравитацией. Иногда веселые обезьянки делают так просто ради забавы, когда играют и дурачатся. В любом случае человеку достаточно даже держаться двумя руками, как я сейчас, чтобы почувствовать себя обезьяной более, чем любым другим животным.

Мои пальцы держатся очень крепко. Теперь пора доказать самому себе, что я могу неплохо подражать обезьяне. Я подтягиваюсь, напрягая все мышцы, и, не отрывая рук от крыши, перебрасываю себя через край. В итоге всех усилий я оказываюсь на самой высокой части крыши, и меня переполняет восторг от успешного «восхождения».

Теперь я наверху. Сижу в темноте рядом с манговым деревом. Добраться до этого дерева было моей маленькой мечтой. Отсюда мне больше не виден папу, и даже охранники, которых я видел перед воротами, пока был внизу, скрылись из виду.

Боже, какая темень за пределами тюрьмы. Конечно, тьма простирается далеко за пределы моего воображения; океан и джунгли уже растворились в небытии. Я не могу сказать, на каком дереве прячутся сверчки или даже в какой они стороне, но все пространство заполнено их чарующим пением. Сверчки… темнота… тишина… Я ощущаю благоговение перед этой картиной.

Это может показаться странным, но даже сверчки на миг замолкают, чтобы я прочувствовал величие тишины. Звук сверчков и звук тишины – этот контраст внушает трепет. Разве расслышишь стрекот сверчка, когда шумно? Песня сверчков – это гармония с мелодией тишины. Их пение подчеркивает и углубляет тишину и наоборот.

Стоны прекратились.

Отсюда видна Зеленая Зона; то есть этот участок можно увидеть с крыши коридора. Там находится изолятор, о котором до сих пор я только слышал. И слухи ужасают.

В тусклом желтом свете лампы видны два контейнера, стоящие друг напротив друга. Вместо стекол в окна вставлены доски. Комнаты похожи на приоткрытые спичечные коробки. А одинокий потолочный вентилятор вращается так медленно и монотонно, будто вот-вот остановится. Его лопасти кажутся усталыми. Кружится вентилятор – кружится голова. Стайка комаров прозрачным облаком вьется вокруг желтой лампы, словно мотыльки. Мои глаза наконец привыкают к темноте.

В Зеленой Зоне также есть дворик в три или четыре метра с двумя кокосовыми пальмами, растущими на самом краю, прямо у забора. Эти пальмы кажутся такими огромными, что внушают трепет. У них черные стволы, и они выше кокосовых пальм внутри тюрьмы. Чтобы оценить их полную высоту, приходится задирать голову к небу. Однако с этого ракурса и в темноте не видно, где их верхушки; вершины большинства деревьев растворяются в облаках. Черные силуэты листьев и плодов пальм сливаются с черными облаками и черным небом.

Я также вижу крошечную будку рядом с заборами, притаившуюся там, словно неизвестное мне животное. В будке тоже темно. А дежурный папу прячется подальше и курит брус[92]. Как и папу, вертящий палочку во рту, этот прислоняется спиной к кокосовой пальме и привычно затягивается табаком.

На мгновение мне кажется, что я вижу его глаза и узнаю их, хотя вокруг темно и я не могу разглядеть его лица. Его нос и рот неразличимы в темноте, поэтому рассмотреть его глаза тем более невозможно. Должен признать, что с того места, где я сижу, даже неясно, папу ли это вообще; значит, с этого расстояния я также не могу разобрать, курит ли он брус. Папу ли это? Я не знаю. Он курит брус? Этого я тоже не знаю. Неужели мозг настолько морочит сознание, что даже дорисовывает черты лица человека и его действия? Да. Это вера в абсурд.

Но я все же прихожу к выводу, что курильщик – папу. Я даже решаюсь прикинуть, что этот папу – человек преклонных лет, курящий брус, как старик. Стоны, однако, недавно прекратились. Думаю, пока я пытался забраться на крышу, кто-то заткнул несчастному рот. Вокруг тишина.

Только усталый потолочный вентилятор, безразличный к окружению, вращается, болтаясь и тихо дребезжа. Рядом с ним вокруг желтой лампы кружится семейство мотыльков, словно в ритуальном экстазе. На минуту я забываю, зачем и как оказался на крыше. На этот миг я свободен и от тюрьмы, и от оков тюремной системы. Я даже горжусь собой, ведь я единственный человек и единственный узник, который так близко подобрался к этому непобедимому манговому дереву. Но вот он я, сижу здесь, утыкаясь носом в его широкие листья. Я смог взобраться сюда, подняться над тюрьмой и теперь, обдуваемый свободным ветерком, наблюдаю за ней сверху, глядя на джунгли и океан; наблюдаю, как я сам исчезаю во тьме.

Даже сверчки умолкли. Они прекрасно понимают, что в их владения вторглось другое существо: с другой кожей, с другой кровью, с другим запахом дыхания. Оно не вписывается в гармонию этого уголка и всех его элементов. И поэтому пока сверчки притихли, оборвав свою жизнерадостную песню. Только папу по-прежнему сидит внизу, пребывая в своем мире. Даже потоп не заставил бы его волноваться о внешнем.

Мои глаза привыкли к темноте, уже лучше различая окружающий пейзаж. Единственная проблема – я вынужден сидеть неподвижно, так как крыша коридора сделана из тонкого листа металла и малейшее движение наделает много шума и нарушит спокойствие.

Признаю, больше всего я боюсь, что меня повалят на землю и потащат в Зеленую Зону или другой тюремный изолятор, как Отца Младенца. Я не могу не представлять себя в той же ситуации, что и несчастный, чьи стоны привели меня сюда, – на месте человека, чья боль терзает и меня. Кто знает, вдруг это моя собственная личность, превращенная в стон, в какую-то из грядущих ночей; может, это будущего меня бросили рыдать там.

И возможно, тогда уже другой человек окажется по эту сторону тюрьмы, разыскивая меня по стону, заберется сюда в попытках найти меня. Он окажется на крыше этого коридора, прямо у широких листьев мангового дерева, и пристроится здесь вместе со сверчками, объявившими себя шахами этой крошечной империи.

Я замираю, чтобы успеть насладиться краткими мгновениями свободы. В любом случае я оказался здесь по причинам, не поддающимся логическому объяснению. Я все равно не могу помочь тому несчастному, но хотя бы могу ощутить себя свободнее на эти несколько минут. Я почти забыл о зубной боли – какое облегчение. Боль время от времени выстреливает внутри десен, но чувство свободы настолько мощное, что боль не задевает меня, словно пуля, пролетевшая мимо цели, и теряется где-то вдалеке.

Сверчки – необыкновенные создания. С моим появлением они синхронно замолкают – все сразу. Будто оркестр, прекративший играть на пике композиции по одному сигналу дирижера: все музыканты безмолвно замирают на своих местах. Но, удостоверившись, что это новое существо, нарушившее их покой, неопасно, «оркестр» снова начинает играть. Однако прежний ритм им приходится наращивать постепенно. Сначала вступает крайне громкий сверчок, видимо, старший. Его голос громче стрекотания всех остальных, вместе взятых. Он начинает уже совсем другую песню. Когда она становится ровной и монотонной, через разные промежутки времени присоединяются другие. Результат налицо: хор в совершенной гармонии.

Тишина и умиротворение ночи словно разрастаются, но и все прочее тоже увеличивается, и в этом ночной парадокс. Страх стал еще страшнее; небо – еще темнее; кокосовые пальмы мечутся, как обезумевшие. Дрожащие на ветру ветви и листья шумят все громче и отчетливее. Даже океанские волны ударяются о берег острова с большей яростью, и их грохот сливается с остальными звуками ночи. Но повторюсь – всем этим дирижирует таинственное пение сверчков.

Сверчки и ночи – давние друзья /

Их древние узы разорвать нельзя /

Они говорят на одном языке /

Сверчки познали все о мраке /

Они хранят секреты тьмы /

Свидетели ужасов тюрьмы.

Я словно прирос к этому месту. Я стал элементом пейзажа. Теперь все живое здесь признало это зеленоглазое или голубоглазое существо, лежащее на крыше коридора, частью этого маленького мира. Мне хочется побыть здесь подольше, чтобы продлить освежающее чувство покоя и это новое, чудесное самоощущение. Я даже не задумываюсь о возвращении в тюрьму.

В подобных случаях мне каждый раз хочется закурить. Дурная привычка. А может, и хорошая. Не знаю. Но я никогда не был против этой зависимости – желания курить. Время от времени я забываю о сигаретах, как и в эту ночь. Я смотрю наверх, в темное небо, и уже не важно, захватил ли я их. Я все равно не смог бы закурить, ведь в тюрьме у нас нет зажигалок. Возможно, будь у меня с собой сигареты, желание курить усилилось бы, и мне бы пришлось спуститься с крыши коридора, чтобы закурить. А тогда я потревожил бы папу, вертящего палочку во рту.

Забыв о сигаретах, я задерживаюсь здесь подольше, а значит, дольше прислушиваюсь к стрекоту сверчков, дольше вслушиваюсь в рев океана, дольше прислушиваюсь к звукам ночи и шуму кокосовых пальм; позволяю звукам отдаваться в моих барабанных перепонках. Мало-помалу я забываю о стонах и стенаниях, доносящихся из Зеленой Зоны, – о том звуке, что привлек меня сюда. Моя тревога все равно не имеет значения, ведь у меня нет возможности что-то изменить. Я всего лишь неумелый воришка. Существо, которое умеет только забираться на крышу.

Неужели для каждого действия нужно находить логичную причину? Боже, каким обманщиком может быть человеческий разум. Я остаюсь здесь, с благоговейным трепетом вдыхая величие ночи и безмолвное безумство небес. Небо заволокло толстым слоем темных облаков. Я не могу разглядеть звезды, но чувствую, что они все еще светят там, за этой тьмой, даже в самых дальних уголках почерневших небес. И они будут дарить свой свет, пока не исчезнут.

За секунду я всем телом разворачиваюсь в сторону Зеленой Зоны: теперь моя правая рука, словно колонна, подпирает мою голову. Это еще одна из моих привычек. Мое тело часто движется бессознательно; его части принимают собственные решения вне моего контроля, без участия разума, им безразличны мои чувства. Эти решения принимают мои кости, а не мозг. В моменты покоя легкомысленное тело не слушается меня и самостоятельно меняет позу. Я не принуждаю разум приказать телу вернуться на прежнее место. Я не противлюсь, когда оно переворачивается на правый бок, согласуя движения мышц, опирается плечом о крышу, а голова ложится точно в ладонь.

Глаза мои, как и я сам, весьма необычно себя ощущают. Это уникальный момент: все, что я вижу, меняется, становясь причудливым.

Должна быть веская причина, почему я запрыгнул на крышу в несколько ловких движений, как кошка. Похоже, пока я наверху, мое тело действует независимо от сознания, а мой праздный разум занят обдумыванием, зачем я вообще здесь.

Но вот он я, на крыше. Кажется, что сейчас тут только сверчки. Но нет. Я тоже здесь, лежу, растворившись в их пении.

Может быть, безмятежность ночи так влияет /

Или равнодушие папу ко всему, что его окружает /

Или умиротворение, что дерево манго излучает /

Или все эти причины струны моей души задевают.

Может быть, всеобъемлющий ночной пейзаж задевает глубокие струны моего подсознания, и перед глазами возникают недосягаемые, далекие образы.

Я погружаюсь в мысли, наполненные запахами пороха и войны, полные любви, каштанов и пшеницы, голубей и куропаток. Мысли, полные гор. Эти размышления во тьме мирно наступающей ночи уносят меня в отдаленное прошлое, на далекую родину, пробуждая засевший глубоко внутри страх.

Честно говоря, я дитя войны. Да, я родился во время войны. Под гул военных самолетов. Рядом с танками. Во время бомбардировок. Я вдыхал запах пороха. Среди мертвых тел. На безмолвных кладбищах. Это были дни, когда война была частью нашей повседневной жизни, она бежала по венам нашего самосознания, словно кровь. Бессмысленная, бесполезная война. Абсурдная. С нелепыми целями. Как и все войны в истории. Война, которая разрушила семьи и опалила всю нашу яркую, зеленую и плодородную родину.

Я – дитя войны. Я не имею в виду, что был жертвой. Я не хочу, чтобы на меня навешивали ярлык с этим словом. Та война забрала свои жертвы… и продолжает их брать.

Жертвы огненного кошмара войны /

Жертвы ее безжизненного пепелища /

На порог жизни и смерти они приведены /

Контраст восторженных улыбок выживших /

И рыдающих матерей, покрытых кровью /

Весь край превратился в хранилище скорби /

Здесь царят страдание и голод /

Повсюду разрушения и холод /

Я вынужден кричать, чтобы меня услышали /

Я – дитя войны, ада и земли выжженной /

Дитя каштановых дубов Курдистана /

Что же я пытаюсь найти непрестанно? /

Пусть я безумен, но где же это место? /

Почему ночь напомнила мне о бедствиях? /

Я хочу уснуть и погрузиться в царство снов /

Фантазий, забвения и горных хребтов.

Откуда я пришел?

Из страны рек, страны водопадов, страны древних песнопений, страны гор.

Лучше сказать, что я спустился с вершин. Там, наверху, я вдыхал прозрачный воздух, смеялся и позволял ветру развевать мои волосы. Там, наверху, в маленькой деревушке посреди леса из старых каштановых дубов.

Наше прошлое изнурено войной. Боевые слоны из соседних земель решили вести многолетнюю битву на нашей яркой и пышной территории. Массивные и буйные, в своем неистовстве они растоптали каждый уголок своими тяжелыми ногами. Та война была не нашей войной. Мы не желали насилия. Не мы были режиссерами этого театра военных действий. Войны никто не ждал. Она обрушилась на нас, словно бедствие с небес, как голод или землетрясение.

Моя мать всегда вздыхала и говорила: «Мой мальчик, ты пришел в этот мир во времена, которые мы называли годами бегства». Эта фраза была обыденной в те мучительные годы. Это было время, когда люди убегали в горы из страха перед военными самолетами. Они забирали с собой все, что могли унести. Они скрывались в зарослях каштановых дубов.

Есть ли у курдов друзья, кроме гор?

Охваченные ужасом матери… движимые материнским инстинктом, они бежали с детьми в горы. Девушки искали воплощения своих мечтаний в сердцах мужчин, которых собирали в группы – их было множество – и уводили к линии фронта. Это множество возвращалось трупами. И все те же каштановые дубы стали пристанищем погребенных мечтаний.

Эти каштаны горды были с нами /

С нами скорбели, с нами рыдали /

Среди тех же гор мы вместе росли /

Среди этих дубрав мы спаслись из руин /

Они знают, как прекрасны девичьи мечтанья /

Как гибнут они, превратившись в страдания /

Юные мечты покоятся на склонах долин /

Под кронами каштанов, у скалистых вершин /

Финал коротких жизней – в тех темных лесах /

В дни, когда мы бежали, спасаясь в горах /

Дни ужаса, мрака и скорби /

Те дни мы навеки запомним.

Все, кто мог, бежали в горы со всех ног.

Пережив столько горестей и бед, они нашли убежище на скалах и в темных пещерах, бросив свои деревенские дома, еще хранившие следы прежнего уюта. Но другие оказались в ситуации догорающей свечи: она еще горит, но ее огонь не продержится до рассвета. Старики с длинными глиняными трубками… Жертвы войны… Ими пришлось пожертвовать… Пока молодые бежали… Старики оставались до самого конца, наедине с памятью, и предавались воспоминаниям, пока не умерли от голода и жажды. Все самые старые и слабые – те, кто не смог добраться до гор, – были обречены на смерть. Это жестокие реалии тех времен, так развивались события, иначе и быть не могло.

Таков безжалостный закон природы. Из ее разоренного чрева рождаются как созидатели, так и разрушители, разжигатели новых войн. Все окрашено скорбью и мраком. Мечты… надежды… плодородный край… улыбки… красота… все уничтожено.

Эти правила диктует война. В то время у власти была династия террора и смерти. Она не пощадила никого. Война затронула всех. Отцы против сыновей, сыновья против отцов. Все это стало порождением страха, а над превращенной в кошмар реальностью разносилось ржание инфернального коня, олицетворения смерти. Но даже в этом кошмаре в последние дни появилась… любовь.

Вражда достигла апогея, и зубы заскрежетали от лютой ненависти. Вскрылись старые раны, и боевые клинки вонзились в выгребную яму истории – истории ненависти, и разнесли ее мерзость по тому, что когда-то было полями дружелюбия; по нашей пышущей жизнью, зеленой и плодородной родине. Над ней повис запах гнили. Даже враги не узнавали друг друга. Один отряд со стальной решимостью, сражавшийся во имя религии. И другой отряд, также сражавшийся во имя религии. С одной стороны разрядили обоймы иракские баасисты[93]. С другой – открыли огонь иранские фанатики. А между ними были наши дома, которые пришлось оставить заброшенными. Два огромных боевых слона – и оба сеют только боль.

Пешмерга[94] также сражались в горах. Само их название олицетворяло защиту Родины и достоинства. Это была война без конца, как и все остальные войны в истории. Война, уходящая корнями в более ранние войны. А те войны имели корни в других войнах. Цепочка войн, рожденных в глубинах истории. И спустя столетия это семя ненависти снова проросло и расцвело кровавым цветом.

Эти горы стали свидетелями кромешного ужаса /

А древние каштаны скорбели, когда жизни рушились.

Я родился в котле этой войны. Это было отвратительное рождение, провонявшее коровьим навозом. Будто все сущее объединилось, сговорившись, и наконец их коллективная воля забросила меня в этот мир. Словно стрелу, выпущенную из лука, меня отправили в чертог страданий. Чертог, состоящий из отвращения, непристойностей и боли. Война. Заброшенная деревня. Старики с длинными глиняными трубками. И грязный хлев. Вот все декорации этой сцены. Словно театр, имитирующий жизнь, с запахом свежего навоза.

Когда человека приводят в этот мир ужасный /

Велика ли разница, родится ли он в хлеву грязном /

Рядом с коровами в деревне заброшенной /

Или в подобии райского сада ухоженного /

Где все наполнено ароматом успеха и процветания /

И тем, и другим жизнь приносит страдания.

Неужели этот хлев выбрали намеренно, чтобы выделения новорожденного не пачкали более «чистые» места? Чтобы в нем осталась «грязь» ребенка, только что появившегося на свет? Ребенка, рожденного во время войны и уже пострадавшего от нее? Есть простая поговорка: «Дом всегда должен быть чист». Это и вправду нелепо. Абсурдно. Более того, это оскорбительно. Как это возможно, что уязвимый новорожденный и еще более уязвимая мать могут принести в этот мир «грязь»? Какую грязь? Разве в этом мире осталось хоть одно незапятнанное место? Все переулки, все деревни, все города… все они переполнены дерьмом. Все здания. Все сады. Все фермы. Все минареты. Все они осквернены. Так что это за чушь о необходимости приводить новорожденного в мир в хлеву для коров, среди куч навоза? Я уверен, что в момент моего первого крика коровы были так потрясены, что просто качали головами.

Это знаменательное событие, когда даже корова понимает, что вокруг нее происходит что-то особенное и на свет рождается нечто уникальное. Когда корова качает головой в разрушенном городе, разоренные войной люди истолковывают это как некий знак свыше и придают ему особый смысл.

Моя мать рассказывала мне: «Когда ты изо всех сил пытался ворваться в мир людей, когда ты наносил последние удары по стенке моего чрева своими крошечными ножками, я будто куда-то уплывала… и потеряла сознание». Я знаю, о чем вы думаете: проход был узким, а моя голова – слишком большой! Или что я был непослушным с самого рождения? Нет, нет. Так мыслят люди в привилегированном положении, у кого есть такие достижения науки, как скальпель для кесарева сечения. Моя же мать была просто изнурена от голода.

Я родился во время войны, что обрушилась на нас как гром среди ясного неба. Она травмировала даже психику новорожденного… Засела в его подсознании, словно осколки в жизненно важных органах… Отпечаток войны остался в нем… навсегда. Однако детство может быть еще более сложным и бурным периодом, чем война. Пока я рассказываю об этом, возникает ощущение послевоенного затишья, когда мир уже изменился, пускай он и не станет прежним.

Детство – это наша самая первая битва; детство – это мифическое сказание, законченный эпос. Все люди рождаются крошечными, обнаженными и уязвимыми – так начинается любой жизненный путь. Детство – это постоянное движение и изменение, но в то же время оно неразрывно связано с будущей смертью.

Я стараюсь описывать свои размышления как сторонний наблюдатель, беспристрастно глядя сверху. Это позволяет мне решительно препарировать свой опыт. Я использую текст, словно меч, глубоко вонзая его в свои переживания, как в моменты после пробуждения от кошмара о бесплодной холодной ночи. Кошмара, запечатлевшего саму жизнь.

Мои самые ранние детские воспоминания – это налеты военных самолетов, безжалостно вспарывающих небо над деревней, укрытой в лесах из каштановых дубов; это страх, пробирающий до костей. Бог свидетель – когда завывали сирены, когда гремели самолеты, когда ревели танки, за этим самоотверженно наблюдали именно женщины. Много раз я представлял себе мертвых людей, лежащих на развалинах домов, стертых стотонными бомбами, сброшенными прямо на крыши жилищ, где эти люди родились и выросли. Обломки, дым, пыль, смог, ударные волны, жар, разноцветные искры… масштаб всего этого… это проникает в самые глубинные слои разума. Однако такая смерть считалась самой безболезненной и милосердной. Даже мне кажется, что это самый мирный способ умереть, ведь ты просто исчезаешь в одно мгновение.

Вполне возможно, что боль и травмы войны я впитал через мать. Женщины воспринимали войну как стихию – своего рода потоп или тайфун. Как борьбу за выживание – и они выживали на протяжении всей войны. Во всех моих воспоминаниях о войне нет ни одного мужчины рядом. Я видел только детей и женщин.

Я – дитя войны /

Я рос на руинах страны /

Которую атаковало чудовище из мифов /

Оставившее лишь пустошь после взрывов /

Война – одна из четверки близнецов /

Остальные – лишения, ужас и нищета /

В отличие от войны, нищеты и лишений /

Жизнь полна смысла и значений /

Потому она восстает даже из руин и хаоса /

Моя жизнь возникла, как зелень на месте пожарища /

Из красоты, скрытой под мерзостью запустения /

Жизнь всегда найдет путь, она есть движение /

Жизнь – словно открытая книга /

Как раскрытые объятия любимой /

Жизнь – в радости от прикосновения к шелку ее кожи /

Когда от ее красоты отвести взгляд не можешь /

Жизнь струится в ее волосах цвета красного вина /

Жизнь случайна и непредсказуема; это просто судьба /

Рождение – это чудо, словно загорающаяся звезда /

Что в итоге остынет и угаснет навсегда.

Я будто распадаюсь на части, мое обветшалое прошлое раздроблено и рассеяно, неспособное снова стать целым. Сборник сцен из прошлого – словно страницы короткого рассказа, пролистываемые со скоростью света. Мне кажется, восточных людей что-то ограничивает: их разум созревает и осознает свой потенциал немного позже. И потом они часто не понимают, как верно распорядиться своей самостоятельностью и свободой. По мере взросления мы просто дрейфуем от родительской семьи к друзьям… от этих друзей к другим друзьям… из нашего города в другой город… к новой любви… к своей семье и рождению еще одной жизни… и в итоге к еще одной смерти.

Я должен признаться, что до сих пор не знаю, кто я и кем стану. Я переосмысливал все свое прошлое снова и снова. Некоторые его детали раскрылись после смерти моих близких. Другие прочно застыли в моем сознании. По мере того как я становлюсь старше, эти образы формируются в разрозненные и разобщенные островки в океане памяти. Жизнь полна таких островков; и все они друг для друга будто чужие земли.

Например, школа – это структура, которая всегда меня ограничивала. В ней я научился тактикам побега и непокорности. Это были необходимые, важные навыки. Я ускользал с уроков, и реальные жизненные встречи превращались в сказочные сцены. Тактика побега может фантастическим образом изменить реальность.

Побег от злого пса за калиткой пышного сада /

Играя в воришку, я перелезаю ограду /

Сердитый старик охраняет сады абрикосов /

Но его единственное оружие – посох /

Я крал яйца рассеянной индейки и бежал /

В золотых пшеничных полях я блуждал /

Побег с уроков и от лап фермера в садах /

С приходом зимы я бежал, забываясь, во снах.

Побег и непокорность – это две непримиримые позиции. Достоинство каждой из них в том, как личность проявляет свои способности и волю через упорство и бунтарский дух.

Я влюблялся несколько раз. Любовь. Один из неразрешенных вопросов моей жизни. Любовь двух людей, резонирующая с гармонией самых древних песнопений, струящаяся, как освежающая вода минеральных источников, волнующая, как видения, навеянные всеобъемлющей синевой небес. Я несколько раз сталкивался с любовью, и каждый раз это был особенный человек и особая встреча.

Я влюблен до смерти, я влюблен до слез /

Я потерял аппетит от любовных грез /

Нас обоих затянуло в чарующий вихрь /

С одной стратегией побега на двоих /

Притяжение было столь искренним /

Нас связали вечные истины.

Впервые я испытал такую любовь к девушке-ашайер[95]. Я любил и желал ее, я тосковал по той величественной деве – королеве своего племени. Я влюбился в эту девушку в пору их сезонного кочевания. Меня сразила любовь к ней, счастливо и гордо скачущей верхом на кобыле с багряной гривой.

Я влюбился на холме, в плену аромата артишоков колючих /

Я влюбился в весенний день, посреди полян ромашек пахучих /

Я влюбился, восседая на троне из горного камня /

Я влюбился, погрузившись в надежды и мечтанья /

Я влюбился, волнениями юности терзаясь /

Я влюбился, взор свой вдаль устремляя /

Когда гордое кочевое племя отправлялось в поход /

Увозя свою прекрасную дочь далеко за горизонт /

Странники проезжали мимо, а я оставался там /

В деревне, жавшейся к каштановым дубам /

Я влюбился, когда они удалялись шаг за шагом /

Держа путь к месту, скрытому за неба краем.

Теперь, когда мне перевалило за тридцать, я оглядываюсь назад, на свои поступки и эмоции – и не нахожу способа вернуть, восстановить то давнее состояние духа. Тем не менее я берегу тлеющие угольки, оставшиеся от огня тех чувств. Не растерять память о том далеком моменте – одно из самых больших достижений за все дни моих жизненных поисков.

* * *

Кошачьи завывания – полный мистики, непостижимый и таинственный звук, от которого шевелятся волосы. Я слышу тихое мяуканье, доносящееся из-за Зеленой Зоны. Кошки всегда ассоциируются с чем-то сверхъестественным. Особенно эта загадочность проявляется в сумерках, когда обычные звуки становятся пугающими. Даже дома можно испытать ужас, если ваша кошка во мраке ночи устроила на кухне хаос, повалив посуду. Так что представьте, каково это, когда во тьме бродит кошка, не знакомая вам по окрасу и внешности, а звук, который она издает, больше похож на вой, чем на мяуканье.

Мне открылась завораживающая картина: ночная тьма, светящиеся кошачьи глаза, пение сверчков, кружение мотыльков и, наконец, кошачий вой. Мое подсознание уловило тайную динамику событий: здесь и сейчас, совсем рядом, происходит нечто серьезное. В таких вещах животные всегда на шаг впереди людей, ведь они доверяют своей интуиции. Странное ржание лошадей, беспокойство собак, тревожный визг свиней, неурочное пение петухов… каждый такой признак может быть предзнаменованием грядущего страшного события.

Так что я пытаюсь истолковать кошачий голос. Сжавшись, как пружина, я собрал все физические и умственные силы. Наконец появляется кошка. Она выходит из-за помещения, дверь которого мне видна. Кошка ритмично и торопливо идет в мою сторону, будто хочет преодолеть этот отрезок пути, не теряя ни секунды. Я понимаю, что у нее на уме: она хочет как можно скорее покинуть это место. Она семенит своими маленькими лапками так, будто хочет сбежать.

Добравшись до границы между светом желтой лампы и ночной темнотой, кошка в один огромный прыжок исчезает. Издалека я не могу разглядеть ее окрас; в моем сознании остается лишь образ черной тени. Прыгнув из света во тьму, кошка случайно задевает несколько столов и стульев, нарушая ночную тишину.

Внезапно, в течение пары секунд, из строения выбегают похожие на призраки фигуры. Один человек с поразительной скоростью мчится в темноту, а за ним выскакивают несколько крепких товарищей. Затем раздаются оглушительные крики сбежавшего. Спустя пару мгновений он стоит рядом с папу, прислонившись спиной к кокосовой пальме. Группа громил – я быстро определяю их как австралийских тюремщиков – тут же направляют фонарики ему в лицо. Ясно, что это один из заключенных. Охранников всего трое; точнее, четверо, если учитывать папу, только что умиротворенно сидевшего у пальмы. Но я не считаю папу настоящим надсмотрщиком. Я рассматриваю его как постороннего здесь, ведь папу в тюрьме фактически лишены всякой власти. Они оказались в ней только потому, что система обязана их нанимать.

Заключенного ослепляют фонариками; ему светят прямо в лицо, пробегают светом по телу, так что его легко рассмотреть. Это почти голый мужчина – на нем только нижнее белье. Убегая, он был одет, но по какой-то причине остался без одежды. Возможно, его раздели. Первой бросается в глаза его ужасающая худоба: он похож на высокий скелет с торчащими ребрами, а его лицо словно лишенный кожи череп – так сильно провалились его щеки. Его руки и ноги кажутся слишком длинными из-за истощения. Его глаза… нет, я ничего не могу сказать о его глазах, поскольку их цвет и размер мне не видны… но я чувствую, что они выражают. Пещеры его запавших глаз зияют страхом.

Заключенный стоит спиной к сторожевой будке; он смотрит прямо в слепящий свет фонарей. Он дышит тяжело и быстро. Звук его дыхания долетает до меня, заменяя оборвавшуюся песню сверчков. Он напоминает воина, окруженного врагами.

Совсем недавно папу парил в облаках, прислонившись к кокосовой пальме; теперь же его вернули с небес на землю, к обязанностям охранника. Ему пришлось подтянуться к месту, где стоят австралийцы, и ждать позади них, будто стоя в очереди. Теперь он тоже светит своим фонариком прямо в усталое лицо узника. Глаза заключенного и фонарики несколько мгновений противостоят друг другу. Когда тюремщики светят ими перед собой, то привычно делают несколько шагов вперед.

Заключенный не двигается, только сжимает кулаки. Он пригибается, как готовый атаковать зверь перед броском. Его губы обнажают стиснутые от ярости зубы. Заключенный превращается в глухо рычащего пса, слегка припавшего к земле при виде превосходящей угрозы. Но тихое рычание узника лишь побуждает охранников сделать еще шаг вперед. А лучи всех фонариков, объединившись, еще агрессивнее нацеливаются прямо в лицо и глаза узника. Возможно, тюремщики сговорились светить яркими лучами прямо в зрачки заключенного, чтобы у него кружилась голова. Или они хотят быстро дезориентировать его разум, чтобы затем повалить и бомбардировать ударами.

Неожиданно раздается оглушительный рык… Это крик не разума, но ярости узника. Надсмотрщики вынуждены отступить, сдав завоеванное пространство.

Это рев нечеловеческой силы и гнева; непостижимо, что его произвел такой маленький голосовой аппарат из пары органов, питаемых лишь легкими… как человек может издавать такой рокочущий звук? Узник издает этот вопль всего раз, но его, несомненно, услышали в Тюрьмах Дельта и Оскар. Конечно, и в других тюрьмах те, кто еще не спал, слышали этот внезапный странный шум; они наверняка недоуменно переглядываются, затем внимательно прислушиваются, не понимая, что это было; и возвращаются к своим делам.

Заключенный одним криком не ограничивается. Двигаясь, как боец единоборств, он поднимает правую ногу так высоко, как только может, а затем изо всех сил бьет ступней о землю и снова кричит: «Ублюдки, вы ублюдки, вы сукины дети!» Я в жизни не видел столь гибких людей, способных так высоко поднять ногу. Он задирает ногу выше собственной головы. Его ступня ударяется о землю с мощью и звуком настоящего хлыста, и этого хватает, чтобы тюремщики сбились в кучу; они отступают даже не на один, а на несколько шагов, едва не роняя фонарики. Я уверен, будь их меньше, они бы обмочили штаны. Может быть, и вправду обмочили, но издали мне этого не видно. По крайней мере, наблюдая со своего места, я уверен, что не обмочился; я не чувствую, чтобы по ногам стекала горячая жидкость. Я шокирован, но хотя бы в этом уверен.

Охранники паникуют. Один из них тут же включает свою рацию и хрипло бормочет в нее. Очевидно, что они дезориентированы и растеряны.

Этот заключенный невероятен, просто выдающаяся личность. Я не верю своим глазам. Глядя на его ребра всего несколько мгновений назад, я испытывал странную смесь жалости и отвращения, но теперь я поражен тем, в какое пугающее и грозное существо он вдруг превратился. А его взгляд… Я будто смотрю в глаза леопарда.

Папу – самый невозмутимый из присутствующих. Он продолжает направлять фонарик на узника, держа его спокойно и непринужденно. Этот папу сам по себе хладнокровный, уравновешенный и флегматичный, что объясняет, почему он стоит там с безразличным видом. Он и близко не напуган так, как стоящие с ним рядом коллеги – те просто остолбенели от страха. Более того, он направляет фонарик на заключенного, чтобы получше рассмотреть его тощие мышцы. Он двигает лучом фонарика, словно следователь, изучающий руки, ноги, ребра, шею и бицепсы заключенного. Рассудок папу явно ищет ответ на вопрос: что, черт возьми, это за феномен? Он гадает, где же источник силы этого человека, и задается вопросом о природе его мышц.

В конце концов, таковы люди. Даже в неожиданных ситуациях их охватывает любопытство и изумление. Но непредсказуемость и пугает. Я считаю, что испуг – очень даже естественная реакция на эту ситуацию.

Охранник, говорящий по рации, убрался подальше с места происшествия. Узник все это время продолжает сжимать кулаки, просто глядя на тюремщиков. Я уверен, ему хватит внутренних и физических сил на новый ужасающий крик, который заставит сбежать всех оставшихся надсмотрщиков и одного беспечного папу.

Внезапно на сцене появляется большая группа людей; они выходят из помещения, куда сбежал охранник, бормочущий в рацию. Они идут, разбившись по несколько человек, и направляются прямо к заключенному и окружившим его тюремщикам. Это крупные, широкоплечие мужчины. Надсмотрщик умело командует ими в рацию, следуя позади. Он вызвал Ударный Отряд. Это та же команда, что жестоко измывалась над Отцом Младенца и унижала его.

У меня всегда был особый талант к цифрам. Я перемножил пять групп по четыре человека и насчитал двадцать. С добавлением еще двоих отставших стало двадцать два. Еще два охранника изначально были на месте – в общей сложности двадцать четыре. Плюс папу и тюремщик с рацией. Итого двадцать шесть человек. Носороги против Леопарда. Вот как я представляю себе всех людей в этой сцене. Да. Верно, двадцать шесть Носорогов и одинокий Леопард. Когда я говорю «Носороги», я имею в виду охрану. Но прозвище «Носороги» подходит им гораздо больше. По крайней мере, в декорациях этой ночи такое наименование идеально.

На каждом из Носорогов черные перчатки. Они усеяны металлическими выступами и похожи на боевые перчатки или кастеты. Конечно, с такого расстояния нельзя рассмотреть металлические детали. Я слышал об этом от тех, кто испытал на себе силу их мести. Однако позднее я своими глазами убедился, что эти перчатки непростые.

Ударный Отряд работает так: эти парни ввязываются в любую историю, которая требует избить или, чаще всего, уложить кого-то лицом в землю. Прежде чем вмешаться в любой из этих инцидентов, они надевают перчатки. Эти перчатки сами по себе – предупреждение. Оно гласит, что битва сейчас начнется, и заключенный проворно отпрыгивает к кокосовой пальме и обвивается вокруг нее. Странный поступок. Его руки обхватывают ствол, а сам он поворачивает голову к Носорогам. Это смотрится как объятья двух влюбленных: узника и пальмы. Энтузиазм, с которым он обнимает ее ствол руками и даже бедрами, создает впечатление любовного акта.

Как только заключенный вцепляется в пальму, Носороги бросаются на него. Они не просто наступают вперед, они несутся в его сторону во весь опор. Они спешат без лишних проблем поймать узника в небольшую сеть вроде охотничьих, а затем повалить его, вдавить в землю своими ручищами и затоптать своими носорожьими ногами. Или, с их точки зрения, успешно провести операцию.

Заключенный без колебаний целует ствол – с большого расстояния пальмовые ветви выглядят так, словно их любовно ласкает легкий ветерок. Этот поцелуй придает особое великолепие и красоту ветвям и плодам кокосовой пальмы и нежному бризу, струящемуся между ними. Поделившись поцелуем, узник отпускает ствол и смотрит на Носорогов. Он сжимает руки в кулаки, оставляя свободным только указательный палец, словно диктатор, отдающий охране приказ, и заявляет: «Слушайте, все, слушайте. Я – пророк».

После этих слов он внезапно переходит от первоначальной властной манеры к возвышенному образу проповедника, взывающего к последователям. На этот раз он провозглашает более умиротворяющим тоном: «Я пророк. Я пребуду здесь до тех пор, пока не наставлю всех на путь истинный. Мои спутники, мои возлюбленные ученики, что всегда сопровождали меня, мои ученики, которые, я знаю, никогда меня не оставят… вот и настал день возмездия. Настал день отомстить тем, кто отверг добродетель, заменив ее беззаконием. Настал день отмщения тем, кто прошлой ночью убил мою жену и забрал мое дитя, как военный трофей».

Только Носорог, держащий рацию, продолжает что-то в нее бормотать. А другие Носороги, совершенно сбитые с толку, замерли, уставившись на заключенного. Они стоят и просто пялятся на него, а некоторые светят на него фонариками, чтобы засвидетельствовать сие событие. Теперь они в совершенно ином эмоциональном и ментальном состоянии, чем когда прибыли сюда.

Узник продолжает: «Мы все люди. Люди должны заботиться о других людях. Это праведный путь. Беда человечества – во вражде. Людям не нужны тюрьмы. Они не должны враждовать друг с другом. И не люди тоже. Например, эта кокосовая пальма. Эта пальма – тоже человек. Эта пальма – моя возлюбленная. Разве не правда, что нечестивый среди нас убил мою жену? Однако эта кокосовая пальма сегодня возносится в бездну беззвездных небес, воплощая душу моей жены. Да. Мои спутники. Люди должны заботиться о других людях. Но не враждовать с ними. Сегодня, ученики мои, день отмщения. Поэтому я, в традиции Моисея; в традиции Иисуса; в традиции пророка этого века, в этот день, на этом самом месте, рядом с этой кокосовой пальмой и рядом с моей возлюбленной, открываю всем и каждому из вас эту истину: люди должны заботиться о других людях, а не враждовать с ними. Я призываю вас признать это».

Один из Носорогов пытается начать с ним диалог такими словами: «О чем ты просишь, одеться как хороший маленький мальчик и лечь в кроватку баиньки?»

Пророк отвечает; его настроение снова изменилось: «Эй, папу, ты знал, что ты – самый уважаемый человек на этом острове?»

Ясно, что мышление Пророка в плане географии и местности до сих пор хорошо работает. Также ясно, что он отлично понимает культурную самобытность тех, с кем он имеет дело; эта реплика означает, что Пророк находится в гармонии с миром обычных людей и самой землей, на которой стоит.

Он продолжает: «Я знаю, что ты – самый почитаемый человек на этом острове. И я также знаю, чем пахнут ботинки, которые ты носишь. Я знаю, что они воняют дерьмом и скверной. Но это не важно. Что важно, так это простая истина: люди должны заботиться о других людях, а не враждовать с ними. Ты хороший человек, но мне было явлено откровение, что однажды демонические сановники прикажут тебе убить меня. Не бойся. Я не говорю, что ты убил мою жену. Однако прямо здесь, рядом с этой кокосовой пальмой, олицетворяющей мою возлюбленную, я обвиняю тебя в том, что однажды ты будешь обманут и нападешь на меня. Ты вкусишь дьявольский плод, а затем набросишься на меня».

Как только Пророк заканчивает эту проповедь, он снова обнимает пальму и одаривает ее серией поцелуев. Затем он возвращается в исходное положение и ревет: «Примите это, примите, что это дерево – мой страж. Это дерево – мой спаситель. Я хочу впитаться в его ствол. Я. Я».

Он повторяет слово «я» с поразительной силой и властностью, словно отдавая приказ.

Папу остолбенел. Это пророчество об убийстве наверняка его напугало. Но в то же время папу проявляет к Пророку милосердие и доброту, ведь ему льстит, что к нему обращаются как к «самому уважаемому человеку на острове». Папу двигает руками так, словно хочет одновременно обнять Пророка и заковать в наручники, несколько раз негромко обращаясь к заключенному: «Брат, брат, отойди от пальмы. Иди сюда. Вернись в свою комнату».

Пророк перебивает его, крича ему в ответ: «Ты убил мою жену? Да, это ты убил мою жену?» Он двигается к папу, держащемуся от него на разумном расстоянии. И на полпути его накрывают Носороги, в мгновение ока прижав его к земле и заломив руки. Они действуют быстро и жестоко. Пророк для них – всего лишь кусок мяса, придавленный весом их рук и ног. Две могучие руки удерживают голову Пророка; их кулаки вцепились в его короткие волосы и шею. Он пригвожден к земле.

Я даже представить не могу, с какой силой они вдавили Пророка лицом в эту твердую и грубую, как наждак, поверхность. Каждая часть его тела под полным контролем их мощных копыт, а один из Носорогов еще и давит коленом ему в спину. Теперь Пророк не может сдвинуться ни на дюйм. Сокрушительная жестокость этой меры пресечения, вероятно, вызвана их отступлением перед хлестким ударом его ноги. В любом случае это лишь оправдание, которое придумывают для себя Носороги. Их принцип таков: на силу нужно отвечать силой. На самом деле степень насилия, примененного к телу Пророка, эквивалентна власти, которую он у них отнял.

Цель всех этих действий – уничтожить его, и я думаю, что они успешно ее достигли. Еще несколько мгновений назад он был Пророком, теперь он просто раздавлен.

Когда лицо Пророка вдавливают в землю, он громко кричит. Он несколько раз зовет мать, не упоминая имени женщины. Он лишь взывает: «Мама, мама!» Но когда он пытается выговорить «мама», его голос обрывается на середине слова из-за того, что его губы прижаты к земле. Его слова гаснут на этой жесткой поверхности.

Носорог, придавивший коленом спину Пророка, со странной решимостью усиливает давление. Пророк пытается сообщить о боли, причиненной его телу. Он прерывисто бормочет: «Мои руки, моя шея, моя спина!»

Судя по всему, папу сейчас испытывает всплеск эмоций: теперь его поза выражает милосердие и жалость, а прежние опасения рассеялись. Он раскрывает объятия, желая освободить Пророка из-под копыт Носорогов. Но папу лучше остальных знает, что бессилен хоть как-то повлиять на происходящее или приказать отпустить узника. Он остается беспомощным и встревоженным зрителем, зная, что ничего не может сделать.

Носорог с рацией так и продолжает болтать по ней, не принимая участия в активных действиях и не выражая никаких эмоций по поводу всех этих событий. Возможно, он отчитывается перед начальством, что все под контролем, а нарушитель обезврежен. Руки Пророка уже скованы наручниками, а пара Носорогов держит его за ноги. Большинство Носорогов отошли от него, а их перчатки сняты.

Пророк стонет. Этот стон напоминает тот, что привел меня на крышу коридора.

Стон, без слов и значения /

Стон, звук боли и мучения /

Стон превращается в рыдания /

Вопли и глухие завывания /

Стон. Крик. Плач. Страдания.

Какое-то время Пророк так и лежит там, но ему наверняка легче от того, что он больше не придавлен к земле всем весом Носорогов. Его грудная клетка прижата к земле. Его голова и шея вывернуты так, что видна только половина лица. Вероятно, у него изо рта идет пена, но издалека ее не видно.

Один Носорог сидит на корточках, остальные разошлись. Через несколько мгновений на сцене появляется другая группа: со стороны клиники приближаются люди в белых одеждах. Как у всех врачей и медсестер, у них с собой медицинские сумки. Во всех обществах с организованными структурами такие группы обычно зовутся «Мобильной медицинской бригадой» или «Бригадой неотложной медицинской помощи». А иногда фраза требует дополнения, чего-то вроде «Мобильной медицинской бригады, немедленно прибывающей на место происшествия для оказания помощи пострадавшему или пострадавшим». Термин «немедленно» здесь необходим; обычно тот, кто объявляет об этом, старается подчеркнуть это слово. В любом случае эти группы нужны для срочной помощи. Это важно и необходимо. В любых случаях подобные бригады спешат к пострадавшим со всех ног и торопливо оказывают помощь. И в данном случае команда медиков сработала четко и профессионально. Группа спешащих людей в белом, с медицинскими сумками. Среди них обязательно будет одна или несколько женщин, будто их присутствие наиболее необходимо.

Когда медики прибывают на помощь Пророку, Носороги окончательно разбредаются. С их точки зрения после прибытия медицинской бригады операция считается завершенной и успешной, и можно передать нарушителя на попечение одной из женщин-медсестер. Или одной из женщин-врачей. Или одной из женщин-психологов… Достаточно одной из женщин-медиков. Одной женщины, склонившейся над искалеченным телом, раздавленным мощными коленями. Над телом Пророка.

Медицинская бригада тут же приступает к осмотру. Женщина в белом под светом яркого фонаря прикасается к впадине на спине Пророка. Его тело слегка вздрагивает. Дергается, словно от укола. Затем женщина касается его ребер, и тело Пророка снова сотрясается. Это не просто дрожь, он будто подскакивает на месте. Потом пальцы женщины касаются его шеи и головы. И Пророк снова вздрагивает. Возникает впечатление, что перчатки Носорогов раздробили его кости. Неужели они настолько твердые и острые? В любом случае проблема уже не в сложной текстуре перчаток и металлических вставках в них. Это уже не важно. Важно то, что тело Пророка содрогается при каждом прикосновении. Лучше сказать, он словно пытается выпрыгнуть из своей кожи.

На протяжении всего осмотра один из мужчин, одетых в белое, подсвечивает ей фонариком. У медиков есть право использовать оборудование на свое усмотрение, светить фонариками, как им требуется. Это необходимо для их работы. Женщина в белом касается каждой части тела Пророка, а затем наклоняется, пригнувшись, и что-то тихо ему говорит.

Неясно, что она шепчет ему на ухо. Но, похоже, это работает. Без дальнейших споров она просит одного из мужчин в белом открыть бутылку воды, а затем дает Пророку несколько таблеток. Голова и челюсть Пророка похожи на морду козла, которому дает пилюли пастух. Ему приходится принять таблетки без помощи рук. Слегка надавив, женщина открывает ему рот и высыпает туда горсть таблеток. Вода помогает протолкнуть их в глотку.

Пророк недееспособен. Он пассивен. Он унижен. Его вынудили подчиняться. Точь-в-точь как козу или другое подобное животное. Я наблюдаю за этой сценой, словно за овцой и пастухом; именно такие образы приходят на ум.

Как только он проглатывает таблетки, женщина открывает свой кейс; это один из тех чемоданов, которые носят с собой все врачи. Такие открываются с обеих сторон, в них хранятся баночки с таблетками, комплекты для перевязки ран и антисептическая мазь. Пророк по-прежнему томится на земле. Очевидно, Носороги не считают достаточно безопасным освободить его руки и позволить ему сесть или хотя бы перевернуться. Женщина в несколько быстрых движений накладывает повязку на спину Пророка. Теперь стали заметны пятна крови на его спине. Женщина быстро и точно заканчивает работу и ласково гладит Пророка по волосам, словно утешая ребенка. Медсестры выглядят довольными тем, как они выполнили свои обязанности. Некоторые из них улыбаются Носорогам и затем уходят.

Теперь Пророк остался совсем один. Стадо Носорогов разбрелось. Некоторые из них уходят, провожая медсестер. На протяжении всей этой сцены грудь Пророка остается прижатой к земле. У него искривлена шея. Его ноги безжизненно замерли. Разница лишь в том, что вмятина на его спине и рана на плече заклеены повязками и нет Носорогов, сжимающих его ноги в крепком захвате. Он словно убитый солдат, чье уже бесполезное тело отброшено в сторону, на край поля боя. Он лежит неподвижно, а Носороги стоят в нескольких метрах от него. Больше никто из них не направляет на него лучи фонариков.

* * *

Совсем стемнело. Ночь, величественная и торжествующая, наконец-то берет верх.

Снова наступает тишина. Она прокрадывается под покров ночи. Медленно, но верно прежняя парадоксальная тишина заполняет пейзаж. Шелест ветвей кокосовых пальм и шепот безмятежного ветерка между листьями усиливается, лаская слух. А волны океана все безумнее осаждают берега острова.

Тьма небес еще больше завладевает чувствами. Кажется, что облака образовали лестницу, спускающуюся на землю. Или земля протянула облачную лестницу к небесному мраку, что поднимается все выше и выше. Свежесть, исходящая от неба и облаков, очаровывает.

Моя рука. Моя спина. Мои ребра. Все затекло, и у меня снова начинает кружиться голова. Если я шевельнусь, это может вызвать внизу переполох, ведь на крыше коридора малейшее движение отзывается грохотом. Но мое уставшее тело опять меняет позу без одобрения моего опустевшего разума. Точнее, мой разум снова подчиняется приказам упрямого непокорного тела. Но поведение тела нельзя расценивать как бунт против приказов, поскольку разум их не отдавал. Я перефразирую так: я доверяюсь телу, ведь оно теперь управляет моим сонным разумом; пока сознание готово погрузиться в сон, тело диктует свои условия. Теперь мои руки служат подушкой под головой, а я просто смотрю в небо. Лежа на спине, я отстраняюсь от сцены противостояния Пророка и Носорогов.

Отсюда видны лишь некоторые ветви мангового дерева и участок неба, хотя звезды совершенно неразличимы. Небо не похоже само на себя. В его центре не видно ни звезд, ни облаков, лишь сплошная черная бездна. И эта ночная тишина. Словно все вокруг меня превратилось в зрительный зал на концерте сверчков.

Концерт начинается точно так же, как и в прошлый раз: вступает тот же самый старый сверчок. Его голос периодически прерывается. Спустя пару мгновений монотонное пение раздается снова. Это основной мотив его песни. Другие сверчки подхватывают его, усиливая звук. С их оркестром ночь становится еще торжественнее.

Река вновь выходит из пещер истории. Извилистая река, что сама пишет свою судьбу, изменяя поверхность земли. Река, отражающая историю, в которой запечатлелись каштаны, словно инкрустация в оправе времени. С вершины горы легко рассмотреть эту реку: скользящую, петляющую змею, выползающую из глубин далеких горных хребтов. Эта далекая горная цепь окрашена в молочный цвет. Над ней проступают другие хребты. А за ними – еще и еще. Горы цвета молока отражаются во вьющейся внизу реке. Горные хребты громоздятся друг за другом до самого горизонта, постепенно бледнея, пока не станут почти прозрачными.

Река пробивается сквозь эти горные цепи, пока не достигает хребтов, окружающих вершину – пик, на котором я влюбился. Нам составляли компанию ароматы колючих артишоков и свежей почвы. Я остановился там, под одиноким каштановым дубом, венчавшим вершину. Меня сопровождал мой пес. Он ненадолго покинул меня, чтобы поохотиться на кроликов, но я чувствую, что он где-то рядом.

Внизу разбросаны леса из каштановых дубов /

Внизу цветут леса дикого инжира /

Внизу – деревня, в которую вернусь я вновь /

Даже если надолго ее покинул /

Какое счастье – бежать сквозь панораму юных лет /

По белым полям из ромашек, сквозь ароматы весны /

Той самой поры наших юных надежд /

Что рвутся к свету с побегами свежей травы /

С вершины горы я сбегаю по склону /

И бегу наперерез, через холмы /

Я пробираюсь мимо гнезд куропаток /

Случайно наступая на молодые грибы /

Я бегу мимо гнезд фазанов и воробьев /

Я миную соловьиные гнезда /

Я мчусь к реке во весь опор /

Дыша свободой вдосталь.

Я перепрыгиваю через каменные троны, я пролетаю над каменными крепостями. В ушах свистит порывистый ветер, он проносится мимо, скользя потоками по моей голове и обдувая макушку. Я бегу. Я несусь к ревущей реке. Бегу к полям, заросшим тростником. Я бросаюсь навстречу любовной тоске.

Она уже в пути. Ее зовут Джежван[96]; племя этой девы остановилось в тех краях. Она встретит меня в условленном месте, во всем своем величии, дочь благородного кочевого народа. Ее юбка расшита тысячами золотых монет и золотых блесток; цветочный узор украшает пояс, облегающий ее талию; еще два алых цветка подчеркивают полноту ее груди. Голуби летят над рекой, направляясь к лесу из моего сна.

Вот он я, стою на берегу реки, там, в каменных цитаделях, замерев, как обнаженная статуя… голый… замерзший. Вдали я вижу Джежван, восседающую на своей кобыле. Она горда и полна благородного достоинства. Джежван пускает кобылу в рысь. Ее волосы цвета красного вина, их развевает ветер. Складки ее юбки танцуют в ритме ветра. Все цветы на поясе вокруг ее талии, все монеты и блестки, украшающие ее юбку, – все танцует и кружится на ветру. Небо превращается в букет цветов, а в воздух взлетают тысячи бабочек. Джежван чувствует мою любовную тоску. Джежван читает мое сердце. Она приближается, улыбаясь. Она сбрасывает одежду, обнажаясь, и теперь… мы оба обнажены всем телом и душой. Я смотрю, как Джежван входит в холодную реку: сначала вода поглощает ее сияющие икры, потом она погружается до талии, затем она вся исчезает в волнах реки. Со своего места, с вершины каменного трона, я наблюдаю, как дышит река: волны посылают мне запах ее духов.

Меня охватывает тревога /

Я черпаю ладонью воду /

И пью… в ней ее аромат /

Но тревога не покидает меня /

Я вдыхаю свежий чистый воздух /

Но мной владеет беспокойство /

Я вижу горы, что меня окружают /

Но волнение не отпускает /

Я всматриваюсь в бурлящие волны /

И на моей душе беспокойно.

И в конце концов появляется моя Джежван, закутанная лишь в свои багряные волосы. Она царственна. Она – русалка. Она свободна, как никто другой. Ее веки закрыты. Когда она открывает свои неземные глаза, в них отражается свобода. Я всегда полагался на силу волн и рек, и теперь я спрыгиваю с каменной крепости и уже через пару мгновений держу Джежван в своих объятиях. Она невероятна, как я и предполагал. Она – воплощение свободы, как я и думал. Она прекрасна так, как я и представлял. Ее улыбка расцветает поцелуем. Я чувствую вкус грецкого ореха.

Сны – отражение жизни, ее грань /

Сны вплетены в саму ее ткань /

Во снах проявляются наши мечтания /

Придающие смысл существованию /

Сны – это чистая поэзия /

На фоне окружающей агрессии /

На фоне стонов… Плача… Страданий… /

Ко мне пришла любовь из воспоминаний /

Зачем мое растревоженное подсознание /

Бередит мне душу здесь, в изгнании? /

Побег к образам прошлого лишен смысла /

Тюремная атмосфера подавляет саму жизнь /

Она слишком мрачна для мыслей о любви /

Она душит даже общение с другими /

Даже звезды до сих пор скрыты /

Пока я не могу их увидеть /

Но знаю, что они там, высоко за облаками /

Ведь не бывает неба без звезд над нами?

* * *

Я слышу звук стона. Мяуканье кошки. Слышу, как кто-то бормочет: «Мама, мама». Я снова переворачиваюсь и оказываюсь лицом к Зеленой Зоне. Моим глазам снова приходится привыкать к темноте. Кошка вернулась. Она семенит так же взволнованно, как и раньше. Одним коротким прыжком кошка сливается с темнотой и исчезает из виду.

Пророк уже на другом месте. Наверное, несколько человек оттащили его к стене, где и бросили лежать. Однако на этот раз он лежит не на животе, а на спине, глядя в небо. Рядом с ним дежурят два охранника, они сидят на стульях, поглядывая на израненное тело Пророка. Тюремщики выглядят так, словно уселись у костра, пытаясь согреться. Один из них то и дело бьет Пророка коротким прутом. Он смотрит на коллегу, они переговариваются и смеются. Они бьют Пророка палкой, будто вороша угли в костре, тычут в распухшие части его тела, словно раздувая огонь. Тело Пророка не реагирует на удары, но иногда он отвечает на легкий тычок приглушенным стоном.

Папу тоже там. Но он сидит на стуле в нескольких метрах от них, с безразличным видом уставившись перед собой.

Обстановка меняется, становясь еще более жуткой. Из одной комнаты выходит фигура в белой больничной рубашке, словно призрак. Сразу за «призраком» следуют два надсмотрщика. Фигура движется, как лунатик, ступая медленно и осторожно. Тюремщики никак с ним не контактируют, но внимательно следят за ним. Когда он выходит под тусклый свет желтых ламп, я наконец его узнаю: это Гризли.

Буквально накануне его нашли без сознания под одним из контейнеров: он порезал сам себя. По словам других заключенных, он сумасшедший. С тех пор как он прибыл на остров, он ни с кем не разговаривал. Даже если он что-то произносит, никто его не понимает. Его фирменная выходка: он обожает раздеваться догола и мочиться в коридорах у всех на виду. Мне сразу становится ясно, зачем он покинул свою комнату среди ночи. Он направляется прямо к кокосовой пальме, спускает штаны и мочится; долго, необычайно долго. Он явно лежал в постели с полным мочевым пузырем и проснулся в полубреду. Закончив дело, он медленно и осторожно возвращается в свою комнату.

Два охранника, сидящих рядом с неподвижным Пророком и папу, просто молча наблюдают за этой сценой. Сверчки стрекочут, не умолкая.

Волны все так же разбиваются о берег острова, их рокот докатывается и до нас. Дрожат кокосовые пальмы. Подкрадывается рассвет. Я голоден. Я совершенно забыл о зубной боли. Пора возвращаться. Не глядя на тюремщиков, я мигом перемещаюсь и спрыгиваю вниз. Заборы обшиты листами металла, и, спрыгнув, я полностью теряю обзор Зеленой Зоны. В тюрьме царит тишина. Только Кроткий Великан сидит перед одной из комнат. Он безмолвно улыбается. Минуту спустя я ложусь на свою кровать, рядом с вентилятором и соседями по комнате, спящими напротив. Воздух здесь тяжелый и спертый, он наполнен зловонным дыханием и смрадом мерзкого человеческого пота.

* * *

В очередной жаркий день в тюрьму входит группа юристов из Департамента иммиграции. Это молодые и красивые женщины в приталенных костюмах. Они потеют; их груди и задницы притягивают внимание. Это чудесное зрелище. Появление привлекательных женщин в тюрьме ошеломляет. Многие заключенные принимают их за адвокатов, которые будут собирать и оформлять документы для их освобождения. Однако охранники объявляют, что это юристы из Департамента иммиграции, готовые срочно подать заявки на предоставление убежища.

Дилемма вот в чем: предлагается либо подать заявление на получение статуса беженца и навсегда поселиться на острове, либо заполнить форму добровольной депортации. Юристы не вступают в дискуссию; они просто улыбаются. Запах пота. Аромат женского дыхания. Аромат города. Аромат свободы. Аромат жизни. Это благоухание пропитывает тюрьму, проникает во все ее закоулки.

Само присутствие женщин-юристов – уже огромный сдвиг. Увидев их, заключенные переполняются радостью: они счастливы, как мальчишки. Они улыбаются; слышен даже восторженный смех. Но в то же время они встревожены, обеспокоены, огорчены и напуганы. Все понимают, что их ждет запутанный процесс. Это не простые женщины. Их красота подозрительна. Недоверие берет верх даже над эмоциями… но это не повод прекращать смеяться.

В западном крыле Тюрьмы Фокс возвели новое здание со стальными заборами по периметру. Для кого оно построено? Это новая бело-стальная тюрьма. Во всех смыслах слова. Вот для чего вырубили деревья: просто чтобы построить еще одну тюрьму. Вместо вольных джунглей там возникло место лишения свободы.

За следующие дни, а может недели или месяцы, часть заключенных из Тюрьмы Фокс постепенно переведут в новую тюрьму. Ее называют Тюрьмой Майк. Ей нужно время, достаточно времени, чтобы новое пространство пропиталось тюремным духом, вобрало в себя смрад из зловонного дыхания и пота узников. Это место неотвратимо превращается в полноценную тюрьму, окрашиваясь в безликий белый цвет; даже пол и заборы там белые.

На переезд дается от одного до нескольких дней. В жаркие послеполуденные часы заключенные переносят в Тюрьму Майк свои вещи; большинство из узников знакомы друг с другом. Привычные лица, привычные личные вещи, которые перевозят в сумках на колесиках: поролоновый матрас, маленькая поролоновая подушка, пластиковая простыня и ничего больше. Совсем ничего.

Шлюха Майсам напевает, пока его переводят в новую тюрьму. Он поет. Смеется. Танцует. Корова же, навсегда покидая Тюрьму Фокс, думает лишь о своих ненасытных желаниях, судя по жестам, жадно предвкушая хорошую кормежку в новой тюрьме. Уходя, Корова держит одну руку на животе, а другой тянет за собой свою сумку-тележку. Не хочу преувеличивать, но, когда он в последний раз оглядывает Тюрьму Фокс, его взгляд прикован к столовой. Он умен и находчив; он ведь накануне переезда уже успел громко и четко объявить друзьям, что столовая в Тюрьме Майк покрашена в белый и красиво обставлена. А в белоснежной и красивой столовой и кормят соответственно; пусть еда там не белая и красивая, но сытная, хорошо приготовленная, обильная и роскошная.

Кроткий Великан тоже уходит; за время пребывания с нами он одарил своей добротой большинство заключенных, а теперь покидает их. Он крепко обнимает всех узников в Тюрьме Фокс, заключая их в могучие объятия, а затем уходит, намеренный покинуть эту тюрьму навсегда. Выходя из тюремных ворот, Кроткий Великан кричит: «Друзья, я надеюсь скоро обнять вас всех на свободной земле!» Он произносит эти слова с искренней уверенностью.

Следом за этими парнями уходят их друзья. Тюрьма Фокс больше не та, что прежде. Стало чересчур тихо. И слишком мрачно. В эту и последующие ночи птица Чаука снова и снова поет свою песню. И эта песня предвещает ужас. Словно плач, полный страха и тревоги перед тем, что ждет впереди. От ее криков волосы встают дыбом.

Чаука боится тюрьмы /

Закаты стали мрачны /

Они приносят запах смерти, пугая /

Чаука скорую гибель предрекает.

11. Цветы, Напоминающие Ромашки / Инфекция: Синдром Тюрьмы Манус

В дождливые дни остров даже выглядит и пахнет иначе /

Когда льет дождь, комариные стаи где-то прячутся /

А люди больше не изнывают от жары, потом покрываясь /

Цветы, напоминающие ромашки, под каплями сгибаясь /

Танцуют и качаются, словно дыша /

Прохладным бризом насладиться спешат /

Я люблю эти цветы за их стойкость и силу /

За огромную волю к жизни, скрытую в стеблей изгибах /

Они растут вопреки всему, привнося в эту грязь красоту /

Они гордо вытягиваются прямо у всех на виду.

Я сижу на куске ствола кокосовой пальмы, спиленном и отброшенном в сторону. Я сижу на бревне беззвездной ночью, рядом с заборами, напротив пляжа, за баками для воды. Природа посвежела и ожила после закатного ливня. Бревно окружили белые цветы, похожие на ромашки, словно кто-то с особой точностью рассыпал семена вокруг этого куска дерева. Несколько цветов удивительным образом выросли прямо из-под обрубка, с грациозным изгибом подняв головы к небесам. Я чувствую особую связь между цветами и духом этой кокосовой пальмы, погибшей раньше, чем она достигла зрелости. Тело этой молодой кокосовой пальмы спилили безжалостной пилой. Ее труп будет лежать здесь долгие годы, пока постепенно не разложится и не вернется обратно в землю, из которой она была рождена.

Там есть и другие цветы, чуть дальше, на другой стороне, рядом с канализационным стоком. Можно сказать, что канализация защищает их, ведь заключенные обходят это место из-за нечистот и никто не решается подойти слишком близко. Участок вокруг дренажа настолько богат грязью и питательными веществами, что цветы там вырастают выше и ярче, чем в других местах. А еще они ощущают присутствие людей. Если дотронуться до их широких закрученных лепестков, они замирают и закрываются. Поэтому их называют «угрюмыми» цветами. Всякий раз, когда я протягиваю руку, чтобы дотронуться до них, они хмурятся и сворачиваются в бутоны. Спустя время они снова медленно и осторожно раскрывают лепестки. Я опять их раздражаю. И цветы вновь смыкаются. Я никогда раньше не видел подобных. Когда я пою, они словно осознают, что рядом происходит нечто особенное, что влияет на их мир. Я замечаю это, поскольку они двигаются медленно и аккуратно и поднимают головы.

И вот на всю эту разнообразную экосистему Мануса опустились сумерки. В отличие от палящего солнца, местная луна – самый благосклонный элемент природы. Луна в полнолуние расцвечивает плотные облака, смешивая яркие краски, как художник-акварелист.

Волшебных красок выступление /

Словно обереги или подношения /

Желтый, оранжевый, красный и прочие /

Магические лунные дары каждой ночи.

При каждом восхождении манусийская луна, словно короной, украшена каким-то особым разноцветным ореолом. Эти сияющие ауры – впечатляющий подарок для глаз, особенно красиво сочетающихся с морем вечных облаков экваториального неба.

Это самое тихое место в Тюрьме Фокс – здесь растут Цветы, Напоминающие Ромашки. Место, где я могу часами быть в одиночестве, вдали от дыхания и запаха других людей. Подальше от суматохи, гвалта и суеты. Под бесконечным гнетом тюрьмы даже самые разговорчивые и шумные заключенные испытывают потребность в изоляции, в поиске тихого, уединенного места.

Если повезет, со мной никто не заговорит. Тем не менее при каждой попытке уединиться я замечаю блуждающих поблизости людей. Или они кладут ноги на заборы на том же участке, что и я. Всегда ожидаемо, что, куда бы я ни пошел, там окажется несколько узников или охранников из G4S. Достаточно одному человеку объявиться, дыша вокруг меня, чтобы это стало помехой.

Поэтому я рад, что заключенные не толпятся в дальних секциях и глухих уголках тюрьмы и не нарушают относительное спокойствие этого места. Что еще важнее, они не топчут «Ромашки». Влажная зона рядом со сточными трубами – единственное место, защищенное от бесцельно блуждающих людей. Она не годится для прогулок.

В мои первые дни пребывания в тюрьме повсюду еще росли цветы – вокруг заборов и рядом со стоками из кухни. Влажная зелень создавала ощущение, что джунгли проникли в тюрьму. Но всего за несколько недель людские ноги растоптали и траву, и цветы. С исчезновением каждого цветка или клочка растительности тюрьма становилась все более варварской и жестокой. Но эта удручающая трансформация, очевидно, не вызывала ни малейшего беспокойства у тех, кто бродил по этим местам.

* * *

В те ночи, что я проводил с «Ромашками», в это уединенное место приходил и улыбающийся юноша по имени Хамид. Улыбка не сходила с его лица. Возможно, на самом деле он вообще не улыбался, а улыбка, словно рисунок, отпечаталась на его лице из-за какого-то происшествия или череды событий в его жизни.

Его безмолвная улыбка /

Начинается с трепета губ зыбкого /

А затем ярко расцветает /

И все его лицо освещает /

Возможно, улыбка прячет тревогу /

Когда его губы дрожат немного /

Но она всегда прекрасна и доверительна /

Она белозуба и заразительна /

Она так гармонично сочетается /

С ямками на щеках, когда он улыбается.

На лице таких людей трудно разглядеть искреннюю улыбку, но улыбка Хамида никогда не отдает фальшью. Она будто говорит: «Взгляни на меня, обрати на меня внимание, вот он я, со своей праздничной улыбкой». Улыбчивый Юноша именно такой: вечная улыбка на его полном лице, пухлые губы, пышные брови, мощные мышцы и крепкая фигура. Он улыбается даже цветам. А иногда – ограждениям и своим шлепанцам, когда сидит, упираясь ногами в забор. Он тих и одинок. Заходя в это укромное место среди цветов, он ступает осторожно. Думаю, он старается не растоптать «Ромашки». Но каждый его шаг так уверенно спокоен, будто Хамид знаком с этими цветами. Он и вправду их знает. Иногда он даже дурачится, гладя цветочные головки, и цветы дуются, как обычно, а это его забавляет. Он радуется, как ребенок.

Другим заключенным время от времени становится любопытно, и они просто так приходят побродить по этому безмятежному месту. Большинство из них больше не показываются здесь после первого же визита. Они без оглядки ломятся сквозь участок зелени, оставляя за собой множество «Ромашек» со сломанными шейками и раздавленными лепестками… бредут бездумно… пребывая в собственном мире. Они проходят, ничего вокруг не замечая, продолжая болтать на ходу, сминая цветы и наводя беспорядок. Затем они разбредаются, как стадо овец.

Но, как и я вечерами, что провожу здесь; как и «Ромашки»; как и океан за забором, Улыбчивый Юноша счастлив, умиротворен и наполнен чувством прекрасного.

Мы с Улыбчивым Юношей редко разговариваем. Мы словно два черных камня, холодных и одиноких, затерянных на просторах пустыни, под тяжестью небес и всех сущностей, что скрыты в них. Мы взаимодействуем только здесь, в этом уютном уголке. Иногда кто-то из нас приходит сюда один, а затем ощущает присутствие другого. А потом мы расходимся в разных направлениях, снова превращаясь в холодные, одинокие тени. Полное разделение – мы даже не обмениваемся приветствиями или жестами.

Я знаю, что Улыбчивый Юноша приходит и уходит из Туннеля Пи, где томится среди ржавых вентиляторов, насекомых и потных обнаженных тел. Но я всегда тихо радуюсь, видя его среди «Ромашек». Это прекрасно и трогательно. Заключенные редко испытывают такие чувства к собрату. Тюрьма навязывает безжалостность и жестокость. В тюрьме человек вынужден очерстветь, чтобы выжить, и узнику остается лишь втянуть голову в панцирь, как черепаха, и готовиться к травле или атаке.

Мы вынуждены защищаться от заборов и оград /

От других заключенных и тюремной охраны /

Пока не погибнем, но нам остается /

Свобода чувств, когда сядет солнце /

Мы с трепетом лицо к небесам поднимаем /

И в их бескрайности на время пропадаем /

Мы свободны наедине со звездами и океаном /

Один на один со вселенной необъятной /

Лицом к лицу с джунглями первозданными /

И величественными кокосовыми пальмами.

Проще говоря, заключенные приучаются не сожалеть о судьбе других узников и не сопереживать им, принимая их боль как свою. Таковы реалии тюрьмы. Но для нас с Улыбчивым Юношей все немного иначе. Мы стали равнодушны к жестокости тюрьмы. Из-за боли, которую мы оба испытываем, мы не терпим ни малейшего нарушения нашего уединения. Даже имея важные причины развивать и углублять нашу дружбу, мы предпочитаем оберегать свои границы. Но все эти ограничения не мешают дружеским чувствам, что нас связывают. Все просто: нам двоим комфортно молчать вместе.

Иногда в этом уютном уголке я предаюсь особым размышлениям, тревожащим меня и с рациональной стороны, и с эмоциональной. Иногда эти игры воображения, идеи и фантазии отражают реальность и побуждают тело к действию – реализации своего права.

* * *

Заключенный строит свою идентичность на противопоставлении свободе. Его воображение и сознание всегда зациклены на мире за пределами решетки, на той картине мира, где люди свободны. На каждый миг его жизни влияет представление о свободе. Базовые понятия: клетка или свобода.

В самое темное время ночи, когда тюрьма засыпает, во мне разгорается необычайный энтузиазм к познанию мира за ограждениями. Узкая полоска земли между заборами и океаном гордо демонстрирует джунгли из густо растущих деревьев. Голос джунглей – это хор из пения птиц, стрекота насекомых, кваканья лягушек и шуршания змей. Там, в джунглях, – буйная растительность, в которой кишат рептилии и насекомые, а между ветвями скользит легкий ветерок.

Джунгли пугают /

Джунгли в себя влюбляют /

Джунгли отталкивают и привлекают /

Джунгли целый спектр явлений воплощают.

Океан – это нечто иное. Когда он впадает в безумие, его рокот проникает сквозь заборы; его слышно даже в самых дальних комнатах. Узник, лежащий в одиночестве на своей кровати, уносится в мир фантазий под завораживающую музыку волн. Но даже когда океан молчалив, его величие можно ощутить по резкому морскому аромату его дыхания. Чтобы добраться до океана и его волн, придется пробираться сквозь полосу темных джунглей. Заборы не слишком высоки, а в ячейках хватает места для пальцев ног, чтобы опереться и перелезть через ограду.

И снова юнец с тонкими ногами /

Взбирается на грубые стволы каштанов /

Мальчишка с тощими ногами ищет голубиные гнезда /

Среди горных хребтов, гигантских каменных монстров /

И снова застревают в расщелинах узкие ступни /

И снова испуг, когда между жизнью и смертью завис /

Мешается с восторгом от восхождения на гору /

И снова страх сорваться и упасть на дно каньона /

Где тьма и смерть, и снова борешься за жизнь /

Пытаясь удержаться как можно выше /

На этих высоких, гладких горных склонах /

Мне так хорошо это чувство знакомо.

Посреди ночи моросит дождь. Тюрьма ненадолго опустела: в поле зрения ни души. Я собираюсь с духом для рывка в мир за ограждением. В два или три быстрых прыжка я перемахиваю через ограду. Миг спустя я уже оказываюсь в темноте среди кустов. Это такая форма мятежа, бунта, когда я хотя бы на время обретаю свободу, прикасаясь к ней.

И вот я здесь, существо за тюремными стенами, по другую сторону тюремной ограды. И теперь я – часть джунглей. Я – джунгли, как змеи, как лягушки, как насекомые, как птицы. А джунгли – это я. Я блуждаю в темноте джунглей по их мягкому грунту, на ощупь пробираюсь к океану. Бог знает, сколько веток и кустов я прижал к груди, пока продирался сквозь них на пути к волнам. Мои ноги щекочут лягушки и крабы. Даже узкая полоса джунглей полна чудес, восторга, страха перед тьмой и страха перед свободой. Я боюсь свободы. Но я двигаюсь дальше. Через несколько минут мои ступни ощущают мягкость песка. И волны… какие они пугающие… и прекрасные.

Достигнув океана, я впервые оглядываюсь назад. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть тюрьму. Со всеми ее муками и кошмарами, тюрьма едва различима сквозь слои ветвей и листьев. Видны лишь несколько проблесков света. В тусклом свете ламп тюрьма выглядит как заброшенная деревня в самом сердце далеких джунглей. С пляжа я лучше постигаю великолепие и пышную красоту этого маленького, затерянного в просторах океана острова. Отсюда он производит ошеломляющее впечатление. И все же на контрасте с бескрайним величием океана остров кажется таким скромным, будто здесь край света.

Я не сразу отваживаюсь прогуляться по пляжу. Я разуваюсь и несу шлепанцы в руках, отдавая ступни приливу. Что за восхитительное ощущение – погрузить ступни в нежный песок! Выбравшись из плена шлепанцев, мои пальцы ног и промежутки между пальцев наслаждаются наивысшей свободой. Я не вижу своих следов на песке, но могу вообразить следы смертного, прошедшего долгий путь – путь свободы, путь мятежа.

Отдохнув от тюрьмы, я надолго исчезаю в кустах и вглядываюсь в тюрьму, пронизывая ее острым взглядом. У забора может сидеть охранник или заключенный. Но я всегда дожидаюсь мгновения, когда могу прошмыгнуть обратно в тюрьму.

В те ночи, когда я отправляюсь в турне «Тюрьма – Джунгли – Океан», Улыбчивый Юноша расчесывает кожу ног, упираясь ступнями в ограждение. На первый взгляд мы с Улыбчивым Юношей кажемся равнодушными, но на самом деле обращаем внимание на поведение друг друга. Думаю, что только он в курсе, что я выбираюсь за забор, хотя он никогда не подаст виду. Он не видит ничего необычного, замечая, как я поспешно перелезаю через ограду. Вероятнее всего, застав меня за этим, он улыбается. И просто продолжает бередить свои раны. Кожа его голеней ужасно воспалилась. Он опирается ступнями на забор и чешет ранки, расцарапывая набухшие расчесы и нарывы.

Несколько раз я вижу его идущим в клинику. Я слышал, что его сильно искусали комары. Он в ужасном состоянии. Это обыденная фраза в тюрьме. Заключенные говорят: «Он в ужасном состоянии». И их самих охватывает ужас.

* * *

Медицинские услуги в тюрьме по контракту предоставляет Международная служба здравоохранения и медицинской помощи, или МСЗМП[97]. Это извращенная и запутанная система, которая наслаждается, наблюдая за мучениями больных. Когда кто-то заболевает, у врачей и медсестер появляется прекрасный шанс дать волю своим властным комплексам. Заключенного низводят до безвольного куска мяса. Разве Кириархальная Система желала бы, чтобы было иначе? Она жаждет лишь превратить узника в беззащитный кусок мяса и сломить его личность, подчиняя его заранее определенному порядку до тех пор, пока система не поглотит его. Беженца пропускают через эту систему, пока он не превратится в тень себя самого, которую изгонят обратно в страну или на родину, из которой он бежал.

Клиника – это несколько контейнеров, установленных в конце тюрьмы, вплотную к Тюрьме Оскар. Это грязное место, но клиника делает нелепые попытки походить на больницу. На ее складе хранятся и крошечные, и большие стеклянные флаконы с лекарствами, тысячи коробок с таблетками и пластиковые контейнеры с плазмой крови, инвентарь для ее введения и многое другое. Но врачи здесь редко назначают какие-либо лекарства, кроме парацетамола. Медицинский персонал мучает больных узников, скармливая им таблетки, пока те не капитулируют перед системой.

Клиника управляется комплексом макро– и микроправил и предписаний, служащих препонами и отвлекающими маневрами. Когда медицинская карта заключенного подается в клинику, с заболевшим может произойти любой абсурд, тут вообще возможно все что угодно. Мужчины и женщины там одеты в белое. К их лицам приклеены вечные улыбки, но взгляды, которыми они смеряют заключенных с головы до ног, всегда презрительны. Медики из этой системы неизменно унижают достоинство узников.

Например, если у человека острые боли в сердце, то врач, скорее всего, порекомендует: «Сынок, пей много воды. Не забывай постоянно много пить». Или, например, в случае с кем-то вроде Улыбчивого Юноши они могут подключить его к капельницам для введения плазмы крови, и время от времени медсестра будет делать инъекции и говорить с серьезным видом: «Мой мальчик, ложись сюда и помалкивай, пока не поправишься. Ни о чем не беспокойся. Ты поправишься, если будешь вести себя тихо».

Система устроена так, что любой, кто только приблизится к контейнерам клиники, будет вынужден вернуться туда через несколько дней. По факту это означает множество возвращений. В итоге пациенту начинает казаться, что он совсем зачахнет, если пропустит хотя бы день. Эта схема формирует сильную зависимость больного заключенного от этой медицинской системы, парацетамола и улыбок медсестер. День ото дня длинные очереди за парацетамолом становятся все длиннее и скандальнее. Они становятся неотъемлемой частью повседневной жизни узников.

Когда у заключенного проявляются первые признаки заболевания, первым источником помощи становятся его тюремные товарищи. Его друзья проявляют особую заботу. Чувство братства становится очевидным, когда они проходят сто метров до штаба охраны. Служащие в этой маленькой комнате записывают номер заключенного, а затем связываются с начальством по рации. Обычно приходит мгновенный ответ: «Скажите ему выпить воды». Приятели узника отвечают: «Но он болен! Он теряет сознание!» Или: «У него колет в сердце! Он умирает!» Тюремщики снова включают рации, поворачиваются к товарищам заключенного и говорят: «Пейте воду».

С вздувшимися от гнева венами на шеях и лбах друзья заболевшего возвращаются на те же сто метров назад, поднимают его на руки и несут к штабу охраны. Иногда один из крепких заключенных взваливает больного себе на плечи и направляется к этому маленькому кабинету, гордясь тем, что помогает ближнему. Другие узники также подходят, чтобы позаботиться о больном в этом походе. Число помогающих зависит от того, насколько заболевший уважаем среди остальных. Одно ясно… так демонстрируется моральное превосходство заключенного и его друзей.

Зачастую больной узник ложится перед штабом охраны и просто пассивно лежит, притворяясь, что его состояние хуже, чем на самом деле. У него нет сил разбираться с ситуацией, поэтому он усталыми глазами наблюдает за решительно настроенными друзьями. Тюремщики обычно стараются дружелюбно объяснить, что это не их вина. Они заявляют, что начальство должно дать разрешение. Затем переговоры по рации возобновляются. Подобные сцены обычно заканчиваются конфликтом. Заключенные стягиваются со всех концов тюрьмы, и перед маленькой комнатой быстро образуется толпа. Вопящая. Матерящаяся. Пинающая заборы. В конце концов прибывают несколько папу с носилками, чтобы перенести пациента в клинику.

Это простая проблема, требующая простого решения. Но приходится приложить массу усилий и закатить жестокий скандал, чтобы больного просто начали лечить. Фактически система только так и работает: «Если кто-то болен, он или его друзья должны вышибать металлические ворота, ругаться во весь голос, биться головой о заборы, пока его не направят в клинику». Тюремная Кириархальная Система сама порождает насилие. В конечном счете тюремная система сама подстрекает заключенного к агрессии, иначе никакие его мольбы не услышат.

Когда больного отправляют в клинику, толпа расходится. Только один или два друга пациента остаются дежурить, сидя прямо на грязной земле. Однако это не забота или беспокойство за него. Нет. Это лишь своего рода моральный долг собратьев по заключению.

Кто знает? /

Сидящий там может внезапно сам оказаться лежащим в грязи /

Кто знает? /

Может быть, завтра или в любой другой день /

Он сам будет мучиться от острой боли в сердце? /

И внезапно потеряет сознание? /

Кто знает?

Знакомая узникам рутина: обычно в течение дня каждого досматривают и ощупывают минимум четыре раза. А у больных, которым приходится принимать снотворные или другие вечерние таблетки, за день накапливается еще восемь досмотров. Таким образом, каждого больного обыскивают двенадцать раз. Отстояв очередь за вечерними пилюлями на закате, они оказываются в очереди на досмотр в обратном направлении. А по утрам выстраивается еще одна очередь, и в общей сложности тело каждого заболевшего узника обыскивают шестнадцать раз за день. А теперь представьте, что этот заключенный из Тюрем Дельта или Оскар захочет воспользоваться телефоном. Там его тело тоже досмотрят в целях безопасности, на входе и на выходе.

Числа как орудия войны /

Чисел, цифр и номеров бои /

Папу с их обыскивающими руками /

Взгляды охранников, тяжелые, как камень /

Узники заперты в туннеле напряжения /

Вот большой кусок их жизни каждодневной /

И так идет изо дня в день… /

Это больше не жизнь, а ее тень /

Чудовищную часть жизни узников отобрали /

Свели в искусственную схему существования /

Созданную эффективно убивать время /

С помощью очередей и манипуляций с телом /

Тело здесь низведено к объекту для досмотра /

Тело здесь сделано уязвимым и подконтрольным /

Чужие руки узников ощупывают ежедневно /

Чужие взгляды заставляют ежиться нервно /

Это технология по превращению всего в числа /

Эту схему ввели, чтобы отравить наши жизни.

* * *

Улыбчивый Юноша – один из десятков больных узников, вынужденных терпеть это с утра до ночи. Заключенный, заболев, попадает в эту систему, словно в водоворот, который сначала засасывает его ноги, а потом постепенно утягивает его вниз целиком. Как бы он ни бился, этот водоворот просто тащит его и топит.

Так что я четко понимаю, с чем мне придется столкнуться. Мои зубы болят. Однако я слишком хорошо себя знаю. Я точно утону в этом водовороте… Здешняя медицинская система поглотит меня всего за несколько быстрых движений. Но я не желаю смиряться с тем, что меня выбросят в мусорное ведро, как какие-то отбросы. Я никогда не позволю им отправить меня обратно туда, откуда я бежал. Но я осознаю, что я – всего лишь кусок мяса, который можно раздавить с такой жестокостью, что я превращусь в ничто. Мне страшно. Я боюсь системы МСЗМП, я напуган, как щенок. Поэтому я сдаюсь на милость папу, позволив им себя «оперировать».

Это происходит однажды ночью, ближе к рассвету, когда меня особенно сильно терзает зубная боль. Папу чрезвычайно добры. Двое из них держат мне руки, а третий светит фонариком на мой зуб. Первый держит зажигалку, а другой накаляет докрасна металлическую проволоку и вставляет его прямо в дырку в моем проклятом зубе. Боль простреливает десну с такой силой, что я схожу с ума. Мои глаза наполняются слезами. Я перестаю дышать, но это хорошо. Черная полость в моем зубе получает заслуженное наказание. А когда я кричу, папу кладет руку мне на голову. Он ничего не говорит. Но по этому прикосновению я могу угадать его мысли: «Сынок, твоя боль утихнет». Раскаленная проволока делает свое дело. Несколько операций по традиционному методу папу убьют все нервы в моем зубе. Я это знаю. А еще я слишком хорошо знаю, что, свяжись я с системой МСЗМП, моя душа была бы поглощена тысячами их писем, отчетов и формуляров… а затем уничтожена.

* * *

Перед каждым рассветом Улыбчивый Юноша оказывается в компании «Ромашек» – сюда он идет чесать свои нарывы и раны. Иногда он чешет их так интенсивно, что ему становится неловко. Он озирается вокруг, а затем царапает ногтями распухшие и открытые раны. Я не вижу, что в итоге творится с его кожей, но это нетрудно представить. Вероятно, она истекает темной кровью и испускает много гноя. Из его кожи сочится масса гноя, смешанного с темной кровью. Это можно понять даже не глядя: в подобных случаях разум больше не контролирует ногти.

На его лице будто поселилась вечная улыбка /

Улыбка для людей /

Улыбка для охраны /

Улыбка для тюрьмы /

Улыбка для ограды /

Да /

Он улыбается им всем /

Он наверняка улыбается врачам и медсестрам /

Тем, с чьих лиц тоже не сходят улыбки упорно /

Я уверен, он улыбается даже своим ранам /

Улыбка для крови /

Улыбка для гноя /

Улыбка для боли в его костях /

Улыбка для кожи, жаждущей быть разорванной

острыми, как бритва, ногтями /

Он улыбается даже всем этим ужасным вещам.

* * *

Все просто. МСЗМП делает пациентов зависимыми от себя, она их поглощает. И тогда больной человек запутывается в ней, как в паутине, и оказывается в плену ненависти и зависимости. Недавно узники, стоявшие в очереди за таблетками, передрались. Они соревнуются за право скорее увидеть улыбающихся медсестер. Они даже не идут, а бегут от главных тюремных ворот к воротам клиники. Заключенные стали зависимы от таблеток, и эта зависимость течет в их крови, став для них жизненно важной.

Когда выстоявший очередь заключенный проходит последний досмотр, проводимый папу, он ведет себя как измученная жаждой лошадь, что наизусть знает путь к роднику. Узники наперегонки бегут к клинике, как лошади. Но это не гарантия успеха. Нет.

Даже старики умудряются состязаться с молодыми мужчинами в проглатывании таблеток. Их высохшие мышцы словно обретают новый источник силы, настолько мощный, что, если бы не их седые бороды, вы никогда бы не сказали, что они больны или стары.

Внутри контейнеров – помещений МСЗМП всегда царит гнетущая атмосфера. Может быть, это ощущаю только я, или это лишь мои предубеждения. Но я твердо намерен избегать этого места. Для меня медицинская система – словно лопасти тюремных вентиляторов: если в ней застрянет хотя бы прядь спутанных волос с моей головы, она затянет меня целиком.

Я сопротивляюсь системе до конца /

Чтобы не увязнуть в ней даже кончиком пальца /

Я держусь подальше от контейнеров клиники /

И улыбок медсестер безликих.

Несмотря на осознанное сопротивление, мне все равно любопытно. Жажда познания тянет меня изучить, как работает эта система. Иногда я даже думаю, что нервы в моих зубах намеренно меня мучают.

Когда у меня заболел зуб, я взял бланк запроса МСЗМП и написал вверху: «Приветствую, тюремное начальство. У меня болит зуб. Я бы хотел попасть к стоматологу. Пожалуйста, запишите меня к нему».

Коротко и уважительно /

Но при этом непочтительно /

Разве системе не все равно? /

Какие слова наладят с ней диалог?

С точки зрения Кириархальной Системы важно, чтобы я страдал. Возможно, система даже улыбнулась, прочитав мои полные гнева слова. Пускай система безлична и не умеет улыбаться, ублюдок, читающий письма с запросами, мог бы потешиться.

Я прекрасно знал, что здесь нет стоматолога. И я знал, что через неделю я смогу в крайне почтительной манере представиться охраннику у входа в МСЗМП, чтобы начать бюрократический процесс. Другими словами, система радушно пригласит меня войти.

Бессмысленное действие /

Безуспешный процесс /

Бесплодная встреча с улыбчивыми медсестрами /

Медсестры с бесполезными улыбками.

Под «почтительно» я подразумеваю, что нет смысла действовать агрессивно, например, колотить кулаками и пинать ногами крошечный штаб охраны. Схема ясна: я приду в клинику, где одна из медсестер откроет большой журнал регистрации и впишет мое имя в очередь. До меня туда уже были внесены имена сотен других людей. Когда я объясню медсестре, что я «в ужасном состоянии», она перенесет мое имя – ах да, извините, мой номер – из Очереди C в Очередь B. Мой номер никогда не попадет в Очередь А, предназначенную для людей «в крайне ужасном состоянии». Стоматологу, который должен посетить тюрьму в следующем месяце, поручат сначала разобраться с проблемами людей из Очереди А. Затем с Очередью B. И, в конце концов, с Очередью С. Вот такая психологическая игра.

Эта профессиональная и четкая система играет с людьми, а смысл ее игры в том, чтобы зарегистрировать тебя в массе журналов, массе номеров, массе цифр.

Видите ли, ни один стоматолог так никогда и не прилетит в тюрьму. Но заключенные все равно ловятся на крючок. Они соревнуются, оттесняя друг друга, чтобы попасть в Очередь А. Или, увидев свой номер в Очереди В, думают, что хотя бы не так сильно отстают от остальных и у них есть шанс посетить стоматолога. Очередь А кажется недостижимой мечтой. Я не встречал никого, кто добился бы регистрации в Очереди А, однако там значится целый список номеров.

Система МСЗМП еще более запутана для людей с другими заболеваниями. Их множество: болезни костей, желудка, ушей, горла, носоглотки, глаз. У каждого врача свое расписание и очереди. Все эти врачи воспринимаются как мессии, спасители, но нога ни одного из них никогда не ступала ни на остров, ни в тюрьму. Их прибытие вечно запланировано на следующий месяц. Но они никогда не приезжают.

Люди вроде Улыбчивого Юноши борются за выживание в этих условиях. Улыбчивый Юноша бьется за каждый глоток воздуха внутри этой системы. Как и многие другие, кто изо всех сил пытается выжить, но система перемалывает их до самых костей. Я уже свыкся со своей зубной болью. Я даже представляю себя сидящим однажды утром на своей кровати без зубов – как глубокий старик, у которого выпали все зубы. Я буду неподвижно сидеть, отупело уставившись в стену. Иногда можно развеять скуку, воображая себя в наихудшем из возможных сценариев. И тогда медленно, но верно тягостное чувство, которое при этом испытываешь, уступает место безразличию. Погружение в фантазии заставляет меня чувствовать себя более живым.

* * *

В ситуации, когда ты стонешь, истекая кровью, когда ты измучен непрекращающейся агонией, в ситуации страдания малейший сдвиг или любая перемена могут предвещать огромное событие. Так что просто представьте, что будет, если на порог тюрьмы ступит австралийский Министр по делам иммиграции. Только вообразите себе этот эффект. Эта новость прозвучала, словно взрыв огромной бомбы.

Здесь прилет и отлет самолетов вызывают страх. У заключенных особенно обостряется слух на звук пролетающих самолетов, обычно скрытых облаками. Рев самолета притягивает болезненное внимание и вызывает тревогу. Этот рев – дурной знак. Он может нести зловещие новости. Новости, по силе действия подобные кувалде, готовой размозжить голову тюрьмы. Еще он может везти группы новых заключенных-беженцев с Острова Рождества. А это приведет к удлинению очередей и увеличению и без того шумной толпы. Также самолеты могут забирать с острова группы узников, а это означает их депортацию, отправку обратно в их родные страны. Поэтому шум самолетов вызывает волны отчаяния и дурного предчувствия, прокатывающиеся по тюрьме.

Министр иммиграции быстрыми шагами пересекает короткое расстояние между Тюрьмой Оскар и Тюрьмой Дельта, не глядя по сторонам. Он усаживается на стул внутри контейнера рядом с Тюрьмой Фокс. Охранники собирают группу из пяти или шести заключенных, не подозревающих, куда их ведут, чтобы послушать Министра. Тот указывает пальцем на эту кучку людей, словно диктатор. Он говорит торопливо и произносит слова с намеренным нажимом. Он говорит: «У вас нет никаких шансов. Вы либо возвращаетесь в свои страны, либо навсегда останетесь на острове Манус». Затем он спешно уходит. Вот и все события за день.

После ухода Министра в тюрьму входит группа чиновников из Департамента иммиграции в сопровождении нескольких переводчиков, одетых в зеленое. Это стандартный подход, когда власти хотят подчеркнуть какую-либо проблему. Они собирают всех перед столовой, где сотрудник Департамента иммиграции заберется на стул и громко зачитает документ. Его выступление призвано нас одурачить. Его песню сочинили, чтобы нас обмануть.

Пока мы слушаем, наше подсознание выставляет его самым могущественным человеком на этом тропическом острове. Он мнит себя глашатаем, передающим королевские приказы народу на площадях старинных городов. Он нелепо выпячивает грудь и слегка отклячивает зад. Он так старательно держит документ как можно более прямо, одной рукой за верхнюю часть, а другой – за нижнюю, будто бумага вот-вот разорвется пополам. Затем он с особым самодовольством зачитывает законы, ограничивающие жизнь на острове.

Это дарит ему ощущение могущества. Это раздувает его чувство собственной важности. Так он становится чем-то большим, чем мелкий чиновник с морщинистым лицом, складками между бровями, грудью колесом и выпяченным задом. Зачитывая эти слова, он приобретает мнимую власть. Возможно, если бы документ зачитал ребенок или кто-то посимпатичнее этого сотрудника, он бы тоже преисполнился гордыней и властностью.

Он похож на индюка, а переводчики – на его индюшат. Индюк заканчивает предложение и делает паузу. В это время переводчики громко и торопливо переводят его слова на несколько языков. Этот сумбур продолжается, пока документ не дочитают до конца.

Тюремные переводчики кажутся самыми потерянными из всех людей в тюрьме. Они полностью отчуждены от своей идентичности, от того, кем они были; они будто сами не знают, кто они и за что выступают. У них нет свободы воли. Будь я поистине великодушен, я бы сказал, что они, по сути, являются живыми ретрансляторами.

Я поражаюсь тому, как профессия может влиять на характер. В случае переводчиков это влияние выходит далеко за рамки ожиданий. Их работа делает их субъектами, полностью подконтрольными Кириархальной Системе. Они отказались от своей воли и вручили себя в руки представителя системы, говорящего от ее имени. В результате я без колебаний пишу о них следующее: «В Тюрьме Манус переводчик – никчемный человек. У него нет ни капли решимости, ведь им категорически запрещено выражать какие-либо эмоции».

Когда заключенный спорит с куратором по своему делу, с чиновником из Департамента иммиграции или медсестрой, переводчики не имеют права выразить на лицах хоть каплю сочувствия. Иначе последует увольнение и выдворение с острова. Я часто был свидетелем разговоров заключенных с представителями Кириархальной Системы, и чиновник ни разу не признавал в переводчике человека. Разве люди, произносящие речь, обращаются к своему микрофону, как к личности?

Как только чиновники – вернее, индюки – удаляются, тревожный ужас медленно, но неотступно затапливает тюремный пейзаж, словно наводнение. Вся тюрьма погружается в состояние неопределенности и стресса. С наступлением ночи изо всех углов тюрьмы сбегаются большие группы узников… и бегут в сторону душевых.

Стоны, треск и шорох раций /

Охранников панические интонации /

Заключенные обманчиво тревожатся /

Любопытная толпа у душевых множится /

Неразборчивые фразы, ошеломленные голоса /

Звук жутких и тщетных попыток отсюда сбежать /

Темнота ночи. Вот общая картина /

Кто-то снова порезал себя бритвой /

Вот что случилось, и это не кончится /

Все каждый раз к этому сводится.

Окровавленного молодого заключенного несут на руках к главным воротам тюрьмы его друзья и охранники из G4S. Словно труп во время похорон. Бетонный пол душевой залит кровью. Парень перерезал себе запястья одной из тех бритв с синей ручкой. Он вскрыл себе вены.

Подобные сцены в Тюрьме Манус разыгрываются снова и снова. Наблюдать их по ночам становится своего рода нормой. Такие ситуации вызывают переполох среди заключенных. Заполняют время. Абсурдны. Пахнут кровью.

Я могу уверенно сказать, что при виде этого залитого кровью тела каждый узник переживает своеобразный внутренний конфликт. Эти сцены вызывают ажиотаж. Заключенные громко высказываются. Они извергают массу бесплодных ругательств в адрес Кириархальной Системы и даже в адрес собственных судеб. По их реакциям видна адреналиновая тяга к таким кровавым ночам, спектаклям с залитой кровью сценой, в театре, где каждый из них играет свою роль. Безжизненное тело и запястья с кровавыми порезами – картина, которая захватывает внимание и поглощает эмоции всех узников… Всем ли этим заключенным хватит храбрости порезать себя острыми бритвами?

Зрелище напоминает мрачный фестиваль: фестиваль крови, фестиваль мертвых. Для наблюдателей она становится катарсисом, очищающим эмоции и психику. Подобная сцена – зеркало, заставляющее заключенных всмотреться в свое отражение. Но ни у кого из них не хватает смелости признать, что он зачарован происходящим, и признаться в этом кому-то рядом даже шепотом. Вот загадка существа, известного как человек.

С наступлением ночи все чувства обостряются, как у идущего за добычей охотника, на случай, если в одной из душевых случится инцидент. Если уж кровь – первичная субстанция и источник всех несчастий, то она должна расплескаться повсюду. Как только человек опускает руки перед тяжкими жизненными обстоятельствами, мир в его глазах погружается в темную бездну, из которой нет выхода.

Бритва с синей ручкой /

В его руке трясущейся /

По тонкой коже она скользит /

Его рука от страха дрожит.

Для некоторых узников самоповреждение стало своего рода культурной практикой. Когда кто-то режет себя, у остальных заключенных это вызывает определенное уважение. Однако уровень уважения зависит от глубины пореза, тяжести нанесенной раны. Чем сильнее увечье узника, тем больше доверия к нему самому. Это таинственное неписаное правило, но оно реально.

На лицах тех, кто порезал себя, застывает умиротворение и глубокий покой, сродни экстазу или эйфории. Я делаю этот вывод, внимательно наблюдая за их лицами, детально изучая их выражения, морщинки и складки. Проливая свою кровь, заключенный, судя по всему, на несколько минут впадает в состояние экстаза и эйфории – это экзистенциальный момент с запахом смерти. А его лицо становится белым как мел.

Кровь – удивительная стихия: теплая и алая, пахнущая ужасом. У нее цвет смерти. Вся эта история – о странной жажде пролития крови, парадоксальной тяге к самоповреждению.

* * *

Один кровавый инцидент исчерпан. Настал черед другого узника. Еще один заключенный, через две душевых от предыдущего, бритвой пишет новый кровавый сценарий, очень похожий на первый. Он вспарывает свой волосатый живот, делая на нем несколько глубоких порезов. Узкие струйки крови каскадом стекают по его телу, кровавые ручьи сбегают на грязный пол.

Как обычно, собирается толпа заключенных, перелезающих друг через друга, чтобы посмотреть на происходящее. Самые проворные подходят почти вплотную, чтобы крупным планом увидеть тело, тонущее в крови и поту. А когда люди начинают расходиться, некоторые осматривают душевую изнутри. Заплесневелый пол и стены залиты кровью, ею забрызгана вся заросшая грибком кабинка. Узники вдыхают запах крови. Они жалуются и ноют себе под нос, а потом уходят, зная, что не увидят финала инцидента, ведь появляется группа персонала с моющими средствами. Они оттирают кровь, сливая ее в грязные канализационные стоки.

Кажется, когда кровь смешивается с водой, смотреть на нее становится еще интереснее. Реки крови текут из слива в конце душевых к океану. И эта кровь – человеческая, часть его страдания. Некоторые с нетерпением ждут, когда персонал начнет уборку, чтобы последовать за этими кровавыми реками до ограждений, отрезающих тюрьму от океана.

После того как все закончено, я ищу убежище от этих гнетущих происшествий рядом с бревном от кокосовой пальмы, на цветочной поляне, в тягостной пустоте. Этой ночью у меня особенно сильное желание освободиться, сбежать по ту сторону забора, прикоснуться к растениям, ощутить песок под ногами. Но сюда приходит и Улыбчивый Юноша.

Сразу же несколько охранников из G4S придвигают стулья и садятся невдалеке. Я хорошо знаю, чем займутся эти ублюдки. Если их число возросло до того, что один из них притащил стулья, то они будут сидеть тут часами, ни разу не поднявшись. Они болтают не замолкая, иногда разражаясь громким смехом. Они несут полную чушь и оглушительно хохочут над ней. Я уверен, что этой ночью уже точно не смогу перелезть через забор. Так что я просто упираюсь ногами в ограду… и молча сижу.

Я играю пальцами ног. Курю. Дым моей сигареты словно наделен интеллектом. С каждым выдохом дым поднимается вверх, пока не достигает металлической сетки ограждений. Коснувшись забора, он исчезает: становится невидимым. Но, просочившись за пределы тюрьмы, он снова сгущается, словно облако, расползающееся в разных направлениях. Для крабов же проникновение в тюрьму – что-то вроде важной миссии. Чем старше становятся крабы, тем дальше от океана они осмеливаются уйти. Это еще одна загадка острова.

Джунгли кажутся еще мрачнее, чем раньше /

Но сверчки и лягушки спелись в хоре оглушающем /

Он царит безраздельно, заполняя тьму /

Этой ночью их пение проникает в тюрьму /

Она проклята, джунгли взяли ее в плен /

Заросли поглощают комплекс постепенно /

Тюрьма тонет в безысходности и кошмаре /

Краб неспешно роет влажную почву клешнями /

Он безмятежно копается в мягкой земле под заборами /

Старый краб роет, пока не проникнет на территорию.

Улыбчивый Юноша тоже закидывает ноги на забор. Сидеть, уперев ступни в ограждения, – обычная практика почти для всех заключенных. Я знаю заключенного, который особенно высоко задирает ноги, сидя на стуле. Он так сползает на сиденье, что со стороны видна лишь его голова, а зад при этом частично свешивается со стула. Он ставит пятки как можно выше на ограду и так балансирует. Издалека другим видны только его длинные ноги, как два столба, подпирающие забор.

У меня своя манера сидеть. Я переношу вес на задние ножки стула, качаясь на нем ради удовольствия. Большую часть времени я балансирую на двух ножках стула, иногда даже на одной. Это просто игра, отвлекающая тело, чтобы разум мог размышлять и сосредоточиться на обрывочных образах. Пока тело развлекается, сознание готовит ментальные образы к параду, упорядочивая спутанные мысли, чтобы они маршировали стройными рядами.

Улыбчивый Юноша всегда сидит на своем стуле самым обычным образом, как менеджер в кабинете, не считая того, что он упирает ноги в ограждения. Однако в эту ночь кажется, что он изменился, он будто рассыпается. Он глубоко оседает на стуле.

Этой ночью мы явно мешаем друг другу, но решаем потерпеть. Кажется, что, если кто-то из нас встанет и уйдет, может случиться нечто плохое. Возможно, это страх или что-то вроде него. Но, что бы это ни было, нам остается только терпеть это предчувствие и мириться с текущим положением дел. Мы двое должны смириться с тем, что доставляет нам дискомфорт. Мы – два индивидуума, два чужака, пытающиеся привыкнуть к чужбине. И это чувство отчуждения, это столкновение с чужеродным – наш общий опыт.

Но мы резко забываем про тягостное чувство. В другой части тюрьмы произошел инцидент. Ожили рации охранников из G4S. Те встают и убегают. Когда все надсмотрщики из G4S сбегаются со всех концов тюрьмы в одно место, это означает красную тревогу. И когда заключенные видят бегущих тюремщиков, они без раздумий мчатся за ними, не имея понятия зачем. Несколько минут такой беготни заканчиваются скоплением людей в одной определенной точке. Собирается целая толпа.

Мы с Улыбчивым Юношей тоже бежим. Мгновение мы смотрим друг на друга, вопросительно переглядываемся и убегаем. Перед главными воротами тюрьмы Улыбчивый Юноша исчезает в толпе. Без сомнения, я тоже исчез из его поля зрения. Я поворачиваюсь спиной к будке охранников. Я цепенею от ужаса. Я потрясен. Я наблюдаю за толпой. Толпа тоже охвачена ужасом.

Зрелище повергает в шок. Кровь льется этой ночью, словно какое-то стихийное бедствие вроде наводнения. На сей раз это юный парень. Он порезал себе шею.

* * *

В подобных обстоятельствах кто-то всегда строит из себя лидера. В тюрьме такие люди повсюду. Они идут на все, чтобы привлечь к себе внимание. Они лезут в самый центр событий, в любой инцидент. Это маленькие тюремные диктаторы с ограниченным умом, но с огромным талантом к самообману. Такова реальность тюрьмы. Самозваные наивные лидеры легко покупаются на ложное чувство власти, просто будучи признанными главными. Они легко поддаются влиянию и становятся инструментами сопротивления Кириархальной Системе.

Но принятие на себя роли настоящего лидера требует мужества. Истинное лидерство предполагает руководство сильными духом. Но люди следуют и за слабым лидером, поддерживая его, если это служит их целям, особенно в тюрьме. Чтобы добиться перемен, смелым лидерам требуются бесстрашные мужчины и женщины. А в нашей тюрьме заключенные держатся подальше от храбрых и отважных, чтобы им самим не пришлось проявлять мужество. Быть руководителем и наставником – тоже в какой-то степени идиотизм, отражающий взаимоотношения в сообществе. Глупо полагать, что жизнь и свобода одного человека завязана на судьбе и амбициях другого. Лидеры могут быть узколобыми, примитивными и недалекими.

Настоящие лидеры – в той или иной форме провидцы. Да, именно это делает лидера харизматичным.

Провидение – умение найти новый путь вперед /

Провидение – это чувственный подход /

Провидение – открытие нового горизонта /

Провидение переплетено с поэзией тонко /

Провидение созидает любовь.

Однако быть провидцем не значит быть святым. Будь так, я мог бы подняться со стула, на котором сижу… Я мог бы встать, забраться на свой стул, закурить, спустить штаны и помочиться на все, что свято во вселенной.

* * *

Когда охранники выносят наружу порезавшего себя юношу, один самозваный лидер готовит сцену для своего выступления. Он отлично понимает, что это прекрасная возможность продвинуться, показав себя достойным лидером. Все время, что этот мужчина средних лет находился в Тюрьме Фокс, он стремился только к одной цели: повысить свой статус до главного. Назовем его Героем.

У него есть некоторые задатки истинного лидера. Могу ли я сказать, что он добрый? Да, он добрый человек. У него есть чувство братства по отношению к другим заключенным. Он явно храбр, хотя его поведение крайне наивно. Иногда благодаря этому другие заключенные манипулируют им и используют его в своих интересах. Всякий раз, когда он появляется в какой-либо компании, кто-нибудь освобождает для него стул. А затем присутствующие продолжают насмехаться над ним, будто он лишь карикатура на лидера. Но он не теряет мужества. Если другие узники признают его храбрость достойной уважения, он сможет бросить вызов Кириархальной Системе. Возможно, если бы он выказал страх, заключенные восприняли бы его более серьезно.

Каждый узник должен заботиться о собрате по заключению, независимо от того, кто он, каков его социальный статус и что он за личность. Даже самый глупый заключенный старается действовать в рамках этого принципа, насколько может. Однако для Героя самое важное – бросить вызов Кириархальной Системе тюрьмы. Но заключенные его боятся. Они понимают, что он создаст им проблемы. Они избегают выражать ему поддержку и деятельно следовать за ним. В этом смысле они косвенно признают его смелость. Он простой человек, и заключенные рассматривают его наивность не как предлог отрицать его отвагу, а как повод оставить ее непризнанной. Такой сознательный отказ.

Этой ночью, сразу после инцидента, Герой забирается на стул, чтобы произнести лидерскую речь, проповедовать, как вдохновенно выступающие на городских площадях перед очарованной толпой посреди слепого накала революции.

Этой ночью он встает на стул, чтобы попросить всех разойтись. Выступление явно доставляет ему удовольствие. Он наслаждается тем, каким предстал в этот момент, но упивается он этим недолго.

Все шло хорошо, пока он несколько раз не повторил одну фразу: «Все, расходитесь». Кто-то из темноты отвечает ему неуверенным голосом. Он негромко произносит: «Слышь, чувак, слезай оттуда». Говорящий явно не претендует на власть. Он не считает себя наделенным ею, в отличие от Героя. Он говорит, только чтобы сказать хоть что-нибудь. Это всего лишь случайная фраза, мысли вслух. Он не собирался прерывать речь Героя и не хотел, чтобы сказанное услышала вся толпа. И все же эта фраза обрушилась на лидера, стоящего на стуле, подобно удару дубинки, сокрушая его мнимую власть.

Герой на миг замолкает. Он не ожидал, что у кого-то хватит мужества выступить против него, что кому-то хватит наглости ему противостоять. Он в ярости высматривает источник своего унижения. Он знает, откуда донеслись слова. С возвышения он может опознать говорящего быстрее всех остальных. Герой превращается в носорога, знающего только один путь – вперед. Мгновение спустя сыпется град ударов и пинков – единственный звук, эхом отдающийся в этом тусклом пространстве, месте, существующем на грани тьмы и света.

В сознании большинства заключенных Герой вовсе не символ добродетели. Они хотят бросить ему прямой вызов, поэтому кружат вокруг него. Однако некоторые узники относятся к нему благосклонно; многие из парней помладше участвуют в потасовках в его поддержку.

События той ночи сводятся к череде пинков и тычков, и даже сам Герой в итоге решает проблему мирным путем. В конце концов, разве он не великодушный лидер?

* * *

Той ночью я больше не видел Улыбчивого Юношу /

Я больше не увижу его у забора, с улыбкой добродушной /

Я никогда больше не увижу его любующимся этими цветами /

Я никогда больше не услышу его смеха рядом с нами /

Я больше не увижу его рядом с обрубком кокосовой пальмы /

Я больше не увижу, как он в волнении расчесывает свои раны /

Улыбчивый Юноша в клинике – той, что за тюрьмой /

Улыбчивый Юноша в окружении группы медсестер /

Улыбчивый Юноша среди целой команды врачей /

Улыбчивый Юноша оказался среди их смеха и речей /

Спустя годы, или месяцы, или дней череду /

Чаука снова прилетает в знойную духоту /

Крича с верхушки самой высокой кокосовой пальмы /

О том, что Улыбчивый Юноша умирает /

Улыбка в уголках его губ тает /

Превращаясь в безжизненную пустоту /

Хамид, улыбчивый юноша, мертв[98].

12. В Сумерках / Цвета Войны

Настали сумерки /

Я хочу думать, что взошла луна /

Или это иллюзия из-за тюремных ламп /

В ярком свете мы видим целые банды мужчин /

Они стоят по обе стороны дороги у тюрьмы /

В их руках угрожающе сжаты дубины /

Нам предстоит этот путь длинный /

Прямо между вооруженными рядами /

По этому коридору нас направят /

Мы должны временно покинуть тюрьму /

Сквозь туннель из людей, уходя во тьму /

Да /

Коллективный побег под конвоем охраны /

Побег по приказу тюремных надзирателей /

Побег без бегства, под контролем четким /

Он организован нашими надсмотрщиками.

По обе стороны дороги выстроились длинные цепочки людей. Два ряда мужчин, готовых обрушить град ударов дубинами на спины и плечи любого, кто отклонится от прямой линии.

Нам объявили, куда идти. Все должны двигаться группами по пять-шесть человек к заросшей травой площадке или футбольному полю. Но где оно находится?

Глупый вопрос. Путь туда очевиден. Нужно просто идти по дороге между шеренгами поджидающих нас людей с палками в руках. Все дальше и дальше от тюрьмы. Таков приказ.

Но прямо за нашими спинами – война /

Она бушует, как опасная волна /

Орудий, воплей и стонов она полна /

Это театр проверки мужества /

Этот бой наполняет нас ужасом /

Позади нас идет война /

Или она уже закончена /

И в этот самый миг /

Победители издают ликующий крик.

Австралийские охранники ведут заключенных группами по пять или шесть человек. Они проводят их через главные тюремные ворота к дороге. Они только командуют, а заключенные и папу (именно они стоят по обе стороны дороги) подчиняются. Приказ для узников: опустить головы, молчать, идти четко вперед. Приказы для папу: бить любого, кто свернет с центра дороги, молчать, следовать приказам. Эти приказы отдаются командным тоном, как на войне.

Корни этих навязанных нам приказов и правил кроются во властной иерархии. Несомненно, это всеобъемлющая система репрессивного управления. Это ясно по тому, как папу слушаются приказов австралийцев. Роль заключенных здесь – поверженная, разгромленная дивизия, взятые в плен солдаты, которых трясет от ужаса.

Мы – военнопленные. Когда я шагаю вперед, все, о чем я могу думать, – это мои плечи. Несмотря на их прочные кости, удар деревянных дубин наверняка их сокрушит. Мои кости сломаются, а я закричу так, что мой вопль эхом отразится в небесах.

Я начеку. Я слежу за развитием ситуации, даже не оборачиваясь на людей с палками. И все же страх за плечи не утихает.

Человеческие глаза не заставишь смотреть в противоположных направлениях: невозможно наблюдать за обеими сторонами дороги одновременно. Я кидаю взгляд то влево, то вправо – так быстро, будто у меня четыре глаза.

Время от времени папу сильно бьют по чьим-то бокам и задницам. Пострадавшие узники, вероятно, не подчинились приказу. Я слышу звук побоев. Я слышу стук своих шагов, словно на марше. Я неосознанно шагаю в ногу. Я бессознательно общаюсь с папу. То, как я марширую, говорит им, что я покорно выполняю приказы. Было бы глупо напрасно подвергать свою жизнь опасности. Звуки ударов сбивают мою концентрацию, мой разум исступленно мечется в страхе за мои ноги, бока и кости.

Тем не менее мои глаза по-прежнему бдительно отслеживают ситуацию; взгляд не теряет осознанности, цепкости и внимательности.

По мере продвижения ритм шагов ускоряется, и я несколько раз оступаюсь. Я добираюсь до конца пути раньше, чем ожидал. На самом деле дорога не кончается, а уходит во тьму. Несколько австралийских охранников спрашивают наши номера. Затем путешествие продолжается: мы поворачиваем налево, к футбольному полю.

Здесь мокро. Я замечаю это, попытавшись сесть спустя несколько часов. Но многие все равно садятся. Пространство заполняет оглушительный шум. Гвалт сотен людей, чьи тела в страхе жмутся друг к другу, в темноте сливаясь в общую массу. Словно стадо коров, на которое зимой напали волки.

Надсмотрщики – пастухи, на которых возложена обязанность защищать стадо, жестоко колотя коров палками по хвостам. Все стадо требуется собрать в одном месте. Каждый вынужден смириться с этим. Вдалеке мы слышим крики и улюлюканье. До нас доносятся ужасающие звуки с поля брани. Это поле битвы некогда было тюрьмой.

С другой стороны по дороге быстро проезжают автомобили, похожие на машины скорой помощи. Возможно, они забирают раненых. Их пункт назначения ясен: лодка, служащая общежитием для группы охранников. Или, может быть, лодка начальства. Ее превратили в плавучий госпиталь. Больница на корабле. Больница в океане.

Четыре тюрьмы /

Четыре имитации побега /

Четыре тюрьмы обезлюдели /

Их вывели наружу, на мокрую траву /

Четыре тюрьмы там, в поле /

Стоящие, как солдаты, строем /

Нет /

Прошу прощения /

Три тюрьмы /

Три тюрьмы, ведь узники из Майк где-то в другом месте.

Центр бунта – Тюрьма Майк. В переполошенной, хаотичной толпе иногда можно разобрать отдельные фразы, новости о том, что происходит.

«Я сам видел. Его обезглавили. Все это видели. Это произошло перед дверью. Двое папу и двое австралийцев казнили его прямо перед дверью. Он точно мертв».

«В Майк погибло минимум десять человек».

«Да, бунт начался с Майк. Их давят уже три дня. Ребята из нашего лагеря тоже сломали заборы, чтобы прийти им на помощь».

«Деревянные дубинки? Что вы несете, юнцы? Не слышали выстрелы? Конечно, они пускали в ход и дубинки, но я говорю о пушках, а вас волнуют какие-то палки?»

Все разговоры среди узников свелись только к этой теме. Царит атмосфера безумия и хаоса. Нас будто накрыло ослепляющей волной. Наше обоняние тоже притупилось. Никто никого не узнает. У нас осталась всего одна идентичность – мы не более чем заключенные.

Некоторые люди в толпе плачут. Один из них – Усатый – сидит на мокрой траве. Он так встревожен, что у него дрожат ноги. Его сосед массирует ему плечи. А кто-то приказывает другому найти бутылку воды, чего бы это ни стоило. Тот отходит на несколько метров и передает заказ кому-то еще. В итоге приказ по цепочке добирается до папу, который входит в толпу с ящиком бутилированной воды. Бутылки с водой разбирают в мгновение ока. Собравшиеся там люди выпивают воду залпом, даже не коснувшись губами горлышка бутылки.

Папу остается лишь вернуться за новыми упаковками воды. Эта война разрушила и разорвала все отношения; Кириархальная Система насаждает насилие и вражду. Но сейчас у папу появилась хорошая возможность показать себя с другой стороны. Ясно, что заключенные негодуют и на них, но еще яснее, что они боятся папу.

Папу отлично знают ситуацию и, раздавая воду, говорят: «Нам жаль, это не наших рук дело», или «Это не наша вина. Я ни на кого не нападал», или «Я никого не бил. Никто из нас никого не бил. Все это натворили австралийцы». Папу искренне пытаются помириться с узниками и глубоко сожалеют, что ситуация сложилась именно так, это не в их власти. Все под полным контролем Кириархальной Системы.

В культуре папу есть важный аспект – их ритуалы искренни и наполнены смыслом. У них есть кодекс чести, который стоит уважать. Один из их путей к дружбе – через сражение и войну. Сначала вы бьетесь, будто бы насмерть, но после окончания боя возникает дружба.

Порабощающая власть системы слишком велика. Без сомнения, каждый папу, говоривший, что он просто выполнял приказы австралийцев или что он невиновен, на самом деле причастен к самым жестоким методам подавления и виновен в тяжких избиениях. Во время войны, в этом конкретном сражении и под гнетом системы, трудно отличить по-настоящему сострадательного человека от агрессора под маской сочувствия. Папу пытаются восстановить отношения с заключенными через этот акт примирения, хотя мы до сих пор слышим крики и стоны из тюрьмы. Они все еще пронзают воздух.

Усатый уже не плачет, а безутешно рыдает.

Буквально прошлой ночью он собирал камни в конце Коридора «М» в Тюрьме Фокс, чтобы затем с силой швырнуть их в ворота, примыкающие к телефонной комнате. Он швырял эти камни со всей мстительностью, ненавистью и силой, на какую только были способны его мускулы.

Даже с места нашей стоянки ясно, что происходит в Тюрьме Майк. Это главное поле битвы. Две недели мирных протестов вылились в кровопролитную войну. Так нелепо думать, что группа заключенных на отдаленном острове попыталась поднять восстание, скандируя лозунги… Когда село солнце, узники собрались перед воротами и митинговали против Кириархальной Системы: «Свободу! Свободу!» Они искренне думали, что начинают настоящую революцию. Но вместо вызова Кириархальной Системе или противостояния боссам протест выглядел жалким копошением на фоне величия экосистемы, окружающей эту сцену. Бунт заглушило великолепие природы.

Остров /

Тюрьма /

Джунгли /

Океан /

Эскадрильи птиц /

Отряды крабов /

Армии лягушек /

Оркестры сверчков /

До этого не видевших людей /

Политические лозунги /

Первозданная природа /

Парадокс /

Пейзаж, сотканный из противоречий.

* * *

Всего две недели. Две недели потребовалось заключенным, чтобы прийти к выводу, что они должны либо молча склониться перед властью тюрьмы, либо восстать, бросив вызов системе.

Агрессия вылилась в скандирование емкого лозунга /

Всю свою ярость, что заставляет зубы скрежетать, возмущенные узники вложили в эти вопросы /

«В чем мое преступление?» /

«Почему я должен сидеть в тюрьме?» /

И другие вопросы, больше похожие на требования /

«Дадите мне лодку, чтобы я уплыл назад в океан?» /

«Позволите мне вернуться в Индонезию?» /

И другие, прямые запросы /

«Отправьте меня в суд».

На закате в толпе, стоящей у ворот, царила атмосфера ужаса. Именно здесь узники осознали свои страхи, столкнувшись с ними вплотную, лицом к лицу с Кириархальной Системой. Теперь их страх стал осознанным, и заключенных начало затягивать в спираль кошмара.

Появились несколько человек, скандировавших в унисон: «Свободу! Свободу!» Это побудило остальных объединиться и примкнуть к ним. Однако с самого начала казалось, что в толпу просочился страх.

Оттенок ужаса окрасил все движение /

Его приобрели глаза людей в окружении /

Лица окрасились боевой раскраской /

Цвета кошмара и ярости братской /

Страх сквозит даже в криках толпы /

В нем тот же ужас, цвета войны.

Возможно, они до сих пор не верили в это… не верили, что они на самом деле могут восстать против Кириархальной Системы.

Герой тоже был там. Решительный, как и всегда, и по-прежнему излучающий особый энтузиазм. Эти качества присущи только людям подобной натуры.

Были и те, кто сохранял дистанцию в несколько метров от основной толпы. Более напуганные наблюдали за развитием протеста с расстояния в десятки метров. А некоторые прятались в своих комнатах.

Калейдоскоп характеров /

И целый спектр мужества /

Дивное, чудесное ощущение свободы /

Протест породил новую, уникальную /

Идентичность феноменальную /

Заключенные наконец обрели голос /

Они кричат, надсаживая глотки /

Узники скандируют: «Свободу! Свободу!» /

Мятеж /

Восстание /

Бунт против низведения их до чисел /

Голоса раздаются из Тюрьмы Оскар /

Голоса доносятся из Тюрьмы Дельта /

Голоса гремят из Тюрьмы Майк /

Зов и ответ /

Все взывают друг к другу /

Все отвечают друг другу /

Невероятная форма взаимодействия /

Словно оркестр, исполняющий потрясающую симфонию.

Узникам впервые удалось установить эмоциональную связь с соседними тюрьмами. В то же время в их бурных эмоциях сквозила и глупость. Они превратили ожесточенность и мощь своих голосов в соревнование. Заключенные в каждой тюрьме хотели доказать, что именно они – истинные революционеры.

Представьте, что в соседних тюрьмах есть люди, похожие на Героя. Для него важно, чтобы рев толпы из Тюрьмы Фокс был намного мощнее и внушал больший трепет, чем крики из других тюрем. Иногда он даже подстрекает других заключенных шуметь так, чтобы их слышал весь остров. Иногда он командует: «Вам ясно? Наши голоса должны разнестись по всему острову!» Эти действия привлекают к движению все больше узников. К концу недели протест превратился в непостижимое единство.

Пришло время для демонстрации силы. Кириархальной Системе со всеми ее боссами бросили вызов, и очень серьезный. Сила правил и предписаний ослабела, система больше не может подавлять заключенных. Они воодушевлены. Это было феноменально. Это мотивировало их еще больше. Они кричали громче. Они яростно скандировали лозунги. К последним дням протеста заключенные молотили ногами по земле, топая от гнева и возмущения.

Рев толпы из Тюрьмы Оскар отражался эхом от другой части острова. Это создало такой впечатляющий рокот, что затрепетал даже Герой. Представьте, какой эффект это произвело на тех узников, что еще прятались по комнатам!

Толпа из Оскара кричала в ответ на рык из Дельты. А резонирующий рев из Тюрьмы Фокс заставил задрожать даже кокосовые пальмы. Это был голос силы, общий голос заключенных, обретших власть. Казалось, тюрьма стала единым целым, превратилась в одно большое живое существо, текучую жизненную силу. И единый вибрирующий голос, разносящийся над местностью, исходил из всего тюремного комплекса одновременно.

Охранники сбежали. Они больше не были частью тюрьмы. Оставшиеся в огромной клетке узники, как птицы, бились о ее решетки. Но каждый уже вдыхал аромат свободы. Все заключенные ощущали себя почти освобожденными.

В последние две ночи перед тем, как их вывели из тюрьмы, узники из Тюрьмы Фокс остро ощущали свою власть, ведь эта тюрьма расположена в самом центре комплекса. Они уже не просто скандировали лозунги – они чувствовали себя центром событий, даже лидерами революции. Они скандировали лозунги у главных ворот рядом с Тюрьмами Оскар и Дельта, а затем взялись за руки и подошли к воротам Тюрьмы Майк.

Боже, как дивно звучит многоголосый рев толпы разъяренных мужчин, топающих ногами. Этот рокот заводит и будоражит, от него захватывает дух.

Сами заключенные были в бешеном восторге от всей этой мощи и энергии. Герой рычал, как лев. Отчаянный лидер, одержимый этим массовым движением, теряющий от него голову. Он был в ужасе. Но действовал так, словно ни капли не напуган. Он был так зачарован, словно под гипнозом, что шел на несколько шагов впереди толпы, разрывая криком осипшее горло. Герой совершенно потерял голос. И хотя его уже не было слышно, он обрел еще больше силы и власти. Герой бил себя кулаками в грудь, словно борец, готовящийся к бою.

Когда группа прибыла к воротам Тюрьмы Майк, казалось, что у них открылось второе дыхание. Они топали и продолжали скандировать: «Свободу! Свободу!», маршируя к тюремным воротам. Этот шум был угрозой, призывом к войне.

* * *

Когда это продолжалось уже несколько ночей, один круглолицый узник средних лет принялся отчаянно пинать ограждение.

Война вспыхнула с первым ударом по ограде /

Война, во всем ее чудовищном формате /

Со всей ее жестокостью и страданиями /

Война началась с этого простого деяния.

Если смотреть на Тюрьму Оскар издалека, сверху вниз, то будут видны белые пластиковые складные стулья, валяющиеся на крышах тентов, где они приземлились, описав дугу в воздухе. Над головами летали даже кровати и еще какие-то неопознанные объекты. В воздух взмыли десятки подушек. Наконец раздался оглушительно громкий удар твердого металла о еще более твердый металл заборов.

Это было объявление войны. Так она началась в Тюрьме Оскар. Одновременно с Тюрьмой Фокс – там война разразилась в момент, когда отчаянный круглолицый заключенный начал ломать забор. Война разом вспыхнула и в Тюрьмах Майк и Дельта. Она разгорелась с четырех сторон.

Десятки разъяренных людей последовали примеру того безрассудно смелого круглолицего мужчины и атаковали ворота. Узники собирали по пути все, что могли, и колотили по металлу ворот. Сила, рожденная из вполне материальной субстанции и пережитого опыта, против прочного металла. Первыми объектами, которые разбили о ворота, были пластиковые стулья. Их разнесли на куски. Отвращение к этим стульям глубоко засело в душах заключенных. Ломая их, они ломали детали Кириархии.

Во время первого натиска коротышка из Ливана, по прозвищу Комик, нашел способ забраться на вершину ворот. К этому времени те уже немного наклонились. Оказавшись на волне мятежа, Комик кричал заключенным, призывая их перелезть через ворота и ворваться в телефонную комнату. Он вырвал там все телефоны. Он выбросил из кабинок все детали до единой, даже выдернул кабели из гнезд. Он разбил корпус одного из телефонов о бетонный пол, швырнув его с такой силой, что тот отлетел на несколько метров. Затем подобрал то, что осталось, и со всей своей яростью доломал о металлическую стену контейнеров.

Комик был милым парнем, популярным в Тюрьме Фокс. Иногда он дразнил охранников, стоя в очередях, или корчил нелепые и уморительные рожицы. Он делал себя объектом насмешек, собирал группы заключенных и смешил их. Теперь он стал силой, с которой приходилось считаться, боевой единицей. Он был на передовой, как пример неистового мужества, полного решимости разрушить тюремные ворота.

Он так привык забавлять других, что, даже поглощенный выплеском агрессии на поле боя, улучил момент пошутить с телефонами. Прежде чем выдернуть кабель одного из телефонов, вытащить его из кабинки и разбить об пол, он взял трубку и поднес ее к уху. С гневом в голосе он спросил: «Алло? Алло?» Затем взглянул на динамик на телефонной трубке, пожал плечами и швырнул трубку об пол.

Все охранники разбежались. Они стояли по другую сторону ограды, за периметром тюрьмы, и на грунтовой дороге за тюрьмой. Они стояли там наготове. Папу тоже были с ними. Рации работали безостановочно. Некоторые надсмотрщики бегали вокруг, из одного конца тюрьмы в другой, не выпуская из рук рации.

На грунтовой дороге снаружи тюрьмы постепенно собралась группа местных жителей. Формировался невероятный альянс: местные жители объединялись с австралийцами. С этими ублюдками австралийцами. Даже в таких обстоятельствах они все еще контролировали ситуацию и продолжали командовать. Мы понимали, что происходит, глядя с того места, где стояли. Мы видели, как они настроили папу против беженцев. Но вскоре забор, разделяющий Тюрьму Фокс и Тюрьму Майк, был полностью разрушен. Две тюрьмы слились в одну.

Герой сразу же ворвался туда. За ним последовала другая группа заключенных из Тюрьмы Фокс, которые объединились с разгневанной до предела общиной Тюрьмы Майк. По пути люди вооружались и готовились к войне. Тюрьма полностью перешла под контроль узников. Десятки разъяренных мужчин заполнили тюрьму, солдаты разместились в своих гарнизонах.

И тут на заключенных обрушился каменный ливень. Было неясно, откуда взялись камни, но они градом посыпались на толпу заключенных на поле боя. Узники не раздумывая закрылись импровизированными щитами. Атака с неба стала менее интенсивной из-за нехватки боеприпасов. Зато в тылу боя готовились к битве десятки заключенных: они суетились в коридорах, разбивая плитку. Они доставляли осколки к грунтовой дороге, чтобы швырять их в военных и папу. Но с другой стороны прибыли папу с усиленным вооружением. Они бросали в заключенных крупные камни, ранив несколько человек. Но в пылу боя, в его маниакальной ярости не до раненых, поэтому было трудно определить, как сильно они пострадали.

Тюрьма превратилась в стадион для петушиных боев. Узники жаждали лишь одного – повредить организм Кириархальной Системы; нанести удар по тем, кто запер их в клетке.

Страшный шум из Тюрем Дельта и Оскар эхом разнесся по округе. Это были инфернальные звуки, это был ад. Тюрьма Майк боролась под градом камней. Но в этом кошмаре, на ужасающей арене войны заключенные чувствовали себя свободными. Тюрьма и ее власть казались насекомыми под их ногами. Она была посрамлена, когда они растоптали ее. Впервые узники не ощущали гнета решеток. Впервые правила и регламенты ничего не значили – система угнетения была стерта. В ходе ожесточенного протеста среди заключенных возникли узы братства, сотканные во время военных действий, у всех на глазах.

Так выглядит воинская слава. Даже над жестокостью воцарилось чувство братства – чувство, которое узники испытывали к своим товарищам по заключению. Парадоксально, но оно было реальным.

Заключенные получили полный контроль /

Они одержали верх над тюрьмой /

Теперь они могли радоваться победе /

И улыбаться друг другу, как дети /

Насмехаясь над правилами и регламентами /

И репрессивной системы фундаментом /

Казалось, война внезапно прекратилась /

Камни над головой уже не проносились /

В тюрьме тишина воцарилась /

Атмосфера заметно изменилась /

И даже цвета преобразились.

Папу на дороге исчезли из виду. Число австралийских тюремщиков сократилось. Комик смеялся. Он курил сигарету, опираясь на металлический столб, и выглядел как актер из комедийного фильма. Стоя в этой расслабленной позе, он просто разглядывал толпу.

Герой ощущал себя могущественнее, чем когда-либо. Он оглядывал все вокруг таким взглядом, будто провозглашал независимость региона с собой во главе. Он возвысил себя до статуса завоевателя. Он улыбался так, словно командовал революцией и достиг вершины победы. И он был прав. Он кричал и скандировал во весь голос много ночей подряд, сорвав связки, но его революционные призывы побудили заключенных взбунтоваться против правил и предписаний, восстать против Кириархальной Системы.

Война непредсказуема /

Война экстраординарна /

Она вспыхивает неожиданно /

И прекращается внезапно /

Воцаряется зловещая тишина /

Будто затишье перед бурей /

Молчаливой угрозы она полна /

Словно предчувствие прилета пули /

Даже узникам эта тишина казалась странной /

Они еще кипят от боевого азарта /

Их вены пульсируют до сих пор /

В их висках еще стучит горячая кровь.

Тишина длилась недолго. У ворот тюрьмы появился штурмовой отряд для подавления беспорядков. Команда примерно из двенадцати человек. Они были похожи на отряд железных людей: каждый был гордо облачен в железный шлем и бронежилет, а в руках держал щит. Словно хищники, отправившиеся на охоту за добычей.

Они встали в сцепку, держа щиты наготове перед собой.

Они сделали несколько шагов вперед /

И замерли.

Брошенные камни падали на них, словно дождевые капли. Они просто ударялись о твердую поверхность щитов и отскакивали.

Они стояли так несколько минут /

Затем они снова продвинулись вперед на несколько шагов.

Теперь центром всеобщего внимания стали Железные Люди. На них смотрели все, кто был поблизости. В них запускали всевозможные предметы. Австралийские охранники и папу снова вышли на грунтовую дорогу. Они уставились на нас. Все остальные глазели на Железных Людей. Те были похожи на запрограммированных роботов, которыми управляли дистанционно из удаленного от тюрьмы пункта. Возможно, их командующий стоит на грунтовой дороге, или засел на дереве, или где-то еще.

Управление отрядом требовало от командира полного контроля, оценки количества заключенных и их местонахождения и в соответствии с этим руководства Железными Людьми.

Железные Люди были упорны /

Их ноги казались стальными колоннами /

Они выдержали град камней /

И обстрел из случайных вещей /

Удар артиллерии по железной цепи /

Казалось, им придется отступить /

Казалось, их цепь вот-вот порвется /

Но они продолжали наступать и бороться.

Прошло примерно полчаса, прежде чем отряд вторгся в центр Тюрьмы Майк. Теперь Железные Люди практически взяли узников в осаду.

Две противостоящие группы были близко друг к другу… очень близко. Так близко, что Герой запустил целую плитку в защитную броню щитов, ограждающих железную цепь. Но бросок всего с полуметра не разорвал ни одного звена в цепи; напротив, Железные Люди даже продвинулись еще на два шага вперед. Бросок Героя был таким мощным, что грохот разнесся по всей округе, и ему тут же вторил стук других ударов и громкие крики. Толпа заключенных, наблюдавших эту сцену из Тюрьмы Фокс, подбадривала действия Героя свистом и одобрительными возгласами. В этом энергичном одобрении Герой черпал новые силы. Он отошел на несколько метров назад в поисках снаряда покрупнее.

На этот раз Герой раздобыл металлический шест. Он подошел к Железным Людям и изо всех сил ударил по броне щитов. Заключенные роились, как взбесившиеся пчелы, образуя батальон. Вскоре еще несколько участников объединились с Героем в попытках разгромить Железных Людей. Сила их ударов внезапно разорвала цепь на звенья. Железные Люди умчались с поразительной скоростью. Они сбежали так быстро, что не верилось, что те же самые люди до этого двигались со скоростью два шага за десять минут.

Когда Железные Люди капитулировали, заключенные воспользовались моментом, чтобы погреться в лучах победной славы. Они праздновали взятие тюрьмы радостными криками и свистом. Герой преследовал Железных Людей до самых заборов и запустил шест им вдогонку. Его переполняло чувство победы. Он сжал кулаки и ударил себя в грудь. Он взревел. Но его севший голос звучал не рыком льва, а скорее криком дикого осла.

Все это время Комик стоял в той же непринужденной позе у столба. Затем он внезапно бросился в погоню за Железными Людьми, подпрыгивая на бегу. Он долго гнался за ними, а затем, вернувшись, продолжил носиться вприпрыжку. Наконец он унялся и попросил у зрителей сигарету.

Комик воплотил актера на сцене /

Комик воплотил в себе поэта /

Комик, актер театра военных действий /

Ликует, приветствуя победу.

Но затем, после победы, на пике ликования, пока узники наслаждались военными трофеями… внезапно отключился генератор.

Повсюду тьма /

Комик… и его ухмылка /

Герой… и его рев /

Десятки узников… их радость и восторг /

Все затерялось в котле тьмы /

Погрузилось во мрак, лишь выстрелы слышны /

Стрельба… грохот смерти… это поступь войны /

Так она звучит… Теперь здесь тоже поле битвы /

Мгновения спустя… остались только стоны и крики /

Гулкие удары по металлическому тюрьмы лику /

Звук мощных снарядов, дробящих кости /

Все это доносилось из Тюрем Майк и Фокс /

Эта жуткая какофония наполняла темноту /

Среди всего этого шума… Раздался звук… /

До боли знакомый /

Из далеких мест родное слово /

Его звук пронзил мое ухо, как ветер /

Оно сжало мое сердце и согрело /

Это был голос, произнесший по-курдски «Далега[99]!»/

Это был чей-то голос, прокричавший «Мама!».

* * *

В непроглядном ночном мраке метались десятки испуганных теней. Заключенные из Тюрьмы Фокс сбежали через ворота возле Тюрьмы Майк и помчались к воротам рядом с Тюрьмой Оскар. Все произошло за считанные минуты, на фоне стонов и бессвязных криков. Вскоре перед воротами собралась толпа перепуганных людей. Все были растеряны и сбиты с толку, но их слух был обострен. Они прислушивались к стонам и слабым крикам, доносящимся из Тюрьмы Майк.

Некоторым счастливчикам повезло сбежать из Майк. Им удалось добраться до Тюрьмы Фокс. Несколько заключенных несли кого-то на руках и положили его на землю рядом с толпой, перед воротами.

Повсюду тьма.

Было трудно понять, что произошло. Вся община на несколько секунд погрузилась в молчание, шокированная словами: «В него стреляли. Отойдите в сторону. Они всадили в него пулю».

Это был голос Героя. Он спасся из Тюрьмы Майк и перенес на своих плечах одного из раненых заключенных. Чем больше храбрости он проявлял, тем сильнее возрастал его восторг. Он упивался тем, что выжил на главном поле боя.

На разгоряченном лице каждого заключенного были написаны безумие и ужас. В каком-то смысле весь этот шум был всего лишь представлением, совершенно бессмысленным и бесцельным.

* * *

Кто же звал мать? Я хорошо знал только курдов. Связь между матерью и сыном у курдов отличается от уз матерей и сыновей в других местах и культурах. Она глубокая и сложная. Эти отношения трудно понять даже самим курдам, не говоря уж о других народах.

Зов сына к матери – это важный экзистенциальный момент. Их связь совершенно иная, чем у курдских матерей с дочерями. Она непостижима даже для меня. Но точно так же, как я чувствую кровь, текущую по моим венам, я чувствую связь с матерью. Думаю, это ощущение порождает глубокую связь между курдом-сыном и его матерью, и эти эмоциональные узы существуют независимо от нашего сознания. Я убежден, что на эту сверхъестественную связь повлияла война. Да, эта связь непостижима, но я точно знаю почему: несомненно, война оставила свой отпечаток в этих отношениях.

Кто звал свою мать из этой удаленной тюрьмы? /

Взывал к ней с этого острова? /

Звал ее из джунглей? /

Взывал к ней этой ночью?

* * *

Вскоре показались и австралийцы. Они толпой явились к воротам Тюрьмы Оскар. Мы никогда прежде не видели столько австралийцев ни в тюрьме, ни даже на всем острове. Возможно, это направленные сюда австралийские военные. Или же это контингент сил, действующих на заднем плане, работающих на боссов – начальство из многоэтажных офисов, которые я представлял возведенными позади тюрем. Один из австралийцев потребовал тишины тоном военного генерала. Но его голос надломился. Возможно, он и направлял Железных Людей, руководил ими и их щитами из своего пункта, а теперь взял на себя другую роль.

«Вы должны покинуть тюрьму под нашим сопровождением. Очень тихо и спокойно. Идите дорогой, которую мы указали, и покиньте это место. Соблюдайте молчание. Идите послушно и спокойно, не отклоняясь с дороги. Просто двигайтесь вперед. Храните полное молчание».

В эти моменты, когда в наших ушах отдавались крики и стоны, доносящиеся из Тюрьмы Майк, это предложение казалось слишком заманчивым, чтобы отказываться. У нас не было другого выбора, кроме как уйти.

Внезапно ворота открылись. И мы ступили на дорогу, ведущую к заросшему травой футбольному полю.

Теперь видно, насколько узники испугались /

Сейчас им страшнее, чем когда папу нападали /

Страшней, чем когда Железные Люди атаковали /

Это один из оттенков войны, ее граней /

Чем дальше от битвы, тем сильнее страх нарастает /

В пылу действий разум его отторгает /

Но затем новый ужас им овладевает /

Уже вдали от поля боя.

Мы стоим спиной к тюрьме, но оттуда не доносится ни звука. Картина слишком спокойна. Но тревога овладевает нами, она сквозит в наших коротких диалогах. Мы убеждены, что несколько человек убиты.

Машины, похожие на скорые, перестали ездить туда-сюда. Повсюду воцарилась тишина.

Мы просидели на этом поле несколько часов – до тех пор, пока военные громогласно не приказали всем снова вернуться в тюрьму.

Это чувство душераздирающе /

Тюрьма – словно заброшенное кладбище /

Как будто в ней не жило ни души /

Запах людей исчез из этой глуши /

Листья пальм поникли скорбно /

Звезды исчезли с небосклона /

Луна на горизонте тает, исчезая /

Океан замер, словно умирая /

Джунгли ледяной иглой пронзая /

Из-за деревьев детский плач долетает /

Дитя кричит, рыдает и тоскует /

На военном параде трупы солдат маршируют /

Грохот орудий стих, но до сих пор /

Валит горячий дым из их стволов /

Он клубится и в джунгли туманом ползет /

Плачущее дитя он скоро найдет /

В этом ребенке род людской воплощается /

А дым по всему острову расползается /

Плечи людей здесь порохом и пылью припорошены /

Они потеряли свою обувь где-то брошенной /

Здесь худой старик, его длинная борода до колен тянется /

Закурив трубку, он к стволу дерева прислоняется /

Он то смеется, то плачет, снова и снова /

Я вижу его желтые зубы, его рот тины полон /

Его седые волосы развевают ветра /

Внезапно он молодеет на глазах /

Он становится похож на ангела /

Зубы белеют, щеки заливает алым /

Добр и сострадателен, океан оживает /

Джунгли яркой пышной зеленью расцветают.

* * *

Пристальные взгляды ублюдков надсмотрщиков обшаривают пространство. Их глаза повсюду. Тюрьма снова поглощает сотни людей, виснет грузом на их ногах, давит на их вжатые плечи. Это место стало похоже на страну призраков, заброшенные земли, бывшее поле битвы. Когда-то здесь шла война.

Заключенные – послушные овцы. Они возвращаются в тюрьму, глухи и немы. Даже сами охранники выглядят измотанными. Они молчат, направляя узников по дороге только жестами рук. Возможно, заключенные так покорны и послушны, что у охраны нет повода кричать, загоняя их обратно в тюрьму.

Но эти ублюдки всегда хотят что-то доказать. Когда мы возвращаемся в тюрьму, вместо того, чтобы сопроводить заключенных из Тюрьмы Фокс по их комнатам, они ведут нас к большой палатке под названием «Чарли».

Десятки людей распластались по полу /

Все вокруг залито кровью /

Повсюду люди с раздавленными телами /

Повсюду люди с раздробленными костями /

Повсюду люди с рассеченными лицами /

Повсюду люди со сломанными ногами /

Повсюду люди с переломанными руками /

Разбитые лица /

Рассеченные губы /

Юноша с изрезанным лицом /

Его кожу будто вспороли, и оттуда хлещет кровь.

Здесь нет никого, кроме заключенных. Нам предстоит увидеть картину, которая гарантирует, что никто и никогда больше не рискнет даже подумать о том, чтобы бросить вызов Кириархальной Системе.

Вдоль стен огромного тента /

Тела лежат поверх тел /

Это словно кровное братание /

Их кровь смешивается, стекая /

В одну общую кровь /

Слышатся стоны и громкие крики /

На разные голоса и тембры /

Так звучит военная баллада /

Поет окровавленный рот солдата /

Следом за ним вступает другой.

Я узнаю все больше заключенных. В углу палатки на деревянном полу лежит толстый мужчина с огромным животом, раскинув руки в стороны. Он смотрит в потолок. Его дыхание и стоны слились в один звук. Я не могу разглядеть его лица под запекшейся кровью; однако его широко расставленные миндалевидные глаза выдают его личность. Это Корова. И его глаза все еще голодны.

На другой стороне лежит молодой парень, его глаза полны боли, он зовет свою мать. Это Шлюха Майсам. Вся его жизнерадостность и ребячливость, кажется, навсегда исчезли с его лица. Теперь он другой человек: раздавленный, напуганный, уничтоженный.

Отец Младенца тоже здесь, в самом углу палатки. Он сидит как можно дальше от остальных мужчин, корчащихся от боли, изо всех сил стараясь не тревожить свои раны. Он прислонился к стене палатки, обняв колени и склонив голову на бицепс. Его глаза – самая яркая часть его лица – полыхают, готовые вспыхнуть мятежом. Но бунт уже прерван, и в этих глазах отражается подавленное восстание.

Снова все вместе, но будто незнакомы стали /

Словно далекие покинутые острова в океане /

Они были едины в борьбе /

Но теперь одиноки в толпе.

* * *

Чаука поет. Мелодия ее трели блуждает /

Чаука кричит, плачет и стенает /

Мольба, плач, молитва и просьба /

Сливаются в ее птичьем голосе /

На мгновение тишина повисает /

Чаука вновь криком воздух пронзает /

Ее песня наполнена странной гармонией /

Ее крики как звенья цепочки уходят /

В сердце джунглей, достигая самых мрачных мест /

Крики всех птиц на острове составляют оркестр /

Их песни сливаются в природную симфонию /

И в громком голосе Чауки – пик всей мелодии.

Мы слышим голос Героя, как эхо вдалеке /

Он плачет, его горе подобно разлившейся реке /

Оно изливается наружу, захлестывая тюрьму /

Чаука замолкает, сочувствуя ему /

Мы слышим только его стенания /

Все мужчины разом замолкают /

Палатка оказывается в полной тишине /

Будто Герой здесь один, тоскует во тьме /

Он одиноко плачет, стеная /

Всхлипывая и причитая. /

Чаука слетает с вершины самой высокой кокосовой пальмы /

Чтобы присоединиться к горю Героя в общей драме /

Чаука тоскует и горюет вместе с ним /

Плач птицы и человека сливаются в один /

Плач природы и горький плач людей /

Они оплакивают одного из нас потерю.

Пришло сообщение.

Они убили Резу. Они убили Кроткого Великана.[100]

В 2016 году Папуа – Новая Гвинея объявила Региональный центр обработки на острове Манус незаконным. Он был закрыт в октябре 2017 года. Эта книга была завершена через несколько недель после его закрытия, в течение которых автор был арестован, а затем освобожден без предъявления обвинений. Сотни мужчин, которые содержались там в то время, были размещены в других местах. Некоторые из них были переселены в Соединенные Штаты.

Книга «Записки из Тюрьмы» была впервые опубликована в августе 2018 года. За первые несколько месяцев продажи она переиздавалась более двадцати раз, став национальным бестселлером. С тех пор книга была удостоена нескольких литературных наград. В условиях большинства из них были сделаны исключения, позволяющие Бехрузу Бучани считаться австралийским автором. На момент выхода в свет этого издания автор и все остальные люди с острова Манус переведены в Порт-Морсби. Они еще не знают, что с ними будет дальше.

Записки из Тюрьмы: размышления Переводчика

Где-то в океане есть изолированный остров, где людей держат в плену. Эти люди не могут познать мир за пределами острова. Они не могут сами увидеть общество за пределами тюрьмы и, конечно же, не узнают о том, что происходит в других частях мира. Они видят только друг друга и слышат лишь истории, которые пересказывают друг другу. Такова их реальность; они недовольны своей изоляцией и несвободой, но их вынудили принять это незавидное положение.

В тюрьму иногда проникают новости о другом острове, где разум свободен для познания и творчества. Заключенным дают представление о том, как живут на другом острове, но у них нет ни возможности, ни опыта его полноценно осмыслить. Люди на другом острове имеют особые привилегии: они видят то, что заключенные не могут увидеть, они создают то, что заключенные не могут создать, и, конечно же, знают то, о чем заключенные не могут узнать.

Некоторые узники злятся на людей на другом острове. Другие их просто не понимают или пытаются очернить. Кое-кто в принципе безразличен к чужому сообществу. Часть заключенных испытывают к ним жалость, будучи уверенными, что их собственное положение меняется к лучшему и в конечном счете обеспечит больше свобод.

Эти два острова – полярные противоположности. Один остров убивает видение, творчество и знания – он заключает в тюрьму саму мысль. Другой остров способствует видению, творчеству и знаниям – это земля, где разум свободен.

Первый остров – это колониальное государство поселенцев под названием Австралия, а заключенные – это поселенцы.

На втором острове расположена Тюрьма Манус, и знания заключены там вместе с плененными беженцами.

* * *

Бехруз: «Разрешите узнать, какая у Вас специальность?.. Я политолог. В настоящее время я работаю над проблемой систематических пыток. Было бы здорово, если бы на тему Тюрьмы Манус провели больше исследований… но я думаю, что реалии этого места можно лучше раскрыть с помощью языка искусства и литературы.

В последние дни я был не в лучшем положении. Меня перевели оттуда, где содержали ранее, и нужно время, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Я даже не могу слушать музыку. Но я постараюсь прислать Вам кое-что из моих предыдущих работ, мои прошлые статьи. Я бы очень хотел, чтобы Вы прочитали одну из моих статей. К сожалению, несколько СМИ ее отклонили, сказав, что она слишком академична.

На этой неделе мне пришлось переехать – нас перевели из одной тюрьмы в другую. Заключенному крайне трудно дается такой вынужденный переезд.

Новое окружение /

Новая планировка /

Новые люди /

Любой новичок будет встречен в штыки /

Это новый тяжелый удар безнадеги.

Но, по крайней мере, я очень рад, что моя новая комната расположена у заборов со стороны джунглей. А в нескольких метрах за ней растет маленький сад с яркими тропическими цветами – они компенсируют жестокость тюрьмы.

Я поставил белый пластиковый стул в дальнем углу между садом и стеной моей комнаты. Я сижу там, курю и наблюдаю за жизнью птиц по другую сторону тюрьмы. Птиц, сидящих на высоких кокосовых пальмах или парящих на лету.

Мне нравится эта новая среда, но все же в таких обстоятельствах крайне трудно что-либо писать, причем на столь высоком уровне, чтобы читатели это оценили.

И в то же время есть два режиссера-документалиста, ждущих, когда я пришлю им серию видеофрагментов. А писать у меня пока возможности нет. Я как бродяга, которому только что удалось снять комнату в незнакомом районе в чужом городе».

* * *

В этом эссе представлены аспекты философских идей, аргументы и коллективные интерпретации, разработанные автором и переводчиком. Оно знакомит читателей с развивающейся теоретической базой и аналитической методологией, что лежат в основе книги. Это продолжение тем и проблем, поднятых в примечании переводчика, помогающих в чтении и понимании книги и, следовательно, погранично-промышленного комплекса Австралии (на самом деле, эти темы и проблемы актуальны для приграничных режимов всех государств). Это также только начало более глубокого и многогранного проекта, который мы называем Теорией Тюрьмы Манус.

Важно кратко изложить выбранные темы и концепции, поскольку они вдохновлены исследовательской подготовкой, интеллектуальной работой и видением Бехруза Бучани. Я показываю, как его творчество и позиция ученого соотносятся и с академическим дискурсом, и с активизмом, и как он бросает вызов общепринятым представлениям о беженстве в целом и о явлении заключенных беженцев в частности.

Один из основных вопросов, волнующих Бехруза, – то, как эта книга будет восприниматься и оцениваться, а также с помощью каких методов и критериев ее будут интерпретировать и анализировать. В этом эссе я предлагаю возможные способы понимания книги, которые берут начало в образе мышления, культуре и жизненном опыте Бехруза.

Теория Тюрьмы Манус: экосистема знаний, придающая силу

Одна из центральных тем нашей Теории Тюрьмы Манус – то, как структура Тюрьмы Манус с ее многомерными практиками, в рамках обширного погранично-промышленного комплекса, организована для подавления поисков истины и понимания. Другими словами, идеология Тюрьмы Манус препятствует или исключает возможности познания; познания в тонких и многогранных аспектах о насилии и жестокости, а также об уникальном жизненном опыте заключенных. Бехруз убежден, что широкая общественность до сих пор не осознает ужасы систематических пыток, встроенных в саму систему задержания. Основная цель книги – раскрыть и донести этот факт.

Беженцы из Тюрьмы Манус содержались бессрочно без предъявления обвинений, но им также было отказано во вступлении в сообщества, работающие над решением социальных проблем. И даже в рамках работы над своим освобождением их роли были ограничены.

В отношении стратегий и инициатив по сотрудничеству между беженцами и такими сообществами существует дисбаланс. Понимание проблем беженцев и осведомленность о них страдают из-за значительного разрыва в образовании, жизненном опыте и культурном коде. Свидетельства задержанных беженцев – это ключевая информация и критически важный инструмент для анализа логики пограничной политики и ее широкого социально-культурного влияния. Однако ограниченность опыта и социально-политического воображения людей с привилегией граждан иногда искажает осмысленный и доверительный диалог с заключенными, пострадавшими из-за пограничной политики. В результате этого фундаментального разрыва возникают и взращиваются разные формы несправедливости, как в правительственных, так и в неправительственных учреждениях.

Бехруз: «Это чрезвычайно увлекательно. Это нужно рассматривать с точки зрения эпистемологии[101]… Вы понимаете, о чем я говорю? Вот в чем дело: беженцы, содержащиеся в Тюрьме Манус, изменили свое восприятие и понимание жизни, трансформировали свое понимание бытия, усовершенствовали свое представление о свободе. Они очень сильно изменились – полностью преобразились как личности… Это произошло с каждым из них. Этот процесс был тревожным и болезненным, и некоторые из них стали законченными циниками и пессимистами по отношению к миру и жизни. Но в любом случае все они по-своему уникальны; они стали людьми с ярко выраженной творческой жилкой, у них проявились беспрецедентные творческие способности. И, на мой взгляд, быть свидетелем этого феномена – невероятный опыт».

Позиция за/против беженцев

Чтобы осознавать и пресекать индивидуальные и структурные формы дискриминации, описанные в этом эссе, необходимо признавать и корректировать то, что мы называем «позицией за/против беженцев». Это парадоксальная позиция, когда в отношении беженцев одновременно проявляются поддержка и противодействие. Это может происходить в разных формах и проявляться на разных уровнях – от индивидуальных практик до политических решений. Такая противоречивая логика может возникать из-за неравного сотрудничества, межсекторальной дискриминации[102] и недооценки интеллектуального потенциала беженцев, когда эти факторы не учитываются в этических принципах организаций и действиях, связанных с помощью беженцам. Та же система, что породила Тюрьму Манус, создала и различные проявления этой двусмысленной позиции; в большинстве случаев становится возможным и приемлемым различным образом выступать как за беженцев, так и против них, и это противоречие оправдывается через логику институциональных и социальных норм, принятых в обществе.

Все это по-разному вредит как беженцам, так и взаимопониманию. Показания беженцев с острова Манус могут не принимать всерьез либо их свидетельства и действия воспринимают в искаженном свете, используя против них. Они не участвуют в дискуссиях, в создании и применении концепций и обсуждении тем, влияющих на восприятие обществом явления Тюрьмы Манус и, в некоторых случаях, на их собственное самопонимание и самоощущение. Кроме того, практики и структуры с различными целями и задачами могут всячески отвергать, искажать и ослаблять статус беженцев из-за социокультурного и образовательного разрыва и нехватки ресурсов. В итоге, когда в структурах, организациях и действиях отдельных людей выявляются, но не исправляются подобные проблемы, возникают такие факторы, как соучастие и отказ от ответственности.

Одна проблема в том, что конкретные сообщества беженцев – в данном случае мужчины из Тюрьмы Манус – исключены из обсуждений, которые касаются их жизней. Другая – в доминирующем и часто бессмысленном подходе, требующем множества обоснований, чтобы вписаться в набор критериев, несовместимых с освобождением от дискриминации (эти критерии никогда не служат поддержке беженцев и обретению ими прав, а вместо этого усиливают их маргинализацию и стигматизацию). Следовательно, весь дискурс страдает от того, что продиктован косными и устаревшими представлениями о том, что является законным, истинным и правильным поведением для беженцев. Таким образом сохраняются нормы, основанные на консервативном и колониальном образе мышления и действий. И эти стандартные установки ограничивают беженцев, поддерживая стереотипы о том, какими они должны быть и как себя вести.

Погранично-промышленный комплекс – коварный и всеохватывающий, так что все граждане в разной степени становятся его соучастниками. Поэтому, чтобы добиться успеха, активизм должен включать в себя тактики и стратегии, направленные непосредственно на демонтаж системы, и избегать подходов, рассматривающих активизм как самоцель.

Следующие тропы[103] используются для представления беженцев, часто принижая их опыт и способности, и служат для исключения их из дискурса и движений за справедливость. Эти тропы основаны на дихотомии дефицита / избытка, в которой беженцы противопоставляются гражданам:

• Человек из клетки, бегущий на Запад;

• Отчаявшийся проситель;

• Борющийся победитель – боец;

• Трагическая и несчастная жертва;

• Сломленный человек;

• Мистический мудрец – обманщик, изворотливый и таинственный.

Каждый троп может использоваться по-разному, а иногда они сочетаются друг с другом. Такие тропы потенциально сводят весь богатый и сложный жизненный опыт беженцев до изложенных покровительственным тоном упрощенных и стереотипных описаний, где сами беженцы выступают лишь объектом повествования, лишенным права рассказывать свою историю и выражать свое мнение (это не конечный список тропов, он может меняться и дополняться).

Термины обретения силы

Бехруз: «После того как я посмотрел «Время пьяных лошадей» Бахмана Гобади[104] (2000), я подумал, что, если когда-нибудь сниму фильм, он выйдет именно таким».

Книга Бехруза – это вклад в курдскую литературную традицию и курдское сопротивление. Для верного понимания его текста необходимо учитывать контекст и такие факторы, как стили и структуры, веками присущие курдскому творчеству, коллективные воспоминания об исторической несправедливости и политическую историю курдов, а также их концепции бытия и становления, связанные с их землей. Эта книга – значимое произведение как австралийской, так и персидской литературы, но самые яркие элементы в ней – образ жизни, мышления и действия коренных курдов. Чтобы помочь читателю лучше понять точку зрения, замысел и видение автора и стимулировать вдумчивое чтение, нам нужно расшифровать схему из этих элементов, техник и динамик. Ниже приведен список направляющих принципов, которые могут стать контекстной схемой для чтения:

• наследие коренных курдов;

• пробуждение чувств, воспоминаний, ассоциаций;

• самоопределение народа;

• сохранение культурного наследия;

• деколонизация и освобождение;

• межсекторальная и межнациональная риторика;

• ужасающий сюрреализм;

• новые знания.

В примечании переводчика я описываю жанр Бехруза как «ужасающий сюрреализм». Реальность сливается с мечтами и творческим переосмыслением природной среды, ужасающих событий и архитектуры. Реальность также представлена в форме свободного ассоциативного ряда, потока сознания, затрагивающего не только автора, но и других людей.

Главную роль в писательстве Бехруза играет подсознание, оно передано через поток сознания или, точнее, фрагментированный или нарушенный поток сознания. Его письменный стиль поэтичен и сюрреалистичен, события в нем часто представлены как сцены в театре, в которых переплетаются светские и священные мотивы. Этот прием – использование театральных элементов в сочетании со светскими и священными нарративами – привычная техника в курдской литературе, уходящая корнями в творчество известного поэта Абдуллы Горана[105]. Этот аспект в творчестве Бехруза возрождает курдскую устную и литературную историю, при этом соответствуя современным представлениям о сопротивлении, политических амбициях и гонениях. Несмотря на устрашающий, мрачный и пессимистичный характер многих частей книги, они включают в себя жизнеутверждающие элементы: проявление внутренней силы и борьбу за свою жизнь и права. В этом отношении стиль и манера Бехруза проявляют черты натурализма, как в творчестве писателя Шерзада Хассана[106].

Многие отрывки книги пропитаны стилем мифов и эпосов. Книга отсылает к истории борьбы курдов против агрессоров и оккупантов, а также критикует политическую идеологию и колониальность / современность[107]. Бехруз переплетает легенды, мифы, психоанализ других людей с образами из своего воображения и собственной реакцией на естественную и искусственную среду обитания. Использование в его текстах видений и сновидений можно отчасти объяснить влиянием поэта и писателя Шерко Бекаса[108], хотя Бехруз также вырос, слушая притчи, сказания и народные песни, которые рассказывала и пела его мать. Более явно на мышление и писательство Бехруза повлияли политические работы Бекаса. В текстах обоих авторов встречаются тонкие и многослойные элементы ужаса.

В книге Бехруза можно найти также связи и сравнения с творчеством поэтессы, художницы и ученой Хоман Харди[109]. Что касается литературы, отражающей диссидентскую политическую критику и саморефлексию, то можно сопоставить эту книгу с поэзией Абдуллы Пашева[110].

Ярко выраженный сюрреализм и самоанализ в творчестве Бехруза напоминает поэзию Длавара Карадаги и картины художников Джамаля Хамеда Амина и Ари Бабана.

Чтобы обнаружить другие курдские параллели в сюрреалистических изысканиях Бехруза и его тоске по родине и ее природе, можно обратиться к похожим работам Каджал Ахмад[111]. Ее поэзия имеет глубокую связь с курдскими традициями и ландшафтом, а также с темой изгнания и его противоречивыми эмоциями. Как и в творчестве Горана, Харди и Бекаса, элементы политики и ужаса передаются символично и чувственно, через объекты, животных и природу. И Бехруз, и Ахмад – журналисты, борющиеся за освобождение курдов и сохранение их культуры; таким при жизни был и Бекас. В текстах Бехруза первостепенное значение придается гендерному равенству, что является важной темой курдской литературы, особенно у Горана, Харди, Ахмад, Бекаса и многих других.

Работы Бахтияра Али[112] и Маривана Врья Кани[113] также заслуживают особого упоминания в связи с развитием в книге Бехруза тем и идей курдского наследия. Благодаря богатой устной и литературной истории курдского фольклора Бехруз создает и развивает свою эпическую хронику. Он сочетает это наследие с такими жанрами, как журналистика, автобиография, философия, политический комментарий, свидетельства и психоанализ, создавая совершенно уникальный жанр: ужасающий сюрреализм.

Концепция «кириархата» играет центральную роль в книге и ее философской основе. С помощью приема присвоения имен Бехруз создает новую абстрактную сущность, научный термин для обозначения существа, представляющего многоструктурную природу погранично-промышленного комплекса Австралии – существа, которое организует систематические пытки в Тюрьме Манус: Кириархальную Систему.

Бехруз: «Эту систему построило правительство, и оно же придумывает термины для установления и усиления своей власти… “Пограничная служба Австралии”, “оффшорный центр обработки” и так далее. В своей журналистике я стараюсь не использовать их язык, насколько это возможно, а в литературном творчестве я могу делать все, что хочу. Я создаю собственный дискурс и не подчиняюсь языку репрессивной власти. Для критического анализа явления Тюрьмы Манус я создаю собственный язык».

Для Бехруза Региональный центр обработки на острове Манус прежде всего был тюрьмой (он начал использовать термин «тюремный лагерь» после того, как в апреле 2016 года Верховный суд Папуа – Новой Гвинеи признал незаконными находящиеся в ведении Австралии учреждения по заключению беженцев, что позволило узникам покидать комплекс и бывать в местном обществе острова). Название «Тюрьма Манус» – буквальный перевод с фарси, оно предназначено для ряда целей, одна из которых – привлечь внимание, чтобы проанализировать тюремный подход Австралии к рассмотрению заявлений на убежища. (По сути, это еще и критика пограничной политики в целом.)

Как упоминалось ранее, в переводе мы решили использовать термин «кириархат» для обозначения структур («Кириархальная Система» – это не единая структура) власти и доминирования, которые создали Тюрьму Манус и управляли ею. Термин «кириархат» – это неологизм, введенный радикальной феминисткой-теологом Элизабет Шюсслер Фьоренца[114] в 1992 году для обозначения пересекающихся[115] социальных систем господства и угнетения. Использование этого технического термина позволило точнее отразить мышление и опыт Бехруза, поскольку он охватывает множество взаимосвязанных видов стигматизации и угнетения, включая расизм, гетеронормативность, экономическую дискриминацию, классовое насилие, дискриминацию по признаку веры, колониальность, геноцид коренного населения, меланофобию[116], милитаризм и ксенофобию. Этот термин также отражает постоянное усиление и воспроизводство пересекающихся систем. Этот важный аспект связывает тюрьму с колониальной историей Австралии и фундаментальными факторами, отягощающими современное австралийское общество, культуру и политику.

Заключение

Пока я пишу эти строки, Бехруз по-прежнему проводит дни на острове Манус, но его работы продолжают привлекать новую аудиторию и влиять на новые дискурсы. В 2017 году Стефани Хемелрик Дональд[117] организовала презентацию работы Бехруза на конференции в Университете Нового Южного Уэльса (UNSW), во время которой Бехруз общался с участниками через WhatsApp[118]. В результате ее постоянной поддержки наша с Бехрузом работа вскоре будет представлена и опубликована на различных научных форумах. Вскоре после этого Сьюзан Банки[119] организовала выступление Бехруза в Университете Сиднея и совместное обращение в Организацию Объединенных Наций (написанное совместно со Сьюзан и мной).

Махназ Алимарданян[120] также заслуживает особого упоминания за ее интеллектуальное и культурное взаимодействие с Бехрузом во время написания последних глав и за включение текстов Бехруза и его борьбы в свои антропологические исследования; она активно поднимала вопрос о Тюрьме Манус в академических кругах.

В начале 2018 года директор Никола Пайпер[121] назначила Бехруза внештатным научным сотрудником в Сиднейском Азиатско-Тихоокеанском миграционном центре (SAPMiC) при Университете Сиднея.

Когда книга готовилась к выпуску, Самия Мехрез[122] из Центра переводческих исследований Американского университета в Каире пригласила Бехруза и меня выступить в кампусе на площади Тахрир (снова используя коммуникационные технологии для Бехруза) в рамках «Серии лекций по переводу». Презентация была посвящена опыту Бехруза по написанию книги из тюрьмы, нашему взаимодействию и процессу перевода, а также философии, лежащей в основе его произведения.

Кроме того, Энн Сурма из Университета Мердока опубликовала отзыв на статью Бехруза «Письмо с острова Манус» в журнале Continuum: Journal of Media and Cultural Studies[123], а главный редактор издания Тимоти Лори[124] заказал публикацию ответа Бехруза и моего эссе о книге «Записки из Тюрьмы» в том же выпуске.

Бригитта Олубас[125] и Сью Голдфиш из Университета Нового Южного Уэльса (UNSW) организовали презентацию первой книги совместно с журналом Live Crossings, UNSWriting и SAM (Школа искусств и медиа). На этом мероприятии Бехруз будет присутствовать по интернет-связи, а также состоится панельная дискуссия с участием Мунес Мансуби, Джанет Гэлбрейт и меня, в дополнение к презентации Мартин Антл об искусстве и изгнании.

Во время подготовки книги к публикации пришло известие о смерти Майкла Гордона[126]. Бехруз выражает признательность коллеге-журналисту за работу, преданность делу и дружбу. Майкл регулярно связывался ним, чтобы отслеживать новости о выходе книги. Бехруз получил от него это сообщение и сожалел о том, что его друг покинул журналистику, уйдя на пенсию:

Майкл: «Спасибо, Бехруз. Вы меня не потеряли… После перерыва я надеюсь снова написать о ситуации на различных платформах. Удачи…»

В 2017 году специалист по критическому анализу проблем коренных народов Виктория Гривз[127] в качестве редактора опубликовала одну из статей Бехруза в журнале для 9-й ежегодной Maroon Conference[128] (конференция проходила в Чарльз-Тауне на Ямайке и была организована Советом Марунов Чарльз-Тауна). Статья озаглавлена «Кириархальная Система: новые колониальные эксперименты / Новое деколониальное сопротивление». В своем введении в выпуске журнала Виктория признала исконно курдский образ жизни и мышления Бехруза, особенно выраженные в его фильме «Чаука, подскажи нам, который час» (2017, совместно с Арашем Камали Сарвестани). Но, по сути, самые плодотворные обсуждения и сотрудничество с Бехрузом по проблемам отчуждения земель и угнетения еще впереди – я имею в виду диалог и обмен опытом с коренными жителями Австралии, представителями аборигенов и народов, проживающих на островах Торресова пролива.

Книгу Бехруза лучше всего интерпретировать с помощью многоконтекстной схемы, предлагаемой мною в этом эссе. Его творчество не стоит классифицировать только как «рассказ беженца» или «мемуары беженца».

Эта книга ближе к другим писательским традициям: подпольной философской, австралийской диссидентской, транснациональной, деколониальной и художественно-философской литературам; тюремным повествованиям, иранскому политическому искусству и курдской литературной традиции.

В отличие от процветающей «индустрии беженцев», раскручивающей истории беженцев ради распространения информации и попыток вызвать сочувствие (если это вообще возможно), Бехруз рассказывает их, чтобы создавать новые знания и строить философию, разоблачающую систематические пытки и весь погранично-промышленный комплекс. Его намерением всегда было показать обществу отражение самой этой системы, демонтировать ее и создать исторический отчет в память о погибших и всех, кто до сих пор страдает. Книга Бехруза также служит посланием в назидание будущим поколениям.

Бехруз: «В течение всего этого времени меня поддерживали многие адвокаты и журналисты из разных организаций и учреждений. В целом многие люди очень меня поддерживают; почти пять лет у меня была возможность работать с крупнейшими медиасетями в мире. Но иногда бывают ситуации, когда я выполняю всю работу, о которой просят журналисты для своих репортажей, не получая заслуженного уважения в ответ. Я не чувствую, что они признают мою роль как личности. Я усвоил, что журналисты должны уважать других; уважать темы, которые они освещают, и людей, о которых они пишут.

Я убежден, что, если бы беженцам в Тюрьме Манус была предоставлена возможность сформировать и представить себя иначе, мы смогли бы бросить системе гораздо более серьезный вызов. Нам было бы гораздо легче противостоять системе. Но в реальности Австралия сделала все возможное, чтобы нас не воспринимали всерьез, не признавали профессионалами, ценными и проницательными участниками дискуссии. Власти пытались подавить нас, ведь они знают, что, если бы мы предстали в другом свете, все было бы иначе. Подумайте о репутации, которую мы приобрели за последние две недели (после трехнедельной осады, начавшейся 31 октября 2017 года): наше сопротивление стало сильнее, наша борьба – ожесточеннее. Власти точно знают, на что мы способны, поэтому они и подавили нас. Уважение – вот что самое важное. Уважение нужно нам, чтобы продолжать сопротивляться, чтобы стать сильнее и яростнее.

Это займет время, но я продолжу бросать вызов системе и в конце концов выиграю. Это долгий путь, но я его пройду».

Примечания

1

Отзыв со звездочкой (англ. starred review) – термин, используемый в мире издательств и журналистики для обозначения высочайшей оценки книги от рецензента. Звездочками обозначаются отзывы об особо значимых и выдающихся книгах, чтобы привлечь большее внимание со стороны читателей и продавцов. Прим. перев.

2

Empty Chair Award – символическая награда, которую вручают человеку, отсутствующему на церемонии в знак протеста против того, что его права были попраны. Прим. перев.

3

Араш Камали Сарвестани – ирано-голландский кинорежиссер и видеохудожник. Живет в Нидерландах. Сарвестани придумал снять фильм изнутри лагеря беженцев, используя только камеры мобильных. Он разыскал Бехруза Бучани, они общались через мессенджер. Весь фильм был тайком снят за шесть месяцев на смартфон, который прятали от тюремных властей. Он был номинирован на лучший документальный фильм Лондонского кинофестиваля BFI 2017, а также участвовал во многих других фестивалях. Прим. перев.

4

Чаука (Chauka) – небольшая птица с острова Манус, а также название зоны строгого режима в лагере беженцев. Чаука – символ острова, по ее регулярному пению местные жители определяют время. Прим. перев.

5

Назанин Сахамизаде – тегеранский драматург. Она поставила эту пьесу, чтобы люди услышали голоса беженцев. Бехруз и Назанин почти ежедневно общались больше года, пока писалась и готовилась пьеса. Прим. перев.

6

Гражданские СМИ – контент, создаваемый частными лицами, не являющимися профессиональными журналистами. Прим. перев.

7

Сравнительная литература – академическая область по изучению литературы и культурного самовыражения через лингвистические, национальные, географические и дисциплинарные границы. Прим. перев.

8

Австралазия – регион, включающий в себя Австралию, Новую Гвинею, Новую Зеландию и прилегающие к ним острова Тихого океана. Кампания «Почему моя учебная программа – белая?» (Why Is My Curriculum White?) запущена в Австралии в 2015 году и привлекает внимание к отсутствию разнообразия в учебных программах и проблеме культурного подавления, связанного с представлением только европейской культуры в учебном материале. Она продвигает отражение разнообразия мировых культур и их взаимодействия в образовании. Прим. перев.

9

«Диалоги Платона» – сочинения древнегреческого афинского философа Платона (428/427 до н. э. – 348/347 до н. э.) в форме диалогов между различными историческими и вымышленными персонажами. Прим. перев.

10

Palgrave Macmillan – международное научное книжно-журнальное издательство со штаб-квартирой в лондонском районе Камден и офисами в Нью-Йорке, Шанхае, Дели, Мельбурне, Сиднее, Гонконге и Йоханнесбурге. Основано в 2000 году. Прим. перев.

11

В оригинале «No Friend But the Mountains: Writing from Manus Prison» / Behrouz Boochani; издательство Picador Australia, 2018. ISBN 978–1-760–55538-2. Прим. ред.

12

Refugee Filmmaking – разновидность киноискусства, созданного беженцами и их сообществами, передающего их личные и коллективные истории, опыт и переживания, чтобы привлечь внимание общества к их проблемам. В последние годы появились мероприятия «Refugee Film Festival» («Кинофестиваль беженцев») и «Refugee Voices» («Голоса беженцев»), которые посвящены показу фильмов, созданных беженцами и о беженцах. Прим. перев.

13

Alphaville – журнал, издаваемый сотрудниками, аспирантами и докторантами-исследователями в области кино и экранных медиа Университетского колледжа Корк, Ирландия. Прим. перев.

14

«De Prófundis» – письмо-исповедь Оскара Уайльда, обращенное к лорду Альфреду Дугласу, содержит 50 тысяч слов. Написано в Редингской тюрьме в период с января по март 1897 года. Прим. перев.

15

«Тюремные записные книжки», или «Тюремные тетради» (итал. «Quaderni del carcere»), – серия эссе итальянского марксиста Антонио Грамши, написанная между 1929 и 1935 годами, в тюрьме, куда его заключил итальянский фашистский режим. Прим. перев.

16

Раймонд Эдвард Паркин (1910–2005) – австралийский военно-морской служащий, писатель, художник и историк. Известен мемуарами о Второй мировой войне, а также крупной работой о путешествии Джеймса Кука «Индевор». Его опыт военнопленного был опубликован в трех книгах: «Out of the Smoke» (1960), «Into the Smother» (1963) и «The Sword and the Blossom» (1968). Прим. перев.

17

Акинванде Воле Бабатунде Шойинка (Воле Сойинка, англ. Akinwande Oluwole «Wole» Soyinka, 13 июля 1934, Абеокута) – нигерийский драматург, писатель, поэт. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1986 года. Был на 27 месяцев заключен в крошечную одиночную камеру по обвинению в сговоре с сепаратистами. Его тюремные воспоминания «Человек умер» («The Man Died») были опубликованы в 1972 году. Прим. перев.

18

Лоренгау (англ. Lorengau) – город в Папуа – Новой Гвинее, административный центр провинции Манус, на северо-востоке острова Манус. В городе всего несколько магазинов, небольшой рынок и школа. Недалеко от городка расположена одноименная взлетно-посадочная полоса. Прим. перев.

19

Смотрите мой перевод статьи Бехруза в Huffington Post «Мучительная кончина Хамеда Шамширипура, который не заслуживал смерти на острове Манус», опубликованный 14 августа 2017 года. Прим. Омида Тофигяна.

20

Манучехр (Манучер) – в иранской мифологии и эпосе царь из династии Пишдадидов. Потомок Иреджа, отомстивший за него убийцам. Прим. перев.

21

Тахирих (Тахира) – перс. «Чистая» и Куррат аль-Хайн – араб. «Утешение / Утешение глаз» – титулы Фатимы Барагхани / Умм-и Салмих (1814/1817–1852). Это была влиятельная поэтесса, богослов бабизма и активистка движения за права женщин в Иране.

22

Бехруз – мужское имя персидского происхождения, означающее «преуспевающий», «удачливый, счастливчик». Если перевести дословно – «хороший день» («бех» – хороший, «руз» – день). Прим. перев.

23

Тахирих (Тахира) – перс. «Чистая» и Куррат аль-Хайн – араб. «Утешение / Утешение глаз» – титулы Фатимы Барагхани / Умм-и Салмих (1814/1817–1852). Это была влиятельная поэтесса, богослов бабизма и активистка движения за права женщин в Иране.

24

Поль Мишель Фуко (фр. Paul-Michel Foucault, 1926–1984) – французский философ, теоретик культуры. Прим. перев.

25

Сла́вой Жи́жек (словен. Slavoj Žižek, р. 21 марта 1949, Любляна, СФРЮ) – словенский культуролог и социальный философ фрейдомарксистского толка. Прим. перев.

26

Мунес Мансуби – общественный деятель, специалист по развитию искусства и культуры. Работает в Сиднее. Ее работа посвящена главным образом поддержке и сотрудничеству с мигрантами и людьми, ищущими убежища в Австралии. Прим. перев.

27

РКН: сайт нарушает закон РФ. Прим. ред.

28

РКН: сайт нарушает закон РФ. Прим. ред.

29

РКН: сайт нарушает закон РФ. Прим. ред.

30

Выдержки из дневника Бехруза периода блокады см. в статье The Guardian «Здесь настоящий ад: как дневники Бехруза Бучани разоблачают позор Австралии в отношении беженцев», опубликованной 4 декабря 2017 года. Переводы выполнены мной и Мунес Мансуби. Прим. Омида Тофигяна.

31

The Saturday Paper – австралийская еженедельная газета, выходящая с 1 марта 2014 года в печатном виде, в виде онлайн-газеты и в формате мобильных новостей. Прим. перев.

32

Тихоокеанская рифовая цапля (Egretta sacra, восточная рифовая цапля) – один из видов цапель, обитает в Юго-Восточной Азии, Австралии, Новой Зеландии, Тасмании и Полинезии. Прим. перев.

33

Виктория (англ. Victoria) – штат на юго-востоке Австралии, самый маленький по территории штат в континентальной части страны. Столица и крупнейший город – Мельбурн. Прим. перев.

34

Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите www.writingthroughfences.org. Прим. Омида Тофигяна.

35

MEG45 – номер, присвоенный Бехрузу по прибытии в Австралию вместо имени и фамилии. Прим. перев.

36

PEN International – международная правозащитная неправительственная организация, объединяющая профессиональных писателей, поэтов и журналистов. Прим. перев.

37

Журнал Island (название переводится как «Остров») – литературное издание, выходящее в Хобарте, Тасмания. Один из двух литературных журналов, работающих в региональной Австралии. Основан в 1979 году. Прим. перев.

38

«Шахнаме», или «Шах-наме́» (с перс. «Книга царей»), – выдающийся памятник персидской литературы, национальный эпос иранских народов. Написана персидским поэтом Фирдоуси для султана Махмуда Газни между 977 и 1010 годами н. э. Прим. перев.

39

РКН: сайт нарушает закон РФ. Прим. ред.

40

Параллелизм (др. – греч. «расположение рядом», «соположение») – риторическая фигура, представляющая собой расположение тождественных или сходных по грамматической и семантической структуре элементов речи в смежных частях текста, создающих единый поэтический образ. Параллельными элементами могут быть предложения, их части, словосочетания, слова. Прим. перев.

41

Аллитерация – прием звуковой организации стиха, состоящий в повторении одинаковых или сходных согласных в начальных слогах слов (в отличие от рифмы как созвучия концовок). Прим. перев.

42

В литературе есть два вида аналепсисов: внутренний аналепсис – воспоминание о более раннем моменте повествования; наружный аналепсис – воспоминание о времени до начала повествования. Прим. перев.

43

Флэшфорвард (flashforward, prolepsis) – прием «перемотки вперед», какая-то сцена из будущего, вставленная в текущее повествование еще до того, как она произойдет по хронологии событий. Прим. перев.

44

«Процесс» (нем. «Der Process») – философский роман Франца Кафки, посмертно опубликованный в 1925 году. В нем поднимаются темы экзистенциальной тревожности, отчуждения от семьи и общества в целом, постоянной вины и абсурда через иррациональный бюрократический кошмар, в котором оказался главный герой. Прим. перев.

45

«Посторонний» (фр. «L'Étranger») – дебютный роман (или повесть) французского писателя Альбера Камю (1942), классическая иллюстрация идей экзистенциализма. В переводе Г. В. Адамовича именуется «Незнакомец». Прим. перев.

46

«Молло́й» (фр. «Molloy») – роман ирландского писателя Сэмюэла Беккета. Вместе с романами «Мэлон умирает» и «Безымянный» составляет единую трилогию, считающуюся одной из вершин прозаического творчества писателя. Прим. перев.

47

Книга Ерванда Абрамяна «Переворот: 1953 год, ЦРУ и корни современных американо-иранских отношений» (The Coup: 1953, the CIA, and the Roots of Modern U.S. – Iranian Relations) вышла в 2013 году. Абрамян назвал этот переворот «классическим случаем столкновения национализма с империализмом в странах третьего мира». Прим. перев.

48

Noun phrases – сочетания лексем (словарных структур), главным в которых является слово именной части речи: имя существительное, имя прилагательное, имя числительное или местоимение. Прим. перев.

49

Хоррор-реализм (англ. Horror realism), или реалистический хоррор, реалистические ужасы, – жанр хоррор-литературы, кино и игр, сочетающий элементы ужаса с реализмом, где описываются страшные события, происходящие в реальном мире: болезни, насилие, психологический кошмар, катастрофы и т. д. Прим. перев.

50

Хоррор-реализм (англ. Horror realism), или реалистический хоррор, реалистические ужасы, – жанр хоррор-литературы, кино и игр, сочетающий элементы ужаса с реализмом, где описываются страшные события, происходящие в реальном мире: болезни, насилие, психологический кошмар, катастрофы и т. д. Прим. перев.

51

Интертекстуальность – литературный прием, формирующий смысл текста через другой текст, с помощью цитат, намеков, отсылок, идиом, стилизаций и т. д. Прим. перев.

52

Эмоциональная валидация – признание, объективное подтверждение и принятие внутреннего опыта, мыслей, чувств и реакций человека как действительных и важных. Прим. перев.

53

Открытый проект (англ. Open-ended project) – проект, задача которого не имеет жестко заданного результата или ограничений на способ достижения цели. Прим. перев.

54

Азаде – женское имя в Иране, родственное слову на фарси, обозначающему свободу, – «азади». Прим. Омида Тофигяна.

55

Kalibata City – жилой «суперблок» площадью 12 гектаров в Южной Джакарте. Прим. перев.

56

Одна из тридцати одной провинции Ирана, расположенная на западе страны, граничащая с Ираком и частью региона Курдистан. Прим. Омида Тофигяна.

57

Кендари – столица индонезийской провинции Юго-Восточный Сулавеси, самый густонаселенный город в провинции и четвертый по численности населения на острове Сулавеси. Прим. перев.

58

Пла́ншир – горизонтальный деревянный брус или стальной профиль (стальной профиль может быть обрамлен деревянным брусом) в верхней части фальшборта или борта шлюпок и беспалубных небольших судов. Прим. перев.

59

Эхо-камера – ситуация, когда определенные идеи, убеждения усиливаются или подкрепляется путем передачи сообщения или его повторением внутри закрытой системы (партия, субкультура) и заглушают другие информационные потоки. Любые высказывания приводят не к дискуссиям, а к поддакиванию и поддержке единомышленников. Адресаты в такой «закрытой» системе создают сообщения, слушают сами себя и соглашаются сами с собой. Прим. перев.

60

Каштанолистный, или каштановый дуб (лат. Quércus castaneifólia) – листопадное дерево, вид рода Дуб семейства Буковые. Получил свое название из-за сходства его листьев с листьями каштана. В данном тексте иногда называются просто «каштанами». Прим. перев.

61

Маскулинность (от лат. masculinus – «мужской») – совокупность телесных (вторичных половых признаков), психических и поведенческих особенностей, рассматриваемых как мужские. Прим. перев.

62

Гольшифте Фарахани (род. 10 июля 1983 в Тегеране) – иранская актриса театра и кино. Мы назвали главу в честь иранской актрисы Гольшифте Фарахани, ныне живущей в изгнании. Бехруз ее очень уважает; для него Гольшифте – образец артиста и глубокой личности. Она известна своим мужеством в разрушении отживших консервативных устоев, и Бехруз считает ее революционеркой. Прим. Омида Тофигяна.

63

Мани (216–274 годы н. э.) – имя художника и пророка, основавшего гностическую религию под названием манихейство. Мани родился на территории современного Ирака, когда тот находился под властью Ирана в период Парфянской династии, которую вскоре свергла империя Сасанидов. Религия распространилась по многим регионам, и манихеи веками подвергались преследованиям на сасанидских и римских территориях, а позже китайскими и арабскими правителями. Мани также страдал физическим недугом стопы и был казнен Бахрамом I (сасанидским шахом). Прим. Омида Тофигяна.

64

Пешмерга (курдск. «те, кто смотрит смерти в лицо») – курдские вооруженные силы и борцы за свободу автономного региона Курдистан; партизанская организация во время ирано-иракской войны, сражавшаяся против армий обеих стран. Прим. Омида Тофигяна.

65

Станко́вый пулемет – пулемет, действующий на специальном станке, обеспечивающем устойчивость оружия при стрельбе, удобство наведения и высокую точность стрельбы. Прим. перев.

66

Книга друга Бехруза – курдского поэта Сабира Хака «В загробной жизни я боюсь вновь стать чернорабочим» («Fear of Being a Labourer Again in the Afterlife»). Хака – автор трех книг. Прим. Омида Тофигяна.

67

Рохинджа – этническая группа, компактно проживающая в штате Ракхайн в Мьянме. Являются мусульманами. Прим. перев.

68

В оригинале «The Insomniac» – то есть человек, страдающий бессонницей (расстройство ночного сна). Прим. перев.

69

В оригинале «The Hypersomniac» – то есть человек, страдающий гиперсомнией (существенное увеличение продолжительности сна, обычно сопровождающееся дневной сонливостью). Прим. перев.

70

Дарвин (англ. Darwin) – город в Австралии, столица Северной территории. Население в 127 500 человек (на 2010 год). Это самый крупный город в малонаселенной Северной Территории, но самая маленькая из австралийских столиц. Прим. перев.

71

Khosrow – Хосров I («с доброй славой», 501–579) – шахиншах из династии Сасанидов, правивший Ираном с 531 до 579 года. Прим. перев.

72

Susanne – Сусанна (и вариации) – женское имя, от персидского – «цветок лилии», от египетского и коптского – «цветок лотоса». Прим. перев.

73

Shaghayegh – Шагайе – с персидского «полевой мак» (или «красный цветок»). Прим. перев.

74

Niloufar – Нилуфар и вариации – голубой лотос, Нимфея или водяная лилия. Прим. перев.

75

Дамаванд – спящий стратовулкан в горном хребте Эльборз на севере Ирана. Высота 5610 метров над уровнем моря, диаметр основания ок. 20 километров. На вершине располагается кратер диаметром 400 метров с небольшим озером. Это наивысшая точка Ирана и всего Ближнего Востока, а также самый высокий вулкан в Азии. Прим. перев.

76

Термин «кириархия» в 1992 году ввела Элизабет Шюсслер Фьоренца, чтобы описать теорию взаимосвязанных социальных систем, созданных с целью господства, угнетения и подчинения. Мы применили этот термин для обозначения сложной структуры, лежащей в основе австралийского режима задержания беженцев. Техника написания словосочетания The Kyriarchal System с заглавной буквы используется для персонификации системы и создания впечатления, что она обладает агентностью, то есть свободой выбора и действий. Для более детального описания смысла этого словосочетания и его значения для Бехруза вы можете обратиться к примечанию переводчика с фарси и дополнительному эссе. Прим. Омида Тофигяна.

77

Kyriarchal Logic – логика системы здесь пишется с большой буквы, как и сама система, опять же чтобы придать структурному насилию и систематическим пыткам черты антропоморфизма и свободы действий. Для получения более подробной информации обратитесь к примечанию переводчика и дополнительному эссе. Для более подробной информации вы можете обратиться к примечанию переводчика с фарси и дополнительному эссе. Прим. Омида Тофигяна.

78

В оригинале – «Corridor L». Прим. перев.

79

Майсам – арабское имя, а также имя знаменитого сподвижника имама Али (первого имама шиитов). Оно имеет сильный религиозный подтекст и обычно дается в религиозных семьях. Прим. Омида Тофигяна.

80

Томбак (домбак, зарб) – персидский барабан в форме кубка, придуманный еще в древнем Иране. Главный ударный инструмент в персидской музыке. Прим. перев.

81

abā – плащ, который часто носят религиозные ученые в Иране. Прим. Омида Тофигяна.

Аба – это свободная верхняя одежда, обычно мужская, которая была широко распространена по всему мусульманскому Востоку, в частности, среди арабских кочевников. Классическая аба из Сирии и Аравии имеет форму свободного плаща без застежек и пояса, а рукава представляют собой прорези по бокам.

82

amāma – тюрбан, который предпочитают священнослужители в Иране. Прим. Омида Тофигяна.

83

Тип духовных лиц, распространенный в Иране. Прим. Омида Тофигяна.

Ахунд – звание мусульманского ученого высшего разряда, аналог арабского кади. Мусульманские ученые делятся на два разряда: высший разряд – ахунды, низший – муллы (молы). Прим. перев.

84

Однополые отношения и практики в Папуа – Новой Гвинее криминализированы и наказываются тюремным заключением на срок до четырнадцати лет. В Иране людей, вступающих в однополые отношения и деятельность, сажают в тюрьму, заставляют проходить различные медицинские процедуры или подвергают телесным наказаниям и смертной казни. Прим. Омида Тофигяна.

85

Порт-Морсби – столица государства Папуа – Новая Гвинея, на побережье залива Папуа. Самый большой город в стране (примерно 300 000 человек). Коренные жители территории – народ Моту. Прим. перев.

86

Бетельный орех, или орех бетеля, – семена пальмы Areca Catachu, привычка жевать которые широко распространена от Пакистана до Микронезии. Орехи бетеля обладают умеренным психотропным воздействием. Глотать слюну в процессе жевания бетеля крайне не рекомендуется, возможна рвота и другие симптомы отравления. Ее обычно сплевывают, поэтому в Азии на мостовых можно видеть красные плевки. Прим. перев.

87

В оригинале – Block P. Прим. перев.

88

«Папу» – нейтральное по возрасту обращение к мужчинам, характерное для острова Манус. Беженцы, содержащиеся в Тюрьме Манус, используют этот термин гендерно-нейтральным образом для обозначения всех местных жителей. Прим. Омида Тофигяна.

89

Общепринятое приветствие в Иране – «Салам». Произнесение этого выражения внутри тюрьмы звучит крайне неуместно из-за духовного смысла и почтения, вложенного в это пожелание мира и благополучия. Помимо этого довольно нелепо бесконечно здороваться с людьми, с которыми вынужден круглосуточно находиться в одном и том же пространстве, – отсюда описываемая автором неловкость. Прим. Омида Тофигяна.

90

Экспатриация (от лат. «ex» – «из» и «patria» – «родина, отечество») – временное или постоянное выдворение человека за пределы страны (его географической или культурной родины), обычно сопряженное с лишением гражданства, а также прекращение гражданства, в том числе по желанию гражданина. Экспатриант – лицо, подвергнутое экспатриации. Прим. перев.

91

Имеется в виду так называемая «масала», которая используется вместе с орехом бетеля. Масала обычно сделана из мяты, гвоздики, ароматных специй и известковой пасты. Она добавляется к бетелевому ореху, чтобы усилить его стимулирующее действие и придать свежесть дыханию. Прим. перев.

92

Брус – местный темно-коричневый табак, чрезвычайно крепкий и опьяняющий, в изобилии произрастающий в джунглях Мануса. Папу делают из него самокрутки: заворачивают сухие листья в газету и курят их. Прим. Омида Тофигяна.

93

Баасизм – арабская националистическая идеология, пропагандируемая при Саддаме Хусейне. Прим. Омида Тофигяна.

94

Пешмерга – курдские вооруженные силы, борцы за свободу. Партизанское движение, сражавшееся во время Ирано-иракской войны против армий обеих стран. Прим. Омида Тофигяна.

95

Ašāyer (ашайер) – пастушеские полукочевые племена, со сменой сезонов кочующие между двумя основными пастбищами: кишлак (qeshlãq, село в нижних долинах для зимнего выпаса) и яйлак (yailãq, село в горной местности для летнего выпаса). Большинство ашайер сейчас живут в городах, но до сих пор есть полукочевые племена, сохраняющие общинную гордость, традиционный уклад жизни и культуру. Прим. Омида Тофигяна.

96

Джежван – курдское женское имя и курдское слово, используемое для описания условленного места встречи влюбленной пары. Этот термин непереводим на персидский и английский языки. Прим. Омида Тофигяна.

97

В оригинале IHMS – International Health and Medical Services. Прим. перев.

98

23 августа 2014 года 24-летний Хамид Хазаи (Hamid Khazaei) обратился в клинику центра содержания с инфицированной раной после пореза стопы. Она воспалилась из-за тюремной антисанитарии, так как в туалетах заключенным приходилось ходить по сточным водам. Его состояние ухудшилось, и медики потребовали его немедленной эвакуации, но разрешение выдали только 26 августа. 2 сентября в больнице Брисбена у Хазаи диагностировали смерть мозга. С разрешения семьи его жизнеобеспечение отключили 5 сентября. Хамид вырос в Тегеране, служил в иранской армии, но разочаровался в теократическом репрессивном режиме страны и сбежал в апреле 2013 года. Он прибыл на лодке на Остров Рождества в августе, через месяц после того, как правительство ввело политику оффшорного оформления для всех просителей убежища, прибывших морем. Его перевели на остров Манус в сентябре 2013 года. Он помогал психически больному другу в качестве сиделки и умер незадолго до одобрения заявки на убежище. Прим. перев.

99

Dālega – курдское слово, обозначающее «мать» на курдском диалекте фейли. Курды-фейли живут на границе между Ираном и Ираком. Большое число курдов-фейли остаются лицами без гражданства; они живут в своем обществе без национальности. Правительства Ирана и Ирака не признают их гражданами, хотя они живут на этих землях тысячи лет и их наследие связано с курдскими регионами. Согласно статьям Бехруза, некоторые беженцы, содержащиеся в лагерях для военнопленных на острове Манус, являются курдами без гражданства. Прим. Омида Тофигяна.

100

Реза Барати родился в городке Ломар в провинции Илам, в Курдистане. Изучал архитектуру в университете и хотел доучиться после переезда. Он прибыл в Австралию 24 июля 2013 года – всего через пять дней после изменения закона о мигрантах, и в августе был отправлен на остров Манус. 17 февраля 2014 года он был убит во время беспорядков в центре заключения беженцев. Заключенные протестовали против плохих условий содержания, так как их лишали воды и электричества. Реза не участвовал в беспорядках. В 2016 году двое местных сотрудников центра заключения для мигрантов были осуждены за его убийство. Один из них бил Барати по голове куском дерева с гвоздями, а второй ударил его по голове большим камнем. Свидетель сообщил, что на Резу напала большая группа людей, включая новозеландских и австралийских охранников, но они так и не были осуждены. После новости о смерти Барати по всей Австралии на протесты вышли 15 000 человек. 23 февраля 2014 года более 4000 австралийцев собрались в ратуше Сиднея, чтобы провести бдение при свечах в память о Резе. Прим. перев.

101

Эпистемология – философско-методологическая дисциплина, исследующая знание как таковое, его строение, структуру, функционирование и развитие. Нередко слово выступает как синоним гносеологии. Прим. перев.

102

Явление, когда дискриминация по одному признаку является условием или предпосылкой дискриминации по другому признаку: например, дискриминация по признаку гражданства неразрывно связана с этнической дискриминацией. Прим. перев.

103

Стилистический термин, обозначающий перенесение смысла слов, употребление слова в переносном, иносказательном значении. Прим. ред.

104

Бахман Гобади (род. 1 февраля 1969 года, Бане, Иран) – иранский кинорежиссер курдского происхождения, снимающий в основном курдов Ирана и Ирака. Представитель «новой волны иранского кинематографа». Его фильм «A Time for Drunken Horses» («Время пьяных лошадей») получил премию «Золотая камера» Каннского фестиваля. Прим. перев.

105

Абдулла Сулейман Горан (1904–1962) – курдский поэт и журналист (Ирак), основоположник современной курдской литературы. Прим. перев.

106

Шерзад Хасан (род. 1951 г., Эрбиль, Курдистан (Ирак)) – писатель, поэт и переводчик, говорящий на курдском языке. Прим. перев.

107

Колониальность / современность – понятие, введенное перуанским ученым Анибалом Кихано, а затем развитое другими деколониальными мыслителями. Эта концепция описывает, как современность неразрывно переплетена с западной колониальной экспансией, эксплуатацией и контролем. Прим. Омида Тофигяна.

108

Шерко Бекас (Шерко Файак Абдулла, 1940–2013) – курдский поэт. Родился в г. Сулеймания в Иракском Курдистане, сын курдского поэта Фаяка Бекаса. В 1965 году присоединился к курдскому освободительному движению и работал на радиостанции «Голос Курдистана». Покинул родину из-за политического давления в 1986 году. С 1987 по 1992 год жил в изгнании в Швеции. В 1992 году вернулся в Иракский Курдистан. Прим. перев.

109

Хоман Харди (род. в 1974 году в Сулеймании, Иранский Курдистан) – курдская поэтесса, переводчица и художница. В 2015 году она основала Центр гендерных исследований при Американском университете Ирака в Сулеймании, где заведует кафедрой английского языка. Прим. перев.

110

Абдулла Пашев (род. в 1946 году, Эрбиль, Иракский Курдистан) – современный курдский поэт. Прим. перев.

111

Каджал Ахмад – курдская поэтесса, журналист и публицист. Родилась в 1967 году в Киркуке, «спорном городе» с преимущественно курдским населением. Прим. перев.

112

Бахтияр (Бахтьяр) Али Мухаммед (род. в 1960 году) – курдский писатель, интеллектуал, литературный критик, эссеист и поэт. Опубликовал тринадцать романов и несколько сборников стихов и эссе. Прим. перев.

113

Мариван Врья Кани (род. в 1966 году, Сулеймания, Иракский Курдистан) – курдский писатель и политолог. С 1993 года живет и работает в Нидерландах. Читает лекции по Ближнему Востоку и арабскому миру на факультете гуманитарных наук, кафедре иврита, арабистики и иудаики Амстердамского университета. Прим. перев.

114

Элизабет Шюсслер Фьоренца (род. 17 апреля 1938 года, немка румынского происхождения) – исследовательница Нового Завета, римско-католическая теолог-феминистка. Ведущая представительница феминистского направления в англоязычной библеистике. В настоящее время – профессор в Гарвардской школе богословия в Гарвардском Университете. Прим. перев.

115

Теория пересечений, или интерсекциональность, – исследование пересечения различных форм или систем угнетения, доминирования или дискриминации. Прим. перев.

116

В оригинале «anti-Blackness» (известное также как как «Negrophobia») – характеризуется страхом, ненавистью или крайним отвращением к чернокожим людям и кейп-колорам или цветным, а также к культуре черных и цветных по всему миру. Прим. перев.

117

Стефани Хемелрик Доналд – доктор наук, профессор. Работает в сфере австралийского высшего образования с 1997 года. Прим. перев.

118

РКН: сайт нарушает закон РФ. Прим. ред.

119

Доктор Сьюзан Банки – преподаватель Сиднейского университета. Ее исследовательские интересы лежат в политическом, институциональном и правовом контекстах, которые объясняют корни международных нарушений прав человека и способы их устранения. Прим. перев.

120

Махназ Алимарданян – социолог из Мельбурна, профессиональный исследователь в области социокультурной антропологии. Прим. перев.

121

Никола Пайпер – профессор международной миграции и директор-основатель Сиднейского Азиатско-Тихоокеанского миграционного центра при Сиднейском университете. Прим. перев.

122

Самия Мехрез (род. 1955) – профессор современной литературы, литературный критик и исследовательница из Египта. Президент Центра переводческих исследований при Американском университете в Каире. Мехрез сыграла важную роль в публикации статей по переводу, современной арабской литературе, постколониальным исследованиям и различным культурным темам. Прим. перев.

123

Рецензируемый научный журнал, связанный с Ассоциацией культурологии Австралазии. Прим. перев.

124

Тимоти Лори – старший преподаватель и координатор научно-исследовательской деятельности в Школе коммуникации Университета технологии Сиднея. Прим. перев.

125

Бригитта Олубас – профессор английского языка в Университете Нового Южного Уэльса в Сиднее. Прим. перев.

126

Майкл Гордон (1955–2018) – австралийский журналист. С 17 лет работал в The Age (ежедневная газета в Мельбурне, выходит с 1854 года), освещая такие сферы, как политика, производственные отношения и спорт. Вышел на пенсию в июне 2017 года, проработав в газете 37 лет. В конце 1980-х некоторое время работал нью-йоркским корреспондентом The Herald. Скончался в феврале 2018 года в возрасте 62 лет от сердечного приступа во время участия в океанском заплыве. После его смерти Мельбурнским пресс-клубом была учреждена журналистская стипендия его имени. Прим. перев.

127

Доктор Виктория Гривз – историк из Нового Южного Уэльса. Первая аборигенная выпускница бакалавриата с отличием в Австралии, сделала карьеру в разработке политики и программ в государственной службе Содружества, университетах и в качестве генерального директора медицинской службы для коренного населения – Biripi ACMC (Biripi Aboriginal Corporation Medical Centre). Прим. перев.

128

Маруны, или мароны (англ. maroon, франц. marron), – этнические группы, потомки беглых порабощенных африканцев, образовывавших поселения в труднодоступных районах Ямайки и в других частях Карибского бассейна. Maroon Conference – ежегодное мероприятие, проводимое Советом Марунов в Чарльз-Тауне на Ямайке. Конференция представляет собой собрание общин марунов, коренных народов, ученых и активистов для обмена знаниями и мнениями по вопросам, связанным с правами коренных народов, экологической и социальной справедливости. Прим. перев.

Content

Бехруз Бучани
Записки из Тюрьмы

Отзывы о книге

Об авторе

О переводчике

Предисловие

Рассказ переводчика

1. Под Лунным Светом / Цвет Тревоги

2. Горы и Волны / Каштаны и Смерть / Эта Река… Это Море

3. Плот Чистилища / Луны Поведают Ужасную Правду

4. Медитации на Военном корабле / Наша Гольшифте Поистине Прекрасна

5. Сказка (Острова) Рождества / Мальчик-Рохинджа Без Гражданства Отправлен Вслед за Звездой Изгнания

6. Странники-Коули Выступают / Совы-Сипухи наблюдают

7. Старик-Генератор / Премьер-Министр и Его Дочери

8. Очередь как Пытка: Логика Тюрьмы Манус / Коровье Счастье

9. День Отца / Великолепное Манговое Дерево и Кроткий Великан

10. Пение Сверчков, Жестокие Обряды / Мифическая Топография Тюрьмы Манус

11. Цветы, Напоминающие Ромашки / Инфекция: Синдром Тюрьмы Манус

12. В Сумерках / Цвета Войны

Записки из Тюрьмы: размышления Переводчика

Заключение

Примечания