Олег Сукаченко

Головастик из инкубатора

Когда-то я дал слово пацана: рассказать всю правду о детском доме

Произведение издается в авторской редакции, все совпадения описаний, обстоятельств, мест действия, имен персонажей случайны.

© Олег Сукаченко, текст, 2024.

© ООО «Издательство АСТ», 2024.

* * *

Моим товарищам по несчастью, воспитанникам детских домов посвящается.

«Описывай, не мудрствуя лукаво, все то, чему свидетель в жизни будешь».

А. С. Пушкин

Глава 1

Родился, но не пригодился

Русская пословица

Я все думал, с какого эпизода из моего невообразимо ужасного и вместе с тем – бесконечно прекрасного детства начать эту книгу? Что ни говори, а первые слова в таком деле очень важны – как бы не ушибить ненароком замысел-то… Ведь столько всего было потрясающего в ту замечательную пору моей, еще только стартовавшей, жизни! А потом решил, что не буду ничего придумывать, а начну, как и полагается начинающему писателю, с самого начала.

Итак, я родился 16 июля 1973 года в Москве сильно недоношенным, да к тому же еще и очень болезненным ребенком, и моя мама не придумала ничего лучше, как отказаться от меня прямо в роддоме, что называется – «не отходя от кассы». Таким образом, еще не успев родиться, я стал «отказником», то бишь, сиротой при живых родителях (отец скрылся из виду задолго до моего рождения). Ощущение, доложу я вам, не из приятных. Но что уж тут поделаешь? Надо было как-то цепляться изо всех своих крошечных сил за жизнь и карабкаться дальше!

Говорят, что дети где-то там наверху выбирают себе родителей, но тогда меня следует признать просто отчаянным и очень смелым ребенком – ведь я выбрал себе отца, который не захотел даже увидеть своего сына, и мать, бросившую меня, как ненужную вещь, в первые несколько часов моего земного существования! Хорошего в этом все-таки мало, согласитесь?

Сразу после моего стремительного появления на свет – видимо, я так хотел жить, что выскочил прежде времени – меня отправили в специальный инкубатор, где выхаживают маленьких рахитиков, которые имели наглость вылупиться раньше положенного им срока. Сегодня я с ужасом представляю себе, как выглядел тогда: огромная, несоразмерная телу голова, тоненькие ножки, да еще и рост с весом значительно ниже нормы! В общем, тот еще «торопыжка». Уж и не знаю, кого конкретно благодарить за то, что мне посчастливилось выжить и стать хоть немного похожим на человека.

В принципе, я мог и не родиться, а вы могли бы и не открыть эту книгу – во всяком случае, мать моя, судя по всему, не очень-то этого хотела. Но меня и сегодня продолжает мучить вопрос: а каково, собственно, ребенку, еще сидящему в животе, чувствовать, что ему будут не рады в этом мире? Что обожаемая им мама (страшно даже представить себе такое!) его попросту не любит… И какое жуткое потрясение должен испытать только что родившийся малыш, от которого вдруг отказываются, как от излишней обузы?!..

Ведь это только взрослым кажется, что маленький кроха ничего не понимает и не помнит. На самом же деле, он просто не может выразить словами свой дикий ужас от происходящего, но та травма, которую наносят ему самые близкие, казалось бы, люди, калечит его на всю оставшуюся жизнь! Будучи совсем еще крохотным, он не может сказать им: «Любимые мои, хорошие! Что же вы делаете?!», а только постоянно кричит от страха, словно предчувствуя, на какие мучительные страдания обрекают его собственные родители.

Конечно, для ребенка предательство мамы и папы – это самая страшная потеря в его жизни, можно сказать катастрофа вселенского масштаба, поскольку именно в них и заключается для него весь мир! Вряд ли он когда-нибудь сможет от этой трагедии оправиться. Кроме того, не забывайте, что все события, имевшие место в жизни человека, от самого рождения и до смерти, записываются в его персональную «Книгу судьбы», откуда вы их уже никаким топором не вырубите! И если ребенку суждено было лишиться родителей, то сиротское детство навсегда останется скорбным и печальным фактом его биографии, который он уже никогда не сумеет ни забыть, ни простить…

Молодцы, конечно, мои родственнички, хорошо придумали, ничего не скажешь! Бросить меня в самый тяжелый момент еще только начавшейся жизни, когда я был на волосок от смерти, и мне так нужна была их любовь и поддержка! Странное дело – деньгами взрослые где попало не разбрасываются, а детьми – пожалуйста… Мы еще не успели, как говорится, на свет народиться, а нас уже окунули маленькими сморщенными мордашками в дерьмо беспросветного существования!

С другой стороны, а не слишком ли я строг к своим родителям? Ведь мне, по большому счету, дико повезло! Я, можно сказать, под счастливой звездой родился! Меня не выбросили на помойку, не оставили умирать на холодной улице или в обшарпанном подъезде; меня не били, не убили, в конце концов, как это бывает порой с менее удачливыми малышами, а довольно цивилизованно, вполне в духе нашего просвещенного века, оставили в роддоме на попечение государства. По известному принципу – на, тебе, боже, что нам негоже! Радоваться надо тому, что так все благополучно получилось, а не нагружать дополнительным чувством вины своих, и без того переживающих, наверное, родичей…

Но давайте пойдем уже дальше, в направлении Дома ребенка, куда меня определили после инкубатора для выхаживания недоношенных спиногрызов. Что видит обычный малыш в первые годы своей жизни? Улыбающиеся лица мамы и папы, разумеется! У меня же перед глазами были только железные прутья кровати, да голые казенные стены. Как там в песне поется: «Вы знали ласки матерей родных, а я не знал, и лишь во сне, в моих мечтаньях детских золотых мать иногда являлась мне». В то время, как вам, дорогие мои читатели, родители пели колыбельные песни, шептали ласковые слова и дарили свою нежную любовь, я месяцами лежал один-одинешенек и затравленно смотрел в облезлый потолок. А может быть и рыдал от горя. Ведь это на самом деле страшно – уже в самом начале жизни понять, что ты на хрен никому не нужен!

Представляю, как я лежу на своей маленькой железной койке и угрюмо молчу (я же не могу орать 24 часа в сутки, да меня и прибили бы сразу за такое явное неуважение к медперсоналу!). Вокруг совершенно замкнутое пространство, без каких-либо шансов выползти оттуда, с постоянно орущими подкидышами по соседству, которые крепко уцепившись крохотными ручонками за прутья своих кроваток, пытаются перегрызть их еще не сформировавшимися зубками.

Могу себе вообразить, как «радуется жизни» несчастный отказник, который изо дня в день видит перед глазами один и тот же мрачный и одуряющий до рвоты пейзаж! Я, естественно, не помню своих тогдашних мыслей на сей счет, но смею предположить, что они были близки к матерным. Попробуйте-ка получить удовольствие от пребывания в палате для брошенных или забытых в роддоме детей, когда до вас абсолютно никому нет дела!

Кстати, медсестры, работающие с отказниками, утверждают, что те фактически не плачут, поскольку знают, что никто не придет на их зов («ведь их так много – а я одна»). Они и не смеются – да и не до смеха, знаете ли, в таких экстремальных условиях! Все, что им остается – это замкнуться в себе и попытаться справиться со своим горем в одиночку. Но как совсем еще маленькому человечку вынести всю ту чудовищную тяжесть, которая на него давит?!

Ведь никто не возьмет несчастного малыша на руки, не станет укачивать его, когда он, задыхаясь от собственных страхов, не может заснуть. Все дело в том, что отказников запрещено брать на руки – хоть ты лопни от крика! И запрет этот введен для того, чтобы не происходило ненужного привыкания ребенка к медсестре. Потому что если приласкать хотя бы одного маленького террориста, то тут же все остальные бандиты потребуют свою долю любви и участия! А это уже выходит за круг непосредственных обязанностей персонала.

Но ведь такая связь со взрослым критически важна для малютки! Ему жизненно необходимо все время чувствовать, что его любят, о нем заботятся. А когда кроха, не по своей, кстати, вине, лишен этого чувства защищенности, тепла и покоя, он испытывает что-то навроде смертельного ужаса, как если бы его, абсолютно беспомощного и неприспособленного к подобным испытаниям, окунули в ледяную полынью! Он, возможно, и выживет. Но поразивший малыша в детстве душевный холод будет сковывать его потом всю жизнь…

Впрочем, не будем о грустном. Я, например, почему-то уверен, что наибольшие мучения в Доме ребенка мне приносило банальное и всем известное пеленание – представляю, как дико колбасило меня от этой изощреннейшей пытки, применяемой обычно к младенцам! Мне почти наверняка, как и сегодня, кстати, хотелось улюлюкать, дергать конечностями, петь и кричать – ведь это же такое счастье – родиться на Земле! А меня опутывали по рукам и ногам, может быть, даже засовывали кляп в рот, чтобы не орал.

И вот я лежу, слегка опечаленный такой наглостью взрослых, ползунок, и неуспевающая менять пеленки у «проклятых засранцев» нянечка от всей души мутузит меня ссаными тряпками, чтобы я впредь не нагружал ее лишней работой. А может она, напротив, жалела всех нас, украдкой смахивая слезу во время кормления из бутылочки? Кто знает, что нам довелось пережить и с кем встретиться в первые годы нашей жизни? Это могли быть как очень добрые, так и не до конца еще определившиеся с нравственными предпочтениями люди…

А вообще все это чрезвычайно скверно, конечно! Никто не вспомнит моего первого, осознанно произнесенного слова. Каким оно было? «Ньяня»? «Медьсися»? «Дем ебенка»? Может, я и говорить-то научился только спустя несколько лет после рождения, что среди детдомовских случается сплошь и рядом. Некому ведь было тогда заниматься с нами, обучать и развивать маленьких отказников.

Никого не обрадовал и мой первый, нетвердый шаг навстречу своему будущему. Да и когда он случился, этот шаг, при таком «заботливом уходе»? Сдается мне, что и ходить нас толком не учили. По крайней мере, до тех пор, пока не перевели из Дома ребенка в Детский дом. Скорее всего, мы так все эти первые два года своей жизни и пролежали в железных кроватках, что-то обиженно лепеча о превратностях судьбы-злодейки.

Не исключаю, кстати, что я и на улице не был ни разу лет до двух. Нет, и в самом деле, разве стала бы дежурная медсестра выносить всю нашу бестолково вопящую ораву на воздух? Делать ей больше нечего! Да и какой медсестре это было под силу? Попробуйте-ка вытащить всех отказников, а это 10–20 или сколько нас там лежало в отдельно взятом Доме ребенка, ползунков? Целый день ей пришлось бы заниматься только этим. Наверное, она просто клала свертки и кулечки с нами на подоконник, открывала окно, и мы таким образом «гуляли». А может быть, даже и этого не было…

Ну, что еще сказать? Домашние дети в определенном возрасте, обычно это происходит в 3–5 лет, начинают мучить родителей всякими дурацкими расспросами по поводу своего появления на свет. Дескать, «Мама-папа, а ну-ка признавайтесь, как я у вас нарисовался?». Ну и те, разумеется, поначалу смущенно скармливают малышу уже привычные всем небылицы, типа: «Тебя, душенька, нам аист принес!» или «Мы тебя, лапушка, в капусте нашли!». А потом, конечно, признаются, что появился малыш из маминого живота. Но как ты объяснишь все это отказнику, который и матери-то своей никогда не знал?

Возможно, я тоже что-то такое спрашивал у воспитательниц, однако могу себе вообразить, как тяжело им было ответить на этот вопрос, ведь будучи брошенным с самого рождения, я и понятия не имел, кто такая мама. Понятно, что в конце концов, мне все популярно объяснили, но так или иначе, представить себе маму я все равно никак не мог. В моем сознании мелькали десятки образов и все они были слишком сказочными, чтобы быть похожими на правду.

Однажды, какая-то не в меру любопытная воспитательница спросила у меня: «Олег, ты скучаешь по маме?». На что я ей честно ответил: «Нет». Помню, она очень сильно удивилась, хотя ничего странного в этом, если разобраться, не было – как я могу скучать по человеку, которого ни разу в жизни не видел?..

Я пишу про все эти печальные вещи не для того, чтобы вызвать у своего читателя жалость – уж в ней-то я всегда менее всего нуждался. Мне просто хочется, чтобы вы понимали, что на самом деле представлял тогда из себя среднестатистический Дом ребенка, и как себя в нем чувствовали малыши, от которых отказались родители. Но, даже брошенные на произвол судьбы, дети имеют свойство расти, и в какой-то момент их отправляют в следующее казенное заведение – Детский дом.

Глава 2

В сиротстве жить – лишь слезы лить

Русская пословица

Эх, что-то с памятью моей стало – хоть убей, ничего не помню. Она, как болото, засасывает в себя все случившиеся в твоей жизни события, скрывая их под черной водой забвения и оставляя на поверхности лишь маленькие кочки каких-то мимолетных ощущений и впечатлений, по которым ты еще можешь хоть как-то пропрыгать в свое прошлое…

Детский дом я помню очень плохо. Попал я туда в два года, сразу после Дома ребенка, пробыл до семи лет. Сами понимаете, в таком возрасте человек ничего толком фиксировать не может, а только бормочет себе под сопливый нос какие-то непонятные слова, радуется совершенно пустячным вещам, плачет без причины и удивляется всему сверх меры. Тем не менее, что-то в памяти все же осталось…

Первое, это то, что детский дом являлся заведением (чуть было не написал колонией) весьма строгого режима. Дело в том, что во всех сиротских учреждениях дети живут исключительно по графику, «любовно» составленному для них тиранами-взрослыми. Они встают и ложатся в строго определенные режимом часы. Для них есть время разбрасывать игрушки и время собирать их.

Они даже на горшки ходят по команде, а не по нужде. И не важно, что половина группы, к «радости» воспитательницы, уже сходила по большому и по-маленькому в свои кроватки. Все равно, даже эти провинившиеся шалопаи должны вместе со всеми остальными пойти и исполнить соответствующий ритуал – порядок есть порядок!

Да и воспитательницам так удобнее, конечно. Представляете, если каждый спиногрыз начнет проситься в туалет, когда ему заблагорассудиться? А там от 15 до 20 лютых зассанцев и засранцев в группе. Это какой же коллапс получится?! За всеми ведь не уследишь. Так что нас всегда гоняли строем на горшки – хочешь не хочешь, а обгадить их надо, потому что следующий раз будет не скоро.

Три раза в день детдомовцев кормят, причем отказаться от еды нельзя, если только сама воспитательница не решит оставить кого-нибудь из малышей голодным. Представить там выпендреж обычного домашнего ребенка, с его капризами: «Это не вкусно, я это есть не буду!» – просто невозможно. Если ты примешься изображать из себя «самого умного», то тебе, недолго думая, тут же выльют кашу или суп на голову («Жри, сволочь!») чтобы не будоражил других детей. И в следующий раз, будь уверен, ты вылижешь свою тарелку до зеркального блеска.

Прогулка у детдомовцев по расписанию, раз в день, где-то на час-полтора. Гулять нас выводят все время на одну и ту же, закрепленную за нашей группой, веранду, которая располагается прямо напротив главного входа в здание детского дома. Помню, как однажды я чуть не стал виновником ужасной трагедии. А дело было так.

На нас, как обычно, напялили куцые серые пальтишки, обули в уродливые «говнодавы», и выгнали на улицу – проветриться. Мы сидели под крышей уже набившей оскомину веранды и с тоской взирали на забор, за который у нас не было никаких шансов выбраться. Кто-то с помощью дырявого ведерка и лопатки лепил куличики в песочнице, кто-то откусывал кисленькие жопки у муравьев, я же от нечего делать взял кирпич, валявшийся неподалеку, и довольно-таки ловко перебросил его через дырку в стене на другую сторону веранды.

Спустя секунду после этого раздался истошный вопль, и вскоре мимо нас страшно перепуганные воспитательницы пронесли окровавленную девочку! Узрев дело рук своих, я не на шутку расстроился – ну, кто бы мог представить, что на той стороне веранды в это же самое время будет гулять другая группа?! Метнув злополучный кирпич, я, конечно, ни фига не подумал. Да и нечем мне было думать в четыре года…

Мое наметившееся глубокое раскаяние прервало вторжение нашей разъяренной воспиталки – Зинаиды Петровны, которая тут же прискакала на разборки: «Кто бросил кирпич?!». Вся группа, не сговариваясь, мгновенно указала кривыми пальцами на меня (маленьким ушлепкам еще никто не объяснил, что «стучать», вообще-то, не хорошо).

«Ах ты, гадина такая! Ну, я тебе сейчас покажу кузькину мать!» – прорычала воспитательница, и, схватив меня за ухо, буквально поволокла по земле на уже придуманную ею экзекуцию. От боли я орал не хуже той девочки! И никак, честно признаться, не мог понять: кто такой Кузька?! Откуда он вообще взялся?! Что из себя представляет его мать, и почему ее надо кому-то показывать?!

Дотащив меня до своей комнаты и чуть не оторвав по дороге ухо, Зинаида Петровна принялась наносить мне удары специальной палкой, которой она обычно выбивала ковровые дорожки. Это меня несколько озадачило – я вроде не очень похож на напольное покрытие. «Будешь еще кидаться?!» – жутко вращая почти вылезшими из орбит глазищами, кричала воспиталка. «Нееееет, не буууууду!» – что есть мочи вопил я, хотя твердо решил при первом же удобном случае завалить метким броском кирпича мою мучительницу.

Наконец, Зинаида Петровна несколько подустала охаживать меня палкой – видимо избивающие устают от побоев не меньше, чем избиваемые – и, лишив меня приема пищи на весь оставшийся день, она решила, что этого педагогического урока мне будет достаточно. В принципе, мегера оказалась права – видите, как я все подробно и детально запомнил? Ну, а если говорить серьезно, то наказывали нас в детском доме довольно часто. И для этого совершенно не обязательно было кого-то зашибать кирпичом.

Достаточно было, например, просто воспротивиться мыть ноги воспитательнице (она очень любила по вечерам скинуть туфли, поставить тазик с горячей водой и заставить малышей массировать и обмывать ее натруженные в течение дня стопы). Я всегда отказывался это делать – мне была противна сама мысль, что я могу мыть чьи-то ноги – и «Зина-псина», как я «ласково» называл ее про себя, в качестве наказания за непокорность, била меня пластмассовой палкой по рукам! Это была очень болезненная процедура, и как я ни старался не плакать, слезы все равно ручьем катились из моих глаз.

Но однажды я увидел картину, которая буквально потрясла меня и чрезвычайно повлияла на становление моего дурацкого характера! В один из дней Зинаида Петровна, как обычно, устроила показательную порку моему одногруппнику и самому верному другу – Толе Цыплакову. Не знаю, в чем он перед ней провинился, но меня поразило то, с каким невероятным мужеством Толька перенес назначенное ему наказание. Выдержав с десяток сильнейших ударов пластмассовой палкой, он ни разу не заплакал, чем довел воспиталку-садистку до совершеннейшего исступления! Для меня подобное поведение Тольки стало просто чудом каким-то! Я никак не мог понять: как это вообще возможно вытерпеть?!

Феноменальная стойкость Толи Цыплакова произвела на меня столь неизгладимое впечатление, что я проникся к нему невероятным уважением! С одной стороны, мне было страшно жалко его, а с другой – я восторгался какой-то сверхъестественной выдержкой своего маленького приятеля. Вот откуда взялась такая необыкновенная сила духа у пятилетнего малыша?! Непонятно. По всей видимости, был в нем какой-то внутренний стержень, который еще тогда, в самом детстве, никто не мог перебить.

Через пару дней я, будучи от природы очень хулиганистым мальчуганом, снова огребал от воспитательницы. Ей, очевидно, нравилось бить нас, потому что она делала это весьма охотно и с большим удовольствием. Скажу больше: в этом, довольно-таки стремном деле, она была чертовски изобретательна! Самым безобидным наказанием у нее считалось поставить ребенка на крупу. Как правило – это была гречка. Но иногда Зинаида Петровна – добрая душа, не жалела для нас и гороха. Провинившийся ребенок должен был стоять на всем этом рассыпанном на полу великолепии голыми коленками по несколько часов.

Помню, как тяжело давались мне эти изнурительные стояния в углу – крупинки больно впивались в кожу, а воспитательница строго следила за тем, чтобы я не опирался руками на стену, пытаясь уменьшить нагрузку на дико дрожавшие от непосильного напряжения и буквально ходившие ходуном колени!

Если же мы продолжали, как и всякие дети, чего-то упорно не понимать или баловаться, то здесь уже, наша воспитательница, которую правильнее было бы назвать терзательница, выкладывала свои главные козыри, на которые нам совершенно нечем было ответить. Господи, чем она нас только не била: и шваброй, и ремнем, и мокрым полотенцем, и вешалкой, даже снятым с ноги тапком припечатывала (последним, в основном, по лицу)! В общем, всем, что только ни попадалось ей под руку!

На сей раз, Зинаида Петровна придумала новое издевательство, которое заключалось в весьма болезненных ударах резиновыми прыгалками по голой жопе. Помню, как страшно они свистели в воздухе, прежде чем оставить багрово-фиолетовые рубцы на моих ягодицах. Но я твердо решил, что назло «Зине-псине» не пророню ни звука – пусть хоть запорет меня до смерти своими прыгалками! Эта дура аж употела вся, пока стегала и хлестала меня. Я искусал все губы до крови, но моих слез она не увидела. Ни тогда, ни когда-либо позже.

После той экзекуции я подошел к моему закадычному приятелю Тольке и, с плохо скрываемой гордостью, сообщил ему: «Я тозе, как и ты, наусился не плакать, када меня бьют и обизают!». Мы обнялись, как старые, прошедшие суровое испытание пытками, фронтовые друзья, и принялись посмеиваться над воспиталкой, которую считали нашим самым безжалостным и зловредным врагом. В тот момент я и представить себе не мог, как пригодится мне это полезное умение – терпеть боль, в моей дальнейшей, совсем немилосердной жизни…

Больше всего в детском доме меня удивляло, когда некоторые дети пытались называть нашу чокнутую воспитательницу мамой. Да что там удивляло – просто коробило и выводило из себя! Нашли, епрст, «маму»! Она вас дерет, как сидоровых коз, а вы к ней еще и лезете со своим трусливым подхалимажем! Разумеется, я тогда и слова-то такого не знал, но отношение к жополизам и льстецам у меня все равно было крайне отрицательным. Как можно называть мамой какую-то постороннюю тетку, которая тебе никто? Да еще, если она ведет себя по отношению к детям, как злая и ненавидящая их мачеха! Понятно, что детдомовцы не понимали толком, какой должна быть настоящая мать, и потому липли со своими лобызаниями к той, которая этой любви была не достойна.

Самое интересное, что все эти маленькие подлизы тут же ябедничали на меня за то, что я отказывался быть, как все. Они периодически бегали к Зинаиде Петровне и громко, чтобы я слышал, шептали ей: «Мама, мама! Мозно я вам сто-то сказу на уско?». Получив утвердительный ответ, начинающие стукачи буквально преображались в лице от охватывающего их вдруг угодливо-подобострастного чувства: «А вы снаете, сто Олег токо сто сказал мне?». «Ну, что – говори быстрее!». «Он сказал, сто я дуууура!» – неожиданно заливалась слезами какая-нибудь гадкая осведомительница. «Ты что, и вправду назвал ее так?» – обращалась уже ко мне воспиталка. «Так она зе и есь дура, неузели вы не визите?» – удивленно отвечал я ей, и тут же получал тапком по голове – не бог весть какая расплата за удовольствие говорить правду.

Впрочем, случались в детском доме и более экстремальные истории. Однажды к нам в комнату ворвалась какая-то совершенно пьяная и еле стоящая на ногах женщина, которая стала кричать, что зарежет всех, специально принесенной для этого в сумке, бензопилой, если ей сейчас же не отдадут ее сына!

Вся группа тут же ломанулась в туалет – единственное место, где можно было закрыться на щеколду! Не уверен, что кто-то из нас представлял, что такое вообще бензопила, но выглядело все это весьма зловеще. Настолько, что вместо того, чтобы бежать со всеми, я остался заворожено смотреть, как будут развиваться события дальше. Несчастная женщина все ходила по комнате и, размазывая пьяные слезы по лицу, надрывно причитала: «Сволочи, отдайте мне ребенка!», а я, маленький испуганный карапуз, с каким-то двойственным чувством жалости и страха смотрел на нее.

Вскоре приехали вызванные кем-то из воспитательниц милиционеры, которые начали грубо заламывать пьяной посетительнице руки. Кто-то из них, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся скандалистку, повалил женщину на пол и наступил ей коленом на лицо, но даже в таком состоянии она продолжала душераздирающе вопить: «Толя, это я – твоя мама! Ты прости меня, непутевую, если сможешь! Я тебя очень, очень люблю!». Спустя еще несколько минут женщину куда-то волоком утащили и больше я ее никогда не видел.

Как выяснилось позже, это была, лишенная родительских прав, мама Тольки Цыплакова, которого воспитательница, подальше от греха, увела в туалет самым первым. Кстати, я только теперь понял, почему Толька так отважно вел себя, когда его били пластмассовой палкой по рукам. А вы попробуйте испугать человека, имеющего за спиной мамашу, готовую резать всех направо и налево бензопилой! Видимо, в своей родной семье, ему приходилось претерпевать гораздо более жесткие вещи, из-за чего он, собственно говоря, и оказался среди нас, горемычных.

Но вернемся к распорядку дня детдомовца. Вернее, к последней и заключительной его части – отбою. Тем более, что здесь начиналось чуть ли не самое интересное. Обычно мы никогда не засыпали сразу по приказу ночной нянечки (она приходила на смену дневной злюке), а, дождавшись ее ухода из палаты, начинали отчаянно беситься, как делают это обычно все дети нашего возраста. В ход у нас шли подушки, одеяла и прочие милые сердцу кастелянши вещи, которые мы на радостях готовы были распотрошить до желтоватой ваты и куриных перьев!

Подобное пренебрежение режимными запретами продолжалось у нас довольно-таки долго, пока в один из ужасных дней, а точнее сказать – ночей, в окно нашей спальни, расположенной на первом этаже здания, не постучалась самая, что ни на есть, настоящая нечистая сила! Все дело в том, что еще задолго до этого страшного события «добрая» нянечка частенько рассказывала нам про некую Бабу-Ягу, которая по ночам приходит к непослушным детям с намерением разнообразить ими свою меню…

Честно признаться, мне совершенно не хотелось быть съеденным! У меня было хорошее воображение, и я тут же начинал очень живо представлять себе, как злая и горбатая старуха пытается сожрать меня. В какой-то момент ей удается задуманное, и я оказываюсь в желудке у этой мерзкой твари! Понятное дело, что после такой жизнеутверждающей сказки на ночь, баловаться мне уже не хотелось (спать, кстати, тоже!). Но спустя некоторое время моя хулиганская натура брала вверх, и, позабыв про всяких бабок-каннибалок, я уже грезил о новых шалостях и бесчинствах.

Но на сей раз нечистая сила, по-видимому, решила взяться за нас всерьез. Мало того, что она угрожающе постучала в окно, что заставило всю малышню буквально оцепенеть от страха и затем стремительно броситься в россыпную по своим кроваткам, чтобы тут же притвориться спящими! Так она еще и проникла в нашу палату, что чуть не стоило мне инфаркта в пятилетнем возрасте!

Я вдруг услышал, как некая дьявольская субстанция медленно и тягуче открывает скрипучую дверь, после чего громыхая огромными когтями по полу, крадется вдоль трясущихся, от нашего запредельного испуга, коек! Накрывшись с головой одеялом и лихорадочно дрожа от охватившего меня ужаса, я желал только одного: чтобы так некстати свалившаяся на нашу голову бабуся съела не меня, а кого-нибудь другого. И тогда я уж точно исправлю свое поведение с плохого на хорошее, даже примерное!

Ситуация сильно усугублялась тем, что незадолго до этого, нам показали по телевизору первый советский фильм ужасов про Кощея Бессмертного (вторым был еще более кошмарный «Вий» с его леденящим кровь требованием: «Поднимите мне веки!»). Так вот, я не мог смотреть на этого жуткого Кощея без содрогания! Я даже прятал свое лицо в ладошки, чтобы только не видеть его страшного, лысого черепа, обтянутого кожей! А тут еще какая-то Баба-Яга притащилась – она меня, конечно, добила окончательно! Потому что если этот, восставший из ада старик со своим засекреченным яйцом так мрачно выглядел, то какой отвратительной должна была быть его старуха?!

Одним словом, я никогда в жизни не был так чудовищно напуган, как в тот момент, когда Баба-Яга, причмокивая губами, копошилась где-то совсем рядом с моей кроватью. Видимо, она уже доедала какого-то несчастного малыша, который имел неосторожность открыть свои глаза и взглянуть на нее! Я лежал, что называется, ни жив, ни мертв, буквально обмирая от страха, но изо всех своих последних сил старался делать вид, что сплю. Сердце у меня стучало так, что казалось, готово было выпрыгнуть из груди! Если бы чертовой бабке тогда вздумалось хотя бы дотронуться до меня, то я бы, вне всякого сомнения, тут же на месте и умер – меня бы просто разорвало от омерзения и ужаса!

Это стало одним из самых тяжелых воспоминаний, вынесенных мною из детского дома, и я до сих пор достоверно не знаю, кто нагнал на меня столько жути в детстве! Могу только предположить, что это был преступный тандем вечно пьяного сторожа и ночной нянечки. Первый, скорее всего, всосав привычные ему сто грамм, принялся стучать палкой по окнам, а вторая, надев чулок на голову, дабы ее не узнали (мне об этом наутро «съеденный» мальчик рассказывал), изображала из себя Бабу-Ягу – чтобы ей пусто было!

Глава 3

Были и на нашей улице праздники

Поговорка

Вы, наверное, скажете, прочитав все это: «Какое мрачное и беспросветное детство было у этого бедного парня!», но я с вами не соглашусь, потому что в нашей жизни случалось и много хорошего. Помню, как однажды мы всей группой ходили в расположенный неподалеку лес. Ради такого неординарного путешествия нас, единственный раз за все время нахождения в детском доме, вывели за его территорию, и мы вдруг увидели, насколько огромен и прекрасен мир, скрываемый за бетонным забором нашего сиротского учреждения!

Накануне нас всех собрали и строго предупредили, что мы идем знакомиться с кустами и с деревьями, но если кто-то отобьется от группы, а уж тем паче потеряется, то его никто искать не будет, и он останется в этом лесу навсегда. Меня такая перспектива только обрадовала, и я втайне надеялся заблудиться где-нибудь среди трех сосен.

Но пора было строиться в колонну. Впереди с красным флагом торжественно вышагивала наша воспитательница, а за ней, уцепившись сзади за майки друг друга, топали своими маленькими ножками мы! Вот такой причудливо извивающейся и радостно галдящей гусеницей, мы и переползли через дорогу. Потом прошли еще несколько сотен метров вдоль череды каких-то невысоких построек, и вошли в лесную чащу.

Счастью моему не было предела! Я первый раз в жизни увидел настоящий лес и поразился его необыкновенной красоте! Стоял жаркий летний день, но под сенью деревьев веяло приятной, обволакивающей прохладой. Со всех сторон слышался неумолкаемый гомон лесных птах – они так же, как и я, буквально захлебывались от восторга, распевая на все лады гимн ликующей природе! И мне вдруг нестерпимо захотелось стать такой же свободной птицей, ну, или хотя бы большим и вечнозеленым деревом.

Ведь уметь перевоплощаться в любое живое существо или в прекрасное растение по плечу каждому маленькому волшебнику, каковым я, быть может, не имея на то достаточных оснований, считал, разумеется, и себя! Во всяком случае, мысленно я уж точно мог превратиться во что угодно. Это сейчас, уже будучи взрослым, я забыл, как это делается. А в далеком детстве мне ничего не стоило улететь на крыльях мечты в сказочную страну, именуемую «Тридевятым царством», где текут молочные реки и растут молодильные яблоки! Либо же отправиться на поиски болотной лягушки, в которой я самонадеянно рассчитывал обнаружить заколдованную Василису Прекрасную!

Именно тогда я впервые почувствовал, что все живое на земле тесно связано какими-то прозрачными, невидимыми нитями, и, в сущности, все мы есть одно неразрывное целое! Просто со временем это пленительное чувство родства с окружающим нас миром куда-то улетучивается, и мы становимся самыми обычными, довольно заурядными и ограниченными людьми. Хотя кто его знает, может я в детстве понимал язык животных и умел разговаривать с птицами? Да что там может – точно умел!

Вообще, по малости лет, все окружающее кажется нам чрезвычайно загадочным и таинственным. Собственно, вся наша жизнь в этом возрасте есть одна большая тайна, которую мы постоянно пытаемся разгадать! За каждым кустиком и пригорком нас ждут самые невероятные открытия, а в углу темной комнаты или пыльного чердака мерещатся сказочные существа. С ребенком потому и происходят всякие чудеса, что он в них свято верит!

Как бы мне хотелось сегодня снова перенестись в свое счастливое – без всяких шуток – детство! С его захватывающей дух свежестью первых впечатлений. С его бесконечно наивной и неугасимой верой во все хорошее, которую даже взрослые не смогли разрушить. С его удивительной способностью заразительно смеяться невпопад над всякими милыми глупостями. С его постоянным ощущением заплутавшего где-то чуда, которое непременно должно случиться, стоит тебе только этого сильно захотеть!..

А вспомнить мою совершенно невероятную, быть может, самую большую и искреннюю в жизни любовь! Да, да – в детском доме я страшно влюбился в девочку, и это незабываемое событие полностью заслонило от меня все негативные стороны моего там пребывания! Я втюрился в нее так, как никогда еще до этого, что, в общем-то, было не удивительно, ведь подобное чувство настигло меня в первый раз! Звали ее, как сейчас помню, Нина Осерчук. Это было совершенно прелестное, очаровательное создание с глазенками небесного цвета и тихим, проникновенным голосочком, который, звеня переливистым серебряным колокольчиком, повергал меня в глубочайший экстаз!

Когда я смотрел на нее, мне казалось, что я видел перед собой ангела! Причем, чувства мои, в силу малости нашего возраста, были самыми, что ни на есть, платоническими. Я любил ее абсолютно чистой, незамутненной и не опошленной еще ничем любовью, которая бывает, пожалуй, только в детстве! Мне не хотелось от Нины ничего, кроме как ежесекундно смотреть на нее, чувствовать ее присутствие рядом, и млеть от невыразимого блаженства всякий раз, когда она поворачивала в мою сторону свою прекрасную головку…

Но горе было тому из моих одногруппников, кто пытался хотя бы заговорить с ней! Тут моя плохо контролируемая – как выяснилось столь рано – ревность проявляла себя во всей своей отвратительной красе. Я тут же коршуном кидался на соперника и бил его со всей дури кулаком прямо в глаз! Понятно, что с фингалом он был уже не так привлекателен для Ниночки, да и не особо хотел ей понравиться, боясь обзавестись еще одним бланшем. Я же, не переставая, думал о том, как бы мне с честью выполнить какое-нибудь невыполнимое задание моего ангела, из разряда: «Пойди туда – не знаю куда, и принеси то – не знаю, что!».

Проблема заключалась в том, что ни о чем таком Ниночка меня не просила. Она вообще (признаюсь вам с грустью) почти не обращала на меня внимания. Пытаясь хоть чем-то заинтересовать ее, я скормил этой вредине какое-то невероятное количество печений и конфет, сэкономленных мною на ужинах – она разжирела на сладостях, но взаимностью мне так и не ответила! И все-таки, и все-таки, как сказал когда-то поэт: «О милых спутницах, которые наш свет своим сопутствием для нас животворили, не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были»…

Кстати, удивительное дело, но у нас в детском доме был свой, особенный язык, который помогал нам общаться между собой и годился на все случаи жизни. Но еще более невероятно было то, что во всех детских садах малышовый сленг был приблизительно одинаков! Поразительно, как разные детдомовцы и детсадовцы, находясь на значительном удалении друг от друга в огромной стране, использовали одни и те же слова и выражения! Взрослые нам их, что ли, нашептывали? Я вам сейчас перечислю кое-какие детские шутки-прибаутки и уверен, вы сразу их вспомните:

«Ябеда-корябеда, соленый огурец! На полу валяется, никто его не ест!», «Щас как дам по башке – улетишь на горшке!», «Врешь ты все! И спишь ты в тумбочке!», «Попрошайкам не дают, они сами достают!», «Чего зыришь? В штаны напузыришь!», «Всю помойку облизала, а спасибо не сказала!», «Ты мне больше не дружок, и не какай в мой горшок! Отдавай мои бумажки, забирай свои какашки!», «Расскажи мне сказку, как дед насрал в коляску и поставил в уголок, чтоб никто не уволок!», «Вышел заяц на крыльцо, почесать свое яйцо. Сунул руку – нет яйца, так и брякнулся с крыльца!», «Не учи ученого, сожрешь говна печенного!», «Будь другом – насри кругом! Будь братом – насри квадратом!», «Повторюшка – дядя Хрюшка, а по имени – индюшка!», «Я тоже, я тоже – на говно похоже!», «Ну а ты, ну а ты – жопой нюхаешь цветы! А цветы железные, для тебя полезные!», «Обезьяна Чи-чи-чи продавала кирпичи, за веревку дернула и нечаянно пернула!», «Обзывайся целый год, все равно ты бегемот!», «Кто как обзывается, тот сам так называется!», «Щас как режиком заножу – будешь дрыгами ногать и мотою головать, из крови живот пускать!», «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, а если будешь драться, то я буду кусаться! А кусаться не причем, буду драться кирпичом, а кирпич ломается – дружба начинается!»…

А помните, с каким необыкновенным воодушевлением в детстве мы пожирали зимой сосульки на улице?! О, это было любимое наше сезонное лакомство! Мы сбивали или отламывали их с крыш, а потом аппетитно хрустели тающими прямо во рту деликатесами! Сосульки казались нам какой-то невероятной вкуснятиной, и сравниться с ними мог разве что снег, также употребляемый нами в пищу с огромным удовольствием! Девчонки почему-то особенно любили полизать сосули – может у них это врожденное? У нас была одна пигалица, которая мимо призывно висящей сосульки спокойно пройти не могла. Она находила самую большую и толстую, а затем принималась страстно грызть и посасывать ее, к ужасу всех детдомовских воспитательниц!

Еще одним популярным зимним развлечением среди малышни было приклеиться на морозе языком к какой-нибудь железке. Я подобные сомнительные аттракционы никогда не практиковал, но постоянно наблюдал, как мои придурковатые одногруппники облизывали своими длиннющими языками то скрипучие железные ворота, то металлическую ручку входной двери. Видимо, пытались попробовать их на вкус, ну и прилипали, разумеется, намертво. Так и висели, идиоты, на своих языках, подергиваясь с непривычки, пока их взрослые с помощью теплой воды насилу от этих железок не отдирали…

Уже много лет спустя, заканчивая последний класс интерната, я, влекомый не столько ностальгией, сколько банальным любопытством, поехал в свой дошкольный детский дом, находящийся на другом конце Москвы, и уговорив старого сторожа, проник в покосившееся от ветхости здание. Никакого детского дома в нем уже не было – теперь там располагался какой-то районный «Центр творчества».

Черт побери, как же здесь все изменилось! Когда-то этот дом казался мне огромным и необычайно вместительным, составляющим для нас целый неизведанный мир! Нынче же он больше походил на маленькую, невзрачную избушку, в которой непонятно каким образом умещались раньше около сотни брошенных своими родителями детей.

Я прошелся по еле узнаваемым комнатам – вот здесь, кажется, была наша общая с девочками спальня, а тут мы поглощали свою нехитрую еду. Помню, как удивился я крошечным стульчикам, которые показались мне совсем игрушечными. Неужели и я когда-то сидел на них?!.. Вспомнил, конечно, и Тольку с Нинкой – где они сейчас, эти маленькие бутузы, разделившие со мной всю тяжесть и радость детдомовского существования? Смогли ли избежать, так называемого, «коррекционного» интерната, попасть в который я не пожелал бы и врагу?..

Все дело в том, что незадолго до нашей отправки в школу, к нам в детский дом приехала специальная врачебно-педагогическая комиссия, которая должна была определить, как мы все вместе, и каждый из нас по отдельности, собираемся усваивать школьную программу. Люди в белых халатах задавали нам всякие каверзные вопросы, мучили тестами, заставляли рисовать какие-то непонятные рисунки, типа несуществующих животных (мы и про существующих-то практически ничего не знали!).

Я смотрел на этих странных взрослых, как на дураков, а они почти наверняка были уверены, что идиот – это как раз я, поскольку мне вдруг пришла в голову шальная мысль отказаться выполнять почти все их задания. Мог ли я знать тогда, какой смертельной (без всякого преувеличения) опасности подвергался?! Ведь речь шла о том, в какой интернат – обычный или для умственно отсталых, меня отправить…

Я бы, наверное, уехал в коррекционную школу – уж слишком нагло и вызывающе вел себя перед комиссией, но меня спасло умение бегло читать, которым не мог похвастаться никто в нашей группе. Мне фантастически повезло, что еще за пару лет до приезда безжалостных экзаменаторов, сердобольная детдомовская нянечка с красивым именем Олеся, заметив мой неподдельный интерес к книгам, взялась обучить меня грамоте. Тем самым, как я осознал позже, она буквально спасла меня от страшного будущего!

Именно ей, моей великой благодетельнице Олесе, я обязан тем, что не отправился в «дурку», а был препровожден в нормальный (по крайней мере, с точки зрения изучаемой в нем школьной программы) интернат. Видно, врачи решили, что раз этот маленький нахаленок уже так живо и бойко читает, значит, какой-то толк из него все-таки будет.

А то ведь как зачастую в детских домах бывает: приезжает эта самая комиссия, состоящая из уставших и озабоченных какими-то своими проблемами взрослых. Не желая особо заморачиваться, они по-быстрому пропускают через малопонятные им самим тесты целую группу дрожащих от страха малышей, а затем, ничтоже сумняшеся, «одаривают» их всех убийственными диагнозами, опротестовать которые впоследствии, даже когда детдомовцы вырастут, уже невозможно!

Представьте, бедный ребенок в первый раз видит всех этих долбанных врачей и педагогов, он их знать не знает, и будучи не очень-то социализированным (в детском доме рос!), конечно же, замыкается в себе. Врачи начинают пытать его всякими дурацкими расспросами, загадывать загадки, а он должен за 15–20 минут доказать им, что не является идиотом или умственно отсталым, даже не подозревая, что именно для постановки этих диагнозов они сюда и прибыли!

То есть, они уже изначально находятся в неравных условиях – маленький, испуганный ребенок и «убийцы в белых халатах». Вот и пойди в семь лет, повоюй с ними! И что самое поганое во всем этом: ни врачи, ни педагоги не несут никакой ответственности за неправильный или откровенно лживый диагноз, поставленный ими беспомощному крохе! Страшно представить, сколько человеческих жизней искалечили эти, так называемые, «кандидаты в доктора». Ведь после коррекционного интерната у детдомовца всего одна дорога – в дурдом. К нормальной жизни он уже не приспособлен.

Если у малыша есть родители, они еще могут побороться за свою кровиночку: «Что?! Это мой-то ребенок умственно отсталый?! Да пошли вы куда подальше, специалисты хреновы!». Но кто вступится за беззащитного сироту? Вот и пополняются коррекционные интернаты несчастными детишками, которые при более гуманном к ним отношении, могли бы со временем справиться со своей педагогической запущенностью (не ваша ли в том вина, взрослые?!) и учиться в обычных интернатах с нормальной школьной программой, а не талдычить алфавит до восьмого класса…

Но вернемся к более приятным вещам, тем более что речь пойдет о знаковом для нескольких поколений советских людей событии. Последнее мое лето в детском доме пришлось на время проведения знаменитой Московской Олимпиады, которая, как известно, вместе с Ласковым Мишкой (улетевшим после этого на разноцветных шариках в свой сказочный лес) осчастливила всю нашу необъятную страну!

Помню, как незадолго до этого грандиозного события меня нарядили в форму маленького моряка, состоящую из бескозырки, матроски и тельняшки – и повели фотографироваться на фоне переплетенных олимпийских колец. Это была первая в моей жизни фотография. Вторую и последнюю свою фотку в интернате я получил только спустя несколько лет. Жалко, конечно – я бы с удовольствием взглянул на себя, совсем еще крошечного шибздика-недомерка или, хотя бы, подростка. Но у меня, к сожалению, нет такой возможности.

Интересно, что инкубаторские воспитатели, желая, вероятно, уберечь своих несмышленых цыплят от неминуемой смерти, строго настрого запретили нам брать что-либо из рук иностранцев, приехавших на Олимпиаду. Особенно это касалось жевательных резинок, поскольку в них, якобы, могли быть спрятаны острые лезвия. «Начнешь жевать такой подарок – и изрежешь себе весь рот до крови!» – коварно пугали нас хитро сделанные взрослые.

Они явно издевались над нами – во-первых, мы и знать не знали, что такое жвачки, а во-вторых, ну, с какими на хрен иностранцами мы могли встретиться в семь лет, когда нас и за забор-то никогда не выпускали?! Но это я сейчас так рассуждаю, а тогда мы с очень даже большим предубеждением относились к чужеземцам. Думали: «Вот же ведь, сволочи, чего захотели – жвачками нас извести! Не выйдет! И зачем их только в Москву пригласили, если они так нагло и беззастенчиво везде гадят?!»…

В августе 1980 года нас, выпускную группу малышей, из детского дома отправляли в школу. Мне было немножечко грустно расставаться со ставшим уже родным сиротским приютом. Как-никак, пять лет жизни я провел здесь, но вместе с тем (я прекрасно это помню!) у меня было большое желание пойти учиться в школу, которое позже, странное дело, уже никогда меня не посещало.

А пока, весело толкая друг друга подаренными нам «Наборами первоклассника», – в эти небольшие коробки входило все, что только могло омрачить наше существование на ближайшее время, начиная от ученических тетрадок и заканчивая ручками, – мы забираемся в автобус, который должен увезти нас в новую, еще неизведанную жизнь. Оставшиеся ребята с завистью провожают нас. Еще бы, ведь они пока не знают, в какую страшную жопу мы едем. Мы выезжаем за ворота нашего детства. «До свидания!» – несется нам вслед.

Глава 4

Первый раз в первый класс

Из песни «Прощание с первым классом», на слова Е. Шварца

После двух часов езды по Москве мы с любопытством разглядываем здание нашего нового дома. Четырехэтажное, какого-то непонятного серо-поносного цвета, оно напоминает собой букву П. Если смотреть на него прямо, то с правой стороны за деревьями вам откроется Младший корпус – там учатся невинные еще дети с первого по третий класс. Левый же блок, именуемый Старшим корпусом, отдан уже подросшим и вполне сформировавшимся бандитам, которые только делают вид, что грызут гранит науки. Обо всем об этом я узнаю чуть позже, а пока нас вытряхивают из автобуса и ведут знакомиться к директору сего богоугодного заведения.

Впрочем, мы так и не успеваем дойти до его кабинета – Александр Григорьевич, как и полагается радушному хозяину, встречает нас прямо на крылечке, под расколотой надвое табличкой «Средняя общеобразовательная школа-интернат для детей, лишенных попечения родителей». Он крепко сбит, пузат и коренаст. На нем черный рабочий халат, весь заляпанный краской. «Наверное, это тот самый чудак, что покрасил стены в такой уныло говенный цвет – с досадой думаю я. – Неужели нельзя было хотя бы ради нашего приезда расстараться и выкрасить интернат какой-нибудь более светлой и радостной краской?!».

Но Александр Григорьевич перебивает мои совершенно неуместные в подобном вертепе мысли: «Так, гаврики, что приуныли? Прощайтесь со своими старыми наседками (это он так обозвал детдомовских воспитательниц) и бегите знакомиться с новыми. И чтобы я вас здесь через две минуты не видел!». Мы со всех ног бросаемся в здание, где нас уже ждут местные надзирательницы. Наша жизнь в интернате началась…

Сопровождаемые взрослыми, мы поднялись на четвертый этаж, по которому уже бегали какие-то ребята, свезенные в эту школу из множества других детских домов. Все они вскоре должны были стать моими одноклассниками. «Дети, подойдите ко мне!» – раздался повелительный голос нашей новой воспитательницы, весьма тучной, не в меру упитанной женщины, очень похожей на домработницу из популярного советского мультфильма «Малыш и Карлсон».

«Дети, меня зовут Раиса Борисовна – почти ультимативным тоном заявила нам эта Фрекен Бок. – Повторяйте за мной по слогам: Ра-и-са Бо-ри-сов-на!». Казалось, ей доставляло большое удовольствие заучивать вместе с нами свое имя и отчество. Спустя несколько минут, вполне удостоверившись в том, что мы стали скороговоркой произносить все, что от нас требовалось, дотошная воспиталка прервала тренировку нашей памяти и, изобразив на своем лице некое подобие улыбки, изрекла: «А теперь моем руки и строимся на обед».

Но, прежде чем мы попробовали интернатской баланды, Раиса Борисовна коротко и очень энергично рассказала нам о тех порядках, которые она для нас установила: «Дети, зарубите себе на носу: отныне вы всегда и везде будете ходить исключительно строем! Любые передвижения по интернату – будь то столовая, баня или медпункт – только с моего непосредственного разрешения! Баловаться и шалить я вам не позволю – имейте это ввиду! За каждое нарушение вы будете наказываться, и наказываться очень строго!».

Ее речь сразу же отбила у меня весь аппетит перед едой. «Как же так, – думал я, – воспитатели, утверждая, что мы должны вести себя хорошо, в конечном итоге, делают нам только плохо, потому что в их понимании мы должны забыть про все радости озорного детства и просто сдохнуть от тоски – что же в этом хорошего?! Эти странные взрослые почему-то считают, что если дети проводят свой день счастливо – прыгают, бегают, играют – то они тратят время впустую и только из учебы и соблюдения режима можно извлечь хоть какую-то пользу для себя. Но ведь большей глупости и придумать нельзя!».

Но Раиса Борисовна не слышала этих моих горьких размышлений – она, еле сдерживаясь, чтобы не заругаться матом, выстраивала наш класс для похода в столовую. «Эй ты, мальчик, черт бы тебя побрал! Становись вот за этой девочкой. Ты что, идиот, русского языка не понимаешь?! Мозгой туды, говорю!» – это выражение означало у воспиталки, что каждый во время движения должен был смотреть в затылок впереди идущего и, таким образом, выдерживать общий строй. Наконец, ей удалось соорудить что-то, навроде траурной колонны – к тому времени мы уже, кажется, окончательно поняли, как нам с ней «повезло» и не обольщались насчет своего будущего. «Три четыре – на выход!» – громко рявкнула Раиса Борисовна и мы с кислыми рожами захваченных в плен солдат начали спускаться по лестнице в интернатскую столовую.

Трапезная, в которой столовались детдомовцы, представляла из себя довольно затрапезную общепитовскую столовку, отделенную от кухни длинной перегородкой с едва заметным окошком для выдачи блюд. В большом, тускло освещенном зале стояло где-то с полсотни столов, за каждым из которых, сосредоточенно орудуя ложками, разместилось по несколько воспитанников. Несмотря на такое большое количество детского народу, в столовой было на удивление тихо. Слышалось только дружное чавканье, перемежаемое звуками довольных рыганий и коротких реплик воспиталок, напоминающих ученикам: «Когда я ем, я глух и нем!».

Мы выстроились длинной очередью к раздаче и терпеливо ждали, когда, неприлично отожравшаяся на детдомовских харчах, повариха плеснет нам в тарелки немного супа. «Следующий! – кричит недовольная чем-то стряпуха, а ты уже должен занять свое место за столом и без промедления начинать уничтожать выданную тебе порцию, поскольку любая, даже не самая большая задержка, может стоить тебе целого обеда.

Где-то минут через десять Раиса Борисовна строго посмотрела на часы и зычно скомандовала: «Обед закончен. Встали и пошли!». Разумеется, ее нисколько не волновало, успел ли воспитанник «уговорить» все положенные ему блюда, или ограничился только первым, оставив на столе недоеденное второе и компот. Вот почему впоследствии я никогда не елозил в задумчивости ложкой по тарелке и не считал мух на потолке, как делали это некоторые мои одноклассники. Интернат научил меня кушать очень быстро, почти не пережевывая, иначе просто останешься голодным. Я до сих пор от этой дурацкой привычки избавиться не могу.

Мы еще поговорим об интернатской столовой и тех «деликатесах», которые детдомовцы там поглощали, а пока перенесемся обратно на наш этаж под немигающим оком грозной воспитательницы. После обеда Раиса Борисовна продолжила «учить нас жизни» и муштровать самым беззастенчивым образом. Видимо, она хотела, чтобы мы сразу и навсегда вбили в наши черепушки понятие о дисциплине. Раиса Борисовна очень любила порядок, в особенности – порядок тюремный. В ней явно умерла (хотя почему же умерла – жила и здравствовала!) безжалостная надзирательница.

Была бы ее воля, она бы с удовольствием заставила нас ходить с руками, сцепленными за спиной, как маленьких зеков, но это могло вызвать ненужные пересуды и кривотолки, а потому нам было велено всегда держать руки по швам, чтобы мы, чего доброго, не учинили с их помощью какого-нибудь безобразия. «Я должна знать и видеть каждый ваш шаг!» – стращала нас Раиса Борисовна, а я все никак не мог понять: «Ну, зачем она устанавливает такие жесткие порядки? Или забыла, что и сама когда-то была ребенком? Неужели ей не хотелось в нежном возрасте хорошенько оттопыриться и пошкодить? Хотелось, конечно! И наверняка ведь хулиганила не хуже нас. Но, со временем, превратилась в старую, разжиревшую от лени тетку, которая хочет загубить наше детство!».

Уже вечером, после ужина Раиса Борисовна все тем же неизменным строем отвела нас в спальню. Это была не очень большая по размерам комната, с окнами без занавесок, в которую каким-то чудом втиснули штук пятнадцать заржавевших железных коек. Там же уместилось и несколько поломанных деревянных стульев, на которые мы должны были складывать свою одежду. Больше никакой мебели в спальне не было.

Раиса Борисовна указала каждому из нас, на какой кровати он будет отныне спать, пообещала оторвать ноги любому, кто только попробует до утра выйти из палаты и выключила в комнате свет. «Хорошенькое начало! – подумал я, ворочаясь под колючим одеялом, – И как меня только занесло в эту дыру?!». Спать не хотелось. Какое-то тяжелое чувство безысходной тоски накатило на меня и не давало сомкнуть глаз. Я горестно вздыхал, пытаясь прогнать невеселые мысли.

Вдруг прямо рядом со мной раздался какой-то подозрительный скрип – я приподнялся на локтях и стал напряженно вглядываться в темноту. На соседней койке кто-то, что есть силы, мотал своей головой из стороны в сторону. Я тихо окликнул его: «Ей, парень, ты что делаешь?». Но он не слышал меня, продолжая биться во сне башкой о железные прутья кровати. Мне стало немного жутковато. «Еще психов здесь не хватало!» – подумал я и решительно дернул взбесившийся «маятник» за плечо. «А, чего?!» – вскочил он спросонья. «Ничего, – ответил я, – ты нафига дергаешь головой в разные стороны?». «Я? Я не дергаю!». «Ну, заливай мне! Как же ты не дергаешь, когда я сам это видел?». «В самом деле, видел?». «Ну, конечно! Ты только что чуть кровать не сломал!». Парень расстроено почесывал репу, не зная, что на это ответить.

Неожиданно мне пришло в голову, что я тоже могу своей бестолковкой расхреначить, к чертям собачьим, железную кровать – мы же не имеем возможности контролировать себя, когда спим. Эта мысль меня чрезвычайно озадачила, и я снова обратился к своему соседу: «Слушай, тебя как зовут?» – «Сережей». – «Хорошо, ты не мог бы дождаться, пока я засну, и посмотреть, не качаюсь ли я? Если увидишь, что качаюсь – стукни чем-нибудь как следует по голове, чтобы я проснулся, ладно?». «Да-да, конечно! Ложись спать – я подежурю», – заверил меня мой новый товарищ. А я так разволновался от всего пережитого, что никак уснуть не могу. Серега напротив лежит – глаза таращит. Ждет, когда же я отрублюсь. А мне все сон нейдет. Наконец, он сам впал в дрему и снова принялся качать головой направо и налево! Я плюнул с досады и тут же забылся глубоким сном. Так закончился мой первый день в интернате.

Уже много позже, будучи взрослым, я узнал, что, когда обычному ребенку плохо или страшно, его мама берет малыша на руки, и нежно покачивает, стараясь побыстрее убаюкать. В случае же с детдомовским карапузом ничего подобного не происходит, ведь мамы у него попросту нет. И тогда он сам начинает раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь таким образом хоть как-то себя успокоить. Лично я не помню, чтобы я качался в кровати – наверное, подобные странности в поведении закончились у меня еще в детском доме, но некоторые сироты «грешат» этим и в более старшем возрасте.

Правда, у меня была другая, не менее скверная привычка. Я, подобно медвежонку, залегающему в зимнюю спячку, отходя ко сну, зачем-то сосал лапу. Слава богу, не чужую, а свою. Помню, засуну большой палец – не ноги, разумеется – вместе с наволочкой в рот и сосу, как соску! Видно, у меня ее рано отобрали, вот я и стал тащить в рот, что ни попадя. Чего только воспитательницы не делали, чтобы отучить меня от этого дурацкого пристрастия – и зеленкой палец мазали, и отрезать его грозились – ничего не помогало! А потом вдруг как-то само собой отпустило. Поумнел, наверное.

На следующий день выяснилось, что у нас есть еще более серьезная проблема, нежели сосунки, типа меня, или качающиеся в кроватях «маятники». Мы почувствовали ее по характерному запаху жуткой вони, доносящемуся из самого глухого угла спальни. Там, в собственной моче, уже плавал маленький зассанец Петька Рыданов. И ведь не плохой был парень: огненно-рыжий от природы, страшно застенчивый и конопатый, он был явно не из тех, кто стал бы убивать своего дедушку лопатой. Но его постоянное стремление устроить маленькое наводнение в собственной кровати надолго отравило нам всякую радость от встречи нового дня. Попробуйте-ка получить удовольствие, когда вам каждое утро приходится вдыхать такие миазмы, будто кто-то пихает ватку с нашатырем прямо под нос!

Как только разъяренная Раиса Борисовна бедного Петьку от ссанья не отваживала: и мокрыми простынями его била, и ужина перед сном лишала, и на одной клеенке без матраса спать на железной сетке оставляла! Ничего не помогало – Рыданов продолжал каждый день распространять по палате чудовищное зловоние. «Ну, что мне с тобой делать, бессовестная скотина?! Когда ты уже, наконец, утонешь в своей моче, рыжий черт?!» – в отчаянии всплескивала толстыми руками Раиса Борисовна. – В отдельную же палату тебя, зассыху такую, не положишь! Да и нет у меня отдельной палаты!».

Рыданов портил матрасы и простыни с такой удивительной периодичностью, что даже у меня закралось подозрение: а не издевается ли он над всеми над нами?! «Может быть даже – думал я, – он получает удовольствие от того, что мы задыхаемся по утрам?!». Однажды я подошел к нему и как можно более доверительным тоном спросил: «Слушай, Петя, а почему бы тебе и вправду не перестать ссаться по ночам? Ведь это же так просто – прекратить гадить под себя! Ты что, не можешь сдержаться что ли?». «Не могу», – с невыразимой печалью в голосе отвечал мне Петька. – «Знаешь, сколько раз я давал себе обещание не делать этого? Пытался даже не спать по ночам. Но как только засну – мне сразу снится унитаз, да так явственно, что я не могу в него не сходить!».

«Ну, хорошо хоть не срется!», – подумал я, отходя от Петьки и, как это обычно бывает, накаркал. На следующую же ночь Рыданов обкакался! Уж не знаю, нарочно ли он это сделал или к нему, как в том анекдоте, гномик во сне приходил со словами: «Пописал? Ну, тогда давай и покакаем!». Помню только, что проснулись мы от едкого, все выжигающего запаха – будто кто-то пустил по комнате удушливые газы! Судорожно зажав пальцами носы, мы стали выскакивать из палаты. Этот инцидент переполнил чашу терпения Раисы Борисовны – ее буквально трясло от бессильной ярости! Пообещав Рыданову разорвать его «бесстыжую сраку», она выставила кровать Петьки в коридор, и он спал там один, как изгой, на протяжении очень долгого времени…

Спустя где-то пару недель после всех этих волнительных приключений наступило 1 сентября, ради которого, собственно, нас и привезли в интернат. Надвигалась страшная в своей слепой беспощадности школьная пора. С утра мы были согнаны на торжественную линейку, посвященную этому знаменательному событию – все-таки, чего не говори, а первый раз топали в первый класс! В принципе, линейка эта ничем не отличалась от аналогичного мероприятия, проводимого в обычной школе. Ну, разве что, мы пришли на нее без взволнованных и счастливых родителей и не дарили цветов своей первой учительнице, поскольку взять их нам было неоткуда.

А так все было, наверное, как всегда и везде: стоял погожий сентябрьский денек – в глаза ярко светило подсмеивающееся над нами солнце! На душе вместо надоевших до тошноты кошек весело скреблись озорные чертенята! Под проникновенные слова очень популярной в то время песни «Школьные годы чудесные», нас в новой, с иголочки, ученической форме вывели на гаревый пятачок перед зданием интерната, где уже переминались с ноги на ногу все его триста спартанцев – простите, воспитанников. Учительницы строго поправляют, одергивают разбаловавшихся ребят, устанавливается тишина.

Вперед из группы высокопоставленных педагогов выходит директор Александр Григорьевич – на лацкане его пиджака поблескивает медаль, сообщающая всем присутствующим, что ее обладатель является заслуженным учителем школы. Он произносит краткую приветственную речь, звучат хлипкие, еле слышные аплодисменты. За ним в строгой последовательности выступают завуч и перзам по воспитательной работе. Они вдохновенно выкрикивают в пустоту целый перечень каких-то совершенно бессмысленных для детдомовцев утверждений о пользе учебы. Затем слово предоставляется кому-то еще – все, официальная часть закончена.

Наша учительница Елена Николаевна (подробный разговор о ней еще впереди) подталкивает нас, малышей-первоклассников, к микрофону. Мы, путаясь от волнения, сбивчиво произносим некие приличествующие столь пафосному моменту стихи, которые перед этим знаменательным днем она с завидным упорством вбивала в наши головы. От такого нескладного выступления ее всю аж перекосило! Но праздник продолжается.

К нашему 1 А классу подходит здоровенный десятиклассник – после недолгого осмотра он выбирает самую легкую на вид девочку и, протянув ей колокольчик с большим красным бантом, сажает первоклашку на плечи. И тут торжественную тишину линейки вместо радостного звона колокольчика нарушает жалобный сдавленный писк – это девочка, не удержавшись на спине плохо державшего ее старшеклассника, упала и воткнулась головой прямо в землю!

Все произошло так быстро, что на несколько секунд все опешили, а потом бросились помогать несчастной крохе. «Ах ты, кретин проклятый!» – кричали воспитательницы сразу как будто скукожившемуся в размерах и совершенно потерявшемуся десятикласснику. – Ты что, ребенка поднять не можешь, дурья твоя башка?!». Разъяренных училок словно подменили – еще минуту назад они стояли с фальшивыми улыбками на своих лицемерных рожах, а сейчас были готовы растерзать человека за то, что он оказался таким неуклюжим.

Одним словом, 1 сентября было безнадежно испорчено! Если бы я был постарше, то уж наверняка бы решил, что это плохой знак на будущее, но в детстве мне еще не приходило в голову связывать все эти вещи воедино. Так или иначе, меня все равно переполняла вполне законная гордость – ведь по всем выкладкам выходило, что теперь я не просто какой-то малолетний хмырь, а самый, что ни на есть, настоящий первоклассник. «Вот, – думал я, – когда-нибудь мне тоже посчастливится стать десятиклассником, и однажды таким же погожим сентябрьским деньком я посажу себе на плечи первоклашку, которая будет залихватски трезвонить в школьный колокольчик – и уж, конечно, ее не уроню!».

Глава 5

«Буквы разные писать

тонким перышком в тетрадь»

Из песни «Учат в школе», на слова Михаила Пляцковского

Уважаемые читатели, прежде чем я продолжу свое повествование, считаю своим долгом предупредить вас, что дальше мне придется иногда – не часто, а лишь по мере необходимости, – использовать обесцененную лексику, без которой представить нашу жизнь в интернате, а уж тем более описать ее, совершенно невозможно! Я и так до этой страницы изо всех сил сдерживался, стараясь не использовать матерные слова и выражения, но дальше это было бы уже противоестественным надругательством над всяким здравым смыслом.

Тем более, что мы уже в первом классе матюгались так, что даже бывалые грузчики-алкаши, разгружавшие подгнившие продукты на детдомовской кухне, отходили нервно покурить в сторонку. Хорошего в этом, разумеется, мало, но и правду скрывать тоже негоже! Честно говоря, в интернате мы только матом и разговаривали, но жалея ваши глаза и уши, я постараюсь свести его употребление в книге к минимуму.

А начну я материться здесь прямо с моей фамилии. Дело в том, что звучит и пишется она так: Сукаченко. Как, я вам еще ничего про это не рассказывал?! Ну, тогда слушайте. Да, меня зовут Олег Сукаченко. Эта фамилия досталась мне от матери, поскольку отца-подлеца, как вы уже знаете, сдуло ветром, когда мне не было еще и одного дня. Кому-то может показаться, что фамилия моя лишена благозвучия и режет ухо, но поспешу вас успокоить – ничего предосудительного в ней нет.

Сразу замечу, что корень фамилии Сукач, без стандартного для всех украинцев окончания – енко, указывает либо на род профессиональной деятельности моего далекого предка, либо же характеризует некую его человеческую особенность. Слово «сукачить» когда-то означало «скручивать, сучить» или, другими словами говоря, «вить нить». Многие славянские фамилии, кстати, были образованы именно по ремесленному признаку. А второе значение, которое мне особенно по душе – «сукать, шукать», то бишь – «искать и всегда чего-то доискиваться». Например, правды.

Как видите, в фамилии Сукаченко нет ничего низменного и матерного – напротив, много почетного и даже возвышенного, но кто же об этом знал в советском детском доме? Помню, как однажды ко мне подошел зам директора по воспитательной части и заговорщически так подмигнув, говорит: «Слушай, Олег, а чего у тебя фамилия такая неблагозвучная? Давай мы ее поменяем?». «То есть, как это поменяем?!» – я даже присвистнул от удивления. Увидев мое вытянувшееся лицо, он рассмеялся: «Не пугайся, только одну букву. Будешь у нас не Сукаченко, а Сухаченко. Идет?».

«Идиот! – подумал я, – Тебе бы что-нибудь поменять в твоей пустой тыкве!», – а сам ему вслух отвечаю: «Неа, мне моя фамилия очень нравится! Хлесткая, звучная – запоминается легко! Вот у вас, Сергей Андреевич, какая фамилия? Герасимов? Не сразу и упомнишь. А мою, согласитесь, хрен забудешь!». «Это уж точно» – сказал несколько обескураженный воспитатель и ретировался прочь.

Впоследствии, я даже бравировал своей фамилией. Мне нравилось в каком-нибудь бюрократическом учреждении произнести ее по слогам, когда меня просили, скажем, представиться. Выглядело это приблизительно так: «Молодой человек, назовите, пожалуйста, вашу фамилию». «Извольте, сударыня – Сука —» – здесь я делал небольшую паузу… Девушка вскидывала на меня испуганные глаза: «Что вы себе позволяете?! Кто вам дал право ругаться матом в публичном месте?!». Я снисходительно кивал головой: «Записывайте дальше, – ченко. Полностью она звучит так: Сукаченко». Девушка сразу начинала густо краснеть и улыбаться, искренне радуясь тому, что я все-таки не какой-нибудь уркаган – просто у меня фамилия такая, хулиганская.

Кстати, у нас часто в интернате клички давались именно по фамилиям, которые для удобства обращения с легкостью сокращались до нескольких букв. Мою тоже пытались обрезать, оставив лишь матерный огрызок, но я разбил пару ухмыляющихся рож своих, в конец оборзевших, одноклассников, и они тут же поспешили придумать мне новую кличку – «Головастый». С ней я и прошел через всю свою долгую жизнь в интернате.

Между прочим, схитрили, мерзавцы! Мне всегда казалось, что столь лестное прозвище я получил от ума, которого у меня и в самом деле – палата. А недавно выяснилось, что Головастым меня назвали из-за размеров моей головы – она почему-то была больше, чем у других детей. Что же касается близких друзей, то они, обращаясь ко мне, использовали уменьшительно-ласкательное слово – Головастик. Я откликался и на то, и на другое имя.

Но вернемся, пожалуй, за школьную парту, тем более что 1 сентября был запущен процесс нашего мучения (простите – обучения) в интернате. Учительницей нам поставили какую-то старую, обиженную на жизнь клячу, по имени Елена Николаевна. И те люди, которые утверждали ее на этой должности, на мой взгляд, чрезвычайно сильно ошиблись. Поскольку никакой преподавательницей она, конечно же, не была, и быть ею не могла по причине своей вопиющей профнепригодности. Вы, наверное, удивлены, что я так нелестно охарактеризовал свою первую учительницу, но уверяю вас: после всего того, что она с нами сделала, эта характеристика не является слишком избыточной.

Елена Николаевна категорически, просто до колик в животе не любила детей, и ее работа в интернате доставляла ей невыразимые страдания, большую часть из которых она мечтала переложить на наши, хрупкие еще тогда, плечи. Необходимость (закрепленная, кстати, должностными обязанностями) сеять в детдомовских головах «разумное, доброе, вечное» приводила ее в трепетный ужас. Она так и говорила иногда: «Ну, разве этим маленьким сволочам что-нибудь объяснишь?! Нет, это не работа, а какое-то сплошное хождение по мукам!». Странно, как она вообще с таким настроем собиралась преподавать? Ведь никогда не прорастает то, что не посеяно…

На первом же уроке Елена Николаевна заставила нас обертывать учебники, по которым мы должны были в дальнейшем учиться, плотной серой бумагой, чтобы скрыть их обгрызенные со всех сторон обложки. По всей видимости, наши ипанутые на всю голову предшественники вместо гранита науки зачем-то грызли эти ни в чем не повинные книги! На них, и вправду, страшно было смотреть: растрепанные в хлам, черт те чем изрисованные, они являлись прекрасным пособием по изучению русского мата. Во всяком случае, первые матерные слова я прочитал именно на этих, много чего повидавших за свою жизнь, обложках.

Что же касается другой школьной амуниции, то портфелей или ранцев например, у нас не было – их попросту некуда было носить. Чтобы дойти из спальни до класса, нам нужно было пройти по коридору каких-то двадцать метров. Все необходимые для школы принадлежности, как то: ручки, тетрадки и учебники, уже дожидались нас там. Так что за девочками мы портфелей не таскали, что являлось большим упущением нашего детства. Но понял я это значительно позже.

Там же в классе мы надевали и школьную форму, которая хранилась в достаточно вместительных стенных шкафах. По окончании уроков все должны были, не мешкая, переодеться в повседневную одежду, чтобы, не дай бог, не запачкать свои ученические платьица и костюмчики. У нас также, в отличие от обычных школьников, не было дневников, потому что их некому было смотреть. Родителей, понятное дело, в школу тоже никто не вызывал. Все оценки выставлялись в классном журнале, который училка всегда носила с собой.

Хорошо помню первый свой урок в школе, на котором нас знакомили с буквами русского алфавита. Не обращая внимания на завывания учительницы с мелом у доски, я, пододвинув к себе тетрадь и высунув язык от усердия, начертал на ее обложке: «Тетрадь по русскому языку ученика первого «А» класса Олега Сукаченко».

Елена Николаевна, узрев мои художества, была потрясена: «Ты что, уже писать умеешь?!». «А то, как же! – с гордостью ответил я, – Меня еще в пять лет научили!». «И читаешь, наверное, тоже?». «Конечно! Как бы я научился писать, не читая?» – продолжал я немного смущенно удивлять учительницу. «Ну-ка, прочитай вот этот текст» – Елена Николаевна поспешно раскрыла передо мной Букварь и ткнула пальцем в первую попавшуюся страницу. «Пусть всегда будет солнце! Пусть всегда будет небо! Пусть всегда будет мама! Пусть всегда буду я!» – быстро и уверенно выпалил я.

На следующий день Елена Николаевна специально притащила из дома секундомер, чтобы замерить скорость моего чтения. Вышло ровно 120 слов в минуту. Учительница никак не ожидала от меня такой гадости! Это означало, что пока все остальные первоклашки будут ползать пальцами по страницам учебников, пытаясь выговорить ненавистные им буквы, я буду ковыряться пальцем в носу от безделья.

Тем не менее, на первых порах, когда Елене Николаевне нужно было зачем-то выйти из класса, она вызывала меня к доске, чтобы я в ее отсутствии объяснял своим неразумным одноклассникам, как нужно складывать слоги в слова, а слова в предложения. Так ей, по крайней мере, хотелось. Я же, как только училка скрывалась за дверью, позволял ребятам делать все, что им заблагорассудится.

Спустя какое-то недолгое время нас всем скопом приняли в октябрята, и на наших школьных формах появились красные пятиконечные звездочки с изображением маленького, еще кудрявого Вовочки Ленина, подозрительно смахивающего на ангелочка. (Кто бы мог подумать, что, повзрослев, Владимир Ульянов так ополчится на церковь и все, что с нею связано?). Отныне все мы стали считаться «внучатами Ильича». Понятно, что под эту сурдинку нас нагрузили дополнительными обязанностями, не предоставив, как водится, никаких прав.

Теперь мы должны были отлично учиться, быть прилежными, любить труд, слушаться учителей и понимать уже, наконец, несмотря на все свое разгильдяйство, «что такое хорошо, и что такое плохо». В силу малолетнего возраста я никак не мог отвертеться от посвящения в октябрята, но вот чтобы загнать меня в пионеры, взрослым пришлось изрядно потрудиться. Впрочем, до этого еще надо было дожить…

Разумеется, в начальной школе и речи быть не могло о том, чтобы мы самостоятельно выходили куда-то за территорию интерната. За это можно было получить по самое «не балуйся!». Но однажды, в нарушение всех строжайших запретов, я выскользнул за ворота, и чуть было не поплатился за это. Первый же мой выход на улицу вполне мог стать для меня и последним!

Все дело в том, что я слишком буквально воспринял слова нашей училки Елены Николаевны о правилах дорожного движения для пешеходов. Она втемяшивала нам, что, переходя дорогу надо сначала посмотреть налево, а потом, дойдя до ее середины – направо. Но забыла сообщить, что это правило действует только для шоссе с двусторонним движением, в то время как рядом со школой пролегала односторонняя дорога.

В общем, свято убежденный, что действую в точном соответствии с постигнутой мною премудростью, я глянул сначала в одну сторону, затем, важно достигнув середины дороги, повернулся, как учили, в противоположную… И вдруг внезапно увидел летящую прямо на меня машину с красной лентой на капоте, после чего раздался резкий визг тормозов!..

Про такие случаи обычно пишут: «И тут вся моя жизнь, словно в замедленной съемке, промелькнула перед глазами». Врать не буду – ничего подобного мне не припоминается. Я даже испугаться, толком, не успел. Если что-то и мелькнуло перед глазами – то лишь охреневшее от страха лицо водителя, не ожидавшего такого жесткого пердимонокля! Но его тоже понять можно. Резко свернув в сторону, он впечатался прямо в забор нашей школы и снес одну из бетонных плит!

Слава богу, скорость автомобиля была не очень велика, потому что уже через несколько секунд шофер со страшными ругательствами выскочил из машины и отвесил мне такого пенделя, что я улетел прочь с дороги. Потом, конечно, потащил меня в школу, разбираться. «Вы почему не сказали этому маленькому дебилу, что нельзя переходить дорогу в неположенном месте?!» – бушевал он в директорском кабинете.

Я же озадаченно чесал свою бестолковку и думал про себя: «Да, нехорошо как-то все получилось. Это же надо было умудриться попасть под колеса «Скорой помощи»! И смех, и грех какой-то! А все-таки круто, что у меня на голове две макушки – говорят, что их обладатель является настоящим счастливчиком. Вот и водитель утверждает, что мне, дуралею, сказочно повезло! Ну, разве можно ему не верить?».

О боге я тогда еще, кстати, совершенно не задумывался. В советском детском доме, понятное дело, на эту запрещенную тему никогда не говорили, но однажды где-то услышав о нем, я почему-то сразу же уверовал, что бог – есть, и он меня никогда своей милостью не оставит. Всевышний представлялся мне этаким маленьким старичком боровичком, виденным мною когда-то в телевизионной сказке и, конечно же, он был очень добрым ко всем. Но поскольку никаких молитв я тогда еще не знал, то не о чем его и не просил. Мне было достаточно верить, что бог помнит обо мне и всячески оберегает.

Глава 6

Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

Из кинофильма «Джентльмены удачи»

Как строился наш распорядок дня в интернате? Вставали мы, как правило, по зычному воплю ночного воспитателя: «Подъем!», в семь часов утра. Прямо в трусах выбегали из палаты в просторный коридор, называемый на старый манер рекреацией, где нас уже ожидала учительница Елена Николаевна. Она делала с нами небольшую, минут на десять зарядку. Ну, знаете, наклоны там всякие, вперед-назад, вправо-влево, вращательные движения руками и ногами, приседания. Я настолько проникся этими простыми упражнениями, что до сих пор – сколько лет прошло – вспоминаю их укрепляющее действие, лежа на диване.

После зарядки мы всей шумной, веселой гурьбой, расталкивая друг друга, неслись в туалет, умываться и обливаться холодной водой по пояс – это было обязательное условие, продиктованное нам воспитателями (хоть за что-то можно сказать им спасибо – закаливание очень пошло мне на пользу!). С водными процедурами желательно было не мешкать, потому что последний подбежавший к раковине первоклашка был обязан убрать всю, налитую двадцатью маленькими опездолами, воду.

Затем мы быстро заправляли кровати, одевались и шли строем завтракать. Я уже рассказывал про интернатскую столовую – наше любимое место силы, где мы насыщались своей разрушительной детской энергией. Пришло время добавить еще несколько важных замечаний. «Кушать подано – садитесь жрать, пожалуйста!» – говорила нам Елена Николаевна и мы, сгорая от нетерпения, принимались уминать нехитрые общепитовские блюда.

На завтрак нам обычно давали манную кашу с чудовищными комками – видимо, интернатские поварихи сильно ленились мешать ее во время варки. Мы называли эту кашу космической, потому что при попытке перевернуть тарелку, она ни на йоту не выливалась и вполне могла съедаться космонавтами на орбите. Иногда манку заменяли перловкой, которую я, честно говоря, недолюбливал за ее весьма специфический вкус. Вместе с кашей на раздаче также выдавали маленький квадратный кусочек сливочного масла, который ее совершенно не портил. Его также можно было намазать на хлеб, по желанию. Все это роскошество венчалось стаканом еле подслащенного чая, больше похожего с виду на ослиную мочу (еще бы знать, как она выглядит!).

Наш среднестатистический обед состоял из самых простых и обычных щей («где щи, там и нас ищи!» – любили шутить по этому поводу воспитательницы), сменяемых время от времени гороховым супом, про который шуток было еще больше – не к столу будет сказано. Затем шло традиционное картофельное пюре с рыбной котлетой или сосисками, и компот, сваренный из сухофруктов.

На ужин нас потчевали какой-нибудь гречкой, либо же макаронами с мясной подливкой и стаканом все того же бледного от огорчения чая, недопитого кем-то еще со вчерашнего дня. Ко всей этой еде, разумеется, полагался хлеб, который «всему голова». Его можно было взять со специального подноса, заваленного нарезанными в хлеборезке кусками. Мы любили порыться в этих залежах хлеба, выискивая свои любимые горбушки – наше самое желанное лакомство! Но уронить хлеб на пол считалось великим святотатством – за это можно было легко схлопотать по лицу. «Его же для тебя хлеборобы растили, а ты, гандон штопанный, им почему-то разбрасываешься!» – вопили в таких случаях работницы столовой.

По очень большим праздникам, типа Нового Года, повара баловали нас жареной картошкой, которая считалась невероятным деликатесом – о ней потом разговоров было на несколько месяцев вперед! Кто-то, возможно, спросит: а почему столь банальное блюдо перепадало нам так редко? А вы попробуйте нажарить картошку на триста человек – замучаетесь стругать ее и переворачивать потом на сковородках!

Подавалась сиротская жратва на дешевых казенных тарелках с надписью «Общепит». И чай, и компот мы пили из вечно немытых граненных стаканов, наподобие тех, что до сих пор ставятся в поездах дальнего следования в подстаканники. Ножи у нас, конечно же, отсутствовали подальше от греха (страшный сон воспиталок – триста ебанутых детдомовцев, вооруженных ножами!). Да и нечего было особо резать, разве что котлету какую-нибудь или сосиску, но с этим отлично справлялась и ложка.

Как видите, питались мы прекрасно, чуть ли не на зависть самим себе, но справедливости ради нужно отметить, что в целом – никто не голодал! На раздаче (так называлось специальное окошко, через которое из кухни в столовую подавалась еда) всегда можно было получить добавку супа или каши. Ну, либо увесистым половником по голове.

Что же касается меня, то я с огромным аппетитом пожирал почти все, что предлагалось интернатскими поварами, не разбирая особо вкуса и запаха. Главное, чтобы это были не гвозди, а все остальное мой молодой желудок легко мог переварить. Воспиталка постоянно возмущалась: «Сукаченко, тебя легче пристрелить, чем накормить!», и смотрела на меня осуждающим взглядом, но я только беззлобно посмеивался ей в ответ.

Мне не в падлу было слопать все, от чего отказывались мои более привередливые одноклассники: и варенный лук, и молочные пенки, и куриную кожицу. Я поедал даже холодную творожную запеканку и соленые зеленые помидоры, хотя ничего более отвратительного и придумать было нельзя! Опасался я только одного – как бы меня за плохое поведение не оставили без еды.

Была у наших воспитателей такая страстишка – чуть что не так, сразу же лишать ребенка возможности набить свой желудок. А поскольку все мы были далеко не паиньки, то и жирных ребят среди нас по определению не водилось – им просто неоткуда было взяться. Да и не прижился бы такой толстячок в детдоме – его бы сразу всей толпой зачморили.

Но продолжим обозревать наш распорядок дня в интернате. После завтрака мы шли прямиком в класс, переодевались там в школьную форму и садились за парты. Уроков в начальной школе у нас было не так много и поэтому где-то в районе 13:00, по-быстрому отмучившись, мы уже топали на обед, за которым следовал так называемый «тихий час».

В это время нас загоняли в палату и заставляли замирать в своих кроватях без всяких признаков жизни. Елена Николаевна так и говорила нам: «Умрите!». И мы должны были на целый час забыть про какой-либо несанкционированный шум или движение. Я терпеть не мог этот навязываемый нам «послеобеденный сон», поскольку спать мне днем никогда не хотелось. И тогда, будучи ограниченным в движении, я давал волю своему буйному воображению!

Все дело в том, что в Младшем корпусе у детей по чьей-то странной прихоти совершенно не было игрушек! Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы кто-то из маленьких детдомовцев с ними возился. Даже девочки были лишены возможности наряжать своих традиционных кукол. Скорее всего, игрушки были просто запрещены в интернате. А играть-то тянуло! Вот я и приспособил казенное полотенце под это увлекательное занятие.

Понадергав из него красных и синих ниток, я скатывал их в шарики и раскладывал на белой простыне – они изображали у меня солдат неприятельских армий. За тот час, что мы должны были провести в своих кроватях, я с помощью ниток из полотенца разыгрывал целые сражения! И никакая, даже самая навороченная современная игрушка не смогла бы по своей привлекательности сравниться для меня с теми разноцветными шариками на детдомовской простыне…

Вообще обилие игрушек – это не всегда хорошо, ибо зачастую мешает развитию воображения у ребенка. Он просто не в состоянии удержать свое внимание на чем-то одном и хватается за все сразу. В то время, как отсутствие тех же кукол или солдатиков (к чему я отнюдь не призываю) заставляет его задействовать всю свою творческую фантазию и позволяет оживлять с помощью силы мысли любой неодушевленный предмет.

Однажды моя хорошая знакомая рассказала мне такую примечательную историю: в детстве ей очень хотелось иметь собаку. Она буквально грезила маленьким щеночком! Но родители были категорически против какого бы то ни было животного в доме. И тогда маленькая девочка привязала палку на веревку и принялась каждый день выходить с ней на прогулку по двору, воображая, будто это ее любимый четвероногий друг! Можете представить себе округлившиеся глаза родителей этой девочки, когда она брала свою странную конструкцию и шла выгуливать ее на улицу! К сожалению, собаку девочке потрясенные родители так и не купили. Возможно, они посчитали, что хватит с нее и палки на веревочке.

После «тихого часа» учительницу Елену Николаевну сменяла уже известная вам воспитательница Раиса Борисовна, в обязанности которой, помимо всего прочего, входила организация «самоподготовки» – это то, что в обычной школе называется «заданием на дом» или «домашней работой». Проходила она в том же самом классе, где мы учились и с утра – благо, расположен он был рядом с нашей спальней. Помню, как во время одной из таких самоподготовок случился неприятный казус, по поводу которого мы все довольно долго переживали.

Как обычно, Раиса Борисовна зажала нас в такие дисциплинарные клещи, что ни вздохнуть, ни пернуть нормально было невозможно! Во время выполнения школьных заданий она требовала от нас полнейшей тишины и абсолютной концентрации на подготовке к урокам. Ни о какой увлекательной ловле мух или безобидном ковырянии в носу не могло быть и речи! И вдруг посередь всего этого педагогического благолепия Димка Жаров, щупленький темноволосый парнишка, сидящий за соседней партой, начинает проситься у воспитательницы в туалет.

Можно вообразить себе жуткое возмущение Раисы Борисовны, для которой строгий и неукоснительный порядок был превыше всего. «Я же всех предупреждала, что до 17:00 никто из класса не выйдет! Почему ты не поссал, когда это можно было сделать?!». «Я, я» – что-то тихо лепечет ей Димка. «Головка от хуя!» – взрывается Раиса Борисовна – «Никуда ты, дрянь малолетняя, не пойдешь! Сиди и терпи!». Сидит мальчишка, тужится, весь покраснел от напряжения. Изо всех сил старается не опозориться перед одноклассниками. Но много ли так высидишь? В общем, финал ясен – через несколько минут под Митькой образовывается приличная лужа, у всех на глазах!

На Раису Борисовну в этот момент страшно смотреть – она буквально взвивается до потолка: «Ах ты, гаденыш, чего удумал! Ссаться в школьном классе! Ну, я тебе щас покажу, где раки зимуют!». Она хватает Димку за волосы и начинает срывать с него одежду. Тот ревет буквально в три ручья и слабо пытается закрыться от нее руками, но жестокая воспиталка неумолима: «Руки по швам, я сказала! Разделся до гола и встал к доске! Живо!». Димка покорно стягивает с себя трусы и стыдливо корячится у доски, вытирая слезы. Так и стоит он до конца самоподготовки, не смея прикрыться руками. Девчонки, глядя на все это безобразие – хихикают, закрыли глаза ладошками, сквозь пальцы смотрят. Раиса Борисовна довольна – «воспитывает»…

По окончанию самоподготовки, в качестве поощрения, нам обычно позволялось немного погулять на улице – этакий бонус за невольное прилежание в учебе. Выстроив нас, в ставшую уже обязательной для всех перемещений по интернату, колонну под говорящим названием «Мозгой туды!», Раиса Борисовна вела всех в подвальное помещение Младшего корпуса, где за каждым классом была закреплена своя раздевалка. В этой тесной конуре прямо на полу (крючков не хватало), были навалены наши совершенно одинаковые курточки вперемешку с ничем не отличимыми друг от друга калошами. Не без труда облачившись во все эти казенные вещи, мы спешили порезвиться на улицу.

Но даже там Раиса Борисовна, разрази ее гром, не собиралась ослаблять свою железную хватку. Шуметь и баловаться, как вы помните, у нее было нельзя. Причем правило это распространялось не только на поведение детей в интернате, но и вне его. Поэтому наши прогулки в небольшом, огороженном сеткой, загончике, больше напоминали броуновское движение зеков по тюремному дворику. Ну, разве что мы руки за спиной не держали.

Часто случалось, что за пререкания с окончательно спятившей воспитательницей меня лишали возможности подышать свежим воздухом, и тогда я «гулял» один, сидя у окна. Помню, какие дивные картинки открывались мне за стеклом (запретный плод, он ведь всегда сладок!). Я смотрел их, как кадры волшебного диафильма, и не мог наглядеться, поскольку они всегда были разными.

Вот сокрушенно качаются под порывами ветра, тяжело и натужно вздыхая листвой от нестерпимости своего положения, высаженные на школьном дворе деревья. Им, может быть, и хотелось бы вольготно пробежаться по траве, размять свои одеревеневшие члены, но они вынуждены всю жизнь стоять, как истуканы, на одном пятачке, не в силах сойти с места.

А вот прямо под моим окном крадется куда-то по своим делам известная всему детскому дому кошка, по имени «Побирушка». Это облезлое создание живет где-то в подвале, и мы постоянно подкармливаем ее всякими вкусностями, украденными нами из столовой. Честно признаться, нам очень жалко «Побирушку», потому что она такая же бесприютная и неприкаянная, как мы.

Иногда на улице становилось пасмурно, и дождик бил крупными каплями по моему окну, и в этот момент мне казалось, что это он так плачет из-за невозможности как следует намочить меня. А порой внезапно выглянувшее из-за туч солнце своими теплыми, проникающими через стекло прямо в сердце, лучами, пыталось придать мне бодрости – дескать, не расстраивайся, Головастик, мы еще зажжем с тобой, как следует! И я, благодаря этой поддержке доброжелательного светила как-то спокойнее и даже радостнее переживал допущенную по отношению ко мне несправедливость. Помните, как у Достоевского хорошо было сказано: «Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека»…

Глава 7

Чистота – залог здоровья

Поговорка

Время от времени, а точнее, по мере отрастания у нас волос, к нам приводили какого-то странного чудика с машинкой, который называл себя парикмахером. При этом стрижка у него для детдомовцев всегда была одной и той же – под ноль, то бишь наголо. Дело в том, что парикмахерскую моду в нашем классе определяла все та же неугомонная Раиса Борисовна, которая ни о каких других прическах и думать не хотела.

Очень редко, в самых исключительных случаях она позволяла некоторым, особенно отличившимся жополизам, оставлять еще и маленькие, аккуратно выстриженные чубчики, но выглядело это ненамного лучше, чем бритая голова. У меня чубчика никогда не было, я слишком плохо вел себя для этого знака отличия. Поэтому все три первых года в интернате проходил лысым.

Как осуществлялась стрижка? Обычно тебя сажали на стул, стоящий посередине рекреации, при этом за спиной весело шушукались и угорали одноклассники, с радостью наблюдая, как твою, и без того не очень красивую головешку, уродует парикмахер. Каким-то удивительным образом они забывали, что через пару часов сами все будут выглядеть точно также! Цирюльник надевал на тебя простыню, туго, почти до высунутого языка затягивал ее на горле, и принимался тупой машинкой выдергивать твои волосы. Обчекрыжив, таким образом, всех мальчиков, парикмахер переключался на девочек. И вот тут-то начиналось самое интересное!

Прежде чем приступить к стрижке, наших малолетних товарок по несчастью проверяли на вшивость. Помню, с каким непередаваемым ужасом на лицах они застывали, пока Раиса Борисовна, как большая злобная обезьяна, рылась в их волосах в поисках насекомых. Бедные девчонки разве что в обморок не падали, и пребывали в страшном напряжении, потому что никогда не знали, чем закончится для них эта унизительная процедура. Прослыть «гнидастой» или «вшивой» считалось для девочки несмываемым позором!

Если голова ее оказывалась чистой, воспитательница так и сообщала: «Эта прошмандовка чистая». В таком случае девочке полагалась самая простенькая и непрезентабельная стрижка, типа «Я у мамы – дурочка». И лишь одной Насте Примаковой, имевшей роскошные рыжие волосы, доходившие ей почти до попы, позволялось сохранять их без всякого постороннего вмешательства.

Что же касается тех горемычных одноклассниц, у которых находили паразитов, то мстя Раисы Борисовны им была страшна! Она нещадно заливала их головы керосином и запрещала девочкам смывать его, пока волосы не начинали сами лезть из головы вместе с перепуганными вшами. Девочки плакали от невыносимого жжения, умоляли прекратить жестокую экзекуцию, но злая воспиталка бранилась еще пуще прежнего: «Кретинки, млять! Сами виноваты, что запустили к себе эту живность! Я же вам говорила, пеняйте только на себя!».

Впрочем, не обходилось и без смешных моментов. Помню, как-то Раиса Борисовна подвела к цирюльнику двух девочек, одну из которых, в отместку за ее неважную учебу, попросила подстричь под нулевку, а вторую, лучшую в классе ученицу, декламировавшую стихи на всех конкурсах художественной самодеятельности – как можно более привлекательно! Ну, и этот идиот парикмахер, разумеется, все перепутал, страшно обкорнав обалдевшую от такой прически отличницу, и красиво уложив волосы не менее удивленной двоечнице. Раиса Борисовна визжала так, будто это ее наголо побрили!

Раз в неделю нас всех водили в баню (кто о чем, а вшивый о ней, о любимой!). Чтобы дойти до помывочной, нам нужно было под конвоем воспитательницы совершить целое путешествие в Старший корпус. Это было единственное мероприятие, которое хоть как-то связывало нас со всем остальным интернатом. До четвертого класса мы жили совершенно уединенно в своем маленьком и относительно безопасном мирке.

Придя на место, мы раздевались в т. н. предбаннике и скидывали свои трусы и майки на специально разложенное на полу покрывало – все это белье вскоре отправлялось в стирку, чтобы в следующий раз быть выданным нам уже в более-менее постиранном виде. Никаких личных трусов и маек в интернате не полагалось – за несколько месяцев жизни в нем ты мог переносить белье всех своих одноклассников, пока оно не начинало зиять дырками. В таком случае кастеляншей нехотя признавалось, что данные трусы стали окончательно непригодны к носке и пришло время их заменить. При этом она еще долго сокрушалась, недовольно качая головой: «И как им только удается пропердеть это белье так быстро?!».

Вообще понятие «мое», как таковое, в интернате отсутствовало. Все выдавалось только на время и могло быть в любой момент изъято. Раиса Борисовна нам так и говорила всегда: «Запомните, сволочи, у вас нет ничего своего! Здесь все государственное, казенное от тарелки и ложки до ваших вонючих носков!». И она не обманывала – решительно на каждой вещи, которую мы встречали в детском доме, будь то простыня или учебник, стояла печать школы-интерната. А это означало, что ничего тебе здесь по определению не принадлежит. Вот почему детдомовцам в принципе чужды идеи эгоизма и вещизма. Ну, по крайней мере – мне.

Кстати, по этой же причине я не помню и какой-либо зависти среди сирот. Одевались мы все государством абсолютно одинаково (вероятно, для того чтобы никому не было обидно). Никаких дорогих и красивых вещей, выделяющих кого-то из общей массы, у детдомовцев отродясь не было. Мамы и папы у всех такие, что ими особо-то и не похвастаешься (хоть некоторые и пытались, о чем чуть ниже). Так что почвы для зависти у нас не было никакой.

Но вернемся в интернатскую помывочную. Собственно, баней ее называли только для солидности – на самом деле это была обычная душевая комната с довольно вместительным предбанником, чтобы там одновременно могли разоблачиться человек пятнадцать-двадцать народу, и длинным рядом заржавевших кранов, под которыми мы и намывали свои тщедушные тельца.

Помогала нам в этом старая уборщица баба Люся, которую специально отрядили для такой неблагодарной работы, чтобы мы, «маленькие долбоебы», чего доброго, не утопили друг друга ненароком. Известна она была тем, что постоянно на нас материлась, дымила вонючей папиросиной, сплевывала сквозь зубы и всегда была готова шандарахнуть кого-нибудь из ребят грязной тряпкой по спине.

Но все это были цветочки по сравнению с тем, что она вытворяла с нами в бане. Для этой прирожденной садистки что полы скрести, что ребенка – все было едино! Ее грубые, железные ручищи, привыкшие к тяжелому труду, не давали детям никаких поблажек. Старая карга терла и скребла нас мочалкой с такой исступленной свирепостью, что казалось, сотрет кожу до кровавых пузырей!

Мы орали в этой бане, как резанные, и если бы кому-то вздумалось в те моменты пройти мимо дверей, то он бы подумал, что нас там не моют, а убивают! Кажется, именно благодаря бабе Люсе мы окончательно закрепили в своих головах все свои обширные познания нецензурной лексики. А вы попробуйте не заорать матом, когда вас после долгого и мучительного скобления еще и ошпаривают кипятком напоследок!

Скорее всего, столь варварским и беспощадным образом баба Люся мстила в нашем лице всем детдомовским мальчишкам, которых небеспричинно подозревала в страшном грехе – неуважении труда уборщиц. Мы и в самом деле не были чистоплюями – легко могли бросить бумажку в неположенном месте и в целом, конечно, добавляли бабе Люсе кучу лишней работы, за что и были безжалостно наказуемы «мойдодырихой» в бане.

Заканчивая свой рассказ про распорядок нашей жизни в интернате, замечу, что ближе к вечеру Раиса Борисовна, предвкушая долгожданное окончание рабочего дня, приходила в некое благостное расположение духа и допускала определенные послабления в режимных моментах. Так, например, мы уже не должны были возвращаться ненавистным строем из столовой на свой этаж, поскольку нам милостиво дозволялось затащить на него «свою любимую воспитательницу». Раиса Борисовна называла сие действие «Покатушки на лошадках».

Делалось это так: весь класс подходил к лестнице и по команде воспиталки останавливался перед ней. После обильного ужина эта преграда казалась Раисе Борисовне непреодолимой. Из строя для срочной транспортировки вышеуказанного груза в приказном порядке вызывалось несколько слабосильных первоклашек. Кто-то из нас упирался в Раису Борисовну сзади, кто-то подхватывал ее за руки спереди и вот так, совместными усилиями, мы затаскивали эту свинью на четвертый этаж. При этом Раиса Борисовна, добрая душа, не забывала нас подбадривать: «Но-но, мои лошадки!». Она буквально блаженствовала, когда ее тащили по лестнице и с противной ее жирной морды не сходила довольная улыбка.

Уже после отбоя, лежа с открытыми глазами в темноте и наблюдая на потолке спальни причудливую игру света от автомобильных фар, проезжающих мимо интерната машин, я думал про себя: как странно, ведь я мог оказаться в каком угодно месте, и даже не самом плохом, но почему-то очутился здесь. С чем это связано? Как это мне так «подфартило»? И кто вообще занимается распределением судеб: «Тебе вот такая жизнь, а он получит другую, совершенно отличную от твоей». Ведь огромное количество людей живут в нормальных семьях, имеют маму и папу, а ты тут отдувайся за других…

Однажды я услышал, как на соседней кровати тихо плачет под одеялом новенький парень, которого только что привезли в наш детдом. Это было для меня так удивительно, что я, свесив ноги со своей шконки, спросил у него: «Ты чего ноешь?». «Домой хооочу!» – уже не сдерживаясь, заскулил в полный голос новенький. «А тебе что, здесь не нравится?». «Неееет!» – продолжал он захлебываться от слез.

Честно сказать, меня столь бурное изъявление чувств даже покоробило. Сам я уже давно не имел такой скверной привычки – реветь почем зря, и с осуждением смотрел на тех, кто этого делать не стеснялся. Ну, не мужское это дело, согласитесь? Кроме того, мне стало немного неудобно за то место, где я волею судьбы оказался.

«Интересно, – злился я, – и чего он, дурак, мать его так, плачет? Разве это как-то изменит ситуацию и позволит ему выбраться из сиротника?». Не зная другой жизни, и не имея возможности сравнивать, я считал эти слезы признаком слабости, если не глупости. «Зачем вообще рыдать, когда тебя уже бросили? Это же совершенно бессмысленное занятие! Все равно слезами горю не поможешь. Надо обустраиваться в интернате, коль скоро ты в него попал, а не хныкать, как баба!».

Взять, к примеру, моего приятеля, Женьку Билялетдинова – так вот его родители, он мне об этом сам по секрету рассказывал, сейчас находятся за границей, на ответственном задании! Мальчугана же в детский дом сдали временно, поскольку разведчикам детей на работу брать с собой не полагается. Но как только они вернутся на родину, Женьку сразу же заберут отсюда.

Здесь вообще ребят послушаешь – обзавидуешься: у одного папа – заслуженный полярник и герой, годами на льдинах дрейфует, занимаясь какой-то научной работой, у другого мама – самая обаятельная и привлекательная, лучшая мама на свете! Одно лишь не понятно, как они все в интернате очутились?!

В отличие от своих хвастливых товарищей, я не знал ни гордости за отца, ни любви к своей матери. А все потому, что ни разу их не видел. Я даже представить себе не мог, как они могли бы выглядеть. Мне хотелось бы, конечно, чтобы это были добрые, красивые, сильные и благородные люди, но тогда, спрашивал я себя, что я здесь делаю?..

А на самом деле, судьбы у детдомовцев удивительно похожи. Лишение отца и матери родительских прав, приемник-распределитель и вот теперь интернат. У некоторых ребят и того хуже. Так называемые родители смертным боем били своих детей, мучили их голодом и истязали холодом, топили в ванной и обваривали кипятком, прижигали утюгом и сигаретными окурками, резали ножом и насиловали разными предметами, заставляли воровать и забывали на улице!

Хочется спросить этих мразей, по недоразумению ставших родителями: «А зачем вы вообще рожали детей? Чтобы мучить и издеваться над ними?! Вы что, не понимаете, как тяжело и страшно уродуете их не только физически, но и морально? А ведь они не все время будут маленькими. Когда-нибудь ваши дети вырастут, пусть даже и в неволе, за интернатским забором, и обязательно придут к вам, чтобы поинтересоваться: «А почему вы, предки хреновы, так гнобили нас в детстве?! Что за удовольствие у вас было истязать нас, почем зря?!». Что вы ответите на это? Как будете смотреть им в глаза?!»…

Не понаслышке зная жизнь в сиротском учреждении, я далек от мысли утверждать, будто нахождение в детском доме или в интернате является завидной долей для ребенка. Но все-таки, это не самый плохой для него вариант, в случае если семья, из которой он был изъят, обращалась с ним, как с неприятелем, подлежащим уничтожению! Ведь еще неизвестно, как бы он жил с подобными «мамашами» да «папашами», и выжил бы вообще?! Есть такие родичи, с которыми, как говорится, и врагов не надо!

Так что детдомовцы, страдающие из-за того, что их бросили родители, должны, на мой взгляд, задаваться одним, очень простым вопросом: «А так ли, на самом деле, им нужны люди, которые от них отказались? Может это вовсе и неплохо, что они больше не будут жить с равнодушными, безжалостными тварями, для которых абсолютно ничего не значат?».

Я вообще удивляюсь, почему жизнь так несправедливо устроена? Какие-то конченные алкаши и наркоманы рожают аж по десять детей, всячески мучают и терроризируют их, после чего, ничтоже сумняшеся, сдают в детский дом! А по-настоящему добрым, сердечным людям, которые так много могли бы сделать для своих малышей, бог иногда не дает детей! Не лучше ли было бы наоборот? С другой стороны, а где вы видели, в принципе, справедливость-то? Ее не было, и нет в этом подлунном мире.

И при всем при этом, странное дело, мне приходилось встречать ребят, почти боготворивших своих вечно пьяных и постоянно дерущихся родителей! И как бы они не издевались над ребенком, как бы жестоко не унижали и не гнобили его, он все равно искренне их любит. «Почему?!» – спросите вы. А разве может быть иначе у невинного, доверчивого и беззаветно верящего в добро малыша?

И самым страшным для детдомовца было услышать из уст какой-нибудь дуры воспитательницы или от своего жестокого ровесника: «Твоя мать – алкоголичка!». Он тут же яростно бросался в драку. Потому что для него все, что касалось матери было свято. Даже если она подобного отношения к себе совершенно не заслуживала.

Справедливости ради надо заметить, что при всех недостатках советской системы, в стране и вправду многое делалось для брошенных детей. Сироты и тогда были, но живого беспризорника можно было увидеть только в кино. Государство худо-бедно пристраивало всех – кого в детдом, кого в интернат, кого в суворовское училище. Россия, как бедная честная мать отрывала от себя последнее, пытаясь хоть как-то облегчить жизнь несчастным сиротам. И единственное, что меня всегда огорчало, это то, что детских домов у нас все еще очень много…

Глава 8

Но все-таки знай – ты не один!

Юрий Шевчук, певец

На первом году жизни в интернате неожиданно вдруг выяснилось, что у меня есть родственники. Это известие поразило меня сильнее молнии! Представьте себе мое состояние: вы вроде бы свыклись уже с мыслью, что живете – не с кем покалякать, и умрете – некому поплакать. А тут, как снег на голову, какая-то родня по материнской линии нарисовалась. Не сказать, чтобы очень близкая, но все же – было от чего прийти в изумление!

Они нашли меня сами, ну и, конечно, приехали в интернат, знакомиться. Крупного, представительного мужчину в мешковатом костюме звали Василий Макарович, а его хрупкую с виду жену – Лидия Яковлевна. Впрочем, они сразу же попросили называть их по-свойски: дядя Вася и тетя Лида. Своих детей у них не было, поэтому они взялись опекать время от времени меня. Я ошалело смотрел на них и не мог поверить своим глазам – оказывается, я не один на этом свете и у меня есть сородичи, ну разве это не счастье?!

С тех пор дядя и тетя стали приезжать ко мне почти каждую неделю. Обычно это происходило по субботам. Я выходил к ним, сопровождаемый воспитательницей, и мы уединялись на скамейке, под развесистым деревом. Из окон за нами наблюдали десятки жалостливых глаз. Мне было очень неловко, ведь у большинства ребят вообще никого из родственников не было – к ним никто и никогда не приезжал. Но что я мог с этим поделать?..

Надо сказать, что поведение Раисы Борисовны при встрече с моими родственниками кардинальным образом менялось – она подобострастно заглядывала им в глаза, а в голосе ее начинали звучать льстивые нотки. «Вы же знаете, как мы, педагоги, бьемся здесь над тем, чтобы сделать жизнь этих бедных сироток хоть капельку счастливее?! И я уверяю вас, что недалек тот день, когда они, наконец, смогут осознать все то, что мы для них, так сказать, совершили!» – говорила она дяде Васе, выразительно посматривая на пакет с гостинцами, который он для меня приготовил. Дядя Вася понимающе кивал головой и предлагал ей взять немного конфет «от чистого сердца». Раиса Борисовна забирала весь пакет и торжественно удалялась, полагая, вероятно, что это лишь маленькая толика той благодарности, которую она заслужила.

Иногда родственники по договоренности с администрацией детского дома забирали меня к себе в гости на все выходные, и это было абсолютно незабываемым событием! Начать хотя бы с того, что я впервые вообще выходил за территорию интерната, о чем все остальные мои одноклассники могли только мечтать. Мы шли с дядей и тетей до конечной остановки, садились на весело дребезжащий, фонтанирующий забавными искрами трамвай, и ехали около часа до проспекта маршала Буденного, где они тогда жили.

С тех пор, кстати, мне всегда очень нравилось кататься на трамвае. В нем чувствовалась какая-то серьезная основательность и многотонная уверенность в себе. В конце концов, это вам не какой-нибудь легкомысленный автобус – его с рельс просто так не столкнешь! Всю дорогу я, буквально распластанный мордой по стеклу, жадно впивался глазами в мелькающие за окном картинки. Мимо меня проносились люди, машины, дома и целые улицы, а я, как последний дикарь, только что попавший из джунглей в мегаполис, упивался этим невиданным мною доселе зрелищем!

Еще более ошеломляющие и с ног сшибающие переживания ожидали меня на квартире у родственников. Там я мог поплескаться в самой настоящей белоснежной ванне (что казалось мне невероятным чудом!), слопать яичницу-глазунью на завтрак, которая просто потрясала меня своим изысканным вкусом, и посмотреть цветной телевизор, выглядевший каким-то совсем уж фантастическим откровением!

У нас в Младшем корпусе тоже стоял телевизор, но, во-первых, он был черно-белым, а во-вторых, почти всегда выключенным, поскольку Раиса Борисовна категорически запрещала нам его смотреть. Лишь изредка с утра на уроке учительница Елена Николаевна позволяла включать телевизор, когда по нему передавали какую-нибудь учебную программу, которую она считала нужным показать в классе.

Мне также очень понравилась добрая традиция, которую установили дядя и тетя с самого первого дня моего пребывания в их доме. Они прислонили меня спиной к дверному косяку на кухне и отметили на дощечке гвоздем мой тогдашний рост – метр с кепкой, а потом каждый год замеряли его – получилась целая летопись моего взросления, выраженная в сантиметрах. Спустя много лет я так умилился этому косяку с нацарапанными на нем цифрами, что даже хотел выломать его на хрен и забрать себе на память, но дядя Вася не разрешил – он сказал, что вырасти-то я – вырос, а вот ума не набрался.

Честно сказать, своих тетю и дядю, несмотря на все их прекрасное ко мне отношение (совершенно, кстати, мною незаслуженное) я считал людьми излишне строгими и в общем – для меня непонятными. А посему – мало с ними общался. Нет, конечно, если они задавали какой-то вопрос, то нечто невразумительное, типа «да» или «нет», я отвечал. Но сам к ним с расспросами не лез и общения своего не навязывал, чем приводил их в абсолютное отчаяние. Они даже в какой-то момент усомнились в моих речевых навыках: «Олег, а ты вообще разговаривать умеешь?!».

Разговаривать-то я умел, вот только с родственниками своими чувствовал себя довольно скованно. Возможно, что проистекало это от общего недоверия к взрослым, которое, к тому времени, уже почти всецело мною завладело. Тем не менее, дядя Вася и тетя Лида продолжали, как умели, опекать меня, за что я им, конечно, безмерно благодарен!

Интересно, кстати, проследить судьбу гостинцев, которые сердобольные мои родственники периодически привозили мне по доброте своей душевной. Обычно Раиса Борисовна требовала сдавать все передачки ей, объясняя это тем, что если я съем их сразу, то у меня «жопа от сладостей слипнется», а так она будет выдавать мне по несколько конфет в день, и я смогу растянуть удовольствие от поедания посылки на более длительный срок. «Кроме того, – добавляла Раиса Борисовна, – у меня они будут в полнейшей сохранности».

Но однажды я случайно подглядел в замочную скважину, как, оборзевшая до неприличия, Фрекен Бок, сидя в своей бытовке, самым бессовестным образом пожирает мои печенья и конфеты! Это возмутило меня необычайно! Я, разумеется, ей ничего не сказал, но с тех пор взял за обыкновение по возвращению в интернат, тут же раздавать все гостинцы одноклассникам. Родственники даже на меня обижаться стали: «Олег, мы же тебе гостинцы покупаем, а не твоим товарищам!», на что я отвечал, что все равно не смогу их есть в одиночестве. Я же не чмошник какой-нибудь, чтобы тихарить в темном углу передачки!

Помню, как в один из приездов тети и дяди мы сидели на лавочке и разговаривали о моем отнюдь не идеальном поведении, подкрепляя беседу разложенной тут же едой. Только я расправился с большим, наливным яблоком, как к нам подошел какой-то первоклашка из параллельного класса и стал жалобным голоском просить: «Тееетенька, дяяяденька, дайте мне, пожалуйста, покууушать!».

Родственники мои чуть не поперхнулись от неожиданности: «Тебя что, здесь не кормят, мальчик?!». «Кооормят, – снова продолжил канючить он, – но я яблоко хочууу!». Тетя Лида протянула настырному малышу яблоко и тот, вполне удовлетворенный подношением, куда-то тотчас же исчез. Через несколько минут к нам подбежала уже целая ватага сирот, и принялась умолять моих родственников выделить им что-нибудь от щедрот своих. «Вот видите, – улыбнулся я дяде с тетей, – а вы говорите: ешь один!».

Но не всегда мои встречи с родственниками заканчивались столь безобидно. Как-то раз я шел после встречи с ними к себе на этаж и неожиданно внизу, рядом с раздевалками, где хранились наши уличные вещи, меня встретил какой-то взрослый парень из Старшего корпуса. «Ну-ка, иди сюда, пиздюк мелкий!» – приказал он мне. Я в нерешительности остановился, готовый в любой момент дать стрекоча. «Чего это ты тащишь?» – парень в два прыжка подскочил ко мне и грубо вырвал пакет с гостинцами из моих рук. «А-а, вафли, конфеты – спиздил где-то, признавайся?!» – он начал рвать пакет и рассовывать все его содержимое по карманам.

«Отдааай! – что есть мочи закричал я, – это не тебе привезли!». Парень злобно посмотрел на меня и процедил сквозь зубы: «Заткнись, урод, а то порежу!». Но я не унимался, продолжая орать, как потерпевший (собственно, я и был потерпевшим!) чуть ли не на весь интернат. Вдруг откуда-то снизу до меня донесся резкий щелчок, и что-то нестерпимо острое уперлось мне в горло. «Нож!» – замерев от страха, понял я. Стараясь не делать резких движений, я продолжал уже молча и почти не дыша смотреть на своего обидчика.

«Я же тебе сказал, что прирежу – тупой, что ли?! Заткнулся и пошел на хуй отсюда, пока при памяти!» – рявкнул он мне, а потом добавил: «Если кому-нибудь расскажешь, найду и убью, понял?!». Я тихо кивнул головой и совершенно ошарашенный, на ватных ногах поплелся прочь с места ограбления. О том, что у меня отобрали гостинцы, я решил никому не говорить. И ведь не сильно, казалось бы, испугался, но весь год после этого прозаикался. Вот такая она, чертова детдомовская порода: маленькие сироты хитро выклянчивают то, что им хочется, а большие – нагло отнимают…

Впрочем, мы тоже, те еще желторотые разбойники – вели себя порой не самым лучшим образом, мягко говоря! Бывало, что не прочь были почудить или, точнее сказать, – поблудить, когда представлялась такая счастливая возможность. А началось все с чисто анатомического вопроса, приправленного недюжинным детским любопытством. Однажды, нам вдруг очень захотелось узнать, чем девочки отличаются от мальчиков. И наоборот. То есть, интерес к этой животрепещущей теме у нас с девчонками был обоюдный.

Одним словом, интернатскую мелюзгу почему-то страшно заинтересовало устройство половых органов друг друга. Воспитатели обычно называли их «глупостями» и под страхом жестокого наказания запрещали к ним прикасаться. Помню, меня это даже не на шутку коробило. Я думал: «Взрослые скажут фигню тоже! Ну, какие же это на хуй в пизду, глупости?!».

До сих пор у меня стоит в памяти вдохновленное лицо самой отважной исследовательницы своих и чужих гениталий – Верочки Аляповой. Она подошла ко мне как-то вечером перед отбоем, и, поблагодарив за баранки, которыми я обильно угощал ее накануне, спросила: «Хочешь посмотреть мой персик?». Я не знал, что такое персик, но на всякий случай согласился.

Аляпова заговорщически взяла меня за руку и повела в туалет: «Только дай честное-пречестное слово, что никому не скажешь?!». «Чтоб мне не сойти с этого места!» – с пафосом воскликнул я. «Поклянись страшной клятвой!» – продолжала настаивать Верочка. Я поспешно пообещал провалиться в близстоящем унитазе, если нарушу данное ей слово. Мне ужас как не терпелось взглянуть на загадочный персик!

Верочка задрала свое, уже изрядно потрепанное кем-то, платьице, приспустила трусики и… Честно говоря, я был готов к любому повороту событий, но только не к такому головокружительному и умопомрачительному! Совершенно обомлев от неожиданности, я принялся зачарованно разглядывать то, с помощью чего, хитро превратившиеся в женщин, девочки начинают впоследствии сводить с ума возмужавших, но не ставших менее любопытными, мальчиков. На следующий день я, напрочь позабыв о своей унитазной клятве, растрепал одноклассникам про чудесное наваждение, испытанное мною в туалете, и они тоже решили полакомиться фруктами.

Чтобы Верочка была посговорчивее, мы взяли с собой целый пакет баранок, и она голенькой крутилась перед нами до тех пор, пока не слопала их все! К сожалению, после этого Аляпова недолго продержалась в нашем интернате – видимо взрослые, прослышав о ее сексуальных семинарах, поспешили, подальше от греха, переправить чересчур развратную малолетку в какое-то другое, более закрытое и строгое учреждение.

Глава 9

Ведь так не должно быть на свете,

чтоб были потеряны дети

Из «Песенки мамонтенка», на слова Дины Непомнящей

Уж не знаю, за что Раиса Борисовна так осерчала и взъелась на детдомовцев: то ли из-за нашего зачастую хулиганского (каюсь) поведения, то ли по причине своего гадкого характера, да только она нас иначе, как «малолетними дебилами» не называла. Так и говорила: «Сукины дети, вы что, не понимаете, что должны вести себя тише воды и ниже травы?! Или вы думаете, мне доставляет большое удовольствие с вами, недоумками, тут нянчиться?! Ваши родители – алкаши и тунеядцы, от вас отказались, на государство все спихнули, а мне теперь за всех отдувайся?!».

Раиса Борисовна вообще все время ругалась. Возможно, так ей было легче справиться с тем тяжелейшим стрессом, который она испытывала, работая с нами. Бедную воспиталку заводила любая, несанкционированная ею, мелочь, и она тут же выходила из себя! Чтобы прослыть «мерзкими сволочами и дегенератами», нам достаточно было лишь громко пробежать по коридору. В таком случае Раису Борисовну буквально выворачивало наизнанку: «Ну, что вы носитесь, как в жопу раненые?! Спокойно ходить не умеете, раздолбаи хреновы?!». Если же кто-то из мальчишек пытался возразить ей, она перебивала его словами: «Не умничай! Ты что забыл, что ты идиот?!».

Вскоре подобное обращение стало для нас настолько привычным, что мы попросту перестали на него реагировать. Как говорится, хоть горшком назови, только в печь не ставь! Мы бы скорее удивились, если бы к нам обратились по-человечески: «Дорогие ребята», скажем, или «Уважаемые дети» – вот это было бы как гром среди ясного неба, покруче любого ругательства!

А вообще, все это печально, конечно. Попробуйте-ка изо дня в день говорить своему ребенку, что он – полнейшее, абсолютное ничтожество! Что из него в результате вырастет? Правильно – это самое ничтожество, и ничего больше! Доброе слово – оно ведь как вода, без него засыхает человек, и то, что детдомовцы зачастую становятся такими жестокими, объясняется, в том числе и тем, что их с самого детства за людей не считали. Вот они и озверели…

Честно признаться, меня еще тогда, в отроческом возрасте всегда поражало, как плохо взрослые знают и чувствуют детей. Понятно, что мало кто из них ставит перед собой такую задачу, и все же, – недоумевал я, – неужели они сами не помнят себя малышами? Словно какое-то ужасное беспамятство поразило этих людей, после чего они напрочь забыли, о чем мечтали когда-то, и на что надеялись! В то время как я, простой первоклашка, понимал их вполне. Странные все-таки эти взрослые – вроде выросли и поумнеть должны, а глупее маленьких, ей богу! Как будто и не были они никогда ребятишками и не испытывали этого щенячьего восторга и благоговейного ужаса от накатывающей на них и бьющей через край жизни!

Вспомните, когда вы были детьми – ваши мечты не знали границ! Как на крыльях чудесной птицы вы устремлялись с их помощью на такую заоблачную высоту, что аж дух захватывало! Вам было доступно любое, самое невероятное волшебство и вы были готовы, ради прекрасной цели, совершить какой угодно сказочный подвиг! Но прошли годы, вы повзрослели, и стали «как все», превратившись со временем в обычное, унылое говно, вечно недовольное жизнью. А все потому, что предали себя – того маленького, отважного героя, которому все было по плечу!

И все же представить, скажем, Раису Борисовну маленькой девочкой я никак не мог, хотя и понимал, что она ею, разумеется, была. Но всякий раз, когда я призывал на помощь свое воображение, оно мне с готовностью рисовало все ту же толстую и противную Фрекен Бок, только маленького роста. Наверняка наша будущая мучительница в детстве производила на окружающих самое удручающее впечатление, а уж когда выросла, то и вовсе разочаровала всех!

Помимо извечных своих оскорблений Раиса Борисовна постоянно попрекала нас куском (не своего, заметьте!) хлеба: «Только жрете и срете, как голуби – никакой пользы от вас нет, дармоеды!» – говорила она. А потом еще и добавляла возмущенно: «Вы из меня когда-нибудь всю кровь выпьете!». Этим замечанием Раиса Борисовна вводила меня в состояние окончательного ступора – я никак не мог понять, как ей хватает наглости заявлять подобное, ведь кровь из нас пила именно она!

Но как разительно преображалась эта шельма, когда к нам приезжали какие-то посторонние люди. Ее словно подменяли – она тут же представала в образе любящей и многострадальной матери, которая печется о несчастных детках, брошенных на произвол судьбы. Незадолго до приезда гостей в интернате объявлялась генеральная уборка, и мы с утра и до вечера щетками до блеска драили полы и натирали стены. Нередко эта «битва за чистоту» продолжалась по несколько дней, совершенно изнуряя и выматывая нас.

После того, как интернатское жилище приводилось в надлежащий порядок, откуда-то из недр бытовки доставалась новая одежда, в которую нас поспешно обряжали. Раиса Борисовна лихорадочно (комиссия на носу!) осматривала наш внешний вид и делала необходимые наставления: «Дети, сейчас приедет шефская делегация, вы должны показать, как вам здесь хорошо живется, понятно? Кто бы и что у вас не спросил, отвечайте только одно: у нас все прекрасно! И не дай вам бог, мерзавцы, брякнуть что-нибудь другое!».

По приезду шефов нас всем скопом загоняли на сцену в актовом зале школы и заставляли участвовать в специально разыгрываемом для таких случаев спектакле. Сначала слово брала Раиса Борисовна, которую прямо-таки распирало от желания пустить пыль в глаза приехавшим гостям. «Мы очень благодарны нашим дорогим и любимым шефам за то, что они, невзирая на всю свою занятость, не забывают про разбитые детские сердца, которые мы, советские педагоги, здесь каждодневно врачуем! Так давайте же делать это вместе, чтобы ни один маленький сиротка не остался без любви, которую каждый из нас, так сказать, в состоянии ему подарить!» – извивалась ужом Раиса Борисовна. «Вот чешет, падла!» – со смешанным чувством гадливости и удивления думал я. Меня уже тогда, в раннем детстве, поражали люди, умеющие примерять на себя по сто одежек и вешать лапшу на уши окружающим.

В это время шефы испуганно и виновато жались друг к дружке в зале – ведь любви к нам, о которой так увлеченно вещала хитро сделанная воспиталка, у них еще не было, а некое подобие соболезнования, судя по глазам, уже присутствовало. Они смотрели на нас, как на неведомых, диковинных зверюшек, и совершенно не понимали, как им надлежит вести себя дальше. По окончанию своего выступления Раиса Борисовна подавала нам условный сигнал, и мы довольно бодренько, с чувством, с толком, с расстановкой затягивали выученную накануне песню:

«По синему морю, к зелёной земле

Плыву я на белом своём корабле.

На белом своём корабле,

На белом своём корабле.

Меня не пугают ни волны, ни ветер, —

Плыву я к единственной маме на свете.

Плыву я сквозь волны и ветер

К единственной маме на свете…»

После этих куплетов на глазах у многих шефов появлялись непрошенные слезы – они смахивали их платочками и с жалостью взирали на нас, вероятно, подумывая уже об усыновлении. А мы, тем временем, продолжали добивать их своими писклявыми голосами:

«Скорей до земли я добраться хочу,

«Я здесь, я приехал!», – я ей закричу.

Я маме своей закричу,

Я маме своей закричу…

Пусть мама услышит,

Пусть мама придёт,

Пусть мама меня непременно найдёт!

Ведь так не бывает на свете,

Чтоб были потеряны дети.

Ведь так не должно быть на свете,

Чтоб были потеряны дети.»

На этих словах шефы рыдали уже так, что мне становилось за них страшно! Я вообще не любил никому рассказывать, что у меня нет матери, потому что видел, как тяжело обычно взрослые воспринимают подобного рода информацию. Они начинают краснеть от волнения, ерзать на месте и даже плакать, что меня всегда очень смущало. Дабы не доставлять им такого неудобства и не причинять излишних страданий, я всегда скрывал факт своего сиротства и совершенно не понимал, зачем Раиса Борисовна так нагло эксплуатирует эту тему? Но Фрекен Бок прекрасно знала, что делала – ей важно было вместе со слезами выжать у шефов как можно больше сладостей, до которых она была большая охотница.

Одним словом, пока шефы горько ревели навзрыд, наша воспиталка буквально сияла от счастья! Будучи, как уже было сказано, неисправимой сладкоежкой, Раиса Борисовна предвкушала роскошное праздничное чаепитие с невиданным в детском доме тортом и конфетами, которые она («Вы что, с ума сошли? Им же нельзя так много сладкого!») положит затем под замок в своей коморке и, конечно же, схомячит в одно рыло. Ну и черт с ней – пусть хоть обожрется шефскими подарками, если ей так хочется!

Я же и в самом деле не видел никакой трагедии в том, что очутился в интернате. Такова значит моя планида – с самого рождения остаться без семьи. А разве могло быть иначе? Скорее всего – нет, если именно так все и вышло. По крайней мере, сие от меня уж точно не зависело. Может быть, даже как раз таким и был план относительно моей жизни, продиктованный тем, кто мне ее подарил. Так что здесь – без обид!

Ничего хорошего в детском доме, разумеется, нет, но и сильно расстраиваться по этому поводу совершенно не стоит. Кому-то повезло и того меньше, а уж мне и вовсе грех жаловаться. Руки-ноги есть, голова тоже вроде на месте – короче говоря, жить можно! И даже нужно! Так думал я, маленький неисправимый оптимист, всегда старавшийся даже в ужасном обязательно найти что-нибудь прекрасное.

Я вообще тогда на полном серьезе верил в добро и считал всех людей хорошими от природы! Просто добрыми быть то ли скучно, то ли неинтересно, вот они и натягивают на себя злые маски, а потом забывают, что когда-то были другими. И живут в соответствии со случайно напяленным, но глубоко чуждым им образом. А всего-то и нужно, что почаще напоминать людям об их подлинной внутренней красоте! Чтобы они этого никогда не забывали!

«Почему некоторым так нравится делать гадости, – недоумевал я, – ведь в этом нет никакого удовольствия». Всякий раз, когда я злился на кого-то или пытался обмануть, мне становилось просто физически плохо! Я буквально заболевал и не находил себе места! Отчего же мы постоянно впадаем в это противоестественное для нас состояние? Зачем фактически травим себя дурными помыслами и поступками?! Неужели нельзя быть хорошими? Добрыми, душевными, любящими! Ведь это так легко, казалось бы. И невероятно приятно, кстати!

Да, я делаю добро не потому, что «так надо» или «так принято», а потому что это доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие! Даря положительные эмоции окружающим, я и сам расцветаю от их светлых улыбок! Человеку ведь, в сущности, очень мало надо – чтобы он любил, и его любили. Представляете, каким потрясающим образом изменится наша жизнь, когда мы начнем видеть друг в друге не просто людей, а родственные нам души?! Это же какое счастливое время для всех настанет! Но что-то я совсем размечтался тут с вами, друзья. Надо, пожалуй, заканчивать «парить на воздусях» и предаваться наивным фантазиям…

Глава 10

Мало попасть по воротам,

нужно еще промахнуться мимо вратаря

Константин Мелихан, юморист

Как же мы любили футбол – я просто не могу передать вам это словами! Театралы так не любят свой театр, как мы боготворили эту невероятную игру! Все нам в ней казалось фантастически привлекательным и захватывающим! После уроков мы, в нарушение всех самых страшных запретов, вылетали бурлящей от восторга гурьбой на гаревый пятачок перед интернатом и начинали самозабвенно пинать ногами полусдувшийся резиновый мячик.

Помню, что от каждого удара по мячу на нем образовывалась уродливая вмятина, сильно замедлявшая его движение по земле, но за неимением лучшего, мы были рады и такому спортивному снаряду. Когда же нам случалось разжиться настоящим кожаным мячом, счастью нашему не было предела! Грязные, чумазые, в своих рваных кедах – мы бились за него чуть ли не до потери сознания и нашей самоотверженности могли бы позавидовать даже солдаты на поле боя!

Ведь футбол – это не только бескомпромиссные сражения на маленьких дворовых площадках и больших стадионах, но и совершенно феерические по накалу эмоции, которые дарит нам эта великая игра! Когда страсти повсюду буквально кипят, а безудержное ликование одних идет рука об руку с пронзительным отчаянием других! И если какие-то болельщики сегодня искренне веселятся и радуются, то будьте уверены, что где-то рядом с ними кто-то жалобно сетует на неудачу и плачет. Одним словом, это игра, где вчерашнее абсолютное, казалось бы, счастье может легко превратиться в настоящую трагедию и драму! Уж не за эту ли яркую палитру всевозможных чувств и душевных потрясений мы так любим Его Величество – Футбол?!

Обычно желающие попинать мяч детдомовцы, по-быстрому разделившись на две, приблизительно равные в количественном отношении, команды, принимались отчаянно лупить друг друга по ногам – играть мы тогда толком не умели. Представляю, как все это выглядело со стороны: два десятка совершенно чокнутых, но абсолютно счастливых раздолбаев, бегают всей толпой за одним мячом, периодически устраивая невероятную кучу малу и поднимая на поле целый столб пыли! В эти моменты даже Раиса Борисовна была бессильна что-либо сделать с нами. Мы были так увлечены процессом затаптывания друг друга, что просто не слышали ее проклятий в свой адрес!

Ни о каком осмысленном противостоянии, предполагающем, к примеру, игру в пас или хотя бы какие-то слаженные действия, разумеется, не могло быть и речи! Играли в основном по системе «Бей-беги!», которая совершенно не предусматривала включения головы, да еще, к тому же, и напрочь отвергала любую логику. Все, понятное дело, хотели быть только нападающими, чтобы забивать вожделенные голы и даже вратари зачем-то бегали в чужую штрафную площадку!

Причем, редко когда наш футбол обходился без кровавых стычек и драк, формальным предлогом для которых могла стать любая мелочь. Вот по полю с красным резиновым мячом мчится Васька Милорад. Он изо всех сил рвется к воротам соперника, пытаясь нанести удар прежде, чем его снесут свои же игроки, которым очень не нравится, что он не отдает им пас. Они уже давно забыли, кто за кого играет в этом дурдоме и куда следует бежать. Им хочется только одного – забить гол! Пусть даже и в свои ворота!

Тут наперерез Ваське выскакивает Федька Епишев, и со всей дури бьет его по ногам! Обалдевший от такого неуважительного обхождения Васька, подобно выбитому из седла всаднику, летит на землю и пропахивает своим длинным носом, как плугом, метров пять ее шершавой поверхности. Футбольную площадку оглашает страшный вопль, переходящий в жуткие ругательства: «Ах ты, гребанный урод! Гандон штопаный! Ты зачем меня по ноге ударил?!».

«Не пизди! Я тебя не бил! Ты сам специально упал, дерьма кусок!» – тут же парирует Федька Епишев. «Чтооо! Что ты сказал?!» – оскорбленный до самой глубины своей мальчишеской души Васька вскакивает и яростно бросается с кулаками на Федьку. Начинается так обожаемая всеми детдомовцами драка, которая тут же вовлекает в себя всех присутствующих! На этом футбол, как правило, и заканчивается.

В таких случаях я всегда пытался выступать в роли миротворца: «Эй, придурки! Вы чего, совсем ополоумели?! Зачем драться-то? Не на корову ведь играем!» – кричал я в толпу, стараясь усовестить своих разбушевавшихся одноклассников. Но им было совершенно наплевать на мои разумные, казалось бы, доводы: за возможность повозиться несколько секунд с мячом они были готовы убить друг друга…

Но уже тогда, при всем нашем футбольном – и не только – идиотизме, в интернатской команде появился игрок, которому со временем суждено было стать живым символом детдомовского спорта. Звали его Акимов Алексей, и он был самым настоящим восьмилетним самородком или вундеркиндом – называйте, как хотите! Во всяком случае, я никогда до этого (что понятно), да и после тоже, не видел, чтобы маленький ребенок так бесподобно играл в футбол!

На поле совсем мелкий еще Алешка (по прозвищу Аким) вытворял какие-то невероятные для своего возраста вещи! Он мог запросто прямо во время игры пробежать через всю площадку, чеканя мяч головой, и ни разу не дать ему свалиться на землю. Ему ничего не стоило одному обыграть всю нашу ошалевшую и потрясенную такой наглостью команду! В бессильной злобе мы бегали за ним по несколько человек, не в силах отнять мяч – он обводил нас, как стоячих. И это при том, что мы пытались сломать ему не только ноги, но и руки. Или вообще все, за что только удавалось ухватиться.

Но все наши хитрые уловки были совершенно напрасны – Аким без труда разгадывал их и легко уходил от капканов, расставляемых для него на поле. Он буквально издевался над нами, пользуясь своей невероятной спортивной одаренностью. Его талант меня совершенно покорил: «Надо же, – думал я, – до чего классно играет, паршивец! И ведь никто его этому не учил. Откуда что только берется у парня?!».

Вскоре мы крепко подружились с Лехой, а поспособствовали этому его завистники, которых к тому времени уже было немало. Однажды они обратились ко мне с предложением: «Головастый, мы хотим объявить всем классом бойкот Акимову, ты с нами?». Я удивленно посмотрел на них: «С какой это стати? Что он вам плохого сделал?». «А чего он пижонится на поле?! Пасы не раздает – единоличник хренов!» – продолжали наседать на меня заговорщики.

Я смерил их презрительным взглядом: «И правильно делает! Вы же играть ни хрена не умеете! Да еще и козни исподтишка строите!». После этого бойкот объявили уже мне, и около недели мы с Акимом подвергались всеобщему остракизму и игнору, пока до малолетних интриганов не дошло, что никакого смысла в их бойкоте нет.

Надо сказать, что, училка наша – Елена Николаевна, также сильно недолюбливала Леху, постоянно попрекая его плохими отметками. Стараясь побольнее задеть Акима, она частенько повторяла в классе: «Было у отца три сына – двое умных, а третий футболист. И что вы только находите в этой мерзкой игре?! Дурная голова ногам покоя не дает!». При этом она с осуждением поглядывала на Акимова, который, как обычно, тяжело вздыхал на последней парте.

Справедливости ради отметим, что не преуспевал Леха в учебе не потому, что не мог (он-то, как раз, был довольно смышленым и толковым пацаном), а потому что не хотел. А это, как вы понимаете, совершенно разные вещи. Просто все его помыслы были заняты любимой игрой, и в них не было места всяким побочным, второстепенным дисциплинам, типа русского языка, математики или литературы.

Зато как преображался Алешка, когда ему случалось выйти на футбольное поле – парня было просто не узнать! Глаза его загорались лихорадочным огнем, на лице играла блаженная улыбка, и сам он был готов искусными финтами и взрывным дриблингом разорвать любого соперника! Футбол был смыслом всего его существования – можно сказать, что Леха был рожден для этой игры!

И я его прекрасно понимаю, потому что сам до умопомрачения обожал носиться по полю с мячом! Помню, сидишь, бывало, в классе, делаешь набившие оскомину уроки, вдруг услышишь за окном восторженные ребячьи возгласы: «Бей! Пасуй!», да звуки глухих ударов по воротам! И сразу хочется стремглав бежать на улицу, и ноги сами начинают стучать копытцами в пол, и нет решительно никакой возможности усидеть на месте!

Обидно все-таки, что Алексей так впоследствии и не смог до конца реализовать себя на спортивном поприще. Перефразируя моего любимого Пушкина, замечу: и догадал же Акимова черт, с его талантом очутиться в детском доме, где у него не было никаких шансов полноценно тренироваться и развивать свой футбольный дар.

Впрочем, осталось в наличии у Лехи и еще одно большое достоинство, как минимум, не менее важное, чем умение играть в футбол – он прекрасный и верный друг, готовый сделать все для своих близких! Мы дружим с ним, страшно подумать, уже много десятков лет, а такая продолжительная дружба по нашим временам, (некоторые люди столько не живут) согласитесь, дорогого стоит!

За маленьким Акимом водился лишь один серьезный недостаток – он был ужасным, просто несносным спорщиком! С ним невозможно было ни о чем разговаривать – Леха абсолютно все подвергал сомнению и тут же принимался спорить. При этом истина (которая, вроде как, должна рождаться в споре) его совершенно не интересовала – Алешке нравилась сама возможность зацепиться языком за какую-нибудь тему, чтобы от души поругаться со своим оппонентом.

И ладно бы разбирался в предмете – так ведь нет! Самое удивительное, что он принимался спорить о вещах, о которых не имел ни малейшего представления! Спор ради спора. Эта странная особенность всегда выводила меня из себя, но делать было нечего – упрямого Акима переубедить было нереально.

Например, рассказываешь Алешке о каком-нибудь интересном факте из истории или литературы, а он возьми и спроси: «Откуда ты это знаешь?». Отвечаю: «В книге прочитал». Аким опять за свое: «А где эта книга?». Показываю ему: «Да вот же она!». Но Алешка уперся рогом и его уже не сдвинешь: «Это все вранье, ты меня обманываешь!». Я начинаю закипать: «Причем здесь я, когда об этом в книге написано – прочитай!». Неверующий Фома продолжает бессмысленно упорствовать: «Не буду читать! Почему я должен верить какому-то писателю, которого и знать не знаю?!». «Так ты потому и не знаешь, что не читаешь!» – уже с улыбкой парирую я.

Короче говоря, маленький Леха был из тех людей, кому скажешь слово, а в ответ получишь десять! Но за его футбольный дар я готов был простить ему даже это его постоянное желание препираться, возражать и спорить. Потому что настоящий, подлинный талант искупает все. Тем более, что с возрастом этот его недостаток превратился в немалое достоинство – умение критически смотреть на многие вещи и убежденно отстаивать свои принципы. И здесь уже неважно, насколько они верны или ошибочны. Главное, что они у Алексея есть.

Глава 11

Взвейтесь кострами синие ночи,

мы пионеры, дети рабочих!

Из гимна советской пионерии, на слова Александра Жарова

Где-то в конце мая Раиса Борисовна притащила в класс огромный мешок, набитый старыми, рваными штанами, заношенными рубашками с оторванными пуговицами и прохудившимися донельзя шортами – в общем, всем тем, что осталось от предыдущих поколений детдомовцев – и, вывалив все это «добро» на парты, презрительно буркнула: «Зашивайте! Будет что напялить на себя в пионерском лагере!». Так я узнал, что нас отправляют в советский рай, о котором, конечно же, был много наслышан.

Три дня мы не отрывались от работы, но, в конце концов, исколов до крови все пальцы иголками, перешили эту огромную кучу ветхого тряпья, придав ему абсолютно сюрреалистический вид! Его не то, что надевать – показывать было страшно и, тем не менее, на свою первую линейку в пионерском лагере мы отправились именно в этих жутких обносках, вызвав самый настоящий переполох среди вожатых! Они потом для нас полсмены одежду собирали, чтобы нам было в чем ходить!

Но это случилось чуть позже, а пока мы складывали интернатское приданное в специально пошитые из полосатых матрасов вещмешки на резинках. Видок у нас был тот еще! Представьте себе маленьких, стриженных наголо детдомовцев, в криво зашитых и топорщащихся вещах, с какими-то непонятными матрасами вместо чемоданов, на которых вдобавок еще были нашиты специальные блямбы, повествующие о том, что носильщики сих уродливых мешков являются воспитанниками интерната (как будто это и так не видно!).

Наверное, делалось это для того, чтобы ни у кого не возникло искушения стибрить сиротские вещи, годившиеся, разве что, на половые тряпки. Кстати, я при первой же возможности срезал это клеймо – мне не хотелось, чтобы на меня все показывали пальцем и говорили: «Приютская вошь, куда ползешь?!».

Но тот прекрасный день, когда я впервые отправился в самый настоящий пионерский лагерь, мне запомнился на всю оставшуюся жизнь. Рано поутру я проснулся от чувства невероятного, совершенно беспредельного счастья, которое может быть, наверное, только в детстве! Из радиодинамика, висящего на стене, доносились слова бодрящей и заряжающей праздничным настроением песни: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская земля. Холодок бежит за ворот, шум на улицах сильней. С добрым утром, милый город, – сердце Родины моей!».

Мое сердце сладко замирало в предвкушении какой-то особенной, еще не испытанной мною радости, и я буквально трепетал, нетерпеливо ожидая, когда же нас уже загрузят в автобусы и повезут навстречу, вполне заслуженному нами, блаженству!

Я вышел из здания интерната – теплый июньский ветерок ласково обдувал мое расплывшееся в улыбке лицо, щекоча ноздри запахом буйно разросшейся листвы, в которой утопал наш «сиротник». И, закончившийся накануне, учебный год, и предстоящее расставание с Раисой Борисовной (век бы ее не видать!), и прекрасная летняя погода, обещавшая, как минимум, несколько месяцев сплошного мальчишеского удовольствия – все это окрыляло меня необычайно!

Поэтому, когда нас, троих детдомовских пацанов доставили, наконец, в лагерь (а больше, чем по трое сирот в один пионерский лагерь старались не отправлять, чтобы они не разнесли его по кирпичику к чертям собачьим), я посчитал себя счастливейшим из людей! Не уверен, правда, что тоже самое думали о себе наши вожатые – уж они-то хорошо представляли, каких опаснейших террористов к ним закинули.

Все дело в том, что почти во всех лагерях (а у меня их было, в общей сложности, не менее десятка) интернатские ребята являлись, что называется, «душой дурного общества» и заводилами самых рискованных предприятий. Например, я не припомню лагеря, из которого бы меня не хотели выгнать! Но, забегая вперед, скажу, что это было не так-то просто сделать, поскольку летом в интернате шел ремонт, и «база отказников не принимала». Поэтому вожатым приходилось, стиснув зубы, терпеть наши выкрутасы, а мы этим вовсю пользовались.

Первое, что мы делали по приезду в любой пионерский лагерь – это бежали осматривать его территорию. Нам нужно было залезть в каждый грязный и вонючий подвал, взобраться на любую, самую высокую и отвесную крышу, чтобы иметь представление, где можно схорониться от вожатых и откуда удобнее всего совершать бандитские набеги на пионерское имущество.

Надо заметить, что детские лагеря в советское время, в отличие от лагерей для заключенных, старались размещать в красивых и живописных местах, чтобы обязательно рядом был лес и по возможности речка. Тоже самое можно сказать и о бытовых условиях. «Все лучшее – детям!» – провозглашалось тогда в стране Советов. Так что, по своей благоустроенности пионерские корпуса были на порядок круче, чем наше интернатское общежитие – жить в них было одно удовольствие!

Разумеется, в лагерях мы всегда старались скрыть, откуда приехали. Так было спокойнее. Не раздавалось вслед этого презрительного фырканья: «Вон, детдомовские идут!», а значит, не было необходимости избивать распоясавшихся обидчиков. Но иногда вожатые лезли со своей идиотской благотворительностью туда, куда их не просили!

Помню, как одна такая дура на собрании отряда заявила: «Дети, давайте знакомиться! Это Олег – он из детского дома. У него нет родителей, но наше государство взяло на себя труд заботиться о таких сиротах. Прошу любить и жаловать!». Я чуть не поперхнулся от этих слов. Все смотрели на меня, как на инопланетянина, который только что свалился с Луны прямо им под ноги. Вроде какой-то странный «хрен с горы», но и бросить все-таки не по-человечески.

«У тебя что, нет родителей?! А как же ты родился?!» – допытывались у меня маленькие имбецилы. «Да нет, она вам все наврала, а вы ей зачем-то поверили!» – мрачно отвечал я не в меру любопытным спиногрызам, но после собрания отправился прямиком в вожатскую. «Вы нахуя всем рассказываете, что я из детского дома?!» – выпалил я с порога этой глупехе. Она в ужасе вытаращила на меня изумленные глаза: «Мальчик, ты что, ругаешься матом?!». «С вами, блядь, не то, что матом, проклятьями заговоришь!» – не унимался я. «Так ведь у тебя самого на мешке твоем это написано!». «Мало ли, что там написано! Я сегодня же эту отпорю!».

В тот раз мне удалось пресечь на корню провокационные разговоры, но подобные ситуации, к сожалению, происходили нередко. И связано это было, как правило, с т. н. «родительскими днями», когда в пионерский лагерь приезжали озабоченные родители подкормить своих исхудавших чад (им все время казалось, что тех держат на голодном пайке). Как взбалмошные курицы кудахтали они над своими непоседливыми цыплятами, буквально закармливая их привезенной ради такого случая домашней снедью.

Разбредясь по лагерю и оккупировав все свободные лавочки и беседки, родственники выгребали из сумок целые батареи всевозможных банок-склянок, залежи пакетов и свертков, которые тут же открывались, выпивались и поедались ненасытной пионерией самым беспощадным и варварским образом! Мне было тяжело смотреть на это совершенно разнузданное и ничем не оправданное чревоугодие, и я уходил обычно в какой-нибудь укромный уголок лагеря, чтобы наедине с собой подумать о чем-то более возвышенном, нежели о еде. Однако, не тут-то было.

«Внимание, внимание! – прорезался вдруг на всю округу скрипучий голос лагерного радио – воспитанникам школы-интерната Сукаченко Олегу, Зарудину Андрею и его брату Алексею срочно подойти в пионерскую комнату – вам пришла посылка». Матерясь и чертыхаясь от очередного разглашения нашей тайны, мы потащились к главной пионер вожатой лагеря, которая вручила нам маленький фанерный ящичек, присланный из детдома. Тут же, при ней открываем нежданную посылку и о, бляди, что мы видим?! Вся она набита очерствевшими сухарями из белого и черного хлеба, посыпанными солью! От стыда мы готовы были провалиться сквозь землю!..

Надо сказать, что я начал доставлять вожатым неприятности, еще будучи совсем маленьким. Первое, что я сделал в пионерском лагере сразу же после приезда – это сломал руку своему ровеснику, который имел неосторожность со мной задружиться. А случилось это так. В тот приснопамятный для меня день, мы шли с ним по каким-то своим неотложным детским делам (кажется, это было запланированное избиение прутиками желтых одуванчиков на футбольном поле) и вдруг, как это часто бывает у безмозглой малышни, буквально на пустом месте поссорились!

Слово за слово и я, сорвав с его головы пилотку, закинул ее высоко на дерево. Он, разумеется, полез за ней и где-то с высоты трех-четырех метров неожиданно рухнул на землю. Сосна недовольно затрещала поломанными сучьями, а у этого неудачника уже был перелом! Он долго стонал и корчился в ожидании врачей. Я же настолько был потрясен случившимся, что, едва дождавшись медработников и передав им потерпевшего, убежал переживать свое горе в лес.

Помню, как какое-то странное оцепенение вдруг поразило меня – я не хотел ни двигаться, ни думать, а лишь бессмысленно смотрел в небо, лежа на земле. Прямо надо мной, в какую-то неведомую даль проплывали бесконечные облака, совершенно равнодушные к моим тревогам и волнениям. Потом на их место заступили неподвижные звезды, словно приколоченные кем-то к небосводу, но их мерцающий, холодный свет также не согревал меня.

И тут я почувствовал такое пронзительное одиночество, что мне стало страшно! Я вдруг со всей ясностью понял, что совершенно один на белом свете и это невозможно исправить! Убийственное, на самом деле, ощущение: ты вроде как числишься среди людей, а по большому счету пребываешь в темном, холодном лесу и ни одной живой души вокруг, которая могла бы отнестись к тебе сочувственно.

Горн, прозвучавший на ужин, вывел меня из состояния глубочайшей прострации, в которой я прибывал, напомнив о том, что я с самого утра ничего больше маковой росинки во рту не держал. Мне пришлось подчиниться позывам желудка, запросы которого всегда были чересчур большими и, вернувшись в лагерь, осчастливить тем самым вожатых – бедные, они уже сбились с ног, не зная, где меня еще можно искать.

После всего случившегося, упавший с дерева паренек больше не пытался задеть меня, а только страдальчески смотрел в мою сторону и печально поглаживал свой гипс, как бы предлагая мне проникнуться всей низостью моего поступка. Я и вправду не мог смотреть на него без сожаления: мне казалось, что сломанной руки ему явно недостаточно – надо было сломать еще и ногу! Вместе с тем, меня терзало и некоторое чувство вины – все-таки, я свою совесть к тому времени еще с козявкой не съел, и она во мне периодически саднила…

По молодости лет, а точнее по малости их, я очень любил наблюдать за жизнью насекомых. Меня тогда хоть хлебом не корми – дай разворошить какой-нибудь муравейник (разумеется, исключительно в исследовательских целях) или оторвать крылышки изящной и стремительной стрекозе (опять же, чисто из познавательного интереса – ничего, как говорится, личного).

Насекомые всегда восхищали меня, с одной стороны, своей бросающейся в глаза независимостью, отстраненностью от нашего мира, а с другой – несомненной похожестью на людей. Посмотрите, как, в поте лица своего, трудятся вездесущие муравьи, или какая четкая социальная организация прослеживается у медоносных пчел, и вы согласитесь, что они, в основах своих, очень близки к человеческому обществу. Либо же люди, напротив, в своей повседневной деятельности копируют поведение насекомых. А может мы и есть насекомые, только чуть большего размера?..

Помню, с какой всесокрушающей радостью гонялся я, весело пыхтящий карапуз, по залитым солнцем лугам за юркими белокрылыми бабочками! Как валялся в густой, сочно зеленой траве, ублажая свой слух переливистым стрекотанием кузнечиков! Ах, какое это было наслаждение – наблюдать за жизнью тысяч всевозможных пташек и букашек, снующих между стебельками по каким-то своим, только им известным делам! Да к тому же сознавать при этом, что и сам ты являешься такой же маленькой частицей огромного прекрасного мира, который был создан задолго до тебя, и останется, даст бог, после… И еще ничего не зная о Всевышнем, я чувствовал его присутствие и в каплях по-отечески омывающего мою счастливую рожицу дождика, и в дуновении ласкового, как дыхание матери, ветерка!

Мне и самому порой хотелось стать каким-нибудь майским жучком или, на худой конец, любопытным комариком, чтобы летать себе беззаботно над землей и получать удовольствие от той невероятной красоты, которая открывалась моим глазам! Единственное, что меня удерживало от превращения – это небольшая продолжительность жизни этих насекомых – все-таки две-три недели, как не крути, маловато будет для того, чтобы до конца прочувствовать всю благодать окружающей тебя Вселенной…

Я мог подолгу отслеживать передвижения какой-нибудь бархатистой гусеницы (благо ползала она, мягко говоря, не очень шустро и это не стоило мне большого труда), или же с превеликим усердием пересчитывать количество разноцветных камушков на дне неглубокого ручья. Все повергало меня в сильнейшее изумление и трепетный восторг! Это же надо, сколько живописных вещей вокруг нас разбросано, а мы отказываемся их замечать! Мне кажется, проистекает сие от того, что взрослые видят все как бы слишком общо, в целом. А дети очень скрупулезны в своем исследовании нового для них мира, их больше интересуют детали. Они замечают каждую мелочь, и ничто не ускользает от их напряженного внимания!

Взять, к примеру, ту же изнеженную ничегонеделанием гусеничку, да положить ее на вечно кипящий строительными работами муравейник – что с ней станет? Ведь ничего хорошего эту модницу в зеленом наряде не ждет. Утащат ее мураши-разбойники в свои мрачные подвалы, и поминай, как звали красавицу! А что, если попробовать стравить каких-нибудь более воинственных насекомых друг с дружкой? Будут ли они сражаться за свое место под солнцем?

В общем, решено: надо устроить гладиаторские бои между какой-нибудь агрессивной саранчой! Она все равно противная и вредная – ее не жалко. Кроме того, небольшая войнушка среди насекомых очень взбодрит кровожадных ребят-октябрят, падких до хлеба и зрелищ! Я поделился с ними своими анти-пацифистскими соображениями, и они полностью одобрили мой несколько жестокий, а потому – необычайно привлекательный для них, план!

Помню, мне даже пришлось серьезно подраться, вы не поверите, за насекомое! Я увидел эту саранчу издалека, когда наш отряд еще только подходил к лагерной столовой. Она сидела на форточке, угрожающе помахивая своей огромной саблей. Это был очень ценный экземпляр, призванный скрасить нам приближающийся послеобеденный отдых (в тихий час мы решили организовать нешуточные разборки между представителями этого вида насекомых, и несколько особей уже сидело в банках, дожидаясь своей участи). Приняв все необходимые меры предосторожности (как бы не отсекла сабелькой что-нибудь!) я храбро полез наверх.

Бац! – чья-то рука бесцеремонно соврала меня вниз! Вскакиваю с пола и обнаруживаю перед собой нахальную рожу такого же, как и я, юного натуралиста, позарившегося на саранчу. Позабыв о том, что драться, по моей же собственной задумке, должны все-таки насекомые, а не люди, я отчаянно бросаюсь на своего обидчика!

Ровно через минуту он уже валяется поверженным на полу, а я гордо выхожу под восторженные взоры девочек, которые, конечно, видели всю драку и, естественно, поддерживали мою сторону. Но не тут-то было! Новый удар заставил меня схватиться за окровавленное лицо, после второго я почувствовал, как под глазом, медленно, но верно, наливается огромный фингал!

Это напомнил о себе старший брат побитого из первого отряда. При взгляде на его конфигурацию у меня сразу отпали все вопросы. Парень был года на четыре старше меня, что в детстве является просто непреодолимой разницей в возрасте! Я бы, пожалуй, даже отдал ему все свои банки с насекомыми.

Далее все произошло, как в кино! Мои детдомовские приятели Андрей и Алексей Зарудины, тоже, кстати, родные братья, до этого как бы безучастно созерцавшие драку (что понятно – ведь мы дрались один на один), вдруг резко выскочили из строя и несколькими молниеносными ударами отправили превышавшего их на две головы наглеца в глубокий нокаут! Эта эффектная победа сделала нас героями всего пионерского лагеря и больше мы проблем ни с саранчой, ни со старшими ребятами не испытывали.

Глава 12

Дети, помните: вы – хозяева лагеря!

От вас что требуется, друзья мои? – Дис-ци-пли-на!

Из кинофильма «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен»

Разумеется, промышляли мы в лагерях и всякими хрестоматийными уже пионерскими подлянками, типа намазывания девчонок зубной пастой. Операции эти, как правило, планировались заранее и приносили нам, маленьким извращенцам, много нечаянной радости! Начиналось все с того, что сразу после отбоя мы надолго засовывали своих «Чебурашек» (так называлась советская зубная паста) в трусы.

Делалось это не просто так, а чтобы как следует нагреть тюбики, ведь не будешь же ты выдавливать на лицо девочке какую-то непонятную холодную субстанцию – она сразу же проснется и поднимет невероятный визг! По этой же причине мы ходили мазать наших красавиц строго ближе к рассвету, когда их сон был наиболее крепким и глубоким. В такие часы с ними можно было делать все, что угодно – они дрыхли так, что хоть из пушки над ухом пали – не шелохнутся!

Дождавшись заветной минуты, мы довольно приличной толпой (всем хотелось посмотреть на сладко спящих нимфеток!) и еле сдерживаясь от смеха, пробирались в девичью палату. Главное в таком ответственном предприятии было не шуметь, а делать все быстро и слаженно. Каждый из нас уже знал свой маневр и жертву, которую ему нужно было намазать. А дальше все зависело от банальной удачи.

Обычно спецоперация наша проходила без сучка и задоринки – мы вымазывали зубной пастой с ног до головы беззаботно сопящих девчонок (причем, больше всех доставалось, как всегда, самой обаятельной и привлекательной – над ней колдовали особенно усердно!). А поутру они, проснувшись и проклиная нас самыми последними словами, бежали чистить свои перышки под умывальником.

Но иногда, какая-нибудь из чутко дрыхнувших девочек все-таки просыпалась и начинала, подобно противопожарной сирене, очень пронзительно завывать на весь корпус! (Какие же писклявые, оказывается, у этих истеричек голоса!). В этом случае мы с диким гоготом ломились на выход, стараясь успеть запрыгнуть в свои кровати прежде, чем разбуженный криками вожатый прибежит выяснять, в чем, собственно, дело.

Кстати, зря мы так издевались над девчонками – народ это был, в общем-то, неплохой и в отличие от нас, мальчишек – весьма сердобольный. Помню, как однажды мы вместе с нашими одержимыми благотворительностью пигалицами ухаживали за бездомным щенком, найденным нами на территории лагеря. Кто-то перебил ему лапу и на срочно созванном общем ребячьем собрании было решено втайне от вожатых выходить «Найденыша»! Поставить его, что называется, на ноги.

Целую смену мы всем отрядом кормили и поили нашего славного малыша, гладили и игрались с ним. К услугам потерпевшего нами из досок была сколочена комфортабельная конура, которую мы выстелили изнутри похищенным в чьей-то палате одеялом. Бедный песик настолько ошалел от счастья, что не знал, кого ему благодарить за свое спасение – за «Найденышем» одновременно ухаживали с десяток девчонок и мальчишек – и каждого он норовил в знак невыразимой щенячьей признательности лизнуть в лицо!

Быстро выздоравливающий щенок крутил, не переставая, от удовольствия маленьким хвостиком, напоминающим пропеллер, и с радостным лаем кидался на всякого, кто отмечал его своим вниманием! Несмотря на то, что взрослые, прознавшие о «Найденыше», периодически пытались выгнать песика за территорию лагеря (что вызывало просто взрывы детского негодования!), судьба его сложилась на редкость благополучно. В конце смены одна из девочек уговорила своих родителей, и те позволили ей забрать полюбившегося всем озорного разбойника с собой.

Но вернемся к нашим мальчишеским проказам. Помимо зубной пасты, у нас имелась еще целая куча всевозможных способов разнообразить свой ночной досуг в пионерском лагере. Это и подвешенное над дверью ведро с водой, которое обрушивалось на «всяк сюда входящего», и ползающая по темным коридорам нежить в виде упырей и привидений с фосфорными глазищами, и переливание над спящим бздунишкой воды из разных емкостей, от звука которой он непременно должен был описаться, и связывание в одну бесконечно длинную гирлянду одежды ничего не подозревающих товарищей, и торжественный вынос какого-нибудь сонного счастливчика на кровати в девичий туалет. А также множество других смешных и не очень забав, на которые всегда так горазда была пионерия!

Или взять, к примеру, один из самых веселых детских праздников – День Нептуна! Это был как раз тот редкий и прекрасный случай, когда весь пионерский лагерь вдруг неожиданно сходил с ума! Еще недавно примерные, пионеры, с помощью вымазанных сажей лиц, искусно задрапированных тряпок и тому подобных нехитрых уловок, внезапно превращались во всевозможных чертей, русалок, пиратов и прочую пиздобратию из живописной свиты Нептуна!

Роль же самого хозяина океанических глубин играл, как правило, начальник пионерлагеря, который, нацепив на себя бороду с короной и восседая где-нибудь на берегу местной речки-вонючки, покорно дожидался, когда слетевшие с катушек от неожиданного сабантуя пионеры, окунут его и других, таких же обреченных на издевательство вожатых в мутные, канализационные воды рахитичного ручейка…

Но главной и совершенно безальтернативной в плане всеобщей популярности у нас считалась игра «Зарница» – это был, как сказали бы сегодня, безусловный хит любой смены в пионерском лагере! В чем заключался смысл этой игры? Рассказываю! Для начала абсолютно все детское население лагеря делилось на две равноценные команды – синих и красных.

Затем по названию армий на рукава всем играющим нашивались погоны соответствующей расцветки. Задача команды состояла в том, чтобы, обнаружив штаб противоборствующей стороны, захватить главную реликвию врага – его боевое знамя! При этом все солдаты противника подлежали безусловному уничтожению посредством срывания с них вышеозначенных погон!

Девчонок до этой бойни, как правило, не допускали – их, всем скопом, записывали в медсестры, и они должны были с помощью йода и зеленки врачевать многочисленные царапины «бойцов», полученные ими в «жестоких сражениях». Но чаще всего плутовки просто разрисовывали зеленкой под хохлому не понравившихся им мальчиков.

Собственно, в погонах, как в яйце у Кощея, и заключалась жизнь маленького солдата. Одна сорванная нашивка подразумевала ранение бойца – при таком раскладе он еще мог оставаться в строю, правда, обязан был перейти с бега на ходьбу. Если же ему отрывали два погона, то тут уже делать нечего – «гибель» пионера означала, что он должен немедленно покинуть ряды играющих и отправиться, в качестве вознаграждения за провальную игру, чистить картошку на лагерную кухню.

Играя в «Зарницу», я всегда выбирал себе самую рискованную роль разведчика. Во-первых, мне очень нравилось, что он не ходит строем, как другие солдаты, а все время действует один, находясь на самом острие атаки! Во-вторых, я ужас как любил появляться там, где меня не ждали, а мои попытки пробраться незамеченным в тыл противника и разведать место нахождения вражеского штаба, казались мне верхом героизма!

Но иногда чувство меры отказывало мне и я, вопреки всякому здравому смыслу, ввязывался в несвойственные для разведчика рукопашные схватки с превосходящими, так сказать, силами супостата. Вместо того, чтобы попытаться захватить флаг, я отважно бросался в самую гущу своих соперников и начинал буквально бесчинствовать, уничтожая живую силу врага! В конце концов, изорвав в клочья с десяток чужих погон, я лишался и своих.

В общем, целый день ошалевшие от «всамделишной войнушки» дети носились по территории лагеря и за его пределами, отчаянно пытаясь «поубивать» друг дружку. Заканчивалась же вся эта история обычно всеобщим побоищем, что-то типа «Царя горы», в котором принимали участие даже те, кто согласно правилам, не имел на это никакого права. И я, нейтрализовавший к тому времени кучу солдат противника, да еще и сам лишившийся погон, лез в первых рядах штурмующих…

Да, прекрасное было время! Единственное, что мне не нравилось в лагере – это его пионерская составляющая. Ведь каждый день не знающие жалости вожатые мучили детей двухразовыми, утренними и вечерними, линейками, заставляя несчастных пионеров и ни в чем не повинных октябрят то поднимать, то опускать флаг на высокой мачте. Кроме того, существовали еще всякие сборы «совета дружины», пионерские речевки, кричалки и прочая тряхомудия, которая также не доставляла никому большой радости. «И чего они так издеваются над бедными детьми?! – озабоченно думал я. – Зачем нам все эти «Взвейся, да развейся!», будь они неладны! Неужели нельзя дать ребятам возможность отдыхать спокойно без этого дурацкого официоза и пафоса?!».

В ту смену, о которой пойдет речь, вожатые вообще, будто с цепи сорвались! Словно задались целью максимально закрепостить нас, своих подопечных. Они разработали такой насыщенный план совершенно не нужных нам мероприятий, что мы и вздохнуть свободно не могли! Каждодневные сборы, собрания, обязательные политинформации совсем замурыжили ребят. Прибавьте сюда еще изматывающие хождения строем (которые мне в интернате опротивели хуже горькой редьки!) и тогда вам станет понятно наше состояние.

Одним словом, мне все это так надоело, что я решил подбить пацанов к неповиновению и поднять супротив вожатых настоящее восстание! В этот момент я представлял себя кем-то вроде любимого мною Спартака, призвавшего гладиаторов на бунт против римских рабовладельцев! Весь тихий час мы писали листовки собственного сочинения, в коих указывалось на невозможность более подчиняться тиранам и на необходимость самой беспощадной войны с антигуманными порядками!

Борьба наша этим не ограничилась: стащив из всех палат тумбочки, кровати и стулья мы построили еще и баррикаду, которая у нас, на мой взгляд, весьма недурно получилась. Во всяком случае, когда вожатая вошла в палату и увидела нагроможденную друг на друга мебель с торчащими из-под нее вениками, напоминающими дула пулеметов, а над всем этим грозным сооружением – развевающийся на швабре красный галстук – ее чуть кондрашка не хватила!

Но и на этом я не успокоился, ведь «нет нам покоя, ни ночью, ни днем»! На лагерном конкурсе песни я подговорил беспрекословно подчинявшихся мне ребят, и вместо обычной пионерской банальщины, типа: «Вместе весело шагать по просторам, по просторам», отряд вдруг грохнул на весь лагерь во все тридцать три своих луженых глотки: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов. Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов!». Надо было видеть позеленевшие от злости лица вожатых в эту минуту – они никак не ожидали от нас такой невообразимой наглости!..

А вообще, чем занять свободное время праздношатающихся на отдыхе ребят? Затосковавшему от безделья ребенку обычно предлагалось найти знакомые буквы в книге, выданной библиотекарем, получить по шее так и не поднятой штангой в спортзале, «позолотить» свои «коряги» в кружке «умелые руки». Вот, пожалуй, и все, что могли предложить нам отвечавшие за правильно организованный досуг вожатые.

Короче говоря, делать в пионерском лагере было решительно нечего. А иначе, как объяснить то, что мы, спрятавшись за стендом «Пионер – всем пример!», принялись весело обкидывать рассыпчатыми камушками группу девочек, которые не без удовольствия огрызались в ответ. В кадрежном запале мы и не заметили, как к этой суетливо щебечущей кучке подошел вожатый. И еще одна порция земли опустилась на их головы.

В ту же секунду увидев выражение лица «дяди Коли», – а оно ничего хорошего не предвещало, – мы поползли за ближайший куст. Но было слишком поздно! Львиное рычание потерпевшего застало нас как раз в тот момент, когда мы лихорадочно пытались вытолкнуть друг друга из единственного убежища.

Спустя немного времени, мы уже сидели в вожатской Николая Васильевича. Вернее, сидел только я, а братья Зарудины стояли с подушками на вытянутых руках и не смели засмеяться. Хотя обстановка того стоила. Вожатый Коля, злобно гримасничая и непрерывно жестикулируя, заставил меня написать приблизительно следующее заявление:

«Начальнику пионерского лагеря «Солнечная поляна» (фамилию за давностью лет не помню). Я, Олег Сукаченко, прошу выгнать меня из лагеря, так как я, такого-то числа сего года, обкидал вожатого первого отряда Николая Заболотного обломками кирпичей, и чуть было не пробил ему голову! Считаю подобное поведение недостойным звания октябренка и настаиваю на своем безусловном отчислении из «Солнечной поляны». Никаких претензий к администрации лагеря не имею. Дата, подпись».

«Но это же ложь!» – пытался поначалу протестовать я. – «Никаких кирпичей не было! Мы бросались в вас обычной землей!». «Поговори мне еще!» – прикрикнул на меня дядя Коля, но я продолжал возмущаться: «Мне что, больше делать нечего, как писать на себя закладную?!». «А у тебя нет другого выхода! Коль скоро ты, маленький гаденыш, научился шкодничать, привыкай и отвечать за свои поступки!».

В общем, мне пришлось подчиниться грубой силе и возвести на себя всю эту немыслимую напраслину! Затем, ощутив тяжесть вожатской подушки, я понял, почему так нетерпеливо переминались с ноги на ногу мои несчастные сообщники. А они, с большим облегчением опустив этот груз, дрожащими руками написали по точно такому же заявлению на брата.

Из лагеря нас, разумеется, не выгнали, а вот на перевоспитание в 1 отряд к вышеупомянутому дяде Коле все же отправили. Но нет худа без добра! Помню, с какой любовью и нежностью встретили нас там старшие девчонки-пионерки. Они принялись всячески опекать «без вины виноватых малышей», и весь остаток лета мы жили с ними, как у Христины за юбкой…

Как это не покажется странным, но мне нравилась та особенная минута, когда я после долгого отсутствия возвращался из пионерского лагеря к себе домой. Интернат, конечно, не был в строгом смысле домом – никакого уюта, доброжелательности и уж тем более любви там отродясь не наблюдалось.

Но все равно это щемящее ощущение пусть и не совсем родных, а все-таки своих, близких стен присутствовало. Что не говори, а я к ним привык, со временем они стали мне даже не безразличны. Так, наверное, уголовник, просидевший всю жизнь в тюрьме, с ностальгией вспоминает о ее решетках.

Вроде и не за что было любить детдом, но вот ты идешь к нему по чуть припорошенной осеней листвой дорожке, вдыхаешь запах свежеокрашенных корпусов, слышишь приветственные возгласы своих друзей, которых не видел целое лето, и по которым успел соскучиться, и тебя вдруг накрывает такая теплая волна эйфории, что в горле начинает першить. Ведь было же, было даже в этом суровом заведении, не терпящим сентиментальности, что-то хорошее, милое твоему сердцу и дорогое!

Я знал, что вскоре это чувство пройдет, и все мы окунемся в самую обычную, серую детдомовскую жизнь, где нет места ни ласковому слову, ни добрым мыслям. Но всякий раз потом, приезжая из лагеря, я пытался поймать, уловить это настроение, которое испытал однажды. После разлуки с интернатом мне хотелось вызвать его на откровенность, пробудить в нем человеческие чувства, но он только лязгал железными засовами в ответ и все больше ощетинивался решетками.

Глава 13

Пролетая над гнездом психушки

Из народного творчества

Когда я был маленький, я думал, что никогда не умру. Вернее, я даже не знал, что смерть существует. Мне казалось, что раз уж я родился, то буду жить вечно. Также будет светить солнышко, зеленеть травка и добрая нянечка (про злую мне думать не хотелось) все также будет читать нам сказки, и класть конфеты под подушку. Такой представлялась мне жизнь.

Какого же было мое потрясение, когда я узнал, что все люди смертны, что всех нас ждет одинаковый и неминуемый финал, и мы появляемся на свет лишь для того, чтобы умереть! Это был первый серьезнейший удар в моей жизни, если, конечно, не считать все предыдущие. Целую ночь я мучился, с ужасом представляя, как я вырасту, состарюсь и, в конце концов, умру…

«Как это я есть, есть, есть и вдруг – меня нет?!» – обескуражено размышлял я. – «А куда денутся мои руки и ноги? Сгниют в земле?!». От этих мыслей становилось еще горше. «И что, я совсем ничего не буду видеть, и даже слышать? И от меня ничегошеньки не останется?! Так, где же справедливость, спрашивается?!».

Меня вдруг с головой накрыла страшная мысль о зияющей где-то пустоте, в которую я должен буду провалиться, как в таинственное «никуда» – жуткое, по моему тогдашнему разумению состояние, уготованное человеку после смерти. И мне стало безумно жалко себя – такого маленького и беспомощного, который, не успев еще начать жить, уже должен переживать по поводу того, как ему умирать.

Но больше всего меня поразило то, что даже после моей смерти жизнь на земле не собирается останавливаться и капитулировать. На смену одним людям обязательно народятся другие – только меня уже не будет. Я никак не мог понять, это что же получается: «Я умру – а все останутся?!». Согласитесь, здесь было от чего расстроиться и огорчиться! Далее на столь мрачные темы я уже думать не мог, поскольку это было недоступно моему детскому сознанию.

Утром, когда солнечный свет залил спальню, я немного приободрился. Во-первых, эта мерзкая старуха смерть придет еще не скоро! Сейчас мне только шесть лет, а жить я буду до ста – так мне сказали взрослые (человек живет век). Во-вторых, к тому моменту, как она постучится, я уже вырасту и ничего бояться не буду (взрослые бесстрашные). Ну а, в-третьих, мы сегодня будем лепить радостные фигурки людей из пластилина. Так что, жизнь продолжается!

Уже много позже, проезжая однажды случайно мимо какого-то кладбища, я подумал: а какую эпитафию мне хотелось бы обнаружить после смерти на своем могильном камне? Чему-нибудь простому, типа «Любим, помним, скорбим» я бы все-таки умиляться не стал – слишком заезжено и банально это смотрится. Может лучше «Не поминайте лихом!» или «Скоро увидимся!»?

Потихонечку развеселившись, я начал придумывать всякие лаконичные и смешные надгробные строки, которые очень подняли мне настроение. Загибаловка уже не казалась мне таким стремным делом, и это, на мой теперешний взгляд, самое правильное отношение к тому, чего, увы, не миновать. Ведь как верно заметили еще наши предки: «Пока мы есть – смерти нет. Когда она придет – нас не будет»!

Одним словом, мое отношение к смерти с тех пор кардинальным образом изменилось. Я уже не цепенею от мысли, что «может быть и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать». Зато у меня появились другие вопросы: «Ради чего я живу? Зачем вообще нам дарована жизнь – этот бесценный подарок небес?». Очень не хочется, знаете ли, чтобы в прощальную минуту обо мне сказали: «То, что этот человек умер, еще не означает того, что он жил»…

Но вернемся к нашему повествованию. Во втором классе я вдруг резко слетел с катушек. То ли от того, что мне стало страшно скучно учиться (ведь я уже все, как мне тогда казалось, знал), то ли по причине моего строптивого и вспыльчивого характера, но я начал в наглую дерзить откровенно ненавидящей нас училке – Елене Николаевне.

Она также, как и воспиталка Раиса Борисовна, не стеснялась озвучивать свое истинное к нам отношение. Это вообще был, как я теперь понимаю, такой педагогический прием в интернате – оскорблять детей считалось делом не только само собой разумеющимся, но и необходимым. Наверное, для того, чтобы мы никогда не забывали, какими редкими мудаками с рождения являемся.

Елена Николаевна, надо признать это прямо, вела свои уроки довольно эмоционально. «Тупицы» у нее было самое ласковое для нас слово. Она все время орала, бегая по классу, после чего, подустав от своих же криков, говорила нам, своим ученикам: «Нет, ну это невозможно просто работать! Вам же что в лоб, что по лбу – все едино! И кто вас только, таких уродов, понарожал?!». Уроды сидели и понимающе улыбались. Они уже привыкли к подобному обращению и их мало что смущало.

Вечно чем-то недовольная Елена Николаевна очень любила вызвать какого-нибудь ученика к доске и начать его публично унижать перед всем классом. Типа: «Вы только посмотрите на этого бестолкового идиота! Мало того, что тупой, как пробка, так еще и сидит, ушами хлопает! Ты вообще, учиться собираешься, дебил конченный?!».

Перед глазами всплывает весьма распространенная в мои школьные годы картина: строго поглядывающая на нас Елена Николаевна ходит по классу и диктует диктант. В руках у нее увесистая деревянная линейка, которую она, если того требует обстановка, незамедлительно вводит в действие, в качестве убедительного аргумента.

Кстати, линейка, на которую мы с таким уважением смотрим, у Елены Николаевны уже третья (с начала года) – две предыдущих она благополучно сломала о наши спины. Вот и сейчас, сверкнув в воздухе, как саблей, своей длинной линейкой, училка обрушивает ее на чью-то многострадальную спину. Классический удар! А злобная преподавательница идет дальше, зорко оглядывая все вокруг. Урок продолжается.

В другой раз Елена Николаевна, напротив, требовала от нас абсолютной, мертвой тишины. «Считаю ровно до трех! Заткнулись все, дегенераты! Я должна слышать, как пролетает муха в классе!» – кричала она нам. Все тут же испуганно замолкали, переставая шептаться и даже забывая дышать.

И тут я взрывался от дикого возмущения и резким ударом ноги переворачивал парту, которая с невероятным грохотом летела на пол! Представляете, какое ошеломляющее впечатление производило это на нашу мучительницу? Елене Николаевне хотелось насладиться пролетом мухи, а какой-то малолетний дятел устраивал ей полет парты!

Я и сейчас не смогу объяснить, зачем я это делал. Может и вправду был редким придурком, как она всегда утверждала, а скорее всего, во мне просто таким, довольно своеобразным, если не сказать экзотическим способом, проявлялось чувство собственного достоинства и тяга к справедливости. В конце концов, должен же был кто-то дать понять этой дуре, что она не права!

Вообще отличительной чертой моего характера с самого раннего детства было невероятное упрямство. Будучи по природе своей бунтарем, я терпеть не мог подчиняться, и любая попытка стреножить меня приводила к печальным результатам. Как бы то ни было, мои неоднократные усилия с помощью летающих парт хоть как-то раскрепостить запуганный класс, заставить ребят вспомнить о самоуважении, оканчивались для меня весьма плачевно.

Елена Николаевна сначала вздрагивала, пару секунд ошарашено смотрела на меня, а потом очень резво подбегала и со всего размаха лупила учебником по голове – на крепость линейки она уже не надеялась. «Я тебе, сука, сейчас покажу, как уроки срывать!» – истерично визжала училка, продолжая охаживать меня всем, что только не попадалось ей под руку.

Страшно вспомнить, сколько о мою бедную репу было разбито линеек, пеналов, учебников и даже книжных полок! Все оказалось без толку – такая наука мне не давалась. И, в конце концов, меня, как неисправимого хулигана, подающего дурной пример окружающим, было решено отправить на перековку (куда бы вы думали?) в детскую психиатрическую больницу, именуемую в просторечии, психушкой!

Надо сказать, что в советское время это было обычным, чуть ли не житейским делом. Стоило какому-нибудь детдомовскому ребенку начать проявлять свой характер и перестать соблюдать установленный в интернате порядок, как его тут же оформляли в психушку. Типа, пусть полежит там, в окружении таких же, как и он, раздолбаев! Подумает над своим поведением! Такая, знаете ли, изощренная педагогическая месть, трусливое и подлое наказание со стороны всемогущих взрослых маленькому бунтовщику за его своеволие и непокорность…

Я уже писал выше, что «учительница первая моя» была редкой мерзавкой, и как бы жестко это ни звучало, другого слова подобрать, к сожалению, не могу. Мало того, что она постоянно избивала нас в классе, так еще и отправляла самых неугодных ей в психушку, возведя эту порочную практику в целую систему физического и морального давления на учеников.

Елена Николаевна все время пугала нас: «Будете плохо себя вести – поедете у психов слюни подтирать!». И очень часто претворяла свои угрозы в жизнь. Таким образом, она добивалась, как ей казалось, должного послушания, да и просто «отдыхала» от ребенка, который, по ее мнению, доставлял ей слишком много хлопот.

Я не думаю сейчас о себе – меня жизнь только закалила, но когда я вспоминаю, как много нормальных, в общем-то, детдомовских ребят сгноили по психушкам только потому, что каким-то сволочам не понравилось их поведение или оценки в школьном журнале – мне хочется спросить у этих, так называемых педагогов: «Вы вообще понимаете, что совершали должностные преступления?!».

Воспиталки никогда напрямую не говорили детям, что отправляют их в психбольницу. Обычно все это камуфлировалось под «поездку в санаторий» и детдомовцы, громко визжа от радости (отдых в настоящем санатории казался им пределом всех мечтаний!) сами бежали в автобус, который отвозил их в пыточную! Спустя какое-то время ребят возвращали обратно в интернат, и смотреть на них было страшно…

Раздувшиеся от напичканных в них лекарств, заторможенные и не реагирующие на внешние раздражители, с абсолютно отсутствующим, бессмысленным взглядом и заплетающимся языком, они больше походили на каких-то «овощей», нежели на людей – «отдохнули», одним словом! Проходило достаточно долгое время, прежде чем пацаны возвращались из этого, совершенно невменяемого состояния, в свое обычное, нормальное расположение духа.

Интересно, что когда меня привезли в желтый дом, то никаких других ребят, кроме детдомовских, там не было. Вы спросите, почему? Да все по той же причине – потому что за сирот заступиться некому! Вот и набивали ими психушку, как бочку селедкой. С точки зрения сегодняшнего дня, заточение нормальных детей в столь жестоком и мрачном месте – есть ни что иное, как нарушение прав ребенка, противозаконное издевательство над ним! Но кто тогда вообще думал о правах ребенка, тем более, лишенного попечения родителей?..

Загреметь в психушку, в принципе, мог каждый. Ссышься по ночам или не в ладах с учебой – будь готов к вполне вероятной «госпитализации». Ну а уж мне, человеку, который восстал против злобной учительницы, сам Кащенко велел прибыть на диагностику. Честно говоря, у нас чуть ли не четверть ребят прокатилась в этот «санаторий» – притом, что никто из них психом, конечно же, не был – максимум хулиганом.

Хорошо, допустим, я и в самом деле грубил Елене Николаевне, ломал парты и кричал, что засуну указку ей в жопу, если она не перестанет издеваться над нами. Но вместе со мной в психушку отправили паренька, который просто хотел убежать из интерната. Воспитатели посчитали, что это – какая-то нездоровая фигня, которую надо лечить уколами. И действительно, какой нормальный ребенок будет мечтать скрыться от таких замечательных учителей?..

А помните того малахольного мальчика Сережу, который качался из стороны в сторону на своей кровати и бился головой о ее железную спинку? Так вот, он вообще из психушки не вылезал – таким образом из него пытались вытравить эту дурную привычку. Был, правда, у Сережи еще один грех. Однажды он умудрился избить девочек, которые, поймав божью коровку, как обычно загадали ей: «Улети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого!». Бедные девчонки и представить не могли, что у парня, который случайно оказался рядом с ними, фамилия как раз была – Горелый. За что и поплатились.

Но перенесемся в обитель несчастных психов, и тех, кому назначено было ими стать. Из нашего интерната туда привезли целую группу отъявленных хулиганов, которых еще только предстояло как следует обломать или, другими словами говоря, привести в полное соответствие с требованиями интернатского общежития…

Помню, что при входе в психушку была установлена старая деревянная лошадка-качалка. Никогда до этого не видавший такой большой игрушки, я сразу же без спроса вскарабкался на нее и радостно закричал: «И-го-го! Тыгы-дык! Тыгы-дык!». Встречавшая нас врачиха тут же решила, что я – долбоеб, да еще и с припиздью. То есть – ее пациент!

Она схватила меня за руку и стащила с лошадки, а затем, поставив прямо перед собой, спросила: «Ну-ка, расскажите, молодой человек, как вы себя чувствуете?». Я простодушно ответил ей, что, хреново, пояснив при этом, что меня обещали отправить на отдых в санаторий, а привезли зачем-то сюда, в больницу. Она окинула меня долгим, испытующим взглядом, как смотрят обычно психиатры на своих жертв. Дескать, «знаем мы вас, ебанутых». А сами-то, если разобраться, ебанаты еще те! (Эх, не получается у меня писать об этом без мата).

Ведь в психушке, как известно, кто первый халат нацепил – тот и доктор. Хотя, на самом деле, врачи там куда хуже пациентов! Они что, не видели, как горемычных детдомовцев намеренно загоняют в больницу, чтобы мучить и пичкать их запрещенными препаратами? Видели, конечно! Но считали, что все это в порядке вещей, что так оно и должно быть…

В первый же день медсестра заявила, что «пора бы поставить укольчики», и я, не ожидая подвоха, спокойно лег на кушетку. Она вкатила мне несколько кубиков какого-то «лекарства», после чего ноги мои налились свинцовой тяжестью, а в голове неприятно зашумело. В следующий раз, памятуя о том, какие отвратительные ощущения у меня вызвали уколы, я наотрез отказался их делать! В ту же секунду две жирные санитарки, стоявшие наготове, принялись выламывать мне руки!

Я пытался, конечно, сопротивляться и кричать, но что мог поделать с тремя монструозными тетками маленький второклассник?! Эти страхолюдины быстро скрутили меня, привязали за руки и за ноги к кровати, и всадили в жопу еще один, очень болезненный, укол! Через несколько дней я уже не мог сидеть нормально, потому что задница моя буквально горела от боли, а на месте уколов образовалась кровяная корка…

Самое ужасное, что кололи эти паскуды в одни те же места, в которые не то, что иголку воткнуть – до которых дотронуться было нельзя! И, тем не менее, садистки медсестры, невзирая на мои истошные вопли, каждый день делали свое черное дело, превратив мою пятую точку в одно сплошное кровавое месиво! Все это очень походило на изощренные пытки в каком-нибудь детском концлагере, да, собственно, ими и являлось!

Как я ни старался крепиться и проявлять твердость духа, но время от времени упаднические настроения и мысли буквально ломились в мою черепушку. «Ну, почему я такой несчастный? За что мне все это?! – думал я, горько размышляя над своей незадавшейся с самого начала жизнью. – Говорят, что дети расплачиваются за грехи своих родителей, но почему мы должны отвечать за то, чего не совершали?! Кто-то вообще спросил нас – хотим ли мы тащить на себе весь этот груз чужих ошибок и преступлений, и способны ли его вынести?!..

Нам и так уже не повезло с рождения, а нас еще мучают всякими интернатами и психушками! Хорошо, конечно, наши родители устроились: понасдавали детей в детдом и ебись все конем! А нам теперь барахтайся во всем этом дерьме!» – понятно, что слова у меня, обиженного восьмилетки, в голове крутились другие, но общий их смысл и тон был чернее тучи. Я понимал, что долго здесь не выдержу – надо было что-то срочно предпринимать…

Обычно в психушку, если не считать собственно психов, закрывают людей, которые рассчитывают откосить от армии или избежать уголовного наказания. Они изображают из себя свихнувшихся на какой-нибудь почве безумцев, стараясь прикинуться либо томиком Пушкина, либо тортом «Наполеон». Я же, будучи совершенно бесхитростным ребенком, пытался выдать себя за нормального. Вернее сказать, я и был самым обычным парнем, только хулиганистым. Но здесь решил вести себя образцово-показательным образом, чтобы недолго радовать своим присутствием звероподобных санитарок.

И это было абсолютно правильное решение! Потому что любое мое недовольство, даже если я был тысячу раз прав, воспринималось в психушке, как некое обострение, которое должно незамедлительно караться обезоруживающим уколом, способным наглухо вырубить не то что какого-то сопляка, но даже и взрослого человека. А вот этого, как раз, мне хотелось менее всего!

В больнице я взял за правило ни с кем не ссориться, общался со всеми подчеркнуто вежливо, более того – даже ласково, что в принципе мне не очень свойственно, а разговаривая с тамошним демоном-главврачом, ненавязчиво давал ему понять, что он совершил страшную ошибку, пойдя на поводу у детдомовских воспиталок и замуровав меня в своем мрачном заведении.

Во время обхода, на вопрос доктора: «Ну что, мои маленькие друзья, есть ли у вас какие-нибудь проблемы, пожелания?», я ему всегда говорил: «Отвезите меня в интернат, пожалуйста». Он удивленно косился на меня поверх своих треснувших очков: «Вот те раз! Не успел приехать, а уже обратно просишься! Полежи немного, отдохни. А мы посмотрим на твое поведение». В общем, мудаковатым оказался врач, так что мне пришлось, супротив моей воли, немного подзадержаться в больнице.

В принципе, ребята в психушке все были нормальные, они ничем не отличались от своих сверстников в обычной школе (может, просто научились уже к тому времени шифроваться?). Я помню только двух явно нездоровых супчиков, которые производили на меня тягостное впечатление. Один все время ходил по больнице и орал, не затыкаясь: «Милиииииция! Реанимааааация!». А другой активно поедал цветы (горшки, из которых они росли, правда, не трогал), да рисовал какие-то замысловатые картины на стенах. И все бы было ничего, если бы он не использовал для этого собственные экскременты.

Но угадать, что сей художник от слова «худо» намалевал своим говном, было невозможно, поскольку санитарки очень быстро все эти художества его же, простите, рылом и вытирали. Черт его знает, может сегодня из него вырос какой-нибудь известный абстракционист – они ведь тоже любят лепить свои инсталляции из дерьма, где ни попадя. Именно тогда я впервые понял, что означает выражение «говнистый парень»…

Воспиталок в психушке называли «наблюдалками», поскольку они всегда секли всю поляну и неотступно наблюдали за всеми. Контроль там был еще жестче, чем в интернате. Наблюдалки сопровождали тебя везде: в столовой, в процедурной, в туалете. Но даже при такой тотальной слежке я пытался как-то хитрить.

Касалось это, в первую очередь, порошков и пилюлей, которые нас постоянно заставляли пить. Санитарки цинично называли их «витаминками». Я сразу понял, что именно они делают меня вялым, заторможенным и ко всему апатичным, а потому старался при любой возможности от них избавиться. Однажды наблюдалка заметила, как я выплюнул таблетку, и подняла страшный кипиш: «Ты что же это, сволочь, добро переводишь?!». На что я ей ответил: «У меня от ваших витаминок скоро голова на хрен отвалится! Сами жрите свои таблетки, если они вам так нравятся!».

Меня и вправду там вскоре так «залечили», что я разговаривать толком не мог: ходил все время в жутко сонном состоянии, будто пыльным мешком по голове пришибленный и поворачивался к собеседнику лишь спустя минуту после того, как он меня окликал. Короче, из нормального, живого мальчишки превратился чуть ли не в дауна!

Спасло меня то, что где-то недели через две-три в интернат приехали дядя Вася с тетей Лидой и, обнаружив полное отсутствие всякого моего там присутствия, закатили грандиозный скандал. Дескать, «Ироды, куда дели ребенка, признавайтесь!». Детдомовским педагогам пришлось нехотя сознаться, что они отправили меня в психушку. Но прошла еще пара месяцев, прежде чем родственники смогли выдернуть меня из желтого дома – эта ужасная больница, как ядовитый паук, не хотела отпускать свою жертву!

Интересно, что в психушке учебная программа была сильно облегчена, и я за все свои школьные годы никогда не учился так блестяще, как там. Только представьте: по всем абсолютно предметам у меня были одни круглые пятерки! Я шел на золотую психиатрическую медаль! Местная учительница билась в педагогическом экстазе и удивленно закатывала глаза к небу – как такого хорошего и умного мальчика могли заточить в столь нехорошую и безумную лечебницу?! Но моя эйфория по поводу собственных ученических способностей развеялась сразу же по возвращению в интернат – я понял, что безнадежно отстал от обычной школьной программы и меня, скорее всего, оставят на второй год. Так оно и случилось.

Глава 14

Будь веселым, дерзким, шумным!

Драться надо – так дерись!

Из «Песни черепахи Тортиллы», на слова Юрия Энтина

Конечно же, я очень расстроился. Само определение «второгодник» уже как бы подразумевало некоторую мою неполноценность по отношению к другим ученикам. Выходило, что я не смог с ходу взобраться на вершину ученического успеха и теперь буду принужден штурмовать опротивевшую горку еще раз, в то время как мои одноклассники уже побежали дальше, к такому желанному школьному финишу. Но как же я ошибался!

Во-первых, у меня были извиняющие меня обстоятельства, о которых я уже написал выше. Во-вторых, (и это самое главное!) ничего плохого, окромя хорошего, в моем оставлении на второй год не было! Говорю это со знанием дела, как человек, которому посчастливилось два срока просидеть в одном и том же классе. Ведь на самом деле это означало лишь то, что к прекрасной поре моего детства добавился еще один год. Представляете, целый год до того момента, как я выйду в скучную и неинтересную взрослую жизнь!

Вот почему я даже где-то завидовал ребятам, умудрявшимся по два-три года сидеть в каждом классе – были у нас и такие уникумы, которые все никак не могли расстаться со школой и, быть может, иногда намеренно оттягивали трепетный момент прощания с нею. Так что не торопитесь взрослеть, ребята – оставайтесь на второй год при каждой удобной возможности!

Еще одним бонусом, полученным мною как второгодником было то, что в новом классе оказались на редкость прекрасные педагоги, являвшиеся абсолютной противоположностью предыдущим злодейкам. Мою новую учительницу звали Мария Дмитриевна, а воспитательницу – Лариса Валерьевна, и объединяло их одно, просто невероятное для нашего интерната достоинство – они никогда не поднимали на нас, своих учеников, руку! Да что там руку – голоса ни разу не повысили! Это было так поразительно, что мы, неразумные дети, тут же не преминули их добротой воспользоваться, о чем еще будет подробно рассказано в своем месте…

Но самым большим выигрышем для себя я считаю приобретение нескольких верных и добрых друзей (дай бог им здоровья!), а также одного злейшего врага, который, как это ни странно, очень многому научил меня в жизни, за что я ему совершенно искренне благодарен. Начну, пожалуй, с последнего.

Как известно, ни один детский и даже взрослый коллектив не обходится без хотя бы одного enfant terrible – ужасного ублюдка, который своим, из ряда вон выходящим поведением, заставляет напрягаться всех окружающих. Что уж там говорить про детский дом, где количество маленьких ублюдков (по определению интернатских воспиталок) превышало всякую разумную концентрацию на один квадратный метр. Но был в нашем новом классе редкий, я бы даже сказал необычайный гаденыш, который мог дать фору всем остальным! Звали его Витька Косой.

Вообще-то фамилия его была Кособрюх, но по тогдашней интернатской моде мы обрезали у него брюхо и оставили просто Косым – с этим погонялом он и вошел в историю нашего детдома. Так вот этот Витя Косой являлся поистине хрестоматийным негодяем! Его, как говорится, хлебом не корми – дай совершить какую-нибудь подлость! Он постоянно на всех обзывался, плевался, провоцировал драки, распускал всевозможные сплетни за глаза, плел коварные интриги и строил мерзкие козни – одним словом, делал все, за что в порядочном обществе можно получить в морду!

Проблема заключалась в том, что Косой был переросток – на два года старше любого из нас – а в детском возрасте, сами понимаете, это такая пропасть, через которую не каждому дано перепрыгнуть. Поэтому рыло ему начистить было некому, хотя, повторюсь, он этого очень заслуживал! Буквально напрашивался на опиздюливание! Единственный в классе, кто иногда брался за это нелегкое, но справедливое дело, был я.

Хорошо помню нашу первую драку, инициатором которой, как и всех последующих, впрочем, являлся Косой. Не успел я зайти вечером в палату, как тут же услышал его противный гнусавый голос: «Эй ты, новенький! Ну-ка, подь сюда!». Смотрю, какой-то долговязый хмырь вальяжно разлегся на кровати и что-то нагло гундосит в мою сторону. Ну, я ему, значится, и отвечаю: «А у тебя что, ноги отнимутся самому подойти?». В палате сразу стало тихо, и все ее обитатели заинтересованно уставились на меня – что же будет дальше? Ведь так с Косым еще никто не разговаривал!

Этот чудик и сам понял, что столь дерзким ответом я поставил под сомнение весь его авторитет среди школоты, и надо как-то реагировать на вызов. Он вскочил с кровати и развязанной походочкой подошел ко мне. «А ты чего такой борзой? Давно пизды не получал?!». Я отступил на пару шагов и сжал кулаки: «А она у тебя есть, что ты мне ее предлагаешь?». Косой аж присвистнул от такой наглости: «Ребза, да этот новенький, по ходу, охуел!». После этих слов он, сделав вид, что отворачивается, резко ударил меня кулаком в лицо. Не привыкший подолгу оставаться в долгу, я тут же ответил ему тем же – началась знатная молотилка!

Через несколько минут, вдоволь намахавшись кулаками, мы уже стояли окровавленные друг напротив друга, свесив на плечи языки от усталости. Осознав, что не может победить меня в честном бою, Косой принялся кричать мне угрожающе: «Учти, я психованный и за себя не отвечаю!». Но в ответ на это запоздалое признание мне осталось лишь рассмеяться ему в лицо: нашел, кого пугать – я и сам не так давно вернулся из психушки.

С тех пор Косой страшно возненавидел меня и пытался при каждом удобном случае задеть либо словом, либо кулаком. Но я всегда давал ему жесткой сдачи, которая чрезвычайно его выбешивала! Ни с кем в интернате я не дрался так часто, как с Кособрюхом, но ему все было мало – чуть ли не ежедневно он продолжал нарываться на конфликты.

Искренне удивляясь идиотской настойчивости Косого, я не мог, вместе с тем, не задаваться вопросом: «А почему он, собственно, так бесился?». Скорее всего, дело в том, что я своим хладнокровным, но неотвратимым возмездием подрывал его хулиганский вес в классе, мешал наслаждаться безусловным лидерством и он делал все, чтобы убрать в моем лице эту досадную помеху.

Кроме того, многократно остававшийся на второй год, Косой высокомерно считал нас всех «мелюзгой», не заслуживающей уважения, и вдруг какой-то молокосос, на несколько лет его младше, начинает очень болезненно отбрыкиваться, да все норовит по лицу попасть – тут было от чего прийти в негодование!

Однажды Косой, подустав, вероятно, разбираться со мной своими руками, решил сделать это с помощью чужих. По его задумке, в одну из ночей ребята должны были устроить мне темную и хорошенько отметелить всей толпой! В качестве же предлога к избиению Косой не нашел ничего лучшего, как обвинить меня в том, что я «болею за коней», в то время, как «обязан поддерживать мясо»…

Дело в том, что тогда в интернате были очень сильны фанатские настроения и детдомовцы делились на тех, кто симпатизировал футбольному клубу ЦСКА и тех, кто «топил» за СПАРТАК. Было еще ДИНАМО, конечно, но большой популярностью «мусора» у нас не пользовались. Я же еще с первого класса, под влиянием моего друга Лехи Акимова, болел за армейцев, и вот это Кособрюх поставил мне в вину!

В общем, искусно натравленные Косым долбоебы (это же надо еще умудриться придумать такую дурацкую причину для избиения) с истошными воплями: «Темную ему!», набросились на вашего любимого автора. «Идиоты!» – закричал я им, – Темная – это когда одеяло на голову, чтоб никто не видел, а я вас всех запомнил и урою по одному!». Драчуны в нерешительности остановились – получать в рожу по отдельности никто из них не хотел. Но тут снова вмешался Косой, который со словами: «Бей Головастого!», повел своих шибздиков в атаку.

Надо отдать мне должное – я сражался, как лев, и отправил на боковую (чтобы не соврать) по меньшей мере, пару человек! Но, как говорится, один в поле не воин. Против десятка пусть даже и маленьких, но вполне себе злобных отморозков, не попрешь. Тем более, когда один из них подкрадывается к тебе сзади и бьет со всей дури стулом по голове.

Стул, разумеется, сразу же разломался, не причинив мне никакого вреда, но наша чересчур впечатлительная воспитательница посчитала своим долгом отвести меня в интернатскую медсанчасть. Я отказывался туда идти, считая полученные в драке травмы безобидными царапинами – Лариса Валерьевна настаивала. «Ты понимаешь, что у тебя может быть сотрясение мозга?!» – озабоченно восклицала она.

В конце концов, ей удалось меня уговорить, и я нехотя поплелся к школьной врачихе. Та, увидев мою окровавленную голову, встревожилась не на шутку: «Что с тобой случилось, мальчик?!». «Воспитательница говорит, что это – землетрясение мозга», – ответил я, как водится, все перепутав. И долго еще после этого не мог понять, почему все взрослые так заразительно смеются. Наверное, они решили, что мне и вправду «встряхнули лампочку».

Честно признаться, я не любил драться, хотя мне и приходилось в интернате частенько это делать. Я был не из тех, кому нравится избивать людей, еще меньше я хотел сам получать по башке, но от опасности, при любом раскладе, никогда не бегал, хорошо усвоив завет мудрой черепахи Тортиллы, который она дала Буратино: «Драться надо – так дерись!». Вот я и дрался, тем более что в детдоме постоянно возникали ситуации, когда нужно было проявлять характер (если он есть) и защищать себя с помощью кулаков в случае необходимости.

В драке я был несколько медлителен, но стоек. Пролить свою и чужую кровь не боялся. Кроме того, меня отличала довольно жесткая манера ведения боя, неплохая выносливость и, в общем-то, при всей моей легковоспламеняющейся вспыльчивости – присущее любому нормальному человеку великодушие. Лежачих и побежденных я ногами не добивал, наоборот, протягивал руку, помогая подняться. Короче говоря, замечу без ложной скромности, что очень скоро с моими кулаками я заставил в классе считаться всех, в том числе и Кособрюха.

Но давайте уже поговорим и о хорошем. Например, о дружбе. Как она вообще возникает между людьми, тем более, такими маленькими, какими мы были когда-то? Наверное, у нас, как и у всех, появлялась какая-то взаимная симпатия друг к другу, основанная на схожести характеров, ведь подобное тянется к подобному! А порой случалось, что дружба до состояния «не разлей вода» наступала после серьезного конфликта и даже драки.

Скажу больше – иногда бывает полезно хорошенько начистить табло своему товарищу, дабы убедиться в том, что он достоин стать твоим другом! Нечто подобное произошло у нас и с Максом Чудаковым, по кличке Чудак. Поначалу, как это часто бывает у детей, мы умудрились сильно поссориться из-за какой-то чепухи, и сошлись в нешуточной рукопашной! Но, несмотря на победу, мне хватило ума оценить достойное поведение своего противника.

Будучи от природы невысокого роста, Максим не зассал выйти со мной один на один и очень упорно сопротивлялся, доставив мне немало проблем. Я всегда ценил в людях смелость, и такая безрассудная отвага сразу расположила меня к Чудаку. В этом маленьком сорванце чувствовался настоящий бойцовский характер! Кроме того, он не заискивал и не унижался перед Косым, вел себя независимо и ершисто – то есть, исповедовал те же самые принципы, что и я. В довершение всего, как выяснилось, Макс приехал в интернат из одного со мной детского дома, куда его поместили после трагической смерти его мамы. Понятно, что мы не могли с ним не подружиться!

Еще одним человеком, с которым я весьма близко сошелся в интернате, был Сергей Покровский, или Покров, как мы его называли. Незадолго до этого, мальчишку забрали у матери, лишенной за пьянство родительских прав, и заточили в наш «сиротник». Казалось бы – трагедия, от которой он еще долго не сможет оправиться. Но удивительное дело: благодаря своему легкому и веселому нраву, Серега очень органично вписался в наш коллектив, как будто с самого рождения рос среди детдомовцев.

Помимо присущего Покрову обаяния, (улыбка почти никогда не сходила с его несколько хитроватого, но доброго и открытого лица) Сергей обладал и совершенно редким в наших краях умением располагать к себе девчонок. Пока мы, мрачные нетопыри, пугали их своим грубым и неотесанным поведением, он мастерски ездил им по ушам, влюбляя в себя, одну за другой, всех местных красоток…

В общем, друзья – это, пожалуй, лучшее, что дал мне детский дом! С некоторыми из них я поддерживаю отношения до сих пор. Детская дружба, на самом деле самая крепкая, искренняя и честная! «Почему?» – спросите вы? Да потому, что малыши сходятся друг с другом еще не зная, что такое выгода, корысть и прочие идиотские заморочки, которыми мы так бессмысленно отравляем наше взрослое существование.

Они дружат с человеком, поскольку он им просто нравится, а не для того, чтобы чего-то с него поиметь. Дети не унижают огромную свою дружбу мелочным расчетом – они относятся к ней, как к величайшей и неоспоримой ценности! Вот почему детская дружба так дорога нашему сердцу, и проносится, в случае если нам повезло с друзьями, а им – с нами, через всю последующую жизнь!

Сегодня понятие дружбы как бы поистерлось немного, словно бы даже устарело или вышло из моды. А в наше время не было большего фарта, чем найти себе верных и надежных друзей, которые, в случае необходимости, придут тебе на помощь и которых ты, со своей стороны, никогда не бросишь в беде! Ведь с другом можно и в бой смело пойти, и на пиру повеселиться! Он никогда не предаст и не продаст тебя, подобно Иуде.

Потому что, если мы дружим – значит, мы стоим друг за друга стеной: всегда, везде и при любых обстоятельствах! Никто не смеет безнаказанно оскорблять моего друга, говорить о нем что-то дурное и унизительное. Любую подлость против него я воспринимаю так, как если бы она была совершена против меня, и горе тому, кто попытается хоть как-то обидеть моего друга!

Мой друг искренне радуется моим победам и огорчается неудачам! С ним можно говорить обо всем на свете, не опасаясь быть непонятым или ложно истолкованным. Ему не страшно доверить самую сокровенную тайну. Мой друг не завидует, не льстит и не лицемерит, он всегда честен со мной и готов указать на мои просчеты и ошибки. В конце концов, друг мне ближе любого родственника, потому что брат – не всегда друг, а друг – всегда брат!

Глава 15

Хочу все знать!

Название научно-популярного киножурнала

В новом классе учительница уже не называла детей дебилами и не ломала об их головы линейки, поэтому я прекратил швыряться партами и, что называется, взялся за ум. Причем, так резво, что Мария Дмитриевна не могла на меня нарадоваться. «Вы только посмотрите, как прибавил в учебе Олег!» – периодически восклицала она.

Неожиданно вдруг выяснилось (и в первую очередь – для меня самого) что я являюсь обладателем довольно таки редкой памяти – мне достаточно было пару раз прочитать фактически любое стихотворение, чтобы запомнить его на всю оставшуюся жизнь! Чуть более длинные произведения, типа Лермонтовского «Бородино» требовали, конечно, больше времени. Но все равно, часа через два или три не особо интенсивной зубрежки, я уже без запинки декламировал его перед оторопевшими одноклассниками – у них на заучивание аналогичного по объему стихотворения «убивалось», как правило, по несколько дней.

Отчего так происходило? Не знаю. Просто есть стихи (тут я уже не в силах удержаться от приличествующего такому случаю пафоса), которые восхищают, завораживают, потрясают! Их и заучивать не надо – прочитал, а они уже в сердце! Как очарованный странник в сказочном краю Поэзии останавливаешься ты перед этими чудными творениями прекрасной души, не понимая, как возможно написать такое?! Воистину, поэты подобны богам!

Поэтические шедевры Пушкина, мудрые басни Крылова, пронзительные стихи Есенина – все это навечно сохранено и заполировано в моей памяти еще со школьной скамьи. И, слава Всевышнему, как говорится! Но странное дело, распространялась моя хорошая память только на стихи и факты истории. Что же касается всего остального, например, математических цифр или формул, то все это я благополучно забывал, а вот поэзию почему-то помнил крепко. Спросите меня в любое время дня и ночи, и я выдам вам на ура какое угодно стихотворение из своих бездонных запасников. Да так, что от зубов будет отскакивать!

Кстати, у меня с этими стихами произошло одно, очень необычное и забавное происшествие, о котором я вам сейчас расскажу. Однажды на глаза мне попалась небольшая книжка, которая стояла на полке для внеклассного чтения. Я внимательно пролистал ее и выписал себе в тетрадку ради небольшой гимнастики для ума несколько понравившихся мне стихотворений, чтобы заучить их чуть позже.

На уроке сидевшая со мной за одной партой вертлявая Катька Самохина увидела эти стихи, и, поразившись их красоте, спросила у меня: «Твои?!». Я, желая подшутить над ней, утвердительно кивнул головой, добавив при этом: «Только никому не говори!». «Да что ты, разве я балаболка какая?!» – обиделась Катька. Каково же было мое удивление, когда уже на ближайшей перемене о том, что я «пишу стихи», знала чуть ли не вся начальная школа! Вот и доверяй после этого секреты болтливым девчонкам…

Что тут началось! На меня свалилась какая-то невероятная (по меркам нашего интерната) слава! Мне даже сделалось немного не по себе. Одноклассники смотрели на меня так, будто увидели перед собой воскресшего Пушкина: «Подумать только, этот мудак пишет стихи!». Кажется, если бы я даже съел кого-то без хрена и соли, они были бы потрясены меньше. А мне уже и неловко стало отказываться от своего «авторства» – это же какое дикое разочарование постигнет всех!

На следующий день ко мне подошла взволнованная Мария Дмитриевна, и с надеждой заглядывая в глаза, спросила: «Олег, ты и в правду пишешь все эти замечательные стихи?». Я не смог расстроить любимую учительницу и скромно потупив взор, прошептал: «Да». Мария Дмитриевна чуть не грохнулась на пол от переизбытка чувств, и я ее понимаю: согласитесь, не каждой учительнице улыбается такая невероятная удача – обнаружить в своем классе настоящего гения!

Хуже всего было то, что меня стали донимать потерявшие всякую совесть ребята с просьбой написать о каждом из них по поэме. И чтобы непременно по большой! Губа у них была, конечно, не дура! Я и сам уже стал не рад такому повороту событий, и проклял тот час, в который наткнулся на злополучную книжонку. Продолжалась вся эта катавасия до тех пор, пока Мария Дмитриевна к моему, то ли горю, то ли радости случайно не наткнулась на книгу, из которой я выписывал свои «нетленки». «Как, тебя уже печатают?!» – обратилась она ко мне. Так бесславно закончилась моя писательская карьера.

Самое удивительное во всем этом, что спустя несколько лет, уже после школы, я и вправду начал писать стихи. Причем не чужие, а свои. И баловался подобным словоблудием довольно-таки долго. Вероятно, описанный выше случай, каким-то непостижимым образом повлиял на мою способность зарифмовывать нехитрые мысли.

А вообще, должен признаться, что с русским языком я всегда был на «ты», и по сочинениям в классе мне не было равных. Объяснялось это тем, что я, рано научившись читать, без разбору глотал одну книгу за другой. А бесследно подобное сумасшествие, как известно, не проходит. Помимо все более прогрессирующей близорукости, или, другими словами говоря – плохого зрения, ты вольно или невольно приобретаешь и хороший словарный запас, позволяющий тебе на отлично писать эти самые сочинения.

Вот попроси какую-нибудь среднестатистическую сироту черкануть что-то на заданную тему – она весь урок просидит, ковыряясь в носу, а потом сдаст учителю девственно чистый лист бумаги. Не так было со мной. После очередного написания контрольной работы Мария Дмитриевна сначала для контраста озвучивала плачевный результат какого-нибудь нашего отъявленного двоечника, состоящий из трех, маловразумительных предложений, которые не вызывали ничего, кроме издевательских смешков в классе, а затем брала в руки несколько исписанных красивым убористым почерком страниц.

«Ну, а сейчас дети, – воодушевленно говорила учительница, – я прочитаю вам единственное сочинение, за которое я, ни секунды не колеблясь, поставила уверенную и твердую пятерку! Оно должно стать для вас примером при подготовке к следующему экзамену. Было бы здорово, если бы все вы когда-нибудь научились писать так, как этот ваш одноклассник!».

Я поначалу не понимал, о ком идет речь, но по мере того, как Мария Дмитриевна читала сочинение, мое лицо заливалось густой краской – я с чувством большой неловкости признавал собственный текст. И вроде бы – гордиться надо такой похвалой, но мне почему-то казалось очень постыдным и нескромным быть лучше всех. Так уж мы были воспитаны тогда.

В классе начинали восхищенно шептаться и гадать, кому бы могло принадлежать столь роскошное повествование. Наконец, Мария Дмитриевна, закончив чтение, ласково обращалась ко мне: «Кто бы мог подумать, Олег, что такой отпетый хулиган, как ты, может так хорошо излагать свои мысли!». Она всегда была очень добра ко мне, но что самое ценное – в ее словах проглядывало много сермяжной правды.

Если бы в нашей школе кому-нибудь пришло в голову установить две доски: почета и позора, то я бы, почти наверняка, красовался на обеих! Учиться в Младшем корпусе мне нравилось не меньше, чем хулиганить. В те незабвенные времена я представлял собой некий симбиоз из книжного мальчика, обожающего гуманитарные предметы и маленького бандита, отвратительное поведение которого вызывало неподдельную тревогу у окружающих.

В конце концов, хулиган во мне, фигурально выражаясь, задушил отличника, но это было позже, а пока я чрезвычайно настойчиво пытался приобщиться к знаниям, выработанным до меня (и как я совершенно искренне полагал – для меня!) всем человечеством. С этой целью я буквально затерроризировал детдомовских педагогов. У меня было сотни тысяч «Почему?», и я желал получить ответы на все эти вопросы немедленно!

Люди постарше помнят, вероятно, что в советское время в кинотеатрах перед каждым показом художественного фильма на экране демонстрировали киножурнал «Хочу все знать!», который в легкой и доступной для усвоения форме рассказывал детям обо всем на свете. Вот и я хотел все знать (не ведая еще, что все знать – невозможно).

Меня интересовали, правда, все больше какие-то недетские вещи (про девочек я благоразумно старался не спрашивать). Например, откуда в голове появляются мысли? Кто их туда направляет? Дело в том, что в течение дня в мою бестолковку залетает огромное количество всевозможных идей, дум, замыслов и прожектов, которые наведя там знатный переполох, куда-то потом исчезают. Порой встречаются среди них и довольно занятные! Вот как бы тормознуть их там таким образом, чтобы как следует к ним приглядеться? Ведь если не сделать этого сразу – сбегут, заразы! Ищи-свищи потом ветра в поле!

Или отчего люди зевают и почему делают это одновременно, как бы заражаясь друг от друга зевотой? Этот вопрос волновал меня в детстве не по-детски! Но как я не напрягал свой маленький мозг, объяснить сего феномена не мог. А ведь зевота – это единственная вещь, которая, как зараза, передается от человека к человеку. Скажем, подними я сейчас руку или тряхни головой – никто повторять за мной этого жеста не будет. Даже если я улыбнусь, не каждый поспешит улыбнуться в ответ, хоть это и приятно. Но стоит мне зевнуть, как человек, увидевший это, тоже начинает, сладко позевывая, открывать свой рот. Чудны дела твои, господи!

Или что говорить инопланетянам, когда они захотят выйти со мной на контакт? Я помню, что еще в детском доме постоянно мучил нянечку каверзными вопросами о зеленых человечках, чем доводил несчастную женщину буквально до нервного потрясения! Теперь же, будучи школьником, я хотел доподлинно знать: станем ли мы когда-нибудь достаточно интересны братьям по разуму, чтобы они хотя бы покружили над нашими крышами на своих фантастических летательных аппаратах? Тема гуманоидов так и осталась с тех пор для меня не раскрытой, а с другой стороны – нахрена мы им вообще сдались? Как верно, уже в наше время, заметил какой-то остряк: «Люди, которые хотят выиграть «Мерседес» за лайк, вы понимаете, что это из-за вас инопланетяне не хотят с нами разговаривать?».

Я даже интересовался у взрослых, когда же, наконец, начнется ядерная война, о которой нам все уши прожужжала советская пропаганда. Чуть ли не каждый год нас учили, как действовать при атомном взрыве, куда следует бежать всем классом, чтобы надежно спрятаться от радиации, и я с нетерпением ждал подходящего случая, который бы позволил нам применить все эти знания на практике. Кроме того, мне страсть как хотелось увидеть конец света – ради такого феерического зрелища можно было (как несмышленому обалдую тогда казалось) и помучиться немного.

Одним словом, я так сильно заебал интернатских педагогов своими вопросами, что им не оставалось иногда ничего другого, как жестким подзатыльником отправить меня в глубокий нокаут, после чего я на некоторое время переставал докучать людям откровенными глупостями. Но вскоре моя неуемная любознательность опять брала вверх, и я появлялся перед ними с новыми: «Как?», «Что?», «Где?», «Откуда?», «Когда?» и «Почему?».

Да уж, если бы мы и во взрослом возрасте сохранили такое же сногсшибательное любопытство, каким обладали в детстве – цены бы нам не было! Но мы, по справедливому выражению Пушкина со временем становимся «ленивыми и нелюбопытными», а потом еще удивляемся: и чего это у нас жизнь такая скучная и неинтересная? Да потому и скучная, что мы сами перестали ею интересоваться…

Глава 16

В жизни всегда есть место подвигу

Максим Горький, писатель

Признаюсь честно, я долго не мог привыкнуть к удивительному мягкосердечию нашей новой воспитательницы Ларисы Валерьевны – мне казалось, что она лишь притворяется хорошей, но вскоре, как и многие интернатские педагоги, покажет свою темную сторону и тогда уж всем нам будет несдобровать! Но она продолжала, как старая благодушная бабушка, вязать на быстро мелькающих спицах свой нескончаемый шарф и водить нас по воскресениям в кинотеатр «Родина», смотреть добрые детские фильмы.

Вы не представляете, какой огромной, просто ни с чем не сравнимой радостью являлись для нас, не очень-то избалованных развлечениями детдомовцев, эти походы в кино! В один из выходных дней, сразу после завтрака, одевшись в самую нарядную свою одежду (как сейчас помню – это были рубашки в кленовый листочек и синие штанишки) мы выходили в город. Прохожие удивленно взирали на нашу процессию – не часто, видать, им приходилось видеть два десятка маленьких лысых карапузов в совершенно одинаковой одежде, строем шагающих куда-то вдаль.

Несколько километров до вожделенного кинотеатра мы всегда топали пешком, экономя таким нехитрым способом интернату деньги на проезде в автобусе, но никто из нас даже не помышлял жаловаться на усталость. За возможность погрузиться в чудесное таинство кино мы были готовы всю Москву обойти несколько раз по кругу!

Добравшись, наконец, до места назначения, мы некоторое время сиротливо (вот уж точное слово) ожидали на улице, пока Лариса Валерьевна о чем-то возмущенно спорила с контролерами на входе. До нашего слуха доносилось: «Ну, как вы не понимаете, товарищи?! Это же государственные дети! Неужели «Родина» хотя бы на полтора часа не заключит их в свои объятья? Имейте в виду, что детдомовцы имеют полное право посещать утренние киносеансы за казенный счет!».

Через какое-то время, немного попрепиравшись для проформы, билетерши все-таки пускали нас в кинотеатр, предварительно пересчитав по головам. Радостно галдя, мы чуть ли не бегом устремлялись в зал, где уже плавно и медленно гаснул свет, включалось стрекотание проектора и начиналось самое настоящее, всамделишное волшебство!

Современному человеку, имеющему возможность в любую секунду посмотреть какой угодно фильм в гаджете, довольно сложно вообразить себе, с каким невероятным, почти религиозным благоговением мы следили за всем происходящим на большом экране. Это было ощущение сродни космическому! Все реальное и обыденное просто переставало для нас существовать! Благодаря искусству кино, мы словно перемещались в какой-то другой, отличный от нашего, мир!

Широко раскрыв рты и не смея лишний раз шевельнуться, чтобы не пропустить ни одной, самой маленькой детали, мы так глубоко проникались всеми перипетиями сценария, так отчаянно сопереживали героям фильма, что в зависимости от финала картины возвращались в интернат либо совершенно убитые горем, либо же настолько радостные и воодушевленные, что Лариса Валерьевна начинала беспокоиться: а не слишком ли эмоционально действуют на нас эти походы в кино?

«Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен», «Офицеры» и «Семеро солдатиков», «Приключения электроника» и «Сказка о потерянном времени», «Неуловимые мстители» и «Республика ШКИД» (любимейший фильм всех без исключения детдомовцев!) – все эти прекрасные советские картины были отсмотрены нами по многу раз и оставили глубокий след в детских сердцах.

Помимо высочайшего художественного уровня, в них было то, чего катастрофически не хватает современному кинематографу – необыкновенные, прямо-таки удивительные по нынешним временам человечность и доброта! Я до сих пор с огромным удовольствием смотрю старые советские фильмы, черпая в них то, что не дает мне возможности окончательно разувериться в дне сегодняшнем. Ведь если мы когда-то сумели подняться на такие высоты духа, то сможем, вероятно, однажды сделать это снова!

Еще большее воздействие на меня оказывали книги! Мои одноклассники их почти не читали, я же не мыслил себе жизни без книг. Можно сказать, я буквально упивался ими, ведь чтение, по большому счету – это самый доступный способ получения удовольствия – грех им было не воспользоваться!

Причем в отличие от кино, которое само по себе выразительно и наглядно, и где не надо ничего специально додумывать, книги дают волю самому буйному твоему воображению! Другими словами говоря, читая книгу, ты можешь прокрутить в своей голове какое угодно кино! Просто поразительно, сколько всевозможных смыслов, образов, настроений, эмоций и чувств может скрываться за маленькими черными буковками, напечатанными на белой бумаге!

Я вообще не понимаю людей, которые пренебрегают возможностью читать книги. Подумать только: тебе достаточно лишь протянуть руку к книжной полке, и ты можешь открыть для себя огромное множество неизведанных ранее Вселенных, состоящих из драгоценной россыпи самых разных авторов – ну, какой дурак по доброй воле от всего этого богатства откажется?!

Чтение книг всегда казалось мне невероятным чудом! Какого-нибудь писателя, к примеру, давно уже нет на свете, но ты берешь его книгу и вот он уже, живее все живых, рассказывает тебе, как старому другу, историю своей жизни! Как верно заметил Пушкин: «Следовать за мыслями великих людей есть наука самая занимательная». А ведь и вправду, что может быть интереснее этого?!

Стоило мне разжиться где-нибудь хорошей книгой, как я забывал обо всем на свете, приходя в себя только через сотню-другую прочитанных страниц! Говорят, что лошади могут спать на ходу, так вот я наловчился читать при ходьбе и единственное происшествие, которое могло отвратить меня от этого увлекательнейшего занятия (да и то лишь на пару минут) – это когда я врезался в какой-нибудь столб по дороге! Иногда садясь в одном месте, я уже не вставал с него, пока не прочитывал всю книгу до конца!

Книга действовала на меня совершенно магически – беря ее в руки, я тут же входил в состояние какого-то удивительного транса, из которого не так-то легко было выйти! Чаще всего в интернате меня можно было увидеть согбенным над очередным романом или повестью. Нервно покусывая ногти, иногда заложив пальцами уши, чтобы не слышать своих чересчур шумных одноклассников (в инкубаторе от них нигде нельзя было уединиться) я «пожирал» страницу за страницей, понравившуюся мне книгу!

Страсть к чтению у меня была столь болезненной, буквально на грани наркотической зависимости, что без любимого дела я становился хмурым и дерганным. Иногда, если не хватало книг, я набрасывался на газету, пусть даже и мелко порезанную в сортире (она использовалась в детском доме вместо туалетной бумаги, о существовании которой мы до самого выхода из интерната даже не подозревали) и принимался жадно читать ее, безуспешно пытаясь восстановить по обрывкам всю заметку или статью.

Читал я всегда и везде, днем и ночью. В особенности – ночью, для чего мне даже пришлось обзавестись самопальной батарейкой с прикрученной к ней на изоленту лампочкой. Эта несложная конструкция позволяла мне читать книги под одеялом, не нарушая сон других детдомовцев, мирно посапывающих рядом. Бывало, я использовал для чтения свет Луны, льющийся на меня из окна, и читал до тех пор, пока глаза мои не начинали самопроизвольно закрываться, а открыть их уже не представлялось никакой возможности!

Порой, из-за навалившейся на меня усталости, я ловил себя на том, что по нескольку раз перечитываю одну и ту же простейшую фразу, не улавливая ее смысл. Это был верный признак того, что пора уже отложить в сторонку любимого автора и, хотя бы немного, вздремнуть. Нередко я засыпал только с рассветом, уже под утро, сладко предвкушая, как я проснусь через пару часов и достану из-под подушки еще недочитанную книгу…

В общем, всего этого было достаточно, чтобы я уже в начальной школе безвозвратно испортил себе зрение. Воспитатели подтрунивали надо мной: «Читай книгочей, не жалей очей!». Но ничто не могло отвадить меня от дорогих моему сердцу книг – любовь к чтению так навсегда и осталась самой главной моей страстью в жизни!

Как и всякий чересчур начитанный и эмоционально неуравновешенный мальчик, в детстве я много грезил о социальной справедливости, о лучшей доле для всех людей. Я ненавидел лицемерное приспособленчество и всегда был готов рьяно отстаивать свои идеалы. Моими любимыми героями в то время были Неуловимые Мстители из одноименного фильма – четыре отважных всадника, которые на фоне восходящего солнца пели песню, ставшую для меня, без преувеличения, характерообразующей! (Вот она – живительная сила искусства!). В песне той были невероятной силы слова, которые буквально зажгли мое сердце!

«Веку не солги,

Другу помоги,

Трусить в бою не моги.

День наш не погас,

Может и не раз,

После расскажут про нас.

Песней станем мы!

Сказкой станем мы!

Будем, как правда прямы.

Жили мы не зря,

Были как заря,

В небе победно горя…»

Сколько лет прошло с тех пор, а у меня после прослушивания этой песни до сих пор по коже бегают мурашки, и замирает сердце от тоски по, увы, не сбывшемуся идеалу! Видно, не заслужили мы счастья для всего человечества, коли так малодушно утратили даже возможность сопротивления наседающему со всех сторон злу. Добро нынче терпит одно поражение за другим, а так хочется верить в победу Светлых сил!

«И над степью зловещей

Ворон пусть не кружит,

Мы ведь целую вечность

Собираемся жить.

Если снова над миром грянет гром

Небо вспыхнет огнем,

Вы нам только шепните

Мы на помощь придем…»

Как же я хотел быть таким же отважным и неустрашимым воином, который всегда приходит на помощь слабым и невзирая ни на что, отчаянно бьется за правду! Помню, я спрашивал у себя, маленького еще тогда: «А хватит ли у тебя, Головастик, силы духа, воли и характера, чтобы все время идти вперед и добиваться своей цели? Не смалодушничаешь ли ты, если противник вдруг окажется сильнее, а обстоятельства покажутся непреодолимыми? И отвечал сам себе: «Нет, я не испугаюсь никого и ничего и буду поступать только так, как подсказывает мне моя совесть!».

Непоколебимая вера в светлые идеалы добра, готовность при любом раскладе отстаивать свои убеждения – все это, по идее, должно было стать для меня настоящим противоядием против мерзостей окружающего нас мира. Как там в знаменитой песне у Высоцкого поется: «Если путь прорубая отцовским мечом, ты соленые слезы на ус намотал, если в жарком бою испытал что почем, – значит, нужные книги ты в детстве читал!».

С моим обостренным чувством справедливости и отчаянной решимостью броситься в любую драку, даже если она не сулила мне ничего хорошего, я был обречен в детском доме на кучу неприятностей, но ничего не мог с собой поделать. Мне казалось подлостью промолчать там, где нужно было говорить правду или струсить в ситуации, которая требовала от меня решительных действий. Я считал постыдным отсиживаться в углу, когда надо было выходить и драться! Но моя фатальная ошибка заключалась в том, что я идеальные представления о справедливости, прописанные в книгах, пытался применить к реальной жизни, в которой они были совершенно нежизнеспособны.

Несмотря на все мои восторженные мысли и почти героические поступки, продиктованные литературой и кинематографом, меня довольно быстро стреножили в интернате и попытались выбить «всю эту ненужную дурь из головы». Потому что некоторые люди категорически не терпят в других того, чем не обладают сами! Особенно, если это касается чувства собственного достоинства и порядочности. Для подлецов подобные качества являются просто личным вызовом их мерзкой и примитивной натуре. И они не успокоятся, пока ни низведут вас до своего уровня.

Причем, происходит это не только в детстве, но и во взрослой жизни. Никакой особой разницы между ребенком и взрослым человеком нет. Кроме того, что в более солидном возрасте возможностей сподличать неизмеримо больше! Ну, и отговорок на всякие объективные обстоятельства, якобы заставляющие нас быть мерзавцами, тоже прибавляется. Помню, друзья мне всегда говорили по этому поводу: «Да брось ты переживать, Головастик! Зачем все так близко принимать к сердцу? Все равно ведь ничего не изменишь и против ветра не поссышь!».

Но неужели это правда, ребята?! А как же пресловутая справедливость?! Мне всегда было искренне непонятно (я и сейчас никак не могу взять это в толк) почему кривда так сильно укоренилась среди людей? Для чего мы с энтузиазмом, достойным лучшего применения, гнобим и третируем себе подобных?

Казалось бы, у человечества есть все, что необходимо ему для счастливой и достойной жизни: согревающее землю солнце, чистая вода, вкусная еда. И если расходовать все эти блага разумно, а самое главное – честно, то радости хватит на всех! Но тогда почему вокруг нас так много горя и страданий? Откуда берутся все эти сирые, увечные и голодные?!

Будучи маленьким, я очень сильно любил и жалел людей, меня до крайности огорчало их угнетенное состояние! Я все никак не мог дождаться, когда же я, наконец, вырасту, чтобы сделать для них что-нибудь более значительное, нежели простое размазывание соплей по поводу вопиющей несправедливости, с которой им приходится жить.

Мне хотелось всячески помогать людям и быть полезным для своей страны. Я постоянно бубнил себе под нос: «День, что прожит был без пользы Отчизне, я вычеркну напрочь из собственной жизни!». Но как бы устроить все так, чтобы жизнь моя была наполнена хоть каким-то высоким содержанием, если взрослые постоянно лезут со своими дурацкими нравоучениями об учебе? Кому она вообще нужна эта ваша бессмысленная зубрежка?! В конце концов, я давно уже не маленький мальчик – мне почти десять лет! Но еще ничего, черт бы вас всех побрал, не сделано для бессмертия!

А я мечтал драться вместе со Спартаком против рабовладельцев Рима или помогать запорожскому казаку Тарасу Бульбе рубить заносчивых ляхов! Моя душа буквально изнывала в стремлении совершить что-нибудь героическое! Я готов был даже отсидеть в тюрьме вместе с графом Монте-Кристо или провести полжизни на необитаемом острове в компании Робинзона Крузо. Все, что угодно – только бы не ходить в опостылевшую мне школу!

В зависимости от прочитанной книги я то улетал куда-то в неведомые дали на воздушном дирижабле, то уплывал с кем-то на океанском корабле в кругосветное плавание! Меня страстно влекли новые страны и континенты, я бороздил на звездолете далекие галактики, но все это очень не нравилось нашей учительнице, которая раз за разом возвращала меня на грешную землю.

Часто сидя на уроке, я представлял себе, как спасу человека на пожаре, отважно бросившись в огонь, или вытащу утопающего из воды! Пожара я, правда, тогда еще ни разу наяву не видел, и плавать не умел. Но это было не важно. Ведь главное – помочь попавшим в беду людям, вырвать их, так сказать, из лап смерти! Мое богатое воображение в таких случаях никогда меня не подводило: презрев всякую опасность и рискуя собственной жизнью, я устремлялся на помощь терпящему бедствие человеку и, конечно же, выходил победителем в схватке с неумолимой стихией!

При этом, что характерно: случайные прохожие, ставшие невольными свидетелями чудесного подвига, начинали шумно восхищаться мною, но я со свойственной мне скромностью ответствовал им, что так бы на моем месте поступил каждый, потому что: «Когда страна прикажет быть героем – у нас героем становится любой!». И, продолжая цитировать любимых классиков, добавлял: «Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль!».

Одним словом, никогда я так не был нацелен на совершение подвига, как в раздолбайские мои, детдомовские годы. Но, как назло, ничего поблизости от нас в то время не горело и не тонуло, и мне приходилось расстроено учить скучнейшую школьную цифирь, которая не навевала на меня ничего, кроме сна разума.

Глава 17

От героев былых времен

не осталось порой имен

Песня из кинофильма «Офицеры», на слова Евгения Аграновича

Как и все мальчишки того времени я очень переживал, что мне не повезло родиться в какую-нибудь героическую и овеянную легендами эпоху! Мне казалось большой несправедливостью, что я вынужден влачить свои жалкие деньки среди самых обычных и ничем не примечательных обывателей, в то время как мои сверстники в годы Великой Отечественной войны совершали невероятные подвиги!

Еще будучи октябренком, я взахлеб зачитывался книгами о пионерах-героях Володе Дубинине, Лене Голикове, Марате Казее, Вале Котике, Зине Портновой и страшно расстраивался от того, что меня угораздило появиться на свет спустя лишь тридцать лет после Победы. «Как же так получилось – с грустью думал я, – что все самое по-настоящему великое прошло мимо меня?! Неужели я так и сдохну, не совершив какого-нибудь самоотверженного деяния, достойного памяти предков?!». От этих мыслей мне становилось очень грустно.

Но что оставалось делать маленькому романтику, который рос в невероятно скучное, мирное время и не имел возможности сбежать на фронт? Только читать о героях прошлого и завидовать их огромной посмертной славе! При этом я так хотел почувствовать себя взаправдашним несокрушимым воином и проникнуться ощущением пусть совсем не моего, но подвига, что доходило даже до смешного.

Однажды, узнав об обстоятельствах гибели в немецком плену русского генерала Дмитрия Карбышева, я, раздевшись до трусов, потребовал от одного из своих одноклассников, чтобы он немедленно начал обливать меня ледяной водой. Когда же он с удовольствием перевернул мне на голову ведро воды, я радостно и торжествующе кричал ему в лицо: «Врешь, фашистская морда! Не возьмешь!».

История с летчиком Алексеем Маресьевым, который много дней пробирался по заснеженному лесу в расположение наших войск и отморозил себе обе ноги, заставила меня по-пластунски проползти несколько сотен метров по школьным коридорам, чем я до смерти перепугал детдомовских учителей! Ну, а книгу, повествующую о том, как Николай Гастелло направил свой горящий самолет на танковую колонну врага, взрослые и вовсе постарались от меня спрятать: к наглядному воспроизведению такого подвига наш интернат оказался не готов!

Короче говоря, в ту счастливую пору своей жизни я был чрезвычайно милитаристски настроен и втайне желал какой-нибудь полноценной войны, на которой можно было бы отличиться. Мне мерещились всякие боевые картины, сильно распалявшие мое воображение! Вот я отважно поднимаюсь из окопа в атаку и увлекаю за собой перетрусивших поначалу бойцов, подозрительно похожих на моих одноклассников. Мало кто из этих ребят, конечно, вернется из боя, но я не могу отказать себе в удовольствии хотя бы мысленно принести их на алтарь какого-нибудь правого дела!

А здесь меня уже ведут в плен, на неминуемый расстрел, но я держусь необычайно твердо для своего возраста. Враги, пораженные моим мужеством, предлагают мне жизнь в обмен на признание их победы: «Ты храбрый и бесстрашный мальчик! – говорят они мне, – И мы хотели бы, чтобы все наши солдаты были похожи на тебя!». Но я с презрением отвергаю их льстивые дифирамбы в свой адрес. «Вы можете меня схватить и даже убить, – хладнокровно отвечаю я им, – но захвалить себя я вам не позволю!».

Был, правда, у нас один мелкий провокатор, который всячески пытался сбить меня с героического настроя, опошлить и принизить еще не совершенные мною подвиги. Помню, с каким негодованием воспринял я его утверждение о том, будто бы не смогу выдержать пыток противника, если таковым буду подвергнут.

«Да как ты смеешь говорить подобное?!» – чуть не задохнулся я от возмущения. Но он продолжал гнуть свою линию: «А что же ты, Головастик, терпел бы?! Вот представь, что тебе фашисты напильником начинают зубы один за другим медленно стачивать! Или загонять раскаленные иголки под ногти! Как бы ты отнесся к этому? Заговорил бы, как миленький! И выдал бы им все секреты, в том числе и те, которые не знаешь!».

Я сразу живо представил себе эту картину, и меня прямо-таки передернуло от такой безрадостной перспективы! Я даже скривился весь, как будто бы меня заставили съесть целиком самый кислый лимон! Вопрос действительно был не так-то прост, но я все равно надеялся, что мне хватило бы ума не попасть в плен. По крайней мере, в нашей детской игре в «войнушку» я бы никогда этого не допустил…

Надо вам сказать, что прежде, чем развязать в интернате эту самую войну, мы очень тщательно к ней подготовились. Несколько дней весь личный состав двух противоборствующих армий, которым еще только предстояло схлестнуться на поле боя, по моей настойчивой рекомендации изучал тактику военных действий на пересеченной местности.

Я также заставил ребят заготовить для будущей игры (которая нами игрой отнюдь не считалась – все было более, чем серьезно!) достаточное количество самого разного оружия, начиная от легких ивовых прутиков и заканчивая увесистыми дубинами, использовать которые мы решили только в крайнем случае (стоит ли говорить, что именно такой случай нам в первый же день и представился!).

Ну и, конечно, мы не могли не распотрошить туеву хучу библиотечных журналов, вырезая из них все, какие только возможно, ордена и медали, поскольку детдомовские сорванцы не шутя мнили себя выдающимися героями, а героев, по их мнению, следовало щедро и обильно награждать! Кроме того, мною была предложена целая система воинских званий, так что любой маленький солдат, при должном рвении, мог в перспективе стать генералом. Представляете, как сильно это мотивировало бойцов?!

Командиром первой армии я назначил, разумеется, себя. По-другому и быть не могло – абсолютно не склонный к повиновению, я и представить себе не мог, что кто-то будет мною командовать. Так уж повелось по жизни, что я совершенно не умел проигрывать и стремился верховодить всегда, везде и во всем. Моим же самым ярым и бескомпромиссным противником, как и следовало ожидать, стал мой старый недруг – Косой.

Итак, каждый выход на улицу использовался нами для игры в войну. Как сейчас вижу перед собой сосредоточенные лица своих маленьких бойцов, которые заняв назначенное им место в строю и замерев от чрезмерного усердия (дисциплина в нашей армии – превыше всего!) напряженно ждут от меня команды.

Как раз незадолго до этого мы ходили всем классом в кинотеатр и посмотрели там фильм, произведший на нас неизгладимое впечатление. Назывался он «Первая конная». Теперь я стою перед армейским строем, укрытым от глаз противника пышными кустами, и немного перефразируя одного из героев этой картины – красного конника, обращаюсь к бойцам:

«Видать, вроде того, что бегем мы?! А есть такая надея, что это нам ни к чему! В самый раз вдарить, когда они скопом идуть!.. Почему отступаем?! Они нас – да?! А мы их – нет?!.. Ежели у вас супротив Косого кишка тонка, ежели тонка?! Тады все! Тады точка!». Ребята страшно довольные тем, что я вот так запросто цитирую целые куски из полюбившегося им фильма, радостно скалят свои зубы в улыбке и с готовностью подыгрывают мне: «Веди нас, командарм! За тобой хоть в огонь, хоть в воду!».

Впереди, за деревьями уже маячат фигуры наших врагов. Я изо всей силы разрубаю прутиком перед собой испорченный кем-то воздух и ору, как оглашенный: «Шашки к бою, орлы! В атаку за мной, марш-марш!». Мы, все десять «красных дьяволят», стремительно обрушиваемся на соперника, и начинается жаркая рубка!

Здесь надо отметить, что при игре в «войнушку» у нас часто возникали споры, касательно того, каким образом считать свои и чужие потери. Все дело в том, что никто из детдомовцев не хотел умирать и на любые крики противника: «Ты убит!», как правило, отвечал: «Сам ты убит, мудила!». При более детальном разбирательстве выяснялось, что все солдаты враждебной армии такие же косые, как и их командир, а потому попасть в наших ребят из своих ружей не могли ни при каких обстоятельствах!

Так вот, дабы исключить раз и навсегда подобные споры, я предложил полностью переиначить правила игры. Отныне, чтобы точно быть уверенным в смерти или ранении своего противника, надо было хорошенько треснуть его палкой! Если человек продолжал биться, пусть даже и окровавленный, значит, он считался раненным. Ну а коли падал, как куль говна на землю, то тут уже, без сомнения, убит.

Но вернемся к нашей зарубе. Поначалу кто-то еще пытается аккуратно имитировать схватку, больше похожую на вальяжное фехтование галантных мушкетеров со шпагами, но вскоре, как всегда, после взаимных упреков и претензий, отбросив бесполезные прутики и вооружившись здоровенными дубинами, припасенными нами заранее, мы начинаем гвоздить ими друг друга по чему ни попадя!

Я врываюсь в самую гущу не на шутку разгоревшейся битвы! Со всех сторон дуроломы Косого от души хреначат меня палками! Я отвечаю им тем же и одновременно с гибельным восторгом замечаю, что мои ребята тоже не лыком шиты – бьются так, что и чертям в аду было бы страшно смотреть на это побоище!

У многих хлещет кровь, но никто не хочет уступать! Ярость сражающихся не знает границ! Всем уже плевать на свои раны, главное – уничтожить, растерзать соперника! Кажется, убьем друг друга! На вопли раненых и покалеченных бегут воспитатели. Они в ужасе: «Вас, дебилов, ни на минуту нельзя оставить одних!».

Все, на сегодняшний день наша игра закончена. Мы со смехом помогаем своим поверженным наземь товарищам подняться на ноги: «Давайте, пацаны, только без обид! Ведь мы деремся в условиях, максимально приближенных к боевым! А иначе, не стоило бы и огород городить. На войне, как на войне – сами понимаете»…

По воскресениям наши боевые действия продолжаются. Только теперь мы уже выясняем отношения не между собой, а с противоположным, 2 Б классом. Обычно это происходит в тот самый отрезок времени, когда ночной сторож уже ушел, а утренняя воспитательница еще не пришла.

«Подъем!» – кричу я истошным, и, как мне кажется, очень командирским голосом на всю палату. «Чудак, беги к противнику, передай ему наш ультиматум! И скажи, что ответа мы ждем немедленно!». Где-то за полчаса до этого, я в который уже раз вспомнив фильм «Первая конная» (там была аналогичная сцена), накропал на бумаге следующий текст:

«Главнокомандующему 2 Б классом (извиняй, не знаю твоего имени). Приказываю тебе построить все наличные у тебя силы в рекреации на 4 этаже, сегодня в 7 часов утра. Командовать парадом приказываю тебе, а принимать парад буду я! В противном случае, ты будешь мною разбит. И вся вина за пролитую кровь твоих одноклассников ляжет на тебя лично! Подпись – Головастый».

Чудаков Макс, мой ближайший друг и соратник устремляется в противоположный от нас конец коридора, где живут наши заклятые враги. Они, правда, еще не знают об этом, но мой категорический меморандум должен все расставить по своим местам.

«Ребята, боевая готовность! Вооружайтесь, кто чем может!» – продолжаю командовать я. Всех охватывает необычайное воодушевление! Мы принимаемся лихорадочно вязать морковки из полотенец и замачивать их в тазике с водой. При ударе они весьма болезненны и оставляют багровые, долго не заживающие следы на теле. Помимо морковок в руках у нас имеются еще и подушки, которые также должны помочь нам сокрушить противника. Хорошенько вооружившись таким образом, мы в предвкушении знатной заварушки готовимся на выход.

«А что, если они не захотят с нами драться?» – неуверенно спрашивает меня Толик Сабеев по прозвищу Глиста (Однажды, какая-то интернатская воспиталка взялась отстегать его ремнем, но Толик при этом так смешно извивался, что даже она не выдержала: «Что ты вертишься, как глиста в жопе?!». С тех пор и прицепилась к нему эта кличка). «Если не захотят, значит, будут получать пиздюлей просто так» – с улыбкой отвечаю я ему.

«Отряд, стройся! На первый второй рассчитайсь!» – у меня уже есть в голове четкий план предстоящего сражения, и я начинаю твердо и уверенно воплощать его в жизнь. «Первые номера остаются со мной, вторые вместе с Покровским отправляются в засаду!». Я отвожу Сергея на несколько секунд в сторону: «Покров, тебе нужно будет спрятаться с ребятами в туалете и ударить в тыл противнику по моему сигналу, сможешь?». «Сделаем все в лучшем виде, командир!» – весело подмигивает мне Серега.

Мы выходим в коридор и занимаем условленные позиции. Через несколько минут из своей палаты в рекреацию выскакивают, пожалуй, излишне самоуверенные «бэшники» – они всерьез намерены сцепиться с нами. После недолгих взаимных оскорблений противник устремляется в атаку! С обеих сторон в ход идут подушки и узлы, образуется невероятная куча мала! В какой-то момент мои ребята по уже укоренившейся привычке переходят в рукопашную и начинают мутузить врага руками и ногами. Кто-то из противников орет, что так нечестно, но ему тут же затыкают рот кулаком!

В самый ответственный момент боя, выдержав необходимую паузу, засадный полк Сереги Покровского обрушивается на неприятеля с тыла! Для него это полнейшая неожиданность. «Ура! Мы ломим, гнутся шведы!». Враг в беспорядке отступает. Ребята, ожесточенно орудуя подушками, довершают разгром. Безоговорочная Виктория! Я поздравляю своих ликующих бойцов и награждаю картонными медалями наиболее отличившихся. Но самый главный полководческий орден Победы оставляю, разумеется, для себя.

«От героев былых времен, не осталось порой имен, те, кто приняли смертный бой, стали просто землей, травой… Этот взгляд, словно высший суд для ребят, что сейчас растут. И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть!» – очень воодушевленно, срывающимися от волнения голосами, запеваем мы утвержденный мною гимн нашего маленького, но отважного отряда. Нет, что не говорите, а все-таки была какая-то невероятная сила в советском патриотическом воспитании, ежели даже отмороженные на всю голову детдомовцы не смогли не попасть под его сдержанное и мужественное обаяние…

Глава 18

Не боюсь я, ребята, ни ночи, ни дня,

ни крутых кулаков, ни воды, ни огня.

А при ней – словно вдруг подменяют меня

Из песни «А у нас во дворе», на слова Льва Ошанина

Ну, что же, теперь пришло время поговорить о бабах, тем более что я о них, как в том анекдоте, никогда не переставал думать! Так или иначе, мне нравились почти все девочки из нашего класса – помню, я все никак не мог решить, в какую из них влюбиться… С каждой из девчушек я готов был замутить какую-нибудь интрижку и наверняка бы сделал это, если бы не моя совершенно чудовищная стеснительность, которая как проклятье, не давала мне полноценно общаться с противоположным полом на протяжении многих лет!

А между тем, в интернате мне было на ком остановить свой подслеповатый взор: худенькая, длинноногая и трепетная, как пойманная в сети лань, Настя Топоркова; маленькая и очень живая болтушка-хохотушка Машка Полева; вечно серьезная и рассудительная, не терпящая нашей мальчишеской фамильярности Вера Истомина; чудесно упитанная, но совершенно не воспитанная Наташа Еськина – все они чрезвычайно распаляли мое воображение…

Но самой красивой, неприступной, а потому и наиболее желанной, по всеобщему мнению, была Влада Гордеева, на которую уже в Младшем корпусе заглядывались многие ребята! У нее были темные, всегда аккуратно расчесанные на пробор волосы, красивые карие глаза и нежные, прямо-таки манящие губы, которые меня так и подмывало поцеловать! Однако проклятая стыдливость, о которой мой читатель уже наслышан, не позволяла мне даже смотреть на нее – настолько я был робок и застенчив.

Но уж мечтать и грезить о девочках мне никто запретить не мог! Целыми днями я буквально изнывал от разрывающих меня изнутри амурных чувств! Сказать по правде, я любил решительно всех прелестниц, которые попадали тогда в поле моего зрения, вот только боюсь, что они об этом даже не догадывались. Мне хотелось объясняться им в любви, держать их за руку, гладить по очаровательным головкам, но единственное, на что хватало духу – это сказать какую-нибудь гадость, поскольку больше всего на свете я боялся быть уличенным в «телячьих нежностях».

Ведь общаться мы тогда с девочками совершенно не умели и потому разговаривали с ними нарочито грубо, чтобы скрыть свои робость и неуверенность в себе. Выглядело это приблизительно так: «Эй, Самохина, дай списать контрольную?». «А ласковое слово где?». «Да пошла ты на хер, дура набитая!». «Сам дурак, козел несчастный!». Вот и поговорили. Кроме того, в интернате романтические отношения совсем не поощрялись. Девочки существовали как бы немного отдельно от мальчиков. Да, мы вместе учились, ходили кушать, и даже гулять на улицу, но больше нас, в общем-то, ничего не связывало. Ну, разве что иногда мальчишки забегали в палату к девчонкам и закидывали их водяными бомбочками, сделанными из надувных шариков (презервативов мы тогда еще не знали), отчего те истошно визжали и бегали жаловаться воспитательнице.

И вдруг в один из прекрасных дней, а вернее сказать – ночей, нас всех словно прорвало, как разметает порой весенний бурлящий ручей плотину из старых, поломанных веток. И грянула она – «великая ночь любви»! Я уже не помню, кто предложил нам тогда под покровом темноты (которая, как известно – друг молодежи) отправиться в девичью спальню. Но точно не я – мне на подобную авантюру просто не достало бы решимости. Скорее всего, это был Серега Покровский – уж он-то умел расположить к себе девчонок.

Как бы то ни было, после отбоя мы всем своим дружным мальчишеским коллективом в несколько стриженных голов, напросились в гости к девочкам и что самое поразительное – они нас приняли! Приняли, несмотря на то что до этого мы жили с ними, как кошка с собакой, то бишь, в чудовищно конфронтационном режиме. Но не век же нам, в конце концов, злобно мяукать и лаяться с противоположным полом?

Надо заметить, что спальня девочек довольно сильно отличалась от нашей. Во-первых, там было больше уюта, если такое понятие вообще применимо к интернату. Девчонки натащили в свою палату каких-то горшков с растениями, украсили ее стены портретами музыкальных и киношных кумиров, вырезанных ими из журналов. То есть, сделали то, до чего мы, глупые мальчишки, так и не смогли додуматься. Во-вторых, там витали совершенно другие запахи и мы, привыкшие жить фактически в солдатской казарме, жадно раздувая ноздри, вдыхали эти неведомые нам ароматы.

Почти все мои приятели тут же бесцеремонно расселись на кроватях у своих избранниц, я же все никак не мог выбрать, к кому направить свои стопы. А если бы даже и определился с выбором, то не посмел бы этого сделать! Какая-то неведомая сила сдерживала меня в моей болезненной стеснительности и я, как последний дурачок, неловко переминаясь с ноги на ногу, проторчал всю «ночь любви» у входа в спальню…

А между тем ребята времени зря не теряли. Пошептавшись о чем-то с девчонками, они к моему, все более нарастающему ужасу, начали с ними лобызаться! Я не мог поверить своим глазам – ебать-колотить, они целуются! От стыда я готов был провалиться сквозь землю! Смотреть на весь этот кошмарный разврат, да еще в котором ты не участвуешь, было невыносимо! Но и уйти, будучи зачарованным невиданным зрелищем, я не мог…

Понятно, что дальше неумелых поцелуев у малолетних любовников ничего не пошло. Честно говоря, они не столько целовались, сколько облизывали друг друга, но для меня и это было абсолютным потрясением! Вернувшись в свою палату, я самыми последними словами казнил и проклинал себя за свою нерешительность, торжественно обещая самому себе, что в следующий раз уж точно своего не упущу! Но это были только слова, да и не было, честно говоря, следующего раза. А то, что в подобных делах надо ковать железо, пока оно горячо, я тогда еще не знал.

Конечно, нельзя сказать, что мы находились в таком уж совершеннейшем неведении относительно чрезвычайно волнующего нас полового вопроса – разговоры на эту тему среди мальчишек велись постоянно, и кое-что из услышанного я честно старался наматывать на свой, еще не существующий тогда, ус.

Так, например, все мы были очень взбудоражены многообещающими слухами о появлении какой-то загадочной «красной пленки», с помощью которой, якобы, можно «раздевать» людей. Знающие пацаны рассказывали, что пленка эта ничем не отличается от обычной и только после ее проявки неожиданно выясняется, что человек, который изначально фотографировался в одежде, вдруг оказывается голым, буквально в чем мать родила!

Советские школьники, которым посчастливилось разжиться «красной пленкой», вовсю шантажировали своих одноклассниц «обнаженными фотографиями», чем доводили последних до страшной истерики! Правда, компрометирующих снимков никто и никогда не видел, но вера в чудодейственную пленку оставалась незыблемой!

Меня так возбудила эта сенсационная новость, что я тут же начал представлять всех своих знакомых женского пола без одежды – мне уже и «красная пленка», в принципе, была не нужна! Ну, а когда в мои руки попала невесть откуда залетевшая в Младший корпус колода эротических карт, я и вовсе понял, что являюсь обладателем бесценного сокровища – за возможность поразглядывать на картинках голых баб, ребята были готовы отдать все, что у них есть! А поскольку все они являлись жуткими голодранцами, и расплачиваться им, в принципе, было нечем, то волшебная эта колода еще долго оставалась при мне, пока у меня ее не украли.

Не менее популярной среди нас была и лирическая поэзия эротического содержания, которой мы очень активно увлекались. Это был как раз тот редкий случай, когда стихи заучивали все – даже самые тупые и бестолковые ученики нашего класса. Скажем, начинает Косой на правах старого уже извращенца глумливо декларировать: «Кому не спится в ночь глухую?!». И вся палата радостно вопит ему в ответ: «Хую, хую!». «Кого ебет он спозаранку?». «Анку, Анку!». Косой же, знай себе, продолжает загадывать нам рифмованные загадки: «Гром гремит, кусты трясутся, что там делают?» – «Ебутся!». Все эти стихи, конечно, сильно смущали и развращали наши неокрепшие детские умы.

Но еще большее влияние на нас оказывала классическая порнографическая проза. Речь идет, в первую очередь, о широко известном в узких кругах рассказе Алексея Толстого «Баня». Я уже не помню сейчас, как этот безусловный литературный шедевр очутился в нашей школе, но факт остается фактом – весьма откровенные эротические произведения классиков в советском детском доме были хорошо известны и пользовались огромной популярностью! Можно даже сказать, не опасаясь двусмысленности, что они были зачитаны нами до дыр!

Сюжет данного повествования, на первый взгляд, предельно прост: некий весьма похотливый русский барин моется в бане, где его всеми возможными женскими способами ублажают две крепостные крестьянки: Наташка и Малашка. Через какое-то время к этой развратной компании присоединяется еще одна молодая и неопытная девушка по имени Фрося, которую вскоре тоже раскладывают на лавке и лишают невинности. При этом все участницы бесстыдной оргии получают несказанное удовольствие от происходящего. Что же касается барина, то тот вообще буквально витает на седьмом небе от счастья!

Вот же сволочь, а?! Хотелось бы мне оказаться на его месте! Тем паче, что написано сие произведение прекрасным литературным языком, весьма образно и не побоюсь этого слова – маняще! Как говорится, хоть и порно, но очень задорно! Чувствуется настоящая рука мастера! По всему видно, что Толстой прекрасно знает, о чем пишет, и сам, вероятно, не раз парился в такой бане.

Представляете, как этот чертов рассказ подействовал на маленького, впечатлительного девственника?! Во время чтения «Бани» меня так разобрало, что я чуть не задохнулся от охватившего меня возбуждения! Одновременно с этим, ноги мои стали ватными, руки – непослушными, а все мое естество, скрытое под одеждой, так рвануло наружу, что я всерьез забеспокоился, как бы мои друзья не подняли меня на смех!

Тем более, что такие попытки ранее уже предпринимались. Однажды все тот же неугомонный Косой на полном серьезе объявил, будто некоторые из нас, по его неопровержимым данным, занимаются онанизмом или попросту говоря, теребят свою пипку, что не очень хорошо их характеризует.

Между прочим, все мы дрочим – ничего предосудительного или зазорного в этом нет. Говорят, что онанизм в каком-то смысле даже полезен. Но тогда я и вправду еще ничего не знал на эту щекотливую тему и к своим «глупостям» с увеселительными целями не прикасался.

А Косой продолжал рьяно настаивать на грехах наших тяжких и в доказательство своих слов заявил, что у онанистов, обычно, рано падает зрение, а на пальцах начинают бурно расти волосы. Это известие поразило меня, словно ударом молнии – я с ужасом уставился своими близорукими глазами на пальцы – все они были усеяны волосами!

«Епрст, что же делать?! – лихорадочно думал я. – Скоро все решат, что я дрочу, хотя это не совсем так, вернее – совсем не так! Мне лишь доставляет огромное удовольствие гонять в голове сладострастные образы, но я еще ни разу не решился передернуть затвор и расстрелять их из своей самозарядной винтовки».

Глава 19

Я тебе открою тайну, никому не говори.

Если рано ты проснешься, если встанешь до зари

Из песни «Тайна», на слова Ирины Пивоваровой

В детстве мне всегда было очень жалко тратить свое время на сон, ведь вместо долгой и тягомотной спячки сколько всяких замечательных и полезных дел можно сделать! Почитать захватывающую книгу, поиграть в любимый футбол, да просто отправиться на увлекательную прогулку, которая полна разных неожиданностей! А взамен всего этого великолепия мы почти треть своей жизни спим – ну, куда это вообще годится?!

Если представить, что человек худо-бедно проживет 90 лет, (на что, конечно, надежды мало) то 30 из них он будет самым наглым и бессовестным образом дрыхнуть, как сурок – это же какое непозволительное расточительство с нашей стороны! Говорят, что великие люди потому и стали таковыми, что наловчились спать по 3–4 часа в день, используя высвободившееся время для достижения своих грандиозных целей!

Но сколько я обычно не старался противостоять желанию поспать – щипал себя за уши, полоскал свою мордуленцию в холодной воде или отжимался от пола – я всегда эту битву со сном проигрывал. Рано или поздно появлялась верная его предвестница – зевота, голова моя начинала неумолимо клониться долу, веки наливались свинцовой тяжестью, глаза предательски слипались, и я проваливался в сонное царство Морфея.

«Разумеется, спать человек должен – соглашался я после пробуждения, – в противном случае, откуда он будет брать силы на совершение всевозможных глупостей?». Но все равно, природа сна тогда мне была категорически не понятна. Впрочем, я и сейчас знаю об этом ненамного больше. Думаю, что если бы мы раскрыли когда-нибудь секрет ночных сновидений, то очень бы сильно продвинулись в такой малоизученной еще науке, как человекознание.

Ну вот, скажем, почему люди видят одни и те же сны? Какая информация в них сокрыта? Я еще в детстве с удивлением для себя выяснил, что всем моим одноклассникам снятся приблизительно те же самые сны, что и мне. «Ничего себе, – думал я, – значит, кто-то заправляет в наши головы как две капли воды похожие друг на дружку сюжеты? Иначе, как объяснить, что все люди разные, а сны у них одинаковые?!».

Помню, что в своих сновидениях я обычно либо летел куда-то, либо убегал от кого-то. Летать мне, честно говоря, очень нравилось: я с блаженством парил, взмахивая руками-крыльями, как большая птица над землей и с увлечением разглядывал открывающиеся передо мной красоты! А вот убегать я страшно не любил, поскольку все это было связано с какими-то ужасами и кошмарами.

Кстати, а почему нам в детстве снятся преимущественно кошмарные сны? Казалось бы, самая счастливая пора в жизни, и вдруг тебе на – получи, фашист, гранату! То какие-то ужасные монстры целыми стадами гоняются за тобой, а ты все никак не можешь скрыться от них по причине своей катастрофической медлительности и, в конце концов, просыпаешься от страха как раз в тот момент, когда отвратительные чудовища уже щелкают своими клыками над твоей головой!

То дерешься с каким-нибудь мерзким опоссумом, но с каждым ударом чувствуешь, как оставляют тебя силы, как слабеет и безвольно падает твоя рука! И вот уже мрачная субстанция, пользуясь твоим отчаянным и почти безвыходным положением, готова растерзать тебя на куски! Но тут ты просыпаешься и оставляешь эту страшилу с носом! Странно, но почему-то я всегда пробуждался раньше, чем меня успевали съесть – видимо, кто-то там наверху не считал меня достаточно для этого съедобным.

Итак, каждую ночь, засыпая, я оказывался в одном из самых загадочных и волшебных миров – чудесной стране сновидений! А поутру, проснувшись и силясь вспомнить, что же мне снилось некоторое время назад, расстроено жалел: ну, почему люди до сих пор не придумали такой аппаратуры, которая позволила бы им записывать свои сны?! Ведь это невероятно интересно! Что ни сон, то кинематографический шедевр, претендующий на «Оскар»! Всякий раз, ложась спать, ты словно отправляешься на ночной сеанс в самый лучший из всех возможных кинотеатров!

Особенно это касалось эротических снов, которые начали сладострастно терзать меня в довольно-таки раннем возрасте. Что за чудные картины развертывались передо мной! Какое обилие обнаженной женской натуры! Я совершенно не желал просыпаться и готов был смотреть эти полнометражные сны для взрослых бесконечно! Мне хотелось снова и снова испытывать то нестерпимо волнительное ощущение запретного плода, после которого начинало учащенно биться сердце, сбивалось дыхание, и наступала всегда застававшая меня врасплох поллюция…

Подумать только, стоит вам лишь заснуть, и вы можете очутиться в какой угодно фантастической реальности, легко и непринужденно переместиться туда, куда ваша душа пожелает. Для вас нет ничего утопичного или мало достижимого! Будучи простым и ничем не примечательным человеком, вы вдруг становитесь необычайным героем, которому все по плечу! Так что, если вы чувствуете, что судьба к вам не благосклонна, что вы заслуживаете явно больше, чем имеете – просто идите спать, и невозможное станет возможным!

А как быть с так называемыми творческими снами, когда ночью тебя вдруг посещает вдохновение, и ты находишь простейшее решение сложнейшей проблемы, над которой бился долгое время? Точь-в-точь, как в знаменитой присказке «Утро вечера мудренее». Значит, вопреки устоявшемуся мнению, наш мозг все-таки не отдыхает во сне, а работает, причем гораздо интенсивнее, чем при бодрствовании?

Вспомнить хотя бы нашумевшую историю с Менделеевым, которому приснилась его знаменитая таблица химических элементов. Ох, и намучился же я с ней в школе! Говорят, что сначала ее во сне увидел Пушкин, но так ничего из этой абракадабры не понял! Как бы то ни было, образы, которые мы видим в своих снах, несут в себе массу скрытой информации. И их грамотный анализ может сильно облегчить людям жизнь.

Кроме того, бывают ведь еще и вещие сны, из которых можно почерпнуть реальные знания о будущем. Помню, как однажды, уже в зрелые годы у меня во сне выпали все зубы, что меня чрезвычайно сильно испугало. «Как же так, – думал я, – такой молодой и уже без зубов!». Проснувшись, я с облегчением обнаружил, что зубы мои на месте, а еще через час мне позвонили знакомые и сообщили, что близкий мне человек скоропостижно скончался. Поэтому, когда через несколько лет этот же сон с выпавшими зубами повторился, я уже знал, что стряслось что-то плохое и непоправимое… Кстати, мне кажется (вернее, я даже уверен в этом!), что загробный мир и царство Морфея каким-то мистическим образом связаны друг с другом.

Есть у снов еще одно удивительное свойство, не знаю, обращали ли вы на него внимание? Иногда наши сновидения каким-то непостижимым образом синхронизируются с реальными событиями, происходящими рядом с нами в то самое время, пока мы спим! Они как бы врастают в них, либо же становятся их неотъемлемой частью.

Скажем, выстрел из пистолета, явственно слышимый вами во сне, сливается со звуком резко открывшейся двери, от которого вы просыпаетесь. И здесь уже не понятно, то ли это ваш сон так ловко подстроился под еще только собравшуюся распахнуться дверь, или же хитро сделанная дверь просчитала все перипетии вашего сна и открылась точно под звук выстрела!

Иногда в детстве бывало, что я, долго падая в своем сновидении с какой-нибудь высоты, проснувшись, обнаруживал себя на полу, свалившимся с кровати. Ничего страшного в этом нет: упал – поднялся. Но как, черт побери, режиссер моих снов умудрялся объединять эти два процесса во сне и наяву?! В любом случае, невероятная способность человеческого сна обыгрывать какие-то события, которые происходят в режиме реального времени, наводит на размышления…

А взять, к примеру, такое малоизученное явление как лунатизм. Ну, это когда от чего-то пробужденные, но не до конца проснувшиеся люди бродят по крышам, карнизам и прочим, не приспособленным для прогулки местам, сохраняя при этом поразительное равновесие. Самое интересное, что на какую бы возвышенность не забрался лунатик, он с нее никогда не навернется, если его, конечно, не окликнуть – в этом случае последствия могут быть весьма плачевными. Проснувшийся бедолага почти наверняка сорвется вниз.

У нас в интернате тоже был свой доморощенный лунатик, который по ночам, вытянув вперед руки, подобно сомнамбуле, слонялся по коридору, жутко пугая тем самым окружающих. Но пара воспитательских оплеух на удивление быстро излечила его от этого недуга.

Коль скоро мы заговорили с вами о вещах потусторонних и таинственных, то нелишне теперь будет вспомнить одно очень странное происшествие, которое имело место в моей жизни. Как-то давным-давно, еще на заре туманной юности, я читал некую книгу. Внезапно, совершенно дикая, на первый взгляд, мысль прострелила меня буквально до пят – я вдруг понял, что хорошо знаю, как будут развиваться в ней события дальше…

Казалось бы – это совершенно невозможно, ведь я открыл данную книгу в первый раз! И, тем не менее, ошибки быть не могло: мне было прекрасно, буквально до мельчайших деталей известно, о чем пойдет речь на следующих страницах и чем все в результате закончится! Все дело в том, что книга эта (вы будете смеяться) была написана обо мне! Но только не нынешнем, легкомысленном оболтусе и вертопрахе, а том героическом персонаже (удостоенным целого повествования), каким я был когда-то, в одной из прошлых своих жизней!

Мне бы уцепиться за эту ниточку и размотать весь окутанный тайной клубок, но едва дочитав и захлопнув книгу, я тотчас забыл, о чем в ней, собственно, говорилось, и кто был ее автором. Быть может, таким безжалостным образом передо мной закрыли дверь в прошлое, чтобы я не смог уже в осознанном возрасте попытаться проникнуть туда, куда посторонним вход воспрещен? Не знаю, верить ли этому весьма необычному и причудливому дежавю, имевшему место в моей жизни? А что, если и правда люди рождаются и умирают на Земле неоднократно? Но тогда почему я ничего не помню из своего предыдущего опыта? Возможно потому, что если бы помнил, то мое повторное рождение здесь уже не имело бы никакого смысла…

Другое наваждение подобного рода было связано у меня с самой обычной гадалкой. Вернее, гадалка-то, как раз, была чертовски необычной и оригинальной! Я встретил ее прогуливающейся под окнами нашего интерната – некоторые местные жители, из тех, кто посмелее и отчаяннее, ходили иногда через его территорию в расположенный сразу же за школой большой лес.

На ней топорщилась красная, лихо сбитая на затылок косынка, старый, видавший виды зипун и яркая цветастая юбка, наподобие тех, что носят крикливые цыганки. Но цыганкой моя загадочная незнакомка ни в коем случае не являлась! Скорее, напротив, у нее был облик хрестоматийной русской красавицы – светлые, длинные волосы, заплетенные в одну большую косу, ясные, голубые глаза. Все это сразу сбило меня с толку и заставило сильно оробеть.

Она остановила меня, как обычно, куда-то спешащего и насмешливо заглянув в лицо, спросила: «Уж не ко мне ли ты торопишься, соколик?». Я страшно растерялся, не зная, что ответить. А «цыганка-славянка», увидев мое замешательство, так весело и заразительно рассмеялась, что я, окончательно и бесповоротно сконфузившись, тоже застенчиво улыбнулся ей в ответ.

«Знаешь ли ты, что наша встреча с тобой неслучайна?» – продолжала она пытать меня вопросами. Ее небесного цвета глаза смотрели мне прямо в душу. Я снова не нашелся, что сказать на это и только утвердительно кивнул головой, судорожно сглотнув слюну от волнения. Не каждый день ко мне на улице подходили такие женщины!

«Ну, что ты уставился на меня, как маленький, смешной истукан? Хочешь, я тебе погадаю?» – вновь спросила она меня и ласково потрепала рукой по щеке. «Хочу!» – глухо выдавил я, наконец-то, из себя хоть что-то членораздельное и отчаянно попытался навострить уши. – «Ну, тогда слушай!»…

Разумеется, я забыл почти все, что она мне тогда говорила (хотя в ее речах не было ничего, что бы стоило выбросить из головы!). Однако кое-что, несмотря на сильно смущавшую меня красоту девушки, я все-таки запомнил, друзья, и теперь доношу до вашего сведения. Но прежде замечу, что обычно гадалки страдают некоторой, скажем так, схематичностью и банальностью своих предсказаний. Буркнут, к примеру, что-то про дальнюю дорогу, любовь до гроба и казенный дом, после чего начинают нагло вымогать с вас деньги. Эта же понравилась мне своей конкретикой и бескорыстностью.

Прекрасная гадалка клятвенно заверила меня, что жить мне будет не так, чтобы очень легко, но зато – до невозможности интересно! Что, повзрослев, я увижу весь мир, а мир увидит меня. Что разобью я не одно женское сердце, но свое не отдам никому. Что стану я со временем легендарной личностью (ей богу – прям так и сказала!), а моими книгами будет зачитываться великое множество самых разных людей.

Я, конечно, был совершенно ошарашен такими невероятными прогнозами, поскольку «есть речи – значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». Да только в тот момент ни на йоту ее словам не поверил, решив, что это обычная цыганская тарабарщина. Потому как, ну, где я, обычный детдомовский мальчишка, возьму все то, что она мне так щедро наобещала? А теперь нет-нет, да задумаюсь: может быть, и права была моя гадалка? Во всяком случае, многое из того, что она нагадала, чудесным образом впоследствии сбылось! Нынче мне уже прогулы на кладбище выписывают, а я все жду, когда исполнится главное ее предсказание…

Глава 20

Как повяжешь галстук, береги его:

он ведь с красным знаменем цвета одного

Степан Щипачев, поэт

В третьем классе меня буквально уговаривали вступить во Всесоюзную пионерскую организацию (как будто там без меня дураков было мало!). К тому времени, всем моим одноклассникам уже повязали красные галстуки на шеи, и только я еще числился октябренком. Все это проистекало, разумеется, не от хорошей жизни, а от моего совершенно отвратительного, если не сказать возмутительного, поведения!

Начать хотя бы с того, что я недолюбливал вождя мирового пролетариата – случай в нашей школе совершенно невиданный, по крайней мере, когда речь шла об учениках начальных классов! Дело в том, что Ленина у нас все время пытались представить этаким добреньким, все понимающим дедушкой, который только и делал, что думал о детях и о счастье трудового народа. Это потом я уже узнал, что «самый человечный человек», как его называли советские пропагандисты, перестрелял кучу этого самого трудового народа и помер, в конце концов, от сифилиса мозга, снедаемый ненавистью к России.

Но тогда, понятное дело, нам ничего подобного не рассказывали, а говорили только, что «Ленин и сейчас живее всех живых, наше знамя, сила и оружие!». Нам так компостировали мозги с этим дедушкой, что всякий раз, как я слышал его отчество «Ильич», у меня невольно вырывалось: «Эх, разбей его паралич!». Понятно, что такая вопиющая неполиткошерность вызывала бурю негодования у интернатских педагогов.

Помню, как-то нас повезли на экскурсию в музей Ленина на Красной Площади. Это считалось в то время очень престижно – прикоснуться к вещам и документам, связанным с житием советского бога, демиурга нового мира, нетленные мощи которого хранились здесь же, неподалеку в мавзолее. Воспитательница нам так и сказала: «Вы запомните эту прекрасную экскурсию на всю жизнь!».

Однако, мне этот музей категорически не понравился. Я еще ничего не знал тогда о кровавых проделках Ильича, но уже явственно чувствовал всю ядовитую фальшь, исходящую от его фигуры. Нам показали документальные кадры с выступлением Ленина на митинге – какой-то суетливый лысый пигмей, страшно картавя, что-то кричал в толпу рассеяно внимающих ему солдат. Речь его была груба и бессмысленна – мне показалось, что он и сам не очень понимал, о чем говорил. «И это основатель Советского государства?!» – я был неприятно поражен увиденным.

Хорошо, что нас не потащили в мрачный склеп вурдалака – видеть заспиртованную тушку вождя, набитую опилками – удовольствие не из приятных! Но желающих поглазеть на Ильича, лежащего в стеклянном гробу, было предостаточно – очередь извивалась аж до самого метро. «И охота им таращиться на покойника!» – думал я, немного поеживаясь от чувства гадливости и омерзения, которое вызывала у меня эта картинка.

Но не принимали меня в пионеры не только из-за моего скептического отношения к Ленину, конечно. За мной числились грехи и посерьезнее. В частности, я умудрился сорвать важнейшее школьное мероприятие. Посягнул, можно сказать, на славную детдомовскую традицию. А дело было так.

Однажды на зимних каникулах в интернате решили провести соревнования по лыжам. К тому времени я имел уже довольно богатый опыт порчи спортивного имущества – несколько лыж были мною благополучно сломаны. Вот почему я без раздумий согласился принять участие в намечающейся гонке – во-первых, это была прекрасная возможность привести в негодность еще одну лыжную пару.

Ну, а если без шуток, то мне почему-то казалось, что, немного научившись стоять на лыжах (так, чтобы не сразу упасть на ровном месте), я вихрем пронесусь по заснеженному полю и получу в качестве награды за победу вожделенный значок ГТО («Готов к труду и обороне»). А это, как вы понимаете, совсем не зряшный пустяк в подростковом нашем возрасте!

В общем, напялив на себя спортивную куртку с номером 13, я отправился увековечивать свое имя в списке триумфаторов школьного соревнования «Лыжня зовет!». На старт, внимание, марш! Подобно беременным коровам на льду, ежесекундно разъезжаясь ногами в разные стороны и отчаянно мешая друг другу палками, мы поползли вперед.

Надо вам сказать, что тогдашние советские лыжи были ни чета нынешним. О специальных профессиональных ботинках мы и мечтать не могли, надевая лыжи на обычные боты, типа «Прощай, молодость!». А крепления на них изготавливались из резиновых ремешков, в которые нужно было просовывать свои задубевшие от мороза «говнодавы».

Бегать на таких лыжах было не очень удобно – они постоянно норовили предательски соскочить с ноги, чтобы уехать от вас по лыжне, и я помню, как однажды Макс Чудаков, потеряв при спуске с горы одну лыжу вместе с ботинком, в сердцах стряхнул с себя другую, разбил ее, со всего маху, о дерево, и ушел босяком по сугробам в зимний лес, страшно переживая за несовершенство спортивной амуниции!

Но вернемся к школьным соревнованиям. Как это ни странно (при нашем-то всеобщем неумении кататься), через некоторое время в гонке уже наметился свой лидер – какой-то гаврик из параллельного класса. Тяжело дыша и все время спотыкаясь, он небезуспешно (надо отдать ему должное) пытался уйти в отрыв. И я, чуть не сломя в очередной раз лыжу, побежал за ним.

Какой же упоительной иногда бывает погоня, ребята! Особенно, когда бегут не за тобой, а напротив, – ты чувствуешь, что с каждой секундой настигаешь своего соперника! Морозный ветер охапками снега бросался мне прямо в лицо – судя по всему, я набрал уже приличную скорость! И тут мой противник, зацепившись ногой за ногу, грохнулся на лыжне!

Обнаружив мое стремительное приближение и догадавшись, что я вот-вот обгоню его, он постарался как можно шире развалиться на снегу и перекрыть мне дорогу к победе. А ведь чтобы получить заветный значок ГТО, я должен не просто прийти к финишу первым, но и уложиться в определенное время! У меня, черт бы его побрал, каждое мгновенье на вес золота!

«Дорогу, сучий потрох!» – закричал я ему, что есть силы. Ноль внимания! «Освободи лыжню, пидор!». А в ответ – лишь гаденький, издевательский смешок! Вне себя от ярости я ткнул этого мерзкого наглеца лыжной палкой в точку, именуемую пятой! Он удивленно охнул, и отвалился в сторону…

На финише я с высокомерно-снисходительной улыбочкой победителя взгромоздился уже было на специально установленную тумбу почета, ожидая заслуженных поздравлений и оваций, но тут мимо меня пронесли потерпевшего – за ним красной струйкой на снег хлестала кровь. А еще через пару минут интернатский физрук мощным хуком справа снес меня с пьедестала, и я улетел вверх тормашками в сугроб. «Ни хуя себе, наградили значком!» – подумалось мне. Ни к труду, ни уж тем более к обороне, я оказался не готов.

Честно признаться, обижаться мне в той ситуации было не на что – по лицу я получил вполне заслуженно. Хорошо еще, что в руках у меня тогда оказалась просто лыжная палка, а не что-нибудь посерьезнее. А то вышло бы, как в известном анекдоте: «Я вообще не понимаю, как может прийти вторым на соревнованиях по биатлону человек с винтовкой за спиной»…

Но еще более возмутительный поступок я совершил сразу же после похорон Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. В тот памятный всем советским людям день, наша учительница Мария Дмитриевна с трагическим и безутешным лицом сообщила нам, что «дорогого Леонида Ильича не стало». По всей стране был объявлен трехдневный траур, уроки в школах отменили и все мы вдруг неожиданно притихшие и как бы даже повзрослевшие (отец родной умер!) собрались у телевизора, чтобы посмотреть церемонию похорон «великого борца за мир и коммунизм».

Обряд погребения товарища Брежнева был чрезвычайно торжественным и помпезным. Красная Площадь утопала в венках, к месту захоронения его доставили на специальном артиллерийском лафете, почетный эскорт состоял из большого количества всевозможных генералов и адмиралов, наряженных в строгие кители с расшитыми золотом погонами. Все шло своим траурным чередом, пока в какой-то момент криворукие члены похоронной команды не уронили гроб с телом Генсека в могилу! По крайней мере, так показалось многим из тех, кто видел прямую трансляцию похорон, и явственно услышал глухой звук удара гроба Брежнева о мерзлую землю.

Помню, что, проникнувшись всеобщим скорбным настроением, я очень хотел расстроиться и погрустить на тему смерти такого выдающегося человека, но по-настоящему опечалиться у меня все никак не получалось. Вместо этого я принялся скрупулезно подсчитывать бесчисленные подушечки с орденами и медалями усопшего, которые проносили прямо перед моим носом на экране. И сбился со счета! Это произвело на меня такое неизгладимое впечатление, что, когда несколькими днями позже учительница спросила в классе, кто кем хочет стать после школы, я скромно потупив взор, ответил: «Генеральным секретарем».

Мария Дмитриевна была потрясена и смотрела на меня с плохо скрываемым испугом: уж не заболел ли я?! Все нормальные советские школьники мечтали стать космонавтами или, на худой конец, военными. Но я был непреклонен, поскольку твердо решил быть захороненным на Красной Площади у Кремлевской стены и нахватать столько же наград, сколько было у Брежнева! Как видите, я рос весьма тщеславным ребенком и только в последнее время стал приходить в чувство, понимая, что Генсеком, по крайней мере, Советского Союза, мне уже не стать.

Ну, вот как можно было такого кощунника и хулигана принимать в пионеры?! И, тем не менее, ради хорошей отчетности (ведь не дело же, когда весь класс уже повязал красные галстуки и только один чудик все еще болтается без этого знака отличия, как говно в проруби!), меня все-таки загнали в общее стадо мычащих от неудовольствия «юных ленинцев».

Случилось это не в каком-нибудь парадном музее боевой славы, и уж тем более, не на Красной Площади, как у некоторых московских школьников (такой чести я не заслуживал), а в школьной рекреации, чуть ли не на перемене между уроками. Пока все мои одноклассники, как угорелые, бегали по коридору, меня отловили около туалета и «обрадовали» тем, что медлить даже с таким раздолбаем, как я больше никто не будет, и сегодня пионерская организация обзаведется еще одним своим членом.

Я произнес по такому случаю давно уже мною заученную «торжественную клятву пионера» (ее текст печатался на задней обложке всех без исключения школьных тетрадей). «Будь готов!» – воскликнула главная интернатская пионервожатая, чуть не выколов мне глаза своей огромной стоячей грудью. «Всегда готов!» – бойко ответил я и, как обычно, мысленно сорвал с нее все одежды!

В ту же секунду вместе с рукой в пионерском приветствии к потолку взметнулся тот, кто на самом деле был всегда готов, и я поспешил лихорадочно сложить свои руки на животе, чтобы хоть как-то прикрыть неожиданную эрекцию. Щеки мои от стыда запылали таким адским румянцем, что на их фоне даже, только что повязанный, пионерский галстук мог показаться белой тряпкой, с которой обычно сдаются в плен.

После этого знаменательного события дядя Вася на радостях потащил меня в фотоателье. Он был так счастлив, что меня, отъявленного хулигана и шпану, все-таки приняли в пионеры, что решил запечатлеть сей триумф советской педагогики на фото.

Василий Макарович любовно разгладил на моей шее красный галстук и повелительно бросил мастеру: «Снимайте быстрее, пока он его не измял!». Но фотограф никуда не торопился. Он долго усаживал меня перед светом, крутил мою голову то так, то этак, настойчиво просил не моргать, и, наконец, весело крикнув: «Остановись, мгновенье!» – пыхнул вспышкой. Это была вторая после детского дома и, к сожалению, последняя моя фотография, сделанная до восемнадцати лет. Больше у меня никаких фотографических воспоминаний из детства не осталось.

Кстати, галстук пионерский я, с тех пор, не носил. Среди детдомовских ребят это считалось серьезным зашкваром и признаком недалекого ума. Когда же учителя пытались заставить нас повязать на шеи галстуки, мы всегда отказывались делать это, ссылаясь на их удушающий эффект. В конце концов, убедившись в абсолютной бесполезности подобных увещеваний, педагоги от нас отстали.

Глава 21

Ах, я маленькая мерзость,

ах, я маленькая гнусь.

Из песни «Маленькая мерзость», на слова Сергея Маслова

Как я уже отмечал ранее, Кособрюх был второгодником, причем неоднократным (наверное, его правильнее было бы назвать третьегодником или даже четверогодником). Но этого дурака почему-то продолжали держать в интернате – может, жалели или не знали куда перевести. Несмотря на то, что он слушал школьную программу нашего класса уже не в первый раз, знаний ему это не прибавляло. Зато Косой был просто неистощимым выдумщиком на всякого рода истории с несчастливым концом. Он буквально фонтанировал всевозможными деструктивными идеями (а что может быть привлекательнее этого в детстве?!).

Даже я, постоянно конфликтуя с Кособрюхом и частенько выясняя отношения с ним на кулаках, время от времени попадал под его отрицательное обаяние. Была в этом негодяе-переростке какая-то притягательная сила, которая делала его безусловным лидером в нашем мальчишеском коллективе. Может быть потому, что он всегда предлагал нарушать какие бы то ни было запреты?

Именно стараниями Косого, в первую очередь, наша жизнь в интернате густо окрасилась в цвета самого рискованного авантюризма и совершенно дикого похуизма, от которых, на мой взгляд, только выиграла! По крайней мере, я нигде впоследствии не слышал, чтобы обычные московские школьники девяти-десяти лет от роду, так отчаянно лихоманили, как это делали мы!

Глядя на Косого, абсолютно невозможно было угадать, на какую пакость он подобьет безоглядно верящих ему ребят в следующую минуту. Это могло быть что угодно! Начиная с самого плохого и заканчивая совсем уж отвратительным! Но вот что точно можно было гарантировать, так это то, что у Кособрюха никогда не исчезнет шило из задницы – он просто физически не мог спокойно усидеть на одном месте. Ему всегда нужно было куда-то бежать, что-то взрывать, где-то воровать!

С другой стороны, разрушительная энергия Косого, признаемся честно, упала на благодатную почву! Мы ведь тоже все были далеко не тихими, безобидными паиньками и могли кому угодно дать фору по части совершения всевозможных гадостей. Нам нравилось быть оторвами! Причем, устроив одну проказу, мы тут же смотрели, как бы набедокурить еще.

Вспоминая себя в те годы, я понимаю, что жил в условиях самого настоящего, вполне себе сформировавшегося дурдома. Мы все время ходили с озабоченным видом, неустанно размышляя, чтобы такого сделать плохого и куда приложить свои, так рано проявившиеся, хулиганские наклонности. «Зачем? Нахрена?!» – никто не знал. Было только смутное желание как-то позаковыристее выпендриться друг перед другом, а там хоть трава не расти! Про таких, как мы, даже песня когда-то была сложена:

«Ах, я маленькая мерзость, ах, я маленькая гнусь,

Я поганками объелась и на пакости стремлюсь.

Я людей пугаю ночью, обожаю крик и брань.

Ну, что за маленькая сволочь, что за маленькая дрянь!»

А началось все с самого обычного курева. Еще во втором классе Косой поставил перед собой амбициозную задачу научить нас всех курить. Сам-то он к тому времени уже давно дымил самокруткой и ужасно гордился этим! Разумеется, делал Косой это украдкой от воспитателей, где-нибудь в лесу, чтобы никто его не заметил. И курил он не обычные сигареты, на которые тогда у него еще не было денег, а некую ядерную смесь из сухих листьев, пожелтевшего мха и чуть ли не размельченных в труху желудей, завернутых в газету.

Как-то Кособрюх предложил мне и еще нескольким пацанам «выкурить по цигарке». Мы уединились на защищенной деревьями от посторонних взглядов поляне, где он принялся священнодействовать с приготовлением какой-то «совершенно особенной, королевской», по его словам, самокрутки. При виде всего того говна, что Косой напихал в нее, мне резко расхотелось курить, но Витя настаивал, что стоит нам только попробовать затянуться его «табачком», как нас потом уже от цигарки за уши не оттащишь!

Первую затяжку сделал сам виновник торжества – лицо его расплылось в блаженной улыбке. «Неужели, курить так приятно?» – с недоверием подумал я. Самокрутка тут же пошла по кругу. «Давай, Головастый, не задерживай!» – подбодрил меня Косой. Я немного затянулся цигаркой, ворочая языком горький дым во рту и как бы пробуя его на вкус. «Да уж, сомнительное удовольствие, и чего только люди в куреве находят?» – подумалось мне тогда.

«Вдыхай в себя, дурачок! Если курить не в затяг, то губы от рака отвалятся!» – снова доверительно сообщил мне Косой. Испугавшись отвалившихся губ, я вдохнул весь этот смрад глубже и в ту же секунду аж позеленел с непривычки – меня чуть не стошнило от этой чертовой самокрутки! Еле прокашлявшись под веселое ржание глумливых приятелей, я поклялся себе, что больше никогда не притронусь к сигаретам и слово свое долгое время держал. Слишком хорошей оказалась эта прививка от табака. Так что, можно сказать, что во втором классе я бросил курить.

Были у нас и совершенно чудесные развлечения зимой. Это сейчас мы по-стариковски жалуемся на грязь и слякоть, которые нам приходится месить своими ногами в долгие зимние месяцы. А раньше зима в Москве (старожилы не дадут мне соврать!) являлась самым любимым временем года для детворы. Может быть потому, что была похожа на зиму?

Снег тогда выпадал в точном соответствии с календарем, надежно прикрывая и маскируя все несовершенство окружающего нас мира, и лежал потом огромными пушистыми сугробами, не тая до самой весны. Из сердца сразу куда-то улетучивалась осенняя тоска-печаль, и на душе становилось белым-бело.

А какими роскошными в те благословенные времена были снегопады! Чудо, да и только! Когда огромные и невероятно красивые снежинки начинали, медленно кружась, падать на землю, а затем радостно хрустеть под вашими ногами – вы словно попадали в какую-то волшебную сказку, из которой вам совершенно не хотелось возвращаться! А хотелось только ловить эти удивительные снежинки широко открытым ртом и счастливо изумляться – до чего же прекрасна бывает зимушка-зима в России!

Помню, с какой непобедимой радостью выскакивали мы всегда раздетыми на улицу (видимо, от восторга не желая тратить время на одевание сковывающей нас зимней одежды), хватали руками белый, искрящийся на солнце снег и принимались отчаянно закидывать друг друга снежками! Вспыхивала веселая потеха! Мороз-забияка немилосердно щипал наши вмиг покрасневшие носы, ледяной, иглистый ветер скручивал уши в трубочку, снег так и норовил проникнуть за пазуху, а нам хоть бы хны! Смеемся и визжим от нахлынувших на нас чувств, как последние шалопаи!

И тут кто-то из нас кричит: «Айда, ребза, прыгать в сугроб с крыши!». Вся мальчишеская ватага, побросав снежки, сразу же устремляется к самому отдаленному крылу интернатского здания, где размещается общепитовская столовая. Высота там такая, что даже у самых смелых пацанов захватывает дух – третий этаж, не меньше!

И вот мы уже лезем по скрюченной от холода, заиндевевшей дикой яблоне на крышу этой постройки. В то время, пока я неловко и натужно карабкаюсь наверх, мне приходит в голову невеселая мысль о том, что радости у меня скоро будет – полные штаны! А ведь, по правде говоря, здесь есть от чего обосраться! Во всяком случае, когда я чуть позже с большой опаской подхожу к самому краю крыши и осторожно заглядываю вниз, у меня ни о чем другом, кроме как о суициде, думать не получается: «Бляха муха, как же высоко! Нахрена я сюда вообще забрался?! Пока долетишь до земли – проклянешь все на свете!».

Дело в том, что я страшно, буквально до дрожи в коленках боюсь высоты, но прослыть трусом – еще страшнее! Не полезешь же ты, и в самом деле, обратно с крыши – засмеют! Так что делать в любом случае нечего, придется прыгать! В конце концов, кто-то же должен показать пример всем остальным самоубийцам.

Нарисовав на своем лице некое подобие улыбки (от которой сразу же приуныли все мои друзья, поскольку ничего хорошего она не предвещала), я, скорбно прикрыв глаза и тяжело выбрасывая вперед ноги, побежал уже было на встречу с таким далеким и таким желанным сугробом. Как вдруг, неожиданно поскользнувшись, упал и кубарем покатился по обледеневшей крыше!

Все мои лихорадочные попытки хоть как-то уцепиться руками за снег оказались тщетными. Ребята обомлели и с ужасом наблюдали за тем, как смешно я кувыркаюсь по дороге на кладбище! Неприятное, доложу я вам, чувство, когда ты летишь вниз головой и ничего при этом не можешь сделать! Спас меня глубокий сугроб, в который я провалился, как в пуховую перину – одни ботинки лишь на поверхности остались. Я только успел, как у нас выражались, «варежку захлопнуть», чтобы не забить свой рот снегом! Нет, что ни говори, а все-таки приятно сигануть зимой с крыши! При условии, конечно, что зима эта достаточно снежная…

Вдоволь попортив нервы воспитателям днем, мы продолжали активно расстраивать их и ночью. Никогда у нас не было такого, чтобы мы легли мирно спать сразу после отбоя. Обязательно бесились часов до трех, а потом, как водится, кимарили на уроках. Стоило только убаюканной обманчивой тишиной воспиталке выйти из палаты, как вся наша, совершенно неуправляемая, банда начинала в буквальном смысле слова ходить на головах! Чего мы только не придумывали, чтобы отбить у себя сон: и бегали с истошными воплями по лестницам (у нас это называлось «Устроить шухер!»), и дрались друг с другом на подушках, и вызывали «на разговор» всяких представителей потустороннего мира.

С последними, кстати, произошла одна, довольно занятная история. Как-то наслушавшись разных детских страшилок о «черной-черной руке» и «темной-темной комнате» мы, дабы окончательно удостовериться в существовании Пиковой дамы, домовых и прочих чертиков, решили организовать с ними дружескую встречу.

По общепринятому тогда поверью, достаточно было только в 12 часов ночи намазать зеркальце мылом, три раза пернуть на него, и произнести кое-какие ветхозаветные слова, как все эти таинственные сущности должны были непременно перед нашими очами появиться! Ребята в основном рассчитывали на знакомство с матюкливым гномиком или гномиком-матершинником. Уж не знаю, чем он их так привлекал – ругались они гораздо хуже него! Ну, разве что обмениваться опытом в произнесении всяких нехороших слов?

С этой целью в палате между кроватями натягивалась длинная веревочка с большим количеством узелков на ней. Предполагалось, что матерный гномик, вызванный любопытными пацанами, будет цепляться ногами за каждый узелок, падать с веревочки на пол и материться при этом на радость всем присутствующим!

Я тоже решил кого-нибудь вызвать и немного подумав, остановился на кандидатуре… Скажем так: всякие барабашки и домовенки меня не особо интересовали, а вот возможное романтическое рандеву с Пиковой дамой приятно щекотало воображение. После проделывания всех необходимых процедур, я не без некоторого похотливого возбуждения стал дожидаться роковую женщину. И она, эта Пиковая дама, не преминула ко мне явиться, вернее – выпрыгнуть из-за угла в лице нашего мерзопакостного Глисты – Толика Сабеева…

Ох, и испугался же я тогда! Потому что одно дело просто слушать со сладостным замиранием сердца страшные истории, понимая где-то в глубине души, что отчаянно фантазирующие ребята их безбожно сочиняют. А другое – внезапно вдруг почувствовать среди ночи как некая демоническая сила, вынырнувшая за твоей спиной, бьет тебя со всей своей дьявольской дури по плечу, да еще что-то визжит при этом ненормальным голосом! Пришлось мне совсем уж обнаглевшего Глисту немного унавозить со злости.

Если же ночной надзиратель ловил нас за нашими занятиями, то степень наказания, к нам применяемая, во многом зависела от его настроения в тот или иной момент времени. Он мог выставить провинившихся в коридор на всю ночь, или жестко отхлестать их ремнем. Однако чаще всего заставлял выполнять физические упражнения: отжимания от пола, хождение «гуськом», приседания с подушкой на руках. Но никакие наказания не могли отбить у нас охоту бегать и веселиться по ночам!

Как сейчас вижу перед собой нашу отчаянно вопящую шоблу, которая несется по коридору, словно стадо очумевших от самогонки слонят, а за нами, матерясь и проклиная на чем свет стоит свою работу, семенит ночной надзиратель! Несколько секунд назад мы вылили на него с лестницы целое ведро грязной воды, и он, разумеется, не испытывает ничего, кроме желания хорошенько нас этим ведром отмудохать!

Мы забегаем к себе в палату и тут же разлетаемся по кроватям, делая вид, что спим. Даже начинаем похрапывать для пущей убедительности. Ночной врывается почти следом и бешено орет: «Подъем, сукины дети!». Мы, недовольно жмуря глаза от включенного света, «просыпаемся». «Что за блядский цирк вы устроили?! Кто облил меня водой?!» – продолжает неистовствовать надзиратель. А в ответ ему гробовая тишина.

«Молчите? Ну, тогда пеняйте на себя!». Он вытягивает из штанов уже хорошо нам известный ремень: «Последний раз спрашиваю!». Все молчат, как рыбы об лед. Странный все-таки это человек! Неужели он не знает, что сколько бы ударов нам не прописал – никто никогда и ни в чем не сознается! Потому что сдавать своих в интернате считается самым тяжким смертным грехом.

Глава 22

Постой, паровоз, не стучите, колеса

Песня из кинофильма «Операция «Ы»

Какой же все-таки убогой и неинтересной была бы наша жизнь в детстве, если бы мы вели себя так, как требовали от нас взрослые. Ведь наибольшей детской добродетелью они считали послушание, но, слава богу, именно этого, похвального с их точки зрения, качества у нас отродясь не было – мы, кажется, и были-то созданы лишь для того, чтобы все крушить и ломать.

Впрочем, подобное поведение характерно для многих детей. Просто в нашем случае имело еще место и весьма специфическое чувство коллективизма, присущее всем детдомовцам. Как известно, одна голова хорошо, а тридцать – лучше. И все они (только вообразите себе это!) думают о том, как бы доставить максимум неприятностей и проблем взрослым!

Представляете, сколько всего веселого, озорного, глупого и скверного могли напридумывать десятки дурных голов, объединенных в одну?! Мы буквально грезили приключениями на свои задницы, и готовы были в поисках настоящего ахтунга сорваться на край любой географии! Разумеется, опасные похождения эти по определению не могли понравиться нашим воспитателям. Но кто и о чем их спрашивал?..

Мы лазали по заброшенным и действующим стройкам, прыгали с песчаных карьеров, носились по трубам теплотрасс, поджигали все, что только можно было спалить и били из рогаток все, что только можно было разбить! Понятно, что почти у каждого из нас, как у любого тогдашнего советского мальчишки, была своя именная рогатка. Резинки для нее мы выдергивали из старых, отслуживших свое трусов, а пульки для стрельбы изготавливали из металлической проволоки.

Но просто бить по воронам было не очень заманчиво, тем более что эти умные птицы с некоторых пор стали облетать дурдомовцев стороной. И тогда мы сосредоточились на более доступных и близких для нас целях. Взбешенные жители, до слез жалея свои оконные стекла, бегали за нами, но догнать, конечно, не могли!

Обуреваемые навязчивой идеей найти клад с золотыми монетами, мы изрыли, как кроты, не один гектар прилегающей к интернату земли, но не обнаружили в ней ничего, что могло бы представлять для нас хоть какой-то интерес. Наши следы оставались на светлых крышах, с которых мы поднимали в небо стаи голубей, и в темных подвалах, куда мы проникали в надежде поймать там подлую крысу, чтобы вынести этой разносчице заразы смертный приговор!

Помню, была у нас, маленьких скудоумных балбесов, еще и такая забава – мы вспарывали ножиком какой-нибудь резиновый мяч, аккуратно вкладывали в него тяжелый кирпич и оставляли всю эту конструкцию лежать на дороге. Мало кто из мужиков, проходящих мимо мячика, не пытался пнуть его ногой к нашей огромной радости! Иногда, чтобы приблизить миг веселья, мы и сами просили кого-то отдать нам пас! Надо было видеть лицо человека, который беззаботно ударив по мячу, с криками и проклятьями хватался потом за поврежденную ногу!

Одним словом, в нас кипела неумолимая страсть к разрушению и всякого рода опасностям, которая так и подмывает человека пуститься во все тяжкие, даже, несмотря на сопряженные с этим риски. Более того, мы были совершенно уверены, что жизнь для того и дана человеку, чтобы ею рисковать! В противном случае, от нее и толку никакого нет – скукотища одна! Недаром говорят, что любой мужчина – это случайно выживший мальчик. Разумеется, нас не так много, как женщин, но ведь девочки и в страшном сне не смогли бы представить, через что нам, мальчишкам, пришлось пройти!

Однажды объектами нашего нездорового внимания стали даже лифты. Да-да, самые обыкновенные лифты, кои находятся практически в каждом доме. Кто-то по секрету сообщил нам, что при большом желании можно легко забираться в лифтовые шахты, а также ездить на крыше лифта. Ну, и мы, конечно, тут же решили это проверить!

Чтобы гарантированно пролезть в шахту, необходимо было остановить лифт между первым и вторым этажом, распахнуть изнутри его створки и открыть железную дверь, ведущую на лестничную площадку. Под лифтом получался небольшой зазор, через который мы и проникали в шахту. Точно таким же способом можно было забраться и на крышу лифта, только тормознуть его между этажами следовало чуть ниже той отметки, с которой вы собирались на него взгромоздиться, вот и все!

«Как же вы тусовались в этой шахте, ведь там и места, наверное, свободного не было?» – спросите вы. В том-то и дело, что даже когда лифт стоял на первом этаже, под ним было достаточно просторно, чтобы уместиться нескольким таким опездолам, как мы. Мощные страховочные пружины не давали ему коснуться пола. Да и на крыше лифта, без особых проблем, могли разместиться два-три маленьких чудика.

У них там даже пульт был, с помощью которого можно было управлять движением лифта и… при желании издеваться над людьми. Представляете, заходит жилец дома в лифт, нажимает номер своего этажа, а приезжает, почему-то, на другой, или вообще начинает, как сумасшедший, ездить вверх и вниз, нигде не останавливаясь – это наверху ребята, тыкая пальцами в кнопки пульта, изменили маршрут лифта и тихонечко посмеиваются над ничего не подозревающей жертвой!

Особенным геройством среди детдомовцев считалось зацепиться за тросы, которые свешивались с кабины лифта, и проехать, таким образом, наверх как можно больше этажей! Но для подобного фокуса кто-то из наших обязательно должен был находиться непосредственно в лифте, чтобы нажать, в случае чего, кнопку первого этажа – долго-то так не провисишь! У нас были смельчаки, которые аж до крыши на тросах катались – я смотрел на них, как на законченных долбоебов и всегда в такой момент старался вылезти из шахты. Мне совсем не хотелось, чтобы они, в прямом смысле этого слова, свалились мне на голову!

Опасаться надо было и тяжеленного противовеса, уравновешивающего лифт, который ездил туда-сюда и постоянно норовил задеть и расплющить тебя. Но в целом, нам в шахте нравилось – кому нужен этот ваш «Лунапарк», когда у нас был свой зашибательский аттракцион прямо в доме напротив! Мы бы, наверное, так не один лифт сломали, если бы однажды не наткнулись на такого же идиота, какими были сами. А случилось это так.

В один из дней мы, как всегда, направились к, близ расположенному, высотному дому, и, забравшись в лифтовую шахту, разгубили уже было там немного потусоваться. Как вдруг (опять это вдруг!) перед нами нарисовался какой-то чрезвычайно агрессивный тип явно неинтеллигентного происхождения. От него разило водкой и такими страшными матерными ругательствами, от которых даже мы растерялись.

Он приказал нам вылезать из шахты по одному, так что никакой возможности бежать у нас, к сожалению, не было. Да и куда ты денешься с подводной лодки?! На выходе каждый из нас получил по несколько чудовищных и совершенно незабываемых затрещин, от которых еще долго потом болела голова! Понятно, что после такого «аттракциона» к лифтам мы сразу же охладели…

Так и не сумев похоронить себя заживо в лифтовой шахте, мы решили заняться подрывной деятельностью! Этого, разумеется, тоже делать было категорически нельзя, и наши воспитатели неоднократно предупреждали нас об опасности экспериментов с легко воспламеняющимися и взрывающимися материалами. Однако мы, будучи несмышлеными малолетками (я и сейчас недалеко ушел от этого состояния), не обращали на разумные предостережения взрослых никакого внимания. Нам казалось, что если нельзя, но очень хочется – то можно!

Чего мы только не делали, чтобы нас хорошенько шандарахнуло по мозгам (о которых мы, повторюсь, могли только мечтать): и насыпали в бутылки из под какой-нибудь воды сворованного нами на стройке карбида, который смешавшись с влагой, разносил их на мелкие осколки – здесь важно было, не мешкая, закинуть сосуд как можно дальше, чтобы самому не разлететься на куски; и закладывали обернутые в селитровую бумагу монтажные патроны в костер, наблюдая потом из-за деревьев, предохранявших нас от вполне возможных пулевых ранений, какими адски привлекательными могут быть фейерверки и дымовуха!

Все дело в том, что китайской пиротехники и петард тогда еще не было, поэтому советские дети развлекались, как могли. Это сейчас детвора находится в относительной безопасности – их и на улицу-то не всегда выгонишь (в то время, как нас, напротив – домой загнать было невозможно!), и максимум, что им угрожает – это какой-нибудь смыв в компьютерной игре. Мне, честно признаться, даже жалко нынешних спиногрызов, которые так тускло, скучно и неинтересно проживают свои лучшие годы, уткнувшись сопливыми носами в бесполезные гаджеты! А у нас то и дело в руках что-то горело или взрывалось, вызывая самую неподдельную радость у маленьких ебанатов! Я, по правде говоря, до сих пор не понимаю, как мы вообще выжили?!

Помню, как однажды кто-то из детдомовцев решил засунуть свою любопытную рожу в костер, дабы выяснить, почему до сих пор не сдетонировала упаковка патронов, заложенная туда накануне. Стоит ли говорить, что именно в этот момент боезапас и рванул «как триста тонн тротила»! В результате, пытливому дураку страшно опалило все лицо! И это он еще хорошо отделался, поскольку взрывной волной и разлетающимися осколками, по счастью, не выбило глаза, а новую кожу на лицо ему в больнице пересадили с области ягодиц. Все это впоследствии привело к тому, что парня в интернате стали дразнить «Мордажопом».

Но настоящим гвоздем или, так сказать, хитом нашей обширной программы развлечений в Младшем корпусе были товарняки! Цепляться за грузовые вагоны и прыгать с них под откос предложил все тот же неугомонный Косой. Он как бы все время проверял нас «на вшивость» – сможем ли мы повторить то, на чем он уже, в силу своего скитальческого опыта, давно собаку съел, или испугаемся? Пытаясь как можно сильнее преувеличить собственные подвиги, а также нагнать на нас побольше жути, Кособрюх не гнушался ничем. Свои истории о железной дороге он сдабривал изрядным количеством лжи, да так, что было уже непонятно, где этот мошенник врет, а где говорит правду.

По словам Косого выходило, что он видел десятки железнодорожных аварий, сброшенные с рельсов поезда и перевернутые, смятые в гармошку вагоны. «Не пизди!» – говорили мы ему. – Так уж и столкнулись лоб в лоб?! А как же ты избежал крушения, коли ехал на одном из товарняков?!». Но Косой врал напропалую, расцвечивая свои сказки целой россыпью будоражащих наше воображение деталей, которые он выдумывал тут же, что называется, не отходя от кассы.

Мы ему, разумеется, не верили и требовали взять нас «на железку», чтобы самим во всем убедиться. Опасности, во многом придуманные Косым, нас не сильно смущали. Скорее даже заводили – ради хорошего шухера мы всегда были готовы рискнуть. Тут уже либо в стремя ногой, либо в пень головой! Опыт цепляния зимой за трамваями и грузовиками у нас уже имелся, а вот с поездами дело было еще совершенно новое и неизведанное. Тем сильнее нам хотелось оседлать загадочные товарняки! В общем, мы начали при каждой удобной возможности ездить на железную дорогу.

План развлечения у нас обычно был такой. Оглядев хорошенько окрестности, мы выбирали какое-нибудь подходящее для зацепа место, чаще всего это был поворот, на котором машинист, в любом случае, вынужден будет сбрасывать скорость. Затем мы с бурным ликованием дожидались прибытия поезда и залетали на него, как краснокожие индейцы в фильмах про Дикий Запад!

Можно было, конечно, сделать это и на железнодорожной станции, чтобы сидеть потом, и спокойно ждать, когда поезд отправится в путь-дорожку. Но, во-первых, там всегда паслось много ментов, а мы, несмотря на свой младенческий возраст уже знали, что с ними лучше лишний раз не встречаться! А во-вторых, товарняк мог вообще никуда не поехать. Так что мы предпочитали подкарауливать поезда в движении.

Обнаружив приближение нужного нам состава, мы бегом устремлялись к нему, и какое-то время «лихо скакали на лошадях», как нам представлялось, параллельно вагону. Здесь очень важно было не хвататься сразу за лестницу руками (поскольку их могло попросту вырвать с корнями из плеч), а как бы приноровиться к ходу поезда, чтобы действовать синхронно с ним.

Кроме того, ни на секунду нельзя было забывать о том, что лестницы на тогдашних советских вагонах (а это была эпоха позднего социализма, когда всеобщий пофигизм стал доминирующей в обществе идеологией) были приварены кое-как, буквально сикось-накось и нередко отрывались под тяжестью человеческого тела!

Я совершенно не преувеличиваю, говоря об этом, поскольку однажды сам чуть не стал жертвой такого производственного брака. Хорошо еще, что не взобрался тогда по лестнице – она грохнулась вниз после первого же моего прикосновения, и я еле успел оттолкнуться от стенки вагона, чтобы не загреметь под колеса!

В случае, если с лестницей все оказывалось более-менее нормально, вам нужно было, подтянувшись на ступенях, добраться до поручней и перелезть в межвагонное пространство, откуда уже можно подняться по более длиной лестнице на крышу вагона. И все это – под недовольное скрежетание сыплющих искрами колес и завывание взбесившегося ветра в ушах, который так и норовит раскачать из стороны в сторону приютивший вас вагон!

Зато как весело потом было обозревать со стремительно спешащего куда-то поезда, проносящиеся мимо леса, поля и реки! Мы никогда не знали, в какую степь увезет нас товарняк и в этом была своя, особенная прелесть таких путешествий. Какое непередаваемое чувство восторга наполняло нас, когда мы мчались, сидя на подножках вагона, в неведомую даль и вдыхали полной грудью такой желанный воздух свободы!

Впрочем, мы не собирались, подобно беспризорникам 20-ых годов, колесить столь экзотическим способом по всей стране. Задача у нас была попроще – словить как можно больше кайфа от рискованного дела («ветер в харю – я хуярю!»), а затем спрыгнуть на ходу с поезда, чтобы можно было щегольнуть перед друзьями своей смелостью.

Покидать состав надо было тоже с головой, дабы не убиться по собственной дурости или с перепугу! Упаси вас боже просто «отделиться» от вагона в сторону – это верные ушибы, переломы или еще чего похуже. Прыгать следовало только вперед по ходу движения поезда и ни в коем случае не останавливаться после приземления, а обязательно пробежать несколько метров по инерции. Тогда точно удержитесь на ногах и не вспашете носом землю.

В общем, опасности подстерегали нас на каждом шагу, висли на руках, цеплялись за штанины, но мы с презрением отмахивались от них! Ведь мы были маленькими, отважными зацеперами (не путать с задротами) – нам и сам черт был не брат! До сих пор удивляюсь, как это никого из нас, при том, что мы достаточно часто предавались нашему сумасшедшему хобби, не затянуло под колеса и не стукнуло об электрические столбы во время прыжков с поезда?! В принципе, это извечный вопрос – каким образом выживают дети, которые изобретают все возможные способы попасть на тот свет? Видимо, дуракам и вправду везет, а отсутствие чувства самосохранения с лихвой компенсируется банальным везением. Как бы то ни было, у наших ангелов-хранителей в те годы было немало работы…

Глава 23

Воспитывать – самая трудная вещь.

Думаешь: ну, все теперь кончилось!

Не тут-то было: только начинается!»

М. Ю. Лермонтов, поэт

С другой стороны, помимо ангелов у меня были еще и тетя с дядей, которые вполне себе искренне переживали за мой хулиганистый нрав и старались при каждой удобной возможности прочитать мне нотацию о том, как прекрасно быть хорошим мальчиком, и как ужасно быть плохим. Случалось это, чаще всего, после того как воскресная воспитательница жаловалась им на мое несносное поведение. Дескать, этот ваш Олег и такой, и сякой, и этакий, и разэтакий! Мне ее даже неловко было слушать. Вот, думаю, трындеть горазда, корова! И как ей только не стыдно?!..

Опосля педагогического нытья сволочной ябедницы, дядя Вася с тетей Лидой обычно недовольно хмурились, мрачнели, становясь чернее тучи, а затем клятвенно обещали надзирательнице принять по отношению ко мне самые безотлагательные меры воспитательного характера. В такие минуты я понимал, что скоро на меня прольется целый поток всевозможных внушений, наставлений и увещеваний, и они не заставляли себя долго ждать!

Начиналось все с тети Лиды, которая сильно поднаторела со мной в том, что касалось ведения душеспасительных бесед. Можно сказать, я был ее излюбленным тренажером в этом нелегком деле. Тяжело и надрывно вздыхая, она жалобным голосом высказывала мне свои претензии: «Ну, как же так, Олег! Нам уже стыдно приезжать в школу! Как не начнешь разговаривать с воспитательницей, так все время выясняется, что Сукаченко опять чего-то натворил или вляпался в какую-то дурную историю! И ладно бы был дураком – так ведь нет! Все учителя говорят, что ты способный мальчик и мог бы учиться на отлично, если бы захотел! А вместо этого – от тебя одни проблемы! Сколько ты еще будешь нас мучить своими хулиганскими выходками?!».

Я сидел, низко понурив голову, не меньше тети расстроенный своим отвратительным поведением, и угрюмо изучал носки своих дырявых ботинок, как будто увидел их в первый раз. Мне совершенно нечего было ответить ей на эти заслуженные упреки. «Олег, ну неужели ты не можешь вести себя нормально?!» – взволнованно продолжала вопрошать меня тетя Лида. «Могу» – мрачно сопел я, нахохлившись, как воробей, которого застукали на краже зерна.

«А почему нам тогда все время на тебя жалуются?!». – «Откуда же мне знать?!» – удивленно восклицал я, и в самом деле не понимая, зачем взрослые занимаются столь подлым доносительством. «Наверное, не просто так!» – голос тети твердел. – «Какого черта ты разорвал вчера подушку в палате и кричал, разбрасывая перья: «Первый снег! Первый снег!»?! Потрясенный открывшимися фактами моих бесчинств я съеживался еще сильнее: «Блин, эта гадина-воспиталка им все рассказала!». Не в силах более поддерживать малоприятную для меня беседу, я окончательно замыкался в себе и молчал, как партизан на допросе.

Тут уже к разговору подключался дядя Вася. У него была своя методика прогрессивного воспитания несмышленого отрока. Спервоначалу он подолгу смотрел на меня, пока я не начинал под его взглядом нервно елозить и чувствовать себя ужасно виноватым, не осознавая правда еще, в чем именно. Потом дядя Вася горестно качал головой, будто обращался к человеку, вне всякого сомнения, уже почти пропащему, и тихо говорил:

«Имей в виду, Олег, если ты продолжишь так себя вести, то я за твое будущее гроша ломаного не дам. Ты слышишь меня?! Не надо ковыряться в носу, когда я с тобой разговариваю! Пропадешь ведь не за понюх табаку, дурашка! Будешь улицы мести, потому что такому бандиту, как ты, никакой нормальной работы не доверят. И сдохнешь в результате где-нибудь под забором!».

«Епрст! – думал я, – как же любит дядя Вася сгущать краски! Что за апокалипсические картины рождаются в его голове?!». Читать нотации Василий Макарович просто обожал и делал это с плохо скрываемым удовольствием. Его, что называется, хлебом не корми – дай поездить кому-нибудь по ушам. Я знал за ним такую странную особенность и с пониманием к ней относился. Иногда мне казалось, что даже если я встану и уйду, он и тогда найдет что сказать пустому месту.

«Ты уже не маленький, Олег – продолжал выговаривать мне дядя Вася, – и должен, по идее, браться за ум. В конце концов, тебе не пять и даже не семь лет, а целых десять! В твоем возрасте люди уже задумываются о будущем! Так что заканчивай, братец мой, баловаться и принимайся за учебу!».

Меня все эти его песнопения крайне расстраивали: «Как это не баловаться?! А что же тогда делать в моем возрасте?!». Я совершенно не считал себя взрослым и надеялся еще какое-то время побезобразничать, тем более что никакого ума я тогда у себя не замечал и браться мне было абсолютно не за что…

Но дядя Вася не унимался: «Учти, Олег, я всю жизнь проработал на руководящей должности, а потому авторитетно тебе заявляю – тут он со значением поднимал указательный палец и начинал трясти им перед моим носом – будешь учиться – выйдет из тебя толк! Станешь уважаемым в обществе человеком! Продолжишь хулиганить и лениться – все пойдет прахом, и плохо закончишь ты никудышную жизнь свою!». В общем-то, говорил он правильные вещи, но поскольку я слышал их уже тысячи раз, то никакого впечатления они на меня не производили.

Одним словом, прочитав мне коротенькую, минут на сорок, лекцию о благотворном влиянии на человека всего хорошего (вопреки всему дурному и плохому), дядя Вася требовал от меня торжественной клятвы больше никогда не расстраивать их с тетей Лидой. Я и сам понимал, что надо вести себя как-то получше, что ли, и к окончанию нашего изматывающего разговора был почти уверен, что так оно отныне и будет. Но затем какая-то неведомая сила снова и снова заставляла меня ввязываться во всевозможные авантюры… «Ну, пообещай нам, что больше такого не повторится!» – упрашивали меня с озабоченным видом в конец уже отчаявшиеся родственники. Я с тяжелым сердцем обещал, грустно осознавая, что все это вранье, и продержусь я, увы, не долго.

У меня и вправду не было никакого желания лишний раз огорчать своих дядю и тетю, но что поделать, если я жил в таком месте, где хулиганство признавалось высшей доблестью? С кем поведешься, как говорится, от того и наберешься! Хочешь – не хочешь, а тебе приходится лихоманить просто потому, что как раз это и считается в интернате нормой (в отличие, скажем, от хорошей учебы, которую все в гробу видали!).

Собственно, я и не думал никогда делать ничего плохого специально – у меня просто так получалось. Вернее сказать, у нас получалось, потому что действовали детдомовцы всегда сообща. И если с каждым из ребят по отдельности еще можно было как-то сладить, то все вместе мы представляли абсолютно неуправляемую и разрушительную силу, которая корежила все вокруг!

Нельзя сказать, что я уж совсем махнул на себя рукой, как это иногда представлялось моим бедным родственникам. Время от времени я пытался анализировать свое поведение и с сожалением понимал, что совершенно неисправим. У меня была куча недостатков и ни одного достоинства. Я был необычайно вспыльчив, до невозможности упрям, пугающе категоричен, да к тому же еще и страшно груб местами – ну, кому такой воспитанник понравится?! Мне даже порой было жалко взрослых: «Это как же им со мной не повезло!» – думал я.

Но такова уж, видать, была моя доля – огорчать тех, кто ко мне хорошо относился. Я почти смирился с этим и лишь одна мысль периодически сверлила мой мозг – если я сейчас такой мудак, то что же будет со мной через несколько лет? Ведь люди с возрастом становятся только хуже. Честно говоря, это были не мои умозаключения – так нам говорили детдомовские воспитательницы, но где-то в глубине души я понимал, что в общем-то они правы – у меня и в самом деле не было ничего такого, за что можно было бы уцепиться и вытащить человека из этой трясины…

С другой стороны, взрослые тоже хороши – чего правду скрывать?! Прямо скажем: хитро сделанные товарищи! Я, еще будучи совсем маленьким, заметил, что когда нашим воспитателям что-то было нужно, например добиться от нас примерной дисциплины, они говорили: «Ребята, вы уже взрослые и вести себя должны по взрослому – серьезно и ответственно!». Во всех же остальных случаях педагоги нас ни во что не ставили, считая, что мы еще глупые дети, а значит, не имеем права ни на собственный голос, ни уж, тем более, на самостоятельные поступки.

Причем чаще всего они думали не о том, как с помощью воспитания сделать из ребенка человека свободного, а лишь о том, как превратить его в ученика удобного! Взрослые хотели подогнать нас под себя, под свои представления о том, какими должны быть «хорошие дети». Чтобы мы стали максимально послушными, безропотными и не доставляли им никаких хлопот. То есть, вели себя так, как угодно воспитателям, но ни в коем случае не воспитуемым!

Что это вообще за странное существо – «ребенок послушный»? Нахрена он нужен?! Если вы хотите получить кого-то, кто бы мог беспрекословно выполнять все ваши команды, заведите себе лучше собачонку и дрессируйте ее, сколько вам влезет! Зачем живого и непоседливого ребенка превращать в циркового уродца?! Дети должны (я бы даже сказал – обязаны) быть непослушными – в этом как раз и заключается их главная прелесть!

Давайте признаемся, взрослые нередко мучают детей под предлогом того, что желают им добра. Разумеется, никто не сомневается в том, что они хотели бы для них только лучшего. Но зачем же загонять маленького еще человека в счастье железной рукой? Разрешите ему хотя бы в отрочестве побыть самим собой, потому что во взрослом возрасте этого уже может и не случиться! Позвольте ребенку совершить все причитающиеся ему глупости, как это делали и вы когда-то, не отнимайте у него единственную возможность прожить свое детство со всеми его великими плюсами и минусами!

Помню, как я первый раз в жизни попробовал мороженое. Это было, если память мне не изменяет, во втором классе. Дядя Вася тогда, пытаясь испробовать все средства супротив моего бандитизма в школе, пообещал, что если я буду хорошо себя вести всю неделю, то он мне сделает роскошный подарок съедобного свойства. Сильно заинтригованный, я решил постараться ни разу не накосячить до его следующего приезда.

Вы не представляете, какого труда мне это стоило! Я объявил мораторий на все свои вредоносные забавы, простил всех бывших и будущих недругов, сделался тише воды и ниже травы, и в оконцовке, чуть не сдохнув от смертельной скуки, зарекомендовал себя с самой, что ни на есть, положительной стороны!

Через неделю Василий Макарович прибыл в интернат и первым же делом отправился к воспиталке выяснять, «как ведет себя наш маленький террорист?». Она, понятное дело, сказала, что гораздо лучше обычного, что ее немало удивило! После этого дядя Вася, чрезвычайно обрадованный моим неожиданным исправлением, которое он уже и не чаял увидеть, торжественно вручил мне мороженое «Лакомка» за 28 копеек. С тех пор я влюбился в него без памяти! Не в дядю, конечно, а в мороженое.

Единственное, что мне не нравилось – это то, что из-за него надо было отказывать себе в хулиганских удовольствиях. «Ну, почему мы должны ограничивать себя для того, чтобы получить что-то хорошее? – расстроено думал я. – Почему мороженое не дают ребенку за то, что он балуется? Ведь это гораздо веселее и интереснее! Эх, как бы было здорово: набедокурил – получай заслуженную награду! Такую же приятную, как и сама шалость!».

Надо сказать, что дядя Вася в принципе относился ко мне очень лояльно. Он никогда не повышал на меня голоса и уж тем более не поднимал руку, предпочитая ограничиваться лишь проповедями и нотациями. Единственный раз, когда я получил от него звонкую оплеуху, произошел исключительно по моей вине.

В тот день – мне было лет восемь – я решил первый раз в жизни побриться. Брить на моей гладкой рожице было решительно нечего, но охота, как вы понимаете, пуще неволи! Схватив бритву Василия Макаровича, я тут же по скудоумию и неумению своему залил всю раковину красной юшкой. Помню, заходит дядя Вася в ванную комнату, я ему так виновато по-детски улыбаюсь, а сам пытаюсь закрыть руками кровь, которая сочится у меня с висков и подбородка. Ну и получил, конечно, от родственника знатную затрещину. Однако, я на дядю не в обиде – сам виноват, что из-за своего дурацкого стремления поскорее стать взрослым, чуть было не исполосовал себя бритвой.

Кстати, вот почему, на мой взгляд, дети так стремятся повзрослеть – им кажется, что, став старше, они, наконец-то, избавятся от мелочной опеки взрослых и смогут делать все, что им заблагорассудится! Маленькие глупые имбецилы, они не понимают, что у взрослого человека свободы еще меньше, чем у ребенка…

Больше всего дядя Вася опасался не того, что я случайно зарежу сам себя в результате преждевременного бритья (это, как выяснилось, не так-то просто сделать) а того, что свяжусь с какой-нибудь дурной компанией и начну пить и курить. «Не дай бог увижу тебя с сигаретой или пьяным – накажу очень серьезно, так и знай!» – часто говорил мне Василий Макарович. Но это он зря переживал – ни курить, ни пить мне в интернате почему-то не хотелось. А вот плохая компания окружала меня с самого детства, и самим плохим в ней считался я!

И все-таки, мне повезло с родственниками. Они хоть как-то пытались меня вразумить и наставить на путь истинный! Рядом с другими детдомовцами не было вообще никого, кто бы мог заинтересованно поучаствовать в их жизни. И подобное тотальное одиночество самым негативным образом сказывается на судьбе ребят. Ведь за спиной обычного, домашнего ребенка всегда стоят его любящие родители. Они – его надежная защита и опора! Он знает, что как бы тяжело ему не было в жизни, родители поддержат и помогут в самой сложной и, казалось бы, безвыходной ситуации. Они не дадут упасть и пропасть своей кровиночке. Ребенок все время находится как будто под защитным колпаком, оберегающим его от всяческих бед.

Не так обстоят дела с детдомовцем. Рано осиротев, он вдруг понимает, что остался совершенно один в этом мире. Разумеется, вокруг него находятся какие-то воспитатели-надзиратели, но все они, как правило, совершенно равнодушны к его чаяниям и заботам. Да и глупо было бы ждать от чужих людей какого-либо искреннего участия и сочувствия. Ведь кто мы есть, по сути? Так, голытьба перекатная, без роду, без племени! Нас даже собственные родители бросили, а мы хотим, чтобы мир нам улыбался.

И вот тебя выбросили в открытое поле, а вокруг ни единой родной души. Некому подсказать тебе, куда идти и на ту ли дорогу ты, в результате, вышел. Может быть, это та самая кривая тропинка, где не сносить тебе своей головы! Страшно одному в сгущающихся сумерках посреди необъятной степи, а все же двигаться надо, потому что никто за тебя твою жизнь не проживет…

Как-то на уроке природоведения учительница рассказывала нам про довольно-таки подлое и не характерное в целом для птиц поведение кукушек, которые не стесняются подкидывать свои яйца в чужие гнезда. «Не так ли и наши горе-родители переложили свои обязанности по воспитанию детей на плечи государства?», – подумал я тогда.

Что не говори, а матери-кукушки – это целая проблема для общества, будь то советского или рассейского! Мало кто знает, что собственно круглых сирот (то есть детей, у которых умерли оба родителя) в стране не так много. Подавляющее большинство детдомовцев как раз имеют и маму, и папу. Просто те либо отказались от своих детей, либо же были лишены родительских прав. В древней Спарте, к примеру, слабых и болезненных детей сбрасывали живьем в пропасть. В наше же, цивилизованное вроде бы время, слабые духом и утратившие всякую совесть родители сдают их в интернат или в детский дом. Но из этой пропасти тоже немногие выбираются!

Сколько в детстве я видал девичьих, в основном, слез, когда какая-нибудь безутешная сирота, горько плача над своей несчастной судьбой, вопрошала в окружающую ее пустоту: «Мамочка, что я тебе плохого сделала?! Зачем ты меня здесь оставила?!». Да еще и божилась при этом, жалобно скуля, что своих детей она никогда в детский дом не отдаст!

Как попадают ребята в казенные учреждения, вы уже знаете. Обычно это, ставшее довольно банальным, изъятие детей из семьи, где о них ненадлежащим образом заботятся, мягко говоря… Однако, была на моей памяти пара необыкновенных случаев, которые даже на меня, привыкшего ко всему циника, произвели впечатление.

Первый можно было бы назвать смешным, если бы он не оказался в финале таким грустным. История эта приключилась с маленькой пигалицей Викой, которая решила побаловать себя игрушками за бабушкин счет. Надо заметить, что та воспитывала внучку одна, поскольку родители девочки куда-то испарились за пару лет до описываемых событий.

В тот памятный для старенькой бабуси день (который вполне мог стать для нее последним), любимая внучка вернулась домой из школы в праздничном настроении и с целым ворохом дорогих кукол, плюшевых медвежат, всевозможных сладостей и всего того, что так радует детвору любого возраста. Каково же было потрясение пожилой женщины, когда выяснилось, что все это девочка купила на деньги, украденные из ее заначки!

Однажды маленькая девочка увидела, куда бережливая бабушка складировала свои грошики, и решила, что поскольку все лучшее надо отдавать детям (а она не раз слышала это от взрослых), то добрая бабуля будет необычайно рада ее новым игрушкам. Но бабушка не оценила чересчур игривого настроения своей внучки и сдала ее в детский дом, объяснив это подступившей вдруг немощной старостью и хроническим отсутствием средств…

Другой же случай касался моего одноклассника Шурыгина Миши. Его вообще в двухмесячном возрасте случайно обнаружили на помойке, принесенным туда чуть ли не в авоське. То есть, мамаша ребенка не нашла в себе силы дойти даже до больницы – снесла малыша к выгребной яме. Эту мерзавку, конечно, вычислили и даже осудили, но каково потом было узнать ребенку, что его выбросили на мусорную свалку вместе с объедками?!

Какому-нибудь обычному человеку из благополучной семьи такого потрясения хватило бы на всю оставшуюся жизнь, но для многих детдомовцев подобный трагический жизненный старт является лишь началом их дальнейших злоключений и хождений по мукам, а вполне себе предсказуемый мрачный финиш означает конец беспрерывных страданий…

Люди часто вспоминают и к месту, и не к месту про знаменитое выражение Достоевского о «всей гармонии мира, которая не стоит слезы одного замученного ребенка». И хватает же им охоты заниматься пустопорожней болтовней! Да горючими детскими слезами давно уже можно затопить весь мир, а взрослым хоть бы хны – кто и когда обращал на них внимание?! Но не будем о грустном, а пойдем потихонечку дальше, рассказывать о вещах еще более ужасных…

Глава 24

Началось в колхозе утро!

Из народного творчества

Окончив с горем пополам 3 класс, мы разъехались на лето по пионерским лагерям, чтобы уже осенью вновь собраться вместе и шагнуть в Старший корпус. Сколько радостных впечатлений получил я от встречи с отдохнувшими одноклассниками, но на душе почему-то было тревожно. Как-то встретят нас здесь?.. Да и от Лехи Акимова, своего старого друга, я ничего хорошего о предстоящей нам жизни не слышал. Он говорил мне, что Старший корпус очень сильно отличается от Младшего, но я даже представить себе не мог, до какой степени! Казалось бы, не произошло ничего особенного. Просто мы из одного крыла здания перешли в другое, но как же круто, причем в самую, что ни на есть, худшую сторону, изменилась наша жизнь!

В первый же день ко мне на лестнице подошел какой-то придурковатый малый с идиотской ухмылкой на деформированном от побоев лице и безбожно коверкая слова своим беззубым ртом, спросил: «Слушай, парень! Тебя старшие еще не мудохали?». «Что еще за старшие? И почему они должны меня мудохать?!» – неприятно удивился я. «Ну, увидишь все сам сегодня вечером». Он заговорщически похлопал меня по плечу и слинял в неизвестном направлении. Не успел я как следует задуматься над этой странной загадкой, как мимо меня медленно прошествовал огромного размера старшеклассник. Не поворачивая головы в мою сторону, он повелительно бросил мне через плечо: «Новенький? Пиздуй за мной!».

Я собрался было ослушаться странного незнакомца и даже сказать, что никуда с ним не пойду, но тут его товарищ, идущий следом, отвесил мне такого смачного пенделя, что я кубарем скатился с лестницы. «Тебе же сказано было – идти за Лукой! Оглох, что ли?!». Он схватил меня за шиворот, и дотащил до палаты, в которой уже сидели ребята из нашего класса. Перед ними, как гора, возвышался тот самый здоровенный парень, которого я имел неудовольствие видеть несколькими минутами ранее. Он держал речь перед испуганными четвероклассниками: «Слушайте сюда, бандерлоги! Меня зовут Игорь Лукавин, для вас я Лука, усекли? Сейчас вы будете по очереди получать кулаком в ваши чахлые «души»! И не дай бог кто-нибудь из вас заноет – отхуячу так, что даже воспиталка не узнает! Тем же, кто достойно пройдет испытание – добро пожаловать в Старший корпус!».

Итак, вся процедура нашей «прописки» на новом месте состояла в том, что мы, выходя по одному, получали по пять ударов в грудь на удержание. Но каких ударов! Ни о каком удержании не могло быть и речи! Мощные кулаки звероподобного Луки заставляли нас отрываться от пола и лететь, подобно космонавтам в невесомости, через всю палату в противоположный угол комнаты! Мы сразу же окрестили этот необычный способ нанесения побоев «стыковкой со шкафом»! Как выяснилось позже, никто из старших не умел бить так сильно и жестко, как Лукавин. Он словно готовился к каким-то очень важным в своей жизни соревнованиям, а мы служили ему удобными метательными снарядами.

Этот Лука вообще был тем еще дуроломом! Его боялись не только чужие, но и свои. Обладая совершенно феноменальной для старшеклассника силой (Лукавину ничего не стоило во время тренировки посадить себе на плечи какого-нибудь малыша и пробежать, таким образом, несколько километров), он нагонял ужас на всех, с кем его когда-либо сводила судьба! Благодаря своим бойцовским качествам и постоянной готовности продемонстрировать их в деле, Лука завоевал непререкаемый авторитет в Старшем корпусе. Рассказывали, что однажды он вышел один против целой толпы пришедших в интернат нетрезвых гопников, набил морды самым наглым и недовольным, а остальных обратил в паническое бегство и рассеял по окрестностям! Дело же было так.

Как-то некий пьяный оппосум, по трагической для себя случайности, забредший на территорию интерната, решил (извиняюсь за грубое выражение) выебнуться на первого же попавшегося ему детдомовца ну и, разумеется, был тут же им довольно свирепо опиздюлен! Будучи человеком явно суицидального склада, на следующий же день он привел под неприступные стены инкубатора толпу таких же сказочных долбоебов человек в двадцать. Всем им тоже не терпелось испытать на себе крутой нрав детдомовской банды, которая не знает ни жалости, ни пощады…

Не успели эти идиоты прокричать: «Что же вы попрятались, как крысы, гребанные сироты!», как из здания интерната вне себя от ярости выскочил Игореха Лукавин, по прозвищу Лука и первыми же двумя страшными ударами буквально снес с лица земли двух самых голосистых гопников! Вся остальная толпа, не ожидавшая от «гребанных сирот» ничего подобного, на несколько секунд, что называется, выпала в осадок, пребывая в совершеннейшем ахуе, а затем, побросав принесенные с собой кирпичи и бутылки, ломанулась, куда глаза глядят! Еще через минуту вслед за ними, страшно матерясь и улюлюкая, уже неслась огромная ватага разъяренных детдомовцев, встречу с которыми они наверняка запомнили на всю свою оставшуюся жизнь!

По счастью, впоследствии я не так часто сталкивался с Лукой, поскольку он верховодил в другом отряде, но к несчастью, за нашим 4 А классом закрепили старшеклассников, которые были гораздо хуже Лукавина. Все дело в том, что жизнь в Старшем корпусе строилась по системе известного революционного педагога-новатора Макаренко, которая, вроде как, подразумевала благотворное влияние больших ребят на маленьких. И если в Младшем корпусе мы жили классами, то здесь вместе с нами, допустим, на самоподготовке, можно было увидеть тех же восьмиклассников или десятиклассников.

Разумеется, в самой идее разновозрастных отрядов не было ничего плохого – предполагалось, что старшие ребята будут по-отечески опекать младших, а мелюзга, в свою очередь, станет брать пример со своих повзрослевших товарищей. Но на практике вся эта благая задумка выродилась в жесточайшую дедовщину, по сравнению с которой порядки, царившие в тогдашней советской армии, напоминали безобидный детский сад!

Нам еще представится не один случай убедиться в этом, а пока давайте познакомимся со старшеклассниками, каждодневными стараниями которых наша детдомовская жизнь на несколько лет превратилась в кромешный ад! Первого «старшака», отвечавшего за наше «воспитание», звали Андрей Козлович. Сам же себя он величал Кызелом – странное прозвище, если не знать, что он и по жизни был хрестоматийным козлом. Этот кудрявый, крепко сбитый парень, почему-то сразу решил, что мы являемся его крепостными холопами, с которыми можно делать все, что ему, Козловичу, заблагорассудится. И первое же, что он исполнил – это выстроил всех нас вечером в одну шеренгу и начал со всего размаха хлопать своими огромными ручищами по нашим ушам! Вероятно, столь необычным способом Кызел пытался как можно сильнее оглоушить нас и сломать нашу волю. Что же, ему это удалось, тем более что действовал он не один – у него были такие же, свихнувшиеся на насилии, помощники.

Второго упыря, который используя большую разницу в возрасте, терроризировал нас постоянными побоями, звали Петр Грушин, или Груша, если коротко. В отличие от того же Лукавина или Козловича, он категорически не переваривал какой бы то ни было спорт, поскольку уже в седьмом классе являлся хроническим алкоголиком! Его вынуждены были даже поставить с этим убийственным для школьника диагнозом на медицинский учет! Почти каждый вечер Груша появлялся в интернате в жопу пьяным, а бухал он все, из чего можно было извлечь выгоду, то есть, нахрюкаться! Водку – значит водку, пиво – так пиво. Но чаще всего, за неимением средств, в дело шел какой-нибудь дешевый одеколон или всякие технические жидкости для обработки поверхностей. От Грушина всегда разило таким страшным перегаром, что если бы кому-то вдруг вздумалось чиркнуть рядом с этим ебланом спичкой, то он, пожалуй, мог бы и воспламениться!

Помимо этих двух уродов, в Старшем корпусе имелась еще целая свора подросших шакалов, которые, формально не являясь членами нашего отряда, тем не менее, с огромным энтузиазмом прибегали к нам в палату «пиздить охуевшую малышню» – для них это был просто праздник какой-то! И если Лука не давал всякой интернатской шушере устанавливать чужие порядки в вверенном ему отряде, предпочитая избивать своих подопечных лично, то Кызел и Груша были не прочь для разнообразия подключить к священному делу воспитания подрастающего поколения еще несколько таких же садистов и отморозков. Все они, в ожидании очередной кровавой «развлекухи», непрерывно паслись на нашем этаже.

Чуть позже я расскажу более подробно о побоях, которыми нас, как пряниками, одаривали старшие, а сейчас попробую описать, с чего начиналось в интернатском колхозе утро. Итак, каждый день, в шесть часов утра, независимо от погоды и времени года на дворе, мы всей своей полусонной и не выспавшейся толпой выбегали на зарядку. Не успевал болтающийся на стене динамик грянуть сакраментальное: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь. Да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!», как мы уже, не теряя ни секунды драгоценного времени, стремительно выскакивали на улицу.

Все дело в том, что даже незначительное промедление в этом вопросе могло оказаться для нас чреватым очень большими неприятностями. Однажды, еще в первый свой день в Старшем корпусе, Зобов Ванька после начала исполнения гимна вместо того, чтобы не мешкая бежать на зарядку, решил немного понежиться в кровати, или, как он выразился, «дать храпака»… Так Козлович отмудохал его ногами столь жестоко, что он не мог после этого ходить несколько дней! С тех пор мы с первыми звуками гимна вскакивали, как подорванные, и не успевал он еще закончиться, как никого из нас в палате уже не было!

В любой, самый лютый холод и испепеляющую жару, будь на улице хоть плюс сорок градусов или минус сорок, в снег, дождь, ураган и прочую непогоду, мы должны были голыми по пояс пробежать свои три километра, отжаться энное количество раз на брусьях и подтянуться на турнике! Все это время за нами внимательно наблюдал Козлович, который тумаками подгонял «особо обнаглевших доходяг». Помню, что тогда мы на все лады проклинали и эту чертову зарядку, и дурацкую погоду, и садиста Кызела, не сознавая, что только за принуждение к спорту нам следовало бы сказать ему спасибо. Во всяком случае, все эти ежедневные упражнения очень серьезно укрепили нас физически.

Представьте себе какое-нибудь ранее зимнее утро, только-только забрезжил слабый рассвет, а по почти еще ночному, черному лесу бежит, тяжело топоча десятками ног, полураздетая толпа злых и матерящихся детдомовцев! Пар так и валит из наших сведенных судорогой ртов, а обнаженные потные тела аж дымятся на крепком морозе! После пробежки мы оккупируем брусья и турник, на котором выполняем довольно сложные силовые упражнения, начиная от «офицерского выхода» и заканчивая «выходом на две без раскачки». И хотя руки так и норовят примерзнуть к перекладине, никому и в голову не приходит сачковать – ведь скоро экзамен!

В конце каждого месяца Козлович устраивал смотр наших спортивных достижений. На одной из зарядок собиралась группа любящих почесать свои кулаки о чужие рожи старших, которые грозно смотрели, чего мы достигли за прошедший период. Для нас устанавливались специальные нормативы. Скажем, пройти по рукоходу три раза подряд, или сделать сто приседаний в быстром темпе. За невыполнение вышеозначенных норм «презренный тюфяк» гарантированно огребал по лицу. Поэтому приходилось всегда выбирать: либо ты подтягиваешься десять-двадцать раз, либо же тебя избивают трое-четверо старших!

Слава богу, у меня с этим проблем никогда не было – прослышав как-то о том, что «терпение и труд все перетрут», я взял за обыкновение ставить перед собой всякого рода цели, и непременно добиваться их исполнения. Так, например, я решил, что обязательно должен подтягиваться больше всех в классе и уже через полгода после постоянных изматывающих тренировок на турнике увеличил количество подтягиваний с десяти до двадцати раз. Еще приблизительно столько же я мог сделать подъемов с переворотом, не слезая при этом с перекладины.

Но участь доходяг была незавидна – их увлеченно мутузили всем кагалом, когда они имели неосторожность не уложиться в нормативы. Смотреть на это было тяжело. Вызывают, предположим, на экзамен какого-нибудь слабосильного от природы дрища (встречались между нами и такие). Для него и один-то раз подтянуться – практически невыполнимая задача, а от него требуют совершить и вовсе невозможное!

И вот висит он, бедолага, на турнике, дергается из стороны в сторону своим худосочным тельцем, а достать подбородком до перекладины никак не может. Старшие, глядя на все это безобразие, выходят из себя: «Ты что, обморок, издеваешься над нами?! Если сейчас же не подтянешься хотя бы пять раз, будешь получать по ебалу!». Плачущий от страха дохляк еще какое-то время болтается на турнике, а потом как мешок с дерьмом, падает на землю. Старшие воспринимают это, как сигнал к действию и принимаются пинать несчастного…

А вообще насильственные тренировки творили с нами буквально чудеса! Помню, первые несколько дней после зарядки мы еле доползали от усталости до своей палаты, но спустя всего пару месяцев пробегали эти злосчастные три километра так легко и непринужденно, что у нас даже не сбивалось дыхание. Да и как не пробежать, когда за вами во всю прыть несется Кызел и орет страшным голосом: «Кого догоню – убью!». Тут уже хочешь – не хочешь, а будешь перебирать ногами с максимально возможной для тебя скоростью.

Глава 25

Тут вам и дедовщина, как с куста!

Армейская мудрость

Где-то около восьми часов утра, как и полагается во всех нормальных учебных заведениях, у нас начинались уроки. Но сам процесс мало чем напоминал обычную школу. Я уже писал ранее, с помощью чего нас заставляли грызть порядком поднадоевший гранит науки. Однако, в отличие от Младшего корпуса, в Старшем учеников не могли ударить деревянной линейкой или выставить голыми перед всем классом (мы бы просто не позволили этого сделать), поэтому педагоги изобрели нечто новое.

А именно – они решили, что за нашу учебу и прилежание отныне будут отвечать старшеклассники. И если какой-нибудь нерадивый школьник отказывается поверить в то, что ученье – это свет, а не ученье – тьма, то старшие товарищи должны популярно объяснить ему, почему не стоит попусту расстраивать педагогов. В конце концов, даром, что ли, преподаватели время на школу тратили?!

«Ты поговори там с этим оболтусом, а то он совсем уже от рук отбился!» – возмущалась какая-нибудь Марьиванна перед почтительно внимающим ей Козловичем. А поскольку слово «поговорить» означало для него ничто иное, как «прибить» (так как общаться по-человечески Кызел совершенно не умел), то участь хулигана и двоечника была решена – вечером он превращался в боксерскую грушу!

На следующий день, наивная до безобразия училка, состроив удивленную морду, шумно восклицала, глядя на избитого ученика: «Ой, а что это у тебя с лицом?!». Смотреть на посиневшего от побоев парня и вправду было нелегко. «С лестницы упал!» – мрачно отвечал школьник, проклиная про себя последними словами тупую ябедницу. Лично я с этих гребанных ступенек падал чуть ли не каждый день, да так неудачно, что постоянно бился головой то о дверной косяк, то о перила… Разумеется, нашей любви к учителям подобное стукачество не добавляло. Но на какое-то время им все-таки удалось закрепить дисциплину – после «доверительных бесед» со старшими мы даже учиться стали заметно лучше.

Помню, как однажды Чудаков Макс получил двойку, да еще имел неосторожность поругаться с учителем. «Ну, и что, подумаешь двойка! – скажете вы, – событие в школе довольно заурядное, если не сказать распространенное». Все это так. «Но зачем же дерзить педагогу! Ведь я хочу им только добра!» – закончила мерзопакостная училка свой разговор с Козловичем. Это был намек.

После отбоя Кызел заставил Чудака драться с каждым из одноклассников по отдельности. Макс стоически бился с постоянно меняющимися соперниками, но через пару-тройку спаррингов уже еле стоял на ногах – его буквально шатало от усталости. Когда очередь дошла до меня, я попросил Козловича: «Андрей, разреши мне не драться с Максом?». «Это с какой еще стати, Головастый?! – встрепенулся Кызел, хищно оскалившись – ты что, умнее всех?!». – «Нет, просто Чудак – мой друг. Я не могу добивать своего друга». «Какой, блядь, жалостливый, однако! А вот это ты видел?!» – Козлович поднес к моему носу свой огромный кулак. «Ты будешь с ним драться! И если я увижу, что ты его жалеешь – пеняй на себя!».

Я стоял совершенно растерянный посреди палаты и не знал, что мне делать. С одной стороны тяжело и надрывно дышал маленький Макс, истекающий кровью, а с другой – зловеще ухмылялся огромный Кызел, обещающий вырубить меня, если я не отметелю, как следует, своего друга. Липкий, противный страх стал заползать ко мне в душу, и чтобы не дать ему окончательно добить меня, я тихо сказал: «Делай, что хочешь, а я с Максом драться не буду». В следующую же секунду Козлович что есть силы вмазал мне кулаком в челюсть и я, тут же потеряв равновесие, укатился под кровать…

Нельзя сказать, что в интернате работали лишь те, кто вполне осознанно обрекал нас на подобные физические и моральные страдания. Я вспоминаю среди наших учителей и очень достойных людей, прекрасно понимавших весь ужас происходящего и никогда не позволявших себе издеваться над детьми. Но все же садистов, воров, извращенцев и прочих неадекватов тоже было немало. Да чего уж там правду скрывать – гораздо больше, чем следовало бы! Ведь проклятая детдомовская система ломала не только воспитанников – она корежила и воспитателей!

Чаще же всего мы сталкивались с похуистами – это такой, наиболее распространенный в школе тип педагогов, которым, в общем-то, абсолютно насрать как на своих подопечных детей, так и на работу. Они, разумеется, приходят на нее, и даже вроде бы немного копошатся для виду, но делают это не от великой любви к сиротам, и уж, конечно, не в силу своего педагогического призвания, а лишь по причине острой необходимости. Все-таки зарплату им просто так никто платить не будет – ее необходимо отрабатывать. Была бы их воля, они давно бы уже побросали все к чертям собачьим, но сука-бедность не дает! Оттого то и приходится этим бедолагам педагогам мучиться с детдомовцами.

Так что, не все наши воспитательницы были злыми женщинами, но зато почти все они являлись жалкими и несчастными созданиями. А несчастье – это такое стремное психологическое состояние, которое до добра не доводит! В интернате оно не редко заставляло педагогов вымещать какие-то свои личные обиды за неудавшуюся жизнь на детях. Тоже мне, нашли на ком сорвать злость и вымести раздражение – на сиротах, которые сами обижены судьбой покруче любой воспиталки!

Кроме того, многие взрослые уже изначально махнули на нас рукой. Типа, зачем тратить на этих придурков свое время? Все равно из них ничего путного не выйдет! Пьяное зачатие плюс дурная наследственность – равно сомнительное будущее. Добавьте к этому неустойчивую психику ребенка, отягощенную педагогической запущенностью – кто при трезвом уме и твердой памяти полезет во всех этих завалах разбираться? Кому это вообще надо? Тем более, что от осинки, как известно, не родятся апельсинки, и яблоко от яблони недалеко падает…

Ну, вот как, скажите на милость, одному учителю или воспитателю проконтролировать 30–40 маленьких негодников в классе? Да еще в каждодневном, не предполагающем полноценного отдыха, режиме? Понятно, что ни один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, с этим просто не в состоянии справиться! Особенно учитывая тот весьма специфический контингент, с которым приходится иметь дело. И здесь уже без некоторых элементов насилия не обойтись – так, по крайней мере, думают многие педагоги. Ведь куда легче, считают они, переложить часть своих воспитательских забот на плечи старших ребят, нежели самим возиться с бестолковой мелюзгой. Тут вам и дедовщина, как с куста!

Знаете, как обычно оценивается работа любого интерната? Чисто по внешним признакам: хорошо ли убрано в детском доме, не голодают ли его воспитанники, все ли в порядке с успеваемостью? От педагогов что обычно требуется? С утра принять детей, накормить, загнать их на уроки, проветрить немного на улице, организовать самоподготовку во второй половине дня и вечером спать уложить. За механическим соблюдением режимных моментов, куда им заглянуть в глаза ребенку, просто поговорить с ним по душам?..

Во все свое детство я не помню ни разу, чтобы кто-то погладил меня по голове – по ней только били, то кулаком, то палкой! А ведь если бы ко мне изначально отнеслись по-доброму, если бы сразу увидели во мне человека, а не «мальчика для битья», то, может быть, я не превратился бы со временем в того отпетого хулигана и бандита, которым стал к концу своего пребывания в интернате. Подумать только, сколько человеческого в людях было утеряно лишь потому, что с ними обращались не по-человечески!

Воспитатели, конечно, прекрасно знают о дедовщине, но не борются с ней. Зачем рубить сук, на котором сидишь? Они отлично понимают, что старшие своим террором в отношении младших, сильно облегчают им работу. Экономят время и нервы. Потому что никто даже представлять не хочет, как бы распустилась безмозглая малышня, если бы ее время от времени не лупили.

Однажды один из педагогов увидел, как меня на улице за интернатом пинают ногами трое старших отморозков. Он подошел и поинтересовался у них, за что они бьют меня – те ответили, что за дело (училка пожаловалась им на мое плохое поведение). «Хорошо, только не прибейте его ненароком» – сказал им педагог и отправился дальше по своим делам, что-то весело насвистывая. Такое скотское отношение к себе, конечно, не забывается. Я и не забыл…

По большому счету, мы росли в детдоме, как дикие плевелы и сорняки – всем на нас было глубоко наплевать. Воспитателей волновало лишь неукоснительное соблюдение распорядка дня и собственное их спокойствие. И то, и другое старшие им брались с готовностью обеспечить. В обмен на некоторые послабления режима для себя, разумеется. А вот как они этого добивались, взрослых уже не очень интересовало. Главное, чтобы был порядок, а все остальное – это уже издержки детдомовского общежития, тут, как говорится, ничего не попишешь. Но ведь хорошо известно: то, что является порядком для паука, становится хаосом для мухи!

Помимо всего прочего, иногда и сами педагоги были не прочь распустить свои руки. Как-то директор нашего интерната и по совместительству «заслуженный учитель школы» Александр Григорьевич, обходя подведомственную ему территорию, обнаружил в подвальном помещении двух Сергеев – Покровского и Андрюшенко. Ребята решили немного покурить вместо того, чтобы сидеть в это время на уроке, чем спровоцировали невероятное бурление говн в директорском организме.

Александр Григорьевич был так страшно возмущен наглостью прогульщиков, что, схватив обоих гавриков за волосы, оторвал их от земли (благо силы ему было не занимать!) и пронес до самого класса, чуть не сорвав с ребят скальпы! Крику и визгу было на весь интернат, но «заслуженный учитель» потому, вероятно, и стал таковым, что давно уже научился не обращать на подобные мелочи никакого внимания.

А вообще, педагоги у нас были разные, встречались и очень интересные экземпляры. Помню, как один все рассказывал нам, наивным подросткам, как на Курской Дуге горел в подбитом танке. Надо отдать ему должное – делал он это так убедительно и увлекательно, что мы аж немели от восторга, пялясь во все глаза на чудом выжившего героя! Единственное, что меня смущало – это то, что на нем не было никаких следов от ожогов. А потом я случайно выяснил, что пиздобол этот родился уже после войны и гореть мог разве что от стыда. Если бы знал, конечно, что это такое.

Но каков, черт бы его побрал, талантливый актерище! Ему бы не в интернате воспитателем работать, а дурить людей в кино. Вам, наверняка, тоже встречались такие персонажи, которые сначала что-нибудь придумают, а затем сами в это уверуют до невозможности. Еще потом и обижаться станут, дескать: «Эх ты, подлец, я за тебя жизнью рисковал, а ты меня оскорбляешь своим недоверием!»…

Глава 26

Битье определяет сознание

Детдомовская мудрость

Вот же прекрасная, счастливая, восхитительная пора нашего дурдомовского детства! Ну, как не вспоминать, не думать о ней с нежнейшей признательностью и благодарностью?! Никогда я не жил такой интересной и насыщенной жизнью, как в интернате. С утра нас поднимали пендалями с кроватей и гнали на «любимые уроки», днем заставляли воровать по окрестностям, а вечером нещадно били, как сидоровых коз за любую провинность, допущенную в течение дня. Да еще с таким редким энтузиазмом и выдумкой, что нам оставалось только порадоваться за своих мучителей – хорошо, наверное, когда люди занимаются любимым делом и к тому же, получают от этого неподдельное удовольствие!

А все потому, что наши старшие наставники решили кардинально перефразировать Карла Маркса и утвердили внутри интерната закон, согласно которому именно битье (а не бытие) определяет сознание. Ну, а поскольку мы пребывали тогда еще в совершенно бессознательном возрасте, то били нас практически безостановочно и, что самое поразительное – не уставая!

Для кого-то, возможно, это покажется невероятным, но с 4 по 7 класс (когда мы уже сами стали старшими) я, наверное, не припомню ни одного дня, когда бы мне не разбили в кровь лицо, или же, в лучшем для меня раскладе, не использовали в качестве манекена для отработки всевозможных ударов. Причем «разминались» старшие по любому, самому надуманному поводу. А в большинстве случаев им и предлога было не нужно, они просто говорили: «Ты чего уставился, обморок?! Иди сюда. Получай в «душу», урод!».

Честно говоря, мы боялись лишний раз взглянуть на проходящего мимо старшего, чтобы не спровоцировать его на агрессию в свою сторону. Ходили все время, опустив глаза долу, только бы не встретиться со старшеклассником взглядом, потому что ничего хорошего такая встреча не сулила. Некоторые из ребят были настолько сломлены ежедневными побоями, что у них даже походка изменилась – они стали горбиться, втягивать голову в плечи, и вообще старались вести себя как можно незаметнее! Страх сковал все их движения и помыслы! Всякий раз, когда к ним подходили старшие, несчастных малышей начинала бить заметная глазу дрожь…

Я и сам из живого, свободолюбивого пацана превратился в какое-то жалкое, боязливое существо, которое думает только о том, как не попасться на глаза этим чертовым отморозкам и выполнить все их многочисленные поручения таким образом, чтобы вечером они меня били поменьше! Постоянный жуткий стресс стал отличительной чертой моей жизни и я, будучи парнем не робкого десятка, все время находился на страшной измене! Могу только представить, что творилось на душе у моих менее боевитых одноклассников.

«Как же ты докатился до жизни такой?! – спросите вы. – Ведь в Младшем корпусе, если верить твоим воспоминаниям, ты первый поднимался против унижения и несправедливости! А тут, получается, смирился и сдался без борьбы? Почему ты не сопротивлялся насилию? Зачем позволял себя бить?!». Сам не знаю, как так вышло. Еще в самом начале года я пытался отказаться бежать за сигаретами для старших, после чего они завели меня в туалет и так там (сейчас опять буду материться!) отмудохали, что я больше подобных попыток не предпринимал.

Да, я мог бы, наверное, полезть на рожон и продолжать бодаться с этой укоренившийся в интернате системой, но так как положение мое было не таково, чтобы выебываться, то по зрелому рассуждению я решил этого не делать. Тем более, что это нисколько его не улучшало, а напротив, даже ухудшало в самую нежелательную для меня сторону! Меньше всего на свете мне хотелось каждый вечер подвергаться побоям, но разве у меня был выбор?

Тридцать лет старшие здесь били младших и глупо было бы думать, что какой-то отчаянный молокосос сумеет всему этому беспределу противостоять. Это сейчас я взрослый, сформировавшийся человек – меня, в общем-то, не так-то легко сломать. А тогда, кто я был тогда? Маленький десятилетний мальчуган! Да еще не знающий никакой другой жизни, кроме детдомовской. Не понимающий, что можно жить по-другому.

Посмотрел бы я на смельчака, который в столь ничтожном возрасте восстает против целой банды великовозрастных отморозков и ведет с ними ежедневную, непрекращающеюся ни днем, ни ночью, изнуряющую как физически, так и психологически войну, прекрасно зная, что ни к чему хорошему это не приведет, и он ее все равно проиграет.

В общем, один голос во мне все время спрашивал: «Неужели это ты, Олег?! Человек, который готов был драться со всем классом за свои убеждения!». А другой отвечал ему: «Легко тебе говорить, умник! А ты попробуй выдержать и не сломаться, когда тебя колошматят каждый день почем зря! И конца краю этому не видно!». Нет ничего проще, чем поменять сознание человека забитого – это я вам со знанием дела говорю. И сломать, при желании, можно кого угодно. А уж испуганного ребенка – подавно!..

Били нас, конечно, жестко. Вероятно, старшие считали, что без пиздюлей мы, как без пряников и делали все, чтобы жизнь нам медом не казалась. Почти для любого «старшака» отметелить малыша за какую-нибудь (в основном придуманную) провинность было как «Здрасьте!» сказать – мало кто из них пренебрегал такой счастливой возможностью. Это было чем-то само собой разумеющимся и вовсе не считалось зазорным. Старшеклассник сильно бы удивился, если бы ему сообщили, что избивать и заставлять малышей делать что-то против их воли нельзя. «То есть, как это нельзя?!» – он бы даже не понял, о чем вы ему толкуете, – «А для чего они тогда вообще существуют?!».

Но хуже всего было то, что мы, измордованные старшими подростки, тоже не видели в таком ужасном положении вещей никакого особого криминала. Нам, разумеется, очень не нравилось то, что нас били. Однако мы считали, что так и должно быть в интернате, что это уже устоявшийся уклад жизни, овеянный многолетними традициями, и нужно просто пережить его, чтобы идти дальше. Как говорится, господь терпел и нам велел! Но как же тяжело давался нам этот гребанный уклад!

Обычно старшие устраивали свои экзекуции по вечерам. Я всегда ждал это время со страхом. Вот ты лежишь после отбоя в своей кровати, и сердце у тебя тоскливо ноет от тревожного предчувствия. Тебе очень хочется спать, но ты с тревогой прислушиваешься к тому, что происходит в соседней, через стенку, палате. Оттуда доносятся звуки хлестких ударов и крики твоих избиваемых одноклассников. Ты знаешь, что на этом старшие не остановятся и через какое-то время придут в твою комнату, чтобы заставить тебя также кричать от боли. «Епрст! – с отчаянием думаешь ты, – Ну, почему я должен проходить через такие жуткие унижения?! Мне что, делать больше нечего, как только сносить все эти издевательства и побои?!».

Я судорожно вздыхаю, стараясь прогнать от себя невеселые мысли – авось пронесет? Но из коридора уже слышатся тяжелые шаги истязателей и еще через несколько секунд они всей своей мрачной, черной толпой вваливаются в нашу палату! Никто из пятнадцати человек, лежащих в ней, не знает, кого именно сегодня будут бить и каждый из ребят лихорадочно шепчет про себя: «Только не меня! Только не меня!».

Ну вот, накаркал! «Головастый, подъем!» – слышу я противный голос Козловича, и обреченно поднимаюсь с кровати. Хоть бы уже побыстрее отмучиться. «Ты почему сегодня не пошел чистить картошку на кухню?». «Кызел, я не мог, потому что меня послали в город за сигаретами». «Кто тебя послал?!». «Старшие». «Какие, блядь, старшие, когда я тебя распределил на дежурство в столовую?!». Я молчу, не зная, что ответить. У этих старшаков-мудаков по семь пятниц на неделе. Один заставляет тебя делать одно, другой – другое, но получать по роже в случае неисполнения обоих заданий будешь именно ты!

Так и есть – Козлович внезапно, коротким ударом, бьет мне в нос – из него тут же начинает хлестать красная юшка. Я пытаюсь зажать нос руками, чтобы остановить кровотечение, но у меня это плохо получается. Кызел брезгливо морщиться: «Какого хера ты здесь все своей кровью залил?!». «Вот пидорас, – думаю я про себя, – как будто это я виноват, что она из меня брызжет!». А вообще такой кровопролитный исход мне вполне подходит – это значит, что на сегодня меня, скорее всего, уже больше бить не будут, а отправят в туалет, умываться.

У меня даже своя тактика выработалась, как грамотно переносить побои (ее потом многие наши ребята взяли на вооружение). Заключалась она в том, что на удар следовало идти, что называется, с открытым забралом, не пытаясь закрыться руками или отвернуть лицо. В таком случае старшие с одного-двух ударов разбивали тебе губы или нос, после чего загоняли под раковину, смывать кровь. Пачкаться никому не хотелось.

Хуже было, когда кровь не текла – тогда мутузить тебя могли довольно долго. До тех пор, пока сами не уставали. От постоянных ударов «в душу» на груди у меня образовался огромный синяк, который не сходил месяцами. И каждый тычок в эту область отзывался сильнейшей болью! Кроме того, у всех нас поначалу были опухшие, сине-желтые лица. Но в последствии я заметил одну престранную вещь – на моей роже почему-то перестали появляться синяки и старшим приходилось очень потрудиться, чтобы как следует ее разукрасить! А все потому, что если вас в течение долгого времени усердно бить по физиономии, то она, хотите вы того или нет, приобретет невосприимчивость к рукоприкладству.

В нашем классе был только один человек, которого старшие старались лишний раз не трогать, поскольку боялись зашибить ненароком. Звали его Вовой Гостюхиным. Это был необычайно тощий (и в чем только жизнь держалась?!) паренек, которому впору было класть кирпичи в карманы, чтобы его не унесло ветром на улице. Когда Гостюхина поднимали с кровати и он стоял в общем строю, ожидая своей очереди на опиздюливание, было заметно, как бешено колотится в его чахлой груди сердце!

Однажды местный алкоголик Петя Грушин, желая поиздеваться над несчастным «доходом», спьяну ударил Вовку указательным пальцем в живот, и тот повалился на пол, страшно хрипя и судорожно хватая ртом воздух! Мы думали, что Гостюхин притворяется, а он и в самом деле чуть копыта не откинул! Смотреть на него без слез было невозможно – наверное, так выглядели узники какого-нибудь жуткого концлагеря во время войны. Ребра, кожа и кости – вот и все, что имелось тогда у Гостюхина. По его фигуре можно было спокойно изучать устройство человеческого скелета.

Поговаривали, что до такого рахитичного состояния Вову довела собственная мать, которая на протяжении нескольких лет практически не кормила мальчишку, держа его на издевательском продуктовом пайке. Изъяв Гостюхина из стремной семейки и отправив в интернат, государство спасло его от вполне возможной голодной смерти, но обрекло на испытания несколько иного свойства…

Как я уже писал выше, бить нас приходили старшие из других отрядов – это у них такая «развлекуха» была на каждый день! Окромя закрепленных за нашим классом упырей, типа Козловича и Грушина, чаще всего над нами издевались общепризнанные интернатские шакалы Егорычев и Пищак. Нередко к ним присоединялись такие патентованные сволочи, как Павло и Сазонов. Все они, надо отдать им должное, являлись искуснейшими заплечных дел мастерами и тонкими ценителями художественного мордобития.

Но самым подлым, наглым и беспощадным среди всех детдомовских подонков был Стас Маркин. Этот мерзкий дегенерат с выпученными, как у дохлой рыбины, глазами, с постоянно слюнявым, исторгающим непередаваемое зловоние ртом, чуть ли не прописался в нашей палате. Знаете, есть такие люди, которые с первого взгляда внушают вам безотчетное ощущение тревоги и опасности! Они еще ничего не сделали, а вы уже ждете от них какой-нибудь сногсшибательной подлости. Именно таким человеком и был Маркин. Он всем своим зловещим видом, вкрадчивой манерой говорить и двигаться, буквально источал угрозу, и ухо с ним нужно было держать востро!

Во время экзекуций Маркин очень любил ударить как-нибудь исподтишка, так, чтобы избиваемый не видел самого момента удара. Например, сзади. От неожиданности человек отлетал в сторону, а он, страшно веселясь и ликуя, подскакивал к другим старшим и кричал: «Вы видели, как я ему въебал?! Бля, это было круто!». Противная рожа его при этом буквально светилась от радости. Этот садист получал невероятное удовольствие от того, что избивал беззащитных малышей, которые не могли дать ему сдачи.

Любимым же развлечением подонка было следующее: он подбрасывал вверх копейку и приказывал истязаемому поймать ее. В тот момент, когда малыш поднимал руки, чтобы схватить монету, Маркин изо всей силы бил ему ногой в расслабленный живот. Мало кто после такого удара не начинал кататься по полу и орать от разрывающей его на части боли! Маркин же только злорадно похихикивал, глядя, как мучается, благодаря его стараниям, несчастная жертва…

Вообще, конечно, такие ублюдки, как Маркин, которые не просто избивали людей, а старались сделать это максимально жестко, вплоть до попыток нанести какие-нибудь травмы, ничего кроме отвращения у меня не вызывали. Хорошо, раз ты хочешь поиздеваться над малышами – дело твое. Мы все равно воспрепятствовать этому, по малолетству своему, не в силах. Но зачем же калечить живого человека?! Прыгать ему на голову ногами или пытаться сломать палец! Это каким же зверем надо быть, чтобы так кайфовать от вида чужих страданий?!

Одним словом, нам оставалось утешаться лишь проклятиями, щедро посылаемыми в адрес ненавидимых нами старшаков, о которых они, впрочем, не имели никакого представления, поскольку делали мы все это молча, стиснув зубы от боли… И никто в интернате не мог остановить эту дикую вакханалию насилия старших над младшими!

Вот что желают обычные дети себе на Новый Год? Чтобы им подарили подарок – игрушку там или книжку какую-нибудь, верно? Мы же хотели только одного – избавления от одуряющих и выматывающих всю душу побоев! Ну, или хотя бы, если уж отменить их совсем нельзя, чтобы нас били поменьше! Представляете, насколько противоестественно и дико выглядели эти просьбы в преддверии самого радостного детского праздника?! Но Деда Мороза, как известно, не существует, а потому сокровенное желание наше исполнить было некому…

Глава 27

Мы все учились понемногу,

чему-нибудь и как-нибудь

А. С. Пушкин, поэт

А тем временем, дела у меня в школе складывались на удивление неплохо. Уж не знаю, что тому было причиной. То ли ежедневные побои, раздаваемые старшими за неуспеваемость, то ли природная моя любознательность. Но учился я, в общем-то, прилично. Звезд, конечно, с неба не хватал, но и совсем уж в отстающих не числился. Что для такого лентяя, как я, можно признать прекрасным результатом!

Надо заметить, что у нас в интернате ребята не очень-то усердствовали в учебе. Многие усваивали школьный материал из рук вон плохо, еле-еле перебиваясь с двойки на тройку. Правда, подобными отметками в инкубаторе мало кого удивишь. На уроках детдомовцы предпочитали заниматься чем угодно, но только не уроками. Кто-то просто сидел и скучал, считая ворон в окне. Кого-то больше интересовало содержимое своих ноздрей, и он, вместо того чтобы слушать учительницу, ковырялся в носу. А были и такие, кто откровенно похрапывал на задних партах (сказывались поздние отбои и ранние подъемы). В любом случае, на человека, отвечающего у доски, принято было взирать, как на идиота – и охота ему вообще учиться, делать домашние задания…

Так что на общем фоне я смотрелся, как некоторое недоразумение. Мои друзья, к примеру, никак не могли взять в толк, зачем я читаю такое множество всякой «бесполезной макулатуры» (так они называли книги). Ведь ничего, кроме близорукости, по их мнению, я от этого не приобрел. «Как был дураком, так им и остался!» – со смехом язвили они. Ребята с удовольствием побили бы меня за излишнее усердие в учебе, но на их беду, я был физически сильнее, а потому мог спокойно продолжать штудировать интересующие меня печатные труды.

Но в чем-то, пожалуй, я со своими одноклассниками соглашусь. Наличие пятерок в школе еще никак не характеризует интеллект учащегося. Скорее, наоборот. Отличник почти всегда проигрывает троечнику в быстроте реакции и нестандартности мышления. Ведь кто такие отличники? Это, прежде всего, люди примерного послушания. Без хорошего поведения, умения нравиться учителям, пятерок особо не нахватаешь.

В то время, как большинство прорывных идей в любых сферах жизни было предложено именно хулиганами, привыкшими идти против общепринятых правил, подвергающих все сомнению и умеющих драться за свои убеждения! Бойцовский характер и способность независимо мыслить – вот что надо развивать в ребенке, а не стремление учиться на круглые пятерки, занимаясь бессмысленной зубрежкой и подлизыванием к учителям.

У нас в школе были девочки отличницы, но что-то я не слышал, чтобы они преуспели на каком-нибудь поприще, кроме материнского. Оно тоже, разумеется, имеет большое значение для женщины, но рожать можно и без красного аттестата. Причем, что характерно: замуж все наши отличницы и зубрилы повыходили за алкоголиков, тунеядцев и уголовников. Получается, что несмотря на пятерки, школа их так ничему и не научила.

Вот я, допустим, никогда не отличался примерным поведением, а потому зачастую и не мог рассчитывать на хорошую оценку. Думаю, что большинство двоек, которые у меня время от времени случались, отражали не столько уровень моих знаний, сколько весьма негативное отношение ко мне со стороны некоторых учителей, связанное, главным образом, с моим неуживчивым и мятежным характером.

Интернатские педагоги, в массе своей, не имели никакого представления о таких понятиях, как свобода личности или священное право ребенка быть самим собой. Первое, что они пытались сделать – это подавить волю ученика, чтобы после этого спокойно набить его черепушку целым ворохом никому ненужных догм и правил! Стоило кому-то из ребят проявить хотя бы малейшую самостоятельность, попытаться выйти из набившей оскомину шеренги, как его тут же начинали целенаправленно гнобить и загонять в общее стойло. Ведь в советской школе, как и во всем тогдашнем обществе, все должны были быть абсолютно равны.

Но мне не хотелось быть таким, «как все». Я все время пытался плыть против течения, даже если это грозило мне явными неприятностями. К примеру, те же школьные предметы я мысленно поделил для себя на две категории: любимые и нелюбимые. В первый раздел у меня входили все гуманитарные дисциплины, как то: русский язык, литература, история, обществознание. А во второй, преимущественно точные науки: алгебра, химия, геометрия, физика. В результате, я начал учить только то, что мне нравилось. Все же остальные предметы, не вызывающие у меня такого же энтузиазма, я просто-напросто игнорировал.

Все это привело к тому, что я очень быстро скатился к довольно-таки редкой ситуации, когда по любимым предметам у меня красовались одни заслуженные и легко дающиеся мне пятерки, а по нелюбимым – не менее уверенные и тяжело мною переживаемые двойки. Золотой середины в моем школьном табеле, как вы понимаете, не наблюдалось.

Мне всегда казалось большой несправедливостью, что меня, ярко выраженного гуманитария, чуть ли не насильно пичкают разного рода теоремами и уравнениями. «Вот нахрена, спрашивается, мне все эти синусы-косинусы, тангенсы-котангенсы и прочие, блин, параллелепипеды?!» – недоумевал я. – «Неужели нельзя перестать мучить меня этой вашей дурацкой цифирью, и освободить уже, наконец, от ненавистной математики, абсолютную бесполезность которой для себя лично я понял еще в самой начальной школе?!».

Страшно подумать, сколько невосполнимых часов, дней и недель, которые в свою очередь складывались в месяцы и годы, пришлось мне потратить на изучение этих ужасных дисциплин! Было бы куда лучше, если бы я использовал это время для большего погружения в увлекательнейшую историю нашего Отечества, или в его гениальную словесность! Но вместо этого мне приходилось буквально изводить себя задачами по алгебре и геометрии…

Разумеется, учителя постоянно твердили мне, что для развития в себе гармоничной личности я просто обязан грызть гранит такой науки, как математика. Кто бы спорил! Безусловно, какие-то самые необходимые знания по точным предметам на приемлемом для жизни уровне быть у школьника должны. Но зачем грузить его всей этой лабудой в старших классах?! Если человек давно уже определился со своими предпочтениями и не собирается поступать в технический ВУЗ! Нафига ему эта высшая математика?!

А ведь я оказался прав, черт побери! Как только меня выперли за ворота интерната, я тут же забыл про всю эту математическую абракадабру, которой меня мучили в школе. Вернее сказать даже так: еще на стадии обучения она у меня в одно ухо залетала, и сразу же, не задерживаясь и минуты в голове, из другого выскакивала, причиняя мне лишь легкую досаду и смутное беспокойство. Единственное, что осталось в памяти, так это потускневшее воспоминание о какой-то юркой крысе со странным именем биссектриса, которая бегает по углам и делит угол пополам!

Кстати, еще в начальной школе, как вы уже знаете, от непомерного чтения книжек у меня стало сильно садиться зрение. И преподаватели, руководствуясь, вероятно, самыми лучшими побуждениями, пересадили меня на первую парту, чтобы я мог видеть хоть что-то из написанного на доске. Это сразу же доставило мне массу неудобств, главным из которых было то, что я очутился вдруг прямо перед немигающими взорами учительниц, от которых теперь невозможно было спрятаться. Они прожигали меня своими гляделками буквально насквозь, словно сканеры! Ни о каком списывании отныне не могло быть и речи!

Я проклинал все на свете, и собственную близорукость, и доброту учительниц, обрекших меня, таким образом, на незавидное существование! В то время, как все нормальные двоечники, сидящие на галерке, могли позволить себе выспаться во время уроков и передавать друг другу шпаргалки на экзаменах, я вынужден был трястись перед училками, как бандерлог перед удавом и уповать только на собственные знания. Более того, хитрые преподавательницы постоянно натыкались на меня глазами, и ехидно спрашивали: «А что нам скажет по этому поводу Олег Сукаченко?». Нашли, бляха муха, у кого спрашивать!

Вот когда я впервые позавидовал двоечникам. Дуракам, как известно, завсегда везет. От двоечника никто откровений в учебе не ждет и спрос с него маленький. Во время уроков он совершенно не напрягается, предаваясь приятному во всех отношениях расслабону, и только мрачная перспектива завалить грядущую контрольную работу приводит его в некое подобие прострации, да и то лишь на время. Бывалый и опытный двоечник всегда найдет способ избежать катастрофы и натянуть сову на глобус…

Коль скоро мы заговорили о школьном хулиганстве, не могу здесь не упомянуть и про бывший у нас в ходу тарабарский язык, активным пропагандистом которого являлся ваш покорный слуга. Однажды я где-то прочитал, как некие подпольщики, пытаясь обмануть бдительность своих преследователей, придумали специальный шифр, главная особенность которого заключалась в том, что за каждой гласной буквой шла согласная буква «с», дублируемая той же самой гласной. Вроде бы небольшое нововведение, но оно до неузнаваемости меняло все слово!

Я тут же оценил заманчивые перспективы тарабарского языка. Ведь с его помощью можно было совершенно спокойно ругаться матом в присутствии взрослых, не опасаясь какого-либо наказания с их стороны. Ну, лопочут ребята на каком-то непонятном и странном наречии, так и флаг им в руки! Чем бы дитя не тешилось, только бы не баловалось! А между тем, мы могли, бормоча с точки зрения взрослых какую-то дикую тарабарщину, легально проговаривать нужные нам вещи.

Например, всем известная лингвистическая конструкция, отправляющая чудака на букву «м» в, пешее и полное опасностей, путешествие, выглядела так: «Посошесел наса хусуй, мусудасак!». А обещание доставить какому-нибудь, не вполне приличному человеку сомнительное удовольствие, воспроизводилось следующим образом: «Есебасать тесебяся в росот, свосолосочь!».

Таким оригинальным макаром, после небольшой практики мы уже достаточно бегло говорили на тарабарском языке, что позволяло в режиме реального времени шифровать перед воспитателями наши матерные выражения, от которых они были, конечно, не в восторге. А я остался чрезвычайно доволен своей находчивостью и страшно гордился тем, что превратил сквернословие в некое подобие тайного знания, которое более не оскорбляло слуха непосвященных.

В Младшем корпусе, как вы, вероятно, помните, у нас по всем предметам была одна учительница. В Старшем же, на каждую дисциплину полагалось по отдельному преподавателю. Но общий уровень их преподавания оставлял желать много лучшего. Мне иногда казалось, что в интернат, по большей части, шли учителя, которые в силу своей профнепригодности просто не смогли устроиться в нормальную школу.

Нередко это были либо законченные психопаты, либо же какие-то другие, не менее опасные неадекваты, свихнувшиеся на той или иной почве. И вопрос состоял лишь в том, являлись ли они ебанутыми еще до своего трудоустройства в наш дурдом, или же сделались таковыми в процессе работы с детдомовцами, которые, между нами говоря, тоже были далеко не подарками!

Так, например, у нас преподавала одна училка – старая дева, которая на своих уроках по биологии ужас как любила рассказать нам про «пестик и тычинку». Мы уже давно в самых мельчайших подробностях знали, как размножаются цветы, а она все ставила и ставила нам свою заезженную пластинку о сексе между растениями. Может быть, засидевшаяся в девках старушенция хотела, чтобы и ее уже кто-нибудь опылил на склоне лет?

Каждый урок она начинала с того, что просила нас тихим голосом вести себя потише – у нее, видите ли, болит горло и переорать она нас все равно не сможет. Но к концу урока голос к этой мошеннице каким-то чудесным образом возвращался, и она вопила на весь класс, как потерпевшая: «А кто стулья ставить будет, Пушкин, что ли?!». Умершего поэта эта дура поминала при любом удобном и неудобном случае, представляю, как Александр Сергеевич чертыхался на том свете: «Как же ты меня задолбала, старая перечница!».

Другой наш преподаватель английского языка, пожилой нацмен, прославился на всю школу фразой, которая тут же стала крылатой: «Сыди, балдэй, пукай – только нэ разговарэвай!». Таким своеобразным способом он пытался установить хоть какие-то зачатки дисциплины на своих уроках. Но у него это не всегда получалось. И тогда он подходил к самому хулиганистому ученику и бил того наотмашь огромной печаткой по голове. Подобный метод вразумления неразумных школьников, надо признаться, работал гораздо эффективнее любых словесных просьб и увещеваний.

Однажды этот препод рассказал нам историю, которая к его удивлению, немало нас повеселила. Как-то находясь в интернатской столовой, он попросил одного из учеников незамедлительно подойти к нему, но тот, вместо того чтобы исполнить приказание, ломанулся от строгого учителя. Далее передаю слово возмущенному кавказцу: «Я ему крычу: «Гарэв, стой!», а Гарэв бижит! Я ему ищо сыльнэе крычу: «Гарэв, стой!», а Гарэв все равно бижит! И тогда я бросаю свой фирмэнный обэд и бэгу за Гарэвым! (здесь мы просто попадали на пол от смеха, поскольку наш обед ну никак нельзя было назвать фирменным).

Веселый был это мужик, конечно! Умел рассмешить всех на пустом месте. Но больше всего он позабавил нашу одноклассницу Веру Истомину, которую сначала пытался удочерить, а потом женился на ней. Поговаривали, будто причиной неожиданного брака пожилого учителя и совсем еще юной девушки стала ее ранняя, незапланированная беременность. Но возможно, что все это – лишь злые языки! Говорят, что кур доят, а мы у тогдашних молодоженов в опочивальне свечку не держали и посему доподлинно утверждать ничего не можем…

Как бы то ни было, я должен с сожалением констатировать – мне не повезло с учителями! В большинстве случаев это были крайне невежественные и зашоренные люди с диктаторскими замашками и желанием загнать всех нас, своих учеников, «за Можай»! Странно, что мы у них вообще учились «чему-нибудь и как-нибудь». С тем большим уважением и теплотой я вспоминаю о хороших преподавателях, которые хоть и редко, но все-таки, каким-то чудом, попадали в наш интернат.

Одной из таких классных, во всех смыслах, учительниц (она, помимо всего прочего, была и нашей классной руководительницей) стала Валентина Михайловна Куркина. За ее маленький рост и большие пропорции мы прозвали ее Колобком – не помню уже точно, нравилось ли ей это прозвище. Но сама Валентина Михайловна пользовалась среди детдомовцев огромным авторитетом. Во-первых, она никогда не жаловалась на нас старшим – уже только за это ее можно было уважать бесконечно! Во-вторых, Колобок, будучи достаточно строгой учительницей, тем не менее, всегда была готова прийти на помощь, если видела, что ученик честно пытается освоить материал, но у него не получается.

Так, скажем, мне всегда плохо давались алгебра с геометрией – как раз те самые предметы, которые преподавала нам Валентина Михайловна. Больше двойки за контрольную по этим дисциплинам я почти никогда не получал. Хотя, по совести говоря, для меня и двойки было много. Единица – вот единственно возможная оценка за мои познания в математике.

Но Колобок жалела меня, а потому, дабы хоть как-то выправить сложную ситуацию, и зная мой всепоглощающий интерес к истории, она давала мне задание подготовить доклад касательно биографии какого-нибудь Рене Декарта. На следующем уроке, порывшись предварительно в библиотеке, я блестяще рассказывал в классе об основных вехах жизни французского математика и получал заслуженную пятерку, которая уравновешивала полученную до этого двойку.

С помощью таких вот маленьких хитростей, проистекающих от великодушного ко мне отношения Валентины Михайловны, я и разруливал свои проблемы с точными науками. Колобок просто освобождала меня от решения уравнений (в чем я был откровенно слаб) и заменяла их на чтение лекций (в чем я был, безусловно, силен). Причем, формально никак не придерешься – ведь доклады эти тоже касались математики.

Одним словом, Валентина Михайловна всегда была очень добра ко мне. Она все время говорила: «Олег, у тебя светлая голова! Ты умный, талантливый парень и обязательно должен учиться. Слышишь? Не обращай ни на кого внимания – иди своей дорогой! Настанет день, когда тебе нужно будет делать выбор – кем стать, куда направить свои стопы? Было бы замечательно, если бы к тому времени ты уже определился с тем, что тебе по-настоящему интересно. Потому что, если уж и тратить свою жизнь на какое-то дело, то только на любимое! Мне кажется, что твое призвание – слово. Тебе нужно выбрать профессию, связанную с языком. Ты просто обязан поступить в институт, как бы тяжело тебе не было!».

Все эти речи, сколь бы приятными они мне не казались, туманили мой мозг – какой на хрен институт?! У нас за все тридцать лет существования «сиротника» в высшие учебные заведения поступили две с половиной калеки умственного труда, их имена всегда произносились в интернате с особым придыханием. А вы хотите сказать, будто я, простой детдомовский парень, без родительской поддержки и блата смогу поступить в институт?! Да скорее небо упадет на землю, чем я заделаюсь студентом! Так я думал тогда, слушая свою любимую классную руководительницу. Но она знала, что делала – мечта о высшем образовании с тех пор прочно засела в моей голове.

Как же все-таки важно всем нам на тяжелых жизненных дорогах (а у кого они легки?) хотя бы изредка встречать таких хороших людей, которые искренне и с любовью направят нас на путь истинный. Развеют сомнения, вдохнут уверенность в своих силах! И даже если вы изначально не прислушаетесь к их мудрым советам, то потом обязательно вспомните этих людей с благодарностью! Так в мире сеется и прорастает добро…

Эх, что не говори, а у каждого человека, даже у самого последнего сироты, должен быть кто-то, кому он не безразличен! Ведь кто я был для Валентины Михайловны? Один из тридцати хулиганистых обалдуев, которые доставляли ей немало проблем. Но она как-то разглядела в маленьком, несформировавшемся еще Головастике, ростки разума, о которых я тогда не подозревал, и указала мне на них: «Вот, смотри – ты не «пропащий сукин сын», как утверждают некоторые мои нерадивые коллеги! Иди вперед, пробуй, дерзай – и у тебя все получится!». Спасибо вам, дорогая моя учительница, за ваше неравнодушное, человеческое ко мне отношение! Ведь это такая удивительная редкость в интернате. За годы жизни в нем я прошел через очень жесткие испытания, выдержал все удары судьбы, а супротив вашей доброты устоять не смог – слава богу!

Глава 28

История – слишком серьезное дело,

чтобы доверять ее историкам

Иан Маклеод, английский политик

Однажды, уже в старших классах школы, наш учитель истории Валерий Яковлевич попросил перечислить ему все основные события и даты развития Государства Российского, начиная с опричнины Ивана Грозного и заканчивая балаганом Михаила Меченного. Надо ли вам называть имя единственного человека, который сумел на отлично справиться с таким непростым заданием? Вы сейчас как раз читаете книгу этого умного мальчика.

Другими словами говоря, я не только помнил все самые ключевые даты русской истории, но и мог достаточно подробно рассказать, что в ту или иную историческую эпоху в нашей стране происходило. А виной моему ученическому всезнайству (но, ни в коем случае, не зазнайству!), как обычно, были книги.

В то время я серьезно пристрастился к чтению историко-мемуарной литературы и сыпал на уроках такими малоизвестными фактами, что даже у преподавателя дух захватывало! Отчаявшись пробудить в детдомовских учениках любовь к своему предмету (что было неудивительно – они были равнодушны и ко всем остальным дисциплинам тоже), Валерий Яковлевич нашел в моем лице единственного благодарного слушателя и собеседника.

И хотя я с ним порой не соглашался и даже спорил на исторические темы, он ставил мне аж по две пятерки за урок, чем вызывал искреннее недоумение у своих коллег по учительскому цеху. «Зачем вы его так балуете отличными баллами?! Это же не сочинение, где одна оценка ставится за грамотность, а другая за изложение!» – возмущались они. Но он им ничтоже сумняшеся отвечал: «А что я могу поделать, если Сукаченко знает историю лучше меня?!».

Да, я был тогда весьма любознательным и пытливым учеником, в том числе и потому, что, помимо русского языка и литературы, история являлась моим любимым предметом. А то, что мне нравилось, было обречено на повышенное внимание с моей стороны! Я не просто перелопачивал огромные залежи всевозможных гипотез, суждений и фактов, скрытых под толщей времени, но и постоянно пытался докопаться до самой сути имевших место событий, критически осмыслить их.

Рассмотрим, к примеру, такой подозрительно нелогичный факт русской истории, как «татаро-монгольское иго». Помню, еще школьником, я сильно переживал за наших предков. Детское воображение рисовало мне жуткие картины их страданий и побоев. Я все никак не мог взять в толк как они могли терпеть все эти безобразия так долго?! Ведь три века ужасного рабства – это куда дольше 10 лет мучений в школе…

Потом на смену жалости пришло сомнение: как же так, – думал я, – русские всегда в хвост и в гриву били всех завоевателей, а с «монголо-татарами» так опростоволосились! Хорошо известно, что за всю историю России на ее земле никогда не хозяйничали пришельцы. Что объединяет самонадеянных императоров Рима, еврейских паразитов Хазарии, турецкого головореза Девлета, шведского неудачника Карла, французского выскочку Наполеона, немецкого людоеда Гитлера? Все они в разные времена и эпохи были разбиты Русской армией – самой победоносной армией мира! А тут такой досадный прокол! Что-то здесь явно не так, вы не находите?..

Уже много позже я наткнулся на книги альтернативных историков и понял одну простую вещь: под видом «татаро-монгольского ига» нам целенаправленно подсовывают ядреную фигу, попросту говоря – туфту, унижающую честь и достоинство самого непокорного на свете народа! Ведь в кастрюльке из прошлого, как известно, приготовляется наше будущее. И если мы сызмальства уверуем в свою рабскую ментальность, то по-настоящему свободными людьми уже никогда не станем. Тем более, что никакого «ига» на Руси и вправду не было!

В самом деле, представьте себе! Сидите вы, пацифично настроенный монгольский пастух, в своей укромной, войлочной юрте. Жарите себе какого-нибудь тушканчика на завтрак (хомячки и мыши – любимое лакомство кочевника, по мнению некоторых историков). Жена под боком завывает в унисон ветру какую-нибудь жалостливую песню. Детишки в пыли копошатся – семейная идиллия, однако!

Вдруг подскакивает к вам обкуренный гонец от Чингисхана, которого вы и знать не знаете (в Монголии того времени не было ни городов, ни государства – «степь да степь кругом») и кричит на ухо: «Бросай свою старую дуру и спиногрызов, пойдем устанавливать вместе с татарами иго на Руси!». (Кстати, а почему именно с далекими татарами, а не с близкими китайцами, например? С какого, вообще, бодуна или перепуга они должны были объединиться?!).

Вы, ради приличия, конечно, интересуетесь, а где эта самая Русь находится? «Да здесь недалеко, – отвечает придурошный посыльный, – через полгода будем на месте!»… Что вы скажете такому идиоту? Погрузите свою юрту на ослика и вместе с домочадцами растворитесь в бескрайней, как океан, монгольской степи. Только, как говорится, вас и видели…

Тем не менее, нас продолжают пичкать байками про «диких и кровожадных монголов, покоривших феодальную Русь». Для чего вы нам тут рассказываете этот тревожный бабушкин сон? Как вы вообще представляете себе функционирование «Золотой Орды» на нашей земле? Ведь любому непредвзятому историку понятно, что существовать она могла только до первых ста, выпитых русским человеком грамм! И на этом все монгольское иго сразу бы закончилось – его просто разнесли бы в пух и прах!..

Вы не поверите, но у монголов нет ни одного завалявшегося документа или устной былины, которые бы подтверждали их присутствие на территории славян. (Вам не кажется это странным? Триста лет злые кочевники гадили на Руси, не оставив после себя ни единого следа, будь то письменного или архитектурного!). Более того, когда к монголам в пятидесятые годы прошлого столетия приехали ученые и заявили, что они когда-то владели почти всей Ойкуменой, те очень удивились! Ничего подобного от себя азиаты, конечно, не ожидали…

Новейшие антропологические исследования могильников того времени также показывают полное отсутствие на Руси монголоидного элемента. Это факт, который оспорить невозможно! Ни в киевских землях, ни во владимиро-суздальских, ни в рязанских не было найдено ни одной азиатской черепушки. Все европеоиды. Так что, сколько не скоблите русского, господа-русофобы, никакого татарина, а уж тем более монгола вы не найдете!

Да и не могли безграмотные пастухи-кочевники, находящиеся на примитивнейшем уровне развития преодолеть те колоссальные пространства, что отделяют их степную родину от России. Даже сегодня, при всем нашем техническом прогрессе, это чрезвычайно затратная и дорогостоящая операция. Попробуйте перебросить хотя бы одну дивизию на расстояние в несколько тысяч километров. Сколько на это уйдет ресурсов и времени? То-то и оно!..

Как верно заметил один неглупый современный исследователь: «Все бесчисленные романы про походы «к последнему морю» вместе с фильмами про узкоглазых наездников, жгущих православные храмы, есть просто несусветные и глупые сказки. Зададимся простым вопросом: сколько было монголов в Монголии в 13 веке? Могла ли безжизненная степь породить вдруг десятки миллионов воинов, которые захватили полмира?

При всем уважении к нынешним монголам, надо сказать, что это абсолютная нелепица. Где в степи можно взять мечи, ножи, щиты, копья, шлемы, кольчуги для сотен тысяч вооруженных воинов? Каким образом дикарь-степняк, живущий на семи ветрах, в течение одного поколения станет металлургом, кузнецом, солдатом? Это просто бред! Нас уверяют, что в монгольском войске была железная дисциплина. Соберите тысячу калмыцких орд или цыганских таборов и попробуйте сделать из них воинов с железной дисциплиной. Проще из косяка сельди, идущей на нерест, соорудить атомную подводную лодку»…

В общем, леденящая кровь легенда о «татаро-монгольском иге» была придумана лишь в 18 веке иностранцами-засранцами, которых позвали в нашу страну сочинять русскую историю. Самое поразительное заключается в том, что большинство из приглашенных, как сейчас бы сказали, гастарбайтеров, даже не говорили по-русски! Свои лживые опусы они писали на немецком языке. Что не помешало им развить бурную деятельность по подрыву нашего национального самосознания.

Для чего все это делалось? Правящему тогда режиму необходимо было скрыть следы чудовищного геноцида славян, устроенного поборниками новой религии, а заодно убедить весь мир в неспособности русских к самостоятельности и «рабском» их происхождении. Надо сказать, что с поставленной задачей заграничные псевдоисторики справились просто блестяще! Мы до сих пор верим в тот бред, что они наваяли…

Как видите, иногда для того, чтобы разобраться в каком-нибудь историческом событии, тем более отстоящем от нас на сотни и тысячи лет, совершенно необязательно верить в россказни мошенников т. н. «официальной исторической школы». Достаточно просто взглянуть на него с точки зрения элементарного здравого смысла. И тогда все сразу становится ясно и понятно. В ситуации с фальсифицированной татаро-монгольской фигой мне больше всего жалко несчастных татар. Они этих монголов, живущих у черта на куличках, и знать-то никогда не знали! Представляете, как им обидно, что их к кочевникам через дефис пристегнули?..

Или взять, скажем, совершенно идиотское оставление Кутузовым Москвы Наполеону в 1812 году. Об этом неприятном событии я тоже до хрипоты спорил в школе с учителем истории. Помню, какое колоссальное впечатление на меня в детстве произвело стихотворение М. Ю. Лермонтова «Бородино». Я выучил его наизусть буквально за несколько часов. И не только потому, что стихи эти своим гармоничным ладом благотворно ложились на мою восторженную детскую память (я и сейчас, если попросите, без запинки их вам расскажу), но и из-за потрясающего чувства гордости, которое я испытал за наших солдат, читая это произведение!

Единственное, чего я никак не мог понять тогда (а уж тем более сегодня) – это зачем русские, проявив такой необычайный героизм и одержав бесспорную победу в Бородинской битве, отдали потом без боя противнику свою столицу?.. Ну, согласитесь, это же совершенно глупо и нелогично! «Скажи-ка, дядя, ведь недаром, Москва, спаленная пожаром, французу отдана?» – задавался вопросом наш великий классик.

Неужели нельзя было обойтись без этой чудовищной, ничем не оправданной жертвы?! Кому вообще пришла в голову страшная в своей нелепости мысль сдать без единого выстрела на разграбление и уничтожение священный русский город?! Разве нельзя было организовать оборону Москвы так, чтобы Наполеон обломал свои гнилые зубы о стены неприступного Кремля?! Ведь даже на картинах того времени прекрасно видно, что французы убегали из России, как последние шаромыжники, что воевать толком, после полученной у Бородино смертельной раны, они уже не могли…

В 1941 году немцы (которые в плане бойцовских качеств, скажем прямо – намного превосходят французов) находились в куда более комфортных и выгодных условиях – отлично оснащенные, прекрасно организованные солдаты, они так и не смогли взять Москву! Хотя ошивались всего в 20 минутах езды на танках до Красной Площади. Но все их настойчивые попытки взломать оборону столицы разбились о мужество наших воинов – Москва не покорилась врагу!

А тут нас пытаются уверить, что какой-то плюгавенький корсиканец в треуголке, который подобно ночному воришке залез в неприкрытое еще со времен Петра Первого окно, ведущее в Европу (кто бы уже, наконец, заколотил его?!) мог уничтожить непобедимую русскую армию!.. Самим-то не смешно утверждать подобное?!..

«Помните, – нагло вопрошал я учителя, – про небольшую подмосковную еще тогда деревеньку Фили, где состоялся знаменитый военный совет? Закончился он ставшей уже хрестоматийной фразой Кутузова: «Пока есть армия – есть надежда. Потеряем армию под Москвой – лишимся не только древней столицы, но и всей России».

Жалко меня не было на том собрании! Я бы тогда спросил в лоб у Кутузова: А что, только русские должны потерять свою армию? Разве тот страшный урон, который был нанесен нами французам при Бородино (чьи потери значительно превысили русские) не говорит вам, Михаил Илларионович, о том, что это, как минимум, обоюдный процесс? Да еще с гораздо худшими для французов последствиями, поскольку, находясь далеко от своих баз, они, в отличие от русских, ограничены в получении людских резервов.

И самое главное, что мы теряем, если проигрываем сражение? Наполеон берет Москву? Так вы ее и так отдаете, только без боя! Спрашивается, нахрена?! Ведь это не просто сдача великого нашего города на поругание вероломному и подлому врагу. Потеря Москвы произведет (и произвела на самом деле!) страшное моральное опустошение в сердцах всех без исключения русских людей…

Так вот, я повторяю свой вопрос: зачем Кутузов сдал Москву? Какая в этом была военная и политическая необходимость?!.. Только не бубните, пожалуйста, как глупые попугаи за недобросовестными историками, что город был сдан противнику «чтобы накопить силы для дальнейшей борьбы». Пытаясь помочь изнемогшему телу, голову не отрубают!

Не было в России тогда ни одного человека (кроме Кутузова), который хотел бы оставить Москву Наполеону. Русские генералы (за исключением иностранных) на совете в Филях высказались против этого сумасбродного решения выжившего из ума старика. Царь был так потрясен, когда узнал, какую свинью подложил ему Кутузов, что за одну ночь поседел. А все русские люди, от солдата до крестьянина, готовы были умереть, но не пустить «мерзкого Бонапарта» в город!

К сожалению, Кутузов принял самое худшее решение из всех возможных! Между тем как мы могли, отступив к Москве, превратить ее в совершенно неприступную и смертоносную для захватчиков крепость. У нас были все возможности навязать Наполеону у стен города такое сражение, после которого проигранная французами битва при Бородино показалось бы ему небольшой катастрофой локального масштаба. Я абсолютно уверен в том, что французы никогда бы не взяли Москвы, даже если бы положили там поголовно всю свою оставшуюся армию!

Да одна только мысль о том, что русские (доказавшие свою феноменальную стойкость в битве при Бородино) собираются насмерть биться за свой родной город, довела бы Наполеона до инфаркта. Самым большим потрясением для него было бы увидеть у стен Москвы непобедимую русскую армию, которая снова изготовилась, выражаясь словами Толстого, «наложить на французов руку сильнейшего духом противника»!

В общем, правильно говорят: «Никто так не изменил историю человечества, как историки» и к писулькам их следует относиться с изрядной долей осторожности. Они в принципе мало совместимы с правдой, поскольку пишутся людьми лживыми и злонамеренными. Да еще и по заказу власть имущих, которые всегда были заинтересованы в обмане. А начинается история, как правило, там, где уже ничего невозможно проверить.

Глава 29

Мои мысли, мои скакуны

Из песни «Эскадрон», на слова Олега Газманова

Я вообще в школьные годы думал и размышлял гораздо более интенсивно и напряженно, нежели сейчас. В этом, кстати, большое отличие советского времени (при всех его недостатках) от нынешнего безвременья. Тогда у людей хватало и сил, и желания, чтобы подумать о чем-то по-настоящему важном и глубоком. Ну, или, по крайней мере, напустить на себя умный вид.

Сегодня же все проносится мимо с такой калейдоскопической быстротой, что ты не только осмыслить – узреть зачастую многое не имеешь возможности. Отсюда и хаотическая сумбурность мышления современного человека, помогающая ему, с одной стороны, вроде как ориентироваться в быстро меняющемся мире, а с другой – буквально тонуть и захлебываться на мелководье.

Жизнь вокруг вдруг сделалась такой неприятно суетливой и вечно куда-то спешащей, что за ней стало трудно угнаться, а еще сложнее – в ней разобраться. Но мы изо всех сил торопимся, бежим, стараясь ухватиться за несуществующие миражи. Хотя по большому счету – это просто бег на месте! И если он нас и приближает к чему-то, то только к страшному разочарованию, которое непременно постигнет всякого, кто захочет рвануть наперегонки с неумолимым временем.

Однако давайте оставим эту тяжелую ношу и поговорим о хорошем. В детстве, например, меня всегда очень волновал вопрос: откуда в моей бестолковке берутся те или иные мысли? Часто бывало: туплю потихонечку в свое удовольствие, не обременяя себя какими-либо думами, а потом – бах! И в пустой моей голове внезапно появляется какая-то, вполне себе нарядная мысля, определенно заслуживающая внимания!

Но пока ты думаешь, что с ней вообще делать и как удержать редкую гостью в поле своего зрения, она уже переместилась, возможно, в чью-то другую черепную коробку. Ведь мысли, как и женщины, так непостоянны! И если ты не уделяешь им должного внимания, они находят себе нового воздыхателя, который способен оценить их по достоинству.

Так вот, мне всегда было интересно узнать, где эти плутовки берут свое начало и как прокладывают дорогу к моей голове? А что, если сей увлекательный мир всевозможных завиральных мыслей и прожектерских идей находится где-то совсем рядом и все, что нам нужно сделать – это просто протянуть руку и схватить самую понравившуюся?

Другое дело, что большинство людей просто не замечают этот огромный океан творческого вдохновения, который плещется вокруг нас, поскольку очень сильно зациклены на вещах материального свойства. Несчастные, убогие создания! Кабы они были поумнее, то наверняка сообразили бы, что если человеческий мозг и представляет какую-то ценность, то лишь в качестве антенны, способной улавливать из эфира интересные мысли!

Таким образом, кажется мне, человек сам ничего не изобретает, а является только проводником тех идей, что даются ему кем-то свыше. Даже за эту книгу я взялся не столько из-за каких-то серьезных и тщательно обдуманных соображений, сколько по наитию. Видимо, пришло время познакомить читателей с некоторыми аспектами детдомовского существования не с точки зрения замшелого педагога, а исходя из опыта самого, что ни на есть, обычного интернатского воспитанника.

Удивительное влияние на нас параллельной реальности можно проследить хотя бы по той относительной неспешности, с которой человечество овладевает знаниями. Ведь очевидно, что физические законы, по которым функционирует, допустим, современная атомная энергетика или космическая индустрия, действовали и во времена древних шумеров, но люди тогда были еще не готовы к такого рода знаниям, а потому и не получили их. Все это великолепие открывается перед нами постепенно, по мере взросления человечества, буквально дозированными частями, чтобы мы, как маленькие дети, не обожглись на неизвестном материале.

А вообще, в нашем сознании нет ничего такого, чего бы не было во Вселенной или не могло бы в ней появиться. Являясь абсолютно ничтожной, микроскопической частью огромного целого, мы, одновременно с этим, вмещаем в себя и все, что ни есть вокруг нас, включая сюда всякие диковинные вещи, которые нам еще только предстоит обнаружить «на пыльных тропинках далеких планет»!

Постигнуть этот величайший божественный замысел вездесущности и взаимопроникновения человеческому разуму пока не по силам, и только самые гениальные из людей могут в этой высокой траве смыслов разглядеть невероятно прекрасных светлячков истины! Так думал я, будучи школьником и голова моя ходила ходуном от безуспешных попыток разгадать секреты мирозданья и человеческого мышления.

Не менее часто я размышлял о войне и мире. Но речь здесь идет не об известной книге Льва Николаевича Толстого, а о моем искреннем желании разобраться, почему люди все время говорят о мире, но постоянно готовятся к войне? Определенно, им нравится воевать (но так, чтоб самим не погибать!) – отчего-то думалось мне.

Вот предложи почти любому имяреку взять в руки оружие и пойти убивать себе подобных за какую-нибудь, пусть даже и кажущеюся благородной, идею. Он же сделает это почти с радостью и не особо задумываясь о последствиях такого шага. Да разве и сам я не мечтал когда-то попасть на войну, чтобы совершать там блистательные подвиги?!

Все дело в том, что человечеству, время от времени, необходимо проверять себя на вшивость. Ради такого ответственного дела люди готовы даже создавать себе определенные трудности, которые можно было бы героически преодолевать! В спокойные и мирные периоды истории человек имеет свойство расхолаживаться, покрываться плесенью, обрастать жирком. Он превращается в малоприятного слизняка, не знающего, почем фунт лиха.

Тогда как война заставляет его собираться с силами и концентрироваться на какой-то великой цели. Например, на такой: «Будет буря: мы поспорим и помужествуем с ней!». Согласитесь, звучит это куда привлекательнее, чем обывательская мечта «купить себе лишнюю пару обуви» или «засолить огурцы в банке».

Война, как бы парадоксально это не звучало, делает людей более человечными, благородными и жертвенными. Да что там говорить, она целое поколение, участвующее в ней, превращает в полу мифических, легендарных героев: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: Богатыри, не вы!».

А уж сколько потом сочиняется эпосов и сказаний, прославляющих войну и совершенные на ней подвиги! Сколько стихов и песен складывается в честь братушек-солдатушек и отцов их – командиров! Да никакое мирное время, сколь бы продолжительным и привлекательным оно не было, ни сравнится в этом отношении с невзгодами военного лихолетья.

Кроме того, война, как ничто другое, объединяет народ. По крайней мере, так происходит у нас, русских. Это ее удивительное свойство не раз было замечено проницательными людьми. Пока вокруг все тихо и спокойно, мы, на первый взгляд, как будто бы разобщены, пожалуй, даже безразличны по отношению друг к другу. Кажется, что думаем только о себе, и нам нет никакого дела до страны. Но стоит какому-нибудь, обманутому нашим нерадением супостату, обрушиться на Россию, как вмиг объединяются все силы народные для отпора врагу!

Война поднимает дух народа на недосягаемую до этого высоту и дает повод целой нации проникаться уважением к самой себе! Да и, по правде сказать, не биржевыми же спекулянтами гордиться народам? В отличие от каких-нибудь менял и торгашей, русские всегда славились именно ратными подвигами. Мы даже свое легендарное имя – славяне, получили благодаря славе, приобретенной нами на полях сражений!

С другой стороны, где-то в глубине души я прекрасно понимал, что война – это дело довольно стремное, и ее, по возможности, следует все-таки избегать. Помню, как однажды в детстве меня посетила мысль, которая при ближайшем рассмотрении показалась мне гениальной. Я и сейчас считаю, что ее воплощение в жизнь гарантирует вашему покорному слуге Нобелевскую премию мира (при условии, конечно, что вы меня на нее выдвинете!).

В общем, речь идет, ни много, ни мало, о полном искоренении всех военных конфликтов на Земле! Чувствую, как затряслись от жадности ваши потные ручонки в надежде раздербанить 10 миллионов шведских крон, которые вскорости будут кое-кому вручены. Но не спешите меня торопить! Дайте лучше коротко объяснить, откуда чего возьмется…

Значитца, так! Все эти ежегодные конференции по разоружению (которые мы периодически наблюдаем в зомбоящике) – не более чем разговоры в пользу бедных! Те, кто всю жизнь делал бабки на войне, никогда не откажутся от столь заманчивого источника доходов. Следовательно, люди будут продолжать совершенствовать орудия убийства. Я же предлагаю сконцентрировать усилия ученых на создании такого вида оружия, которое бы навсегда отбило охоту у всяких гопников хвататься за пистолет или бомбу!

Суть его заключается в том, чтобы возвращаться веселым бумерангом к тому, кто почему-то считает, что он хитрее, умнее и быстрее всех. То есть, если сегодня бронежилет ловит пулю, а динамическая защита на танке отводит в сторону снаряд, то новое оружие должно просто разворачивать все эти угрозы в обратную сторону. Условно говоря, запустил в кого-то ракету – жди ее через несколько секунд к себе в гости!

«Так восхитительно просто?!» – спросите вы? «Ну да» – скромно потупив свой взор, отвечу я, и продолжу: При таком раскладе, любой агрессор, решивший развязать войну против группы людей или целого государства, рисковал бы быть уничтоженным своим же собственным оружием! Хорошим людям и воевать бы не пришлось, поскольку плохие бы сами, абсолютно того не желая, перестреляли друг друга. Вот скажите, если бы эта моя идея была реализована, много бы тогда нашлось желающих пальнуть в кого-то даже из рогатки?..

Еще одной проблемой, которая чрезвычайно занимала меня в детстве, была проблема времени – его было так много, что мне совершенно некуда было его девать! Помню, когда я был совсем маленьким, время для меня не столько шло, сколько ползло – настолько медленно (представьте, не быстрее улитки!) оно двигалось.

С раннего утра и до позднего вечера я успевал прожить целую жизнь – десять раз опечалиться, сто раз возрадоваться, кем-то невероятно очароваться, в чем-то искренне разувериться, а бесконечный мой день все никак не желал заканчиваться! Я уже переделал огромное количество всевозможных детских дел, передумал большущую кучу самых заковыристых дум и все равно никак не мог дождаться наступления ночи, чтобы уставшим и счастливым забыться, наконец, сном младенца.

Здесь я, конечно, не открыл никакой Америки, ведь людям хорошо известно, что в детстве время течет очень неспешно, и только ближе к старости устремляется в бешеный галоп! Причем происходит это именно тогда, когда человек начинает по-настоящему осознавать всю ценность этого невосполнимого, увы, ресурса.

Таким образом, время, скорее всего, может растягиваться или сжиматься, в зависимости от того, на кого оно воздействует. Думаю, что наше физическое и духовное состояние, так или иначе, влияет на восприятие нами времени. Вот бы сделать так, чтобы хорошим людям (как в какой-нибудь сказке или компьютерной игре) оно добавлялось, а плохим – укорачивалось! Но в жизни, кажется, все устроено с точностью до наоборот…

Впрочем, продолжим размышления на заданную тему. Некоторые исследователи считают, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, но только настоящее время имеет материальную форму, нами осязаемую. Все же остальное сокрыто завесой тайны. И я с ними в этом абсолютно согласен!

Время всегда представлялось мне некой шкалой или линейкой, на которой уже давно нанесены все основные события (как в жизни народа, страны так и отдельного человека). И при определенном раскладе (с помощью, допустим, новых технологий либо же духовных практик) мы могли бы по этой линейке времени перемещаться в ту или иную сторону. Недаром испокон веков существует такой феномен, как ясновидцы, прорицатели и оракулы. Но коли люди могут видеть то, что еще только будет, значит это и вправду имеет место быть? Причем одновременно с тем, что уже есть. Ну и, конечно, с тем, что уже было…

Если бы кто-нибудь и вправду изобрел машину времени, то я бы пожелал переместиться в эпицентр какого-нибудь значимого, но неудачно закончившегося для России события, чтобы полностью переформатировать его результаты в нашу пользу. Например, командиром современной подводной лодки в Цусимское сражение (где российский флот, к сожалению, был разгромлен японцами). Эх, как бы я тогда дал просраться кичливым самураям!

Или же во времена жестоких набегов половцев и печенегов на Русь. Представляете, они атакуют наших на своих злобных боевых лошадках, вот-вот сомнут защитников земли русской и тут я выскакиваю с автоматом Калашникова и – тра-та-та-та-та! Глядь, а никаких диких степняков больше нет – сдриснули на хрен из русской истории! В общем, перспектива одному, в одиночку оборачивать вспять глобальные мировые события меня очень вдохновляла. Собственно, только с этой целью я и мечтал о волшебном устройстве.

Хотя была, пожалуй, еще одна вещь, которую можно было бы осуществить с помощью машины времени – это дать какой-нибудь толковый совет от меня будущего себе настоящему. Или даже поменять что-то в своем прошлом (ведь немало же ошибок было наделано мною по дурости и молодости лет, которые определенно стоило бы исправить!). Но тут мне припомнился знаменитый рассказ Аркадия Гайдара «Горячий камень», где помимо всего прочего, есть такие мудрые слова:

«Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойна совесть, плохое настроение. «А что, – думаю, – дай-ка я по камню стукну и начну жить сначала!». Однако постоял-постоял и вовремя одумался. «Э-э! – думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи. – Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать сначала». Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня и пошел прочь своей дорогой»…

Глава 30

Люди живы одной любовью

Л. Н. Толстой, писатель

Я уже упоминал как-то, что сильнее всего в детстве любил читать книги. Более того, эти самые преданные мои друзья буквально спасли меня от незавидного будущего, и я вслед за классиком вполне уверенно могу сказать: всем самым лучшим в себе я обязан книгам! Что же касается гадкого и плохого, также намешанного во мне с избытком – то это уже мое, разумеется. Но без книг я бы точно пропал – у меня просто не было бы перед глазами положительных примеров в виде противоядия от всей той грязи, через которую нам, детдомовцам, пришлось пройти!

И то, что я остался на плаву, а не пошел ко дну, как многие мои одноклассники – во многом заслуга любви к чтению, которая была привита мне еще в раннем детстве. Шутка ли сказать, ведь за меня боролись такие серьезные ребята, как Пушкин, Толстой, Достоевский, Куприн, Есенин, Тургенев и Лермонтов! И если я сразу после детского дома не загремел в тюрьму, то только благодаря их благотворному и оберегающему влиянию…

Ведь по злой усмешке судьбы мы не имели рядом с собой любящих нас родителей, которые могли бы вправить нам мозги – очень многие вещи нам приходилось постигать на собственном опыте, и не всегда этот опыт оказывался полезным. Кое-что нам и вовсе следовало бы не знать, поскольку это калечило и разрушало нас изнутри! Но что тогда могло уберечь горемычную сироту от отчаяния и мерзостей окружающей его жизни? Только книги, с которыми мне ни на минуту не хотелось расставаться!

Читать в детском доме было нелегко. Книги будили мое чересчур пылкое воображение, рождая в голове целый вихрь всевозможных образов и эмоций – я готов был проливать слезы над несчастной судьбой какого-нибудь отверженного героя и, несомненно, пролил бы, если бы умел плакать. Все люди в этот сокровенный момент казались мне братьями, и каждого я готов был расцеловать от переизбытка чувств!

Но стоило мне захлопнуть книгу, как я обнаруживал вдруг огромную пропасть между тем художественным вымыслом, над которым еще несколько минут назад собирался облиться слезами и реальной жизнью, протекавшей в стенах интерната. Никакой гармонии между ними, конечно же, не наблюдалось! Да и сам я вместо положительного литературного героя, которым мнил себя во время чтения, превращался во вполне себе отрицательного персонажа, достойного, разве что, сожаления…

С одной стороны, я жил в каком-то прекрасном, хоть и выдуманном мире идеальных образов и картинок, но в то же время, детский дом добавил в мой характер изрядную долю жестокости и цинизма. Получился некий странный гибрид, удивлявший учителей своей начитанностью и расстраивавший их отчаянно хулиганским поведением. В общем, я был впечатлительным книжным мальчиком, с той лишь разницей, что мог набить морду любому, кто у меня эту книгу попробовал бы отнять!

Честно говоря, не понимаю, как можно не любить читать? Это же так приятно и увлекательно! Везде, куда бы не заносила меня жизнь, я прежде всего думал о книгах. И если раньше в старину, человек, входя в дом, сразу же искал глазами икону, чтобы на нее перекреститься, то я незамедлительно направлялся к книжной полке и просил показать мне домашнюю библиотеку.

Иногда, придя в гости к кому-то, и не обнаружив там ни единой книги, я искренне удивлялся дремучести хозяев – и как они только умудряются обходиться без вдумчивого и серьезного чтения? Неужели полагаются лишь на телевизор, который следовало бы выбросить из квартиры в первую очередь?!

Для меня люди, не любящие читать, представляются какими-то умственными инвалидами. Вот предложи такому человеку деньги, он разве откажется? Нет, конечно – ухватится за купюры и попросит еще. Но тогда почему этот чудак так пренебрежительно относится к книгам, которые представляют неизмеримо большую ценность, чем деньги? Ведь это – кратчайший путь к родственной тебе душе!..

К сожалению, нередко получается, что когда ты даришь какому-нибудь невежде хорошую книгу (в надежде на то, что дурак однажды все-таки поумнеет) он воспринимает это чуть ли не как личное оскорбление. Еще и обижается, скривив рот: дескать, зачем мне эта книжонка?! Не понимает, идиот, что это лучший подарок, какой только может сделать человек человеку!

Мне, кстати, помимо собственно книжных произведений, всегда нравилось читать афоризмы и крылатые выражения разных авторов. Я понимаю, что те же цитаты не дают полного представления о творчестве писателя (это все равно, что наковырять изюму из булочки), но зато они позволяют сделать драгоценную выжимку, концентрат из творческого наследия автора и могут подтолкнуть нас еще раз перечитать любимые книги. А больше всего мне по душе писатели, в произведениях которых я нахожу созвучные мне мысли. После которых очень хочется хлопнуть себя по лбу и нагло заявить: так это же он у меня прямо с языка снял!

Писатели, которых мы называем великими, не просто рассказывают нам увлекательную историю той или иной жизни – они делают нас полноценными ее участниками, погружая во все нюансы повествования и заставляя от всего сердца сопереживать героям книги. Но им и этого мало! Безраздельно завладев нашим вниманием, они, подобно добрым волшебникам, начинают исподволь, незаметно врачевать наши души! Ведь после прочтения какой-нибудь потрясающей книги, так же, как и от прослушивания гениальной музыки или созерцания изумительной картины, человек пусть даже немного, чуть-чуть, самую малость, но становится лучше – в этом и заключается главная ценность настоящего искусства!

Раз за разом перечитывая нашу русскую классику, которую некоторые зарубежные авторы совершенно справедливо называли божественной, я искренне любовался ее удивительными героями: Гриневым, Онегиным, Печориным, Базаровым, Карамазовым, Болконским, Мышкиным… И даже такие отрицательные, на первый взгляд, персонажи, как Обломов, Раскольников или Чичиков вызывали у меня лишь тихую радость – настолько живо и ярко они написаны!

Иногда я с трепетом думал: вот бы собрать их всех вместе под одной обложкой – бессмертных героев великой русской литературы, которые давно уже стали гораздо более реальными, чем обычные люди, оказывая огромное влияние на всю нашу жизнь! И не просто собрать, а поставить в определенные условия и заставить добиваться какой-то очень важной, прекрасной цели, чтобы потом с затаенным восторгом наблюдать, как они взаимодействуют друг с другом!

А с другой стороны, сколько хороших книг поднесь написано: честных, добрых, проникновенных! В которых отражены слепки с душ человеческих, и каких потрясающих душ! И вроде бы читают их люди, но нравы человеческие от этого почти не меняются. Казалось бы, все давно уже должны прийти к какому-то духовному катарсису и нравственному совершенству, но человек как был скотиной, между нами говоря, так ею и остался.

Еще Гоголь писал, что наш национальный гений Пушкин – это русский человек в его развитии, в каком он, быть может, явится через двести лет. Но вот прошло оговоренное время – и где они, новые Пушкины? Их нет! Странно все это. Видимо, каждое приходящее на Землю поколение обречено наступать на те же самые грабли, которые уже врезали по лбу поколению уходящему. То есть индивидуально, конечно, мы чему-то учимся и вроде даже растем, а в целом – все коту под хвост…

Надо вам сказать, что в детстве я был большим идеалистом, и как всякий идеалист считал, что все люди вокруг устроены приблизительно так же, как и я. То есть, на принципах добра и справедливости. И лишь некоторые несправедливые обстоятельства жизни мешают им проявить свою добрую натуру! Будучи по природе своей существом наивным, я думал, что до сердца любого человека, при желании, можно легко достучаться, и оно с готовностью откликнется на призывы к любви и взаимопониманию, поскольку втайне желает того же!

Боже мой, как же я ошибался! Оказалось, что на свете бывают люди, которым все это вообще до лампочки. А кое-кто так и трясется, чтобы вершить зло! Иногда мне кажется, что это пришельцы с какой-то другой, черной планеты – настолько сильно они отличаются от всех остальных людей! Только представьте: один будет всю жизнь мучиться из-за какого-нибудь, пусть и совершенно незначительного, проступка, а другой льет чужую кровь, как водицу и даже не рефлексирует по этому поводу…

Но я не сдавался. Мне искренне хотелось видеть в окружающих только хорошее, поэтому дурака я представлял умницей, уродину – красавицей, труса – храбрецом, а подлеца – образцом благородства. Совсем уж на худой конец я говорил себе так: «Да, этот парень конченный мудак, но может быть, он умеет хотя бы бутылки зубами открывать»?

Проблема заключалась в том, что в интернате это не работало. Большинство детдомовцев совершенно не хотели оправдывать возлагаемых мною на них надежд и постоянно расстраивали меня своим поведением. То есть, горлышко у бутылки они при необходимости отгрызть еще могли, но на этом вся их польза для общества и заканчивалась. При каждом удобном случае эти сорванцы ударялись во все тяжкие.

Отчего так в жизни нашей устроено? Человек тянется ко злу, потому что оно, как правило, сулит ему краткосрочную выгоду. Зло все время пытается нас купить: искушает то деньгами, то почестями, то черт знает, чем еще. Это, согласитесь, приятно. Кроме того, зло чрезвычайно привлекательно и дает острые, ни с чем не сравнимые эмоции!

А добро, по большей части, скучновато – с ним, как следует, не оторвешься и бабок на нем не срубишь. А еще добро все время почему-то оказывается не в моде – как устаревшее, архаичное понятие. Уж и не знаю, то ли оно само по себе такое отжившее и непрезентабельное, то ли это люди делают его таковым?

И можно было бы, наверное, согласиться с подобным положением вещей, коль скоро оно все так среди людей повелось, но одна беспокойная мысль не дает мне покоя: «А что, если все зло, которое мы делаем или желаем кому-то, потом оборачивается против нас? Не мы ли являемся источниками своих проблем и несчастий?».

А между тем, я как-то уже с рождения интуитивно знал, что не бывает исключительно плохих или только хороших людей. Как нет постоянно злых или всегда добрых, каждодневно умных или все время глупых. Человек, как вода, меняется ежесекундно и в каждой конкретной ситуации проявляет себя по-разному.

Сегодня он, условно говоря, стукнул топором старуху процентщицу, а завтра, как Христос, воскрес для новой и праведной жизни! Закоренелый убийца при определенном раскладе может спасти ребенка, а общепризнанный герой попасться на воровстве. В человеке много хорошего заложено, но и говна в нем тоже немало! И кто его знает, какой своей стороной он повернется к тебе в следующую секунду?

Случалось ли, к примеру, вам наблюдать, как кардинально иногда меняются окружающие нас вещи или предметы в течение всего лишь одного дня? Ночью они предстают нам в довольно-таки мрачном виде, а поутру становятся вполне себе приятными для глаз. И наоборот, то, что кажется при свете дня чем-то лучезарным и прекрасным, с наступлением темноты вдруг превращается в нечто скорбное и ужасное. Вот также и люди под давлением обстоятельств могут меняться, то радуя, то пугая нас.

Но иногда все-таки мне кажется, что все эти наши добрые намерения, честные принципы и прочие благоглупости только мешают жить. Записным подлецам и мерзавцам, равно как дуракам и идиотам, живется не в пример легче, чем людям думающим и совестливым! Они себе, по крайней мере, неразрешимых вопросов не задают и угрызениями совести не мучаются. Что же касается добра, то побеждает оно, к сожалению, только в сказках, а в реальной жизни самому добренькому первому голову оторвут!

И, тем не менее, люди живы не злобой, ненавистью или завистью – это просто черная накипь на поверхности наших светлых душ, которая в любой момент может быть очищена. В первую очередь, люди живы благодаря любви! Без нее мы бы давно уже сожрали друг друга. Именно она не дает нам до конца скурвиться и оскотиниться. Именно с ее божественной помощью делается все самое лучшее на Земле!

Глава 31

Удовольствия здесь нам никто и не обещал!

Детдомовская мудрость

Поговорим немного о бытовой стороне жизни в интернате. Надо сказать, что как изнутри, так и снаружи, выглядел он довольно мрачно. Трехметровый бетонный забор по периметру, ржавые и вечно закрытые на замок железные ворота, стандартные для таких заведений решетки на окнах, выкрашенные дешевой казенной краской стены с грязными разводами. Что же касается интерьеров сего заведения, то они были ненамного лучше тюремных. Ну, разве что спали мы не на шконках, а на железных кроватях по 10–15 человек в одной палате.

Особенно меня «восхищали» детдомовские туалеты – засранные по самое «не балуйся!», источающие тяжелейшие ароматы, они вполне могли стать причиной непроизвольной рвоты у какого-нибудь неподготовленного посетителя, но поскольку мы во всем этом говне фактически выросли, то почти не обращали на такие мелочи внимания…

И все же, порой даже на меня, человека ко всему привыкшего, накатывало дикое отвращение и к этим провонявшим экскрементами сортирам, и к темным, гулким коридорам, где так легко было отхватить по сусалам от старших, и к интернатскому карцеру, в который нас сажали за любую провинность (о нем я расскажу чуть позже). В общем, гадюшник наш был рассчитан явно не на утонченных натур – получить эстетическое удовольствие от жизни в интернате мог только законченный садомазохист. Собственно, удовольствия здесь нам никто и не обещал!

Дабы окончательно не зарасти грязью, в интернате было организовано дежурство по уборке помещений. Насколько я помню, уборщиц в Старшем корпусе не было, и марафет обычно наводили сами воспитанники. Наиболее зазорным считалось «пидорасить очко» в туалете – на эту работу старшие отправляли обычно самых зачуханных и слабых ребят или, другими словами говоря, чмошников. Я к таковым никогда не относился, а потому толчки ни разу не драил. Но подметать в классе или в спальне, согласно графику, приходилось, конечно. Впрочем, мне никогда не было в падлу убрать за собой мусор.

Для поддержания более-менее человеческого внешнего вида нас, по договоренности, отправляли в близлежащее парикмахерское училище, чтобы его криворукие студенты могли постричь сирот бесплатно за оценки в свои аттестаты. В отличие от Младшего корпуса, наголо детдомовцев там уже не брили, но все равно, прически наши не отличались большой изысканностью. В основном это была стрижка «под горшок», иногда «пробор на бочок», но чаще всего, с понятным каждому парикмахеру названием «немного подровнять»… Правда, случался и давно уже привычный нам вариант «под Котовского», когда нерадивый ученик запарывал всю работу.

Я вообще не помню, чтобы за мою стрижку кому-то поставили выше двойки и очень переживал по этому поводу. Узрев в зеркале свою изуродованную тыкву, я в сердцах выговаривал мастеру: «Нахуя вы мне все время двоечников подсовываете?! У вас что здесь, блядь, нормальных цирюльников совсем нет?!». На что он, испуганно озираясь по сторонам, пытался меня успокоить: «У вас просто, молодой человек, очень сложная голова – не каждый мастер справится!».

Но я все равно настаивал, чтобы в следующий раз меня непременно отправили к отличнику, а еще лучше к отличнице. Однако результат всегда был одним и тем же. Молодой стригун что-то долго колдовал над моей головой, пуская слюни себе на фартук от усердия, затем его преподаватель критически осматривал работу и со вздохом говорил: «Нет, не выйдет из тебя хорошего парикмахера, Иванов!». Понятное дело, что я тут же взрывался от негодования, отпуская по их адресу очередную порцию проклятий! Но стричь они меня от этого лучше не стали.

Помню, как однажды совсем уж охреневший двоечник, которого к тому же от волнения бил беспощадный Паркинсон, чуть было не отрезал мне ухо! Но, прежде чем залить моей кровью свое рабочее место, он истыкал мне всю голову ножницами. Я уже думал, что останусь без скальпа – так он хотел понравиться своему мастеру! Мне стоило огромного труда сдержаться и не задушить его с помощью «слюнявчика», которым эта пиздобратия, обычно, накрывает своих посетителей. Надеюсь, что это сделали за меня другие его «благодарные» клиенты…

Как мы обычно перемещались по интернату? В основном, как и все прямоходящие – на своих двоих. Но не редко сироты демонстрировали прямо-таки цирковую подготовку, особенно, когда речь шла о лазании по окнам. Уверяю вас, современный человек-паук по сравнению с советскими детдомовцами нервно бы курил в сторонке!

Умение лазать по стенам и окнам очень ценилось в детском доме. С помощью этого немаловажного навыка мы могли, при необходимости, убегать из интерната, когда старый и вредный вахтер отказывался выпускать нас через вахту. Или наведываться в палату к девчонкам самым, что ни на есть, романтическим образом – через окно. Я уж не говорю про возможность использовать альпинистскую подготовку для того, чтобы выставить какой-нибудь склад на стороне.

Но даже у меня захватывало дух, когда я видел, как какой-нибудь шкет перелезал из одного окна в другое на уровне четвертого этажа! И это при том, что расстояние между окнами было такое, что его едва можно было преодолеть, широко расставив ноги. По идее, с такой любовью к скалолазанию без страховки у нас ежегодно должно было образовываться по несколько трупов, но детдомовцам в этом отношении сказочно везло! За все время нахождения в интернате я припоминаю только два случая, когда маленькие экстремалы навернулись с большой высоты.

Первым стал наш одноклассник Сергей Андрюшенко, который перелезая из одного окна в другое, соскользнул со стены, не успев, как следует, ухватиться за нее рукой, и полетел вниз, где-то с восьмиметровой высоты! Более того, он не просто грохнулся на асфальт, а провалился еще и в маленький бетонный подвальчик, расположенный под окнами!

Честно признаться, мы уже не чаяли увидеть его живым. Какого же было наше облегчение, когда через минуту после падения, он, кряхтя и матерясь сквозь зубы, выполз из своего погреба, чуть было не ставшего для него склепом, и закричал нам снизу: «Только тихо! Не говорите никому, что я упал!». Другой бы уже убился на его месте, а Сереге хоть бы хны – отряхнулся и пошел дальше, как ни в чем не бывало!

Еще один случай я иначе, как чудом, назвать не могу! Помню, мы тогда играли в футбол на гаревом пятачке перед интернатом. Вдруг неожиданно сверху послышался какой-то шум и в следующую секунду мы увидели, как из открытого окна, расположенного на четвертом этаже, вылетает маленький первоклашка! На какое-то мгновенье мы все просто остолбенели, но страшный удар обмякшего тела об землю вывел нас из состояния оцепенения, и мы бросились к малышу!

А дальше произошло нечто невообразимое – паренек этот резво вскочил на ноги и, заплакав, кинулся бежать, куда глаза глядят! Очевидно, он находился в не меньшем шоке, чем мы! Насилу догнав его, мы отвели счастливчика в медсанчасть. Самое поразительное было то, что, брякнувшись с такой высоты, малыш почти никак не пострадал, если не считать только нескольких порезов, поскольку он, вдобавок ко всем своим злоключениям, умудрился упасть на стекла…

Чуть позже выяснилось, что навернулся паренек не просто так. Оказывается, его со словами: «Последний раз спасаю!» выбросил в окно добрый одноклассник. Ну, знаете, есть такие чокнутые весельчаки, которые ради смеха готовы угробить ближнего своего. Разумеется, убивать мальчишку никто не собирался, просто в самый последний момент что-то пошло не по плану и его элементарно не смогли удержать за руку. Что же, шутка не задалась, подобное иногда случается. Хотя, по правде говоря, за такие шутки в зубах бывают промежутки!

Вообще, у нас постоянно происходили какие-то экстремальные вещи, и только то несомненное обстоятельство, что сироты находятся под особым приглядом свыше, помогало интернату обходиться без чересчур калечащих или смертельных исходов, по-другому я объяснить это никак не могу!

Помню, как-то играли мы с друзьями в салки, стремительно носясь друг за другом. И все бы было неплохо, если бы какой-то придурок не открыл в коридоре окно, в которое я, будучи человеком к тому времени глубоко близоруким, конечно же, со всего разбега и впечатался! Дальше все было как в замедленном кино: я вдруг почувствовал, как влетаю головой в бликующее на солнце стекло, и его смертоносные осколки летят мне прямо в глаза, рот и уши! «Все, пиздец!» – думаю я, вскакивая с пола и испуганно ощупывая себя на предмет рваных кровавых ран. Ни одного пореза! Ну, вот как прикажете понимать такое невероятное везение?!..

Теперь, что касается контактов с внешним миром. Осуществлялись они с помощью единственного на весь интернат телефона, который был установлен на вахте и находился под бдительным контролем вахтера. Предназначался он, в основном, для каких-то экстренных случаев, типа вызова милиции, скорой помощи или пожарных, но иногда по нему дозволялось звонить и родственникам, если таковые, конечно, у детдомовца имелись.

Порой, когда вахтер отлучался со своего поста за водой для чая или чем-то еще, больные на всю голову детдомовцы безобразничали следующим варварским способом: они набирали наобум первый попавшийся номер и сообщали абоненту, что его беспокоят из морга и просят забрать труп усопшей дочери. На том конце провода человек начинал, разумеется, дико возмущаться: «Что вы, вообще, несете?! У меня нет никакой дочери!». На что получал ответ: «Ну, тогда сына!». Стоявшие при этом товарищи «шутника» покатывались со смеху. Это был, конечно, очень жестокий розыгрыш, но дети в принципе довольно безжалостные существа, а уж про безмозглых дурдомовцев и говорить нечего…

Звонить, правда, можно было и с городского телефона – специальные стеклянные будки устанавливались во многих общественных местах: у станций метро, в крупных универмагах. Стоило это удовольствие всего две копейки, но сама монетка, – она называлась «двушкой», – была в большом дефиците именно по причине своей востребованности для телефона-автомата. Как и все тогдашние мальчишки, мы присобачили «двушку» для многократного использования, просверлив в ней дырочку и подвесив на нитку. Впрочем, некоторые умудрялись звонить и без монет. Достаточно было во время соединения жахнуть хорошенько трубкой по монетоприемнику и, вуаля, – разговаривай, сколько хочешь!

Телевизор также, как и телефон, в Старшем корпусе был всего один. Он стоял на первом этаже в довольно вместительной проходной комнате, именуемой «телевизионкой». Включать его имел право только вахтер, который строго следил за тем, чтобы воспитанники не пялились в зомбоящик во время школьных уроков и самоподготовки. Чаще всего, телевизор зажигался по вечерам, до отбоя, когда показывались старые советские фильмы.

В такие часы телевизионка не могла вместить всех желающих. Детдомовцы бежали к телевизору, ломая стулья на своем пути, а потом рассаживались буквально на головах друг у друга! Вахтер дядя Миша приходил со специально подготовленными для такого случая пассатижами, без которых переключить каналы на ветхом, почти разломанном телевизоре, было невозможно. Пару раз он громко стучал по нему своим кулаком, прогоняя рябь с экрана, после чего мы заворожено впивались глазами в еле мерцающий телик, пытаясь разглядеть там то полюбившегося нам Штирлица из «Семнадцати мгновений весны», то презираемого нами Горбатого из «Место встречи изменить нельзя».

Дни рождения воспитанников в детском доме отмечать было не принято. То есть, они, конечно, отмечались, но не персонально Витин, Петин или Борин, а как бы все сразу, скопом! Делалось это так. В один из сентябрьских дней все воспитанники, родившиеся осенью, независимо от конкретной даты, загонялись в актовый зал, где их, от лица всего педагогического коллектива, поздравлял какой-нибудь зав учебной частью. Ребятам вручались самые простенькие карандаши и расчески, девочкам – цветные фломастеры и заколки для волос. Точно таким же формально-казенным образом хеппибездились зимние, весенние и летние именинники.

Ни о каком твоем личном дне рождении, а уж тем более о торте со свечками даже речи никогда не заводилось! Честно говоря, я и не знал долгое время, что на день рождения человеку дарят подарки и очень стеснялся, когда впоследствии, будучи уже взрослым, стал получать их – они мне казались чем-то незаслуженным и чрезмерным! Я все никак не мог привыкнуть к повышенному к себе вниманию со стороны окружающих в этот день. Подумаешь, родился. Может быть, лучше было и не рождаться вовсе? Прошло много лет, прежде чем я начал воспринимать свой день рождения, как некое подобие праздника. Пусть даже и со слезами на глазах…

Как это ни странно, свою трудовую деятельность мы начали довольно рано. Видно, воодушевленные примером советского педагога Макаренко, исправлявшего бывших беспризорников с помощью общественно-полезного труда, наши воспитатели тоже решили, что нечего нам почем зря тунеядствовать, и, помимо учебы, заставили нас ходить еще и на работу!

Это был небольшой заводик под названием «Сапфир», расположенный прямо в здании нашего интерната и имеющий отдельный вход для персонала. В его цехах производились ужасно восхищавшие нас электропогонялки для крупного рогатого скота и кнопки дверного звонка, издававшие почему-то совершенно одинаковые трели. Детдомовцев, как людей непонятно к чему пригодных, посадили собирать и то, и другое. Работать нужно было три раза в неделю по два часа, а платили нам за это чисто символически от двух до пяти рублей в месяц – чтобы мы просто не забывали, вероятно, как выглядят деньги! По-моему, сейчас это называется эксплуатацией детского труда.

А тогда взрослые на серьезных щах рассуждали о нашем воспитании через почти бесплатный принудительный труд, который (в этом у них не было и тени сомнений) пойдет нам только на пользу! Но проблема заключалась в том, что даже те жалкие гроши, которые нами зарабатывались на «Сапфире», отнимались впоследствии старшими, так что работать там, по большому счету, не было никакого смысла!

Надо сказать, что у нас в интернате имелось, пусть во многом и формальное, но «самоуправление» – оно осуществлялось разного рода «Советами», в которые входили все ребята с 4 по 10 класс. Как-то Козлович собрал нас всех в отрядной комнате и стал заниматься распределением. Меня, как человека не в меру любопытного и начитанного, записали в Агитационный совет – отныне на мне числились все школьные лекции и политинформации. Макс Чудаков, без устали рисующий на всех уроках, получил возможность совершенствовать свое мастерство в Художественном совете. Сам же Кызел поспешил возглавить Производственный совет – там занимались подсчетом и выдачей сапфировских денег. Только потом мы поняли его хитрый шаг!

Когда после первого месяца работы мы торжественно пошли получать вожделенную зарплату, то ее со счастливой улыбкой на обнаглевшей роже выдал нам… председатель Производственного совета Андрей Козлович. Сразу отнять у нас деньги он не мог – рядом стояли воспитатели, но урод этот не забыл шепнуть каждому во время передачи бабок: «Не дай бог потратишь хоть копейку!».

Чуть позже «рогатый» (как мы между собой называли Козловича) пришел в палату и, вытащив из кармана своего пиджака помятую ведомость (таким образом, у него на руках оказались все необходимые цифры) сообщил, кто и сколько «задолжал» ему денег! Нам пришлось отдать Кызелу все свои заработанные гроши…

Иногда, чтобы придать своему беспределу хоть какой-то вид законности, Козлович продавал нам всякие предметы. Помню, подозвал он как-то Толика Сабеева, за спиною что-то прячет и говорит: «Глиста, купи у меня вещь, не пожалеешь!». «Кызел, ты покажи хоть, что продаешь?» – дрожащим от страха голосом просит Глиста. «Да чего ты, как дурак?! Бери за трояк, не ошибешься!» – настаивает Козлович. Сабеев, видя, что Кызел начинает злиться и отказываться дальше опасно, соглашается.

«На!» – Козлович протягивает опешившему Глисте «удачную покупку» – алюминиевую ложку, взятую им из интернатской столовой. «Вот видишь, а ты боялся! – радостно заканчивает он. – Деньги отдашь с получки!». И без того постоянно кислое лицо Глисты кривится еще больше, но что он может сделать, кроме как вернуть старшему «должок», который платежом красен?..

Одним словом, мы стали искать способ уклониться от работы на «Сапфире». Ну, или, по крайней мере, не выполнять спускаемую на каждого детдомовца норму выработки. А что толку вкалывать, если мы зарплаты своей не видели никогда и только расписывались в ведомости за ее получение?! Наконец, мне в голову пришла блестящая, как мне тогда показалось, идея.

Я подговорил ребят наложить в мешок нераспечатанных полузаготовок и засыпать их сверху небольшим количеством сделанных кнопок. Убедившись в том, что нас никто не заметил, мы пошли сдавать «готовую продукцию» на проверку в ОТК – отдел технического контроля. Но там нас ждал серьезный удар! Через дырку в пакете один из сотрудников предприятия умудрился разглядеть подвох.

В результате, нас лишили месячной зарплаты и сообщили об этом чрезвычайном происшествии Козловичу. А так, как он все наши деньги, даже еще незаработанные, привык считать за свои, то по его логике выходило, что обманули мы не столько завод, сколько его, и потому заслуживаем самого жестокого наказания. Отмудохал он нас тогда свирепо, конечно! После этого нам пришлось «добровольно» взять на себя повышенные социалистические обязательства и в течение нескольких месяцев превратиться из надувателей-бракоделов в отличников производства. Как говорится, вот что пиздюли животворящие делают!..

Глава 32

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой

А. С. Пушкин, поэт

Как мною уже было отмечено ранее, в интернате имелся свой карцер, хотя это, вроде как, и запрещалось законом. В детском учреждении (если это не колония для малолетних преступников) карцера, по идее, быть не должно! Но кто и когда обращал у нас внимание на требования закона? Он же в нашей стране, что дышло: куда повернул, туда и вышло. В общем, в карцер нас сажали часто и с большим удовольствием – лично я там сидел не менее десятка раз. И не то, чтобы мне это прямо уж сильно нравилось – просто традиция такая была у воспиталок: чуть что не так, сразу бросать ребенка в карцер!

Располагался он непосредственно при входе в здание интерната, рядом с вахтой. Это была небольшая мрачная комната без окон, с запираемой на амбарный замок железной дверью. В качестве мебели в ней красовался лишь грубо сколоченный деревянный топчан (на который по ночам кидался обоссаный матрас без одеяла) и цинковое ведро для отправления естественных потребностей, источающее такой смрад, что у меня на глаза наворачивались слезы.

С потолка на длинном тонком шнуре свешивалась тусклая лампочка, безуспешно пытавшаяся разогнать сумрак по углам. Тем не менее, с помощью ее слабой поддержки можно было разглядеть стены карцера. Все они были испещрены различными надписями, типа «Люблю свободу, как рыба воду» и прочей бессодержательной херней, на изучение которой я тратил большую часть проводимого мною здесь времени.

Еда в карцер подавалась через малюсенькое окошечко в двери, открываемое снаружи вахтером, и представляла из себя стакан чая и кусок безвкусного солдатского хлеба с кубиком масла. Разговаривать с заключенным даже через дверь никому из детдомовцев не разрешалось, а потому у меня было достаточно свободного времени, чтобы посидеть в одиночестве и подумать над своим отвратительным поведением. Собственно, карцер так официально и назывался – «комнатой для раздумий».

Скукотища, конечно, там была страшная, а ощущение реальности сразу куда-то улетучивалось. В то самое время, когда все остальные дети радостно бегали по улице и наслаждались прелестями свободы, так редко ценимой нами до тех пор, пока мы ее не утратим, я, озабоченно насупившись, пытался угадать, как долго я уже отсидел в этом скорбном каземате, и сколько мне еще предстоит в нем мучиться, изнывая от безделья.

Стараясь хоть как-то развлечь себя, я иногда принимался истреблять слишком назойливых мух, которые взяли несносную привычку жужжать прямо над моим ухом! Для этого я использовал свернутую в рулон газету, выпрошенную мною у надзирателя. В этом деле важно было подловить цокотуху в тот момент, когда она садилась на какую-нибудь поверхность, поскольку прихлопнуть ее в воздухе было довольно проблематично. Но как только глупая муха решала немного передохнуть, скажем, на стене, я тут же глушил ее метким ударом и топил в параше.

Разобравшись, таким образом, с летающим противником, я переключался на ползающего. Несчастные тараканы, застигнутые мною врасплох, не знали, куда им унести свои короткие ножки и с ужасом носились по карцеру! Надо отдать этим гадким насекомым должное – бегали они весьма стремительно, как заправские спринтеры, но и я не собирался давать им спуску, отвешивая тумаки направо и налево! Разогнав, таким образом, усатых вредителей по щелям, я, наконец, ложился на пожелтевший от былых испражнений матрас и засыпал крепким сном человека, убежденного в том, что все, даже самое плохое, рано или поздно заканчивается.

А вообще-то, карцер в интернате предназначался в основном для беглецов и пьяниц. Некоторые ребята, особенно те, кто имели привычку ударяться в бега, сидели здесь по несколько дней. Скажете, что это не педагогично? Лично я, пожалуй, согласился бы с вами. Но с другой стороны, куда вы прикажете помещать таких детдомовских любителей выпить, как Петя Грушин? (Которого, напомню, еще в седьмом классе поставили на наркологический учет, как хронического алкоголика). В палату к детям? Или в отделение милиции, где вся воспитательная работа с алкашами сводится к их ограблению и избиению?

Поэтому, когда спустя несколько лет в интернат приехала обеспокоенная комиссия, и директора Александра Григорьевича поперли с занимаемой должности, поставив ему в вину этот самый карцер, он искренне не понимал, в чем его обвиняют. Подумаешь, карцер! Нашли к чему придраться, чистоплюи хреновы! А вы попробуйте сладить с этими бандитами без аппарата принуждения!..

Помимо перманентного, непрекращающегося террора со стороны старших в интернате было еще несколько вещей, которые мне категорически не нравились. Первое, это то, что все здесь друг на друга постоянно орали! Воспитатели на воспитанников, старшие ребята на младших, девочки на мальчиков, и все вместе на все, что только можно было обгавкать и облаять! Галдеж стоял такой, что не свихнуться в нем было довольно-таки сложно.

Представляю, как офигевал какой-нибудь посторонний человек, случайно попавший в наш гадюшник. Ведь его глазам открывалась картина отнюдь не для слабонервных: по этажам и коридорам бегают страшно улюлюкающие на матерном наречии дикари, то тут, то там вспыхивают нешуточные потасовки и драки. Он, наверное, думал, что попал в реальный дурдом, где люди совершенно не умеют общаться по-человечески!

Самым популярным вопросом в интернате был следующий: «И что ты так орешь, словно тебя режут?!», после которого вопрошаемый обычно терялся, не зная, что ответить. Он и вправду не мог объяснить даже себе, почему он все время срывается на крик, как будто нельзя разговаривать как все нормальные люди – спокойно и уважительно. Вероятно, проистекало это от того, что не было в нашей жизни ни спокойствия, ни уважения, а постоянный ор являлся своеобразной защитной реакцией от всего на свете.

Я и сам нередко чувствовал за собой такой грех. И тогда мне справедливо указывали: «Будь любезен, не кричи! Здесь глухих нет. Не стоит пытаться перекричать других, особенно когда все тебя и без того прекрасно слышат». После такого внушения я какое-то время держал себя в руках, чтобы уже через несколько минут снова подкрутить децибелы и повысить свой голос до неприемлемого уровня.

Про матерную брань и вспоминать как-то не ловко – ею не гнушались даже пожилые, интеллигентные с виду училки, что уж там говорить про ребят?! Впрочем, с волками жить – по-волчьи выть. Странно было бы, если бы соприкасаясь на протяжении многих лет с детдомовцами, педагоги не набрались бы от них нецензурных выражений. Некоторые воспитатели ругались так виртуозно, что у нас от удивления глаза на лоб лезли! Все-таки, чего не говорите, а педагогам не пристало материться и оскорблять своих учеников.

А вообще, все это очень печально, конечно. Если ребенок растет в откровенно враждебной ему среде, если видит вокруг себя только негатив и бесчинства, если постоянно испытывает жуткий стресс, от которого ему хочется кричать, то значит, он находится не в детском доме, а в чрезвычайно опасном для душевного здоровья дурдоме, не сулящем ему ничего хорошего!

Другой, напрягающей меня вещью было то, что я нигде в интернате не имел возможности остаться наедине с самим собой. И если, будучи маленьким, я еще как-то мог мириться с этим, то в подростковом возрасте сей недостаток интернатского общежития вырос уже в реальную проблему! Только представьте, все 24 часа в сутки ты не можешь никак уединиться, у тебя просто нет своего личного пространства, ты все время находишься на виду у своих одноклассников, воспитателей, учителей.

Смотрите, в палате, как минимум десять человек, в классе тридцать пять, в интернате – триста (не считая педагогического состава) и все они с подозрением воспринимают любую твою попытку побыть одному. Прием пищи, самоподготовка к школе, ночной сон, мытье в бане – все это только вместе с коллективом и никогда по отдельности.

Е-мое, у нас даже в туалете невозможно было закрыться, поскольку в кабинках не было дверей! Уж не знаю, куда они подевались. То ли их ипанутые дети оторвали, то ли взрослые специально все так устроили, чтобы при необходимости контролировать воспитанников даже в сортире. Но как бы объяснить всем этим идиотам, что бывают такие моменты в жизни любого человека, когда ему не хочется никого видеть! Когда все люди его попросту заебали, и он страстно желает остаться один! Посидеть, подумать в одиночестве. Насладиться тишиной и покоем. Подрочить, наконец! Так предоставьте ему такую возможность хотя бы раз в году!..

Но даже несмотря на все вышеперечисленные изъяны, в интернате существовали определенные правила, установленные самими детдомовцами, которые никто не мог безнаказанно нарушить. Например, под угрозой вечного проклятия, нельзя было воровать у своих ребят, с которыми ты тянешь лямку сиротской жизни. У чужих – пожалуйста, но только не у своих! Это называлось крысятничеством, считалось большим грехом и каралось жесточайшим опиздюливанием! За пределами интерната ты мог украсть все, что угодно и у кого угодно (это не только не возбранялось, а даже поощрялось), но в самом детском доме на воровство было наложено строжайшее табу!

У нас, конечно, случалось воровство и в интернате, куда же без этого – крысы водятся везде, но горе было тому крадуну, которого ловили с поличным – жизнь его превращалась буквально в ад! Каждый имел право в прямом смысле слова плюнуть ему в лицо или превратить его в кровавую отбивную, и чаще всего, после этого воришка предпочитал сбегать из детского дома.

Еще одним серьезным зашкваром было крохоборство и жадность. Скупердяев в интернате откровенно не любили и презирали! Тихарить что-то или жидиться, как говорили тогда детдомовцы, считалось западло! За это можно было нарваться и на бессрочный бойкот, когда с человеком просто переставали общаться.

Представить себе ситуацию, что родственники купили детдомовцу гостинцы, а он ни с кем не поделился, «схомячив» их где-то в темном углу, было достаточно сложно. Почти невозможно. Поскольку в таком случае репутация прижимистого парня была бы им же самим безнадежно растоптана! Скорее всего, он получил бы какую-нибудь обидную кличку, типа «жмот» или «скряга», и на этом бы все уважение к нему закончилось.

Помню, как-то привезли к нам в интернат Рому Карцева – худенького, пучеглазого паренька, державшегося очень испуганно и напряженно. Никто не знал, как и почему он попал в детский дом. Да и не было такой привычки у детдомовцев лезть в чужую душу и расспрашивать про семью. Приняли его довольно гостеприимно, помогли адаптироваться на новом месте.

Рома потряс всех через несколько дней, когда повесил на свою тумбочку увесистый замок. Для ребят, которые привыкли к тому, что у них все общее, это выглядело, мягко говоря, экзотично! На недоуменный вопрос детдомовцев, зачем он это сделал, Рома пожал плечами: «Не знаю». От него отстали: «Ну, ебнутый на всю голову, чего с него возьмешь?». Сломали, правда, замок для виду, чтобы показать, что у нас не принято отгораживаться от других с помощью замков и засовов. Из тумбочки, естественно, ничего не взяли, да там кроме очков и вкладышей от жвачек и не было ни хрена!

Интересно, что Рома этот очень боялся получать по роже. В общем-то, я еще не встречал людей, которым бы нравились побои, но новенький поначалу аж гадил под себя со страху, выспрашивая у ребят, когда его придут бить старшие? Мы, как могли, успокаивали Карцева: «Да не ссы ты в компот, конь педальный! Подумаешь, ебало в кровь разобьют – экая невидаль?!». На Рому такая беззаботность производила ошеломляющее впечатление, и он тихо скулил в подушку, коченея от ужаса! Впрочем, со временем привык. У нас к этому все привыкали.

Помимо всего перечисленного в интернате, ясен пень, категорически не поощрялось стукачество – закладывать своих одноклассников воспитателям или старшим считалось делом подлым и весьма вредным для здоровья! Мы также презирали трусость и уклонение от драк – сказать: «Пошли выйдем!», а затем вдруг «слиться», «дать заднюю», отказаться выяснять отношения на кулаках было чем-то из ряда вон выходящим, – таких чморили сразу и навсегда! Не жаловали детдомовцы и тех, кто страдал чесоткой своего языка и нарушал данное другим слово.

Когда я вырос, то очень удивлялся людям, которые легко раздавали обещания, не трудясь их потом выполнять. У нас в детском доме, если какой-нибудь парень давал «слово пацана», да еще щелкал себя грязным ногтем по желтому от никотина зубу и клялся тебе его отдать в случае, если окажется фуфлогоном, ты мог быть совершенно спокоен – он в лепешку расшибется, но слово сдержит и зуб свой сохранит! Как видите, все это были нормальные ребячьи правила жизни, которые нелишне было бы распространить и на мир взрослых.

Глава 33

Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения

Антуан де Сент-Экзюпери, писатель

Надо вам сказать, что в детстве я производил впечатление парня довольно мрачного и угрюмого – сказывалась, вероятно, моя постоянная озабоченность всевозможными тумаками, которыми нас в интернате одаривали так, как не во всякой семье детей балуют пряниками. Но все это было ровно до тех пор, пока кому-то или чему-то не удавалось рассмешить меня. Тогда лицо мое, как написали бы в какой-нибудь сентиментальной книжке, озаряла светлая мальчишеская улыбка и оно менялось самым кардинальным образом!

В общем, где-то в глубине своей израненной души я очень любил людей, хоть и не подавал виду, поскольку никогда не стремился выставлять свои чувства напоказ. Мне казалось, что есть в этом какая-то нарочитость и искусственность. Возможно, я был не прав. Ведь люди подобны растениям – без любви они засыхают. И надо хотя бы иногда, пусть даже изредка поливать их живительной влагой признания и понимания!

Но я настолько привык все носить в себе, что любая попытка поделиться чем-то сокровенным с окружающими, от кого бы она не исходила, казалась мне непростительной слабостью. Я никогда не плакал и презирал слезы у других. Разжалобить меня было достаточно сложно. Нет, я не был бесчувственным чурбаном, скорее даже наоборот – несправедливость всегда ранила мое сердце, и я первый взвивался до небес, когда попиралось чье-то достоинство! Но люди, которые являлись слишком эмоциональными по всяким незначительным, житейским поводам, выглядели в моих глазах крайне подозрительно.

В принципе, детдом и не особо приспособлен для изъявления каких бы то ни было чувств. В этом заведении романтично настроенные идиоты и чересчур сентиментальные истерички не приветствуются. Довольно жесткие условия жизни в интернате требуют от любого его воспитанника умения владеть собой и готовности постоять за себя – никто за вас ваши сопли подтирать здесь не будет…

Как бы то ни было, мне нравилось общаться с людьми. Благодаря невесть откуда взявшемуся чувству юмора, широкому кругозору и красноречию (не переборщил ли я с похвалами в свой адрес, друзья?) со мной никогда не было скучно, я был душой любой компании. Но еще больше по душе мне было одиночество. Тем более, что в интернате найти его было чрезвычайно трудно и я ценил любые мгновения, проведенные наедине с самим собой.

Я вообще не понимаю гавриков, которые не любят и чураются одиночества. Мне вот, скажем, совсем неплохо среди людей, но будучи один, я чувствую себя еще лучше! Уже много лет спустя я понял, наконец, почему меня так с детства привлекало это состояние. Все дело в том, что, общаясь с другими, ты по большей части, как бы не являешься самим собой, поскольку вольно или невольно пытаешься мимикрировать под окружающих. И только оставшись наедине со своими помыслами, ты становишься настоящим!

Это как с камерой – когда ее включают, человек сразу меняется, начинает что-то из себя изображать, притворяется тем, кем он на самом деле не является. Находясь же в одиночестве, он счастливо лишен такой необходимости. Я уж не говорю про то, что все самые по-настоящему глубокие и дельные мысли любят тишину, когда никто и ничто не отвлекает тебя от интереснейшего процесса самопознания. Вот в чем заключается главная ценность одиночества – это возможность внутренней работы над собой! Что-то типа нашей детдомовской самоподготовки после преподнесенных жизнью уроков…

Друзей у меня в интернате было немало, но и враги тоже случались. Все, как и полагается нормальному пацану, который умеет не только крепко дружить, но и отчаянно враждовать. Человек, он ведь как избушка на курьих ножках, к кому-то задом поворачивается, а к кому-то передом. Так что не удивлюсь, если для кого-то я был лучшим другом, а для кого-то – худшим врагом. Помню, как-то один парень, пообщавшись со мной, с удивлением сказал: «Слушай, Головастик, да ты, оказывается, классный чел! Хотя некоторые считают тебя мудаком». Я от души рассмеялся: «Хорошо еще, что долбоебы эти не все обо мне знают, они бы и не такое сказали!».

Сам я готов был прощать людям многие их мелкие и даже крупные недостатки. Тем более зная, что при всем своем желании не смогу стать для них примером воплощенной добродетели. Ведь у всякой пташки свои какашки. Как говорится, кто из нас без греха – пусть первым убьется об стену! В нашем классе, например, был парень Мамонов Боря, который очень любил наврать с три короба. Мы над ним посмеивались, конечно, но все же слушали иногда, когда делать было совсем нечего. Типа: Мели Емеля, твоя неделя! А он и рад был стараться. Особенно это касалось его бойцовских подвигов, которых никто никогда не видел, но о которых он мог рассказывать бесконечно!

Принимаясь за очередную свою байку о том, как ему удалось раскидать на улице несколько человек, Боря так возбуждался, что его начинало трясти от предвкушаемого удовольствия, и он буквально исходил слюнями. Ведь это так приятно, по крайней мере, на словах поведать окружающим, как ты одним махом семерых побивахом! «Слушай, чего ты тужишься, как дурачок на унитазе? – говорил я ему, – Ты можешь с чувством, с толком, с расстановкой рассказать, что с тобой приключилось?». Боря важно шмыгал носом и начинал заливать нам в уши только что выдуманную им смешную небылицу о своих невероятных подвигах: «Ну, так вот: я такой им говорю, а они мне такие! А я такой, а они такие! Тут я не выдержал, и бух! бах! тарарах! Смотрю, а они все лежат уже! Я и сам не заметил, как их всех вырубил!».

«Ага, блин, подводная лодка в степях Украины погибла в неравном воздушном бою! Ну, что ты брешешь, как сивый мерин?! Это же какое-то «В гостях у сказки» получается! – не выдерживал вдруг кто-то из слушающих Борю парней. – Пацаны, что он нам здесь горбатого лепит?!». Я мягко отводил возмущенного правдоруба в сторону: «Чего ты так взъелся на него?». «Дык, врет же он все! Неужели ты не видишь?!». Я пытаюсь смахнуть со своего лица невольную улыбку: «Да знаю я, что у Мамонова количество поверженных им врагов растет с каждым новым рассказом, ну, а тебе-то что с того? Может у него в этом вранье смысл всей его жизни заключается, а ты перебиваешь парня на полуслове. Оставь ему эту единственную его усладу – будь великодушен».

А по правде говоря, нам тогда и придумывать ничего не надо было, дрались мы гораздо чаще, чем того требовали обстоятельства. Казалось бы, зачем детдомовцам все это? Что нам делить? Но мы с увлечением мутузили друг дружку по любому надуманному поводу! Возможно, этому способствовало наше всегдашнее стремление утвердиться за счет кулаков. Ну, вы знаете, как это бывает обычно у трудных подростков…

Хотя на самом деле, причина все же была в другом. Просто в том возрасте, в котором мы все тогда находились, мальчишке тяжело что-либо объяснить такому же сверстнику-несмышленышу. У него не хватит на это ни умения, ни терпения. Он просто не сможет подобрать нужные и правильные слова! Но даже если предположить, что у одного из участников конфликта это получилось, то другой почти наверняка не поймет оппонента именно по причине своей детской неразумности и бестолковости. Поэтому самым быстрым и надежным способом решения всех проблем в интернате были кулаки, которые мы пускали в дело при первой же удобной возможности.

Это потом, уже повзрослев, мы поняли, что нам совершенно не обязательно было проливать кровь друг друга столь частым и варварским образом, а большую часть конфликтов можно было решить и вовсе элементарно – просто не развязывая их. Но глупый подросток – это такое ебанутое существо, которое способно создавать себе проблемы фактически на пустом месте! У него тестостерон в организме скаканул, настроение сменилось и вот его уже штормит, как бушующее море, от переизбытка агрессии! Иногда такие нехилые бури случаются, что человек не может с ними справиться и выпадает в осадок, к благоговейному ужасу всех, наблюдающих за этим разрушительным катаклизмом!

Недаром бедные взрослые жалуются на то, что многие подростки к определенному моменту жизни становятся просто неуправляемыми! Я, вообще, в детстве был одним из тех несносных парней, кто любому хреновому компромиссу предпочитал хорошую драку! И только с возрастом осознал, что ничего хорошего в мордобитии нет. Особенно, если эту самую морду набивают тебе…

Но произошло это значительно позже. А пока мой самый непримиримый школьный противник и антагонист Витька Кособрюх не давал мне утвердиться в миролюбии и постоянно проверял на вшивость – готов ли я отвечать на его большие и мелкие провокации? Знаете, бывают на свете такие люди, которые буквально выклянчивают, чтобы их как следует отдубасили, и в желающих начистить им хрюльник, обычно, нет недостатка.

Они то толкают вас беспричинно на улице, то вдруг начинают оскорблять без малейшего повода, явно нарываясь на конфликт! Причем, гадят эти сволочи не от того, что их кто-то задел, а потому, что не могут жить иначе. Так уж чудно они устроены – не успокоятся, пока не получат по своей наглой, бесстыжей роже! Вот таким же неуемным драчуном был и Косой.

Более того, с некоторых пор, будучи представителем ярко выраженного патологического типа, этот психопат почему-то возомнил себя приверженцем нацистских идей (он так и подначивал меня время от времени: «Ты – русский, я – фашист! Пошли драться!»), что только увеличивало у меня желание как следует отметелить его!

В общем, опять у меня с Косым начались стычки. Хотя вернее сказать, что наша старая неприязнь друг к другу разгорелась с новой силой! Однажды мы сцепились с ним в классе прямо во время урока. Я уже не помню, что мы там в очередной раз не поделили, но только Косой принялся орать мне, что (фигурально выражаясь) совершит со мной насильственные действия сексуального характера. Я аж закипел от негодования: «Кого-кого, косая блядь, ты собираешься ебать?!».

Короче, мне опять пришлось доказывать свое умение махать кулаками. Удар за ударом и в ход пошла мебель. Косой, видя, что ему меня никак не одолеть, стал кидаться стульями. Я ответил тем же и очень скоро, к ужасу учительницы, мы переколошматили в классной комнате всю мебель!.. Одним словом, дрался я с Косым постоянно и с переменным успехом. Иногда, признаюсь честно, проигрывал; бывало и побеждал безоговорочно. Чаще же всего, исход нашей схватки был равным – хорошенько набив друг другу рожи, мы расходились до следующего раза.

Случались у меня конфликты и с другими ребятами. Помню, учился в противоположном классе толстый, заторможенный боров с вороватыми глазками. Фамилия его, кажется, была Телухин. Ничего, кроме отвращения и гадливости он у меня не вызывал. Как-то мы открыли его подушку и ахнули – вся простыня была усыпана бычками! Этот чмошник подбирал их где-то на улице и затем складировал в собственной постели, «про запас»! Неудивительно, что у меня всегда чесались руки «дать ему прикурить». Вообще-то парень я, как говорится, не злопамятный, просто порою бываю злым и память у меня хорошая.

Так вот однажды Телухин этот в споре с кем-то из ребят заявил, что у того мать – пьяница. Я тут же вспылил: «Слушай, урод, если ты еще что-нибудь про чужую мать скажешь, я тебе голову оторву, понял?!». На что он мне с издевкой ответил: «Не пойти ли тебе, Головастый, куда подальше? Не суй свой нос туда, куда собака хуй не совала!». При этом у него была такая оборзевшая морда, по которой просто грех было не ударить. Я и ударил! Свинья эта на какое-то мгновенье зависла в прострации, видимо отходя от удара, а затем с несвойственной для нее ловкостью бросилась под кровать, за лежащей там хоккейной клюшкой.

Не успел я и глазом моргнуть, как получил сильнейший удар этой самой клюшкой прямо в висок, в голове у меня потемнело, из раны хлынула кровь, заливая все лицо! Зря он так, конечно, сделал, потому что уже в следующую секунду я, словно бешенный, бросился на своего обидчика и иступлено бил его до тех пор, пока испуганные ребята не оттащили меня в сторону! И еще долго потом под глазами у этого хряка не сходила зажженная мной цветомузыка…

Не знаю, как вы, ребята, а я после драки еще какое-то время нахожусь под впечатлением момента и машу кулаками, хоть это и настоятельно не рекомендуется делать. Причем мысли, которые терзают меня в этот момент таковы, что их даже озвучивать страшно. Но раз вы настаиваете, то скажу по секрету! Я призываю на голову своего соперника все возможные несчастья, какие только имеются в природе, и очень надеюсь, что его разразит гром или испепелит молния! И только когда мой враг, хотя бы мысленно, уже окончательно мною повержен и даже похоронен, я немного смягчаюсь и позволяю себе расслабиться.

Особенно этот мой очаровательный способ тормозить, проявляется в какой-нибудь словесной перебранке. Случалось ли вам когда-нибудь разругаться вдрызг со своим недругом, да еще так, что свидетелями этого конфликта стало множество людей? Помните, как уже после ссоры, к стыду своему вы вдруг понимали, что местами несли откровенную чушь, которую лучше бы было не говорить, а то и вовсе не нашлись, что ответить?..

И вот вы уже расстроено обдумываете в уме, как нужно было реагировать на ту или иную реплику соперника, чтобы выглядеть убедительнее и заготавливаете острые, как бритва слова, которые помогут вам в следующий раз срезать вашего оппонента! Да уж, все мы задним умом крепки, да только ложка, как известно, дорога к обеду.

Но бывало, что словесные пикировки приносили мне даже удовольствие. И для этого совершенно не обязательно было ругаться матом. Помню, как однажды в ссоре, я отправил какого-то детдомовского имбецила в те края, куда Макар телят не гонял. Он прямо-таки остолбенел от неожиданности! Идиот вроде догадывался, что его куда-то послали, но куда именно, так и не понял. «Ты кого мудаком назвал?!» – взвился он, размахивая руками у меня перед носом. Я с презрением посмотрел на него: «Вообще-то, ты хуже. Но мне на тебя даже матерных слов жалко»…

Глава 34

Дайте медный грошик, гражданин хороший,

вам вернется рубль золотой»

Из песни «Беспризорник», на слова Александра Розенбаума

Первое, что старшие в интернате заставляли делать младших еще до воровства и прочих бандитских выкрутасов – это стрелять деньги. Каждый день мы получали жесткое задание – принести такое-то количество рублей, и если ты не выполнял оговоренную норму, то вечером гарантированно огребал по лицу. Собственно, били нас в любом случае (повод у шакалов всегда находился), но отсутствие денег являлось отягчающим твою вину обстоятельством, поскольку, не сдав деньги, ты наносил как бы личную обиду старшакам, а за это колошматили особенно зверски!

Помню, как меня в первый раз послали в город за деньгами. Однажды ко мне подошел Петя Грушин и, сонно позевывая, (он, как раз, только встал с кровати после очередной пьянки) спросил: «Головастый, сколько тебе надо времени, чтобы принести мне сигареты?». Я, почесав репу и прикинув расстояние до ближайшего ларька, сказал, что в течение получаса управлюсь. «Точно успеешь?» – Грушин с недоверием воззрился на меня слезящимися от непомерных возлияний глазами. «Постараюсь, Груша» – ответил я. «Ну, тогда пиздуй, пока при памяти!».

Но я остался стоять, ожидая от Петра дальнейших действий. «Ты что, еще здесь?!» – взревел Грушин. «Петя, а деньги?» – чуть слышно промямлил я. Груша посмотрел на меня, как на идиота: «Что?! Какие, блядь, деньги?! Ты чего, совсем охуел такие вещи у меня спрашивать?! Настреляешь у прохожих!». От страха я даже не понял, что он имеет в виду: «То есть, как это, настреляешь прохожих?!» – ужаснулся я. «Каком кверху! Пшел вон отсюда, долбоеб! И чтобы через полчаса сигареты у меня были!». Уже позже друзья объяснили мне, что значит «стрелять деньги» и я, успокоившись, что мне не придется расстреливать людей, отправился добывать сигареты.

С тех пор стрельба денег надолго сделалась нашей главной обязанностью. Причем, с каждым днем сумма возлагаемой на нас контрибуции только росла и никогда не уменьшалась! Ведь старшим (черт бы их побрал!) хотелось то покурить, то пожрать, то выпить, а сигареты, еда и водка стоили денег.

Поначалу я очень стеснялся попрошайничать: лицо мое пламенело от стыда, руки предательски дрожали! Мне было физически тяжело подойти к человеку и попросить у него деньги. Я страшно робел, заикался и не понимал, с какой стати совершенно незнакомый прохожий должен мне вообще чего-то давать?! Мне казалось, что люди смотрят на меня с плохо скрываемым презрением, дескать, не инвалид ни разу, а подался зачем-то в попрошайки! Но перспектива получения вечерних люлей гнала меня на улицу и заставляла униженно выклянчивать деньги у людей.

Со временем, я стал относиться к этому легче. Тем более, что мои друзья – Чудак и Покров, уже обзавелись солидным опытом «стрельбы бабок» и охотно делились им со мною. Обычно мы ехали в какое-нибудь многолюдное место, типа площади перед станцией метро, и там начинали окучивать снующих туда-сюда прохожих. Подходили, в основном к женщинам – они сердобольнее мужчин, – и, напустив на себя максимально жалостливый вид, принимались канючить: «Тетенька, у вас, случайно, пяти копеек не найдется?».

Больше этой суммы просить было нецелесообразно – людям ведь тоже деньги с неба не падали, но пятачком они охотно делились – с ним не жалко было расстаться. Иногда слишком любопытные женщины, правда, интересовались: «А вам что, родители денег не дают?», на что мы, тяжело вздыхая, говорили: «А у нас нет родителей». После такого ошеломляющего признания, у прохожих, как правило, уже не хватало духу пройти мимо, не одарив нас какой-нибудь мелочью.

Бывало, насыпали гораздо больше, чем мы просили, что не могло нас не радовать, ведь это означало, что помимо ненавистных старших мы настреляем кое-что и для себя. Помню, как один подвыпивший мужичок, выслушав наши стенания по поводу голодного детдомовского существования, расщедрился и подарил нам бумажную купюру достоинством в три рубля! Это произвело в наших рядах такое ликование, что он тут же протрезвел и, решив, вероятно, что все-таки переборщил с подаянием, потребовал вернуть деньги обратно. Но нас уже и след простыл!

Честно признаться, мне было противно изображать из себя несчастную сироту, да и актерских данных, чтобы лицедействовать, у меня отродясь не было, поэтому я, в конце концов, стал не столько просить у прохожих денег, сколько требовать их, сам того не замечая. Друзья мои злились: «Головастик, ты с таким наглым видом к людям подходишь, будто они тебе чего-то должны. Сделай ебало попроще, иначе тебе даже копейки не дадут!».

Но деньги все-таки давали, поскольку я знал волшебное слово, которое надо было присовокупить к просьбе о денежном вспомоществовании, и это слово было не «пожалуйста». Оно тоже звучало, конечно, но больше всего людей трогала следующая моя фраза: «Дай вам бог здоровья!». После нее меня почти всегда одаривали, как минимум, несколькими копейками – здоровья хотелось всем!

Случались, правда, и серьезные обломы. Однажды мы все вместе насели на какую-то гражданку, которая показалась нам довольно-таки доброй на вид. У нее было кроткое, располагающее к себе лицо и модное пальтецо, говорящее о явном материальном благополучии. Каково же было наше удивление, когда в ответ на просьбу смилостивиться над бедными сиротами (Чудак для виду даже всплакнул немного – он умел выдавить слезу там, где это было необходимо), обладательница всех вышеперечисленных достоинств неожиданно вдруг обнесла нас такими трехэтажными ругательствами, что у нас уши чуть в трубочку не завернулись.

«Ах вы, побирушки малолетние, – кричала она на всю улицу, – да на вас, сволочах, пахать надо! А вы тут, мерзавцы, деньги попрошайничаете! И не стыдно вам?!». Помню, я тогда и вправду чуть со стыда сквозь землю не провалился. Тем более, что по большему счету, истеричка эта была права. У нас просто не нашлось на тот момент другого способа добыть деньги, кроме как настрелять их у прохожих. Пройдет не так много времени, и мы изыщем еще более стремное средство обогащения, которое, как я подозреваю, этой крикливой бабе совсем бы не понравилось!..

Как любые мальчишки, мы, даже находясь под постоянным принуждением и угрозой побоев со стороны старших, иногда просто забывали о том, что нас ожидало вечером, и начинали беззаботно веселиться, подшучивая друг над другом. Помню, как-то Макс Чудаков решил поспорить со мной и Серегой Покровским, что настреляет денег больше, чем мы вдвоем, вместе взятые. «Это каким же образом?» – удивились мы. – Начнешь хрипеть: «Дайте медный грошик, гражданин хороший, вам вернется рубль золотой»? – «Нет, просто притворюсь убогим, люди любят подавать калекам». – «Как же ты притворишься? Ты ведь руку себе не отчекрыжишь?».

«А вот так!» – Чудак тут же скосил глаза к переносице и скривил свою рожу таким смешным образом, что мы с Покровом чуть не упали под лавку со смеху. Но Макс, видно, решил добить нас окончательно и пополз, волоча за собой ногу, к идущему навстречу прохожему. Мужик, увидев перед собой кособокого уродца, не на шутку забеспокоился. Он опасливо посмотрел на тянущего к нему руки Макса, и спросил: «Что тебе, мальчик?!». Но Чудак только мычал и тряс своей стриженной под горшок головой. Он так вошел в роль, что даже забыл спросить у мужика про деньги. Вдоволь насмеявшись, мы все-таки решили, что такие перевоплощения распугают нам всех потенциальных благодетелей, а потому продолжили действовать по старинке. Ведь за спрос, как известно, не бьют в нос.

Кстати, смех смехом, а однажды нам довелось познакомиться с реальным калекой. Звали его «Универмаг Первомайский» и обитал он в большом продовольственном магазине, благодаря которому и получил свое имя. Это был городской сумасшедший, тихого, правда, нрава, которого почему-то не госпитализировали в больницу. Должно быть, у него имелся какой-то сердобольный родственник, взявший над ним опеку. С утра и до вечера этот несчастный тихушник бродил по своему любимому универмагу и время от времени набивался в помощники к продавщицам, которые привыкнув к «местной достопримечательности» и ходячему «символу магазина», почти никогда не прогоняли его.

Говорить он не мог, а только издавал какие-то нечленораздельные звуки и все время улыбался, как дурачок перед каруселью. Собственно, он и был абсолютным дурачком, только беззащитным и безвредным. В отличие от нас – настоящих скудоумных балбесов, которые не упускали случая поиздеваться над ним. Помню, то рожу ему скорчим, передразнивая больного человека, то крикнем в спину что-нибудь обидное. Жестокие, несмышленые дети – мне до сих пор стыдно за наше тогдашнее поведение!

Однажды мы так разыгрались, что принялись по очереди подбегать к сумасшедшему и отвешивать ему шутливые, как нам казалось, пендали. Делать это было тем легче, что «Универмаг Первомайский» из-за своей чудовищной неповоротливости никого из нас поймать не мог. Какое-то время он еще пытался с застывшей на чугунном лице улыбкой схватить кого-то из обидчиков, а потом вдруг сел на пол и расплакался, как ребенок. Дурачок размазывал слезы по топорщащейся, всклокоченной бороде и грозил нам своим грязным кулаком.

Вот тогда я впервые и задумался над тем, что же мы, суки, делаем?! Зачем издеваемся над больным человеком?! То, что он был идиотом от рождения, лишь подчеркивало нашу собственную неполноценность. Кто знает, может и появился этот «Универмаг» в моей жизни специально для того, чтобы преподнести наглядный урок человеколюбия, который я, к сожалению, не сразу усвоил…

Ну, а вообще, мы очень любили, конечно, шляться по улицам, тем более что на воле было гораздо интереснее, чем взаперти за интернатскими заборами и решетками. А что для малолетнего отрока, еще только вкусившего вожделенной свободы, но не распробовавшего ее до конца, может быть лучше веселой прогулки со своими закадычными друзьями по направлению: «куда глаза глядят»?!

Деньги у нас, как правило, водились, поэтому мы постоянно обжирались самым вкусным в мире (теперь, с высоты прожитых лет, я могу говорить об этом вполне определенно) советским мороженым и обпивались совершенно изумительной на вкус газировкой! Она продавалась в специальных уличных автоматах и стоила всего три копейки.

Одно из счастливых воспоминаний детства: я держу в руках обжигающе ледяной стакан божественного напитка, в глаза мне шпарит яркое весеннее солнце, а вокруг хохочут от радости мои друзья! Стараясь растянуть удовольствие, я маленькими глотками пью шипящую газировку с сиропом, и стремительно поднимающиеся кверху пузырьки газа бьют мне задорно в нос! Кстати, как это не удивительно, стеклянные стаканы из автоматов тогда никто не воровал и от всеобщего их использования всякой сомнительной заразой не заражался, что сегодня представить себе абсолютно невозможно! Во всяком случае, я таких историй в советское время не слышал.

Передвигались мы по городу не только пешком, но и на общественном транспорте, за который, разумеется, почти никогда не платили! Однако иногда наличие кондуктора на линии превращало нас из обнаглевших донельзя зайцев-нарушителей в законопослушных школьников и тогда нам приходилось бросать пятикопеечные монеты в пластмассовую кассу, установленную в салоне автобуса или трамвая. После этого, гордо поглядывая на окружающих пассажиров, дескать, тоже не лаптями щи хлебаем, мы поворачивали специальное колесико справа и отрывали себе выползающие из ящика билеты.

Помню, я как-то вскочил на подножку троллейбуса и внезапно получил невероятной силы удар тока по ногам! Чуть не грохнувшись на колени от неожиданности, я еле-еле дополз до ближайшего сидения, чтобы немного посидеть и очухаться, прежде чем идти бить морду шоферу! Вдруг смотрю, почти сразу за мной на злополучную ступеньку, шарахающую током, заползает какая-то бабка с авоськой продуктов. Не успел я и рта раскрыть, чтобы предупредить старую перечницу о грозящей ей опасности, как бедную старушенцию начало так страшно трясти, что даже мне нехорошо стало!

С одной стороны, смешно очень, а с другой – жалко бабусю до слез! Шутка ли сказать, секунд десять ее колбасило на ступеньке, пока она обратно на улицу не вывалилась! Слышу только, как бутылки из авоськи звякнули обиженно, и тишина… Я выскочил из троллейбуса и принялся помогать обалдевшей старушке встать на ноги, она, конечно, такого сногсшибательного приключения на старости лет никак не ожидала! А потом мне пришлось рвануть к водителю, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю. «Ты чего, – кричу, – слепой пидорас, из своей ржавой колымаги решил пыточную устроить?! У тебя вон бабка чуть кони не двинула, да и меня так током ебануло, что я тебя даже обоссать не могу, как следует!». Тот в ужасе чего-то пролепетал про неисправную проводку и побежал устранять повреждение. На том и разошлись.

К слову сказать, была у меня еще одна, довольно экстремальная история, которая случилась в те времена старинные, теперь почти былинные, и я вам ее сейчас, несмотря ни на что, расскажу! Однажды мне нужно было куда-то добраться на подмосковной электричке, уже и не вспомню, куда именно я держал путь, да это и не важно. Помню только, что в какой-то момент мне живот внезапно так резко скрутило, что я ни охнуть, ни пернуть не могу! Чувствую, не доехать мне до станции без катастрофы – так нестерпимо вдруг захотелось срать! Я аж позеленел от страшного напряжения, стремясь не наложить в штаны. Сижу на лавке в полуобморочном состоянии, ноги крестиком сложил, чтобы не дай бог, случайно не расслабиться, и молю Провидение только об одном – чтобы оно ниспослало мне сортир, насколько это возможно, скорее!

Дождавшись, когда боль в животе немного стихла, и самый жесткий приступ перестал терзать мою задницу, я очень медленно, стараясь не делать резких движений, поплелся к выходу из вагона. «Интересно, сколько еще этот чертов поезд будет тащиться до станции?!» – лихорадочно думал я. Сия мысль не давала мне покоя. «Минуту? Две? Пять? Только бы дотерпеть! Только бы не обосраться раньше времени! А ведь на станции еще туалет найти надо!» – Я обреченно вздохнул и еще сильнее стиснул очко и зубы!

Неожиданно рядом со мной нарисовалась какая-то компания безмозглых малолеток, которые принялись рассказывать друг другу всякие смешные истории. Я стою – ни жив, ни мертв, в буквальном, а совсем не переносном смысле этого слова, и стараюсь пропускать весь их слабительный для меня треп мимо ушей! Ведь любая непроизвольная реакция с моей стороны может окончиться чудовищным катаклизмом! Вдруг один из них поворачивается к своим товарищам и говорит: «Представляете, он на меня как накинулся с кулаками! И тут я со страху обосрался!».

Меня аж передернуло от этих слов! Бля, долбанные спиногрызы, они что, решили любыми способами заставить меня обгадить собственные штаны?! «Ребята, – говорю, – вы не могли бы вспоминать о своем говне в каком-нибудь другом месте?». В общем, еле-еле дождался следующей станции. Хорошо, что там прямо рядом с платформой оказался деревенский дощатый сортир, который я, через секунду после моего воцарения в нем, одним выхлопом развалил на части! Как же мало, друзья, порою нам нужно для счастья. Иногда достаточно просто вовремя добежать до туалета…

Глава 35

Новый год к нам мчится, скоро все случится!

Из творчества группы «Дискотека Авария»

Как верно заметил в свое время вождь мирового пролетариата, для нас важнейшим из искусств являлось кино – его мы могли смотреть до полного изнеможения и самозабвения! Страсть как любили прошвырнуться по кинотеатрам! Узнаем о каком-нибудь новом фильме (особенно помеченным двумя звездочками, то есть «кроме детей до шестнадцати лет») и сразу бежим знакомиться с картиной. Настреляв предварительно достаточное количество денег, чтобы хватило на несколько пломбиров для каждого, мы устремлялись затем в заветный кинозал, где с жадностью пожирая мороженное, пялились в большой экран!

Но тратить деньги на билет нам было то ли жалко, то ли в падлу (сказалась, вероятно, привычка, сформировавшаяся еще в Младшем корпусе, смотреть кино бесплатно) и поэтому чаще всего мы пробирались в кинотеатр с помощью трех, прекрасно зарекомендовавших себя способов. Первый заключался в том, что мы всей своей гоп-компанией проходили мимо ничего не подозревающей билетерши, и каждый из нас говорил ей, что «билеты сзади!». Каково же было потрясение обманутой женщины, когда последний хулиган нагло смеялся ей прямо в лицо и бежал, расталкивая всех посетителей в зал, прятаться под сидениями.

Второй способ предполагал использование уже не входа, а выхода из здания. После того, как предыдущий сеанс заканчивался, и зрители через широко раскрытые двери покидали зал, мы, стараясь оставаться незамеченными, крадучись просачивались с улицы в кинотеатр и тут же прятались за большущий экран, где было достаточно места, чтобы там могли укрыться не только три-четыре несовершеннолетних оборванца, но и целый класс любителей посмотреть кино на халяву! Когда же свет в зале гас и следующий фильм начинался, мы, бесшумно выскочив из своего убежища, рассаживались на свободных креслах.

Наконец, третий способ нашего проникновения в кинотеатр счастливо сочетал в себе наиболее удачные детали как первого, так и второго тактического плана. Другими словами говоря, мы покупали билет кому-то одному из нас, а уже он, чинно и благородно пройдя в зал, открывал во время сеанса двери изнутри всем остальным. Таким образом, мы были в курсе всех кинематографических новинок того времени! Но нам и этого показалось мало. Мы решили взять от кинотеатров кое-что еще…

Все дело в том, что еще до начала фильма в буфетах этих развлекательных учреждений продавались невиданные нами в интернате пирожные, газированные напитки и прочие вкусности, которые необычайно пробуждали у нас воровской инстинкт! Купить мы их не всегда могли, а вот стырить – вполне, чем благополучно и пользовались. Дождавшись старта киноленты, мы отпрашивались у билетерши в туалет (ну, не можем же мы, право дело, обмочиться в зале!), после чего шли, минуя уборную, прямиком к вожделенному буфету.

Нам было хорошо известно, что буфетчица после третьего звонка, приглашающего зрителей в зал, обычно уходила к себе в подсобку, травить анекдоты с подружками. Ей и в голову не могло прийти, что кто-то может прямо во время детского сеанса обворовать ее буфет! Что поделать, порой нам приходилось заставлять продавщицу по-новому взглянуть на некоторые малоприятные аспекты ее, в общем-то, неплохой работы…

Набрав достаточное количество сладостей, и спрятав все это богатство под одеждой, мы возвращались в зал, где принимались с чудовищной скоростью пожирать съедобные улики, похищенные нами с места преступления! Иногда в этот самый момент в зал с фонариками врывались поставленные на уши контролеры, которые пытались найти воришек, опустошивших буфет. Мы, прекрасно понимая, что, прежде всего, будут винтить одиноких подростков, бросались к первой же попавшейся женщине: «Скажите, пожалуйста, контролерам, что вы – наша мама!». Баба, конечно, тут же выпадала в осадок – какие-то наглые опездолы набиваются к ней в родственники прямо в кинотеатре! В общем, веселое это было дело – потрошить буфеты. Почти как «Ералаш»!

С кино у меня была связана еще одна, довольно занятная история. Как-то подошел к нам на улице мужик и спрашивает: «Ребята, а вы не знаете, что за фильм демонстрируется в этом кинотеатре? Чего люди туда так ломятся?». Я ему со всей возможной вежливостью отвечаю: «Иди и смотри». Неожиданно он почему-то обижается на меня: «А тебе что, тяжело сказать название?». Я снова с готовностью, но уже несколько удивленно, повторяю: «Иди и смотри». Мужик окончательно взрывается: «Ну, ты даешь, парень! Это что, секрет какой-то?!».

Тут только до меня доходит, что человек принял название фильма за форменное над ним издевательство. «Вы меня, к сожалению, не поняли, это фильм так называется!» – восклицаю я к запоздалой радости вопрошающего. Кстати, сам-то фильм, конечно, забавным назвать никак было нельзя. Я после его просмотра перестал играть в войну, она сразу потеряла для меня всякий романтический ореол. А может быть, и вырос просто из игрушек…

Помню, как мы устроили для себя встречу Нового Года! Проблема заключалась в том, что праздник этот в интернате у нас никак не отмечался. То есть на шефские «елки» мы в дни зимних каникул ездили, конечно, но всеобщего детдомовского новогоднего торжества никто, почему-то, никогда не организовывал. В этом смысле, каждый изгалялся, как хотел.

Старшие, к примеру, почти повально напивались какой-то дрянью, типа «бормотухи» или «клопоморилки», а потом блевали весь день, не забывая распевать пьяными голосами всякую похабщину, типа: «Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты! Ты подарки нам принес, пидорас горбатый?! – Нет, детишки, не принес, денег не хватило. – А чего же ты пришел, старое мудило?!».

Мы же решили впервые устроить для себя самое настоящее застолье, наподобие тех, что нам иногда доводилось видеть в кино. С деликатесной и ужористой, а не унылой сиротской едой, с красивыми елочными игрушками и прочими атрибутами настоящего новогоднего праздника! Как говорится, если воспитатели не желают веселиться, то мы сделаем это за них, сами сварганим себе торжество, и пусть все идут в жопу!

Дней за десять до Нового Года мы буквально прописались на улице, вымогая у прохожих деньги для нашего праздничного стола. И никакой жестокий декабрьский мороз не мог остановить нас в осуществлении намеченной цели! Заскочим на несколько минут в подъезд, погреемся, чтобы носы и уши окончательно не отвалились, и опять выскакиваем на улицу, добывать бабки! Зимой люди неохотно лезли в карман за мелочью, и, тем не менее, совместными усилиями нам удалось настрелять, копеечка к копеечке, аж 80 рублей – колоссальную для нас тогда сумму! С этими деньгами мы могли позволить себе удовлетворить любой наш гастрономический каприз, и, забегая немного вперед, отмечу, что именно так мы и сделали.

У моего друга Акима имелись ключи от маленького подвального помещения, в котором хранился спортивный инвентарь, там мы и решили встретить наступающий Новый Год. Но прежде, чем собраться за праздничным столом, нам пришлось сильно исхитриться, чтобы старшие не отняли у нас закупленные продукты. В интернат ведь просто так с сумками не зайдешь – рыскающие в поисках добычи шакалы сразу же отберут у тебя все их содержимое, поэтому нам пришлось сделать несколько ходок, скрывая еду под одеждой. Наконец, ежесекундно рискуя быть разоблаченными, мы снесли все съестные припасы в наш тайный подвальчик.

И вот наступила торжественная минута! Я, Серега Покровский, Леха Акимов и Макс Чудаков, которого угораздило родиться первого января, сидим за невероятно роскошным по детдомовским меркам столом! Чего на нем только нет: и все виды знаменитых московских сладостей (начиная с шоколадных конфет и заканчивая нежнейшим зефиром), среди которых особое место занимают пирожные «Миндальное» и «Картошка»; и призывно манящие бутылки с «Байкалом» и «Тархуном» – изумительная по тем временам вкуснятина, с которой нынешние жалкие газировки не идут ни в какое сравнение; и давно уже превратившаяся в сказочный миф колбаса под чарующим названием «Сервелат», бывшая тогда в страшном дефиците, за которой нам пришлось отстоять в очереди несколько часов!

На, специально принесенных из интернатской столовой, подносах красовались даже совершенно экзотические в нашем «сиротнике» мандарины, которые смотрелись совсем уж каким-то фантастическим новогодним чудом – мы еле удержались, чтобы не слопать их все еще до начала застолья! А венчал все это небывалое великолепие хит любого советского праздника – торт «Птичье молоко», в поисках которого мы объездили пол-Москвы!

Здесь надо обязательно заметить, что мы тогда еще, слава богу, не пили, а потому алкоголя на нашем столе не было, но зато во всем остальном он не уступал самому изысканному новогоднему столу советской эпохи. Про интернат и говорить нечего – это было совершенно невиданное у нас пиршество, имевшее все шансы переместиться в область детдомовских легенд и сказаний! Не погрешу против истины, если скажу, что такого продуктового изобилия сироты не видели вообще никогда!

И вот, когда мы уже собирались поднять свои, полурасколотые, общепитовские чашки с вкуснейшей газировкой и поздравить друг друга с наступающим Новым Годом, в дверь неожиданно забарабанили. Мы так и застыли в жутком смятении! Послышались громкие голоса: «Открывайте, уроды, мы знаем, что вы здесь!». Это были идущие по нашему следу шакалы…

«Неужели, какая-то гнида настучала старшим, что мы собрались в подвале отмечать Новый Год?!» – пронеслось у меня в голове. Я растерянно оглядел своих друзей – на них лица не было! Они словно впали в анабиоз, оцепенев от происходящего! Все наши запредельные усилия по организации праздничной «обжираловки» на глазах рассыпались в прах! Светлый новогодний праздник превращался в обычные для интерната мрачные будни, окрашенные в кровавые тона.

И тогда я крикнул ребятам: «Жрите, пока они не взломали дверь! Не оставляйте этим пидорасам ничего!». Мы набросились на выстраданную нами еду и принялись исступленно набивать ею свои рты! Дверь уже содрогалась от тяжелых ударов, а мы, давясь от обиды и злости, уничтожали с таким трудом добытые нами деликатесы! Наконец, старшие ворвались в подвал и принялись остервенело дубасить нас руками и ногами. «Вы чего, совсем охуели, твари! Решили банкет здесь тайком устроить?! А почему мы об этом узнаем самыми последними?!» – разъяренно вопили они…

«Хорошо Новый Год начался, ничего не скажешь!» – улыбался я окровавленным ртом полчаса спустя. Мои друзья в этот момент прикладывали к своим опухшим от побоев лицам холодные, медные пятаки, чтобы избежать совсем уж чудовищных гематом. «Как там обычно говорят: как Новый Год встретишь, так его и проведешь?» – пошутил Чудаков Макс (у него уже наступил день рождения, и он получил причитающийся ему от старших подарок в виде огромной блямбы под глазом!). «Кто бы сомневался» – сплевывая сквозь зубы сгусток крови, кисло усмехнулся я.

Глава 36

Эй, вратарь, готовься к бою, —

часовым ты поставлен у ворот!

Ты представь, что за тобою

полоса пограничная идет!

Из песни «Спортивный марш», на слова Лебедева-Кумача

Как-то в один из немногих прекрасных дней, прожитых нами в интернате, нашу весело галдящую толпу собрал в спортзале Андрей Петрович Холопов – еще один детдомовский воспитатель, достойный самых добрых слов! Не теряя времени на всякие лирические отступления, он сходу предложил нам: «А что, пацаны, может хватить бить школьные стекла во время ваших импровизированных стычек на футбольном поле? Давайте уже побеждать всех на официальных спортивных соревнованиях! Скоро начнутся матчи на Всесоюзном первенстве по футболу среди детских команд под названием «Кожаный мяч». Я заявил туда и нашу интернатскую сборную!».

Ликованию нашему не было предела – наконец-то мы сможем схлестнуться на поле с лучшими командами Первомайского района, а потом Москвы и даже Советского Союза! В том, что мы дойдем до финала и завоюем золотые медали первенства, никто из нас, разумеется, даже не сомневался! Планомерные тренировки начались сразу же после этого исторического собрания: три раза в неделю мы истязали себя на своем маленьком пятачке перед школой, а по субботам ездили в Институт Физкультуры, расположенный на Сиреневом бульваре – там нам предстояло обучиться премудростям футбольной игры в зале.

Упражнения наши не отличались какими-то невероятными секретами или оригинальными тренерскими новациями: трехкилометровая пробежка, работа с мячом, двусторонняя игра – вот и весь нехитрый «суповой набор» нашего тренировочного процесса. Тем не менее, уже через каких-то пару месяцев мы стали обыгрывать с разгромным счетом всех своих соперников! Немало этому поспособствовали и старшие (надо отдать им должное). Дело в том, что они постоянно заставляли нас играть с ними, что физически было крайне тяжело. И не только потому, что противники наши были на несколько лет старше, но и из-за обычного их стремления устраивать мордобитие при каждом удобном случае!

Вообразите себе картину: по полю бегают здоровенные жлобы, мат-перемат, грубая игра, подножки. Все на взводе и тут из-за твоей ошибки (а ты еще маленький и тебе ох, как нелегко противостоять возрастному сопернику!) команда пропускает мяч… Понятно, что после такого фиаско разъяренные старшие вместо мяча какое-то время пинают твою бедную голову. Зато в следующий раз, памятуя о побоях, полученных тобой на поле, ты уже играешь так, будто это твоя последняя игра в жизни!..

Как-то старшие, руководствуясь, вероятно, самыми благими намерениями, решили научить меня стоять на воротах, но выбрали для этого абсолютно негодный способ, а именно – установив мяч в 5 метрах от ворот, предложили мне представить, что за мною «полоса пограничная идет»! Из 10 пушечных ударов, нанесенных фактически в упор, я не взял ни одного. А так как за каждый пропущенный мяч мне было обещано по 2 пендаля, то не трудно представить, во что превратилась моя задница, по которой били, как по мячу! Но не будем о грустном…

Лучше расскажу вам, как пиздато я играл в футбол на первенстве «Кожаного мяча»! Поскольку большой скоростью, несмотря на длинные ноги, я никогда не отличался, в детдомовской команде меня отстранили от любимого мною нападения и сделали защитником. Причем не абы каким, а последним. Другими словами говоря, в мои обязанности входило подчищать огрехи обороны и не давать нападающим противника выходить один на один с вратарем. Ну, и я, конечно, был рад стараться – лихо косил всех подряд в штрафной зоне, исправно зарабатывая пенальти для своей команды!

Наши игроки проклинали меня за это самыми последними словами, но я ничего не мог с собой поделать. Как только увижу нападающего, изготовившегося к удару – сразу же без лишних любезностей хреначу его по ногам! Хруст костей, крики, свисток, красная карточка, удаление с поля – все это важнейшие вехи моей футбольной биографии…

Однажды я даже забил гол в свои ворота невероятным по красоте ударом через себя! Получилось это случайно, конечно, но очень эффектно. Хотел таким оригинальным способом отдать пас нашему вратарю, однако немного не рассчитал траекторию… После столь вопиющего инцидента меня хотели убрать к ебеням собачьим из сборной, но потом оставили. Дело в том, что несмотря на некоторый вред, приносимый команде, я все-таки калечил и нападающих соперника, а это у нас всегда очень ценилось.

В конце концов, ребята даже научились правильно использовать мои уникальные навыки. Заходили, что называется, с козырей. «Олег, видишь того долговязого додика? Его надо вынести с поля!» – говорили мне, и я тут же, стремительно распластавшись в воздухе, летел в чудовищном подкате к своей жертве, скашивая ее, как на лугу деревенский косарь выкашивает какой-нибудь бурьян или чертополох.

А затем с чувством исполненного долга уходил в раздевалку – за такие проделки футбольный арбитр наказывал очень строго. Впрочем, надо признаться, что мы и впрямь играли довольно жестко (или как сейчас сказали бы – бескомпромиссно) – били не столько по мячу, сколько по ногам. И только этот хуй со свистулькой не давал нам до конца проявить все наши таланты!

Как сейчас помню нашу первую игру на первенство Первомайского района. В центр поля под волнующий воображение любого мальчишки «Футбольный марш» выбегают две, нацеленные только на победу, команды. Но как же разительно отличаются они друг от друга! Вот стоят домашние ребята, при полном, как говорится, при параде: новенькие с иголочки бутсы, белые трусы, красные майки, бело-красные гетры (явный закос под «Спартак»). Мы же выходим одетые, кто во что горазд (интернат не закупил футбольную форму) – чуть ли не в трусах семейных и рваных кедах. Домашние пижоны, снисходительно улыбаясь, смотрят на нас, как на говно: типа, ну что нам могут сделать нищеброды, у которых даже формы футбольной нет?!

Начинается игра, и тут настроение у наших соперников кардинальным образом меняется! Они просто не могут отобрать у нас мяч! Первые несколько минут ребята не понимают вообще, что происходит – какие-то непонятные гопники, больше похожие на беспризорников из кино, нежели на футболистов, вдруг начинают клепать им один гол за другим! Для них это какой-то невероятный разрыв шаблона – вся их спесь сразу же куда-то улетучивается, между тем, как счет на табло уже к концу первого тайма становится совершенно неприличным! Домашние в ахуе! Они еще как-то пытаются спасти свою честь, рассчитывая забить нам хотя бы один гол престижа и тем самым, размочить счет, но мы не оставляем им даже этой ничтожной возможности…

Вы не поверите, но все первые игры (до тех пор, пока мы не стали чемпионами района) детдомовская команда выносила своих соперников, что называется, «в одну калитку», громя их со счетом 8-10-12-15: 0! Сказывалась, вероятно, наша лучшая, по сравнению с оппонентами, физическая подготовка. Ведь мы на протяжении достаточно долгого времени каждый день бегали на зарядке по несколько километров и не знали, что такое усталость! Кроме того, у нас был еще один невероятный козырь, о котором я скажу чуть ниже.

Когда же мы вышли в финал общемосковского чемпионата и начали соперничать уже с другими районами столицы, играть стало чуть сложнее, но ненамного. Мы все также превосходили своих противников во всех компонентах игры, но тут уже, случалось, и нам забивали. Ничего страшного в этом не было – чем ближе к развязке, тем сильнее конкуренция и ожесточеннее борьба!

Интересно, что наш тренер Андрей Петрович никогда не произносил никаких зажигательных речей перед игрой, типа: «Мы побьем их, ребятишки!» или «Уничтожьте, растопчите их, как вы умеете!». Нет, ничего подобного Холопов не говорил. Он всегда только чуть заметно улыбался, когда давал нам общий план на игру, как будто уже наперед зная, что мы и растопчем, и побьем – нужно только не мешать нам этого делать. И мы, не желая подводить нашего наставника, разносили и в хвост, и в гриву всех своих соперников, не проиграв ни одного официального матча, да еще и став, в результате, чемпионами Москвы по футболу! Ни одна столичная школа не смогла составить нам хоть сколь-нибудь серьезной конкуренции. Детдомовцы на деле доказали, что в самом популярном виде спорта им нет равных!

Это был, конечно, колоссальный повод для гордости! Я смотрю сегодня на игру нашей российской футбольной сборной и понимаю, что у этих вальяжно бегающих миллионеров нет и тысячной доли того азарта и жажды победы, которые были у нас, босоногих детдомовских мальчишек. Мы на каждую игру выходили биться, как на войну, и нам было важно не просто победить, а сделать это с разгромным счетом! Превосходство в один-два мяча нас категорически не устраивало! Мы желали превосходить своего соперника на несколько голов, доминировать над ним тотально! В нас очень сильно была развита психология победителей, то есть как раз то необычайно важное для спортивной борьбы качество, которое, по-видимому, напрочь отсутствует у некоторых игроков нынешней сборной России.

А может быть, им просто репрессий немного не хватает? Ведь если бы их тренировали также, как и нас, они, наверное, играли бы на совершенно другом, несравнимо более высоком уровне?! Говорят, в свое время Сталин (лучший, на мой взгляд, тренер всех времен и народов) провожая спортсменов на Олимпиаду, по-отечески обещал им, что если они не возьмут золото на соревновании, то поедут добывать его на Колыму. Понятное дело, что при таком новаторском подходе в деле организации игрового процесса советская сборная громила всех подряд! Нынешние же «бегунки» обнаглели просто донельзя: пешком по полю ходят, свои будущие гонорары в уме подсчитывают. О футболе и думать забыли…

Для нас же не было большего счастья, чем приобщиться к великой игре! Боже, на каких только площадках нам не приходилось демонстрировать свое мастерство! Помню, как-то даже вышли на поле, которое по колено было залито водой! (рис на нем, что ли, выращивали?). Честно признаться, это был не столько футбол, сколько водное поло. Или, точнее сказать, грязное поло, поскольку мы все 90 минут игрового времени пробарахтались в непролазной грязи! Но даже в таких экстремальных условиях мы умудрялись обыгрывать своих соперников. А все потому, что у нас был Алексей Акимов.

Еще в совсем маленьком возрасте он поражал всех окружающих своей невероятной игрой, а когда немного подрос – и вовсе сделался грозой любого противника! Помню, когда он выходил на поле, детдомовские болельщики буквально взрывались от восторга: «Кто проворней всякой кошки? Это наш Акимов Лешка!». Для него не составляло труда одному накрутить финтами всю команду соперника и забить ровно то количество голов, которое он считал нужным. Недюжинное мастерство Акима приводило в отчаяние всех наших оппонентов и в геометрической прогрессии множило самоуверенность детдомовцев. С ним у нас не было ни единого шанса на поражение! Как говорится, вы забьете нам столько, сколько сможете, а мы вам – сколько захотим!

Удивительная взрывная скорость, мощнейший удар, после которого даже взрослые дяди отказывались стоять на воротах, поразительная результативность, обеспечивающая нам победу с разгромным счетом в каждом матче – все это позволило организаторам футбольного турнира признать Акимова лучшим игроком города Москвы, в своем детском возрасте, разумеется. Но самое поразительное произошло чуть позже. Уже после того, как мы выиграли «Кожаный мяч», нашу команду пригласили сразиться с дублем «Спартака» – ребятами, которые через несколько лет попали в основной состав этого именитого клуба. И такая встреча состоялась!

К сожалению, мы проиграли ее со счетом 3:1, но это поражение было сродни победе! Только представьте, дворовая детдомовская команда почти на равных бьется с молодой порослью «Спартака», которая тренируется по несколько раз в день на лучшей спортивной базе страны и под началом самых опытных наставников. И вот этой, практически профессиональной команде, Акимов умудряется еще и гол забить! Понятно, что его тут же пригласили тренироваться в «Спартак». А дальше случилось нечто такое, что иначе, как горем, не назовешь! Наши старшие категорически запретили Акиму ездить на тренировки. Они посчитали, что это будет отвлекать его от учебы, в которой он и так не очень-то преуспевал.

Я страшно жалею, что безусловный талант Лехи так, толком, и не раскрылся. Ведь он на самом деле был редким самородком, очень одаренным от природы именно в футболе. И если бы его правильно направили, помогли, поддержали – он бы мог со временем, я уверен в этом, заиграть на очень высоком профессиональном уровне в том же «Спартаке». Но к большому несчастью, Акимов учился в интернате, где всем было насрать на будущее воспитанников. Никто даже и не подумал помочь талантливому мальчишке. А у самих детдомовцев не всегда хватает упорства преодолеть все жизненные неурядицы. Да и какое может быть личностное развитие у человека, когда ему после выхода из интерната элементарно жрать нечего?..

Кстати, о талантах. Некоторые люди считают, что если детдомовцы лишены родителей, то они обделены и всем остальным, как то: интеллектом, способностями, дарованиями и прочими, необходимыми в жизни каждого человека, вещами. По счастью, это не так. Как не парадоксально, но в детском доме встречалось немало по-настоящему одаренных ребят. Казалось бы, откуда им взяться при таких-то нерадивых предках, но, видимо, бог, наделяя людей талантами, не принимает в расчет весьма специфические иногда «заслуги» их ближайших родственников. А может быть и компенсирует таким образом недостаток положительных эмоций в жизни детдомовца. Во всяком случае, только в нашем интернате я знаю несколько человек, которые легко могли бы стать гордостью любой специализированной школы.

Помимо уже упомянутого мною Алексея Акимова у нас, к примеру, учился Женя Билялетдинов, необычайно хорошо, просто на уровне гениальности, игравший в шахматы. Достаточно сказать, что он уже в пятом классе вслепую, не подглядывая на доску, обыгрывал по несколько человек! Это же какую шахматную память нужно было иметь, чтобы удерживать в голове позиции на трех-четырех досках, да еще и крушить своих соперников с сухим счетом!

И это при том, что мы тоже не были в шахматах новичками и детский мат поставить нам, в принципе, было невозможно. Скажем, я неоднократно становился чемпионом разных пионерских лагерей по шахматам, а вот Женьке противопоставить ничего не мог. Повторюсь, мы все со свистом пролетали ему в «слепые шахматы» при сеансе одновременной игры, так и не сумев обыграть его ни разу! А уж о том, чтобы победить Билялетдинова в обычные классические шахматы, даже речи быть не могло – об этом в интернате никто и не заикался!

Или взять еще одного моего близкого друга – Макса Чудакова. Почти каждый урок в школе я наблюдал одну и ту же, повторяющуюся изо дня в день, картину – вместо того, чтобы грызть гранит науки, Чудак малюет в тетрадке какие-то тайные, тщательно скрываемые от училки, рисунки.

Однажды я заглянул к нему в тетрадку и обомлел! Там был изображен вождь мирового пролетариата и всех трудящихся. Да так искусно, что мне он показался живым (в чем до этого, несмотря на всю советскую пропаганду, я отнюдь не был уверен). Вообще-то, рисовать Ленина в интернате было строжайше запрещено, считалось, что к этой титанической фигуре могут подступаться только заслуженные и маститые художники. Пятиклассник Максим таковым, конечно же, не являлся. Но он настолько мастерски перерисовывал с красной советской десятирублевки Ильича, что у меня не было сомнений – из Чудака вырастет отличный фальшивомонетчик! Жалко, что он пошел по совершенно другому пути.

Да что там вспоминать про чужие таланты, коли у меня имелся свой собственный! Когда-то, еще до подростковой ломки моего голоса, я очень недурственно пел. И хотя друзья постоянно шутили, что таким голосом только из туалетной кабинки «Занято!» кричать, я знал, что говорят они это лишь по причине снедаемой их зависти. Во всяком случае, наши девочки так не считали, и все время просили меня спеть им на бис тогдашний хит всей советской пионерии «Прекрасное далеко». Более того, они были готовы даже поощрять меня за мое высокое искусство разного рода печенюшками.

Я, конечно, краснел от такого непривычного к себе внимания, но все равно не мог удержаться, чтобы не пропеть своим удивительным лирико-драматическим тенором (который, на мой скромный взгляд, ничем не уступал в то время вокальным данным Робертино Лорети и Сергея Парамонова), известные всем слова:

«Слышу голос из прекрасного далёка

Он зовёт меня в чудесные края

Слышу голос, голос спрашивает строго:

«А сегодня что для завтра сделал я?»

Девчонки буквально визжали от восторга и просили меня ни в коем случае не останавливаться, а продолжать петь дальше, не сбавляя, что называется, оборотов! И я, благодарно закатив глаза к небу, голосил, что было сил:

«Я клянусь, что стану чище и добрее

И в беде не брошу друга никогда

Слышу голос, и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа».

Я и сейчас иногда, стоя в душе (то есть, в месте, где меня никто не слышит) нет-нет, да спою полюбившуюся мне с детства песню! Но голос мой уже, конечно, не тот. Да и благодарных слушательниц нет рядом. Кто знает, может взыскательная публика потеряла в моем лице выдающегося певца? А может ей, напротив, сказочно повезло, что я не запел, а запил?

Как же все-таки важно, согласитесь, вовремя определиться со своим предназначением. Ведь каждый из нас в этой жизни на что-нибудь, да годится! Не может быть, чтобы господь разрешил человеку родиться, не наделив его каким-нибудь сопутствующим талантом. Просто люди очень часто зарывают его в землю, а потом дико мучаются, не в силах вспомнить для чего они, собственно, предназначены! Так до самой смерти и коптят небо, не понимая, зачем им это все нужно. И в конечном итоге, проживают свою жизнь зря.

А в принципе, в любом из нас спит гений. И с каждым днем все крепче. Надо всего лишь помочь ему проснуться. И самое верное для этого средство – переместиться в свое чудесное детство! Вот когда мы креативили по полной программе и для нас не существовало невозможных вещей! Посмотрите на любую группу маленьких смешных дошколят – ведь среди них нет ни одного бесталанного ребенка, все они почти волшебники! Что же происходит с нами, повзрослевшими, когда мы становимся вдруг ужасно скучными, бесцветными и неинтересными? Это ли не преступление перед собственной природой и человечеством?!..

Как там в известной песне поется: «Нас поздно спасать и поздно лечить. Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы». А ведь дети и вправду намного лучше нас, взрослых! Пока вы удивленно гадаете, как такое вообще возможно, рискну предположить, что все малыши от природы – гениальны! И только школа (то есть унификация процесса обучения без учета персональных талантов и способностей ребенка) делает нас впоследствии двоечниками и дураками. Страшно подумать, сколько уникальных детских дарований погибло благодаря недюжинным усилиям некоторых учителей… Поэтому ищите, в чем вы талантливы! Определившись с этим, вы поймете, наконец, ради чего появились на свет!

Я вообще считаю, что человек не должен пресмыкаться ни перед наглым, ни перед властным, ни перед тем, кто выставляет свое богатство напоказ. Потому что все эти люди низки и примитивны, они не стоят нашего внимания, даже если настоятельно требуют его к себе. Единственный, кто достоин уважения и перед кем не стыдно склонить свою голову в знак признания и восхищения – это человек, обладающий каким-нибудь удивительным и полезным для окружающих даром! Ведь именно по таланту определяются люди, отмеченные свыше!

А еще я думаю, что талант – это и есть та программа, которую каждый из нас должен реализовать на этой Земле. Вы спрашиваете, в чем заключается смысл вашей жизни? Да вот в этом и заключается – понять, к чему лежит ваша душа и постараться сделать так, чтобы она постоянно пела от радости! Талантливый человек всегда счастлив, поскольку занимается любимым делом, а бесталанный (то есть, так и не сумевший определиться со своим предназначением в жизни) зол на себя и окружающих. Он вынужден делать то, что ему не нравится, от чего он не получает никакого удовольствия. А жить без удовольствия, согласитесь – глупо и грешно! В общем, пестуйте свой талант, занимайтесь любимым делом – однажды оно обязательно вырастет, как дерево, и принесет свои плоды!

Глава 37

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

стоит на запасном пути

Из «Песни о Каховке», на слова Михаила Светлова

Каждый год 23 февраля в интернате праздновался «День Советской Армии и Военно-морского флота». Но воспитателям мало было просто отметить эту дату – они заставляли нас маршировать в ногу и распевать всякую фигню на так называемом «Смотре строя и песни». Я терпеть не мог это мероприятие, поскольку никогда не любил ходить строем, но делать было нечего, приходилось, супротив своего желания, во всех этих показушных выступлениях участвовать. Тем более, что старшие брались как следует натаскать нас перед конкурсом.

За несколько дней до праздника мы начинали осваивать нехитрую программу приуроченного к нему «Смотра». По вечерам Козлович выгонял нас в рекреацию и заставлял бодро маршировать по коридору, совершая всевозможные повороты и перестроения в разные шеренги. Основная сложность заключалась в том, что все это надо было делать синхронно и поначалу многие ребята сбивались, запаздывая с выполнением команд или путая правую сторону с левой. Но чертов Кызел хорошо знал свое дело – в какой-то момент все мы, как по волшебству, совершенно перестали ошибаться, чем необычайно воодушевили нашего истязателя – он решил, что подотчетный ему отряд к «Смотру строя и песни» готов!

Дело в том, что каждому старшему хотелось, чтобы именно его подопечные прошагали и пропели на конкурсе лучше всех, и Козлович здесь не был исключением. А добивался он этого самым привычным для себя способом – побоями. Приказав нам рассчитаться «на первый-второй», Кызел требовал затем, чтобы первые номера вышли из строя, после чего начинал их энергично мутузить! Причем по лицу этот садист старался не бить, все-таки речь шла об общешкольном «Смотре» – нехорошо будет, если ребята выйдут на него с побитыми рожами.

Поэтому долбил, преимущественно, пыром по ногам, да так, что мы падали от невыносимой боли! Вскоре Козлович сообразил, что мы так и ходить не сможем, и тогда принялся глушить нас двумя ладонями со всей дури по ушам! Это называлось у него «качнуть колокол». После подобных экзекуций у нас так гудело в головах, что думали мы только об одном – как бы не сбиться во время выполнения разных строевых команд. Тем более, что Козлович пообещал в таком случае уделать нас по полной программе…

И вот наступил торжественный миг праздника, к которому мы все так напряженно (кто-то, раздавая пиздюлей, а кто-то, их получая!) готовились. Накануне воспиталка выдала нам стилизованную под военное обмундирование форму, в которой наш отряд стал походить на дружный коллектив только что сбитых летчиков. И мы, построившись в идеально ровную шеренгу, парадным шагом направились в спортзал, где должен был состояться пресловутый «Смотр строя и песни». Там уже стояли, переминаясь с ноги на ногу, ребята из других классов.

Казалось, они представляли все возможные рода войск. Вон у турника боязливо жмутся друг к дружке и настороженно зыркают по сторонам маленькие танкисты, а рядом с канатами дожидаются своей очереди на выход моряки. «Эй, летуны-пердуны, вы в пролете, как фанера над Парижем!» – кричат нам весело задиры в бескозырках. «А вами, матросами-хренососами, только рыб кормить!» – беззлобно огрызаемся мы в ответ.

По жребию нам выпадает выступать первыми. На середину спортзала с начищенным до блеска горном выскакивает Витька Кособрюх и тщетно пытается извлечь из него хоть какие-то звуки. Как это не прискорбно, но у Косого абсолютно ничего не получается! (Чуть позже выяснилось, что некий тайный «доброжелатель» из конкурирующей команды прямо перед нашим выходом напихал в инструмент спрессованной бумаги). Весь зал помирает со смеху, наблюдая, как рушится, еще не начавшись, наше выступление. И тогда я на правах заправского спасителя любого безнадежного положения, кричу окончательно уже было расстроившимся ребятам: «Отряд, слушай мою команду! За мной, шеренгой по двое, шагом марш!». Мы, четко чеканя шаг и демонстрируя безупречную выправку, выходим на построение.

Из жюри выползает пожилой военрук Николай Иванович, который ведет в школе уроки НВП. Сейчас он принимает парад. «Здравствуйте, товарищи летчики!» – вскидывает он в приветствии руку к своей изъеденной молью фуражке. «Здравия желаем, товарищ подполковник!» – гаркаем мы так, что за большими окнами спортзала удивленные вороны, сами того не ожидая, падают с веток деревьев! После взаимного обмена любезностями «товарищи летчики» показывают членам жюри то, чему они научились благодаря каждодневным побоям своих более старших «наставников».

Я, как самый высокий в классе, да к тому же еще и всем начальникам – начальник, подчиненным – командир, с важным видом пиздую впереди всего строя. На меня ровняется весь отряд. Да что там отряд – на меня таращатся (так мне, во всяком случае, кажется) все девчонки нашего класса! Как существа абсолютно недисциплинированные и к строевой шагистике не приспособленные, они освобождены от участия в «Смотре строя и песни» и с интересом наблюдают за всем происходящим, сидя на деревянных лавках, установленных в спортзале.

Я чувствую на себе их восхищенные взгляды, и тяну свою ногу так, как не снилось и почетному караулу у Мавзолея! Мне неожиданно стало нравиться то необычное состояние упругой, звенящей легкости в движениях и молодцеватой уверенности в своих силах, которое дает синхронное шагание в ногу с двумя десятками таких же радостных обалдуев! Сейчас нам нужно будет пройти еще один полный круг по залу, и затем показать всем присутствующим, как слаженно умеют летчики выполнять сложнейшие фигуры высшего пилотажа в построении на земле! Преисполненный необыкновенной гордостью, я командую своим зычным голосом: «Отряд, песню запевай!». Сразу же вслед за этим послушные моему приказу ребята начинают весело и звонко вопить:

«Орлята учатся летать!

Им салютует шум прибоя,

В глазах их – небо голубое,

Ничем орлят не испугать!

Орлята учатся летать!»

И тут, о боже, происходит самая настоящая и непредвиденная мною катастрофа! Я вдруг каким-то совершенно непонятным для меня образом цепляюсь одной своей ногой за другую, резко спотыкаюсь, пытаясь судорожно ухватиться руками за воздух, и с громким грохотом падаю, прямо под ноги, идущим сзади, ребятам! Строй сразу же ломается и рассыпается на множество обалдевших от такой жуткой подставы автономных частей! Понятно, что ни о каком дальнейшем нашем коллективном выступлении уже не может быть и речи…

Мне сложно передать вам сегодня словами весь шквал тех откровенно погребальных мыслей, которые обрушились тогда на мою несчастную голову! Несколько секунд я вообще не хотел вставать с пола, мечтая скоропостижно скончаться прямо в этом спортзале. В сторону Козловича мне даже смотреть было страшно! Я понимал, что тот от бешенства уже грызет шведскую стенку и только наличие большого количества воспитателей и приглашенных со стороны ветеранов, не дает ему возможности растерзать меня прямо на месте совершенного мною преступления!

Но насчет своего ближайшего будущего я никаких иллюзий не питал – жить мне оставалось только до вечера. Да и то лишь при условии, что Кызел не захочет обагрить моей кровью выход из спортзала! И ведь будет, по-своему, прав! «Екарный бабай!» – проклинал я на чем свет стоит самого себя, – ну почему ты такой феноменальный раздолбай?!». Однако судьба оказалась ко мне на редкость благосклонна! Как видите, дорогие мои читатели, я все же не погиб от печальных последствий муштры, а даже почти с юмором вспоминаю, как мне удалось запороть интернатский «Смотр строя и песни».

Кстати, с военруком, принимавшим так и не задавшийся парад, мы каждую неделю встречались на занятиях по начальной военной подготовке. Он учил нас по команде «Газы!» напяливать на себя мерзкие, тошнотворно воняющие резиной противогазы (которые снимались потом с головы только со скальпом!), понимать устройство ручной осколочной гранаты, ну и, конечно, разбирать и собирать автомат Калашникова. Для последнего действия существовал армейский норматив в 40 секунд и, если память мне не изменяет, я умудрялся закончить сборку и разборку «Калаша» секунд на 10 раньше. Впрочем, возможно, я выдаю желаемое за действительное…

Некоторые уроки НВП преобразовывались затем в «Кружок меткой стрельбы» (уж не знаю, кому пришла в голову столь «умная» идея организовать это опасное начинание в нашем дурдоме). Мы, разумеется, сразу же повадились туда ходить – это были одни из тех редких занятий, которые никто из нас даже и не думал прогуливать!

Непосредственно для этой цели в интернатском подвале был оборудован тир, куда мы спускались пострелять из пневматических винтовок по мишеням. Моя проблема заключалась в том, что к тому времени я уже почти ничего не видел на расстоянии десяти метров (проклятая близорукость не давала мне возможности разглядеть даже мишень), а потому очень часто, не нарочно, конечно, палил в военрука, который страшно матерясь, прятался за специально сделанным для таких случаев щитом из ДСП!

На этом, как правило, мои проказы не заканчивались. Сильно досадуя на то, что из меня, скорее всего, уже не получится первостатейного «Ворошиловского стрелка» и я не смогу посылать все свои пульки в «десятку» (ну, разве что в «молоко»!), я принимался стрелять по еле мерцающим лампочкам в подвале. Надо сказать, что получалось это у меня гораздо лучше, и очень скоро я погружал все окружающее нас пространство во мрак, чем доводил Николая Ивановича буквально до белого каления!

Прицелишься, бывало, почти по наитию, в отчаянно расплывающуюся от собственной твоей слепоты лампочку, плавно нажмешь на курок – бах, и она разлетается с жутким шипящим звуком в разные стороны, на радость мне и моим друзьям! В такие минуты разъяренный военрук готов был сам поставить нас к стенке! Но мы, побросав «мелкашки», убегали.

Интересно, что девчонок к стрельбе вообще не подпускали. Они специализировались на всякого рода медицинских процедурах, типа, рану перевязать или наложить жгут на место перелома. Тренировались, понятное дело, на нас. Я всегда желал быть раненым в бедро – там перевязка была приятнее. И только моя врожденная скромность и свирепость военрука удерживали меня от того, чтобы получить ранение в пах…

Одним словом, как пелось тогда в известной песне «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Когда спустя много лет я рассказывал иностранцам, что в СССР все школьники, включая девочек, проходили специальную подготовку на случай неминуемой войны с Западом, они, мягко говоря, охреневали и смотрели на меня, как на сумасшедшего – будто это я ввел эти уроки в школьную программу! Но, с другой стороны, забугорники понимали, что сладить с «этими непостижимыми русскими», которые в десять лет с завязанными глазами разбирают и собирают автомат Калашникова, у них нет никаких шансов.

Глава 38

Они говорят: им нельзя рисковать,

потому что у них есть дом, в доме горит свет.

И я не знаю точно, кто из нас прав,

меня ждет на улице дождь, их ждет дома обед

Виктор Цой, певец

В наше время к услугам отмороженной на всю голову молодежи (мечтающей эту самую голову сломать) чего только не придумали: и катание на роликовой доске, и лазание по искусственным скалам, и прыжки с какой-нибудь верхотуры со страховочным тросом! У нас таких возможностей в детском доме не имелось, а потому приходилось самим себе искать приключения на задницы. И должен вам сказать, что это почти всегда нам удавалось! В погоне за острыми ощущениями мы нередко рисковали своим здоровьем, а ведь оно не железное: раз сломается – считай, что и не было никогда, пиши – пропало…

Как-то приспичило нам погонять немного голубей, проводить их, так сказать, «в прощальный полет»! Дело это было экстремально опасным, но узнали мы об этом только после того, как уже вляпались в печальную историю, как влипает иногда неловкий человек в разбросанное под ногами дерьмо. И не то, чтобы нам уж очень хотелось устроить избиение пернатых (ни о чем таком мы даже не помышляли), но под «раздачу» все равно попали конкретную!

А началось все с того, что наш одноклассник Игорь Неверов предложил нам побегать по крышам гаражей, рядом с которыми была установлена та самая злополучная голубятня, принесшая нам впоследствии столь много проблем! Нам бы обежать ее, подальше от греха, но мы зачем-то стали трясти железную клетку, с увлечением наблюдая, как страшно небесные пташки «обрадовались» нашему приходу! Они суетливо забегали по голубятне, шумно хлопая крыльями и возмущенно о чем-то воркуя на своем наречии.

Помню, как в самый разгар «развлекухи» что-то звонко шлепнулось мне сверху на плечо. Пригляделся, а это голубиный помет! Видать, какая-то отважная пичуга, вырвавшись из клетки, решила таким оригинальным и единственно доступным ей способом отомстить нарушителям своего спокойствия. «Бля, хорошо, что коровы не летают!» – громко ругаясь и чертыхаясь от досады, подумал я тогда.

Наведя знатный переполох в птичьем царстве, мы собрались уже было уходить, как Неверов вдруг вознамерился прихватить с собой какую-нибудь голубку, чтобы, как он выразился, «разнообразить ею свое меню». Вы, наверное, спросите, что за дурачок этот Неверов? Он что, из голодного края приехал? Отвечаю: конечно же, нет. Скорее всего, парень просто решил уподобиться старшим ребятам, которые время от времени отлавливали праздно шатающихся голубей и поджаривали их на костре, убеждая самих себя в том, что это почти курицы, только не деревенские, а городские…

«Хули-хули, хули-хули» – забормотал наш Игорек-макарек, шаря рукой по клетке, а потом вдруг схватил несчастную птицу и с ликующим возгласом вытащил ее наружу, безжалостно обдирая перья о прутья! Она отчаянно пыталась вырваться из его рук, но Неверов держал ее крепко. «Не хули-хули, а гули-гули – так надо звать голубей» – поправил я его. «Какая на хрен разница?! Главное, чтобы мяса было побольше!» – весело крикнул он, щелкнув пальцами по птичьему клюву.

Вообще-то, я не собирался употреблять в пищу голубей. Мне казалось это не вполне разумно. Черт их знает, что они там едят на своих помойках. Кроме того, я в принципе довольно комплиментарно относился ко всем животным, и «братьев наших меньших никогда не бил по голове». Хоть и не любил девичьих причитаний и сюсюканий над домашними питомцами. Живодеры, которые мучили собак или кошек, вызывали у меня стойкое отвращение! Поэтому, когда я понял, что Неверов собирается сожрать голубку, мне стало как-то не по себе. Но я, почему-то постеснялся в открытую вступиться за птичку, несмотря на то что мне и вправду было ее жалко. Сказал только: «Да ладно, там мяса то – с гулькин хуй». И тут, откуда не возьмись, появился «в рот ебись!»…

Первым заметил опасность, подбивший нас на сомнительную авантюру, Неверов. Позднее он с пеной у рта доказывал нам, что крикнул «Шухер!». Не знаю, не знаю, лично я ничего подобного не слышал и сначала, помню, сильно удивился, с какой молниеносной быстротой Игорек взобрался на гараж и помчался куда-то вдаль по крыше. Так оно всегда, кстати, в жизни бывает: провокатор и подстрекатель чаще всего выходит сухим из воды!

Обернувшись назад, я с ужасом понял всю трагичность нашего положения. В единственный вход и, к сожалению, выход ставшего вдруг западней гаражного дворика уже вбегал разъяренный мужик с перекошенным от ненависти лицом! Судя по всему, это был чудовищно обеспокоенный нашим несанкционированным вторжением хозяин голубятни. В руках он сжимал два огромных обломка кирпича. Мне сразу же стало понятно, что сейчас нас также раздербанят в пух и прах, как сделал это Неверов с пострадавшим голубем!

Разумеется, я постарался предпринять все возможное, чтобы не дать ему себя искалечить, но был вбит жутким по силе ударом прямо в стену гаража! Голова моя тяжело загудела и чуть не раскололась на две неравномерные половинки! Насилу очухавшись и выждав, пока этот чертов мститель потеряет ко мне интерес, я, еле-еле передвигая ногами, заковылял к выходу. За мной, тяжело пошатываясь от так некстати прилетевшей встречи с кирпичом, выскочили другие ребята. Последним с пробитой головой из закутка выполз Ванька Зобов. Он, как всегда в минуту опасности, пытался замаскироваться в углу, но был найден и зверски отпизжен хранителем птичьего благополучия. Мне до сих пор не понятно, как мы после такой бойни сохранили в целости свои зубы?!..

Еще одной нашей экстремальной, но уже зимней забавой, граничащей с форменным хулиганством, был обстрел проезжающих мимо интерната машин. Понятно, что стреляли мы по ним не из оружия (которого у нас, по счастью, не было), а снежными комками, что тоже не приносило никакой радости водителям. Заготовив предварительно большое количество крепко слепленных снежков, мы внезапно обрушивали всю эту лавину снега на лобовое стекло какого-нибудь авто, и заставляли шофера, грязно матерясь, выскакивать из машины и бегать за нами!

Читая все это и удивляясь нашей феерической дурости, вы должны понимать, что детдомовцы являлись не вполне детьми – скорее, мы были несовершеннолетними обалдуями, которые зачастую не ведали, что творили! Это, конечно же, нисколько нас не извиняет, но все же немного объясняет причину столь неадекватного поведения. В данном случае, мы представляли себя отважными советскими партизанами, которые атакуют вражеские танки и самоходки из леса, вплотную подходящего к самой дороге, что давало нам возможность оставаться незамеченными за толстыми стволами деревьев и легко уходить от погони при необходимости.

Однажды мы додумались даже до того (руки бы нам оторвать за это!) что смастерили из старых, уже негодных к носке вещей человекоподобную тряпичную куклу и в темноте подбросили ее на дорогу. Надо было видеть вылезшие из орбит глаза несчастного водителя – ему показалось, что он на самом деле случайно сбил человека! Но зато с каким невероятным облегчением парень этот растерзал потом ненавистное ему чучело, убедившись, что это был всего лишь жестокий розыгрыш, а он стал жертвой беспощадной детской изобретательности.

Слава Богу, наша так называемая «диверсионная деятельность» ни разу не привела к аварии (все-таки интенсивность движения на прилегающей к детскому дому дороге была не высока, и мы не ставили перед собой цели организовать столкновение машин – нам хотелось всего лишь хорошенько повеселиться). Однако, я могу представить себе весь ужас водителя, у которого перед капотом вдруг выкатывается пущенная стрелой из-за деревьев автомобильная шина! Я бы и сам на его месте прибил шутников, пытающихся развеселить себя таким, мягко говоря, необычным способом! Но разве этих маленьких разбойников поймаешь?!..

К машинам вообще у детдомовских мальчишек отношение было почти благоговейное. Они с восторгом обсуждали марки известных им авто, и до хрипоты спорили по поводу ходовых качеств той или иной советской машины. Про иномарки в этих спорах речь никогда не заводилась, потому что в СССР в ту пору их еще не было, а если и были, то детдомовцы про это толком не знали, поскольку ничего подобного на улицах не видели. Но вот «Москвичи», «Лады», «Нивы» и «Волги» не сходили с языка советских подростков. А уж проехаться на какой-нибудь «тачке» было верхом блаженства для любого детдомовца!

Я бы тоже не отказался от такого удовольствия, и все-таки никак не мог понять, что мои друзья находят во всех этих машинах? Придумали, блин, из-за чего спорить: авто оно и в Африке авто! Мне было жалко тратить свое время на то, чтобы болтать об автомобилях. Я считал это чем-то сродни женским разговорам о шмотках – также непродуктивно и бессмысленно. В последующие свои годы я так и не сел за руль именно по причине своего абсолютного равнодушия к автомобильной теме. Есть такие редкие, почти уникальные люди, которые не получают никакого удовольствия от вождения, но вместе с тем, не имеют ничего против езды. Я один из них.

Кстати, должен добавить, что детдомовцы не только обстреливали машины из-за засады, но и угоняли их при каждом удобном случае! Помню, как-то заехал к нам на территорию грузовик, доставивший продукты в интернатскую кухню. Выскочил шофер с накладной к поварам, отметиться о доставке «бесценного груза», возвращается, а машины и нет! Он, дурак, забыл вытащить ключ из замка зажигания, ну и малолетние бандиты, конечно, тут же этим промахом воспользовались! Косой лихо запрыгнул в кабину (он хвастался, что умеет водить машину), а мы мигом оседлали кузов, предвкушая захватывающее приключение!

Сообща решили гнать на «бетонку» – она проходила недалеко от интерната, на ней почти никогда не появлялись машины, и там можно было вдоволь всем «нарулиться». Но обманщик Кособрюх (даром, что Косой!) так до нее и не доехал, а впечатался чуть ли не в первое, попавшееся ему по дороге дерево! Странное дело, его притянуло к нему, как магнитом. Наверное, нечто подобное происходит со всеми, кто первый раз в жизни садится за руль…

После непредвиденной стыковки с деревом мы так и посыпались из кузова, как горох! Хорошо еще, что удар был не очень сильным и все отделались лишь легким испугом. Опосля такого облома, нам не оставалось ничего другого, кроме как разграбить злополучный грузовик и бросить его на месте преступления. Впрочем, улов наш был не очень богат – несколько мешков картошки (которую мы потом долго жарили на углях), белокочанная капуста, да морковь с луком – самые популярные источники детдомовских витаминов…

Ну, а уж про цепляния за машины и говорить нечего – это была наша любимая зимняя потеха! Однажды мы прицепили веревкой к самосвалу перевернутый вверх ножками стол, загрузились на него с друзьями и покатили по заснеженной дороге! Довольно сильно, надо сказать, разогнались. Проезжающие мимо машины удивленно сигналят столь чудному аттракциону, а мы знай себе, орем от радости: «В удачу поверьте – и дело с концом! Да здравствует ветер, который в лицо! И нет нам покоя! Гори, но живи! Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!».

Тут шофер заарканенной нами машины чересчур резко развернулся на повороте, и мы, не успев схватиться за металлические ножки, служившие нам поручнями, все втроем полетели в заснеженное поле, утрамбовывать своими телами снег! Обошлось вроде без травм, вот только стол наш чудесный жалко – так он и уехал с лихачом водителем в неизвестном направлении.

Глава 39

Куда не кинь – всюду клин!

Русская пословица

Но, конечно, самые большие экстремальные развлечения нам устраивали старшие. Как я уже писал, одним из т. н. «наставников» на нашем отряде был донельзя прокуренный и никогда не трезвеющий шестнадцатилетний идиот Петя Грушин. Еще, вероятно, с младенческого возраста (последствия тяжелой наследственности), он пристрастился к вожделенной бутылке и пил весьма много и охотно, практически не приходя в сознание! Ну, точь-в-точь, как в знаменитом «Ревизоре» Н. В. Гоголя: «Он говорит, что в детстве мамка его ушибла и с тех пор от него пахнет всегда водкой».

Мы постоянно наблюдали Грушу в состоянии алкогольного опьянения, когда он, со своей вечно помятой харей и мутным взором, придумывал, как бы докопаться до нас на пустом месте. То норовил в лицо человеку плюнуть своей черной, ядовитой слюной, то ударить его как-нибудь позаковыристее! В общем, практиковал все виды унижения, какие только могло подсказать ему его патологическое воображение.

Особенно Пете нравилось метать в нас пустые бутылки из-под водки! Помню, как-то шел я под окнами интерната, задумался о чем-то, а Грушин мне с третьего этажа кричит: «Эй, Головастый, ну-ка, поди сюда!». Я подхожу под окно и спрашиваю: «Чего тебе, Груша?». «Посмотри, я там двадцать копеек уронил! Где-то в траве затерялись!». Наклонив голову, я начинаю шарить глазами по земле, высматривая упавшую монету.

Вдруг слышу, какой-то резкий и все более нарастающий свист. Машинально отпрыгиваю в сторону, и тут же рядом со мной вдребезги разбивается брошенная Грушиным бутылка, обдавая меня целым ворохом мелких осколков! В отчаянии смотрю наверх, а этот мудак пьяно улыбается в окне: «Эх, жаль не попал!». Вот так весело развлекался порой наш доморощенный дебил! После столь прицельного бомбометания я уже под окнами интерната без особой нужды старался не разгуливать, поскольку это было чревато самыми опасными последствиями.

Но однажды кто-то рассказал Грушину по секрету, что бутылками можно не только швыряться в малышей, но еще и сдавать их в «Прием стеклотары» и даже получать за это какие-то деньги. С тех пор Петя перестал кидаться в нас из окон стеклянной продукцией и начал бережно складировать ее у себя под кроватью. Раз в несколько дней он отправлял детдомовцев, груженных тяжелыми авоськами, в магазин, а вырученные от сдачи бутылок деньги, разумеется, сразу же пропивал.

Наверное, если бы мы пропустили по какой-то причине пару-тройку недель, то к интернату пришлось бы подгонять грузовую фуру, чтобы загрузить всю накопившуюся стеклотару – так много Груша бухал! В принципе, он один мог завалить весь приемный пункт бутылками, а ведь у него еще были не менее упоротые собутыльники, которые тоже были не прочь нажраться по любому поводу и даже вовсе без оного.

Я так часто не по своей воле бывал в этом «Приеме стеклотары», что до сих пор помню расценки на бутылочную продукцию. Надо вам сказать, что в СССР привычных сегодня жестяных банок, картонных пакетов и пластиковых бутылок не было. Все напитки, начиная от молочных и заканчивая винно-водочными, или «горячительными», как их принято было называть, разливались исключительно в стеклянные бутылки и сдавая их в пункт приема, можно было вернуть до половины стоимости того или иного напитка.

На этикетках тогда так и писали: «Цена без стоимости продукта». Например, за пустую бутылку из-под молока с широким горлышком давали 15 копеек, в то время как с молоком она стоила 30 копеек. А вот за пустую водочную тару можно было выручить всего 20 копеек, при минимальной цене водки в 3 с половиной рубля. Но все равно, сдавать бутылки было выгодно, чем Грушин и пользовался. Ведь на вырученные деньги, в конце концов, можно было взять того же пива или вина, которые стоили дешевле водки.

Одним из самых радостных событий в году у Грушина была Пасха. Понятно, что интересовала она его не как религиозный праздник, который, кстати, в советское время всячески запрещался, а как возможность нахрюкаться, подобно свинье, совершенно бесплатно и на халяву. В этот день Груша в приподнятом настроении и необычайно благостном расположении духа (что случалось с ним крайне редко) отправлялся на кладбище, где ходил по могилкам, собирая оставленный родственниками усопших на помин души алкоголь.

Там же и закусывал сворованную у покойников водку пасхальными куличами да крашенными яйцами. К вечеру этот мудозвон нажирался так, что уже не вязал лыка! И когда он возвращался в интернат, то дальше вахты его, как правило, не пускали – запирали в карцере, где Грушин худо-бедно трезвел, чтобы на следующий день, по выходу из заточения, снова наклюкаться до невменяемого состояния! Причем, ради того, чтобы выпить, Петя не гнушался никакими подлостями.

Мой друг Леха Акимов, который жил в другом отряде, рассказывал такую историю. Отправился он как-то ночью в туалет, облегчиться на сон грядущий. Заходит в уборную, а там Грушин с трясущимися руками ползает, как последний чмошник, по грязному полу и чуть ли не плачет от обиды. Перед ним лежит разбитая бутылка вина, он полотенцем собирает пролившуюся на кафельный пол жидкость, а затем, ничтоже сумняшеся, выжимает влажную тряпку себе в рот! Только представьте – этот контуженный на всю голову идиот готов был (а чего добру-то просто так пропадать?) вылизывать свое «винишко» прямо с, загаженного не пойми чем, пола туалета!

Подивившись столь необычному утолению жажды Акимов собрался уже было покинуть территорию сортира, как Грушин вдруг встрепенулся и дико заорал, указывая на Леху: «Это ты, гаденыш, дернул меня за рукав и разбил бутылку!». Аким чуть не офигел от такого неожиданного поворота: «Петя, как это? Постой… Зачем ты так?! Я же, как его… Я вообще к тебе не подходил!» – забормотал он со страху.

Но гроза всего интерната Игорь Лукавин, который в этот момент ворвался в туалет, уже ничего не желал слушать! Он знал только, что малолетний салабон Акимов разбил бутылку вина, которую они с Грушей собирались «уговорить» на День милиции. Участь Лехи была решена, и он был подвергнут страшному избиению за то, к чему не имел абсолютно никакого отношения! Да еще и отдавал впоследствии старшим стоимость разбитой Грушиным бутылки в десятикратном размере!

Короче говоря, Груша этот был законченным выродком и подонком. Когда я встречал его где-то в коридоре, меня аж передергивало от отвращения. Вот, думаю, уже налакался где-то с утра, алкаш хренов! Впрочем, со временем я стал воспринимать его, как данность. А что мне еще оставалось делать? Других-то старших нам господь не послал, значит, надо было как-то уживаться с этими. Но однажды произошел случай, который буквально потряс меня своей бессмысленной жестокостью!

В тот вечер Грушин, как всегда, в жопу пьяный, зашел к нам в палату. Он еле-еле стоял на ногах, тем не менее, ему хотелось, по уже давно утвердившемуся обычаю, продемонстрировать перед нами свое невероятное убожество, которое он, почему-то, принимал за геройство. «Андрюшенко! – гаркнул он на всю комнату, – сегодня ты будешь спать на подоконнике у раскрытого окна! И только попробуй укрыться одеялом – голову откручу!».

«Хорошо, Груша» – согласился Сергей. Это был невысокого роста, крепко сбитый паренек, к которому я относился с большой симпатией за его всегдашний независимый и свободный характер. Спокойно поднявшись с кровати, как будто ему было не привыкать спать на подоконнике, он полез устраиваться на новое место ночевки, обдуваемое порывистым морозным ветром из окна.

Но пьяному ублюдку этого показалось недостаточно. То ли он слишком сильно перепил, то ли, напротив, чего-то недопил, да только Грушин решил со злости закалить Андрюшенко по полной программе. Схватив через какое-то время выбивавшего зубами чечетку Сергея за ногу, он просунул его на вытянутых руках в окно прямо на улицу! «Груша, отпусти!» – надрывался в крике Серега, с ужасом представляя себе полет вниз головой с третьего этажа! «Щас отпущу!» – противно хихикал ему в ответ мерзкий дегенерат.

Все произошло настолько быстро и неожиданно, что мы просто остолбенели и не знали, что делать! Ведь безмозглый урод мог в любой момент разжать руки и тогда: «Прощай, Сергей»! Нам даже думать не хотелось о том, что может случиться, если Грушину вдруг вздумается так «пошутить»! Серега висел уже молча, стараясь не испытывать судьбу и только немного посинел от холода. Наконец, Грушин пожаловался на то, что у него затекли пальцы и втащил Андрюшенко обратно в комнату. Все мы просто выдохнули с огромным облегчением, боясь даже представить, что пришлось пережить бедному Сереге! А Грушин, рыгнув от удовольствия, отправился к себе в спальню допивать из горла початую бутылку водки…

Эх, друзья, чего только не случалось в нашем детдоме за то время, что мы в нем находились! Бывали и довольно смешные истории, хотя поначалу они нам таковыми не казались. Как-то уже хорошо вам известный Игорь Лукавин (или Лука, как все уважительно называли его в интернате) отправил Чудакова Макса за газетой. Нет, он совершенно не собирался ее читать. Просто несколькими минутами ранее Лука по-королевски воцарился на унитазе, чтобы отложить туда свою личинку, глядь – а жопу-то подтереть и нечем! Тут, по счастью, в туалете нарисовался Чудак, который был незамедлительно послан исправить щекотливую ситуацию.

И все бы было, наверное, неплохо, если бы Макс, дурья его башка, сразу же по выходу из туалета не забыл об ответственейшем поручении! Это звучит невероятно, но Чудак и вправду каким-то непостижимым образом умудрился совершить эту чудовищную, непростительную ошибку! Забыть о Лукавине, самом свирепом и грозном старшаке, да еще прикованным в силу вышеперечисленных обстоятельств к унитазу, было сродни самоубийству, но именно это Чудаков и сделал! Он вспомнил о полученном задании только спустя два часа после встречи с Лукой и весь похолодел от ужаса…

Когда по прошествии еще пяти минут Чудаков с огромной подшивкой газет за несколько последних лет вбежал в туалет, он увидел Лукавина в том же положении, в котором оставил его пару часов назад. Почти простившись с жизнью Макс начал жутко заикаясь, что-то лепетать про «девичью память». Но Лука был настолько потрясен забывчивостью Чудака и многочасовым сидением на унитазе, что даже бить его не стал. Он забрал у Макса всю эту огромную кипу газет и устало процедил сквозь зубы: «Пшел на хуй отсюда, долбоеб!».

Нечто подобное, кстати, чуть позже произошло и со мной. Но я уже не отделался столь легко, а получил таких пиздюлей, о которых даже мечтать не мог! Дело же было так. В тот день я, согласно графику дежурств, убирался в отрядной комнате. В мои обязанности входило подмести и помыть полы, расставить столы и стулья. После уборки ко мне подошел Козлович, и, вручив какой-то старый кипятильник, приказал нагреть воду в чайнике. «Отнесешь его потом в мою палату» – добавил он.

Включив кипятильник в розетку, я сел ждать. Прошло несколько томительных минут – вода как была холодной, так и осталась – даже не подумала хоть сколь-нибудь нагреться. «Ладно, приду чуть позже» – решил я и отправился в спортзал, посмотреть, что там мои друзья делают. Они, разумеется, сразу же затянули меня в какую-то игру (кажется, это был любимый нами гандбол) и я, что называется, заигрался, напрочь позабыв про кипятильник и воду, которую должен был нагреть.

Вечером в палату зашел Козлович. «Ну что, чайник вскипятил?» – спросил он у меня. «Да, конечно!» – не задумываясь, ответил я и в ту же секунду глаза мои округлились от кошмарного предчувствия – я вдруг вспомнил, что так и не вытащил кипятильник из чайника… «Чего ты мне ссышь в уши?!» – недовольно поморщился Козлович и направился в отрядную комнату. Я остался стоять в палате с таким опустошенным видом, словно меня только что приговорили к расстрелу. Сердце мое, почувствовав надвигающуюся катастрофу, стучало так, будто в него вбивали раскаленные гвозди!

Через полминуты из коридора раздался истошный вопль: «Ты что, блядь, сука ебанная, совсем охуел?!», а еще спустя мгновенье в палату, держа в руках обугленный чайник и расплавленный провод от кипятильника, влетел разъяренный Кызел!.. Я не буду утомлять читателей описанием всех тех жутких ударов, что мне пришлось вынести. Скажу только, что так долго и с таким остервенением меня не били еще никогда в жизни! После того, как Козлович, залив моей кровью всю комнату, решил, что с меня достаточно, я рухнул обессилено на кровать и пролежал так до утра, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Спать я не мог, настолько сильно у меня все саднило и горело, а только постанывал от выматывающей душу боли.

«Епрст! Ну, почему, все меня только бьют, угнетают, заставляют и унижают?! Чем я перед ними провинился?! Почему столько несчастий сыплется на мою бедную голову?! Я что, какой-то изгой или пария, что каждый старший считает своим долгом проломить мне череп?!» – от этих мыслей мне стало так горько, что я в кои-то веки собрался заплакать, но слезы уже давно забыли дорогу из моих глаз и текли куда-то внутрь, не давая мне успокоиться и заставляя судорожно вздыхать от обиды и бессилия.

На следующее утро я вдруг обнаружил, что не могу открыть глаза – они так чудовищно заплыли, что мне не оставалось ничего другого, как только попросить своих друзей силой разжать мне веки. Нос мой съехал куда-то набекрень и дышать мне приходилось через раз. Говорил я тоже с огромным трудом – разбитые в сплошное месиво губы, покрывшись за ночь кровавой коркой, словно окаменели. Я попробовал языком зубы – вроде на месте, но подозрительно шатаются. Хорошо поработал Козлик, ничего не скажешь…

«Бля, Олег, мне на тебя даже смотреть страшно!» – сказал мне Серега Покровский, помогая подняться с кровати. И я вполне мог себе это представить. В принципе у всех наших ребят были опухшие от побоев лица, но моя развороченная будка даже на общем непрезентабельном фоне выглядела по-особенному. «Ну, ничего, ты не переживай – до свадьбы уж точно заживет!» – ободряюще добавил Покров, пытаясь хоть как-то утешить меня. «Легко сказать – заживет! А если свадьбы не будет?» – усмехнулся я через силу.

В тот день впервые за пару лет я не пошел вместе со всеми на утреннюю зарядку – Козлович запретил мне это делать. «В столовую тоже не ходи – пожрать тебе друзья принесут. И на уроки с такой рожей не вздумай заявиться – нехуя людей пугать!» – продолжал беспокоиться Кызел. Кажется, узрев по утру результат своего рукоприкладства, он и сам немного испугался, но виду старался не подавать. «Ты хоть понимаешь, что за дело получил?» – Козлович пытался, как обычно, строить из себя человека строгого, но справедливого. Ничего я ему тогда не ответил. Потому что, какая это, на хрен, справедливость – калечить человека за кипятильник?..

Глава 40

У кого чего болит, тот о том и говорит

Народная мудрость

Если честно, это сейчас мы бравируем тем, что прошли интернат. И даже вспоминаем о нем с легким чувством ностальгии. Дескать, каким бы плохим он не был, а все-таки – это дом родной. Раньше же, вся наша убогая, сиротская жизнь с ее ежедневными, как по расписанию, издевательствами и побоями, воспринималась нами в гораздо менее оптимистичных тонах, мягко говоря… Иногда находила такая страшная, невыносимая тоска, что сложно передать словами. Как услышишь от старших: «Сегодня вечером будешь получать по ебалу!», так и жить не хочется.

И тогда мы искали способы хотя бы на время, пусть даже на несколько дней, скрыться куда-то, спрятаться от этого постоянно давящего на нас жесточайшего физического и психологического пресса. Вариантов у детдомовцев было немного, а вернее сказать, всего один – съехать на больничку. Там можно было немного перевести дух, отлежаться. Но как? Ведь просто так туда не госпитализируют.

У меня еще, как назло, здоровье было богатырское. Я никогда и ничем не болел. Ни разу в детстве не простудился. Что такое головная боль знал только по рассказам других (не болит голова у дятла) и очень удивлялся, когда кто-то жаловался на недомогание. Всякий раз, когда нас водили на обследование к стоматологу, тот мне с восхищением говорил: «У вас, молодой человек, природная санация! Идеальные зубы!». Желудок же мой был такой, что легко мог бы переварить и гвозди. В общем, попасть в больницу обычным способом у меня не было никаких шансов.

С одной стороны, это было неплохо. В советское время те же зубные врачи больше походили на мастеров пыточного дела – они использовали в своей работе чуть ли не отбойные молотки для дорожных работ и другие, наводящие смертельный ужас на пациентов, приспособления. И в принципе, держаться от врачей (которые вполне могли, вместо наложения гипса, отрезать тебе руку), следовало подальше. Но в данном случае, речь шла о спасительной отдушине в больнице. А ради такого дела можно было и приболеть немного.

Пацаны предлагали разные хитроумные планы. К примеру, нажраться каких-нибудь снотворных таблеток, как сделал это однажды Макс Чудаков. Но повторять за ним мне не очень хотелось. В прошлый раз он чего-то там переборщил с дозой, и его еле откачали. Получается, чуть сам себя не перехитрил, шутник! Кто-то рекомендовал даже выпить ртути из градусника, дозировано, конечно, чтобы минимизировать возможный ущерб.

И я, идиот, почему-то за эту идею всерьез уцепился – уж очень мне хотелось в больницу попасть! Подрезав в школьной медсанчасти градусник и аккуратно разбив его, я закинул в рот маленький шарик ртути и принялся ждать, когда меня этот самый пиздец – всему делу венец, накроет! Понос, может, какой или резь в животе. Уж не знаю, какая там клиническая картина при отравлении должна проявляться. Проходит час, другой, а я не то, что не заболеваю, а даже как будто здоровее становлюсь! Ну, думаю, что это у них за ртуть такая безобидная? По моим прикидкам я уже должен был в больнице при смерти валяться, а мне все нипочем. Может надо было весь градусник сожрать?..

В общем, отставил я этот вариант, ввиду его категорической ненадежности, в сторону и неожиданно задумался. А круто было бы, наверное, на пару часов и в самом деле «сыграть в ящик». Не скорби ради, а развлечения для! Представляю, какой невероятный кипиш поднялся бы в интернате. Все старшаки тотчас бы завопили, что не имеют к моей смерти никакого отношения и тот факт, что я прожил так долго – целиком и полностью их заслуга! Ведь своей чистосердечной и трогательной заботой о маленьких они делают их несравненно более счастливыми, продлевая, тем самым, им жизнь.

Педагоги, наверняка, вспомнили бы о том, как много усилий было ими затрачено на то, чтобы превратить меня в сознательного члена общества, и лишь моя скоропостижная смерть не позволит теперь окружающим по достоинству оценить проведенную воспитателями титаническую работу! Не обошлось бы, конечно, и без надрывных рыданий детдомовских девчонок, осознавших, наконец, каким, в сущности, хорошим и добрым парнем был так безвременно ушедший от них одноклассник, на которого они, по недомыслию своему, не обращали никакого внимания! И только бы я лежал себе тихонечко под красной крышкой, изо всех сил стараясь не рассмеяться во весь голос над всеми этими лживыми лицемерами.

Эх, если бы это и в самом деле было так – а то ведь скажут, как обычно бывает в таких случаях: «На хрена Головастый вообще налопался этой ртути? Он что, не мог найти какой-нибудь более приличный способ переместиться в мир иной?! И потом, зачем сводить счеты с жизнью в интернате? Есть же масса других, не менее подходящих для суицида мест. Ну, а в принципе, поделом этому гаврику – одним идиотом на свете будет меньше!». Нет, пожалуй, не доставлю я им такой радости – буду жить, пока живется! На зло, как говорится, врагам и на радость друзьям! Тем более, что мы обнаружили, кажется, весьма легкую, а самое главное – безболезненную возможность уехать на больничку. И заключалась она в следующем.

Необходимо было всего лишь хорошенько натереть свои подмышки солью, чтобы засунутый туда градусник начинал буквально плавиться от запредельной температуры! После чего следовало разыграть из себя подхватившего жестокую ангину подростка, которого нещадно бросает то в жар, то в холод. Хорошо помню, как я в первый раз проделал весь этот фокус в школьном медкабинете – полученный тогда результат превзошел все мои самые смелые ожидания!

Рассказываю, как это было. Подержав немного градусник за пазухой, я со смиренным видом передал его медсестре. Взглянув на термометр, она аж взвилась до потолка от ужаса – ртутный столбик на нем в течение пары минут скаканул до цифры 40! По всем выкладкам получалось, что я должен был находиться в коматозном или, как минимум, предынфарктном состоянии! Однако же я сидел как ни в чем не бывало на кушетке и смотрел честными глазами на охуевшую от такого феномена медсестру.

«На что жалуешься?!» – испуганно спросила она, мечтая лишь о том, чтобы я с такой температурой не околел прямо в ее кабинете. Я перечислил медичке кое-какую сопутствующую ангине симптоматику, о которой мне рассказали друзья, и для верности натужно раскашлялся прямо ей в лицо. Она решила не испытывать более судьбу и незамедлительно вызвала «Скорую помощь»!

Спустя какое-то время красно-белая машина с мигалками и сиреной уже влетала на школьный двор, и я видел через окно, как бегут к дверям здания санитары с носилками. «Ну, и заварили мы кашу!» – с восхищением подумал я, но надо было продолжать разыгрывать так хорошо стартанувший спектакль дальше. Не оборвешь же ты талантливо состряпанное действо на полуслове, в самом деле…

В больнице, куда меня привезли для излечения от несуществующей болезни, я опять натер подмышки, специально припасенной для этого, солью, но на сей раз немного перестарался и меня едва не отправили в реанимацию! Представляю, как перепугались врачи, когда у них в руках чуть было не взорвался градусник! В дополнение ко всему я напустил на себя такой вид, будто доживаю на этом свете последние часы, если не минуты. Приятно было видеть, как весь больничный персонал суетится вокруг совершенно здорового, ну, по крайней мере, физически, человека.

«Что-то ты совсем разболелся, братец!» – заявила мне главврач на следующий день во время врачебного обхода. «Если бы я сам не захотел уехать в вашу больницу, то был бы сейчас совершенно здоров» – подумал я, мило ей улыбнувшись. В мои планы отнюдь не входило посвящать сердобольную врачиху во все нюансы моей срочной госпитализации. И ситуация мне в этом максимально благоприятствовала. Я даже с удивлением обнаружил, что после притворства своего как будто и вправду немного заипохондрил. Вдруг, откуда ни возьмись, у меня нарисовался всамделишный насморк, появилось легкое головокружение, и я стал походить на нормального больного.

Одним словом, все шло по блестяще мною разработанному плану. Я отдыхал душой и телом в больнице, и меня не только в ней не били, но и всячески обхаживали со всех сторон, стремясь «как можно скорее поставить на ноги». Мне же торопиться было некуда, и я искренне кайфовал от своего попадания в столь милосердное и гуманное заведение. «Вот, оказывается, какая она – настоящая забота о человеке!» – восторженно радовался я.

Во-первых, мне очень нравилось, как кормили детей в больнице. Каждый день нам давали восхитительный куриный бульон с яйцом, после которого мне хотелось облизать не только тарелку, но и пальцы. Во-вторых, по вечерам маленьким пациентам на специальной тележке привозили небольшие бутылочки с кефиром, в которые добавлялся кленовый сироп – я ждал их, как праздника, и буквально блаженствовал, когда с непередаваемым чавканьем и бульканьем выпивал все это роскошество – мне казалось, что ничего вкуснее и придумать нельзя!

Ну, а самое главное – в больнице работали необычайно красивые медсестры! Вы бы видели, друзья, какая удивительная красавица приходила ко мне ставить горчичники! Это было просто чудо чудное и диво дивное, а не санитарка! Помню, как волнительно она подходила к моей кровати, нежно улыбалась и просила оголить спину. После слова «оголить» я, страшно стесняясь, ложился на живот и поворачивал свою голову в сторону ее нетерпеливо переминавшихся прямо перед моим горящим взором ног!

На ней был белый медицинский халат, наброшенный на голое тело, и сквозь не застегнутую нижнюю пуговицу его мне открывался потрясающий вид на соблазнительные прелести молодой девушки, прикрытые лишь маленьким треугольником прозрачных трусиков…

Прошу понять меня правильно, ребята! Мне было тогда всего двенадцать лет, и подобные картинки доводили меня буквально до изнеможения, до исступленного состояния! Я бы и сейчас, кстати, не отказался бы доверить свой бренный организм ласковому надзору какой-нибудь молоденькой медсестры, а уж тогда это было единственным и самым жгучим моим желанием! Я готов был получить от моей прекрасной феи сотню противных горчичников, даже несмотря на то, что они сильно щипали мне спину, только бы вот так лежать с выпрыгивающим из груди сердцем и, умирая от смущения и вожделения, заглядывать ей под халат!

Поэтому, когда главврач сообщила мне, что я, по счастью, окончательно поправился и скоро буду выписан из больницы, у меня было такое кислое лицо, что она очень удивилась. Наверное, я был самым несчастным ребенком из всех, кто когда-либо шел у нее на поправку.

Глава 41

У тебя еще «женилка» толком не выросла, а все туда же!

Из обращения детдомовской воспитательницы

Поговорим снова о девушках, которые продолжали занимать почти все мои помыслы. С годами интернатские девчонки стали внезапно терять свою былую подростковую угловатость и принялись стремительно округляться, превращаясь в дразнящие воображение сдобные булочки! На уроках физкультуры, куда все должны были приходить в шортах и футболках, мы неожиданно обнаружили, что у многих наших одноклассниц выросли довольно приличные грудки с просвечивающимися через ткань сосками, которые они стыдливо прикрывали руками!

Это произвело среди нас настоящий фурор, мы вдруг поняли, что они стали вполне себе ебабельными отроковицами и рассматривали их уже не как «глупых баб», пригодных лишь для списывания контрольных, а как вожделенные объекты полового влечения! Если раньше мы могли лишь абстрактно послать девчонок по какому-то гипотетическому «херовому адресу», то теперь это выражение приняло совершенно конкретный, предметный характер и нам стало ясно, что приглашать их надо именно на свой, и ни на чей больше! Но как подкатить к этим высокомерным фифам свои еще не оперившиеся яйца? Ведь они на нас, честно говоря, даже не смотрели.

В то время им снились мальчики постарше. Те, что уже во всю дымили сигаретами, бухали алкоголь и могли, при случае, дать по зубам! А что мы? Мы даже в углу прижать девочку не умели, как следует. Ну и, разумеется, ничего кроме презрительного фырканья у одноклассниц своим дурацким поведением не вызывали. Они нас просто не воспринимали в качестве полноценных, так сказать, сексуальных партнеров.

У нас вообще тогда отношения с противоположным полом были довольно напряженные. Я, честно говоря, и не помню, чтобы кто-то из парней гулял с девочкой – это было как-то не принято. Такого чудака просто подняли бы на смех. Помните знаменитое: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» – ну, кому захочется так глупо подставляться, превратившись в объект всеобщих издевательств и насмешек? До какого-то момента мы наших красавиц и не замечали вовсе (так же, как и они нас, впрочем), но тут вдруг с удивлением выяснили, что, девчонки-то – созрели, и даже уже налились несколько забродившим, пьянящим соком!

Если до этого мы контактировали с ними только в классе (периодически дергая их за косички), то теперь решили попробовать проникнуть в святая святых бабьего царства – девичью палату, дабы познакомиться, что называется, поближе. Но всякий раз, когда мы пытались сблизиться с наглыми пигалицами, в спальне этой раздавался такой невообразимый визг, что мы, в конец обескураженные, возвращались на свою половину.

Помню, как-то Ванька Зобов, в отсутствие девчонок забрался к ним в палату и улегся под кровать. Ему страсть как хотелось послушать, о чем шепчутся между собой наши одноклассницы, а если судьба будет к нему благосклонной, то и увидеть кого-нибудь из них в неглиже. К несчастью для Зобова, бдительные девахи каким-то непонятным образом обнаружили его скрытое присутствие в спальне (наверное, бедолага перед ответственным походом за линию фронта забыл постирать свои носки) и так отхреначили его швабрами, что он надолго потерял к ним всякий интерес! Подслушивать чужие разговоры, да и просто разговаривать с девчонками, ему больше не хотелось.

И уж совсем страшно вспомнить, чего учудили эти бандитки с другим нашим одноклассником – Леней Дубковым. Однажды он неосмотрительно ущипнул одну из них за попу – видно ему показалось, что, хватая девчонок за всякие интимные места, он и сам приобретает в их глазах некий сексуальный ореол. Но не тут-то было! Спустя несколько минут целая ватага разъяренных девиц отловила Дубкова в коридоре и, угрожая железной расческой, заставила обалдуя раздеться. «А ну, снимай трусы, урод! Мы тебя сейчас насиловать расческой будем!» – кричали возбужденные чертовки. Он аж расплакался от жгучего стыда и унижения: «Девчонки, я вас очень прошу, не трогайте меня, поожжаааалуйста!».

Этот Леня, кстати, и вправду был не вполне адекватным парнем. Помню, как-то решил он смотаться на несколько дней к себе домой, а для того, чтобы его туда отпустили, не нашел ничего лучше, как похоронить свою бабушку. Слава богу, не всамделишно, а только на словах. Дескать, померла бабуся, разрешите съездить к родственникам, дабы достойно проводить на тот свет старушку. Ну, как не позволить ребенку проститься с близким человеком? Отпустили, конечно! Каково же было удивление педагогов, когда выяснилось, что никакая бабушка у Дубкова не умерла, а очень даже живет и здравствует! Она была страшно поражена, узнав, какие малоприятные небылицы распространяет про нее обнаглевший внучок и, насколько нам стало известно впоследствии, сама чуть не избила его до полусмерти за такие оскорбительные выдумки.

Но вернемся к нашим детдомовкам, которые, как вы уже, вероятно, поняли, были теми еще оторвами! Им палец в рот, не подумавши, положишь – откусят всю руку! Грубые, крикливые, вечно матерящиеся, они мало были склонны к нежности и романтическим отношениям. Во всяком случае, когда я в своих эротических фантазиях представлял себя плывущим на маленькой, юркой лодочке по водной глади девственно чистого озера, никакой сироты я рядом с собою не видел – там были лишь обнаженные звезды советского кино. Впрочем, нам ли сокрушаться по поводу неотесанности детдомовских девчонок, когда мы сами были еще хуже?..

Однажды наши дурехи пришли в класс размалеванные, как елочные игрушки. Видимо, какой-то шутник сказал им, что они могут уже, наконец, пользоваться косметикой, но как это делать – не объяснил. Ну, и девчонки сдуру разукрасили друг дружку так, что хоть стой, хоть падай! Лучше бы они за это дело и не брались вовсе, поскольку даже обезьяны, случайно завладевшие губной помадой и тушью для ресниц, могли бы сделать это гораздо толковее! Увидев наших смешных, перемазанных чем-то, невероятно уморительных мартышек (девчонки, только чур, без обид!), мы так и покатились со смеху.

После этого разразился грандиозный скандал! Школьная учительница МарьИванна обозвала наших бедных одноклассниц «шалавами» и «проститутками», а затем, страшно визжа и плюясь во все стороны, погнала их пендалями в туалет, смывать косметику! В общем-то, я ее прекрасно понимаю. Это и вправду смотрится чудовищно нелепо, когда на юном, чистом и свежем еще лице какой-нибудь прелестной девчушки, обнаруживаются вдруг следы уродующей ее штукатурки! Что ни говори, а все эти женские хитрости и уловки относительно шпаклевки каких-то огрехов своей рожи, должны быть прерогативой более зрелых дам, а ни в коем случае не молоденьких девчонок.

Я уже писал как-то, что в интернате у меня был друг Сергей Покровский, или Покров по-нашему, который отличался большим умением расположить к себе девушек и даже охмурить многих из них – наука, которой некоторые не научаются и за всю свою жизнь! Он как-то мастерски наловчился ездить девчушкам по ушам (они ведь любят это, не правда ли?), шептать им всякие благоглупости, и под эту сурдинку срывать с девичьих губ заветные поцелуи!

Серега был отчаянный модник, он лучше всех в интернате одевался, и умел преподнести себя с самой выгодной стороны. Там улыбнется как-нибудь загадочно, здесь вставит в разговор многозначительное слово (смысл которого и сам ни хрена не понимает). И все это у него так легко, непринужденно и естественно получалось, что любо-дорого было посмотреть!

Помню, как он поразил всех нас, вытащив из кармана носовой платок (вещь среди детдомовцев совершенно невиданная – кажется, если бы он достал пистолет, мы бы удивились меньше!) и чинно высморкавшись, положил его обратно себе в карман. Все это бы настолько нереально, по киношному, что мы дружно заржали во весь голос. Эстет хуев!

Но на девчонок подобное поведение производило неизгладимое, я бы даже сказал – головокружительное впечатление! Они просто млели от таких утонченных манер! Да что там говорить, когда даже мы иногда смотрели на Покрова с открытыми от удивления ртами. Нам, людям чрезвычайно скверно воспитанным, было чему поучиться у него в плане общения с противоположным полом. Не забывайте, что мы росли в обществе, где страшный мат перемат являлся единственным средством общения между людьми, сморкаться было принято в руку, а громкая отрыжка считалась признаком хорошего тона…

Надо вам сказать, что Серега охмурял не только наших детдомовских красавиц, которые, казалось, были влюблены в него почти поголовно, но и (что самое поразительное) домашних девушек, о которых мы даже мечтать не могли! Он уже, кажется, классе в шестом протоптал дорожку к дому одной из местных своих фавориток, которая жила неподалеку от интерната. Правда, она была страшна, как моя жизнь, но зато у нее имелись богатые родители, которым Серега отчаянно стремился понравиться. Он был самым продуманным из нас.

Помню, как однажды Покровский засобирался к ним в гости и попросил меня составить ему компанию. «Это еще зачем?» – удивился я. «Там же предки моей Алисы! Будешь говорить им что-нибудь умное!» – ответил он. «А, ну разве что только для этого» – улыбнулся я. В общем, пришли мы к ним на квартиру. Вся благородная семейка была уже в сборе и сидела за «дорохо-бохато» сервированным столом. У меня аж глаза разбежались от того изобилия блюд, что там были представлены!

Ну, думаю, как бы не опозориться в таком утонченном месте среди всех этих приличных с виду людей, да не перепутать ложку для десерта с закусочной вилкой. У нас же в интернате все в основном руками поедается и никаких тебе проблем со столовыми приборами. А тут пока разберешься, что к чему – с голоду подохнешь! Решил все-таки мясо ножом не резать, поскольку он, может, вообще для рыбы предназначен. Вот смеху-то будет! Тем более, что я никогда до этого ничего подобного не делал и с ножом обращаться не умел. Еще мне не хватало от волнения палец себе отчекрыжить!

Вместо мяса я принялся набивать свой рот грибами – они показались мне более доступными. По крайней мере, их не нужно было разделывать. Вдруг слышу голос отца семейства: «А что это у нас Олег ничего мясного не ест?». Ну, и я ему сквозь не пережеванную еще массу грибочков отвечаю: «Спасибо, Пал Палыч! Честно признаться, я не очень-то хочу есть». «Вижу я, как ты есть не хочешь – тарелку мыть не надо. Аж за ушами трещит!» – снисходительно улыбается папаша и тут меня, что называется, буквально разрывает от смеха!..

Зря он, конечно, так круто пошутил, потому что в следующую секунду я вдруг увидел, как вся недоеденная мною грибница устремилась в сторону шутника-балагура и его вмиг побледневшей жены! Я же, напротив, от стыда покраснел так, будто меня только что в кипятке сварили, как рака. За столом установилась мертвая тишина! Если бы у меня была в тот момент возможность провалиться сквозь землю, то я бы непременно ею воспользовался. Но мне пришлось испить всю чашу позора до дна.

«Алиса, что за мудаков ты пригласила в наш дом?!» – истошно завопил обляпанный грибами Пал Палыч. – Это же уму непостижимо! Чтобы я их больше здесь никогда не видел!». «Прошу меня покорнейше простить! – забормотал я в страшном смущении. – Готов, так сказать, загладить свою вину немедленной женитьбой на вашей дочери!». (Я иногда начинаю валять дурака в экстремальной ситуации). «Что?!» – голос папаши сорвался на фальцет. – «Вон отсюда, рвань подзаборная!». Спустя пару минут мы уже вышагивали с Серегой по направлению к нашему интернату. «Да уж, сходили, блядь, в гости!» – весело выговаривал он мне. «Ага, спасибо этому дому, пойдем к другому!» – радостно смеялся я в ответ.

Шутки шутками, но с девушками мне и вправду катастрофически не везло. С одной стороны, я грезил о них, не переставая, круглыми сутками (включая сюда и ночную их часть), с другой же – не замечал, может быть, в силу своей близорукости, ни единого признака того, что, хотя бы кто-то из красавиц думает обо мне. И это меня чрезвычайно беспокоило и расстраивало.

Сидя на уроках и скользя отсутствующим взглядом по школьной доске, я уносился своими похотливыми мыслями в такие будоражащие мое либидо дали, из которых мне совершенно не хотелось возвращаться. Боже мой, что со мной творилось тогда! Будучи на редкость застенчивым типом, и не имея возможности из-за дурацкой своей стеснительности даже прикоснуться к девушке, я сладострастно перетрахал (исключительно в мечтах, разумеется!) всех своих одноклассниц, учительниц и даже, кажется, престарелую уборщицу, которая приходила в интернат мыть полы…

Это было что-то с чем-то! Я вообще ни о чем, кроме баб, не мог думать. Чуть ли не ходил вниз головой по потолку от постоянного возбуждения! Мне даже в какой-то момент стало страшно: если я сейчас так жутко мучаюсь, то что будет со мной по достижению половой зрелости? Меня, наверное, вообще разорвет на части от вожделения!

Хуже всего было то, что проклятая эрекция возникала у меня в самых неподходящих для этого местах. Она словно издевалась надо мной, несчастным онанистом. Вызывает меня, скажем, училка отвечать урок перед всем классом, а я, чувствуя железобетонный стояк под партой, отказываюсь выходить к доске. Она, конечно, сразу же заводится от такой наглости: «То есть, как это не пойдешь отвечать к доске?! Ты вообще в своем уме?!». «Вот так, не пойду и все, МарьИванна! Прошу отнестись к этому с пониманием!». Не будешь же ты объяснять учительнице, что у тебя член встал и никак ложиться не хочет!

Сколько я двоек нахватал из-за своей эрекции – я вам даже передать не могу! И ладно, если бы только в школе это происходило. Бывало, что из-за повышенной возбудимости мне приходилось проезжать свою станцию метро и ехать чуть ли не до конечной, проклиная все на свете и терпеливо ожидая, когда он там уляжется в трусах! Мне было крайне неловко сознавать, что возмущенные пассажирки могут увидеть моего, выпирающего из штанов, «Ваньку-встаньку» и, заподозрив в чем-то постыдном, закатить невообразимый скандал. «Что же ты, братец, меня так позоришь?!» – сокрушался я в таких случаях, но он жил какой-то своей, независимой от меня жизнью и продолжал всячески пакостить при любой возможности.

По ночам нон-стопом мне снились эротические сны, в которых я нагибал раком то аппетитную детдомовскую повариху, то соблазнительную школьную библиотекаршу! Почему-то именно на хозяек столовой и библиотеки меня клинило особенно сильно – сказывалась, вероятно, моя давняя любовь к еде и книгам. Больше всего я боялся, как бы на следующий день не снести восставшим членом груду тарелок на общепитовской раздаче или собрание каких-нибудь сочинений с книжной полки!

Ну и, разумеется, я с особым интересом и волнением отслеживал любые фильмы, в которых был хотя бы минимальный намек на эротику – ведь ее в СССР днем с огнем сыскать было невозможно! И если где-то в Москве, в одном из сотни столичных кинотеатров демонстрировался фильм с маркировкой «Кроме детей до шестнадцати лет», будьте уверены, я уже сидел в полутемном зале и до рези в подслеповатых глазах вглядывался в экран, пытаясь разглядеть заветную «клубничку».

Одним словом, я был чрезвычайно впечатлительным подростком, мечтающим лишь о том, как стать невидимым. К тому времени меня не интересовала уже ни скатерть-самобранка, ни меч-кладенец, ни сапоги-скороходы. Даже ковер-самолет не захватывал моего воображения. Я думал только о том, как бы разжиться шапкой-невидимкой, которая бы позволила мне незамеченным проникать в женскую баню! Воспитательница, видя мои нешуточные страдания по прекрасному полу, говорила мне: «У тебя, паршивец, еще «женилка» толком не выросла, а все туда же!». Дура, что она вообще знала о подростковой гиперсексуальности?!..

Глава 42

Не можешь – научим, не хочешь – заставим!

Армейская поговорка

Хоть наш интернат и считался заведением для детей-сирот, но, как таковых, круглых сирот, у которых в живых не осталось бы вообще никого, в инкубаторе было мало. В основном, многие ребята имели родственников и даже если родители были лишены родительских прав, все равно у детей обнаруживались какие-то бабушки-дедушки и дяди-тети, к которым можно было ездить на выходные в гости. Старшие хорошо знали об этом и всегда старались обратить сие обстоятельство себе на пользу.

Они постоянно заставляли нас привозить им гостинцы, мотивируя это тем, что мы, якобы, братья и должны делиться. Как только очередной такой «родственничек» возвращался воскресным вечером в детдом из гостей, на него тут же с криками «Брат приехал!», налетала толпа вечно голодных старших, которые отнимали у неудачника все гостинцы. Нам все время приходилось искать варианты, как незамеченными пробраться в интернат и не наткнуться на грабителей.

Помню, как-то подошел ко мне местечковый упырь Стасик Маркин: «Слушай, Головастый! У тебя, кажется, тетка какая-то есть?». «Да, тетя с дядей» – отвечаю. «Ты когда к ним собираешься ехать?». «Не знаю. Как позовут». «Пиздуй в эти выходные!». Я почувствовал неладное: «Зачем, Стас?». «Попросишь у них денег мне на выпивку!».

«Но я никогда не прошу у родственников деньги!». «А теперь попросишь, – Маркин выжидательно смотрит на меня, а затем, медленно растягивая слова, добавляет – или спиздишь!». Я стою, как из шланга обоссаный: «То есть, как это спиздишь? Я не могу воровать у своих…». «Не можешь – научим, не хочешь – заставим! – зло перебивает меня Маркин. – Если трешку послезавтра вечером не принесешь – отхуячу так, что тетка с дядькой не узнают!».

В этот же день я звоню с вахты дяде Васе. Он традиционно интересуется моими успехами в учебе (здесь мне похвастаться особо нечем), а потом говорит: «Что-то ты давно, Олег, не заезжал к нам в гости с тетей Лидой. Приезжай завтра, будем рады тебя видеть!». С тяжелым сердцем я отправляюсь к ним на выходные. В голове свербит единственная мысль: «Что делать?!». Понятно, что денег я у них никогда не попрошу – у меня просто не хватит на это наглости.

Когда спустя несколько лет я вырос, то с некоторым удивлением и даже осуждением смотрел на маленьких детей, которые противно завывая на разные лады, выклянчивали что-то у своих родителей – в детстве мне казалось это настолько постыдным, что за все годы общения с тетей и дядей, я ни разу не попросил у них даже завалявшейся копейки! Достаточно было уже того, что они брали меня иногда на выходные, чего я совершенно не заслуживал.

Что же касается воровства у родственников, то это было абсолютное, не обсуждаемое табу! Сама мысль о том, что я могу чего-то украсть у дяди с тетей, представлялась мне чрезвычайно кощунственной! Я знал, что некоторые мои друзья еще до попадания в интернат вынуждены были воровать деньги у своих пьяных родителей, чтобы элементарно не сдохнуть с голоду.

Иногда бывало, что какая-нибудь мамаша, приводя в дом очередного хахаля, заставляла сыночка лазить по карманам у гостя, в то время как она развлекалась с ним в спальне. Но обворовывать людей, которые оказались так добры ко мне! Нет, это было выше моих сил!

Казалось бы, вот они: пять советских рублей, лежат одной синей бумажкой в прозрачной вазочке на кухонном столе. Только руку протяни – и ты спасен от побоев! Не факт даже, что дядя с тетей заметят эту пропажу. Но я не мог пойти на такую подлость. Ведь это означало бы, что я превращусь в такое же поганое чмо, каким был Маркин, легко допускавший, что человек, при необходимости, может и даже должен обворовывать своих.

В общем, в интернат я возвращался в самом мрачном расположении духа. Я знал, что шакал меня не пощадит, но у меня не было никакого другого выхода, кроме как послать его, куда подальше. По крайней мере – мысленно. Он встретил меня на вахте: «Ну что, Головастый, деньги принес?». Я обреченно выдохнул: «Нет, Стас, и не принесу. Можешь пиздить меня прямо здесь». «Ну, смотри, уебок! Сам напросился!». И Маркин с ходу врезал мне ногой в живот…

Помимо каждодневной денежной дани, которую требовали с нас старшие, у меня была еще одна, персональная неприятность, до крайности омрачавшая мою жизнь в интернате. Все дело в том, что я был достаточно высоким для своего возраста парнем, и старшаки повадились отнимать у меня одежду и обувь, поскольку она идеально подходила им по размеру.

Вообще-то, сироте полагается получать энное количество вещей в год. Скажем, одни штаны, две рубашки и три пары носок. Но на положено, как известно, хуй положено и поэтому, лишившись своей одежды, я был обречен ходить в каких-то обносках и лохмотьях, либо же не выходить на улицу в принципе. Кастелянша, которая выдавала нам вещи, так все время и предупреждала: «Потеряете или порвете – будете в школе сидеть, гулять не пойдете!».

Приходилось мне облачаться, черт знает во что. Зрелище это было настолько жалкое и уморительное, что однажды, когда я вышел на улицу, вся телевизионка прильнула к окнам меня разглядывать – в двадцатиградусный мороз я топал куда-то в тонких хлопчатобумажных трениках, дырявых кедах, без шапки, без пальто. Хорошо еще, что я не видел, как ржали надо мной детдомовцы, иначе бы, наверное, сгорел со стыда! Это мне уже потом ребята рассказали.

Поначалу, чтобы хоть как-то компенсировать отобранные вещи, я напяливал на себя все армейское: тяжелые кирзачи-говнодавы, флотский ремень с якорем на бляхе, тельняшку-безрукавку, да облезлый ватник, именуемый телогрейкой. Короче, видок у меня был тот еще! Зато старшие на такой прикид уже не посягали.

Помню, я так мастерски наловчился наматывать портянки на ноги, что мне потом с ними расставаться было жалко. Да и сапоги пришлись впору. Хлюпаешь в них без проблем по любым лужам – красота! Ходить в кирзачах, правда, было тяжеловато. Бегать – еще сложнее. Но все-таки этот особенный солдатский шик не мог оставить меня равнодушным.

Потом нам уже так надоело стыдиться своей одинаковой детдомовской одежки, которая занашивалась сиротами практически до дыр, если не отнималась старшими, что мы стали подворовывать одежду с веревок во дворах, где ее сушили беспечные горожане. Это называлось у нас «прибарахлиться». Приглядим себе какой-нибудь прикольный свитерок или зачетные штаны, и хвать их с веревки! Не брезговали мы и школьными раздевалками, куда под видом учащихся наведывались, время от времени. Пока наши домашние сверстники учились на уроках, нам удавалось, обманув бдительность школьной вахтерши, натянуть на себя чьи-нибудь куртки и влезть в чью-нибудь обувь.

Бывало, что выкрадывали вещи и с пляжа. Подойдешь к понравившимся тебе кроссовкам в тот самый момент, как их хозяин беззаботно плещется в водоеме, бросишь на них свою рубашку, а потом забираешь ее вместе с обувью. Очень удобно, кстати – со стороны это выглядит так, будто человек несет в руках скомканную одежду, и никому невдомек, что в нее уже завернуты чьи-то кроссовки. Вот таким немудреным способом мы и пополняли свой гардероб. Вскоре нас уже внешне невозможно было отличить от домашних детей, поскольку мы щеголяли в их вещах и обувке.

Коль скоро речь зашла о воровстве, не могу не упомянуть здесь еще о нескольких разновидностях краж, которыми мы промышляли. Прежде всего, это были хищения продуктов из магазинов. Причем, воровать мы их начали (как это не покажется странным) по доброте своей душевной! Случилось же это так. Однажды в интернате ко мне подошел Макс Чудаков и предложил: «Головастик, пошли со мной на трамвайную линию, я там с одной бабушкой подружился, она пригласила меня на чаепитие». По дороге я узнал, что познакомился Чудак с ней уже несколько дней назад около «Булочной», где стрелял деньги на какое-то кондитерское изделие.

Сердобольная старушка подошла к нему и, всплакнув от жалости, сказала: «Мальчик, ты должно быть, голоден? На вот, возьми 50 копеек!». А потом добавила, – «Я работаю в депо здесь рядом, так что заходи в любое время, когда тебе захочется покушать». С тех пор Максим иногда бегал на «трамвайку», и бабушка Валя угощала его чаем с бубликами. Теперь же он решил распространить ее доброту и на меня.

Я тоже попил чаю с ароматными бубликами, щедро посыпанными маком (ох, и вкуснятина же!) и сразу же отметил для себя, насколько добра и милосердна была наша благодетельница. Будучи человеком совсем небогатым (сколько тогда получали престарелые уборщицы в трамвайном депо?), она зачем-то еще кормила и нас, обормотов, хотя для нее эти копейки были совсем не лишними! «Вот что, Макс, – сказал я после этого Чудаку, – давай заканчивать эксплуатировать жалостливое отношение к нам добросердечной бабуси. Если говорить по чесноку, то это мы должны кормить старушку бубликами, а не она нас! Зачем нам вообще попрошайничать у кого-то деньги? Мы что, не можем украсть продукты?!». Так нами было принято решение выставлять магазины.

Но легко сказать «выставлять магазины». Практического-то опыта у нас не было никакого, так что пришлось оперативно им обзаводиться. По первости, я бывал настолько парализован страхом, что считал, будто у меня никогда не получится украсть что-нибудь стоящее. А потом ничего – привык. И даже вырвался в лидеры по количеству сворованного. Хотя гордиться здесь, между нами говоря, совершенно нечем! Но так уж устроен человек – ему приносит удовольствие вспоминать то, что когда-то заставляло его краснеть и мучиться.

Помню свою первую кражу из магазина. Я тогда позарился на шоколадку, которой собирался угостить бабушку Валю из депо. Надо же было как-то отблагодарить милую старушку за все то добро, что она для нас сделала. К сожалению, жизнь наша порою складывается таким образом, что ради какого-нибудь хорошего дела, мы непременно должны совершить что-то плохое. Я долго тискал в руках приглянувшуюся мне плитку шоколада, все никак не решаясь сунуть ее за пазуху – мне казалось, что весь магазин неотступно наблюдает за мной, чтобы поймать прямо на месте преступления!

Наконец, сильно побледнев от страха, я спрятал шоколадку под одежду, потоптался еще с полминуты, пытаясь справиться с охватившим меня волнением, и почти на полусогнутых ногах поплелся в сторону кассы. «Только бы не поймали, только бы не зажопили!» – лихорадочно думал я, ежесекундно замирая от ужаса. Руки мои предательски вспотели, горло пересохло, а тело тряслось так, что со стороны, наверное, казалось, будто мне категорически нездоровится. «Если меня сейчас не схватят, то я больше никогда и ничего красть не буду!» – зачем-то пообещал я сам себе.

Но чем ближе я подходил к кассе, тем более паническим становилось мое настроение. «Идиот, бля! Нафига мне вообще весь этот геморрой нужен?!» – терзался я преждевременным раскаянием. «Сидел бы сейчас в депо, попивал чай – нет, понесло дурака на дело! А разве бабушка Валя обрадуется, если узнает, что я хотел осчастливить ее спизженной шоколадкой?!».

Одним словом, когда я дошел до кассы, то был готов уже во всем, как на духу, сознаться перед строго глядящей на меня кассиршей. И, безусловно, сделал бы это, спроси она меня о причине столь странного моего поведения. Но та даже не стала со мной толком разговаривать. «Мальчик, зачем ты встал в очередь без покупок? Иди отсюда, не задерживай людей!».

Почти в полуобморочном состоянии я выскочил из изобилующего опасностями магазина, и дал такого стрекача, словно за мной гналась целая банда пьяных грузчиков! Кто бы мог подумать, что спустя какой-то месяц я буду хладнокровно выносить из магазинов не только маленькие шоколадки, но и практически весь ассортимент, который в них имелся…

Воровали мы все: от обожаемых нами бубликов с маком, до всевозможных банок с консервацией, которыми преимущественно были забиты советские продмаги. Каждый мой поход в магазин заканчивался обязательным выносом целой линейки самых разных товаров, при том, что я не платил за них ни копейки. Как бы то ни было, с пустыми руками из «магаза» я никогда не уходил! Сейчас, конечно, такое уже невозможно – система видеонаблюдения, будь она неладна, контролирует каждый твой шаг в магазине. А раньше воришкам было одно раздолье, и мы счастливы были продемонстрировать друг перед другом свою молодецкую удаль!

Удобнее всего красть получалось зимой. Это было для нас золотое время, поскольку под зимней одеждой можно было вынести гораздо больше, нежели под рубашкой и тем паче под футболкой. Однажды я даже попытался умыкнуть из универмага трехлитровую банку сока. До сих пор помню, как нагло я затолкал ее под куртку и, поддерживая рукой снизу через карман, понес драгоценную поклажу на выход. Продавщицу я, конечно, в этот момент старался не разглядывать – мне казалось, что если я, как несчастный семинарист Хома из фильма про Вия, посмотрю ей в глаза, то меня непременно поймают.

Но это не спасло меня от фиаско! Каким-то непостижимым образом проклятая банка, нести которую, признаюсь, было чертовски неудобно, все-таки выскользнула с моей цепкой ладони и с оглушительным шумом разбилась прямо под ногами у оторопевшей служительницы торговли! Представляю, как она прифигела от такого зрелища: «Сукины дети уже трехлитровые банки из магазина выносят!». Продавщица дернулась было ко мне, чтобы врезать, как следует, скалкой по голове, но малоподвижный образ жизни и слишком громоздкая комплекция не позволили мерзавке осуществить задуманное – я молниеносно выскочил из магазина и счастливо избежал наказания!

В общем, мы смотрели на воровство не только как на возможность пополнить наши скудные продуктовые запасы и хоть как-то разнообразить унылое детдомовское меню, но и как на спорт – это был своеобразный способ самоутвердиться среди таких же опездолов, каким был ты сам. Лучшим вором, по всеобщему мнению, считался Глиста – однажды он умудрился за раз вытащить из магазина несколько батонов докторской колбасы и множество упаковок молока (оно продавалось раньше в маленьких треугольных пакетах), чем необычайно поднял свой авторитет в наших глазах. Ему так и говорили: «Да, Глиста, с таким талантом тебе и работать не надо – без еды ты по любому не останешься!». Каждый стремился совершить что-то еще более выдающееся и героическое.

Своими похождениями мы наводили ужас на близлежащие магазины. Особенно нам нравилось прогуляться до панельной двенадцатиэтажки, на крыше которой были установлены огромных размеров буквы «Наша цель – коммунизм!». В этом же доме, под невероятно воодушевляющим, но все никак не воплощаемым в жизнь лозунгом, располагался продуктовый магазин, который мы постоянно обворовывали.

Наверное, его продавщицы считали свое месторасположение проклятым: и кому только пришло в голову открыть магазин рядом с детским домом – этим чудовищным рассадником подросткового бандитизма?! Но мы не были просто банальными воришками, скорее – идейными «несунами». Отправляясь на дело, мы так обычно и говорили: «Пошли к нашей цели – коммунизму! Приблизим его хотя бы для себя».

Дело в том, что в школе нам все время рассказывали, будто при коммунизме, который уже не за горами, все будет совершенно бесплатно, что называется: «бери – не хочу», поэтому мы грабили оказавшийся рядом с нами магазин с большим энтузиазмом! И никак не могли понять возмущения недовольных продавщиц. А чего им, собственно, расстраиваться, если скоро они все равно будут жить при самом прогрессивном на свете строе? Лучше бы спасибо сказали за то, что мы всячески приближаем этот самый коммунизм, переводя продукты из разряда платных в категорию бесплатных…

На случай, когда скрытно «подрезать» что-либо в магазине не представлялось возможным (а кушать при этом очень хотелось!), у нас имелся аварийный план, предполагавший недюжинную выдержку и любовь к рискованному времяпрепровождению. Заключался же он в следующем. Мы стремительно залетали в торговый зал и жадной толпой набрасывались на прилавок, начиная прямо на глазах у продавщиц расхватывать товар и засовывать его себе под одежду!

Причем, делалось это настолько борзо и дерзко, что иногда мы даже разбивали витрину или опрокидывали лоток, после чего, под истошные вопли продавщиц: «Девочки, ловите этих сволочей!», бросались в рассыпную. Пока ошеломленные такой наглостью торговки, матерясь и проклиная нас всеми последними словами, обегали свой прилавок, наш уже и след простывал. Как говорится: «Ищите, бабоньки, ветра в поле!». Но применяли мы подобную тактику только в далеко расположенных от интерната продмагах, в которых нечасто появлялись, чтобы не примелькаться.

Помню, как однажды, спасительный выход из магазина нам перегородил какой-то пьяный грузчик, который услышав крики в зале, бросился на помощь продавщицам. Растопырив свои костлявые руки, и упершись ими в дверные косяки, он попытался задержать нашу банду. Но куда там! Уже через секунду несчастный мужик, снесенный обезумевшей толпой, корчился под десятком ног, не в силах совладать с беспощадной детдомовской стихией!

Глава 43

Кто не сделает беду – валят все на сироту!

Русская пословица

Весной в интернате начиналась самая настоящая велосипедная лихорадка, которая продолжалась несколько месяцев. Все дело в том, что после долгожданного исхода надоевшей уже всем зимы и стремительного таяния снега, нас начинало нехило так «колбасить» из-за отсутствия велосипедов в детском доме. Понятно, что подобная ситуация казалась нам совершенно нестерпимой и мы открывали сезон по принудительной конфискации двухколесных средств передвижения у домашних подростков. Помню, даже шутили по этому поводу, типа: «Покатались? Дайте и нам покататься!».

В моем случае дело поначалу немного осложнялось тем, что я пошел воровать велосипеды (вы не поверите) еще не умея на них кататься! Но, как говорится, нет худа без добра. После того, как мы вытащили первый мой украденный из чужого дома велосипед на улицу, кто-то вдруг крикнул: «Менты!», и я, со страху вскочив на велик, так быстро закрутил педалями, что мои, чуть было не обоссавшиеся со смеху друзья, еле меня нагнали.

Возможно, мы и ограничились бы тремя-четырьмя велосипедами, обеспечив ими свою компанию, но, к сожалению, старшие тоже хотели кататься, и нам под угрозой побоев пришлось обворовать все Измайлово, чтобы подарить им такую счастливую возможность. Только наша небольшая шайка, состоящая из меня, Чудака и Покрова похитила за пару лет с полсотни «великов», лишив наш район почти всего его велосипедного парка! А ведь в интернате были еще воришки, умеющие крутить педали, пока не дали…

Уводили же мы наших «двухколесных друзей» следующим образом: поднимаемся на последний этаж какого-нибудь высотного многоквартирного дома и начинаем потихоньку спускаться вниз, вскрывая, один за другим, все коридорчики. Макс подходит к очередной двери с огромной связкой ключей и пытается подобрать нужную отмычку к замку.

Мы нетерпеливо подгоняем его: «Ну, что ты там колупаешься, Чудак? Подрочи, как следует!». «А что я, по-вашему, делаю?! Не пиздите мне под руку!» – огрызается Макс, продолжая мелкими поступательными движениями теребить ключом замочную скважину. Наконец, изнасилованная отмычкой, дверь тихо охает, протяжно скрипит и открывается. Нашему взору предстает коридор, утыканный велосипедами.

О, да здесь машинки на любой вкус: «Кама», «Сура», «Украина» – выбирай любую! Осторожно, стараясь не шуметь, заклеиваем дверные глазки изолентой (хозяевам квартир совершенно необязательно видеть, как будут уводиться их велосипеды), а затем в темпе вальса вытаскиваем двухколесники на лестничную площадку. Там мы их «ставим на козла» и загоняем в грузовой лифт.

В подъезде тоже ебалом щелкать не нужно. Иногда бывало, что какой-нибудь папаша заходил в дом именно тогда, когда мы выкатывали его велосипед из подъезда! Получалось некрасиво – приходилось жестко прессовать возмущенного отца семейства либо же, напротив, удирать от него. Но сейчас вроде все чин чинарем, как и должно быть. В конце концов, мы благополучно седлаем на улице теперь уже своих «железных коней» и готовимся отправиться в дорогу. После того, как все уселись в седлах, становится спокойнее – нас уже не догонят!

Стоит отметить, что мы вытаскивали велосипеды не только из домов, но и угоняли их от магазинов или из скверов, где они опрометчиво оставлялись без присмотра легкомысленными хозяевами. Короче говоря, отовсюду, где только можно было разжиться таким ценным добром на халяву по чьей-то глупости. В конце концов, мы оборзели настолько, что стали изымать «велики» у людей прямо на улице.

План был обычно такой: кто-то из нас подъезжал сбоку к домашнему пареньку и ударом ноги по колесу сбивал его на хрен с велосипеда. Тут к потерпевшему подскакивал Чудак (он до этого ехал у кого-то на багажнике) и начинал громко причитать: «Как же неловко ты упал, крендель! За дорогой вообще не следишь. Давай я тебе помогу велик поднять!». Макс и вправду поднимал чужой велосипед, но лишь для того, чтобы проворно вскочить на него и раствориться вдали. Больше велосипеда парень не видел – его собственность навсегда переходила в наши загребущие руки.

И удивительное дело – несмотря на все постыдные обстоятельства, связанные с незаконным приобретением этих самых велосипедов (каюсь, грешен!) должен вам признаться, друзья, что никогда в детстве я не чувствовал себя более счастливым, чем в тот пронзительный до дрожи момент, когда я катил, рассекая время и пространство на этом украденном «велике» навстречу своему прекрасному, как мне тогда представлялось, будущему! Где все самое лучшее было еще впереди (а не позади, как сегодня).

Так и осталось у меня до сих пор это лучезарное воспоминание в памяти: чисто вымытая теплым летним дождиком уютная московская улочка. Подгоняемый невероятной мальчишеской энергией, бьющей через край, я несусь на юрком велосипедике прямо по лужам, поднимая фонтаны разноцветных брызг в разные стороны! Солнце радостно слепит мне глаза, а идущие на встречу прохожие, весело хохоча (или это мне только так кажется?) разбегаются передо мной!

Я же стремительно качу куда-то без всякой цели, наперегонки с озорным проказником-ветром, ласково раздувающим мои волосы. И это кипение молодой, сногсшибательной бурлящей силы, которую я чувствую в себе, наполняет меня ощущением какого-то нереального, запредельного счастья!

Так что давно уже растворившееся в сумраке лет детство мое, ассоциируется у меня отнюдь не с мучениями и побоями, которых действительно было немало, а именно с этим сворованным (иначе заполучить его в интернате было невозможно) велосипедом, на котором я, расплескивая лужи, мчался к чему-то более хорошему и светлому, нежели мне изначально было уготовано…

Как вы уже наверняка поняли, иногда я самонадеянно пребываю в том самом, неоправданно благостном расположении духа, когда кажется, что тебе любое море по колено и ты, в самом деле, можешь заполучить все, что только не пожелаешь! К сожалению, это довольно опасное заблуждение, чаще всего опровергаемое самой жизнью и судьба не раз указывала мне мое место.

Сижу я, значитца, как-то после одной, довольно-таки удачной, нашей велосипедной вылазки в интернатской столовой и увлеченно поглощаю вполне себе заслуженный обед. Вдруг слышу у себя над головой неожиданно резкий и донельзя противный голос: «Это он?!». Поднимаю глаза (батюшки мои!) – передо мной стоит какой-то мудак, тычет в меня своим сраным пальцем и орет, как потерпевший: «Да, товарищ милиционер, я узнал его! Это тот самый парень, который отнял у меня велосипед! Но он был не один – их было трое!».

У меня от таких слов даже ложка во рту застряла. «Твою мать, – думаю я, – вот принесла нелегкая дебила!». «Вставай, поедешь с нами!» – цедит мне сквозь зубы присутствующий тут же мент, и я, не докончив свою трапезу, на глазах у сочувствующих мне одноклассников, нехотя плетусь к милицейской машине, заботливо ожидающей меня у ворот. Конечно, это не самая радостная вещь, которая могла бы со мной случиться, но жизнь такая каверзная штука. Сегодня все идет тебе в руки, а завтра – валится на хрен из рук…

Пока мы едем до отделения, я лихорадочно соображаю, как бы мне теперь отбрехаться от обвинений? Ментам, конечно, в интуиции не откажешь – знают, где искать правонарушителей. Если кто-то кое-где у нас порой, честно жить не хочет – сразу идут в интернат! Как говорится, кто не сделает беду, валят все на сироту… На этом, кстати, и нужно стоять! Дескать, парень ваш явно не в себе, обознался с перепугу, а вы и рады скрутить невиновного человека! Я этого долбоеба вообще первый раз вижу, наговаривает он на меня – не хорошо это! Только бы ребята успели попрятать «велики». Без конкретных улик менты ничего доказать не смогут.

Трудно вам передать, как расстроило меня это задержание. Еще совсем недавно ты вольготно гулял себе по улице, насвистывая от полноты переполняющих тебя чувств какую-то незатейливую веселую мелодию, и вот уже трясешься на ухабах в милицейском бобике по дороге в участок, где тебя, скорее всего, будут не по-детски так долбить и всячески колоть на чистосердечное признание…

Ну, допустим, к зуботычинам и всякого рода затрещинам я привычный – мы их каждый день от старших получаем. Уверен, что ничего нового мне здесь менты не покажут. Чем они могут удивить человека, которого и так постоянно дубасят? С нашими придурочными старшаками в этом плане вообще мало кто сможет сравниться. Так что здесь я спокоен – буду молчать, как партизан на допросе! Не убьют же они меня, в самом деле? Но неожиданное ограничение свободы действует на меня угнетающе.

Мои друзья после обеда, как всегда, отправятся играть в футбол, а ты сиди теперь один, как перст и думай, как бы тебе безболезненнее пережить эту досадную неприятность? Интересно, а вот когда какого-нибудь совсем уж матерого (не чета мне) преступника ловят и потом кидают за решетку – что он думает, понимая, что может быть несколько лет уже не выйдет на свободу?..

Тем временем, мы доезжаем до отделения милиции и меня, в преддверии ответственного разговора со следователем, бросают в маленькую одиночную камеру, дабы я окончательно проникся всей важностью наступившего момента. Она фактически ничем не отличается от нашего детдомовского карцера, ну разве только тем, что здесь имеется зарешеченное окно, через которое в камеру проникает хоть какой-то свет. Наш карцер такого преимущества лишен.

Спустя еще пару часов меня поднимают наверх к следаку и велят сесть на прикрученный к полу стул. «Блин, зачем они его прикрутили? – думаю я. – Вероятно, на тот случай, если какой-нибудь задержанный вдруг соберется разбить его о голову не в меру назойливого следователя». Начинается уже хорошо мне известный по рассказам побывавших в ментовке ребят спектакль.

Дознаватель поначалу пытается воздействовать на меня уговорами. Говорит, что моя главная обязанность, как советского гражданина и пионера, заключается в том, чтобы максимально содействовать следствию. Так сказать, деятельно раскаяться, чистосердечно во всем признаться и назвать сообщников. Потому что, только активно сотрудничая с органами правопорядка, можно заслужить искреннее прощение и избавиться от неминуемых мук совести.

В ответ на это я лишь криво ухмыляюсь и мысленно издеваюсь над следаком: «Ага, ищи дурака в зеркале! Что же я, идиот, по-твоему, топить сам себя?! Вам, свистунам легавым, посодействуешь – потом из тюряги хрен выберешься, засадите на полную катушку!». Одним словом, мне уже давно все понятно с хитро сделанными мусорами, и я решаю идти в тотальную несознанку, отрицая даже очевидные вещи. Типа, я не я и лошадь не моя!

Так, например, я продолжаю нагло утверждать, что в день ограбления любителя велосипедных прогулок фактически безвылазно сидел в интернате и встретиться с ним на улице по определению не мог! «Если вам мало моих показаний, – говорю я дознавателю, – то спросите об этом у всех наших ребят, они вам с удовольствием подтвердят мое алиби».

После этого следователь, совершенно отчаявшись склонить меня к сотрудничеству по-хорошему, решает попробовать по-плохому. Он несколько раз довольно сильно бьет меня головой об стол, пытаясь расколоть то ли дубовую столешницу, то ли меня, но и это не приносит ему желаемого результата. «Говорю же вам, он обознался!» – кричу я охуевшему от чрезмерного усердия следователю и добавляю для пущего эффекта: «Ну, почему вы мне, дяденька, не верите?!».

Сам же, как водится, в это время думаю про себя: «Принудитель, блин, хренов! Бить толком не умеешь, а все туда же… Поучился бы у наших старшаков грамотному рукоприкладству. Неужели ты думаешь, говна кусок, что человек, для которого побои давно уже стали повседневной рутиной и обыденностью, сломается под твоими немощными ударами?!».

В конце концов, серьезно подустав от пыток и понимая всю бесперспективность дальнейшего расследования, следак самолично доводит меня до выхода из отделения и, отвесив хороший пендаль, выкидывает на улицу. «Только попадись мне еще раз на глаза, щенок!» – злобно плюется он мне вслед. «Уж на это вы не надейтесь, гражданин начальник!» – радостно смеюсь я и стремительно улепетываю подальше от мрачного учреждения. Уф, кажется, пронесло…

Глава 44

Отчего ж не воровать, коли некому унять?

Русская пословица

Как я уже писал выше, в какой-то момент мы перестали стрелять деньги у прохожих – стыдно стало побираться! Одно дело, когда попрошайничает какой-нибудь маленький шкет, и совсем другое – когда копейку выклянчивает тринадцатилетний здоровый лоб. Согласитесь, смотрится это не очень. Кроме того, у нас появились новые, куда более «продвинутые», выражаясь современным языком, способы обогащения. Во всяком случае, так нам, малолетним дурням, тогда казалось. Ходить с протянутой рукой можно хоть до посинения целый день, и все равно много денег не настреляешь. А вот своровать иногда получается до хрена и больше.

Начали мы с того, что «обчищали» пьяных пассажиров, приезжающих на конечную станцию трамвайного депо. Немного погодя, стали делать то же самое и в отношении нетрезвых пользователей самого лучшего в мире метро. Чуть только увидим припозднившегося фрика, который не вяжет лыка – сразу же берем его в конкретный оборот! Один из нас заговаривает алкашу зубы, другой заслоняет от ненужных посторонних взглядов, третий же шарит у него по карманам на предмет добровольного вспомоществования детям-сиротам.

Затем косяком повалили украденные из домов велосипеды, угнанные на улицах автомашины, ограбленные подчистую магазины, вскрытые, как копилки, продовольственные склады. Вслед за этим пошли совсем уж непристойные и стремные дела, о которых речь еще впереди. Человек ведь не сразу становится на скользкую дорожку криминала – прежде, чем его жизнь окончательно полетит под откос, ему нужно изрядно постараться.

Сегодня, оглядываясь назад и вспоминая все те отвратительные вещи, которые мы вытворяли, я пытаюсь понять – где произошло то ужасное перевоплощение маленьких ангелочков (которыми по определению являются все дети) в подросших чертей из преисподней, превративших собственную жизнь в ад, и кто виноват в этой чудовищной трансформации?! Подумать только, какими мы были в начале нашей школьной эпопеи и во что обратились к концу ее…

Да что теперь мыкать, когда надо отвечать за себя?! Разве не хотел я быть когда-то честным и справедливым человеком? Разве не стремился жить исключительно по совести, и приносить пользу людям? И вот докатился до того, что обкрадываю их! Пытаюсь построить свое счастье на чужом горе! О людях, которым назначено было быть обворованными, я старался не думать, а если и вспоминал иногда, то только как о чем-то, не вполне серьезном и уж точно не заслуживающим внимания.

Разумеется, где-то в глубине души я понимал, что поступаю плохо, что буду жалеть о многих своих делах и поступках, но какой-то предательский голос вещал изнутри: тоже мне, совестливый нашелся! Ты думаешь, первый, что ли, пытаешься изобразить из себя воплощенную добродетель? Брось дурачиться! Все люди только и мечтают о том, как бы чего украсть и единственное, что их сдерживает, это опасение быть пойманными!

Нам говорят, что воровать не хорошо, что умыкнуть копейку – это грех. А жить в нищете разве лучше?! Не иметь возможности свести концы с концами – правильнее?! Кроме того, не забывай, что бог велел делиться! А это значит, что бедный имеет полное моральное право украсть какие-то излишки у богатого. Тем более, если последний совершенно не собирается помогать ближнему своему. Здесь уже, как говорится, наша святая обязанность трясануть его на бабки!

Пойми ты, голод и нужда кого угодно заставят подворовывать. Нищеброд он ведь как – на что взглянет, то и тянет! И виноват в этом не столько он, сколько тяжелые жизненные обстоятельства, в которых он вынужден существовать. Прежде чем стать крадуном и вором человек, условно говоря, долгое время провалялся под забором, так и не сумев вылезти из того порочного круга скудости и безнадеги, куда загнала его судьба-злодейка…

Вот так всегда – мы найдем тысячу резонов и оправданий, когда непременно захотим что-нибудь сделать. Пусть даже и самое постыдное. Именно захотим! Потому что, если бы не хотели – уж точно ни за какие коврижки не сделали бы. Так что все это – разговоры ни о чем. Попытки переложить с больной головы на здоровую.

Ну, а по большому счету, среднестатистический детдомовец не мог не воровать, потому что все, начиная от бездушных взрослых и заканчивая безжалостными старшими, принуждали его заниматься только этим. Он не мог не красть, потому что воровство было единственным поприщем, на котором он имел ярко выраженный успех (а успех, как известно, чертовски притягателен!). Он не мог не воровать, потому что на умении ловко стибрить что-то у кого-то зиждился его авторитет в ребячьем коллективе. Он не мог не красть, потому что в принципе – дурак и другой модели поведения у него перед глазами просто не было. Ну, и последнее, пожалуй – отчего ж не воровать, коли некому унять?..

Да что там говорить, если у нас даже девчонки активно подворовывали! Помню, как однажды две наши одноклассницы Ксюха Симонова и Верка Елисеева отправились тырить с балконов еду. Дело в том, что раньше люди, не имевшие в доме холодильника, частенько выносили продукты на балкон, оставляя их там охлаждаться на ночь, и вечно голодные детдомовки (кормили-то нас строго по часам – вне утвержденного графика пожрать в интернате было нельзя, а очень хотелось!), пытались украсть кастрюльку борща или палку колбасы.

В общем, залезли они под покровом темноты на балкон первого этажа и стали лихорадочно шарить по нему в поисках какой-нибудь еды. Внезапно дверь настежь отворилась и из квартиры, с сигаретой в руке, выполз ее пожилой обитатель, решивший отравить себя никотином на сон грядущий. Можете себе представить его состояние, когда среди ночи он вдруг увидел на своем балконе двух малолетних воровок, пытающихся умыкнуть у него неприкосновенный продуктовый запас!

Старичок громко пукнул с перепугу и, потеряв сознание, брякнулся прямо под ноги оголодавшим сироткам. К чести девчонок надо сказать, что они не ломанулись сразу с балкона, а попытались привести в чувство чересчур впечатлительного пенсионера. И только после того, как старый хрыч зашевелился от пары звонких пощечин, отвешенных ему бойкими грабительницами, они посчитали себя вправе покинуть негостеприимное жилище.

В отличие от девчонок, мы за едой по балконам не лазали. Во время хулиганских похождений по Москве у нас был свой способ мгновенного перекуса, поражающий своим особенным цинизмом и невероятной, с точки зрения сегодняшнего дня, эффективностью! Итак, когда наше чувство голода становилось совсем нестерпимым, а деньги на его утоление еще не были добыты, мы обращались к великодушию (я пишу об этом без всякого сарказма) советских граждан.

Макс Чудаков просто звонил в первую попавшуюся квартиру, а когда дверь открывалась, говорил удивленным людям приблизительно следующее: «Простите нас, пожалуйста, за нечаянное вторжение! Не найдется ли у вас стакана обычной, водопроводной воды и небольшой корочки хлеба? Мы могли бы заплатить вам за вашу доброту, если бы у нас имелось хоть сколько-нибудь денег. Но к несчастью, лишены даже такой ничтожной возможности».

После столь душещипательного вступления хозяева, как правило, сразу же выпадали в осадок и ошалело интересовались у Макса, почему его не кормят собственные родители, которые, вроде как, обязаны это делать?! На что простой, как две копейки Чудак скорбно ответствовал, что не видел их с самого рождения, а интернат, в котором он вынужден теперь прозябать, не всегда находит возможность подкармливать вверенных ему сирот, обрекая их на трудно переносимые голодовки.

С этого момента наша участь была решена. Рыдающие от потрясения хозяева, размазывая по своим лицам струящиеся потоком слезы, тут же приглашали нас на кухню и выставляли на стол все, что имелось у них в загашниках. Вы не поверите, но я не припомню случая, чтобы нам хотя бы раз отказали в благотворительной трапезе!

Попробуйте сейчас проделать нечто подобное. В лучшем случае, на вас, как собак, спустят доблестную полицию. В худшем же, пальнут по вам из обреза прямо через дверь! Во времена же Советского Союза вы и вправду могли обратиться за помощью (помните, как в известной шутке: «Так кушать хочется, что переночевать негде»). И что самое поразительное – вам ее оказывали! Нет, что не говорите, а чего-то да стоила страна, в которой жили такие добрые и отзывчивые люди!

Но продолжим неспешно вспоминать о некоторых интересных аспектах сиротской жизни в интернате. Мой детдомовский друг Макс Чудаков был, в каком-то смысле, уникальным человеком. Пока его малолетние домашние сверстники собирали всякие дурацкие почтовые марки, вкладыши от жвачек, фантики от конфет, пробки от бутылок, камушки, стекляшки и прочий мало ликвидный мусор, Чудак целенаправленно коллекционировал ключики, которые любовно называл «золотыми».

У него была огромная коллекция всевозможных отмычек, составляющая предмет его невероятной гордости, и он ее без устали пополнял. Ведь с помощью своих любимых ключей Макс мог проникнуть в любой коридорчик за велосипедом, либо обокрасть какой-нибудь склад или раздевалку. В какой-то момент Чудак, к большущей радости учителя труда, даже перестал прогуливать его уроки, но, если бы преподаватель узнал подлинную причину Максимкиного энтузиазма, он, конечно же, не стал бы так радоваться.

Потому что Чудаков ходил на его уроки лишь для того, чтобы искусно подточить свои драгоценные ключики напильником, дабы улучшить их открывающие и проникающие свойства. В конце концов, Макс так наловчился со своими отмычками, что вскоре стал чуть ли не изготавливать на станке нужные ему образцы. Только представьте, на школьных уроках труда малолетние бандиты со слишком рано проявившимися криминальными наклонностями самолично вытачивают себе отмычки, ломики и заточки…

Любопытно, кстати, освежить в памяти, кто и как из нас убегал от грозящей ему опасности. Ведь люди в экстремальных ситуациях проявляют себя по-разному. Скажем я, несмотря на свой высокий рост и длинные ноги, бегал обычно не так, чтобы очень быстро, но во время серьезного ахтунга за мной никто угнаться не мог! Я летел над землей, не касаясь ее своими конечностями, подобно ветру! Знаете, как бывает в детстве: бежишь и понимаешь, что это не столько ты перебираешь ногами, сколько какая-то неведомая сила несет тебя вперед. Мозги же мои, до этого совершенно расслабленные, начинали работать, как компьютер (о котором мы тогда и ведать не ведали) просто с невероятной скоростью, просчитывая наперед все возможные варианты выхода из тяжелого положения.

Чудак почему-то всегда ржал, как умалишенный – уж не знаю, что было смешного в том, что нас собирались поймать? В отличие от наших, перекошенных от ужаса ебальников, его харя во время погони буквально светилась от счастья! Как будто он сейчас не уносил второпях свои ноги, а беззаботно лежал на какой-нибудь бабе, наслаждаясь ее приятным, во всех отношениях, обществом. Глядя на Макса в этот момент, можно было подумать, что для него нет занятия в жизни лучше, чем улепетывать от каких-нибудь злых ментов и при этом, в наглую издеваться над ними!

И только Ванька Зобов вообще никогда и никуда не бежал! В минуту опасности он предпринимал какие-то абсолютно нелогичные и даже противоестественные вещи, страшно удивлявшие всех, кто становился этому невольным свидетелем. К примеру, Ванек легко мог спрятаться под маленький клочок картонки, который еле прикрывал его бестолковку – ему казалось, что если он, подобно страусу, засунет свою голову в песок, то его жопа уже никому не будет видна…

А однажды Зобов поразил всех, попытавшись изобразить из себя дерево. Во время очередного ночного шухера Ваня резко остановился, отпрыгнул с освещенной дороги в темноту и раскинул свои руки в разные стороны приблизительно так, как делает это со своими ветками какой-нибудь дуб или тополь. Сначала преследовавший нас мент собрался было пробежать мимо Зобова, а потом повернулся к нему и удивленно спросил: «Ты кто, блядь?!». «Я дерево» – ответил Зобов и был тут же сражен сильнейшим ударом, который пришелся точно в крону, вернее сказать, в глупую голову Ваньки.

Глава 45

Может ты свою совесть в детстве вместе с козявкой съел?

Популярное в интернате предположение

Надо вам сказать, что в советском интернате очень сильно недолюбливали ментов. Да и странно было бы ожидать от детдомовцев хоть какого-то уважения к милиционерам – ведь это были наши злейшие враги! Мы презирали легавых за всегдашнее их желание мучить и пытать задержанных, за постоянное стремление сажать невинных и отмазывать виновных, за то, что жизнь человеческая для них ничего не стоила и они, будучи людьми совершенно беспринципными и подлыми, были готовы сломать ее, лишь бы только получить лишнюю звезду на погоны или поощрение по службе.

Нам почему-то казалось тогда, что нормальный человек никогда в милицию работать не пойдет, что набирают туда в основном всяких уродов, которые в силу своей ограниченности нигде себя больше проявить не могут. Недаром наш мудрый народ, который никогда за словом в карман не лезет, так метко прозвал милиционеров «мусорами». Разумеется, столь нелестная характеристика касалась не всех ментов – были среди них, говорят, и нормальные люди. Честные, порядочные, готовые не за страх, а за совесть служить людям! Но я таковых, откровенно сказать, никогда не встречал (ну, разве что только в кино).

Мне даже иногда становилось жаль мильтонов. Это же врагу не пожелаешь такой отвратительной судьбы: каждый день надевать свою мышиную форму и ежиться под настороженно-брезгливыми взглядами простых людей. Каково им, интересно, было понимать, что большинство населения страны Советов, мягко говоря, их недолюбливало? Словно каких-нибудь врагов народа. Но что поделать, если зачастую они сами были виноваты в подобном к себе отношении?..

Помню, как однажды, перепрыгнув через турникет в метро, я был настигнут каким-то пьяным ментярой, который ни слова не говоря, сунул мне кулаком в нос! Я, конечно, все понимаю – сам нарушил правила прохода в подземку и должен отвечать за содеянное. Но разбивать в кровь лицо маленькому пацану из-за каких-то пяти копеек, не заплаченных им за проход, все-таки перебор, мне кажется…

Я не могу вам передать, какая невероятная ярость заклокотала во мне после этого удара! На станцию как раз въезжал очередной поезд, и мне тогда стоило огромного труда, чтобы сдержаться и не совершить самого страшного и непоправимого! Каким-то нечеловеческим усилием воли я заставил себя опустить руку, готовую уже толкнуть этого ублюдка на рельсы. Помню, как мертвенно побелел мент от страха, когда увидел, от чего я его избавил секундой ранее. Думаю, что после этого он уже свои кулаки в отношении других людей так просто не распускал…

А тем временем мой извечный соперник и антагонист в детском доме – Витя Кособрюх пытался завербовать меня в свою «сиротскую банду». Как-то раз он завел со мной основательный разговор о моем возможном «блестящем криминальном будущем»: «Слушай, Головастый! Тебе не надоело сшибать копейки на всякой хуйне? Может, давай уже работать по серьезному? Иди ко мне в кореша, будем вместе такие дела обтяпывать! Ты же знаешь, я тебя не обижу, и за мной никогда не заржавеет!».

Чтобы придать больше веса собственным словам, Косой извлек из кармана красную бумажку номиналом в десять рублей, пренебрежительно щелкнул зажигалкой и поджег ее. Честно признаться, я был впечатлен, но виду не подал. «Дают – бери, бьют – беги! Обещаю, что со мной ты всегда будешь при деньгах! А появятся бабки – начнешь уважать себя!» – продолжал «окучивать» меня Косой. «Да я и так вроде отношусь к себе без особого презрения» – парировал я. Меньше всего мне хотелось связываться с Кособрюхом, который не раз уже доказывал всем свою гнилую натуру.

Впрочем, у Косого и без меня хватало адептов и последователей. Еще задолго до этого он собрал вокруг себя что-то на вроде гадюшника, кишащего разнообразными гадами, и принялся обучать их воровским премудростям. Все они были под стать Кособрюху (удивительно все-таки, как все подобное в этом мире тянется к подобному!). Скажем, Мишка Шурыгин был известным в интернате «подъебышем». Он постоянно лебезил не только перед Косым, но и перед всеми старшими ребятами, рабски заглядывая им в глаза. Я терпеть не мог эту его заискивающую манеру унижаться перед любым, кто мог раскурочить ему шакалью морду.

Еще один ученик Кособрюха – Глиста нередко имел задумчивый вид, хотя на самом деле, никогда и ни о чем не думал. Он был в отчаянии от того, что его считают недоумком и, желая сказать нечто умное (что могло бы опровергнуть устоявшееся о нем мнение), морозил лишь очередную глупость, которая только усугубляла всеобщее насмехательское к нему отношение. Тем не менее, Глиста страстно любил «движуху» вокруг себя, пусть даже она и носила оскорбительный для него характер, и принимался скоморошничать да паясничать всякий раз, когда была вероятность обратить на себя внимание.

Одним словом, Косому было кому передать свои сомнительные знания. «Вы думаете, воровать, – это легко, комрады?!» – ораторствовал он перед внимающими ему слушателями. «А вы попробуйте спиздить кошелек, да так, чтобы вас не поймали! Здесь сноровка нужна и ловкость рук похлеще, чем у какого-нибудь фокусника! Слушайте меня – буду учить вас, долбоебов-клептоманов, как надо украсть, чтобы не попасть потом за решетку!».

И Косой принимался разглагольствовать о том, почему воровать по любому лучше, чем работать, как нужно вести себя, чтобы превратиться в искусного щипача-карманника и что надо кричать ментам в случае, если тебя все-таки поймают. Последнее и мне было интересно, а потому я попросил Косого уточнить, что же должен втирать мусорам несчастный воришка, который имел глупость попасться на краже? «Когда вас будут задерживать, – с готовностью отозвался Косой, – громко кричите, что вы – малолетки, и спрос с вас маленький, поскольку вы и сами не ведаете, что творите!».

Само собой, разумеется, что распинался Кособрюх не просто так. У него была целая схема по облапошиванию работавших на него шестерок, которая заключалась в следующем. После того, как один из них вытаскивал кошелек у какого-нибудь зазевавшегося прохожего или пассажира, он должен был тут же, не мешкая, скинуть бумажник своему подельнику, ожидавшему его за углом (дабы его не могли поймать с поличным). А уже тот, в свою очередь, незамедлительно передавал деньги Косому.

Таким образом, находящийся в относительной безопасности Кособрюх имел возможность не только скрытно забирать из кошелька столько денег, сколько ему заблагорассудится (а то, что он это делал, не вызывало у меня никаких сомнений, иначе, зачем было огород городить со всеми этими «курсами повышения воровской квалификации»?), но и распределять потом наживу между подельниками. Точь-в-точь, как в знаменитом фильме «Свадьба в Малиновке», где бандюган Попандопуло делит награбленные вещи: «Это тебе… Это опять тебе… Это обратно тебе… Это все время тебе… Слушай, я себя не обделил?!».

Короче говоря, Косой офигенно устроился. На него ежедневно «работали» по несколько человек, он стремительно богател, наглел и даже периодически сжигал публично ради выпендрежа деньги, которые с большим риском добывали для него зомбированные ученики. При этом Кособрюх не чувствовал никаких угрызений совести, а значит, по его убеждению, не был ни в чем виноват. «А что, если у тебя совести вообще нет? – спрашивал я новоявленного мафиози. – Может, ты ее вместе с козявкой в детстве слопал. Хочешь и рыбку съесть и на хуй сесть? Не получится! Смотри, Косой, как бы тебе не наебать самого себя. Ведь бог не Тимошка – видит немножко!»…

Очень скоро мне опять пришлось сцепиться с Кособрюхом не на шутку. Все дело в том, что этот моральный урод оборзел уже настолько, что однажды обворовал нашу классную руководительницу Валентину Михайловну, которая, помимо всего прочего, являлась моей самой любимой и уважаемой учительницей!

Помню, как после большой перемены, в самом начале урока она растеряно села за свой стол и упавшим голосом прошептала, обращаясь куда-то в пустоту: «Ребята, у меня, кажется, кошелек украли…». В тотчас же наступившей мертвой тишине Валентина Михайловна еще какое-то время посидела молча, обреченно качая головой и словно не веря в то, что она только что сообщила нам, а затем, громко разрыдавшись, выбежала из класса…

Это было настолько невероятно, что потрясло меня до глубины души! Наш строгий и справедливый Колобок, как все ее называли, и вдруг – горькие слезы! Мы наглядно увидели, как тяжело можно ранить порядочного человека, совершив по отношению к нему какую-нибудь подлость. После этого я уже не мог сдержать своего бешенства и коршуном обрушился на Кособрюха.

«Слушай сюда, Косой! Я знаю, что это твои гнусные проделки! Нафига ты воруешь у своих?!». Кособрюх тут же ощерился своей волчьей ухмылкой и ударил в ответ: «А с каких это пор, Головастый, у тебя учителя своими стали? Ты же сам ворюга, и обкрадываешь людей! А тут пожалел Колобка ни за хер собачий!».

Меня чуть не разорвало от негодования: «Да, я ворую! Но делаю это не в интернате. И уж тем более не обкрадываю женщин, имеющих на попечении маленьких детей! Что плохого тебе сделала Валентина Михайловна, что ты вытащил у нее последние деньги?! Она тебя, мудака, учит, а ты ее обворовываешь!». Косой опять недобро ухмыльнулся: «Поосторожнее на поворотах, Головастый! Колобок сама виновата! Не будет оставлять кошелек, где ни попадя! Знаешь, как у нас говорят: что упало – то пропало! А мы забираем лишь то, что плохо лежит!».

Тут я заметил, как кособрюхская шестерка Шурыгин, по кличке Шуганный, нагнувшись к своему пахану и обслюнявив ему все ухо, что-то лихорадочно шепчет, оскалив противную морду. Мне сразу стало понятно, что на ловца и зверь бежит: «А вот здесь ты не угадал, Косой! Я сейчас выйду из класса, и у тебя будет всего шестьдесят секунд на раздумья. Если твой шнырь не вернет украденные деньги, то зуб даю, что буду пиздить его до тех пор, пока у него этот кошелек из жопы не выскочит! И не дай бог тебе вступиться за этого урода. Ты меня знаешь, Косой – я своих слов на ветер не бросаю».

Ровно через минуту кошелек был у меня в руках, а спустя еще полчаса я передал его Валентине Михайловне, наотрез отказавшись сообщить ей, каким образом очутились у меня ее деньги. Единственное, что я попросил у растроганной учительницы, так это чтобы она больше никогда не оставляла свою сумку в интернате без присмотра, чтобы не вводить в искушение всяких малолетних шакалов. После этих слов Колобок почему-то снова заплакала…

Глава 46

Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен!

Название знаменитого детского кинофильма

В Старшем корпусе, так же, как и в Младшем, каждое лето нас продолжали отправлять в пионерские лагеря, но поездки эти уже сильно отличались от тех, что имели место в нашем раннем детстве. Во-первых, отныне мы прибывали туда не с полосатыми вещмешками, пошитыми из выпотрошенных матрасов – теперь у нас появились вполне себе приличные сумки и чемоданы, о происхождении которых я предлагаю вам догадаться самим.

Во-вторых, в т. н. «родительские дни» нам больше не присылали засушенных сухарей – то ли в интернате к тому времени хлеб окончательно закончился (в стране наступила Перестройка, и повсюду ощущался нешуточный дефицит продуктов), то ли администрация осознала, наконец, как сильно унижали детдомовцев подобного рода посылки. Ну, а в-третьих, с возрастом мы и шкодить стали по-взрослому, где-то на грани между безобидными детскими развлечениями и некоторыми статьями уголовного кодекса. Но обо всем по порядку.

Как я уже отмечал ранее, если на хулиганствующих домашних детей еще можно было найти какую-то управу (например, пожаловаться их родителям), то прищучить и обуздать бандитствующих сирот было в сто раз сложнее! Нас даже выгнать из пионерского лагеря не могли, поскольку летом интернат находился на ремонте (за год мы успевали засрать его так, что он требовал чуть ли не капитальной реставрации), и детей размещать было негде.

В самых экстремальных случаях, когда терпеть распоясавшихся детдомовцев уже не было никакой возможности, нас все-таки отвозили в интернат, но лишь для того, чтобы почти сразу же перевести в какой-то новый пионерский лагерь. Таким образом, иногда за лето я мог поменять два-три лагеря. Разумеется, зная об этом, мы везде вели себя очень дерзко и нагло, доставляя массу неприятностей не только нашим перепуганным сверстникам, но и вожатым!

Детдомовских, в какой бы пионерский лагерь они не приезжали, откровенно побаивались и, чего уж греха таить, недолюбливали. Сомнительная слава о нас, как о малолетних бандитах и неисправимых хулиганах шла впереди нас и надо сказать, что мы сами своим далеко не идеальным поведением во многом провоцировали настороженное, мягко говоря, к себе отношение.

Стоило мне со своими отчаянными товарищами приехать в очередное место заслуженного отдыха, как все кругом начинали обреченно шептаться, нервно перемигиваться, тяжело вздыхать и сокрушенно охать, словно понимая, какие тяжелые времена наступили теперь для лагеря. И хотя открыто нам никто ничего не говорил, опасаясь навлечь на себя наше неудовольствие – чаще всего, дурные предчувствия людей не обманывали.

С самого первого своего появления в пионерском оазисе мы начинали буквально разносить его по кирпичику, обращая, давно установленный кем-то, порядок в кромешный хаос. Проявлялось же все это следующим неприглядным образом. Те из вас, дорогие мои читатели, кто хоть раз бывали в лагере, помнят наверняка процедуру распределения мест для дежурного отряда. После большого общего собрания одни пионеры, скажем, отправлялись отбывать трудовую повинность в столовую – чистить картошку. Другие же занимали свой пост на воротах при въезде в лагерь, охраняя две, взаимоисключающие друг друга, таблички: «Добро пожаловать!» и «Посторонним вход воспрещен!».

Мы же, детдомовские оторвы, всегда стремились попасть на дежурство в «чемоданную» комнату. Думаю, вам не надо объяснять, что происходило впоследствии с этими самыми чемоданами? Получив ключи от помещения, в котором хранились вещи всех без исключения пионеров, мы начинали очень аккуратно («А чтоб никто не догадался!») шерстить их на предмет наличия интересующей нас одежды, которую затем тайно перепрятывали за территорией пионерлагеря.

Воровство из «чемоданной» было настолько популярной забавой среди детдомовцев, что в интернате даже находились умники, которые уезжали в пионерские лагеря с абсолютно пустыми сумками и чемоданами, дабы оставить как можно больше места для чужих вещей. А потом, набив их под завязку украденными куртками и штанами, сбегали из лагеря. Само собой, в этом нет решительно ничего хорошего, но что было, то было – из песни, как говорится, слов не выкинешь.

И все-таки, отметились мы в пионерлагерях не только воровством, случались у нас и более тяжелые прегрешения. Среди огромного количества всевозможных рискованных авантюр, осуществленных нами в те приснопамятные времена, мне особенно запомнился поджег лагерного клуба! В дальнейшем, даже малейшее упоминание об этом событии вызывало у нас чувство, похожее на гордость. Вот мол, как отжигали по молодости лет! А дело было так.

В тот невероятно злополучный для пионерского лагеря день погода на улице сильно испортилась. Продуваемые шквалистым, промозглым ветром мы, до этого бесцельно слонявшиеся по захламленному, хрен знает чем, хоздвору, решили разжечь костер и немного «погреться у огонька». Сделать это было совсем не просто, тем более что начал накрапывать так долго собиравшийся дождик, убивший в нас последнюю надежду на сухой хворост.

Пораскинув мозгами (а время показало, что раскидывать нам, в общем-то, было нечем!), мы решили слить из первой попавшейся машины такой хороший продукт горения как бензин. Облив им кучу наспех собранного мусора, я поднес спичку и в следующую же секунду очень пожалел об этом, поскольку резко взметнувшееся пламя полыхнуло мне прямо в лицо, сильно опалив волосы и ресницы!

Едва очухавшись от столь многообещающего начала, я вспомнил, что рядом с машиной стояло цинковое ведро с какой-то непонятной черной эмульсией внутри. Решив, что это обычная грязная вода (кто же знал, что в ведре хранилась техническая жидкость?!) и желая потушить так некстати вырвавшееся из-под нашего контроля возгорание, мы, не долго думая, плеснули ее в огонь.

И тут же в очередной раз прокляли себя за бестолковость! Поскольку еще более мощный столб огня уперся в сумрачное небо, а не на шутку разгулявшееся пламя принялось жадно пожирать бревенчатую стену лагерного клуба! Поняв, что вечер перестал быть томным и наше присутствие более ничего изменить не может (все, что не нужно, нами к тому времени уже было сделано!) мы рванули за периметр лагеря, а где-то сзади все явственнее слышались панические вопли не на шутку растревоженных вожатых!

Проблуждав пару часов по лесу, мы решили взобраться на дерево и поглядеть на то место, откуда нам пришлось так спешно ретироваться. Картина, открывшаяся нашим смущенным взорам, являла собой печальное зрелище! На редкость мастерски разведенный нами пожар (можем ведь, когда не хотим!) уже был потушен, и только в некоторых местах дотлевал еще ненужный хлам.

От пышных кустов, служивших нам доселе хорошим убежищем от вожатых, не осталось и следа. Что же касается многострадального пионерского клуба, то он весь как-то вдруг скосоебился и почернел, превратившись в ничем не примечательную, обугленную избенку. Было понятно, что кина в лагере больше не будет!

На следующий день мы, стоя с поникшими головами в директорском кабинете, стали свидетелями следующего телефонного разговора: «Алло, алло, это интернат?! С вами говорит начальник пионерского лагеря «Волна». Кого вы нам, черт бы вас побрал, прислали?! Припоминаете? Да, да – Сукаченко, Чудаков и Андрюшенко, будь они неладны! Что такое?! Да они нам здесь чуть клуб не сожгли!

Как это ну и что?! Что значит – не кипятитесь?! Забирайте этих сволочей к такой-то матери! Меня не волнует, как вы это сделаете! Приезжайте и увозите – они нам здесь на хрен не нужны! Что значит, не можете принять?! Ремонт? А у нас из-за них не ремонт?! Ну, и что, оплатили путевки?! До конца? Додержать их до конца?! Да вы вообще понимаете, о чем говорите?! Они же нам весь лагерь развалят! Это же бандиты, каких поискать!..

Хм, легко сказать: простите. А кто будет возмещать убытки?! Кто заплатит, я вас спрашиваю?! Вы мне это гарантируете? Да, неужели?! Свежо преданье, как говорится, а верится с трудом! Ну ладно, ладно, хорошо. Я вас понял. Попробуем что-нибудь придумать. До свидания. И вам всего доброго».

Не знаю, что сказал своему коллеге наш детдомовский директор Александр Григорьевич, только из лагеря нас в тот раз не выгнали. Более того, специальным распоряжением начальника освободили от всех пионерских собраний и линеек, с условием, что до конца смены мы будем вести себя не то, чтобы хорошо (на это уже никто не надеялся!), а хотя бы терпимо, и не сожжем все оставшиеся постройки в лагере. На том и порешили…

Это теперь мне понятно, какой удивительной фигней мы занимались в пионерских лагерях, вместо того чтобы получать удовольствие от пребывания в них. Ведь были, были же прекрасные и волнующие моменты, на которых можно и нужно было сосредоточить свое внимание! Например, входящие в пору аппетитного созревания пионерки, страстно желающие наслаждаться всеми плюсами подросткового возраста!

Помню, как любили мы подрыгаться на лагерной дискотеке, которая проводилась, обычно, раз в неделю и имела статус культового мероприятия. Готовились к ней пионеры сильно загодя. Доставали из своих, еще не осмотренных нами чемоданов, лучшие вещи, причесывали в кои-то веки непослушные волосики и шли кадрить на танцы расфуфыренных и напомаженных до невозможности девчонок.

Те, как правило, кучковались на дискотеке отдельной группкой, о чем-то скрытно щебетали промеж себя и украдкой зыркали по сторонам. Все ждали, когда в полутемном зале вспыхнет не так давно появившаяся на подобных вечеринках цветомузыка и на робкую пионерскую толпу прольются первые звуки зарубежных и советских хитов.

Танцевали мы под весьма необычный музыкальный винегрет, где отечественная группа «Машина времени» перемежевывалась с командой «Depeche Mode», «Земляне» с каким-нибудь «Dschinghis Khan» или «Modern Talking», а Юрий Антонов с итальянской певицей Сабриной (у которой на случайно найденной мною, и до глубины души поразившей фотографии, видна была чуть-чуть такая грудь!).

Впрочем, с определением «танцевали» я сильно погорячился. Что касается меня и почти всех мальчишек, то мы не очень-то рвались украсить собой танцпол, предпочитая застенчиво подпирать своими спинами стены местного клуба и переминаться с ноги на ногу. Так что это не девчонки «стояли в сторонке» чего-то там «в руках теребя», а именно мы, вислоухие пацаны! Поэтому вожатым нередко приходилось брать на себя инициативу и показывать нам пример того, как можно отплясывать на дискотеке.

Все дело в том, что мы в то время, за редким исключением, почти поголовно не умели танцевать, а водку, которая могла бы помочь нам забить хрен на нашу досадную неуклюжесть, еще не употребляли. Вот почему главными заводилами на лагерных дискотеках, в основном, были девчонки. Уж они-то стеснения в кривляньях под музыку не знали, хотя и были трезвы, как стеклышки.

Стоило только ведущему дискотеки поставить какой-нибудь залихватский хит, типа «Увезу тебя я в тундру», как вся толпа ипанутых пионерок с громкими воплями устремлялась в круг и уморительно скача на своих тоненьких ножках, начинала вопить: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарююю! Ты узнаешь, что напрасно называют Север крайним, ты увидишь, он бескрайний – я тебе его дарююю!».

И все-таки, больше, чем о северных оленях, девчонки грезили о «белом танце». Ради всех этих «шманцев-обжиманцев» они выдавливали на себя тонны убийственной советской косметики, пугая нас своими длиннющими, тяжеленными ресницами (которые порой не давали им открыть глаза) и огромными красными свистками на пол лица! С ними не то, что танцевать, на них смотреть было страшно и, тем не менее, девчонки ждали только одного, когда малахольный ведущий дискотеки произнесет, наконец, сокровенное: «Дамы приглашают кавалеров!». Была бы их воля, они бы всю дискотеку превратили в один бесконечный «белый танец»!

Кстати сказать, танцевали тогда девочки с мальчиками более чем целомудренно, «по-пионерски». На расстоянии вытянутых рук, где-то около метра друг от друга. Это сейчас бабу, простите, могут чпокнуть и оприходовать прямо во время танца, а в советские времена все было очень пристойно! Стоило кому-то прильнуть больше положенного к своему партнеру или партнерше, как все присутствующие, выпучив глаза то ли от ужаса, то ли от зависти, принимались с негодованием шипеть: «Нет, вы только посмотрите на этот блядский разврат! Что они себе позволяют?! Это же уму непостижимо!».

Но вот объявляется так страстно ожидаемый девчонками «белый танец». Дамы приглашают кавалеров. В наших рядах происходит жуткое смятение, не поддающееся описанию! Если же говорить совсем точно – полномасштабная катастрофа! Мы все буквально дрожим от страха и сладостного предчувствия. Зная нашу трусливую породу, именно девочки обычно приглашали мальчиков, а не наоборот.

Помню, как страшно я обидел неплохую, в общем-то, пионерку, когда наотрез отказался выходить с ней танцевать. Она чуть не плакала, умоляя меня составить ей компанию на танцполе, но это было выше моих сил! Я понимал, что ставлю девочку в ужасно неловкое положение (представляете, каково ей было на глазах у всех получить отказ?!), но ничего не мог с собой поделать. Моя чудовищная стеснительность, помноженная на неумение танцевать, не оставила бедняге не единого шанса!

Со временем, конечно, я преодолел сей тяжкий недуг и начал отвечать пионеркам хоть какой-то взаимностью. Танцевать я все так же не умел, но, по крайней мере, уже не бегал, как идиот, от девчонок по всей дискотеке. В конце концов, это было просто не прилично и я, перебарывая свой страх (вот где ковался настоящий мужской характер!), отправлялся исполнять некое подобие «белого танца», который правильнее было бы назвать мучениями засранца – настолько смешно и нелепо это выглядело.

Как-то я в очередной раз отважился, будто в кошмарном сне, выползти с девочкой на лагерный танцпол, под язвительно-издевательские взгляды всех присутствующих. Боже мой, что это была за мука! Ладони мои вмиг вспотели, сердце бешено заколотилось, и в первые же несколько секунд я так жестоко оттоптал (не специально, понятное дело!) ноги своей несчастной партнерше, что потом уже просто таскал ее, как раненную, по всему залу – самостоятельно передвигаться она уже не могла и только тихо постанывала от боли…

Глава 47

В подворотне нас ждет маньяк,

хочет нас посадить на крючок

Из творчества группы «Мумий Тролль»

В то самое время, когда я ездил по разным пионерским лагерям, набираясь сил для нового учебного года, в Подмосковье объявился один из самых жестоких и кровавых маньяков в истории нашей страны. Фамилия его была Головкин, но люди моего поколения помнят его под кличкой «Фишер» – именно так он почему-то представлялся тем, кто имел несчастье с ним познакомиться.

Долгие годы этот урод терроризировал Одинцовский район Московской области, наводя ужас на отдыхающих в лагерях ребятишек. А его все никак не могли поймать! Как будто какая-то дьявольская сила не позволяла пресечь чрезмерно затянувшиеся похождения смертельно опасного педофила – жертвами маньяка становились исключительно мальчишки 10–15 лет.

Однажды неуловимый Фишер убил и расчленил паренька из соседнего с нашим пионерского лагеря «Звездный». Я до сих пор помню, как звали того несчастного – Андрей Гуляев. Он вылез за территорию лагеря, намереваясь покурить тайком от вожатых, и был схвачен нелюдем, который специально подкарауливал свою добычу, спрятавшись рядом с дыркой в заборе. Фишер уволок мальчика на страшные мучения в лесную чащу! Потом милиция целый день собирала фрагменты растерзанного тела подростка по окрестностям…

После этого нам под страхом немедленного отчисления из лагеря запретили выходить за его территорию. Подобное поведение и раньше-то не особо поощрялось, а теперь и вовсе стало невозможным. И домашние дети строго придерживались данного запрета. Мы же, детдомовцы, ни на вожатых, ни на Фишера не обращали никакого внимания и спокойно перелазили через забор всякий раз, когда нам это было необходимо – дурацкое бахвальство и демонстративное презрение к опасности всегда являлось нашей отличительной чертой.

Вместе с тем, должен сказать, что ситуация тогда и вправду была весьма тревожной и озабоченность взрослых тоже понять можно. Ведь они отвечали за нас головой, а мы в силу своего малолетства совершенно недооценивали всего масштаба угрозы. Страх у вожатых перед Фишером был настолько сильным, что по вечерам они ставили в палате ведро, чтобы никто не вздумал бегать ночью в туалет на улицу. «Ребята, писать будете в эту емкость и не дай вам бог выйти до утра из корпуса – вы же не хотите умереть, как тот парень из соседнего лагеря?!» – стращали нас взрослые.

Думаю, что после таких ободряющих слов кто-то из пионеров даже до ведра не успевал добраться, а ссался от ужаса прямо в кровать. Что же касается меня, то я считал ниже своего достоинства дрожать при одном упоминании об этом чертовом маньяке и дабы проверить себя на прочность, частенько ходил справлять нужду в уличный сортир.

Помню, выходишь в одних трусах из корпуса, вокруг темень – хоть глаза выколи! На ветру деревья так устрашающе скрипят, что хочется сразу же вернуться обратно! А до туалета надо еще метров сто пробежать – идти спокойно даже у такого смельчака, как я, не получалось. Еще «веселее» было в самом нужнике – мне все время казалось, что пока я отливаю – злобный Фишер уже притаился где-то за дверью и только ждет моего выхода, чтобы отрезать мне голову!..

Одним словом, когда я, наконец, добирался до своей палаты, то почти ликовал, что маньяк не сцапал меня по дороге! Ну, а если быть до конца честным (только между нами, друзья!), то я старался с вечера пить поменьше воды, дабы не испытывать потом лишний раз судьбу в своих экстремальных ночных посещениях отхожего места.

Все это совершенно не мешало мне грезить о поимке маньяка! Вы не поверите, но я буквально дрожал от нетерпения изловить его! А что?! Раз уж милиция не может этого сделать, значит, за работу придется браться мне. Или как там говорится в подобных пафосных случаях: если не я, то кто же?!

Лежа по вечерам в кровати, в то самое время, когда пионеры чуть ли не гадили под себя от страха при одном упоминании имени «Фишер», я с воодушевлением воображал, как выслежу мерзопакостного душегуба в лесу и изо всей силы отфигачу его дубиной, чтобы сдать затем правоохранительным органам! Но для этого мне нужен был надежный товарищ, напарник. Или, вернее сказать – «наживка», на которую клюнул бы осторожный преступник. Я прекрасно понимал, что этого гаденыша надо ловить на живца!

Проблема заключалась в том, что среди пионеров не оказалось ни одного нормального человека, который был бы готов рискнуть своей шкурой ради поимки опасного маньяка. Всякий раз, когда я пытался уговорить какого-нибудь додика стать героической «приманкой» и, тем самым, исполнить свой долг перед обществом, он начинал истошно вопить: «А почему сразу я-то?! Вон у Васечкина спроси – он, небось, не откажется!». Васечкин же в этот момент смотрел на меня с таким запредельным ужасом и так лязгал зубами от испуга, что я понимал – с ним кашу не сваришь…

Короче, никто не захотел помочь мне заманить преступника в почти уже приготовленную мною ловушку! Я был в высшей степени потрясен таким вопиющим равнодушием, но факт остается фактом – охотиться на Фишера ребятам было категорически неохота. А точнее говоря – ссыкотно! Одному же ходить по лесу в поисках маньяка мне показалось скучно.

Прошло еще какое-то время, закончилась очередная пионерская смена в лагере и всех домашних детей стремительно расхватали по домам родители. Мы же, детдомовские, как обычно, остались в лагере на пересменку, поскольку интернат летом не работал, и жить там было нельзя. В лагере с нами, двумя несовершеннолетними оболтусами, помимо технического персонала, готовившего пионерские корпуса к новой смене, находилась еще одна вожатая, которая должна была контролировать наше поведение. Забегая вперед, сообщу, что она с трудом справлялась с возложенными на нее обязанностями.

В тот, совершенно незабываемый для меня день, стояла на редкость знойная для подмосковных широт погода, которая иногда случается здесь в июле. Солнце, готовое расплавить все вокруг, жарило не по-детски, и мы решили смотаться за территорию лагеря, до ближайшего спасительного пруда, где можно было поплавать и, хотя бы немного, освежиться. О наличии такого водоема нам рассказали местные деревенские пацаны, с которыми мы завели дружбу.

Вожатая поначалу, ясный перец, и слышать ничего не хотела о несанкционированных водных процедурах и попыталась воспрепятствовать нашему уходу из лагеря, но затем, осознав, что сделать это будет невозможно, поспешила согласиться с моим доводом, что гораздо выгоднее присоединиться к общей компании, нежели надолго упустить нас из виду.

Итак, проковыляв где-то с километр по пыльной проселочной дороге и пришедши на пруд, мы быстро покидали на расстеленное покрывало свои вещи и тут же с упоением бросились в прохладную воду! Пока наша невольная сообщница плескалась на мелководье (она совершенно не умела плавать), я предложил приятелю перебраться со мной на другой берег. Но он, сославшись на усталость, отказался.

И тогда я отправился туда один. Неожиданно быстро переплыв ставок, благо он оказался совсем небольшим, я не без труда вылез по глинистому дну на пустынный берег, к которому вплотную подступал довольно-таки густой лес. И тут мое внимание привлекло нечто такое, что сразу заставило меня похолодеть! Я вдруг заметил метрах в двадцати от себя, неподвижно стоящего под деревом человека в зеленой штормовке, который, не отрываясь, пристально смотрел мне прямо в глаза!

В первую секунду я настолько сильно опешил, не ожидая увидеть кого-то в столь безлюдном месте, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой! Меня словно парализовало, и я почувствовал, как бешено колотится в моей груди сердце, готовое разорваться от все более нарастающего предчувствия смертельной опасности. «Фишер!» – с ужасом подумал я, не в силах отвезти глаз от страшного незнакомца.

«Как же я так глупо попался?! Сам приплыл к маньяку на заклание! Что же мне теперь делать?!» – лихорадочно думал я, понимая, что не смогу даже крикнуть, если ему вздумается подойти ко мне. Внезапно этот жуткий мужик, не сводя с меня своего мрачного взора, поднял руку и поманил к себе, дескать: «Иди сюда!».

И тут с меня словно кто-то стряхнул дьявольское оцепенение! Я стремглав бросился обратно к воде и буквально побежал по ней к так безрассудно оставленным мною людям. «Ребята, тикайте! Там Фишер!» – что есть мочи заорал я.

Сейчас, конечно, все это вспоминается почти с улыбкой, но уверяю вас, что в тот момент мне было совсем не до смеха! Более того, должен ответственно заявить, что никогда до этого случая, а уж тем более, после него, я не бегал с такой умопомрачительной скоростью! Мне вообще показалось, что я промчался тогда по воде, аки по суху…

Да, я совершенно точно помню, что именно бежал, а не плыл по воде, настолько сильно меня обуял страх перед маньяком! Я пронесся по водной глади, как молния, почти не замочив ног! Мне кажется, что даже если бы мне в жопу стрельнули зарядом соли, я бы и тогда не смог улепетывать быстрее!

«С чего ты взял, что видел Фишера?! Может тебе померещилось?!» – испуганно вопрошала у меня через пару минут вожатая, лихорадочно собирая свои вещи, чтобы немедленно бежать, спотыкаясь, в пионерский лагерь. Руки ее при этом даже не дрожали – они ходили ходуном, словно кто-то невидимый издевательски тряс ими в воздухе. «Ага, стал бы я просто так орать!» – мрачно отвечал я, отметив про себя, как сильно побелела эта дура. Будто и не загорала вовсе.

Чуть позже в лагерь прикатил целый грузовик с солдатами из ближайшей воинской части, расположенной в поселке Голицыно – они прочесывали окрестности, но так никого и не нашли. Я не знаю, кто это был – Фишер или простой грибник, обходящий лесные угодья, но он явно прятался за деревом, а это не могло не навести меня на самые тревожные мысли! Ведь нормальному человеку скрываться от других людей смысла нет. И потом, этот звериный, гипнотизирующий взгляд исподлобья…

Пройдет еще много лет, прежде чем безжалостного маньяка, сеющего вокруг себя смерть, наконец-то, поймают. К тому времени он уже так озвереет от безнаказанности, что будет убивать по два-три маленьких ребенка зараз! И выйдут на него чисто случайно, лишь потому что он оставит в живых одного из свидетелей.

Когда я недавно увидел фотографию душегуба в интернете, то понял, что вполне мог встретиться тогда на пруду именно с Фишером, поскольку запомнил его достаточно хорошо – очень уж он похож на того человека, который подзывал меня к себе! Видно, я так хотел по своему подростковому максимализму изловить этого упыря, что судьба предоставила мне такую возможность. Но я ею, как видите, не воспользовался.

Почему маньяки, которых не должна носить мать сыра земля, гадят на ней так долго? У меня нет ответа на этот вопрос. Возможно, все дело в человеческом раздолбайстве. Вспомните, как тяжело и надсадно ловили того же Чикатило (он орудовал приблизительно в те же годы, что и Фишер, только в Ростовской области).

Позорные менты, призванные вычислить и задержать злодея, по ходу расследования подвели под расстрельную статью несколько ни в чем не повинных людей, заставив их оговорить себя и «сознаться» в преступлениях, которые они не совершали! Несчастных этих казнили, а неуловимый маньяк продолжал безнаказанно кровавить свой сатанинский путь…

Глава 48

Один за всех и все за одного!

Из книги «Три мушкетера» Александра Дюма

Как же красиво было в Измайлово ранней московской весной, когда вся природа еще только просыпалась после долгой зимней спячки, а полупьяные от будоражащих запахов горожане не могли налюбоваться журчащими вокруг канализационных люков ручьями, и только что пробившейся сквозь прошлогодние собачьи какашки нежной травой!

Не теряя времени понапрасну, мы отправлялись в оживающий прямо на наших глазах и наполненный какофонией всевозможных звуков лес, где на радость всем детдомовцам разливалось огромное половодье! Там мы сколачивали из украденных откуда-то бревен довольно-таки приличные, несмотря на всю нашу врожденную рукожопость, плоты, на которых потом весело и бойко плавали между подтопленных вешними водами деревьев, отталкиваясь от дна длинными суковатыми палками, заменяющими нам шесты.

Однажды мы, как всегда, подражая деду Мазаю и спасенным им зайцам, вскарабкались на плоты, чтобы затем устроить в нашей лесной луже настоящее морское сражение с захватывающими гонками по водной глади и взятием друг друга на абордаж, как вдруг на берегу появились домашние, очень смахивающие своим одеянием на модных тогда среди «продвинутой» молодежи металлистов.

Воинственно размахивая тяжелыми цепями, эти увешанные сверх всякой меры металлическими аксессуарами придурки (на которых, кажется, только трусы не были железными), потребовали от нас причалить к берегу и передать им плоты для ознакомительной водной прогулки. «Нахуй нужно – скажем дружно!» – решили мы, и посоветовали неформалам «идти в жопу!», после чего поспешили, как можно быстрее, заплыть за деревья.

Это было, вне всякого сомнения, правильное решение, потому что в следующий момент на нас обрушилась целая туча камней, досок, бутылок, а также всевозможных ругательств и проклятий, с помощью которых травмированные тяжелым роком раздолбаи собирались принудить детдомовцев к повиновению! Понимая, что дело принимает нешуточный оборот (нас было всего пятеро, а противников, как минимум, втрое больше), мы послали гонца в интернат, за подмогой.

Через несколько минут, немного запыхавшись от быстрого бега, он влетел в детдомовскую телевизионку с криком: «Пацаны, домашние наших бьют!», и вся интернатская масса в полсотни человек, сидевшая в тот миг у телевизора, забурлила, заклокотала и вырвалась на улицу, чтобы растерзать обнаглевшего врага!

В это время металлисты уже окружили наше половодье по периметру и бомбардировали плоты со всех сторон так, что мы едва успевали уворачиваться от летящих в нас снарядов, не имея возможности укрыться за деревьями. Они даже собрались зайти в ледяную воду, чтобы добраться до нас вброд. И вот когда мы уже решили, что противник скоро собьет нас камнями с плотов, и нам нужно думать о том, как не попасть в руки разъяренных металлистов, я увидел огромную толпу детдомовцев, стремительно спешащих к нам на помощь!

Они пронеслись по лесу, как конная лава в фильме «Чапаев», и надо было видеть глаза совершенно ошалевших от ужаса домашних, когда они осознали, какую бурю вызвали своим необдуманным поведением! Впереди детдомовской банды с увесистой оглоблей в руках летел самый сильный человек в интернате – Игорь Лукавин. За ним, боясь не успеть на кровавый пир, бежали другие сироты, готовые с ходу жестоко вломиться в уже дрогнувшие ряды металлистов!

От радости я чуть не наебнулся с плота в воду. «Наши!» – что есть силы закричал я, и принялся победоносно размахивать своим шестом в воздухе, надеясь сломать его о спину какого-нибудь любителя тяжелого рока. Куда там! Не успел я и глазом моргнуть, как у «металлических храбрецов» уже так сверкали пятки, что я оставил всякую надежду угнаться за ними. Меня даже немного удивила та поспешность, с которой они ретировались с поля боя. Еще недавно они казались мне (да и самим себе) гораздо смелее…

Особенно неприятно меня поразил главный их заводила, самонадеянно обещавший выдрать нам цепями все волосы – этот увешанный железными заклепками еблан, при виде опасности сдриснул самым первым, бросив своих товарищей на произвол судьбы. Про такого «хероя» в народе обычно говорят, что он молодец лишь среди овец, а против молодца и сам овца!

Короче, наши детдомовцы преследовали металлистов вплоть до жилых кварталов, в которых те попытались укрыться. Перепуганные на смерть домашние ломились в чужие квартиры и кричали, как резанные: «Откройте, нас убивают!». Что, разумеется, было бессовестным враньем. Никто из них, насколько мне известно, от побоев не погиб и даже серьезно не пострадал (если не считать, конечно, нескольких сломанных носов и выбитых зубов). Это было явное художественное преувеличение людей, испытавших большое эмоциональное потрясение от встречи со «злыми детдомовцами».

И вот что странно – даже нелюбимые нами старшие, которые избивали нас по любому надуманному поводу, а зачастую, и вовсе без оного, в случае, если кто-то пытался наезжать на детдомовских со стороны (пусть это были самые униженные в интернате задроты), тут же вставали на их защиту, демонстрируя старый добрый принцип любого, спаянного дружбой или страхом, коллектива: «Один за всех и все за одного!». Или как там пелось в старой советской песне: «Всех проучим памятным уроком, кто ворвется в наш родимый дом. И за око вышибем два ока, а за зуб – всю челюсть разобьем».

Вообще, надо заметить, что, живя в интернате, мы никогда не комплексовали по поводу своего сиротства, а даже наоборот, бравировали тем, что мы – детдомовцы! Как бы это смешно сейчас не звучало, но мы считали себя более высшей, что ли, кастой, нежели домашние. Поскольку им было далеко до нашей отчаянной смелости, бесшабашности и сплоченности.

Более того, (только не смейтесь, пожалуйста) мы на полном серьезе были уверены, что, попав в детский дом, вытащили счастливый билет в жизни! «Вот, – думали мы, – как нам сказочно повезло – такая интересная и захватывающая житуха у нас, что умирать не надо!». Наши же менее удачливые домашние сверстники, по всеобщему мнению, о таком каждодневном драйве могли только мечтать!

У нас даже развилось что-то типа глупого фанфаронства, или хвастовства, говоря по-нашему. Мы любили щегольнуть при случае какой-нибудь «высокоумной» сентенцией, типа: «Не попал в детский дом – радуйся, ну, а коли попал – гордись!». Хоть все и понимали, что доля сиротская – тяжелая, но все равно испытывали некое чувство превосходства над окружающими за то, что мы эту тяжесть на себе тащим, не то, что какие-нибудь «неженки и белоручки» из благополучных семей. Тут, кажется, и гордиться-то особо нечем, но у детдомовских, как вы понимаете, собственная гордость!

Сталкиваясь с домашними детьми в тех же пионерских лагерях, мы видели, что они нам почти во всем проигрывают, касалось ли это спорта или драк. Причем драк, в особенности! Психологически домашние очень быстро надламывались, как только узнавали, что им противостоит детдомовец. Вот почему нередко один или два воспитанника интерната могли спокойно держать в страхе весь пионерский лагерь. О нас шла слава, как о малолетних отморозках и мы ее всячески культивировали.

Уступить в драке домашнему подростку считалось несмываемым позором, поэтому дрались мы всегда отчаянно, что называется, «до талого», иногда сразу против всех. В конце концов, с нами просто перестали связываться, говоря: «Да ну, нафиг, этих детдомовских, они психованные!».

Мы не питали добрых чувств к домашним ребятам и, как правило, презирали их, поскольку почти все они (за небольшим исключением), представлялись нам чересчур изнеженными говнюками, не достойными уважения. Когда я видел перед собой какого-нибудь чистенько, с иголочки одетого и чересчур упитанного ровесника, то смотрел на него, как на недоразумение, достойное лишь ироничной усмешки: «Хорошо питается, подлец!».

Кроме того, в лучших традициях советского агитпрома мы считали домашних классово чуждым нам элементом. «Ну, что это за народ – маменькины сынки?! Ни на драку с ними не пойдешь, ни на шухере не повеселишься!» – говорили детдомовцы. Избить где-то домашнего подростка или отнять у него что-то считалось совсем не западлом, а доблестью. «Ему все равно еще купят» – были уверены мы, что, конечно, не делало нам чести, но зато довольно четко указывало на плачевное состояние наших тогдашних умов.

Встречались, конечно, и среди домашних ребят те еще «сорвиголовы», да такие, что детдомовские могли нервно покурить в сторонке, но, тем не менее, их было не так много. В основном, два-три отъявленных хулигана на одну среднестатистическую школу. В интернате же таковыми были все. Ну, или почти все…

И все-таки, при всей нашей нарочитой или всамделишной брутальности, было у нас какое-то смутно сознаваемое чувство некоторой неполноценности перед домашними детьми. Быть может, где-то в глубине души, не отдавая себе в этом отчета, мы даже завидовали им. Ведь у них было то, чем мы уж точно похвастаться не могли, а именно – любящие их родители, которые заботились о своих ненаглядных чадах. И родной дом, в который всегда хотелось вернуться. То есть, как раз то, чего мы начисто были лишены!..

Справедливости ради отметим, что домашние ребята тоже не баловали нас своим хорошим расположением и относились к нам не лучше, чем мы к ним. Детдомовские были для них мрачными пришельцами из какого-то чужого, непонятного и пугающего мира, в котором нет ничего кроме воровства, грабежей, драк и насилия! Вот так мы и сосуществовали со своими сверстниками из более благополучных семей: как бездомная, уличная собака, с ухоженной, домашней кошкой.

Случалось, кстати, и нам «огребать» от домашних, но, как правило, это были ребята сильно взрослее нас и не с Измайлово (тогда в Москве были очень популярны кулачные бои «район на район» – массовые драки в 100 и более участников являлись обычным делом). В большинстве же случаев, домашние старались с нами ни в какие конфликты не вступать, прекрасно понимая, что ничем хорошим для них это не закончится.

Помню, как не раз, и не два к нам подходили на улице какие-то наглые безобразники, с явным намерением выставить нас на деньги, но вся их спесь тут же куда-то улетучивалась, как только они узнавали, что мы из интерната. «Что же вы сразу-то не сказали?! – испуганно-заискивающе говорили они нам – детдомовских мы уважаем! Вы это – обращайтесь, если что!». После таких, счастливо разрешившихся для них встреч, они сами были готовы заплатить нам любые бабки, только бы их борзость не стала известна нашим старшим, которые держали в страхе не только интернат, но и все, прилегающие к нему кварталы.

Бывало, правда, что и нам приходилось показывать свои зубы. Как-то в Измайловском парке, где мы любили иногда покататься на аттракционах, ко мне с приятелем подвалила компания еле стоящих на ногах пьяных гопников, и предложила вывернуть карманы на предмет обнаружения в них так необходимой им для опохмелки мелочи. Я на всякий случай немного попятился от алкашей – мне было ясно, что от людей с такими испитыми рожами ничего хорошего ожидать нельзя.

А они по своей гоп-стоповской наивности, видать, приняли мое вынужденное отступление за трусость. «Эй, длинный, ты чо, оглох штоле? Сарынь на кичку! Бабки, говорю, гони!» – злобно прошипел, дыша мне в лицо перегаром, самый их наглый «синяк». Молниеносно оценив ситуацию, я тут же решил не разубеждать его в своем малодушии, а начал, испуганно моля о пощаде, изображать из себя абсолютное чмо – даже мелко затряс губами от страха, для пущей убедительности.

Одновременно с этим я внимательно примеривался к тому, как поточнее вырубить ушлепка. И вот когда он уже протянул ко мне руки и залез в нагрудные карманы куртки, копошась в них своими мерзкими «пакшами», я, еще раз прохрипев для маскировки: «Дяденька, пожалуйста, не надо! Я вам сейчас сам все отдам», изо всей силы ударил его снизу жестким апперкотом в челюсть. Он рухнул на асфальт, как подкошенный!

В первое мгновенье все его дружки остолбенели от неожиданности, и я их понимаю – где это видано, чтобы заяц ебанул охотника?! А затем нервно забегали по кругу, истошно вопя: «Бля, ты шо наделал, щенок?! Мы тя ща, суку, порвем здесь!». Правда, приближаться ко мне уже никто из них не рисковал. Калдыри эти были сильно старше меня, но на них, по-видимому, произвело неизгладимое впечатление то, как лихо я расправился с их главным зашибальщиком.

При ударе я серьезно выбил себе мизинец, и рука моя крепко саднила, но я, не подавая виду, что получил травму, предложил всем желающим продолжения банкета выйти со мной один на один. Таковых, однако, почему-то не оказалось. Изобразив на своем лице искреннее сожаление по этому поводу, я оставил донельзя взбаламученных алкашей наедине с их распростертым на асфальте незадачливым собутыльником. Бьюсь об заклад, что больше они деньги на улице ни у кого не отнимали…

Глава 49

Разгулялася гроза на крутых, на горных склонах.

Ночью выпал из гнезда соколенок, соколенок.

Из песни «Соколенок», на слова Леонида Куксо

Теперь, что касается усыновления или удочерения сирот в советскую и нынешнюю эпоху. Наблюдая сегодня за тем, как виснут детдомовцы на любых, приходящих в интернат взрослых, беззастенчиво выклянчивая у них свое светлое будущее (типа, «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!»), как готовы первую попавшуюся тетку, случайно ошибившуюся адресом, называть своей мамой, я испытываю легкое, мягко говоря, недоумение. Ничего подобного в наше время даже представить было нельзя.

И дело здесь не только в том, что сама передача детдомовца в приемную семью была тогда крайне редким событием (на моей памяти за все восемь лет учебы в интернате у нас попытались усыновить только одну сироту. Что из этого вышло – читайте чуть ниже). Мне неприятно видеть, что процесс усыновления ребенка нынче обставлен так, будто это какая-то покупка списанного товара в магазине.

Судите сами: киндера выбирают из множества детей, выставленных на витрине (простите – на сайте) детского дома, затем долго приглядываются к нему, тискают, охают, ахают, после чего, окончательно убедившись в более-менее подходящих свойствах приобретаемого изделия, выдавливают из себя: «Вот этого заверните, пожалуйста!». Словно речь идет о какой-нибудь бездушной игрушке.

Возможно, я несколько утрирую ситуацию, и другой формы свести потенциальных родителей с их будущими детьми попросту не существует. Но все равно не могу отделаться от ощущения какой-то взаимной неискренности, фальши, сквозящей во всех действиях этого сомнительного спектакля, разыгрываемого между усыновителями и усыновляемыми.

Особенно меня коробит, когда современные детдомовцы, будучи еще в совсем несмышленом возрасте, начинают разглагольствовать о том, как бы де было здорово попасть в приемную семью побогаче, где подарки на праздники получше и денег побольше! От всего этого буквально смердит нехилой такой корыстью, которая разъела сегодня, как ржа, даже совсем маленьких спиногрызов. Откуда они только всего этого дерьма нахватались? Воспитатели, что ли, советуют им быть похитрее и порасчетливее?

Это сейчас детдомовских детей разбирают, как спелые пирожки на базаре, а раньше усыновление ребенка было тем еще квестом. В том числе и потому, наверное, что сироты не очень-то хотели усыновляться. А точнее сказать, всячески противились этому! Вплоть до того, что убегали из приемных семей обратно в свои мрачные казематы-интернаты.

Ведь это только совсем уж наивные люди считают, будто несчастные сироты каждую ночь заливают горькими слезами подушку (Так, кажется, по их мнению, должны реагировать на свою тяжелую долю малахольные дети?) ожидая, когда же их, наконец, заберут из детского дома в приемную семью. Но я должен вам «авторитетно заявить», что это всего лишь досужие вымыслы, не имеющие ничего общего с действительностью.

Мы никогда не испытывали особо сильной тоски по поводу нашего сиротства. Быть может потому, что толком и не представляли, каково это – жить в семье. Всю свою жизнь, сколько себя помнили, мы бились-колотились в казенных учреждениях и ничего другого, по сути, не знали. А потому, считали свое положение довольно-таки сносным, если не сказать – единственно верным. И уж, конечно, даже не помышляли унизительно напрашиваться в какие-то чужие семьи.

В качестве примера могу привести случай с моим одноклассником Сергеем Котовым. Это был как раз тот единственный во всем интернате парень, которого в возрасте десяти лет, кажется, попытались осчастливить усыновлением, но закончилась вся эта авантюра для приемных родителей очень плохо. Причем, поначалу ничто не предвещало фиаско.

Усыновители выбрали Сергея, как это обычно бывает в таких душещипательных историях, по наспех сварганенным фотографиям, после чего принялись потихоньку окучивать его на предмет сыновней любви к совершенно посторонним дяде и тете. То конфет шоколадных подвезут вечно голодному детдомовцу, то в зоопарк утащат, подивиться на обезьян в клетке.

В общем, через какое-то время Котов, подкупленный столь щедрыми подношениями, согласился стать членом новой для себя семьи, превратив ее из бездетной, во вполне себе полноценную ячейку социалистического общества. И все бы было, наверное, хорошо, если бы скромный по виду мальчик не запал на красивые часы, замеченные им на руке отца семейства. Коварный план в дурной голове детдомовца сложился молниеносно!

Дождавшись, когда новоявленный папаша заснет, оставив часы на прикроватной тумбочке, Сергей схватил вожделенных «секундантов времени», и шмыгнул с ними за дверь так и не ставшего родным ему дома! Одним словом, не успели мы по Котову соскучиться, как он уже прискакал обратно. Да еще не один, а с часами. «Ловко ты усыновился! – восхищенно галдели детдомовцы. – Вот бы и нам тоже грабануть какую-нибудь приемную семейку!».

Когда воспиталки спросили потом у Сергея, нахрена он обворовал своих благодетелей, тот ответил: «А что мне еще оставалось делать? Я всегда хотел иметь часы, которых у меня никогда не было. Это же так зыкинско – поднимать руку и узнавать, сколько там натикало! Вот и подрезал «котлы» при первом же удобном случае!». Логика, конечно, железная.

Хотя на самом деле, я думаю, причина здесь крылась совершенно в другом. Котов просто не захотел покидать привычные уже ему стены интерната, а украденные часы были лишь предлогом для того, чтобы отбить у приемных родителей всякую охоту к его, Сергея, усыновлению. Он предпочел бедный свой детский дом с веселыми друзьями-товарищами сытой жизни в скучной приемной семье.

Понятно, что сей неприятный инцидент сильно охладил благотворительный пыл потенциальных усыновителей. «Это что же получается, – вероятно, думали они, – сегодня он умыкнул у нас часы, а завтра подрежет еще что-нибудь?! Видно, все-таки неблагополучные родительские гены дают о себе знать. Сколько волка не корми, а он все равно в лес смотрит!».

Кстати, не очень-то вспоминали о детдомовцах и их биологические родители. Разумеется, многие сироты хотели бы, чтобы горячо любимые ими мамы и папы перестали, наконец, пить и, восстановившись в правах, забрали их из детского дома. Но я ни разу не видел за все восемь лет, чтобы кому-то так повезло. Наш интернат в этом смысле был воистину гиблым местом – кто хоть раз сюда попадал, больше уже в нормальную жизнь не возвращался…

Вместо усыновителей и родителей к нам, в советский инкубатор по выведению маленьких, желторотых цыплят и юрких, стремительных головастиков, обычно приезжали шефы. Меня всегда забавляло то, как они со своими традиционно опечаленными глазами на мокром месте пытались всячески заигрывать и сюсюкать с детдомовцами. Нашли, блин, кого жалеть! Да эти «бедные сиротки» – те еще пройдохи! И, тем не менее, сердобольные шефы пытались организовать для нас хоть какую-то культурную программу и разнообразить наш нехитрый досуг.

Помню, как однажды нас водили даже на легендарный спектакль «Лебединое озеро» в Большой театр! Но там случилось непредвиденное происшествие, до глубины души возмутившее сопровождавших нас воспитательниц. Все дело в том, что, придя в этот прославленный храм искусства, мы вместо того, чтобы напитаться прекрасным зрелищем и насладиться божественными звуками, умудрились нагло заснуть, беззастенчиво развалившись на роскошных сиденьях театра. Потрясенные такой черной неблагодарностью воспиталки пытались, конечно, разбудить нас, но мы только шумно похрапывали в ответ, никак не реагируя на их увещевания.

Возможно, столь досадного казуса удалось бы избежать, если бы нас посадили поближе к сцене – я бы и сам был не прочь заглянуть под пачки балеринам, но детдомовцев, к сожалению, загнали на галерку, где были расположены самые дешевые места и откуда разглядеть лебедей (или как мы их по простоте своей душевной обозвали – «блядей в белых тапочках») не было никаких шансов! Вот и пришлось нам отсыпаться в театре под бессмертную музыку Чайковского.

Воспитательницы потом еще долго не могли успокоиться. «Подумать только, – возмущались они, – люди мечтают хоть раз в жизни попасть в Большой театр, давят друг дружку в очередях за билетами, а эти дауны беспардонно развалились на креслах, и спят! Ни стыда, ни совести у вас нет!». Да, нехорошо получилось, конечно. Но кто же знал, что нас так немилосердно лишат прекрасного зрелища полуобнаженных балерин, посадив у черта на куличках? Мы, может, потому и заснули, что хотели увидеть роскошных танцовщиц во всей их будоражащей красоте если не наяву, то хотя бы во сне…

Мне вспоминается еще один шефский подарок, который заключался в посещении нами старейшей московской шоколадной фабрики имени Бабаева. Спасибо добрым людям – данной экскурсией они хотели хотя бы немного подсластить нам нашу горькую жизнь, но даже вообразить себе не могли, во что это их благое начинание выльется!

Начать хотя бы с того, что детдомовцы, которые видели шоколадные конфеты только на Новый Год, да и то, не на каждый, вдруг узрели такое невероятное количество шоколада, в котором можно было просто захлебнуться! Стоит ли говорить, что именно это мы и попытались сразу же сделать! Представляю, как охренели работники предприятия, когда совершенно дикие сироты, будто свалившиеся на их головы с голодного края, бросились лихорадочно рассовывать шоколадных зайчиков себе по карманам, за пазухи, и чуть ли не в трусы!

Они смотрели на нас квадратными от ужаса глазами и молили только об одном: чтобы у нас как можно быстрее слиплись жопы от сладостей! А мы, как и полагается клиническим сладкоежкам, дорвавшимся до вожделенного деликатеса, все никак не могли успокоиться, пока не перемазались любимым шоколадом с ног до головы! Я помню, что в одном из цехов бабаевской фабрики стояли огромные котлы с жаренным арахисом и детдомовцы так обалдели от вида этих вкуснейших орехов, что готовы были сожрать их прямо вместе с железными котлами.

Мне кажется, что, если бы нас не выпиздили с кондитерского предприятия спустя час после начала экскурсии, мы легко смогли бы уничтожить месячный запас шоколадной продукции вышеозначенной фабрики! Однако, воспиталки, прекрасно осведомленные о наших троглодитских способностях, не позволили нам оставить весь город без шоколада. Думаю, вам понятно, что после такого варварского нашествия вход на кондитерскую фабрику для детдомовцев был закрыт навсегда!

Но пуще Большого театра и шоколадной фабрики мне запомнились два человека, которые в рамках шефской помощи приехали к нам в интернат и произвели на меня совершенно громадное впечатление! Первым был знаменитый эстрадный и оперный певец Юрий Гуляев. Будучи известным на весь Советский Союз артистом, он не гнушался, при случае, петь свои песни далеким от искусства детдомовцам!

Помню, как к его приезду всех нас согнали в актовый зал и я, в общем-то привыкший к тому, что там ничего кроме скучнейшей фигни никогда не происходило, с большим неудовольствием поплелся на это мероприятие. А вышел оттуда потрясенным до глубины души, потому что Гуляев своим удивительно мощным голосом и невероятной энергетикой взорвал к чертям собачьим наши затхлые, казенные стены!

«Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная,

И нету других забот!

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт

Ну, разве можно было юному пятнадцатилетнему бунтарю-подростку, не откликнуться всей своей трепетной мальчишеской душой на эти проникновенные слова:

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперёд!

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт

Юрий Гуляев показался мне тогда проводником каких-то высших сил, который с несокрушимой верой в собственные убеждения пел о чем-то, запредельно для меня светлом и притягательном:

Не думай, что всё пропели,

Что бури все отгремели.

Готовься к великой цели,

А слава тебя найдёт!

И снег, и ветер,

И звёзд ночной полёт.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовёт».

Другим очень важным в моей жизни человеком, о встрече с которым можно было только мечтать, стал Колесников Александр. Это был легендарный герой Великой Отечественной войны, сын полка, который в двенадцать лет не раз ходил за линию фронта и выполнял с огромным риском для жизни ответственейшие боевые задания!

Однажды после подрыва железнодорожного моста с эшелоном боеприпасов Александр попал в плен к немцам и был прибит ими гвоздями к стене сарая! От верной смерти его спасли русские разведчики, которые отбили бесстрашного мальчугана из рук карателей. Спустя много лет после войны Александр показывал нам, детдомовским мальчишкам, следы на ладонях, оставшиеся от эсесовского распятия.

Я смотрел на него во все глаза, буквально забывая дышать от восторга – еще никогда мне не доводилось видеть вживую так близко от себя настоящего Героя, который в войну (подумать только!) был младше меня на три года и, тем не менее, совершал немыслимые для своего возраста подвиги!

Это именно о нем, маленьком отважном солдате Колесникове Александре, был снят впоследствии знаменитый советский фильм «Это было в разведке», в котором, среди прочего, прозвучала песня, тут же полюбившаяся многим детдомовцам, поскольку там были такие, понятные любому из нас строки:

«Разгулялася гроза

На крутых, на горных склонах,

Ночью выпал из гнезда

Соколенок, соколенок.

Зря его искала мать:

Голос был и слаб, и тонок —

Не умел еще летать

Соколенок, соколенок.

Я домой его принес,

Свил гнездо в кустах зеленых.

Оперился и подрос

Соколенок, соколенок.

Он подрос, и осмелел,

И с мечтою затаенной

В небо синее смотрел,

Соколенок, соколенок.

И взлетел он по весне,

И обратно с небосклона, —

Прилетал всегда ко мне

Соколенок, соколенок.

Вот опять летит он ввысь

В тучах, солнцем озаренных.

Обязательно вернись,

Соколенок, соколенок!»

Глава 50

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели!

Из песни «Мое поколение», на слова Семена Гудзенко

Как же не любил я в детстве, когда меня пытались пожалеть! Мне казалось, что нет ничего более унизительного для человека, чем вызывать по отношению к себе чью-то, оскорбляющую его, жалость. «Ах, они бедные, несчастные сиротки – сжальтесь над ними!» – тьфу ты, и как только такая нелепая глупость могла прийти в головы, считающим себя умными, взрослым?!

Да знаете ли вы, что нам ваша дурацкая жалость на хрен не нужна?! Перестаньте уже, наконец, лить свои крокодиловы слезы и зарубите себе на носу: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели!». Уверяю вас, детдомовцы меньше всего думают о том, какие они «бедные и несчастные» и как «чудовищно не повезло им в жизни». Вот и вы лишний раз не трындите о нашей «тяжелой судьбе», а лучше подумайте о своей – пользы от этого будет куда больше.

Впрочем, бывают и среди детдомовцев такие экземпляры, которые ловко научились паразитировать на вызываемом к себе сострадании. Ведь оно дает им возможность почувствовать себя незаслуженно обделенными и даже обидеться на окружающих. О, это сладостно-притягательное чувство обиды, помогающее «обиженке» утвердиться в образе жертвы и оправдать собственную никчемность. Сколько идиотов захватило оно в свои коварные сети!

Человек любит ведь на пустом месте обидеться, не так ли? Это еще Федор Михайлович (который – Достоевский) верно заметил. Иногда без всякой причины сочинит себе какое-нибудь огорчение и давай обсасывать его, как ребенок любимую соску! Некоторые со своими обидами никогда не расстаются – лелеют и растят их до бесконечности. Хотя толку в этом все равно никакого нет, поскольку «на обиженных – воду возят».

Вроде и жалеть-то дурака не за что («Сирота» – говоришь? А кому сейчас легко?!) и все равно мучается, страдает, изнывает болезный, пыльным мешком по голове прибитый, от допущенной по отношению к нему «вопиющей несправедливости»… Ну, что за народ, эти нытики? Сами в жопе сидят, по уши в говне – им бы выбраться оттуда побыстрее, а они постоянными жалобами и стонами загоняют себя в клоаку еще глубже!

Запомните раз и навсегда – никто за вас ваши проблемы не решит! По малости прожитых лет еще можно рассчитывать на чье-то сочувствие, но кардинально изменить свою жизнь к лучшему способны только вы и никто больше. Вообразите сами: людям больше делать нечего, как только забить на свои трудности и заниматься вашими! С какой, вообще, стати они должны помогать вам, когда вы сами себе помочь не можете?!

Если уж говорить совсем по-чесноку, то иждивенчество – это страшный бич интернатской системы, ее уродливое родимое пятно и отличительное свойство. Некоторые детдомовцы почему-то уверены, что им все должны, и они имеют полное право шантажировать своей бесприютностью окружающих. «Нас жизнь и так сильно обидела, а потому мы заслуживаем гораздо больше, чем имеем – дайте нам все и сразу!» – вот потребительская философия в конец обнаглевшей сироты, которую, по счастью, разделяют не все детдомовцы. Большинство все же понимает, что государство всю жизнь их кормить не будет – настанет момент, когда они сами будут должны зарабатывать себе на пропитание.

И все же среди интернатских воспитанников, к сожалению, немало идейных, убежденных тунеядцев и бездельников, ненавидящих и презирающих любой, облагораживающий человека, труд. Они искренне считают, что «от работы кони дохнут» и предпочитают либо ждать, когда им что-то бесплатно дадут (как это было в детском доме), либо же, когда они сами где-то украдут.

Впрочем, таких «умников» везде хватает. Помню, как сильно поразил меня один недоросль, который при незнакомых людях, совершенно их не стесняясь, выговаривал своей окоченевшей от подобного хамства матери: «Я тебя не просил меня рожать, но раз уж ты это сделала, то будь добра, обеспечивай!». Каюсь, я тогда не выдержал, посоветовав малолетнему мудаку исправить сей промах – пойти и убиться об стену!..

А ведь где-то внутри себя детдомовцы, при всем своем угрожающем виде, не самые плохие ребята. Они может быть и рады бы были раскрыть свои израненные души навстречу какому-нибудь неравнодушному человеку, да только где вы теперь найдете людей, готовых помочь ближнему своему, попавшему в беду?

Сироты вообще легко привязываются к людям, которые проявили к ним пусть даже маленькую капельку человеческой доброты и сочувствия. Они как бездомные собаки – им кинь косточку, и они засеменят за вами хоть на край света. Не все, конечно – кто-то попытается и укусить за ногу, потому что в интернатской семье, как и в любой другой – не без урода.

А что вы еще хотите от людей, которые волею судьбы прошли через страшную психологическую мясорубку? Почитайте личные дела детдомовцев – у вас волосы встанут дыбом от ужаса! Я знавал ребят, на глазах у которых самым жестоким образом убивали их родителей, или просто рожденных в тюрьме, поскольку кое-какие непутевые мамаши на момент совершения тяжких преступлений были уже беременны ребенком! Хороший такой старт для жизни, не правда ли?

Стоит ли удивляться после этого, что детдомовцы в немалом своем числе превращаются со временем в законченных алкоголиков, наркоманов, воров и проституток? Ведь все мы родом из детства, а что может вырасти из человека, который вместо того, чтобы купаться в безусловной родительской любви, – грабил, воровал и бродяжничал?..

Но даже если в судьбе детдомовца все складывалось более-менее терпимо, и гнетущая действительность не сильно била его по голове, он все равно подобен сбитому летчику, с той лишь разницей, что никогда в своей жизни не летал. Все дело в том, что с раннего детства из ребенка как будто бы вырвали самую сердцевину его естества, что-то очень важное и ценное, без чего человек нормально развиваться не может! Причем вырвали совершенно по-варварски, абсолютно безжалостно, да еще с помощью наиболее близких, казалось бы, ему людей!

Очень часто детдомовец не до конца понимает, что означают такие жизненно образующие понятия, как мать и отец, ему, порой, не совсем внятны слова – семья, родня, родина! А ведь на них, выражаясь словами классика «Основано от века, по воле бога самого, самостоянье человека, – залог величия его!». И как бы детдомовец ни старался напускать на себя вид все повидавшего и пережившего тертого калача, эта душевная травма не заживает у него никогда.

Сирота, он как тот бумажный кораблик, который все мы пытались когда-то пускать по лужам – плывет до поры до времени, а потом вдруг черпнет воды своим ненадежным бортом и затонет где-нибудь среди мусора, говна и палок! А все потому, что некому было залатать душевную пробоину, полученную ребенком еще в раннем детстве. А она со временем только увеличивается в размерах, набирая течь, что и приводит к неизбежному крушению. Да вот, только, кому какое дело до большой трагедии маленького, беззащитного человека?..

Впрочем, такого ли уж беззащитного? Добренькие, излишне миролюбивые и всего опасающиеся люди в интернате совершенно не котировались. Толстовское непротивление злу насилием (даже если бы кто-то взялся познакомить сирот с этой чудной философией) не нашло бы в сердцах детдомовцев никакого отклика. Более того, Льва Николаевича сочли бы, пожалуй, за идиота, поскольку в интернате, напротив, царил культ грубой физической силы.

Что же ты, мать твою перемать, за детдомовец такой, если не можешь постоять за себя?! Выгрызть зубами свое, отобрать при необходимости чужое! Выбирай, что тебе больше по нраву – смириться со своей слабостью и всю оставшуюся жизнь шестерить перед сильными, либо же самому стать сильным и навязывать свою волю слабым? Определись, кто ты – жестокий и безжалостный волк, всегда готовый к схватке, или блеющая от страха овца, обреченная на неминуемое заклание?..

В принципе, в интернате наблюдалось два типа воспитанников, до крайности противоположных друг другу. Первые – это суровые и непреклонные, «ломом подпоясанные» характеры, отличающиеся демонстративным хамством, грубостью и воинственностью. Их очень трудно чем-либо разжалобить – они никому и ничему не верят. Имеют ярко выраженный вкус к риску и очень далеки от сентиментальной слюнявости. Кротость и смирение перед опасностью – это не про них. Они не «ссут в компот», не «бздят», и не «очкуют»! Им «все по хрену!» или «по манде мешалкой!».

Вторые, наоборот, больше тяготеют к долготерпению, робости и трусливой покорности. Они стараются держаться подальше от криминала, их не привлекает участие в драках. Они привыкли больше отдавать, чем брать. Причем отдавать по первому требованию и без всякого намека на сопротивление. Тяжело им живется в детском доме – забитые и униженные, они подвергаются постоянному прессингу со стороны более сильных и наглых представителей интернатской фауны. При этом, они могут быть вполне себе мягкими и добрыми людьми, что только усугубляет их и без того незавидное положение. Ведь у нас обычные человеческие достоинства – доброта и мягкость – считаются откровенными недостатками, а безусловные недостатки, типа грубости и жестокости – весьма желательными достоинствами.

Встречались в интернате, конечно, и другие типажи, но не они определяли погоду в нашем, довольно специфическом заведении. В любом случае, среди детдомовцев всегда надо было держать ухо востро и быть настороже, чтобы тебя элементарно не сожрали, или, как у нас говорили, не пустили на фарш. А вообще я нашим педагогам не завидовал – сложно, почти невозможно было наставить столь неблагонадежный и взрывоопасный контингент на путь истинный, прочистить ребятам мозги. Да и как ты их прочистишь, когда почти любой детдомовец – это всадник без головы?!

Уже сейчас, с высоты своего опыта я понимаю, что самое главное в воспитании подростка – неважно какого: детдомовского ли, домашнего – научить его говорить «нет». Потому что, не имея еще собственного я, не умея отстаивать свои убеждения (по причине их отсутствия) он, зачастую, стремится быть, как все. И в таком бессознательном, как бы обезьянничающем состоянии весьма податлив чужому влиянию. Не секрет, что подростков очень легко сбить в стаю, подбить на какое-нибудь плохое дело. Тем более, что это плохое гораздо притягательнее хорошего. По крайней мере, в том возрасте, когда мы еще имеем силы и желание грешить.

Странные вещи порой случаются в жизни. Иногда вроде и благополучная семья у ребенка – как говорится: живи и радуйся! Родители с него буквально пылинки сдувают, изо всех сил стараясь дать своему ненаглядному отпрыску максимально разностороннее образование. Оградить его от дурного влияния. Привить хорошие манеры.

Как вдруг, внезапно из какой-нибудь ближайшей подворотни выползает местный хулиган, больше похожий на гадкого пиздарванца, который полностью завладевает мыслями и помыслами выращенного в теплице школяра, и в мгновение ока сбивает положительного во всех отношениях соплежуя с праведного пути. Подбивает, так сказать, на кривую дорожку. Не успевают обеспокоенные предки и рта открыть, как вся их, с таким трудом выстроенная педагогическая система, летит в тартарары! Ведь дурной пример, как это было уже неоднократно мною подмечено, необычайно заразителен!

И вот уже вчерашний отличник и призер математических олимпиад, еще недавно исправно посещавший занятия на скрипке, начинает вместо музыкального инструмента играть на нервах у окружающих. Ну, а дальше, по всепобеждающему закону подлости, в его жизни появляются алкоголь, наркотики и другие, крайне неприятные признаки грядущего морального разложения. Хотя, казалось бы, ничто не предвещало подобного развития событий…

А может быть, ну его к черту, это пустое морализаторство? Толку от него все равно никакого. Сколько раз нам было говорено – не думайте плохого, не делайте худого! Сколько прекрасных, на первый взгляд, советов нами было получено! Но разве хоть кто-то, хоть как-то к ним прислушался? Кого и когда, спрашиваю я вас, останавливали чужие предупреждения?!

Пока сам граблями по лбу не получишь и шишек на своей бестолковке не набьешь – ничего не поймешь и ничему не научишься! У нас же раздолбай на разгильдяе сидит и обалдуем погоняет! И в этом тоже заключается великая сермяжная правда жизни. Ведь прекрасное – это не что иное, как обратная сторона безобразного. Одного без другого не бывает. Как бы мы узнали, что такое хорошо, если бы не понимали, что такое плохо?..

Глава 51

Я шагал напролом, никогда я не слыл недотрогой

Из песни «Если я заболею», на слова Ярослава Смелякова

Однажды старшие, которые никогда не уставали, придумывая для салаг все новые и новые формы издевательства, решили подготовить нас к службе в армии. Ну, как подготовить? Физически и морально мы уже давно привыкли к распространенной в советской армии дедовщине. В этом смысле нас удивить было сложно – мы подвергались побоям практически ежедневно.

Что же касается спортивной подготовки, то и здесь детдомовцы могли бы легко конкурировать с представителями каких-нибудь армейских спортивных рот – спорт в интернате был очень популярен и, соответственно, весьма неплохо развит. Единственное, что, по мнению старшаков, мы еще не научились делать вполне зачетно – это одеваться и раздеваться за 45 секунд, как требуют того армейские нормативы. На этом и решено было сконцентрировать наше внимание.

Помню, как пьяный Грушин вваливается ночью к нам в палату – свет резко бьет по глазам. «Рота, подъем!» – кричит еле стоящий на ногах Петя. В руках у него секундомер и бутылка водки. Ему, вероятно, кажется, что он сейчас где-нибудь в армейской казарме, гоняет бесправных «духов». Мы вскакиваем и начинаем, страшно путаясь в одежде, лихорадочно натягивать ее на себя. Грушин, периодически отхлебывая из бутылки, пялится осоловевшими глазами в секундомер. «Не уложились вовремя!» – радостно вопит он, предвкушая хороший мордобой.

«Рота, отбой!». Мы срываем с себя штаны и рубашки, не забывая аккуратно складывать их на стульях – брошенная как попало одежда, увеличивает шансы любого из салаг обзавестись добротным фингалом. Грушина сильно штормит, как будто он уже не в палате, и даже не в казарме, а на корабельной палубе, уходящей у него из-под ног. Но Петя продолжает мучить нас своими невразумительными (поскольку язык его к тому времени уже не слушается) приказами: «Рвота, пойдем!», «Рвота, ходьбой!», «Рвота пойдем!», «Рвота, ходьбой!».

Честно сказать, я уже так заебался одеваться и раздеваться, что с удовольствием бы вырубил Грушина его же бутылкой по голове, но это чревато для меня самыми ужасными последствиями, а потому мне приходится, скрежеща зубами от ярости, выполнять команды пьяного в драбадан упыря! Наконец, этот кретин и сам запарился изображать из себя командира. Кроме того, он уже окончательно «уговорил» бутылку и чувствует в себе силы поспать.

Но прежде, чем убраться к себе в палату, Грушин снова выстраивает нас в одну шеренгу и начинает ровнять ее кулаком, обрушивая свою грязную пятерню на наши лица. Впрочем, удары у него на сей раз не очень сильные. Он слишком много выпил, чтобы нанести нам в таком разобранном состоянии существенный вред.

В какой-то момент ребятам даже приходится поднимать дебила, потому что он промахивается мимо чьей-то рожи и с грохотом падает на пол, после чего начинает блевать прямо нам под ноги! Я смотрю на Грушина, как на кусок дерьма и от омерзения еще долго не могу успокоиться. Даже уже лежа в кровати, я чувствую, как меня всего трясет от негодования!

Нет, ну надо же быть таким феерическим ублюдком! И это поганое, вечно пьяное чмо мы должны бояться?! С какой вообще стати?! Но за Грушей огромной, безмозглой толпой стоят все старшаки, готовые растерзать любого, кто посягнет на установленный в интернате порядок. А вы говорите – армия! Тем, кто прошел детдом, армия не нужна. Что такое дедовщина, мы знали лучше кого бы то ни было.

Другим развлечением старших, от которого они получали несказанное удовольствие, была игра, которая называлась «Хромой лис». Она оказалась настолько необычной и самобытной, что я должен рассказать вам о ней поподробнее. Но прежде всего, замечу, что, когда мы попытались внедрить эту игру в пионерском лагере, никто не захотел с нами в нее играть – все пионеры наотрез отказались быть «хромыми лисами». И вы сейчас поймете, почему…

Все дело в крайне жестоких правилах этой игры, которые могли понравиться только таким не совсем адекватным созданиям, как детдомовцы! Заключались же они в следующем: водящий – обычно это был какой-нибудь слабосильный доходяга – прыгая на одной ноге (благодаря чему игра и получила свое название), пытался осалить кого-то из играющих.

Но как только от невнимательности или усталости он становился на обе ноги, либо случайно выходил за пределы очерченного круга, к нему тут же устремлялись старшие, еще недавно бегающие от «салки», и принимались буквально забивать его ногами. Единственным спасением для водящего было убежать или заползти (это уже, как получится) в «нору» – крохотный пятачок, где он, вроде как, находился в относительной безопасности!

Три таких забега в спасительную «нору» означали, что несчастный «хромой лис», так и не сумевший никого осалить, обязан был медленно пройти сквозь строй, где его опять со всех сторон нещадно долбили ногами куда придется, после чего, как правило, продолжать игру он уже не мог, поскольку утрачивал всякую способность передвигаться…

Помню, как одному «хромому лису» так жестко зарядили с ноги по сраке, что он, не выдержав страшного удара, просто обосрался! Сие непредвиденное обстоятельство вызвало невероятное веселье среди старших. И они еще долго пинали ногами бедного парня, пока не загнали его в туалет и не заставили вымыть испачканную задницу под раковиной. Вот такие нехитрые развлечения практиковались в нашем удивительном детском доме, который порой даже мы называли дурдомом.

Кстати, я уже после интерната узнал, что игра «Хромой лис» и в самом деле была когда-то довольна популярна на Руси, но в отличие от нашей, в ней никого не долбили ногами – речь шла лишь о том, чтобы осалить играющих, которые старались увернуться от «салки». Бить водящего, а вернее, забивать его ногами, придумали тороватые на выдумку детдомовцы. Немудрено, что с нами никто из домашних ребят играть в эту игру не хотел – кому захочется прилюдно обосраться от жестокого пендаля?!..

Иногда старшим бить нас просто так надоедало, и тогда они придумали стравливать младших ребят друг с дружкой в кулачных поединках. Ради такой «прикольной забавы» они каждую неделю составляли специальный график боев, где подробно расписывали: кто, когда и с кем будет драться. Скажем, в понедельник меня ставили против одного соперника, в среду назначали другого, а в пятницу – сталкивали с третьим.

Таким образом, я мог драться не только со своими одноклассниками, но и с ребятами постарше. Дабы пощекотать себе нервы, а заодно и немного обогатиться при случае, старшаки делали ставки на дерущихся. Небольшие – рубля по два-три, но не дай бог кому-то было проиграть схватку – его избивали сразу же после спарринга и отправляли стрелять деньги на улицу! Свои бабки старшие в случае проигрыша на тотализаторе никогда не отдавали.

В основном, организаторы боев старались подбирать равных по силе соперников, поскольку наблюдать за явным избиением заведомо слабого противника никому не было интересно, а жесткий, бескомпромиссный махач с обильным кровопролитием вызывал у зрителей массу положительных эмоций!

Чтобы посмотреть такие живописные драки, к нам в палату сбегалась вся интернатская шушера, алчущая крови и зрелищ. Нас заставляли раздвигать кровати, освобождая в центре комнаты достаточное место для импровизированного ринга, а потом мы мутузили друг друга на потеху старшакам, которые страшно бесновались «на трибунах», плевались от переизбытка чувств и ревели дурными голосами: «Добей его, суку!».

Я не любил такие драки «по расписанию», считая, что биться надо только за правое дело и с подлецами, а не распускать свои руки, где ни попадя. Но у меня не было никаких шансов отказаться от участия в боях, которые подозрительно напоминали мне гладиаторские схватки. В любом случае, старшие заставят драться, даже если для этого им придется бить тебя двадцать четыре часа в сутки!

В связи с этим мне вспоминается один красноречивый случай. Как-то к нам в класс пришел новенький (я уже и забыл, как его звали). Узнав про ночные побоища, он не на шутку перепугался. Целый день новенький дрожал от страха, как осиновый лист, а вечером буквально потряс нас следующей просьбой: «Ребята, может, вы попросите старших, чтобы они меня не ставили в спарринги? А я вам за это рубль дам!»…

Если бы он о деньгах не заикнулся, мы бы его, наверное, поняли – домашний ребенок, к такой суровой жизни не привык, конечно. Но теперь пацаны разозлились не на шутку: «Ты что же это, трусливая твоя морда, подкупить нас хочешь?!». Вечером новенький «огребал» так, как ему, наверное, никогда еще в жизни не приходилось.

После этого случая он затаил на нас страшную обиду. И вот однажды, когда кого-то из наших парней старшаки в очередной раз за что-то там пинали, новенький обратился к ним с предложением: «Ребза, у меня под кроватью кирзачи лежат – наденьте их, лучше будет!». Мы были так потрясены этой подлостью, что еле дождались, когда уйдут старшие. На следующий день этот мерзавец с абсолютно синей и деформированной рожей сбежал из интерната…

Среди всех драк того долгого гладиаторского марафона – бои продолжались несколько недель, если не месяцев – мне почему-то больше всего запомнилась схватка с Димой Кабановым (может быть потому, что она оказалась самой короткой). Это был очень крепкий, я бы даже сказал монстрообразный парень, который учился двумя классами выше. Он самозабвенно увлекался штангой и благодаря своей постоянной работе с тяжестями накачал себе огромные бицепсы. В принципе ему достаточно было бы просто хорошенько встряхнуть меня своими ручищами, как грушу, чтобы мой позвоночник тут же осыпался в трусы!

Но качку этого показалось мало – перед поединком он решил сломать меня еще и психологически. Целый день Димон выразительно поглядывал на меня, играя своими ужасными бицепсами и почесывая огромные, как кувалды, кулаки. Он словно издевался надо мной, наслаждаясь производимым им убийственным эффектом. Всякий раз, когда Кабанов пытался обратить на себя мое внимание, едкая горечь подступила к моему горлу, а рот наполнялся кислой слюной от страха…

Я, разумеется, старался делать вид, что мне все нипочем, но, честно говоря, собирался уже подаваться в бега, как тот новенький. Шучу, конечно! Однако, поверьте, тогда мне было совсем не до смеха. Я реально находился на жуткой измене и понимал, что шансов у меня против этого бодибилдера попросту нет. «Гребанные старшие, бляха муха! – с тоскою думал я, – подсунули мне такого накаченного мордоворота! Вы бы меня еще заставили с Лукавиным драться, пидормоты хреновы!».

От всех этих переживаний на меня нашла такая неприятная слабость, что последние два часа перед дракой я безвылазно просидел в туалете. Там я пытался гнать от себя пораженческие настроения, но не мог отделаться от ощущения какого-то неостановимо надвигающегося коллапса… Наконец, меня почти в полуобморочном состоянии доставили на место грядущей моей кончины.

Мой друг Макс Чудаков попытался немного взбодрить меня перед схваткой: «Не ссы, Головастик! Авось он тебя не убьет? Здоров, зараза, конечно! Про таких, обычно, говорят: сила есть – ума не надо. Но ты не должен забывать, что большой шкаф громче падает!». Я криво усмехнулся: «Легко тебе говорить, Чудик (от страха я перепутал кличку Макса). Ведь это не ты с ним дерешься». Но делать и вправду было нечего – надо выходить и как-то погибать смертью храбрых, потому что трусов у нас не жалуют.

И вот я стою в центре ринга, старшие бьют в специально подвешенную на веревочке склянку, оповещающую о начале поединка и Кабанов, воинственно раздувая ноздри, все своей огромной массой бросается на меня! «Ну все, кирдык мне пришел!» – думаю я и изо всей силы херачу кулаком в ненавистное рыло, понимая, что другой возможности ударить этого монстра у меня уже не будет…

Но что это?! Вместо того, чтобы смять и похоронить меня под своей тушей, Кабанов вдруг хватается за лицо, падает на пол и начинает орать так, будто его только что зарезали! Я даже немного испугался такого неожиданного поворота. Оказывается, первым же и единственным ударом мне удалось свернуть набекрень его нос, и он, катаясь по полу и страшно вереща от боли, буквально залил всю спальню своей кровью! Эта драка произвела на Кабанова такое неизгладимое впечатление, что после нее он уже никогда даже не пытался на меня залупаться.

Так мы дрались некоторое время то со своими одноклассниками, то с более взрослыми ребятами. Наконец, даже старшим это немного осточертело, и тогда они придумали сталкивать лбами уже не отдельных соперников, а целые группы бойцов. Речь шла о нашем 6 А и постоянно соперничающем с нами 6 Б классе.

«О, это будет знатная заварушка!» – радостно потирали руки старшаки в предвкушении захватывающего зрелища. Уж они-то знали толк в подобного рода увеселительных мероприятиях. Было решено выставить от каждого класса по десять лучших бойцов, бросить их стенка на стенку и посмотреть, чьи гавроши каких отпиздошат…

Накануне Козлович вызвал меня к себе в палату и приказал: «Головастый, выбери самых боевых, на твой взгляд, пацанов – завтра будете отстаивать честь нашего отряда. Надеюсь, что вы не ударите в грязь лицом. В противном случае, я вас сам в нее закопаю!». Кызел был, в каком-то смысле, патриотом нашего отряда, бля! Одно мне было не понятно – почему ради его чувства гордости мы должны были замочить ребят, которые не сделали нам ничего плохого?

Я вернулся к своим пацанам и навскидку назвал несколько фамилий тех, с кем собрался завтра встать плечом к плечу против грозного соперника. За долгие годы, прожитые в детдоме, я прекрасно узнал этих парней и был уверен, что они ни при каких условиях не дадут задний ход и будут биться до конца!

Вот стоит и как всегда ободряюще улыбается Чудаков Макс – маленький, озорной сорванец с пронзительными голубыми глазами. Кажется, будто это сама доброта, помноженная на ангельское простодушие. А попробуй-ка, сломай его – хрен получится! Характер у пацана – кремень!

Рядом с ним расположился Серега Покровский – первый в классе ловелас, любимец всех детдомовских девчонок и вместе с тем, отчаянный авантюрист, готовый подписаться на любой кипиш, кроме голодовки! Как говорится: гулять, так гулять, любить, так любить. Ну, а коли надо бить, значит – будем бить!

Чуть поодаль мрачно глядит исподлобья Серега Андрюшенко, или Дрюня, как мы его называем. Парень дерзкий, как пуля резкий! На его счет у меня только одно сомненье – получится ли оттащить Серегу от уже поверженного противника? Дрюня дерется, как бультерьер – он вгрызается в горло сопернику и совершенно не чувствует боли! Ни своей, ни чужой.

За ним скромно примостился Сергей Котов. В классе он считается тихоней, чуть ли не молчальником, но в тихом омуте, как известно, черти водятся. Случись что, и он без сомненья схватит стул и разобьет его о голову обидчика! Мы хорошо знаем эту его необычную особенность и потому охотно берем с собой на битву. Серега способен очень неприятно удивить наших оппонентов…

Одним словом, нам было что противопоставить сопернику, и мы с нетерпением ждали того момента, когда сможем продемонстрировать всем свою молодецкую удаль в кулачном бою. Что называется: Дайте нам только хороших противников, а уж мы постараемся, как следует, расписать их под хохлому!

Вечером старшие торжественно собирают нас в палате, но очень быстро выясняется, что она слишком мала для такого массового побоища и тогда все выходят в просторную рекреацию на этаже. Здесь, конечно, дерущихся могут увидеть какие-нибудь воспиталки, однако они вряд ли остановят такое грандиозное мочилово – им просто не позволят этого сделать!

Старшие ставят в коридоре несколько ведер с водой, чтобы было чем смывать кровь с искалеченных тел, еще раз оглашают единственное правило драки, которое отменяет любые правила, и дают нам сигнал к началу так любимого ими рукоприкладства. Ну все, пошла жара! Держитесь пацаны – где наша не пропадала!

В точном соответствии со своим тайным замыслом первый удар по противнику мы наносим ногами. Это было, конечно, эпическое зрелище! Только представьте: десять человек одновременно стремительно разбегаются и в отчаянном прыжке бьют ногами в головы своим оппонентам. Зрители чуть не захлебнулись в собственных слюнях от восторга!

Конечно, не все мы попали туда, куда целились – кто-то из нас промахнулся и врезался в стену, но задумка была хорошая. От такого лихого начала даже наши соперники прифигели! Тем более, что мы им совершенно не оставили времени на то, чтобы очухаться. В нас как будто бесы вселились! Сразу же после первого натиска, мы принялись безбожно мочить своих врагов уже не только ногами, но и руками, локтями, и даже, если удавалось достать противника, головами!

Какая же это была жуткая сеча! Два десятка разъяренных парней молотили друг друга так, что казалось, небо упадет на землю! Ну, или, по крайней мере, потолок обрушится на пол. На этаже стоял один сплошной, неумолкаемый рев, состоящий из диких воплей болельщиков, победных кличей сражающихся и отчаянных стонов поверженных!

Страшно вспомнить – разбившись после начала побоища на двойки (так было удобнее драться), мы методично избивали и калечили друг друга, не обращая внимания на фонтанирующую из соперника кровь! Победа любой ценой – вот что было написано на наших искаженных от ярости лицах!

Очень скоро стало понятно, что наши противники проигрывают эту схватку. Кто-то из них еще пытался устоять на ногах и оказать хоть какое-то сопротивление, но таковых мы беспощадно стреноживали и добивали. Ведь если враг не сдается – его уничтожают! Через несколько минут весь 6 Б лежал в лужах крови, не в силах подняться. Вопрос о том, чей класс сильнее, был решен нами окончательно и бесповоротно. Причем самым жесточайшим образом!

Должен сказать, что никакая обычная драка по своему накалу не сравнится с массовой, где принцип: «один за всех и всего за одного» становится залогом твоего реального выживания. Где «прилететь» тебе может, откуда угодно! Где радость победы или горечь поражения увеличивается у тебя пропорционально количеству участников драки с твоей стороны. В данном случае – десятикратно!

И странное дело, при всей кровавой жестокости интернатских «развлечений», я не помню случаев с летальными исходами. Да, зубы, случалось, друг другу выбивали, носы, руки, ноги – ломали, но трупов, как сейчас иногда бывает в школах – не было. В этом смысле всем нам как-то повезло с последствиями. По крайней мере, пока мы учились. Умирать детдомовцы, из-за самых разных причин, стали только после выхода из интерната. Но это уже немного другая история.

Глава 52

Насилие, как норма детдомовской жизни

Проза сиротского существования

Надо вам сказать, что интернат наш, как, наверное, и любое другое учреждение подобного типа, в то время буквально притягивал к себе всевозможных сексуальных маньяков и извращенцев. Медом им там, что ли было намазано? Вероятно, мерзавцам казалось, что беззащитные сироты, за которыми нет надлежащего надзора, станут для них легкой и желанной добычей. Ведь детдомовцы так доверчивы. Их помани вкусной конфеткой, наговори им сладких сказок, они и пойдут, куда им скажут…

Каково же было изумление страшно разочарованных педофилов, когда вместо невинного ребенка, они получали ногой по яйцам! Однажды, будучи еще совсем маленькими детьми, мы наткнулись на одного такого маньячилу, который прятался в близлежащем лесу. «Ребятки, вы из этого детского дома?» – вкрадчивым голосом спросил он нас, указывая рукой на здание, желтеющее между деревьев. «Да» – ответили мы хором, с подозрением поглядывая на странного дядьку – он был совершенно голым!

«Тогда приведите мне какую-нибудь хорошенькую девочку!» – буквально взмолился он. – «А я вам за это куплю по мороженому». Мороженое, говоришь?.. Мы попросили педофила подождать нас немного на лесной полянке и со всех ног бросились в интернат. Минут через десять мы вместо «хорошенькой девочки» привели к нему наших плохих старших, которые чуть не убили этого извращугу!

Помню, что, когда мы стали взрослее, девчонки как-то пожаловались нам, что под окнами у них бегают какие-то онанисты, которые время от времени достают свои сморчки из штанов и принимаются лихорадочно теребить их на глазах у школьниц. При этом они просят девчонок показать им сисечку или просто высунуться из окна, дабы они могли получше разглядеть объекты своего вожделения.

«Что же вы нам сразу об этом не сказали, дурехи?! – возмутились мы. – В следующий раз, сбрасывайте на этих педофилов шкаф и бегите за нами – мы им покажем «сисечку»!.. Но все это были достаточно безобидные извращенцы. Самые непредсказуемые и опасные учились, как раз, в нашем интернате.

Однажды, классе в четвертом, мы стали невольными свидетелями следующего вопиющего случая. Как-то глубокой ночью (все уже давно спали), к нам в палату, беспрестанно матерясь и проклиная кого-то, ввалился уже хорошо вам известный Петя Грушин. «Молчи, сука! Или я тебе сейчас въебу так, что ты окочуришься!» – громко выругался он. «Ага, значит, он не один» – стараясь сдерживать дыхание, подумал я.

И точно, у двери послышались какие-то еле различимые всхлипывания. «Иди сюда, блядина!» – продолжал наседать на кого-то Грушин. Тут я услышал слабый девичий писк: «Может не надо, Петя?! Прошу тебя!». Я силился понять, кому принадлежал этот голос, но не мог определить точно, поскольку он был сильно искажен от страха.

«Заткнись, тварь! Разбудишь всех!» – недовольно прорычал Грушин (я боялся лишний раз пошевелиться). Неожиданно рядом со мной упало что-то тяжелое! Осторожно высунув голову из-под одеяла, я с удивлением обнаружил, что это наш местный доходяга Вовка Гостюхин, по кличке Скелет. Пьяный Груша просто выкинул его с кровати, освободив себе место. При этом, шмякнувшись на пол, Вова сделал вид, что не проснулся, продолжая похрапывать! Представляю, какой выдержки ему это стоило!

На соседней постели снова заскрипели пружинами. «Петя, что ты делаешь?! Не надо! Пожалуйста! Ты же обещал меня не трогать! Я сейчас закричу!» – девочка была очень напугана. «Только попробуй!» – зло рассмеялся Грушин. Он явно упивался своей безнаказанностью. Потом я услышал какой-то сдавленный крик, звуки разрываемой одежды, шум борьбы!

Я понял, что Грушин пытается через силу овладеть своей жертвой. Хрипло ругаясь, он с резко прозвучавшими в тишине чавкающими звуками вошел в нее, и я услышал, как голова девочки безвольно бьется о железную спинку кровати в такт агрессивным и напористым движениям пьяного отморозка. Еще через пару минут все было кончено…

С утра, собираясь на зарядку, мы обменивались ночными впечатлениями. Оказалось, что никто из нас на момент совершения Грушиным сексуальных домогательств по отношению к детдомовке, не спал. Оно и понятно – в конце концов, не каждую ночь у нас в палате насиловали молодых девчонок!

Возможно, это было не насилие, и они занимались любовью по обоюдному согласию. Так бы, во всяком случае, мне хотелось думать сегодня, чтобы оправдать перед самим собой свой грех невмешательства. Но тогда… Что я, забитый старшими до парализующего ужаса и ничего не понимающий малолетний шкет, мог сделать тогда?!..

Честно признаться, я так до конца и не разобрался, что произошло. Мне было очевидно, что все мы стали невольными свидетелями какого-то ужасного, отвратительного события, но насилие давно уже было такой обыденной нормой жизни в интернате, что на него никто не обращал внимания. Оно являлось чем-то само собой разумеющимся, о чем не стоило и говорить.

Единственное, что я хотел узнать в тот момент – это с кем из детдомовских воспитанниц кувыркался на гостюхинской кровати пьяный Груша? Дабы выяснить это, я на следующий день очень внимательно оглядывал всех девчонок, встречавшихся мне в интернате. В детстве мне почему-то казалось, что после того, как женщина переспала с мужчиной, у нее тут же должен вырастать большой живот. Помнится, я был очень удивлен, почему ни одна из них, как и положено всякой беременной девушке, не округлилась?.. Ну, ведь идиот же был полнейший! Что тут еще скажешь?..

Следующая подобная история произошла, когда мы учились классе в шестом, но здесь уже в роли насильников выступили не детдомовцы, а какие-то залетные южане-отморозки. Они прямо средь бела дня подъехали к интернату на машине, схватили одну из девчонок, которая вышла покурить за территорию школы, насильно запихнули ее в машину и увезли в неизвестном направлении!

Понятно, что воспитательницы сразу же обратились в милицию, но никто толком даже не представлял, где искать похищенную. Некоторое время весь интернат стоял на ушах, обсуждая самые невероятные и пугающие последствия произошедшего (начиная с того, что беднягу просто убьют, и заканчивая тем, что ее «пустят на органы»), пока на следующее утро девчонка сама не вернулась в детский дом. Она была совершенно потрясена и напугана!

Все попытки вытянуть из несчастной сироты хоть какие-то подробности случившегося разбивались об ее категорическое нежелание говорить на эту травмирующую для нее тему! Даже менты не смогли добиться от девочки никаких внятных показаний по уже возбужденному уголовному делу. И только спустя несколько месяцев мы узнали от ее подруг кое-какие детали произошедшего.

После того, как спустившиеся с гор негодяи привезли ее к себе на квартиру, они какое-то время всем скопом насиловали беззащитную девчонку, угрожая, что если она хоть кому-то расскажет о том, как над ней издевались, то ее обязательно найдут и зарежут. Сделав свое черное дело, бандиты попросту вырубились и попадали с ног, так как были мертвецки пьяны.

Что же касается девочки, то ей очень повезло сориентироваться в этой тяжелейшей для нее ситуации и выбраться из квартиры через открытый балкон на улицу. Таким образом, она выскочила из ловушки, которая вполне могла стать для нее смертельной! Подонков же этих приезжих, к сожалению, не нашли, поскольку жертва насильников, как я уже написал выше, наотрез отказалась давать показания в милиции. Страх оказался сильнее чувства справедливости…

Ну, и наконец, совсем уж вопиющий случай произошел на излете безграничной власти старшаков, когда они доучивались последний свой год в интернате. Теперь уже образ насильника решил примерить на себя самый опасный среди всех наших старших – Игорь Лукавин, которому в интернате вообще никто не смел перечить.

В тот день он вернулся в детский дом откуда-то из гостей в сильно нетрезвом состоянии и первым же делом отправился на трубы теплоцентрали, пролегавшие прямо рядом со школой – там любили тусоваться детдомовские девчонки. Большинство из них, завидев пьяного вдрызг Лукавина, поспешили убраться подальше от греха. Моя же одноклассница Катя Самохина сделать этого не успела.

А может, и просто посчитала ниже своего достоинства бегать от старших. В общем, она осталась сидеть в гордом одиночестве и докуривать неожиданно задрожавшую в руках сигарету. Подошедший вразвалочку Лука ткнул ее грязным пальцем в грудь: «Ты сейчас встанешь и пойдешь со мной!». «С какой это стати?! – огрызнулась Катя. – Никуда я с тобой не пойду!».

Но Лукавин, казалось, не слышал ее отчаянных протестов. Схватив своими огромными ручищами слабую девчонку (куда ей было вырваться из таких лап?!) он, ломая кусты, потащил ее в чащу! Она попыталась заорать еще сильнее, но получив сильнейший удар по затылку обмякла и потеряла сознание… Когда Катя очнулась, никого уже рядом не было. Кое-как прикрывшись разорванной в клочья одеждой, она вернулась в интернат, после чего долго еще не могла прийти в себя от пережитого…

И снова очередному насильнику все это сошло с рук. Спустя какое-то время он повинился перед своей жертвой, дескать, прости – бес попутал! Ну, и она, добрая душа, его, конечно же, простила. Ведь не ведал он, горемычный, что творил, поскольку насиловал не на трезвую голову, а по пьяной лавочке. Что же из-за этого теперь, жизнь парню ломать? Ох, как добры и милосердны бывают наши девушки – прощают даже то, чего нельзя прощать…

Только не подумайте, пожалуйста, что у нас только и делали, что насиловали девчонок по лесам, да по палатам. Все-таки, подобные инциденты случались в детском доме не так часто. Лично я помню не больше трех-четырех таких историй. Правда, здесь надо отметить, что вполне могли быть случаи изнасилования, о которых я и не знал. Ну, во-первых, не все старшие делали это так же открыто и демонстративно, как Лука и Груша, а во-вторых, не каждая девочка была способна поведать кому-то о совершенном по отношению к ней насилии, предпочитая скрывать эту крайне постыдную и болезненную для нее информацию от окружающих.

Глава 53

Бунт на корабле!

Или о неповиновении младших перед старшими

А между тем, подошел к концу последний год жизни Лукавина, Козловича, Грушина, Маркина и других старших в интернате. Как же мы были рады их уходу! Нам казалось, что уж теперь-то мы заживем совершенно по-новому и вдохнем, наконец, полной грудью воздух долгожданной свободы! Прощайте каждодневные издевательства, побои, гладиаторские схватки, принуждение к воровству и прочие извраты детдомовской жизни. Отныне мы сами себе будем хозяева!..

Но не тут-то было! Очень скоро обнаружилось, что нас подстерегает еще одна, не менее страшная беда и радость наша была преждевременной. Дело в том, что к власти в интернате пришли восьмиклассники, которые оказались чуть ли не хуже ушедших! Еще недавно сами унижаемые, они решили отыграться на нас – ребятах, которые были на пару лет их младше. Так новоиспеченные старшие начали осуществлять свою постыдную программу – нас били, и мы будем бить!

Причем, если с предыдущим поколением старших еще можно было хоть о чем-то говорить, то эти совершенно не понимали человеческого языка, воспринимая любую попытку призвать их к здравомыслию, как бунт на корабле, который необходимо тут же подавить самым беспощадным образом! Я даже не могу сказать, что они нас били. Нет, новые старшие не столько били, сколько забивали нас с такой поразительной, звериной жестокостью, что даже мы, стрелянные воробьи, давно привыкшие к побоям, диву давались!..

Короче говоря, это были те еще беспредельщики, готовые на пустом абсолютно месте, что называется, ни за что, отметелить человека до такого состояния, что он буквально захлебывался кровью и терял сознание. Несколько раз случалось даже, что им приходилось оттаскивать друг дружку от очередной жертвы, говоря: «Хватит, пацаны, баста! Смотрите, он уже не шевелится»…

Так образовалась уже новая свора подросших шакалов – Гудинин, Лопатов, Гаврилов, и прочая мразеподобная публика, решившая подвергнуть малышей очередной волне террора. Но никто из так называемых «новых старших» не внушал нам столько страха и ужаса, как Денис Уклюдов по кличке Клюв. Это был законченный отморозок и садист, типа вышедшего из интерната Маркина, только еще более наглый и агрессивный! Врожденное косоглазие нисколько не мешало ему точно бить в цель – то есть, по нашим рожам. Лично я предпочел бы «получить в бубен» от кого угодно, лишь бы только не от Уклюдова.

Вообще, у каждого старшего в интернате была своя, присущая только ему манера избивать младших. Недоброй памяти Игорек Лукавин старался делать это широко раскрытой ладонью, потому что кулаком он легко мог убить малолетку! Удары у него были мощные, заставляющие нас отрываться от пола и лететь в стену или в угол комнаты! Мы называли это «полетом в невесомости» и «стыковкой со шкафом».

Уклюдов же бил зло и ожесточенно, сразу «на вынос», как у нас говорили. Будто перед ним стоял не испуганный шестиклассник, а самый его ненавидимый враг! Свалив избиваемого ударом кулака, он потом неистово добивал его ногами! Даже дружки Клюва удивлялись такой животной остервенелости своего мерзопакостного кореша. Причем, абсолютно ничем не мотивированной!

Заходит, скажем, Уклюдов к нам в палату: «А ну-ка, уроды, скинулись по рублю!». «Денис, у нас нет» – тихо лопочем мы. «Что?! Я ослышался?!» – Клюв начинает прямо на глазах выходить из себя и страшно свирепеть. Он подходит к Зобову: «Гони бабки!». Ванька, не успев ничего ответить, получает сильнейший удар локтем в нос. Кровища! Мы стоим, испуганно потупив свои взоры в пол. «И у тебя денег нет?!» – Уклюдов недобро поглядывает на Дубкова. «Есть, есть Денис! Я тебе сегодня вечером их принесу!» – спешит заверить его Леня. «Так-то оно лучше» – говорит Клюв и не спеша выходит из палаты.

«Что же мы, суки, делаем! – думаю я про себя, когда очередная кровавая экзекуция заканчивается. – Мало нам было того, что нас долгих два года мордовали все, кому не лень! Так теперь опять все начинается по новой! На смену одним упырям пришли другие! Ну, сколько можно безропотно сносить все эти издевательства?! Блин, хоть какое-то человеческое достоинство должно быть у людей?!».

Мое терпение окончательно лопнуло после того, как новые старшие решили прокатить меня «на велосипеде». Ночью они подкрались к моей кровати – я спал крепким сном – рассовали между пальцами торчавших из-под одеяла ног спички и подожгли их. Боль полоснула меня своей жгучей плеткой так, что я, спросонья подлетев вверх, чуть было не пробил головой потолок! «Ах вы, мрази паршивые!» – завопил я, не в силах более сдерживаться. «Кого ты мразями назвал, Головастый?!» – тут же страшно разозлились старшие. В следующую секунду они принялись со всей дури колошматить меня за мою несдержанность.

«Пиздато придумали ребята, ничего не скажешь! Сначала подожгли мне пальцы, а потом еще и избили за это! – от обиды я скрежетал зубами так, что казалось, это было слышно на другом конце коридора. – Что же, посмотрим, как вы запоете скоро, твари!». По утру я решил серьезно поговорить со своими друзьями, потому что терпеть этот беспредел стало уже невозможно.

«Слушайте, парни! Я больше не буду этим ублюдкам старшим подчиняться!» – сходу заявил я Чудаку и Покрову, когда мы уединились подальше от возможных стукачей, имевших отвратительную привычку греть свои мерзкие уши и доносить услышанное туда, куда не следует. Пацаны с удивлением воззрились на меня, еще не понимая, к чему я клоню.

Я сплюнул сквозь зубы и оглядел своих друзей. «Вы и сами-то не устали еще шестерить на всяких уродов? Не стыдно вам дрожать и бояться?! Ладно, нас сломали в четвертом классе, когда мы были беззащитными малышами, не способными к сопротивлению. Но сейчас-то! Что мешает нам послать старших на хуй?! Мы уже не безвольные слабаки, какими были два года назад – со взрослыми мужиками на улицах рубимся! Неужели нам не хватит сил разбить пару наглых ебальников и здесь, в интернате?».

«Ты что, Головастик, хочешь замочить старших?!» – ошалело вытаращив на меня свои глаза, которые и так у него были немного навыкате, спросил Покров. Он только недавно вернулся из психушки, в которую его за плохое поведение на пару месяцев упекли детдомовские воспиталки, а потому, довольно сильно подтормаживал. До него все доходило, как до утки, на седьмые сутки.

«Серега, тебе не откажешь в проницательности!» – с издевкой ответил я и продолжил: «Нам не обязательно окучивать всех старших – достаточно будет завалить самого борзого из них – Уклюдова, чтобы показать всему этому шакальему отродью их место! А потом все вместе ударимся в бега. Что мы, не проживем на улице, что ли?!».

Выслушав меня, Чудак широко заулыбался, глаза его радостно загорелись в предвкушении необычного приключения: «А что, отличная идея! Только бы старшие не успели встрять за Клюва. Хотя мне насрать – помирать, так с музыкой!». Я поспешил заверить Макса, что помирать в мои планы не входит: «Мы вырубим его так быстро, что никто из его дружков даже очухаться не успеет! Клюв, конечно, взрослее и сильнее нас, но против троих ничего сделать не сможет – ляжет, как миленький! А после этого – ищи ветра в поле!».

Одним словом, мы единогласно решили, что первый же после нашей договоренности наезд Уклюдова на любого из нас должен стать для него последним и принялись готовиться к историческому возмездию старшакам, а также дальнейшему нашему побегу из интерната. С этого момента я ждал только удобного случая, чтобы расквитаться с беспредельщиком Клювом, а в его лице, и со всеми, до хрена возомнившими о себе мучителями!

Парализующий страх, который так часто овладевал мною раньше при одном только упоминании о старших, вдруг куда-то испарился – я и не вспоминал о нем больше. Зато появилась захлестывающая меня изнутри жгучая ненависть к нашим угнетателям. «Эти выродки думают, что нагнули нас! Что они могут делать с нами все, что им заблагорассудится! Рано обрадовались, сволочи! Мы еще покажем вам кузькину мать!».

Я с холодной яростью представлял себе, как бью с ноги в ненавистную, противную морду Уклюдова, как он пытается закрыться от меня руками, и уползти, подобно испуганной крысе в спасительное укрытие, но я продолжаю долбить его до тех пор, пока он не начинает жрать землю своей оскалившейся в крике пастью!..

Единственное, о чем я переживал тогда – это хватит ли нам решимости и твердости исполнить все задуманное, когда дело дойдет до дела? Ведь нередко бывает так, что люди, решившиеся на какой-то смелый и отчаянный шаг, в самую ответственную минуту принимаются трусить еще больше обычного. Им вдруг начинает казаться, что ни о чем таком они даже не помышляли, что это их бес так искусно попутал, и они тотчас забывают обо всех своих героических намерениях.

«Нам еще не хватало начать ползать перед старшими на коленях, вымаливая у них прощение» – с отвращением подумал я и тут же поспешил себя успокоить – не может быть, чтобы мы все вместе обосрались от страха. В штаны нагадит кто-то один. И это будет Уклюдов.

Возможность разобраться с ненавистным нам старшаком представилась довольно быстро – Клюв терроризировал малышей чуть ли не ежедневно. Вот и в тот день он отловил в коридоре Серегу Покровского и потребовал принести ему в палату ужин. Покров первым делом прибежал к нам: «Пацаны, что мне делать?! Уклюдов заставляет отдать ему мой ужин!».

«Шиш ему с маслом в одно место, а не ужин! – возмутились мы с Максом. – Скажи Клюву, пусть сам топает в столовую. А если начнет гоношиться – бей его без разговоров в табло!». «Как это – бей? А вы?!» – Покров растерянно смотрит на нас. «А мы спрячемся и будем наблюдать за всем происходящим со стороны, разумеется! Ну, чего ты фигню-то спрашиваешь? Не ссы! Все будет хорошо и даже лучше!».

По дороге к Уклюдову мы еще раз обговариваем, как будем действовать, чтобы посадить его на жопу. Решаем, что Покров, в случае начала конфликта, бросится ему в ноги, дабы надежно обездвижить ублюдка, а мы с Чудаком примемся, что есть силы, гвоздить его кулаками сверху. Такого интенсивного опиздюливания даже Клюв не выдержит.

И вот мы заходим в палату к старшакам – нервы у нас, как проволока на растяжке, готовой взорваться в любую секунду, напряжены до предела! Мы понимаем, что от того, что сейчас здесь произойдет, зависит вся наша дальнейшая жизнь в интернате! Уклюдов вальяжно разлегся на кровати, и, закинув нога на ногу, почесывает свою волосатую грудь. Завидев Покровского, он развязано орет: «Ну что, додик, ужин принес?!».

Молча, ничего не говоря, мы обступаем его кровать со всех сторон. Теперь ему от нас уж точно никуда не деться! Уклюдов порывается встать, и даже что-то крикнуть по старой памяти, но в следующую секунду, увидев наши побледневшие, искаженные от ярости лица, осекается на полуслове и сползает обратно на шконку. Он вдруг понимает, что мы ни хрена не шутим, и пришли его убивать! Я с удовольствием замечаю, как в глазах этого перетрусившего отморозка плещется животный страх.

«Слушай сюда, Клюв! – говорю я ему как можно более спокойным и твердым голосом. – Мы не хотим причинять тебе зла, хотя легко могли бы отбить твою тупую голову до кровавых пузырей изо рта! Но и ты, будь добр, не заставляй нас брать этот грех на душу. Давай договоримся так – ты не знаешь нас, а мы не знаем тебя. Забудь про наше существование, иначе нам придется заставить тебя сожрать собственные зубы.»

Не дожидаясь от Уклюдова ответа (он, кажется, на какое-то время просто остолбенел от такой наглости!), я киваю ребятам, и мы с достоинством удаляемся из палаты. Уже в коридоре я говорю Максу и Сереге: «Пацаны, считаю, что нам на недельку-другую все-таки нужно свалить из интерната, пока здесь ситуация с Клювом не устаканится. Пусть думает, что мы готовимся его замочить. Заодно обезопасим себя от эксцессов, которые могут последовать со стороны старших». В тот же день мы, тепло простившись со своими одноклассниками, подаемся в бега.

Здесь надо сказать, что еще загодя до описываемых событий, на одном из чердаков ближайшего к интернату дома, нами были подготовлены роскошные апартаменты, в которых мы собирались предаваться безудержному гедонизму до наступления серьезных холодов! Причем поначалу это был ничем не примечательный чердак с разбросанными тут и там кусками рубероида, непроходимыми залежами голубиного помета и пыльной завесой, от которой нещадно щипало глаза.

Мы произвели там какую-никакую уборку, понатаскали из интерната кучу матрасов, одеял и подушек (которые пришлось для выноса предусмотрительно сбрасывать из окон, чтобы не тащить их через вахту), и выстелили цементный пол чердака украденными у жителей этого же дома придверными ковриками. Получилось прекрасное жилище почти гостиничного типа, с той лишь разницей, что за свое проживание на чердаке мы никому ничего не платили.

Глупые голуби, конечно, не оставляли надежды как следует засрать наши апартаменты, да и передвигаться по ним можно было только пригнувшись из-за низко нависавших балок, но в целом нам наше новое жилье очень нравилось! Помимо уже упомянутых спальных комплектов и роскошного обеденного стола (деревянного ящика, накрытого клеенкой) у нас там имелся даже магнитофон «Электроника», недоступный для большинства советских граждан. Мы стырили его по случаю в каком-то учреждении, и теперь он хрипел на нашем чердаке с утра до вечера: «Я московский озорной гуляка, по всему тверскому околотку, в переулке каждая собака знает мою легкую походку»…

Особое внимание мы уделили нашей безопасности. Облюбованный нами чердак имел выход на несколько подъездов, что было весьма удобно. В случае ментовской облавы с одного входа можно было убежать через другие выходы. Кроме того, мы всегда могли при необходимости оперативно выбраться на крышу и спуститься затем с нее по пожарной лестнице. Так что застать нас врасплох, а уж тем более схватить на чердаке было довольно-таки проблематично.

Так мы жили на чердаке около месяца и чувствовали себя настолько прекрасно, насколько только могут радоваться жизни обитатели столь необычного жилого пространства. Еды у нас всегда было вдоволь – ее мы воровали в магазинах. Курево и выпивка также наличествовали, хотя я тогда ни тем, ни другим не увлекался. Деньги оставались даже на развлечения – киношки там всякие и парки аттракционов. Одним словом, вполне себе неплохо устроились!

По ночам мы вылезали на крышу (ту самую, с которой такое увидишь, что вам и не снилось с земли увидать!) и с благоговейным восхищением разглядывали звездное небо над нашими головами, стараясь угадать названия мерцающих в таинственной вышине загадочных созвездий. Ей богу, это было лучшее развлечение для беспризорников, с которым никакой театральный спектакль или концерт не смогли бы сравниться!

Я вообще маленьким очень любил смотреть на звезды, благо, зрение мое тогда было еще не совсем безнадежно испорчено. В хорошую, ясную погоду небосвод раскрывался передо мной, как совершенно невероятная, захватывающая дух картина и я думал: вот бы было здорово полетать от звезды к звезде, и посмотреть, как там чудят и дурачатся инопланетяне!

Потом уже, будучи взрослым, уныло плетясь по глупо загубленной жизни, я все реже и реже вскидывал голову к небесам, предпочитая пялиться себе под ноги, чтобы не дай бог не споткнуться о какое-нибудь неожиданное препятствие. И все равно, как водится, спотыкался в этих своих земных блужданиях и потемках. Ну, что за скучное времяпрепровождение?!

«А ведь когда-то, маленький факир, я превращал свое босое детство в чудесное, волшебное наследство – каким огромным мне казался мир! Крутило жизни нить веретено и каждый день стремился в бесконечность, а по ночам сияющая вечность, лилась в мое раскрытое окно…» – это я уже, конечно, гораздо позже срифмовал свои мысли.

Все-таки есть какая-то своя удивительная прелесть в бродяжьей жизни, особенно по молодости лет. Ты вроде как сам себе хозяин – никто тебе не указ! Иди куда хочешь, делай, что нравится – лепота! Как говорится, и «свобода вас примет радостно у входа»! Каждый новый день таит в себе что-то неизведанное. Просыпаясь с утра на чердаке, ты никогда не знаешь, вернешься ли на него вечером.

И в этой волнующей неопределенности имеется определенный кайф, который сложно понять обычным людям. В каком-то смысле (сейчас напишу, быть может, весьма спорную вещь) бродяги и беспризорники живут лучше нас, т. н. «добропорядочных граждан» хотя, конечно, подобный образ жизни является вынужденным и никому всерьез рекомендован быть не может.

Между тем, наступили довольно сильные осенние холода, шквальный промозглый ветер гонял по пустынным улицам ошметки желтых листьев вперемешку с одинокими, заблудившимися прохожими. Бесконечные дожди норовили слиться в один большой, грязевой потоп и затопить к чертям собачьим всю сразу как-то посеревшую и осунувшуюся столицу.

Стало понятно, что природа расхныкалась не просто так, а с тайным намерением вернуть нас в постылый инкубатор. Типа, погуляли, огольцы, пора и честь знать! Все-таки воспитатели, что было на них совсем не похоже, изрядно волновались по поводу отсутствия всякого нашего присутствия в детском доме. Менты же и вовсе сбились с ног, пытаясь найти маленьких беглецов в большом городе. «А в тюрьме сейчас макароны» – подначивали мы друг друга, все больше и больше склоняясь к тому, чтобы вернуться в свою мрачную обитель.

Кроме того, от верных лазутчиков, державших нас в курсе всего происходящего в интернате, мы узнали, что Уклюдов попался на каком-то серьезном грабеже, сопряженном с насилием, и сидит теперь в камере предварительного заключения, имея все шансы остаться за решеткой надолго. Казалось бы – самое время подвести окончательную черту под нашими злоключениями в детском доме…

Глава 54

Но все так же ночью снится мне деревня,

отпустить меня не хочет родина моя

Из песни «Снится мне деревня», на слова Леонида Дербенева

Когда мне стукнуло тринадцать лет, дядя Вася и тетя Лида «довели до моего сведения», что у меня, оказывается, имеются еще какие-то родственники на Украине, и я непременно должен отправиться хоть и в глухую, но все же, не чужую мне, деревню, чтобы засвидетельствовать им свое почтение. Я, разумеется, был в совершеннейшем восторге от этой новости. Сами посудите – то никого-никого и вдруг – бах! Целая бабушка нарисовалась, да еще и дедушка к ней в придачу! Тут и вправду было чему обрадоваться. От самих слов этих: баба-деда, как-то теплее становилось на душе.

Короче говоря, решено было, не откладывая задуманного путешествия в долгий ящик, в ближайшие же школьные каникулы посетить, так сказать, родовое гнездо, о котором я до этого и знать не знал, и слыхом не слыхивал, а также познакомиться с родичами, сам факт существования которых стал для меня приятной неожиданностью!

Спустя некоторое время я уже катил на стареньком, дребезжащем автобусе по извилистой пыльной дороге и с интересом таращился на местные достопримечательности. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя украинская степь, прорезанная в редких местах клиньями зеленых лесопосадок. То тут, то там мелькали золотые ряды подсолнухов, поворачивающих свои жизнерадостные маковки вслед за палящим солнцем. Они и сами были похожи на тысячи маленьких солнц, отражавших в себе небесное светило.

Деревня встретила меня разлитым в раскаленном воздухе невозмутимым спокойствием и плавящимися в мареве жары очертаниями нехитрого сельского быта, а затем все это потонуло в надрывных бабушкиных рыданиях и смущенных дедушкиных всхлипываниях, которые чуть не задушили меня в своих объятьях от переизбытка родственных чувств! Что же, их тоже понять можно – любимый внук в кои-то веки из детского дома приехал…

В деревне все мне, неисправимо городскому жителю, было в диковинку и в радость! Каждое утро я просыпался в отличном, а точнее сказать, восторженном настроении, слушая, как весело кудахчут на улице беспечные курицы, и заливается лаем от невыносимого счастья бытия навечно пристегнутый цепью к своей будке дворовый пес по кличке Барбос!

Соорудив наспех из только что снесенных, еще теплых яиц себе аппетитно скворчащую на сковородке яичницу с большими ломтями нежнейшего сала и дольками вкуснейших мясистых помидоров, я с наслаждением уплетал за обе щеки этот гастрономический шедевр, запивая его парой стаканов парного, надоенного с рассвета молока, и отправлялся помогать старикам по хозяйству.

За какой-то месяц я научился умело пасти коров (благо у бабушки их имелось аж две – было с кем разгуляться на воле!) мастерски – по крайней мере, мне так казалось – косить сено, ловко управлять лошадью с воза, на котором мы с дедом доставляли скошенную траву домой, залихватски рубить дрова на зиму, а также пропалывать многочисленные грядки, чистить предварительно осушенный колодец, в который меня опускали с помощью специального приспособления, ну и, конечно, варить знаменитый украинский борщ!

Но с еще большим удовольствием я бездельничал, подолгу простаивая у какой-нибудь, украшающей деревенскую улицу, шелковицы и с жадностью поедая черные ягоды, взрывающиеся неповторимым вкусом у меня во рту! Вот это, я понимаю, лакомство! А то, бывало, перелезу через чей-нибудь забор, и наберу себе, пуская слюни в предвкушении грядущего пиршества, целую футболку спелых, сочных абрикосов! В чужом саду они всегда почему-то вкуснее, чем в своем!

А знаете ли вы, как ссыт корова? О, вы ни разу не видели этого сногсшибательного зрелища?! Ну, правильно, откуда же вам, жертвам урбанизации, знать про это? Тогда слушайте сюда, буду рассказывать! Однажды днем, занимаясь, как обычно, какими-то важными делами по дому, я был привлечен сильным шумом, доносящимся с улицы. Мне даже спервоначалу показалось, что где-то включили пожарный брандспойт.

Я выглянул в окно – прямо посередине дороги стояла чья-то, потерявшая всякий стыд, корова и низвергала из себя целые потоки желтой мочи. Причем делала она это под таким чудовищным напором, что чуть ли не выбивала под собой куски асфальта! Подивившись столь яростному справлению нужды довольно миролюбивым животным (устрашающие рога корове даны лишь по причине какого-то недоразумения), я вознамерился уже было забыть про этот досадный инцидент, но не тут-то было. Корова совершенно не собиралась останавливаться! Она писала безостановочно до тех пор, пока не затопила своей мочой всю улицу! Возможно, таким нетривиальным способом буренка мстила людям за то, что они называют ее скотиной.

Надо вам сказать, что жизнь в деревне меня очень бодрила! Помню, как-то я проснулся утром на полу, где вопреки всем протестам бабушки стелил себе постель, поскольку предпочитал, по старой детдомовской традиции, спать на жестком покрытии. Чувствую, кто-то настойчиво шуршит чем-то рядом с моей головой. Открываю глаза и вижу картину, от которой меня до сих пор немного подергивает и потряхивает…

Только представьте: еще какую-то секунду назад вы безмятежно спали, наблюдая прекрасный, лучезарный сон, и вдруг прямо перед вашим носом обнаруживаете широко раскрытую хищную кошачью пасть, из которой торчит уже неживая, понятное дело, мышь. Это домашняя кошка сходила поохотиться и на радостях решила продемонстрировать вам свои трофеи. У меня от такой пасторальной зарисовки с непривычки чуть инфаркт не случился! Ну, думаю, хана мне пришла – именно так она, по всей видимости, и выглядит…

А вообще я любил после насыщенного всевозможными заботами и приключениями деревенского дня, посидеть вечером на лавочке у плетня, посмотреть на убегающую вдаль дорогу, освещаемую уставшим и клонящимся к закату солнцем, послушать пронзительные трели цикад и погрустить немного о чем-то, давно уже сгинувшем и несбыточном.

В такие минуты я словно цепенел и становился совершенно неподвижным, но это было необычайно приятное чувство, которое хотелось длить вечно. Так бы и сидел, ей богу, в тихой меланхолической задумчивости, переносясь своими мыслями куда-то далеко-далеко и спасая себя от никому не нужной суеты и прочих человеческих благоглупостей.

Когда ты долго находишься в состоянии умиротворенного покоя, и ничто не отвлекает тебя от легких, как дуновение ветра, раздумий, то через какое-то время ты как бы растворяешься в окружающей тебя природе, становишься ее неотъемлемой частью. Время будто замирает вместе с тобой, тебя охватывает странное наваждение, граничащее с наслаждением, и ты боишься лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть его…

Особенно мне нравилось валятся по вечерам на сеновале – бабушка стелила мне там большое, лоскутное одеяло и я с блаженством проваливался в эту мягчайшую перину, наполненную дурманящими запахами степного раздолья. В голове крутились проникновенные есенинские строки: «Изба-старуха челюстью порога жует пахучий мякиш тишины». Хотя тишина в деревне – понятие довольно-таки относительное, конечно. Иногда я оставался на сеновале ночью, и тогда слух мой услаждала целая какофония доносящихся отовсюду звуков: щебетанье птиц, шуршанье мышей, гавканье собак, мяуканье кошек и пьяное ржанье загулявших поселян.

Кстати, о поселянах. Народ здесь в массе своей хороший и душевный, подлостям всяким не обученный. Все в обязательном порядке «здоровкаются» с тобой, как будто сто лет знакомы. Для человека из города, где сосед соседа зачастую не знает, и знать не хочет, это даже как-то удивительно.

Бывало, идешь по улице, а тебе из-за забора уже кричат: «Здоровеньки булы, масквычи! Ну, як вона життя, ничаго? Дуже пагодка сигодня пече, якись пикло в аду, працювати важко! Ну, сидай, Олег, на лавочку, поговоримо! Расскажешь, шо це таке в свити робится? А писля пидешь по своим дилам».

Беседуя с деревенскими мужиками, я не переставал удивляться их немного наивному, но всегда правдивому взгляду на те или иные вещи. Вроде и не хватало им подчас каких-то знаний, о которых даже я, тринадцатилетний подросток, имел гораздо больше представления, а все-таки какая-то природная ясность мышления, или то, что мы называем здравым смыслом, помогала крестьянам разбираться даже в самых сложных и запутанных вопросах.

Некоторые из них и за пределы-то деревни ни разу не выезжали, так и прожив весь свой век среди коров и гусей, лопухов и навоза, но насколько глубоко они порою знали и чувствовали жизнь, как верно и точно судили о том, что, казалось бы, (с точки зрения городских снобов) совершенно недоступно их пониманию! А сколько в деревенских жителях подлинного великодушия и благородства?! И откуда все это только берется в простых, с виду, людях?

Именно тогда, в глухом и никому не известном селе, я впервые понял, что на самом деле означает слово аристократ. И уж поверьте мне – ни к происхождению, ни к богатству это понятие не имеет никакого отношения. На земле есть только одна аристократия – это аристократия духа, и встретить ее представителей у вас гораздо больше шансов в какой-нибудь скромной, работящей деревеньке, нежели в помпезном и праздном дворце.

И, тем не менее, жить я тогда в деревне не захотел. Туда хорошо приезжать на заслуженный отдых после осточертевшей учебы или выматывающей работы: коротать с пользой для здоровья летние денечки, плавать с рыбками в теплом ставку, греть свои кости на ласковом солнышке! Но жить в деревне все время, безвылазно – это, конечно, было бы выше моих, еще молодых и нерастраченных сил.

Все-таки, встающему на крыло птенцу хочется заполучить в свое распоряжение все небо, а не только какую-то малую его часть. Ему не терпится отправиться в безудержный полет! Так же и человек по природе своей не может заключить себя в каком-то одном, пусть даже и очень приятном месте. Он грезит о безграничной свободе и стремящейся за горизонт перспективе!

А в деревне, что не говори – скучновато. Жизнь в ней не так сильно бьет ключом, как в городе. Да и возможностей всякого рода поменьше. И это я еще очень щадяще по отношению к сельскому быту выразился. Если же говорить совсем на чистоту, то для натуры предприимчивой и амбициозной остаться навсегда в деревне – значит, фактически похоронить себя заживо в затхлом склепе, махнуть рукой на свою незадавшуюся жизнь и смириться с неизбежным разочарованием…

Уж не от того ли деревенские жители так охочи до выпивки? И не потому ли они столь отчаянно бухают, что хотят с помощью проклятой горилки заглушить на дне стакана свою чудовищную невостребованность, оплакать так и не воплотившиеся в реальность мечты?

Помню, как в деревне я стал невольным свидетелем следующего происшествия. Однажды покойный уже соседский дядька Сашко разжился где-то небольшой суммой денег (грядку, видать, кому-то копал). Ну, и по такому торжественному случаю, как вы понимаете… В общем, как разжился, так и приложился! Благо, дурное дело – не хитрое.

Смеркалось и мужики – те, что постарше – собрались на лавочке, как обычно, обсудить «ентову паскудную жисть» (дескать, давеча это вам не теперича – в старину живали деды веселей своих внучат!). Вдруг видят: человек по земле катится или «котиться» – на их манер. Натурально – со спины на живот, и с живота на спину переворачивается. «Як бочка якась». Пригляделись: Сашко!

Кричат ему: «Старий, ты що нас дуришь?!». Тот заплетающимся языком отвечает им: «С чаго вы взяли?». – «А шо ты котишься?». – «До дому иду, бо треба!». – «Так ведь ты не идешь, а повзешь!». – «Ноги, бачите, не несуть, а жинка пиздячки вставить, якщо загуляв!». В общем, передохнул немного дядька Сашко, и покатился дальше до хаты. Вот это я понимаю, сознательность!

Или еще был такой случай. Как-то приспичило местному дурню сходить до ветра по-маленькому. Прислонился он к забору, изготовился, а инструмент достать и забыл! Вернее, перепутал его немного по пьяной лавочке. Скомкал низ фуфайки, и стоит, от души поливает. Чужой-то забор, как не полить?

На ту беду, мимо баба шла, а тут такой цирковой номер исполняется, не вынимая из штанов, что называется! Баба спрашивает мужика так осторожно: «Сосид, ты що робишь?». А тот ей недовольно отвечает: «Шо не бачишь? Мочусь!». – «Так ты же в портки соби мочишься!». Он глядь, а у него и вправду, все штаны мокрые. И смех, и грех с этими алкашами!..

А вообще, сокрушались сильно мужики. «Раньше, – говорят – вийдешь на вулицю – кругом шутки, смих, висилье! Гуляе народ! Воно, канешна, биднуватий жили, що там гутарить, зате не в приклад нонешнему поколинию, куда як дружнише! Що ты, Олег! На работу ходили, як на праздник! И с работы едуть дивчата на бричках – писни поють! А зараз спробуй спивать – сразу скажуть: вин уже напився, барбос!».

Глава 55

Кто бабушке не внук, кто молод не бывал?

Русская пословица

Теперь пришло время подробнее рассказать вам о моих родственниках, хоть я и не уверен, что они сильно бы обрадовались, узрев себя на страницах этой книги. Но никого из них уже давно нет в живых, а потому я позволю себе черкануть некоторое количество строк о том, как жили мои предки на Украине.

Надеюсь, благосклонный читатель извинит мою дотошность в описывании совершенно неизвестных ему людей, поскольку их наличие в моей жизни – отнюдь не случайно, а значит, должно быть отражено со всей, присущей автобиографической литературе, тщательностью.

Кроме того, родичи мои оказались персонажами довольно-таки колоритными, и я не могу отказать себе в удовольствии показать вам эти человеческие типажи и характеры, несмотря на то что повествование мое будет очень печальным. Но что поделать, так уж сложилась их жизнь.

Итак, бабушка моя, Любовь Макаровна Сукаченко (в девичестве Чернова) принадлежала к числу тех людей, которых всевозможные беды и напасти преследуют с неослабевающим напором, практически неотступно! С самого раннего рождения и до трагической своей кончины она стойко переносила все тридцать три несчастья, которые судьба-злодейка могла только придумать, чтобы досадить неугодному ей человеку.

В самом деле, я мало встречал в жизни людей, на которых обрушилось бы столько тяжелейших испытаний. Милая беззубая старушка, она не верила в бога, да и как ей было не усомниться в его существовании при той запредельно чудовищной концентрации горя, что выпало на ее долю? Земной путь бабушки – это одно сплошное хождение по мукам! Такой жизни и врагу не пожелаешь.

Судите сами, еще будучи совсем маленькой девочкой, бабушка чудом пережила страшный голод на Украине, когда в результате преступной политики ленинских большевиков только в ее родном селе вымерло больше половины жителей! Люди питались травой и соломой, делали отвар из коры деревьев, поели всех птиц, собак и мышей. Первыми от голода умирали дети, но бабушке каким-то невероятным образом удалось выжить.

Может быть, именно тогда в нее и была заложена та поразительная выносливость, которая помогла впоследствии вынести все тяготы жизни. Не надорваться от непосильной ноши. Не озлобиться на весь окружающий мир, который был очень часто несправедлив к ней. И пережить все новые и новые ужасы, последовавшие вскоре… Как будто кто-то проверял ее на крепость духа и способность выживать в самых немыслимых условиях!

Не успели люди чуть-чуть оклематься от голода, как началась страшная война. После того, как фашисты захватили Украину, они угнали на работу в Германию огромное количество украинцев. Среди них была и моя несчастная бабушка. Несколько лет она провела в концлагере при каком-то заводе, где обессиленных от постоянного недоедания заключенных заставляли с рассвета и до заката работать на «великий рейх».

Бабушка никогда не могла без слез вспоминать об этом лагере. Продуктовая дневная норма там равнялась 100 граммам заплесневевшего хлеба и миске вонючей баланды, к которой, впрочем, крестьяне привыкли во время, так называемого, «триумфального шествия советской власти» по селам и весям большой страны. Но к этому добавились еще и каждодневные побои, которые приходилось претерпевать узникам.

За любую провинность немецкие надзиратели безжалостно били заключенных резиновыми палками. Стоило кому-нибудь из них забыться от страшного недосыпа у станка или не выполнить установленную начальством норму, как на голову бедного узника обрушивался целый град ударов разъяренных надсмотрщиков.

Когда бабушка уже во время Перестройки впервые увидела в руках у милиционеров дубинки, она была потрясена до глубины души! Ей сразу вспомнился немецкий концлагерь. «Як же так, – спрашивала она меня со слезами на глазах, – мы перемогли проклятих фашистив, а теперь наша милиция сама бье людей палками?!». Бабушка никак не могла поверить, что в советской стране вообще такое возможно.

Так узники мучились в лагере несколько лет, но весной 1945 года даже им стало ясно, что война близится к своему завершению – очень уж обеспокоенными и испуганными начали выглядеть их истязатели. Однажды немцы согнали оставшихся в живых заключенных в колонну и стремительным маршем погнали их куда-то из города. Три дня люди шли без еды и воды, буквально изнемогая от усталости.

Бабушка рассказывала, что к тому времени совершенно обессилела от голода и болезней. Она понимала, что если отстанет, то охранники сразу же пристрелят ее, как делали это со всеми, кто имел несчастье выбиться из строя. И тогда более старшие девушки и женщины, сами падающие с ног от слабости, понесли ее, пятнадцатилетнюю девочку, на руках.

Я пытаюсь представить себе эту картину – качающиеся, как былинки на жестоком ветру, люди, невзирая на злые окрики надзирателей, поднимают упавшую и уже простившуюся с жизнью бабушку и несут ее на себе несколько километров…

Практически, они вытащили ее с того света. Невероятным усилием воли вырвали из лап смерти и оставили среди живых. Ну, как не поклониться до земли таким потрясающим людям?! Как не преисполниться чувством вечной к ним благодарности?!..

Наконец, их пригнали к какому-то заброшенному, нежилому зданию. По толпе разнеслась страшная весть, что узников доставили к месту грядущего расстрела. Их заперли в этом холодном, мрачном доме и люди без сил повалились на пол. Многие плакали, предчувствуя скорую кровавую развязку. Так прошло какое-то время.

И вдруг немецкие охранники куда-то исчезли. Не было ни стрельбы, ни какого-либо другого шума. Они просто сбежали от тех, кого еще недавно готовы были расстрелять. Причина этого бегства выяснилась буквально через пару часов, когда закрытые снаружи двери неожиданно открылись и на пороге появились русские солдаты. «Женщины, выходите! Вы свободны!» – это были первые слова, которые они услышали от своих спасителей.

Несчастные узницы были до такой крайности истощены, что даже радоваться не могли своему освобождению. Им дали воды и предупредили, что кормить сразу никого не будут, так как, из-за долгого голода, желудки у людей отвыкли работать и прием грубой пищи может спровоцировать летальный исход.

«Потерпите немного, дорогие! – говорили наши солдаты, – Не обижайтесь, что мы не даем вам кушать. Понадобится какое-то время, прежде чем вы хотя бы немного окрепнете и сможете нормально питаться без угрозы для жизни».

Вся эта жуткая концлагерная эпопея с ежедневными побоями, изматывающей работой, лишением и без того скудной еды, угрозами расстрела и постоянным стоянием босяком на бетонном полу (обувь у заключенных отбирали) так подействовала на бабушку, что она еще долгое время после войны не могла ходить.

Возвратившись из плена – добрые люди помогли калеке добраться до дома – бабушка (тогда еще юная девушка) всерьез думала, что так и останется прикованной к инвалидному креслу, но неожиданно, о ее беде узнала какая-то местная, деревенская знахарка, которая взялась поставить бабушку на ноги.

И благодаря ее тайному искусству, состоящему из каких-то яростных нашептываний, заклинаний, втираний неизвестных мазей и прочих удивительных вещей, болезнь отступила! Бабушка снова научилась ходить, хотя сильная хромота, как напоминание о фашистском концлагере, осталась у нее на всю жизнь.

Бабушка моя была невероятно, просто необычайно трудолюбива! Я никогда не видел ее праздно сидящей без дела – это невозможно было представить! Она постоянно была чем-то занята и везде успевала. Даже когда ей, еще задолго до пенсии, приходилось отрабатывать свои бесчисленные «трудодни» в колхозе – долгое время денег крестьянам за работу не платили – она умудрялась вести еще большое подсобное хозяйство…

Я так и запомнил ее бегающую, прихрамывающей, по двору и справляющую решительно всякую работу! Бабушка несколько раз в день доила коров, кормила многочисленную домашнюю птицу – куриц, гусей, уток, не забывая и прочую, имеющуюся у нее живность, в виде свиней, кроликов и наглого козленка, который со временем вырос в совершенно распоясавшегося козла.

Она также готовила еду на всю свою семью, мыла полы и окна в доме, стирала одежду в огромном эмалированном тазу (о стиральной машине в деревне того времени могли только мечтать!) копалась на бесконечных грядках, где выращивалось абсолютно все, что было необходимо для питания, окромя хлеба – его мы покупали в магазине.

Добавьте к этому ее постоянную опеку над двумя своими непутевыми сыновьями (моими дядьками), и страшные переживания, связанные с искалеченной судьбой младшей дочери (моей матери), и вы поймете, что жизнь ее, мягко говоря, была не сахар. Свою чашу страданий она испила до дна.

Вообще, люди старой закалки не чета нам – лентяям, бездельникам и дармоедам. Подумать только, сколько невообразимых испытаний им пришлось вынести на своем веку! Насильственная коллективизация, массовые репрессии, Великая Отечественная война, послевоенное восстановление страны. По сравнению с ними мы живем, как на курорте – наверное, все наиболее плохое и тяжелое, они взвалили на себя, оставив нам лишь самую малость, чтобы жизнь совсем уж медом не казалась.

Интересно, а жила ли бабушка когда-нибудь для себя? Сколько я ее помню, она всегда беспокоилась за других. Переживала, хорошо ли накормлен человек? Обстиран ли, одет, обут? Не капает ли ему за воротник? В тепле ли его ноги? Мне даже неловко было видеть, как она обо всех нас хлопочет. «Бабушка, очень тебя прошу, отдохни немного – мы и сами справимся!» – пытался освободить я ее от какой-нибудь работы, но она только отшучивалась в ответ: «Почивать будемо на кладбыще, Олег!».

Удивительно, но пройдя через все самые жестокие испытания, познав голод, нищету, побои, не раз заглянув в глаза смерти, бабушка Люба не растеряла своей любви к людям. Напротив, она даже как бы сверх меры наполнилась ею! Как будто, чем больше мы в жизни страдаем, чем больше носим в своем сердце невыносимой боли, тем сильнее любим все человеческое. А может, так оно и есть на самом деле?

Пройдет какое-то время, и бабушка угорит ночью во сне в собственном доме, по какой-то, так и не выясненной до конца причине, то ли позабыв, то ли не сумев открыть печную заслонку. И никого из тех, кого любила она или кто любил ее, не окажется в ту роковую минуту рядом, чтобы предотвратить эту страшную, нелепую смерть…

Мой дедушка, Григорий Гаврилович Сукаченко, вел свой род от легендарных запорожских казаков, которые, как известно, отличались неукротимым нравом и лихой бесшабашностью! Столь отчаянные, бунтарские гены, разумеется, не могли не сказаться на его сложном и противоречивом характере. Дед много грешил в своей жизни, но и хорошего тоже сделал немало.

Несмотря на всю свою худобу и сухощавость дед был очень выносливым в работе и в питье. По молодости лет мало кто мог перепить его, поскольку дедушка почти не пьянел (эта его счастливая особенность передалась впоследствии и мне). Работал же он так, что никто не мог за ним угнаться. Косил ли дедушка траву или рубил дрова, хлестал ли он горькую или засаливал огурцы в банках – все у него выходило так ловко и вкусно, что просто на загляденье – глаз не оторвать!

Демобилизовавшись после войны из армии (на полях сражений, к сожалению, погиб его старший брат, а младший вернулся домой инвалидом), дедушка устроился в колхозе завхозом. Лучшей работы на селе тогда и придумать было нельзя! При минимальном усердии и ловкости должность заведующего колхозным имуществом сулила массу всевозможных выгод.

Но все испортила патологическая честность Сукаченко (видимо люди, которые брали деда на работу, хорошо знали об этом его «недостатке»). За долгие годы, проведенные на хозяйстве, дед не своровал у государства ни единого гвоздя и другим не давал расхищать колхозное добро. Крестьяне крутили пальцами у виска: «Гришка зовсим здурив, як собака на сине – ни соби, ни людям! Ладно нам не дае – так хоть бы соби хату нормальную построил. А то на його холупу без слиз не взглянешь!». Но на эти слова дед только посмеивался в усы.

Я пытался его шутливо подначивать: «Дед, а ведь и вправду люди говорят – чудной ты какой-то. Все берут, и ты бери. Небось, не обеднеет государство». «Я – не все» – раздраженно отрезал дед, давая мне понять, что разговор окончен. Он прожил, как и многие тогда, очень тяжелую жизнь, звезд с неба не хватал. Но главным ее итогом считал возможность честно и прямо смотреть в глаза людям. Не так уж и мало по нынешним временам, согласитесь?..

Глава 56

Мой дядя самых честных правил

А. С. Пушкин, поэт

Но пойдем дальше по моему генеалогическому древу. У бабушки было два сына, которые со временем превратились в моих родных дядек. Это были те еще персонажи, конечно. Когда я узнал их поближе, то просто поразился, каким невероятным образом у таких достойных людей, как бабушка и дедушка, могли вырасти столь беспутные и непутевые дети? Видимо, пока родители надрывались в колхозе, пытаясь вытащить семью из нищеты, дети совсем отбились от рук и слетели с катушек.

Первого и самого старшего сына звали Борисом – по сравнению с младшим своим братом-отморозком это был, в общем-то, неплохой мужик – добрый, по-своему честный. Но у него совершенно отсутствовало такое важное для человека качество, как воля. Да, к сожалению, дядя Боря являлся абсолютно безвольным, да к тому же еще и крепко пьющим существом, не способным как следует ебнуть кулаком по столу и настоять на своем. Нет большей трагедии для мужчины, чем бесхарактерность! Ничего, кроме презрения, перемешанного с досадой и жалостью, он у меня не вызывал.

Жил Боря в прихожей собственного дома, на коврике, где его жена, слабая на передок, стелила ему, идиоту, постель, пока сама она развлекалась со своим любовником на супружеском ложе. И это при том, что у них уже имелся общий ребенок! Узнав про сей порнографический беспредел от его односельчанина, я не поверил своим ушам! Неужели подобное бывает?! Он что, совсем с дуба рухнул, что ли?!

Я слышал, что жены иногда изменяют своим мужьям, но то, что они вот так, открыто, могут блудить и греховодить на глазах у собственного супруга – не укладывалось у меня в голове! Когда я, взбешенный этой новостью юный пацан, принялся учить своего сорокалетнего дядю жизни, то из уст моих извергались одни лишь матерные ругательства! И мне не было за них стыдно. Потому что даже я, будучи неискушенным еще в таких делах подростком, понимал, что это пиздохен шванц какой-то!

«Боря, ты почему эту блядь не выкинул до сих пор на хуй вверх тормашками вместе с ее ебарем на улицу?! – возмущался я. – Хоть какое-то самоуважение должно быть у тебя?! Что же ты за бесхребетное му-му такое, соплежуй хренов?! Тряпка, об которую продажная потаскуха вытирает свои ноги! Отправляйся сейчас же в свою деревню и покажи этим тварям, кто в доме хозяин! В противном случае, я поеду туда и сделаю это вместо тебя!».

Боря хватал меня за руки и умолял «не пороть горячку». «Я сам, я сам усе решу» – заикаясь от пьяной икоты, говорил он, но так ничего и не решил. А спустя какое-то время и вовсе умер, оказавшись на улице. Хитро сделанная супруга все-таки выгнала Борю из его же дома, и он замерз, напившись с горя, в сугробе…

Еще одного сына бабушки звали Николаем – с этим дядькой у меня с первого же дня знакомства установилась самая жесткая и бескомпромиссная вражда! Все дело в том, что он был редким мудаком и как мне не тяжело писать это о своем родственнике, ничего, кроме хорошего опиздюливания, не заслуживал!

Начать хотя бы с того, что Коля, при каждом удобном случае, избивал своих родителей! Будучи людьми пожилыми, они не могли защитить себя самостоятельно. Вдобавок к этому, крайне стыдясь того, что их собственный сын занимается рукоприкладством, бабушка и дедушка старались не выносить сор из избы, что лишь усугубляло ситуацию. Чувствуя свою безнаказанность, Николай оборзел просто донельзя!

Пока меня не было на Украине (я рос в это время в детском доме), Коля поколачивал бабушку и дедушку чуть ли не ежедневно. Но как только я приехал в деревню, эта лафа для него закончилась! Помню, как я в первый раз увидел бабушку и удивился ее синяку под глазом. Она как-то странно всплеснула руками и пробормотала что-то про «двирь, об которую надысь стукнулась».

Но меня на таких «отмазках» не проведешь – я и сам придумывал их десятками в интернате, когда объяснял учителям происхождение кровоподтеков на своей, размалеванной старшими, физиономии. Начал интересоваться у соседей: «Что да как?». Вскоре выяснилось, что Николай смертным боем бьет своих родителей! Я зашел к нему в комнату (мы только познакомились) и еле сдерживаясь от гнева предупредил, что если он еще хоть раз поднимет руку на стариков, то не сносить ему дурной головы. «Имей ввиду, сволочь, – сказал я ему, – ты не просто своих мать и отца мутузишь, но и моих бабушку и дедушку, а такого святотатства я тебе не прощу!».

Николай, по-видимому, не понял моего предупреждения, потому что когда я через пару дней вернулся от дяди Васи (он жил в соседней деревне) к любимой бабушке, то опять обнаружил на ее лице следы от побоев. Дед вообще из хаты не вышел – во время конфликта он, понятное дело, вступился за бабушку, и Коля избил его очень сильно…

Увидев все это, я взбесился не на шутку! Мне как будто бы демонстративно плюнули в лицо, страшно унизив меня! Ворвавшись к мерзавцу в комнату, я набросился на вмиг перепугавшегося Николая и чуть не похоронил его под своими ударами – бабушка еле меня оттащила! «Олег, не смий трогать мого сынку! Пошто ты його бьешь?! Я сама впала и вдарилася головою об стину! Мыкола тут ни причем!» – заходясь плачем, испуганно кричала она.

Я разозлился еще больше. «Бабушка, епрст! Ты можешь защищать его, как угодно, но при мне он тебя и деда больше пальцем не тронет! Я отобью ему всякую охоту измываться над вами! Если вы сами не научили этого придурка должному обхождению с родителями, то не мешайте мне вправлять ему мозги на место по-своему, поскольку он другого языка не понимает!». Потом дядя Коля ходил по деревне и показывал всем свою раздувшуюся от побоев рожу. «Бачите, як мене обработал мий племяша? У, звирь!» – жаловался он односельчанам.

Вообще, Николай «хорошо» устроился. Женат он никогда не был, а потому всю дорогу прожил с родителями, срывая на них злобу за свою неудавшуюся жизнь. Да и кто бы вышел замуж за дебошира и скупердяя, который жил в точном соответствии с пословицей: Тиха украинская ночь, но сало лучше перепрятать!

Работал этот дурень сторожем в колхозе, зарабатывая какие-то копейки. Но испытывая постоянную нужду в деньгах, Коля не стеснялся отбирать их у бабушки, которая и так прогорбатившись всю жизнь на государство, получала ничтожную пенсию. Вести хозяйство своим родителям он абсолютно не помогал, считая это ниже своего достоинства, зато за борщом и галушками лез в кастрюлю самым первым!

После того, как я раскурочил Николаю лицо, мне пришлось продолжить его воспитание, корректируя и даже воссоздавая заново у дядьки трудовые навыки. На следующий день я во всеуслышание заявил, что Коля больше кушать не будет, поскольку согласно классикам марксизма-ленинизма: «Кто не работает – тот не ест!».

Эта новость чрезвычайно озадачила наглого тунеядца, но, когда он, по уже укоренившейся привычке, полез со своей огромной миской за едой, я выбил ее у него из рук. Николай аж взвился до потолка от такой вопиющей, как ему показалось, несправедливости: «Мамо, що вин соби дозволяе?! Ты бачишь, який беспредил?! Вин хоче оставить мене голодним!».

Я цыкнул на бабушку, которая уже собралась было открыть свой рот в защиту паразита и спокойно сказал дядьке: «Запомни, Коля, жрать ты не будешь до тех пор, пока не начнешь помогать родителям по хозяйству. Почему я, приехав из Москвы, должен работать на тебя, нахлебника? Хрен ты здесь угадал – так дело не пойдет! Какого лешего, Коля, ты только потребляешь, не отдавая ничего взамен? Посмотри на себя, в кого ты превратился! Да на тебе пахать надо, а ты запряг стариков и едешь на них, не слезая, всю жизнь. Неужели ни капельки не стыдно? В общем, я тебя предупредил, а дальше думай сам. Кушать захочешь – сообщи. Я тебе найду работу».

Вскоре местные увидели картину, которая потрясла их своей необычностью. Мы с дедом возвращались на подводе из леса, где заготавливали дрова на зиму, а вместе с нами на распиленных бревнах восседал смертельно уставший от непривычного для него труда дядя Коля. «Олег, що ты с ним зробив?! Як тоби вдалося заставить Мыколу працювати?! Мы николи такога не бачили!» – удивлялись деревенские. «С паршивой овцы хоть шерсти клок» – подумал я тогда про себя, а вслух ответил, что Николай оказался неплохим работником – ему просто нужно было немного об этом напомнить…

Ну, и семейка мне досталась – озадаченно размышлял я. И угораздило же меня в ней родиться! Ладно, я еще молодой парень, а каково моей бедной бабушке? На старости лет получить вдруг две такие «радости»: один сын пьет, а другой – бьет… Дурдом какой-то! И, тем не менее, я пытался найти во всем этом бардаке и что-то хорошее. На чем можно было бы встревоженному сердцу успокоиться.

Больше всего мне нравилось, когда все мы собирались за одним большим столом, с любовью накрытым бабушкой во дворе, под раскидистым тополем и тогда наступало нечто такое, что можно было бы принять даже за идиллию. Как там сказано у поэта: «Но случается вдруг чувства светлые в круг, вопреки всем невзгодам и бедам, собираются все, как свет солнца в росе, как семья в старину за обедом».

Из соседней деревни на эти редкие посиделки заявлялся дядя Вася (брат моей бабушки). Ради такого торжественного случая он даже облачался в костюм с галстуком. Выезжал Василий Макарович всегда на машине – вроде и недалеко идти, но кто-то из местных доброхотов обязательно подвозил его до дома. Дядя Вася был уже в солидных летах и весе – передвигаться на своих ногах ему было тяжело. Кроме того, статус москвича, «проработавшего всю жизнь на руководящей должности», не давал ему возможности колобродить по деревне, аки простому смертному.

Бабушка загодя предупреждалась о визите дорогого гостя. Она встречала дядю Васю на улице, далеко за околицей, и затем вела его к своей небольшой хате-мазанке. Василий Макарович шествовал степенно и важно, как барин-сибарит, кивая благосклонно соседям, также спешащим засвидетельствовать ему свое почтение. Все они ходили у него в должниках, стреляя по рублю до получки и забывая, как водится, отдавать деньги…

По дороге дядя Вася, ради приличия, спрашивал бабушку о ее житье-бытье, не слушая, впрочем, что та отвечала. И вот, наконец, они подходили к столу, который уже ломился от всевозможных блюд и закусок. Василий Макарович тяжело опускался на стул и, обтирая платком обильно струящийся пот с лица, говорил: «Ну, неси Люба, что там у тебя припасено для аппетиту?».

Бабушка, с улыбкой ворча в пол шепота («Все бы тоби пить, Вася!»), ковыляла в дом и выходила оттуда уже с запотевшей бутылкой самогонки. «Как ты не понимаешь, сестренка, (дядя Вася сильно смягчался и добрел при виде бутылки) – если бы я не пил, то давно бы уже умер!». «Типун тоби на язик!» – восклицала бабушка и наливала Василию Макаровичу с дедушкой Гришей по чарке, остограмиться. Начиналось долгожданное застолье.

Дядя Вася, смачно чавкая от наслаждения, заедал горилку хрустящим малосольным огурчиком и повеселевшим взглядом оглядывал накрытую бабушкой «поляну», над которой витали непередаваемые никакими словами ароматы, способные заставить изойти слюнями самого равнодушного к еде человека! Вкусно покушать Василий Макарович любил не меньше, чем хорошо выпить – вот почему он всегда так радовался возможности совместить эти два безусловных удовольствия.

Тем более, что на столе в живописных блюдцах красовались тонко нарезанные ломтики сала с чесночком, вызывающие у едока мгновенный склероз – проглотил несколько кусков и надолго забыл о голоде; дрожащий от нетерпения быть съеденным холодец с хреном и горчицею; пышущие жаром пирожки с капустой, грибами и мясом – на любой вкус; блестящие, скользкие от масла вареники с творогом, которые сами так и норовили (как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки») кинуться к вам в рот; дымящийся в казанке борщ с черносливом и разными нажористыми копченостями и приправами; густо взбитая нежнейшая сметанка, способная поставить вертикально не только ложку; тушеная в горшочке свининка (вот где она пригодилась!) с картошечкой, фасолью, морковью и лучком – мм, объедение! Одним словом, чего только не было на этом столе!

Из дома выходил удивительно присмиревший с некоторых пор Николай (он откровенно побаивался меня и дядю Васю) и скромно потупив голову, садился с краю стола, смиренно ожидая, когда Василий Макарович соизволит сказать бабушке: «Ну, налей и Коле, что ли…» Завязывалась неспешная поначалу беседа о том, о сем, пятом, десятом, градус которой постепенно поднимался вместе с количеством выпитого.

В конце концов, Василий Макарович, в очередной раз «построив» всех родственников и совершенно замучив нас своим неизменным «Я вам авторитетно заявляю!», отбывал на уже поджидавшей его по договоренности машине в сторону своих пенат, чтобы на следующее утро страшно терзаться и страдать от изнуряющего его похмелья. Он так и говорил мне «по секрету»: «Ну, и наклюкался я вчера у бабушки, Олег!»…

Эх, нет теперь уже ни деда, ни бабушки, ни даже дядек (да простятся им все прегрешения, вольные и невольные). Все они ушли туда, откуда не возвращаются. Опустевший дом наш, который без хозяина, как известно – сирота, быстро пришел в негодность и осыпался. Его уже и не видно толком на заросшем бурьяном и молодыми деревьями участке. Странно мне было в последний свой приезд на Украину наблюдать, как неумолимое время уничтожает все следы нашего пребывания на земле. И я с горечью подумал о том, что ничего уже нельзя вернуть или поправить.

Мы часто пренебрегаем общением со стариками – нам кажется, ну что такого ценного они могут рассказать нам, молодым? Чему научить, о чем поведать, когда мы и сами с усами? Зачем нам, позевывая, слушать их скучные нотации, внимать запылившимся воспоминаниям из давно уже сгинувшей жизни, в то время как у нас у самих все бурлит, искрится и бьет ключом?

И только теперь я с грустью понимаю, сколько бесценного, выстраданного человечеством опыта и самых невероятных, сокровенных знаний кануло в пустоту, пропало безвозвратно лишь потому, что это оказалось никому не нужно! Неужели и мы вот также проживем свой недолгий век почем зря? И никто даже не вспомнит, что когда-то мы были гостями на этой земле. Будто и не жили здесь вовсе!

Нет, и в самом деле, зачем люди рождаются, живут, смеются, влюбляются, мучаются и умирают? Ради чего все это? Должно быть, что-то мы делаем в своей жизни не так, не совсем правильно, если смысл ее до сих пор никому так и не открылся. А впрочем, не все ли нам равно? Как ни крути, а однажды все на кладбище окажемся. Вон оно, сразу за деревней в небольшой рощице, виднеется…

Глава 57

Но над степью моей потянуло кровавым дымком.

А по полю широкому шла моя мама

Из песни «Как над бережком», на слова Георгия Николаенко

Насколько я помню, мы никогда в детском доме не обсуждали родителей друг друга – это было не принято. Спрашивать: «Кто твои мама и папа, как ты попал в детдом?» – считалось дурным тоном. Мало ли, по какой причине ребенок оказался в интернате. Это его личная история. Иногда очень болезненная и страшная. Так чего ради человеку лишний раз душу бередить?

Кроме того, те из нас, кто были отказниками, в принципе мало что знали о своих родителях. Взрослые нам почти ничего о них не рассказывали. Ну, может быть, за исключением того, живы они или умерли. Все же остальное было засекречено, как будто это какая-то государственная тайна. Мы понятия не имели о том, как зовут наших родителей и совершенно не представляли, при каких обстоятельствах очутились в детском доме.

Вероятно, педагоги рассуждали так: «Ну, к чему детям алкоголиков, преступников, наркоманов и прочих асоциальных личностей знать, кто их родители? Какой пример могут они подать ребятам, от которых отказались? Да и ребенку лучше расти в неведении относительно его ужасного прошлого – зачем омрачать жизнь совсем еще маленького человека?».

Это потом уже, в старших классах я выкрал у директора свое личное дело и с замиранием сердца раскрыл эту потрепанную серую папку. Из нее я узнал, что мать моя, Надежда (имя-то какое!) от меня отказалась. Так и написала в заявлении, которое было подшито к делу: «Я отказываюсь от ребенка в связи с тяжелыми жизненными обстоятельствами».

Меня как током шибануло по голове! Я представил, как врачи в роддоме пытались отговорить ее от этого опрометчивого шага, как напоминали, что все еще в жизни образуется, что дети – это ни с чем не сравнимое счастье (ведь не на горе же мы рождаемся, в самом деле!), и как она отнекивалась, нервно покусывая губы…

Честно признаться, я не очень понимал, как от меня вообще можно было отказаться?! Я что, инвалид какой-то без рук и без ног или имбецил с мозгами набекрень? Калек (дай бог им здоровья!) – и тех выхаживают, а тут бросили на произвол судьбы совершенно нормального карапуза. Как подобная ересь вообще могла прийти родителям в голову?!

И не только моим, кстати. Взять хотя бы друзей, с которыми я вместе воспитывался в детском доме – все здоровые, красивые, сообразительные ребята! Ей богу, надо быть очень неумными людьми, чтобы отказаться от таких детей. Спросите у любой матери: «Кто самый лучший ребенок на свете?» – и она отведет вас к своему ненаглядному чаду. У нас же только в одном интернате – триста брошенных детей! А сколько еще таких детских домов по всей стране?!

И ладно бы, война какая-нибудь была, родители погибли, оставив сиротами своих несчастных малышей… Так ведь нет – бросают совсем еще маленьких крошек даже будучи благополучными, с виду, людьми! Не пойму, с жиру, что ли, бесятся, сволочи?!..

Мне не хочется думать о своей матери плохо – судьба обошлась с ней крайне жестоко – но, судя по всему, она не очень-то хотела, чтобы я вообще родился. По всей видимости, я был не совсем желанным для нее ребенком. А может быть, даже и вовсе нежелательным, как не тяжело мне это сейчас сознавать.

Уже много позже мне стало известно от родственников, что мать моя всячески скрывала от них свою беременность, свела до минимума контакты с людьми, утягивала под одеждой свой живот, чтобы только никто не догадался о том, что она ждет ребенка. Виданное ли дело! О моем рождении родичи узнали не от нее, а от работников детского дома, да и то лишь после того, как она от меня отказалась. Смятению и растерянности их не было предела!

Так что я появился на свет не благодаря любви своих родителей (как это должно, по идее, быть), а вопреки их мрачному несогласию видеть меня воплощенным на этой планете. Понимаете, нежданчик такой! В этом, разумеется, нет ничего хорошего, но так уж получилось – мне пришлось немного повоевать за свое существование! При родах я чуть не умер, родился сильно недоношенным.

Затем последовал родительский отказ и помещение меня в специальный инкубатор, где выхаживают маленьких спиногрызов – тех самых, у кого «еле-еле душа в теле». Но видимо, я так отчаянно хотел жить, так цеплялся за любую спасительную соломинку, что преодолел все напасти и преграды! Впрочем, у меня не было другого выхода – взялся за гуж, не говори, что не дюж!

И все-таки, должен сказать, что мне никогда не приходило в голову обижаться на свою мать. Более того, я не испытываю к ней ничего, кроме чувства искренней благодарности! Ведь несмотря ни на что, она меня родила, подарила мне жизнь! Хотя могла и просто сделать аборт, удавить в утробе. Так что здесь никаких обид быть не может.

Представляю, как ей было тяжело, молоденькой еще девушке, только что приехавшей из маленькой деревни в большой город, учиться рабочей профессии. И вдруг, незапланированная беременность, предательство близкого человека, тяжелые роды, необходимость возвращаться без мужа с ребенком в родное село, где людская молва не пощадит – позора не оберешься.

И все это свалилось на мою бедную мать, которая сама еще была, по сути, ребенком (когда она родила меня, ей не было и семнадцати лет). Что она могла знать о жизни? Откуда было взять ей ума в столь раннем возрасте? А обратиться за советом к более умудренным опытом взрослым она, по какой-то причине, не захотела.

Что же касается отца-подлеца, то он скрылся куда-то еще до моего рождения. Ему было от чего прятаться, ведь фактически, он вступил в половые отношения с девушкой, не достигшей на тот момент шестнадцати лет. Уж ему-то, как действующему сотруднику милиции, хорошо было известно, чем могла закончиться для него такая сексуальная вольность.

Я, кстати, до сих пор не знаю, что произошло между моими матерью и отцом – то ли он и вправду вскружил ей голову (на единственной фотографии, оставшейся от папаши, изображен высокий, красивый парень в милицейской форме), то ли принудил к сексу, пользуясь своим служебным положением. От ментов, как вы понимаете, всего можно ожидать.

А может быть, он собирался жениться на матери (по молодости лет она была невероятной красавицей!), но его родители не пожелали принимать в семью «лимитчицу», приехавшую в столицу из глухой украинской деревни. Кто теперь знает, какие отношения связывали этих двух людей? Можно только гадать о том, как оно все было на самом деле.

Когда-то у меня, как и у любого человека, для которого тайна его рождения покрыта мраком, проскальзывали мысли о том, что было бы неплохо однажды найти своего отца. Мне хотелось посмотреть ему в глаза, поинтересоваться, на кой ляд он меня оставил? Не скажу, что я уж очень сильно желал это сделать. Просто, думал утолить некоторое любопытство: спросить, как он там, горемычный, без меня поживает? Но не более того.

Однако потом я выбросил эту блажь из головы, поскольку толку от подобной встречи не было бы никакого. Ну, встретил я своего беглого родителя, а дальше что? «Здравствуй, папа, я твой сын»? Но я даже слова такого не смогу из себя выдавить. Какой, на хрен, папа? Если он за столько лет не изъявил желания меня найти, значит, я ему абсолютно не нужен. О чем мне с ним разговаривать? Мы же совершенно чужие друг другу люди.

Интересно, что, когда я по достижению совершеннолетия пришел в отделение милиции получать свой первый документ, удостоверяющий личность, работница паспортного стола спросила у меня: «Под каким отчеством тебя записывать?». Этот вопрос, прозвучавший столь неожиданно, заставил меня растеряться. У меня же в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк.

Честно признаться, я даже не думал по поводу отчества. «А под каким можно?» – спрашиваю. «Хочешь, запишем тебя Олегом Варфоломеевичем?» – пошутила паспортистка. «Нет, девушка! – испуганно вскричал я, – Дайте мне пару минут на размышление». Покумекав немного, и перебрав в памяти с десяток вариантов, я решил стать Олегом Андреевичем. Как видите, простенько, но со вкусом. Таким образом, имя и фамилия мне достались от матери, а отчество я придумал себе сам.

Короче говоря, до своего приезда в деревню я размышлял о родителях чисто гипотетически. Сами эти слова «мама» и «папа» не носили для меня того сокровенного значения, которое они имеют среди обычных людей. Когда кто-то из домашних ребят рассказывал мне о своих родаках, я слушал об этом, как о чем-то нереальном, потустороннем. Да и наивно было бы ожидать от человека, живущего с самого рождения в детском доме, пылкой любви к людям, которых он ни разу не видел и от которого они когда-то отказались.

И вдруг однажды бабушка решила рассказать мне всю правду о моей бедной матери. Обливаясь горючими слезами, она поведала мне о страшной трагедии нашей семьи, которая корежила и мучила ее на протяжении многих лет. Этот разговор стал одним из самых сильных потрясений в моей жизни!

Я передам вам эту историю такой, какой мне ее открыла бабушка. А вы уж сами решайте, кто здесь был прав, а кто бесправен… Когда, оставив меня в роддоме, мать моя вернулась на Украину, бабушка поначалу решила, что любимая дочь просто приехала отдохнуть после учебы к родителям на каникулы (это было лето 1973 года). Никто тогда и предположить не мог, что у Надежды родился ребенок и за его жизнь сейчас борются врачи.

Мать ничего об этом не говорила, и только подолгу сидела на лавочке у дома, обреченно скрестив на груди безжизненные руки и устремив свой растерянный взгляд в невидимую точку. Она вообще очень сильно изменилась после Москвы – это бабушка сразу же почувствовала своим материнским сердцем – превратившись из некогда живой и обаятельной девушки в холодную и отстраненную статую.

Но как ни старалась бабушка расшевелить ее, как ни умоляла рассказать ей о том, что случилось, дочь наотрез отказывалась говорить с ней на эту тему. Видно было, что на душе у Надежды скребут кошки, что она жутко переживает и сокрушается о чем-то, чрезвычайно для нее болезненном, но все это точило ее изнутри – наружу ничего не выходило.

Возможно, если бы мать сразу во всем призналась своим родственникам, что называется, сняла бы с души камень, то все бы повернулось по-другому, не так трагично. Но она продолжала держать всю накопившуюся боль в себе, не давая ей выхода, и это имело для нее самые катастрофические последствия!

Через какое-то время мать, терзаемая сильным волнением, сообщила бабушке, что ей надо по какому-то очень важному делу срочно уехать из дома. На все слезные расспросы бабушки мать отвечала упорным молчанием. Что же, делать нечего. Раз надо, значит, так тому и быть. Бабушка наладила ей узелок с едой и посадила на автобус до железнодорожной станции. Если бы она знала, чем обернется эта поездка, она бы никогда не отпустила от себя дочь!

Спустя несколько дней соседи прибежали к бабушке и сообщили ей, что видели только что Надю, которая потерянно ходила по дороге, будто опасаясь чего-то или кого-то. Смотреть на нее было страшно! На все предложения о помощи она никак не реагировала. Бабушка тут же бросилась туда, куда указали ей люди. Вскоре она обнаружила свою дочь и чуть не лишилась чувств от увиденного!

Бедная мать моя сидела на обочине вся в крови, в растерзанной одежде и жутко испуганная. На ней буквально лица не было – краше в гроб кладут! Увидев бабушку, она бросилась к ней на шею и закричала, содрогаясь от душивших ее рыданий: «Мамочка, прошу тебя, спаси меня! Он гонится за мной!». «Кто он?!» – только и смогла вымолвить потрясенная бабушка. Но мать лишь с ужасом повторяла: «Ты не знаешь, что это за человек! Он убьет меня!».

Было ли это насилие на самом деле или оно явилось плодом помутненного уже сознания, никто теперь не скажет. Возможно, мать и вправду подверглась нападению какого-то негодяя, так до сих пор и не наказанного за свое преступление. А может быть, предшествующие этому трагические события в Москве с отказом от ребенка, оказали свое разрушительное воздействие на неокрепшую еще душу юной девушки, и она не смогла справиться с тяжелейшей психологической травмой. Вскоре мать серьезно заболела, и ее положили в больницу, из которой она уже не вышла…

Глава 58

Поговори со мною, мама, о чем-нибудь поговори

Из песни, исполненной Валентиной Толкуновой

Для бабушки это была страшная трагедия! Она не находила себе места, ежесекундно коря себя за то, что не смогла уберечь от беды своего ребенка. Сколько сил было приложено, сколько времени потрачено на то, чтобы воскресить Надежду – все оказалось тщетно! Была бы бабушкина воля, она бы не колеблясь, без раздумий отдала свою жизнь, чтобы только вылечить любимую дочь, но это было не в ее силах.

Как же жалко мне и бабушку, и мать мою! Они такой трагической судьбы не заслуживали! Но, что теперь говорить об этом? Кому пенять на вопиющую несправедливость? Так уж сложилась их жизнь, которая в какой-то момент подобно сосуду, сорвавшемуся вниз, просто разбилась вдребезги. Поди теперь, разберись, кто виноват в этом?

Однажды не верящая в бога бабушка, вытирая поминутно слезы платком и теребя дрожащими руками скатерть на столе, рассказала мне то ли виденный ею сон, то ли открывшееся вдруг видение. Будто стоит она у дома своего, а высоко в небе какой-то мужчина в белом одеянии и с нимбом над головой уводит нашу Надежду за облака.

Бабушка догадалась, что все это ей чудится неспроста и кричит ему: «Куда ты забираешь дочь мою, Отче?». А он ей отвечает: «Не беспокойся, Любовь – Надежда твоя теперь под надежной моей опекою находится, поскольку много горя и страданий претерпела душа ее на земле – пришло время отдохнуть ей на небесах».

Уж не знаю, можно ли доверять бесхитростному рассказу старушки, но говорят, что сирые да блаженные особо почитаемы богом бывают по причине того, что безропотно взваливают на себя чужие грехи и несут их до тех пор, пока окончательно не надорвутся от непомерной их тяжести…

И вот наступил тот страшный для меня день, когда я впервые в жизни увидел свою мать. С утра бабушка разбудила меня чуть свет, напоила кислой простоквашей, сунула в руки кусок вчерашнего пирога, и мы поспешили на утренний шестичасовой автобус, который должен был довезти нас до города.

Там мы пересели на другое транспортное средство и, проехав еще с полсотни километров, оказались у бетонного забора какого-то закрытого заведения. Всю дорогу я напряженно размышлял о том, какой будет моя встреча с матерью, стараясь унять дурные предчувствия. Но чем ближе я подъезжал к больнице – конечной точке нашего маршрута, тем сильнее колотилось в груди моей сердце!

Выйдя из автобуса, мы прошли с бабушкой через небольшой парк, скрывающий приземистые одноэтажные корпуса лечебницы, и я подивился той тревожной, почти кладбищенской тишине, которая, как вата, окутывала это наполненное скорбью заведение. На пороге отделения нас встретил лечащий врач, крепко затянутый в белый халат, как в смирительную рубашку. Коротко переговорив с бабушкой, он попросил медсестру провести нас в специальную комнату для свиданий.

В какой-то момент мне стало тяжело дышать, ведь вскоре я должен был увидеть женщину, которой был обязан своим рождением! За дверью меня ждала моя несчастная мать, а между нами пролегала огромная пропасть в тринадцать лет моей бесприютной, сиротской жизни и ее неизлечимой болезни…

Я не сразу решился переступить порог комнаты. Да, мне было тяжело, но насколько неизмеримо труднее все это должно было быть для моей матери! Я представил, какого труда ей будет сейчас увидеть ребенка, от которого она когда-то отказалась. Глубоко вдохнув, я проследовал в комнату за бабушкой…

Когда мы вошли, мать сидела на стуле вполоборота и, казалось, не обратила на нас никакого внимания. Я так и впился в нее глазами! Это была нестарая еще женщина с почти поседевшими волосами и печатью невыразимой муки на исхудавшем лице. Бросив на нас равнодушный взгляд, она тут же отвернулась к окну.

Бабушка, размазывая по щекам своим хлынувшие от переживания слезы (хоть и обещала врачу не плакать, чтобы не нервировать лишний раз мать), с ходу запричитала: «Надю, дочинька! Подивися, кого я тоби привела! Це Олег, твий сынку!».

Мать что-то буркнула ей в ответ и еще демонстративнее отвернулась. Я в нерешительности остановился посреди комнаты, не зная, что мне делать в этой ситуации. Сердце мое от жалости было готово разорваться на куски!

Бабушка, продолжая безудержно рыдать, умоляла мою мать хоть что-то ей ответить. «Ах, як не добре, Надю! Як не добре ты соби ведешь! Що ж ты не впизнаешь свого сына?!» – горько ревела она. Наконец, мать моя окинула меня быстрым взором и затем, обреченно опустив голову, тихо сказала: «Это не мой сын. Я оставила в Москве маленького Олежку, а ты какого-то мужика привела»…

Я потрясенно молчал, не понимая, как мне реагировать на ее слова. Больше всего в тот момент мне хотелось выбежать из этой мрачной комнаты, чтобы не видеть того, что в ней происходило! Я был готов ко всему, но обнаружить свою мать в столь беспомощном и раздавленном состоянии – нет, это оказалось выше моих сил!

«Що ж ты стоишь, Олег?! Иди поцелуй свою маму!» – в отчаянии простонала мне бабушка, зажимая свой искривленный от судороги рот трясущейся ладонью, но не успел я сделать к матери и пары шагов, как она, резко поднявшись со стула, выпалила куда-то в сторону: «Говорю тебе – это не мой сын! Больше не приводи его сюда!».

Бабушка, пораженная таким необъяснимым поведением дочери, еще больше заголосила навзрыд: «Надю, що ж ты так мучишь мене и Олега?! У чому мы перед тобою завинили?! Хиба ж так можна обращаться с ридними людьми?! Ох, горюшко ты мое, горе!». На ее плач вбежала обеспокоенная медсестра: «Посетители, попрошу вас на выход. Надежде надо идти принимать лекарства – смотрите, как она разволновалась!».

Я потом еще несколько раз навещал мать в больнице. Бабушка даже брала ее на какое-то время домой, втайне надеясь, что вне больничных стен она хоть немного придет в себя. Но мать ни разу с тех пор, до самой своей смерти, так и не сказала мне ни единого слова! Быть может, причиной тому, помимо болезни, было гнетущее ее чувство страшной вины передо мной?.. Не знаю. Она умерла почти сразу после бабушки, которая только и поддерживала ее своей безграничной любовью на этом свете! Так они вместе и отмучились, бедные страдалицы…

Если же говорить в целом о родственниках, то я, к большому моему сожалению, не смог до конца принять их в свое сердце. Понимаю, что это не то, чему стоило бы радоваться (скорее, такое положение вещей достойно лишь сочувствия), но признаюсь, как есть, без утайки. Да, иногда я приезжал к сородичам в гости, охотно помогал по хозяйству, искренне стараясь, насколько это было в моих силах, облегчить им жизнь, но никогда не чувствовал с ними какой-то особенной родственной связи.

Все-таки, мы были очень разными людьми. Я вырос в совершенно другой социальной среде, у меня сформировался отличный от них характер. Мы начали общаться спустя лишь много лет после моего рождения, и мало в чем были похожи. Я будто каким-то случайным ветром был занесен на эту, в общем-то, довольно чуждую для меня почву. Знаете, так порою бывает, когда какой-нибудь, негаданно встретившийся тебе попутчик в поезде, оказывается гораздо ближе и роднее всех твоих, так называемых, родственников.

Конечно, у нас была одна фамилия, но это являлось чуть ли не единственным, что связывало меня с моими сородичами. Ни общих интересов, ни увлечений, ни духовного родства я с ними не обнаружил. У меня не было к ним ни великой любви, ни огромной привязанности – одна только изматывающая душу жалость, которая слишком зыбка, чтобы выстраивать на ней крепкие отношения.

Так получилось, что с самого первого дня своей жизни я рос один, не зная и не понимая вообще, что такое семья. И как бы это кощунственно не звучало, мне было так даже удобнее! Никто не лез ко мне со своими наставлениями, не требовал верности семейным традициям и равнения на родительские авторитеты. Я жил сам по себе и привык к своему внутреннему одиночеству.

Более того, я был очень рад, что дяде Васе хватило ума не пойти на поводу у бабушки и не забрать меня навсегда из интерната, чтобы отвезти «на деревню к дедушке». А такая перспектива, как мне стало известно позже, самым серьезным образом обсуждалась. Бабушка страстно желала, чтобы я рос у нее под боком, и только здравомыслие Василия Макаровича уберегло меня от этого катастрофического сценария!

Он настоял на том, чтобы я все-таки остался в Москве, и был абсолютно прав. Потому что одним из условий счастья, как многие наверняка догадываются, является возможность родиться и жить в каком-нибудь прекрасном городе! А столица наша, безусловно, к таким городам относится. Хоть Москву и называют «большой деревней», однако поменять ее на маленькую мне бы не хотелось…

Ведь мало того, что в таком случае мне пришлось бы всю жизнь коротать свои дни с тем же дядей Колей (рискуя превратиться в такого же обнаглевшего захребетника и дебошира), так я бы еще потом, быть может, никогда бы из этой дыры и не выбрался! Что ждало меня там, в забытой богом деревне? Тотальная нищета, отсутствие перспектив, беспробудное пьянство? Страшно вспомнить, сколько моих молодых ровесников было отгружено на местный погост раньше срока!

Нет, что не говорите, а иногда какое-нибудь трагическое событие в жизни, становится залогом нашего будущего успеха. Оно как бы приготовляет его, делает вполне заслуженным и оправданным. Пройдя суровую интернатскую школу я, возможно, в качестве компенсации за доставленные мне в детстве огорчения, получил от судьбы неожиданное вознаграждение, о котором еще будет своевременно рассказано на страницах моих будущих книг. Ведь ничто на земле не проходит бесследно и не случается просто так.

Глава 59

Хотим, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было

Главный жизненный принцип некоторых детдомовцев

А тем временем в интернате наступила самая, что ни на есть, бесшабашная и разгульно-залихватская эпоха! Мы, наконец-то, стали старшими и дали просраться всем! Никогда еще за всю историю детского дома он так отчаянно не ходил ходуном и не разбирался своими обитателями по кирпичику, как в пору нашего стремительного взросления! И еще долго потом интернатские воспитатели с ужасом вспоминали о наших «подвигах» и пугали ими следующие за нами поколения детдомовцев. Но обо всем по порядку.

После того, как решением специальной комиссии за наличие карцера в детском учреждении со своего поста был уволен старый директор интерната Александр Григорьевич, а на его место уселась какая-то новая чиновница из министерства образования, имени которой я сейчас и не вспомню – мы все, как-то даже особо не сговариваясь, пошли в разнос!

Хорошая дисциплина и раньше, мягко выражаясь, не была нашим коньком и держалась только на терроре старших, избивавших нас за любую провинность, а тут, после их ухода из интерната, и вовсе резко пошатнулась. Проще говоря, нас некому стало контролировать, и мы, воспользовавшись этим удачным обстоятельством по полной программе, благополучно съехали с катушек!

Собственно, детдомовские педагоги сами были изрядно виноваты в том, что мы им устроили «веселую жизнь» в интернате. Не надо было в свое время так изощренно издеваться над нами при каждом удобном случае. Ведь если человеку долго говорить, что он – свинья, то рано или поздно, будьте уверены, он обязательно захрюкает!

Наши учителя так часто на протяжении многих лет уверяли нас, будто из таких воспитанников, как мы, ничего толкового не выйдет, что в конце концов, нам пришлось поверить им на слово. Хорошо, если вы хотите видеть нас сукиными детьми, то мы ими будем! Но теперь пеняйте сами на себя, потому что это палка о двух концах. Тот, кто считает других людей мудаками, должен быть готов к тому, что и сам в их глазах выглядит мудаком!

Кроме того, мы не забыли, как учителя жаловались на нас старшим, после чего те устраивали свои кровавые разборки по ночам, используя нас в качестве груш для битья. Теперь же мы сами, превратившись в старших, были полны решимости объявить «любимым наставникам», что пришло время для сведения счетов и за свои сомнительные «педагогические методы» они расплатятся сполна!

Что касается меня, то после скоропостижной смерти от рака нашей классной руководительницы Валентины Михайловны, я очень сильно распоясался и пустился во все тяжкие. Незаменимые люди все-таки есть, но, к сожалению, мы понимаем это только тогда, когда они уже уходят. Колобок была для меня единственным моральным авторитетом в школе, и после ее преждевременной кончины в интернате не осталось учителей, которых я мог бы уважать.

Педагогам со мной и до этого было непросто. Я всегда был ершистым и неуступчивым парнем, на все имел свою точку зрения, никогда не боялся ее высказывать. Жил по принципу: Моя жизнь – мои правила! Ну, кому такой ученик понравится? А тут и вовсе от рук отбился – стал грубым и вызывающе наглым! Тем более, что в подростковой среде эти качества одного как бы умножаются за счет других.

Уверен, поговори взрослые с каждым из нас по отдельности – можно было бы еще до кого-то достучаться – мы были вполне себе адекватными людьми. Но когда детдомовцы сбивались в стаю – это был совершенно другой коленкор, разговаривать с нами становилось бесполезно – никакие доводы и увещевания на толпу отборного хулиганья уже не действовали!

Нас влекла за собой какая-то мощная, разрушительная энергия, которая своей мрачной привлекательностью подчиняла себе всех, и которой почти невозможно было сопротивляться! Как мотыльки на огонь, мы слетались туда, где можно было нарваться на какой-то серьезный конфликт или вляпаться в какую-нибудь нехорошую историю. Мы целеустремленно искали себе приключения на задницы, и почти всегда их находили! Да еще похвалялись при этом друг перед другом, кто хуже и гаже сделает, совершенно не задумываясь о последствиях!

Вероятно, в подростковом возрасте у людей просыпается некий ген особого такого похуизма, что-то сродни суицидальной наклонности, которая может заставить их без малейшего колебания и страха ввязаться в любую смертоносную авантюру, легко сигануть в самую безнадежную пропасть, решиться на какое-то, абсолютно гиблое, дело! А спросишь у человека годы спустя, что заставило его вот так, ни за что, ни про что, даром практически, да просто «за здорово живешь», бросить свою жизнь коту под хвост – он вам, пожалуй, ничего вразумительного и не ответит…

Для молодых, неокрепших умов, в принципе свойственно все нагнетать и драматизировать. Они нередко видят действительность исключительно в черных тонах, что проявляется даже в носимой недорослями одежде, лишенной оптимистичных расцветок. Нет ничего страшнее подростков, задавшихся целью отомстить окружающему их «несправедливому миру»! Причем, страшнее для них самих, поскольку почти всегда в таких случаях, они занимаются самоуничтожением и самоистреблением.

Тем не менее, охота пуще неволи – мы объявили беспощадную войну всем взрослым и тут же развернули против них активные боевые действия! Это было то самое, тяжело обуздываемое подростковое бунтарство, помноженное на презрение, испытываемое нами к проштрафившимся учителям и убежденность в нашей безусловной правоте. Отличный коктейль, для того чтобы окончательно сорвать у детдомовцев крышу!

Вступая в затяжную борьбу с воспитателями, моментально ставшими нашими самыми заклятыми врагами, мы рассчитывали не только на свою сплоченность, где «один за всех и все за одного». Но и на присущую, якобы, всем инкубаторским, смелость, которая города берет (в нашем случае, это была совершенно запредельная наглость, ошибочно принимаемая нами за храбрость). А самое главное, на спасительную безнаказанность – мы малолетки, да еще сироты – а потому хотим, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было! Вот на этих-то, ложно истолкованных постулатах, и зиждилась наша уверенность в победе!

Начали же мы с того, что почти полностью перестали учиться, безбожно прогуливая все уроки. А когда учителя приходили к нам в палату, чтобы уговорить нас все-таки дойти до класса, мы так обкладывали их хуями, что они тотчас же вынуждены были ретироваться! Произошло это потому, что учеба, с некоторых пор, стала казаться нам полнейшей ахинеей и бессмыслицей, а принуждение к ней – личным оскорблением. Я даже бросил читать свои любимые книги, что со мной до этого никогда не случалось!

Вообще нас страшно угнетала скучная необходимость сидеть в душном классе и выслушивать монотонное учительское бормотанье у доски. Куда интереснее было пойти всей ватагой на улицу, своровать что-то вкусненькое в магазине, с кем-то подраться по дороге! Вот это, мы понимали, настоящий драйв! А зубрить набившую оскомину школьную программу нам было западло – пусть этим занимаются какие-нибудь идиоты-отличники!

Начиная с седьмого класса, мы появлялись на уроках, в лучшем случае, пару раз в неделю. Все же остальное время посвящали либо благотворному сну, который отныне у нас длился до обеда, либо же воровству, от которого, как мы тогда считали, пользы было больше, чем от любого учения.

Когда же изредка мы все-таки заваливались в класс, то это был злополучнейший день в жизни любой училки, потому что мы устраивали ей нечто подобное тому, что делали беспризорники в знаменитом фильме «Республика ШКИД». То бишь, принимались издевательски жужжать, не открывая ртов, как растревоженные пчелы в улье, чем доводили бедную учительницу до белого каления!

Самое интересное, что она никак не могла понять, откуда доносится этот раздражающий ее звук – мы сидели с непроницаемыми лицами – и вместе с тем, было очевидно, что здесь одной обнаглевшей пчелой явно не обошлось – жужжал весь класс! Не выдержав столь изощренного психологического давления, училка выскакивала в коридор и бежала жаловаться завучу, а когда обе эти возмущенные женщины возвращались обратно в классную комнату – нас уже там не было.

Все мы в полном составе вылезали через окно на улицу и спускались по пожарной лестнице на первый этаж. Прикиньте, каково было несчастным учителям?! Только что в классе сидело тридцать несовершеннолетних гопников, и вдруг всех их, включая девочек, куда-то буквально сдувало ветром из распахнутого настежь окна! Здесь было отчего схватиться за голову!

Эх, «ты уймись, уймись тоска, у меня в груди, это только присказка, сказка впереди». Еще одним, часто практикуемым нами занятием на уроках, было исправление школьных оценок в классном журнале. Дело в том, что мало кому из детдомовских учеников нравились те, до обидного маленькие, баллы, которые они обычно получали за свои, столь же ничтожные знания. Как правило, это были двойки, в лучшем случае тройки. Но душа-то требовала большего! И тогда в ход шли всякие рискованные хитрости.

Для начала мы выкрадывали из учительского кабинета классный журнал, что само по себе уже было далеко не рядовым событием. Иногда для того, чтобы разжиться заветным документом, нам приходилось организовывать целую войсковую операцию по отвлечению внимания противника и нейтрализации вредной училки, которую мы под каким-нибудь благовидным предлогом удаляли из класса (например, срочно вызывая ее к директору).

После этого наступало «время охуительных историй» – массовых фальсификаций в сворованном журнале! Чего мы только не делали, чтобы улучшить свою успеваемость в школе. И подчищали с помощью бритвы оценки в ученической ведомости (особенно удобно было переделывать тройки на пятерки), и вписывали туда все новые и новые баллы напротив наших фамилий. Представляю, как вылезали глаза на лоб у какой-нибудь учительницы, которая вдруг обнаруживала в журнале целую россыпь положительных и даже отличных оценок, которые она никогда и никому не ставила!

Помню, как-то нарисовал я себе щедрой рукой кучу пятерок, а своему другу Сергею Покровскому по доброте душевной влепил несколько троек. Так этот дурак на меня страшно обиделся! «Ага, – говорит, – значит, себя ты оцениваешь на отлично, а меня – всего лишь удовлетворительно?!». Но я ему тут же мозги на место поставил: «Серега, едрит твою размодрит! Имей совесть, в конце концов! У тебя пятерок отродясь за всю жизнь не было, а тут вдруг появятся ни с того, ни с сего – кто же этому поверит? Запалишь всю нашу малину!».

В итоге, нам надоело то и дело подделывать классный журнал, и мы стали просто угрожать учителям, что если они, скажем, за четверть не поставят нам по твердой тройке (на большее мы, во избежание «головокружения от успехов», уже и не замахивались), то у них начнутся не хреновые такие проблемы! И многие учителя, как это не возмутительно сегодня звучит с педагогической точки зрения, «шли нам на встречу», боясь еще более обострить и без того непростые отношения.

А конфликты у нас с преподавателями случались довольно жесткие. Обматерить какую-нибудь училку среди детдомовцев теперь считалось делом самым обычным и даже необходимым! А что еще делать, если она человеческого языка не понимает и заставляет, к примеру, отвечать «домашнее задание», к которому ты, разумеется, даже не притрагивался? Пошлешь такую дуру на три веселых буквы, и вроде как домашнее задание выполнил!

Несчастные учительницы с некоторых пор стали серьезно опасаться своих учеников и входили в класс, как в клетку с дикими животными! Мало кому из них удавалось хотя бы на время урока приручить злобных детдомовцев. О нормальном учебном процессе отныне и речи быть не могло. Мы же, почувствовав свою силу, наглели не по дням, а по часам!

В те редкие дни, когда нам все-таки приходилось доползать до школы (ради того хотя бы, чтобы совсем уж окончательно не забыть туда дорогу), мы от досады на самих себя становились совершенно неуправляемыми, демонстрируя невероятную грубость и хамство, чем приводили в ужас своих наставников!

Мы свистели, галдели, орали, пердели, жужжали, мычали, размахивали руками, топали ногами, дымили сигаретами (я этого не делал, поскольку не курил еще тогда), играли в карты, рисовали на классной доске всякие непристойности, целовались с девчонками (это тоже прошло мимо меня) и, конечно же, дрались друг с другом – куда же в интернате без мордобития?!..

В общем, делали все, что только возможно, окромя самих уроков. И бедные учителя, так и не сумев привыкнуть к нашей необычной манере обогащать себя знаниями, страшно офигевали от подобных «ученических сюрпризов». В конце концов, они махнули на нас рукой, обреченно решив, что горбатых могила исправит. Ну, или тюрьма, на крайний случай.

Глава 60

И этих обнаглевших бандитов вы называете детьми?!

Из обращения интернатских педагогов

Еще хуже приходилось нашим воспитателям, которые проводили с нами гораздо больше времени, нежели учителя. Этих мы вообще не щадили, превратив их пребывание в детском доме в некое подобие педагогического ада! Страшно вспомнить, сколько их уволилось за два года – думаю, не очень ошибусь, если скажу, что преподавательский состав у нас тогда обновился практически полностью.

Конечно, безнаказанность – это страшная вещь! Она поощряет все самое плохое, что только есть в человеке, делает его наглым, жестоким и беспощадным. Да и какой смысл брать себя в руки, если все тебе сходит с рук? Очень быстро, буквально в несколько месяцев, мы оборзели настолько, что порою нам даже от самих себя становилось тошно!

Во-первых, мы полностью прекратили убираться за собой и вскоре засрали весь интернат до такого непотребного состояния, что он превратился в настоящие авгиевы конюшни! Всякий раз, когда воспитатели пытались заставить нас соблюсти хоть какую-то чистоту, мы возмущались так, что доходило чуть ли не до рукопашной.

«Мы что, нанялись вам здесь пидорасить полы?! Нам за уборку денег не платят! Идите на хрен со своей чистотой, а мы и в грязи поживем – нам не привыкать!» – зло матерились детдомовцы. В конечном итоге, воспитатели были вынуждены подметать и мыть полы сами, а мы только сплевывали шелуху от семечек им под ноги.

Во-вторых, любое слово в нашу сторону от воспитателей, даже если оно было вполне себе безобидным и справедливым, воспринималось нами в штыки. Мы расценивали его, как посягательство на нашу свободу и начинали орать, как потерпевшие.

Причем нас не останавливал ни пол воспитателя, ни его возраст. «Я старше вас, вы мне в сыновья годитесь, а так по-хамски со мной разговариваете!» – сердилась какая-нибудь престарелая воспиталка, на что мы ей, ничтоже сумняшеся, отвечали: «Велика ли заслуга – старой дурой быть?!».

В-третьих, некоторые детдомовцы начали активно бухать водку и нюхать клей с ацетоном, что тоже не добавляло им смирения. Быстренько унавозившись таким образом, они принимались страшно бузить, крушить в интернате мебель и, в конце концов, так заблевывать окружающее их пространство, что это даже меня, человека от природы тактичного, сильно коробило и выводило из себя!

«Кретины чертовы, блин! – говорил я этим начинающим алкоголикам и токсикоманам, – Вы бы хоть блевотину свою не расплескивали, где ни попадя! Думаете, это приятно вдыхать ваши испражнения?!». Но малолетние балдежники не могли отказать себе в скромных удовольствиях и продолжали тошнотворить при каждом удобном случае.

Что же касается курения в интернате, то об этом даже вспоминать как-то неловко – охамевшие ребятишки разгуливали с сигаретами везде, где им только заблагорассудится. Они умудрялись курить не только в палатах и в классах, но даже в столовой, стряхивая пепел в тарелки с едой! Представить подобное еще какой-то год назад было невозможно – помню, как Лукавин набил морду Ваньке Зобову за то, что тот пытался втихаря, спрятавшись ото всех, покурить в туалете.

В какой-то момент мы настолько прихуели (другого слова я здесь не подберу), что не гнушались время от времени поколачивать особенно не нравившихся нам педагогов. И это был уже, конечно, явный перебор с нашей стороны! А началось все с того, что однажды зимой нам пришла в головы заманчивая идея сбрасывать на неугодных воспитателей снежные шары с крыши.

Сказано-сделано! И вот мы уже лепим, сидя на детдомовской крыше, увесистую бомбу из снега, которая должна поразить новенького учителя физкультуры, обозвавшего нас недавно придурками. Мы, конечно, таковыми и являемся, но зачем же озвучивать это вслух?! Борзый учитель обязан ответить за свои слова!

Вскоре огромный снежный шар, прицельно сброшенный нами с крыши, обрушится ему на голову, в тот самый миг, когда он будет бодро взбегать по обледеневшим ступенькам на крыльцо школы. А еще через пару часов физрук не менее проворно напишет заявление об увольнении по собственному желанию, не дожидаясь, пока дурные детдомовцы заменят снежный ком на какой-нибудь обоссанный унитаз, выдранный ими с корнем из туалета.

После такого сногсшибательного успеха избиение какого-нибудь, «чересчур зарвавшегося», с ребячьей точки зрения, воспитателя было только вопросом времени. И оно не заставило себя долго ждать. Однажды, наш тихий, но довольно говнистый, если его задеть ненароком, одноклассник Сергей Котов (тот самый, который еще в Младшем корпусе подрезал часы у своих потенциальных усыновителей, за что и был возвращен ими обратно в интернат), спускался по лестнице в столовую, намереваясь, как обычно, плотно пообедать, чем общепит послал.

На ту беду ему вдруг встретился дежурный воспитатель, которому почему-то вздумалось оставить без еды тех интернатских воспитанников, что не потрудились сходить на уроки, а нагло продрыхли до обеда в своей палате. Понятное дело, что такое неуважение к уже устоявшемуся образу жизни детдомовцев до глубины души возмутило невозмутимого с виду Серегу, любившего, в общем-то, не только поспать, но и пожрать.

Здесь уж, как говорится, учеба учебой (ее и прогулять не грех), а вот жратва – это дело святое! Не стоит отнимать вожделенный хавчик у ребенка, особенно если он не обучен никакому политесу. И Котов недолго думая, что есть силы зарядил воспитателю коленом между ног! Тот так и покатился с лестницы, истошно вопя от боли и на все лады проклиная своего обидчика! А Серега, как ни в чем не бывало дошел до харчевни и с аппетитом умял все полагающиеся ему «плюшки и ватрушки».

Даже сейчас, спустя несколько десятилетий после описываемых событий вспоминая об этом, я испытываю жгучее чувство стыда за все, что мы вытворяли когда-то в интернате, но в том-то и заключался весь ужас нашей детдомовской жизни, что тогда все это казалось нам в порядке вещей! Мы были абсолютно уверены, что только так и должны вести себя с ненавистными нам педагогами!

При этом, детдомовцы ни на йоту не сомневались в том, что взрослые существуют лишь для того, чтобы исполнять все их многочисленные прихоти и ни в коем случае не имеют права даже заикаться о каких-то своих претензиях. Они должны были только беспрекословно подчиняться тем, «кто в доме хозяин» и безропотно сносить от сирот все более и более опасные выходки.

Воспитатели буквально выли от ужаса: «И этих обнаглевших бандитов вы называете детьми?! Да на них клейма ставить негде! Это же готовые уголовники и преступники! Ноги нашей больше не будет в этом заведении!». Мда, чего уж там правду скрывать – детский контингент по тем временам в интернате был такой, что любая тюрьма обзавидовалась бы…

Уж не знаю, смог ли бы Макаренко в наших условиях сварганить свою знаменитую и столь оптимистично заканчивающеюся «Педагогическую поэму»? Скорее всего, все бы окончилось каким-нибудь невзрачным и плохо написанным «Повелителем мух» Голдинга. По сюжету этой книги, на необитаемом острове в Тихом океане разбивается самолет – выживают только несколько мальчишек, которые со временем деградируют до законченных дикарей. Мы же вполне себе успешно делали все тоже самое прямо в Москве! Может быть потому, что также находились на своеобразном острове, именуемым интернатом, где нам так и не успели привить нормальные человеческие ценности.

Справедливости ради замечу, что не все взрослые, работавшие у нас, заслуживали к себе сочувствия и уважения. Встречались среди них и такие, кого в пору было гнать из детского дома санными тряпками! Чтобы вы не подумали, будто мы, буквально на пустом месте превратились в совсем уж отъявленных негодяев, которые вдруг, ни с того ни с сего, принялись гнобить безобидных взрослых, я вам расскажу одну небольшую, но весьма показательную историю.

Как-то вечером, что называется, на сон грядущий, мы решили с друзьями прогуляться немного вокруг интерната. Неожиданно наше внимание привлекла какая-то странная возня рядом с черным выходом, через который на интернатскую кухню обычно подвозились продукты. Скрытно подобравшись поближе (буйно разросшиеся кусты позволили нам это сделать незаметно) мы увидели, как главная детдомовская стряпуха передает какому-то мужику полные сумки с провизией.

Выждав полминуты, пока женщина, суетливо озираясь по сторонам, не скрылась за обитой железом дверью, мы тормознули тяжело груженного мужика на выходе с территории интерната. Надо было видеть его растерянное и испуганное лицо! Оказалось, что он является супругом нашей вороватой поварихи, а в сумках у него аккуратно складированы продукты, которые, по идее, должны были быть съедены сиротами, но почему-то, прошли мимо их вечно голодных ртов.

Скандал разразился жуткий! Ворвавшись на кухню, мы чуть было не утопили в котле с помоями наглую воровку, и только вмешательство нашей директрисы спасло ее от вполне заслуженного возмездия. Она, правда, со слезами на глазах божилась, будто эта неприятность случилась с нею в первый и в последний раз! Пиздила, как обычно! В том смысле, что и врала, и воровала. Ударение в данном слове можно ставить попеременно в разных местах.

Я не буду лишний раз распинаться здесь о том, что обкрадывать детей, оставшихся без родителей – большой грех! Это и так понятно. Хотя мы и сами, мягко говоря, не являлись ангелами, и украсть что-то на стороне для нас было также просто, как два пальца обоссать. Но удивительное дело, будучи убежденными (и пока еще не осужденными за свои проделки) воришками, мы ужас, как не терпели, когда обкрадывали нас. По нашим понятиям, это считалось форменным беспределом!

Глава 61

Так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок!

Сергей Есенин, поэт

В детстве нас часто обзывали «бестолочью и дебилами», а когда мы немного подросли, то превратились уже в «бандитов, на которых клейма ставить негде». Не знаю, с чего наши педагоги это взяли (я никогда не считал себя ни дураком, ни прирожденным преступником), но ход их мыслей мне категорически не нравился! Это что же получается? Будто бы мы и в самом деле какие-то отбросы общества, у которых нет никакого светлого будущего?

Этих взрослых умников послушаешь и можно смело заворачиваться в простынку, дабы без промедления ползти на кладбище! А чего небо-то зря коптить, коли впереди тебя все равно ничего путного не ждет?! Но что-то меня постоянно по дороге к погосту останавливало. Наверное, неунывающий мой характер.

Я всегда удивлялся, когда мне говорили, что «по тебе тюрьма плачет». «Нашла, блин, по кому плакать! Авось перебьется эта ваша тюрьма – отвечал я детдомовским оракулам и ясновидцам. – Мне вот больше делать не чего, как сидеть в каталажке!».

Да, разумеется, я не подарок. Но может, потому и вел себя плохо, что не очень-то много видел в своей жизни хорошего. Не так много, говорю, у меня перед глазами было положительных примеров. При таком удручающем раскладе любой бы на моем месте растерялся. Поймите же, люди, наконец! Нельзя человеку привыкать к тому, что он – мудак. Стоит ему в этом утвердиться и все – пиши пропало! А вы только и делаете, что керосину в огонь подливаете!

Хотя отчасти взрослые тоже где-то правы. Ведь что такое детдом? По сути, это та же тюрьма, только для детей, которую они сами же для нас и создали! А кого может воспитать тюрьма, думаю, и так всем понятно.

Тем более, что именно дурному навстречу и были всегда гостеприимно распахнуты детдомовские ворота. Просто поразительно, как мы, подростки, бываем глухи к хорошему и как быстро научаемся всему плохому! А все потому, что оно гораздо притягательнее и нас к нему сильнее тянет, как это не прискорбно.

Здесь надобно еще иметь в виду и то немаловажное обстоятельство, что у дурного всегда много помощников. Стоит вам к нему прикоснуться, как тут же рядом нарисуется целая куча каких-то непонятных, стремных и мутных людей, готовых без всяких благодарностей, лишь спортивного интереса ради, помочь вам захлебнуться в собственном дерьме!

А как страстно все эти блатари и гопники любят прихвастнуть своим положением, пустить окружающим пыль в глаза! Сами, как правило, в жопе сидят, но ведут себя так, будто никого круче и успешнее их свет еще не видывал! А глупая молодежь на всю эту дешевую мишуру ведется, принимая откровенное вранье за чистую монету. И невдомек оболваненным пацанам, что за всем этим романтическим ореолом, как за блестящей карнавальной маской, скрывается отвратительная рожа хитро сделанной уголовщины и множество искалеченных судеб!

Да и в чем, по правде говоря, может разбираться неискушенный подросток, когда у него жизненного опыта – с гулькин хуй, а неудовлетворенных, глупых амбиций – выше крыши?! Вот и получается, что по прошествии времени ему не остается ничего иного, как только горько сокрушаться: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок!». Об этом, кстати, в свое время еще Шаламов писал, знаменитый автор «Колымских рассказов». А уж он то навидался в лагерях уголовной публики.

Должен с сожалением признать, что не счесть наивных детдомовцев, которые попались на эту дьявольскую приманку, чтобы расплатиться за нее впоследствии годами, проведенными за решеткой. Не привыкшие трудиться, презирающие простых работяг за их «неумение жить», они считали себя умнее всех, а по факту бездарно просрали свою жизнь в лагерях и тюрьмах!

Им казалось, что шальные, легкие деньги, которые можно было поднять с одного «хорошего дела», куда лучше рабочей копейки, тяжело и надрывно зарабатываемой глупыми людьми, но в результате выяснилось, что копейка эта гораздо надежнее ворованных миллионов. И не только потому, что «сколь веревочка не вейся, все равно совьешься в кнут» – рано или поздно, финал будет один, каким бы удачливым ты ни был!

Дело, помимо всего прочего, еще и в том, что грошик хоть и мал, но зато – он свой, честно заслуженный. Нет за ним ни крови, ни слез ограбленных и обворованных людей. А значит, совесть твоя чиста и спокойна. Вот только кого интересуют такие душеспасительные разговоры в том возрасте, когда тебе сам черт не брат и море по колено?! Главное, свернуть шею птице счастья, чтобы она после тебя уже больше ни к кому не летала, а дальше – хоть трава не расти!

Детдомовцы так, зачастую, и говорили: «Нормальным трудом ничего кроме геморроя не наживешь. А воровать нужно так, чтобы не было потом мучительно больно за беспонтово прожитые годы, чтобы не жег позор за нищее и голожопое прошлое!». Так закалялась сталь их грабительски-мародерского отношения к обществу…

Бывали в интернате и свои именитые блатари, о которых в детском доме ходили легенды. Так, например, воспитывался у нас где-то лет за пять до моего прихода некто Буровский, по которому тюрьма не просто плакала, а рыдала взахлеб! Прославился он тем, что избавлял слишком нерасторопных прохожих от излишков наличности прямо рядом с детским домом – иногда буквально в паре метров от ворот!

Вы тут, конечно, воскликнете, что «это совершенно невозможно, чтобы учащийся школы средь бела дня грабил законопослушных граждан, а никто не мог его остановить!», и будете совершенно правы. Но, тем не менее, именно это с упорством, достойным лучшего применения, он и делал на протяжении довольно долгого времени!

Весь секрет его триумфального гоп стопа заключался в весьма специфической внешности Буровского, который отталкивающим обликом своим очень походил на Квазимодо. Такого урода если увидишь где в темном переулке – непременно наложишь в штаны! От него даже лошади в парках шарахались!

Это был жутко шепелявивший и сплевывающий слова-проклятья отморозок со страшно обезображенным еще в младенчестве лицом – мамаша по пьяной лавочке обварила его в кипятке. Яблоко от яблони недалеко откатилось, и Буровский с ранних лет принялся не только активно изводить себя алкоголем, но и вести крайне асоциальный образ жизни.

Я почти уверен, что, узрев перед собой свежевыбритую черепушку с остекленевшими от водки глазами и не предвещающей ничего хорошего улыбкой на губах, больше похожей на оскал висельника, вы бы со словами: «О, монстро!», без колебаний переложили бы свой кошелек в его с благодарностью подставленную руку. Особенно если учесть, что в другой руке у этого дерзкого и плохо соображающего экспроприатора всегда сверкал нож!..

Как я уже заметил выше, блатная романтика манила детдомовцев так, как манит навозную муху содержимое вонючей помойки. Но что делать, если подросткам нравится копошиться в дерьме? Когда жизнь какого-нибудь расписанного татуировками уркагана представляется им одним большим, захватывающим приключением! Я и сам не раз наблюдал, как некоторые мои одноклассники буквально преображались в лице, стоило только кому-то заговорить о тюрьме, преступном мире и прочей подобной белиберде.

О, для них это была совсем не чепуха! Они обсуждали свою возможную «блестящую карьеру» в криминальном мире, как дело уже практически решенное. Быть может детдомовцы, поверив на слово злонамеренным и мстительным педагогам, утверждались в мысли, что тюрьма для них все равно неизбежна, и пытались поподробнее выведать о том, что их ожидает? Или они просто хотели придать хоть какой-то смысл своему незавидному будущему? Оправдать, так сказать, самих себя в собственных глазах?

Как бы то ни было, разговоры «за тюрьму» в детском доме никогда не смолкали. Мало того, что сироты почти все время болтали на «фене» – уголовном жаргоне, который когда-то был придуман каторжанами специально для того, чтобы спокойно общаться между собой, оставаясь при этом непонятными для полицейских. Так они еще и постоянно судачили на тему о том, как надо вести себя в тюрьме, когда тебя туда посадят (то, что это рано или поздно случится, кажется, ни у кого из них не вызывало сомнения).

Зачинщиком таких крайне оптимистичных и жизнеутверждающих разговоров чаще всего был Косой. Усядется, бывало, на своей «паханской» койке, затянется услужливо поданной корешем сигаретой, подзовет к себе какого-нибудь шныря, и начинает пытать его: «А вот что ты, Глиста, станешь делать, если тебя завтра закроют на «малолетке»? Как будешь от прописки отбрехиваться?». Глисте не очень нравилось, что его должны посадить в цугундер, да к тому же уже завтра, и он обиженно говорил Косому: «Меня еще поймать надо!», но Косой лишь криво ухмылялся, дескать, и не таких долбоебов ловили.

«А все-таки представь, Глиста, – продолжал нагнетать ситуацию Косой, пуская дым изо рта ловко выдыхаемыми кольцами, – заезжаешь ты в хату, а там тебе говорят: «В жопу дашь или мать продашь?» – какие твои действия?». Глиста начинает нервно чесать свою репу – по всему видать, его категорически не устраивают оба эти варианта, но он не понимает, как следует отвечать в таких случаях.

Косой смеется: «Ну, ты и тугодум, Глиста! Если ты будешь так долго соображать, тебя опустят раньше, чем ты рот откроешь. На эту подначку нужно кричать: Жопа не ебется, мать не продается, понял?!». Глиста радостно и с явным облегчением кивает головой, типа, и чего это он сразу не догадался так умело ответить?

Косой тушит истлевший уже бычок в стакане с водой, заменяющем ему пепельницу, и продолжает свою экзаменовку: «Хорошо, допустим, задают тебе зеки вопрос: «Что ты выбираешь: хуй в жопу или вилку в глаз?». Глиста опять зависает на несколько минут, не зная, как выпутаться из очередной головоломки. Косой разочарованно отвешивает ему крепкий подзатыльник. «Эх ты, идиот! Вилку в глаз выбирать надо! Потому что в тюрьме вилок нет – они запрещены».

Тут уже я, вполуха слушающий всю эту ахинею (вдруг пригодится) не выдерживаю и говорю: «Они что там, на кичмане, опидорасились, что ли, совсем?! Почему у них все вопросы вокруг жопы вертятся?! Что это, блядь, за прописка такая?! Нездоровая какая-то хуйня!». Косой весело гогочет: «Это еще что! Вот привяжут тебя за яйца веревкой и скажут: «Прыгай с верхнего шконаря на пол!». Что ты будешь делать? Если не прыгнешь – трус позорный. Сиганешь с верхотуры – без яиц останешься!».

Я чертыхаюсь от отвращения и выхожу из палаты. Как же меня достали все эти дурацкие, никчемные разговоры! Примитивность мышления некоторых моих одноклассников буквально зашкаливает все мыслимые пределы, поражая меня своей невероятной убогостью! Вслед мне Косой начинает орать своим уебищным голосом (ему почему-то кажется, что он поет): «На восемь бед – один ответ. В тюрьме есть тоже лазарет. Я там валяяяяялся, я там валяяяяялся!»…

Нет, уж что-что, а в тюрьму мне точно не хотелось. Хотя у нас были ребята, которые (вы не поверите) больше всего на свете желали в ней очутиться, поскольку это, якобы, должно было помочь им занять достойное место в иерархии уголовного мира! Я разговаривал с одним из таких умственно отсталых (а как еще назвать человека, который по собственной воле мечтает распрощаться со свободой и сгинуть за решеткой?), и он познакомил меня со своей самоубийственной философией. «Ты не понимаешь! – надрывался он в лихорадочном экстазе, чуть ли не захлебываясь слюнями от охватившего его возбуждения, – Тюрьма – это круто! Без нее ты авторитетным уркой не станешь. Каждый уважающий себя вор должен хоть немного отсидеть в «крытке» и тогда у него все будет ништяк и по жизни ровно!».

Да уж, «зашибися пахнет пися»… Я с плохо скрываемой жалостью слушал этого имбецила и прекрасно понимал, откуда у него заварилась вся эта адская каша в голове! Уж нам ли, детдомовцам, бояться тюрьмы, когда мы и в нашем дурдоме живем, в сущности, по ее законам? Перебираясь со школьной скамьи на скамью подсудимых, воспитанник интерната практически не чувствует разницы – все ему в тюрьме понятно и знакомо. Не потому ли детские дома, при всем своем кажущемся благополучии, продолжают исправно работать на зону?..

Не будем также забывать, что, в отличие от всего прочего, криминальный опыт многие детдомовцы начинают приобретать довольно рано, поскольку считают, что это чуть ли не единственная для них возможность хоть как-то свести концы с концами и «выбиться в люди». Им кажется, что судьба обошлась с ними крайне несправедливо, и они недополучили от жизни многое из того, что другим дается просто по факту их рождения в благополучной семье. Отсюда, как утверждают психологи – жгучая обида на весь мир, острое ощущение собственной ненужности, поразительное пренебрежение своей судьбой и желание заполучить «все и сразу»!

Кроме того, здесь немало зависит и от, скажем так, личных особенностей каждого индивидуума. Среди детдомовских иногда встречается такая кромешная погань, которая даже на общем, и без того мрачном фоне, выглядит как жуткое уродство. Взять хотя бы того же Стаса Маркина, особо лютовавшего в детском доме. Это был редкий, совершенно уникальный гандон. Он воровал даже у своих одноклассников, что в интернате считалось делом немыслимым, но любил при этом поразглагольствовать о том, как строго он придерживается воровских понятий, как свято чтит уголовные традиции.

Однажды, уже по выходу из интерната мой хороший школьный приятель Сергей Андрюшенко встретил случайно Маркина на улице. Тот долго жаловался ему на незадавшуюся жизнь, канючил что-то насчет нищенского существования и Серега, по доброте своей душевной, дал этому выродку немного денег для поддержания штанов.

Но, как известно, у некоторых упырей ни одно доброе дело не остается безнаказанным! Спустя какое-то время Маркин снова позвонил Сергею и попросил его о встрече. Когда Андрюшенко, не заподозрив подвоха, встретился с Маркиным, неожиданно вдруг выяснилось, что крыса эта приперлась на встречу не одна, а с каким-то вооруженным кавказцем, который стал нагло тыкать пистолетом Сереге в лицо и требовать с него деньги!

Слава богу, Андрюшенко удалось как-то от них отбрыкаться, но осадочек, как говорится, остался. Представляете, вы помогаете человеку в трудную минуту, буквально спасая его от голодной смерти, а он на вас после этого (в качестве благодарности, вероятно), наводит каких-то отмороженных на всю голову бандитов! Ну, вот как с таким ублюдком можно вообще о чем-то разговаривать? Его гасить надо при первой же возможности! Надеюсь, что Маркин сейчас гниет где-нибудь в тюрьме, куда он так настойчиво всю свою подлую жизнь стремился.

Глава 62

Я тебе, конечно, верю, разве могут быть сомненья?

Я и сам всё это видел. Это наш с тобой секрет

Из песни «Ты мне веришь или нет?», на слова Игоря Кохановского

Но вернемся опять к желанным моему любвеобильному сердцу девушкам. Обычно везде, где ребята контактируют с девчатами, будь то пионерский лагерь или просто школа, между ними завязываются романтические отношения, которые затем перерастают в первые, робкие попытки ухаживания. А там уже и до «буйства глаз с половодьями чувств» недалеко! Так зарождается светлая и чистая подростковая любовь, трепетные воспоминания о которой сохраняются у человека на всю жизнь.

Странное дело, но ничего подобного в нашем интернате даже близко не было! Нет, мы, конечно, западали на девочек и в целом, были бы не против испытать все эти волнующие эмоции, но, к огромному моему теперешнему сожалению, существовали две досадные закавыки, которые лишили нас этого бесценного опыта. И заключались они в нашей удивительной тогдашней глупости и не менее поразительной грубости!

Мы, детдомовские мальчишки, почему-то считали, что настоящим пацанам не пристало демонстрировать на публике свои чувства и обмениваться «телячьими нежностями» с интернатскими девчонками. А те, в свою очередь, были уверены в том, что такие идиоты, как мы, не заслуживают ничего, кроме издевательств и насмешек!

Вот почему я не помню в нашем классе ни одной нормальной, любящей друг дружку пары – ее бы просто подняли на смех как ребята, так и девчата. Что не мешало, впрочем, некоторым из нас (опять же, как на грех – не мне) время от времени заниматься сексом, о чем я еще расскажу в своем месте.

Самое плохое во всем этом, что нам так никто и не объяснил толком, как может быть прекрасна первая влюбленность и сколько, по-настоящему важного и ценного, мы потеряли в своей жизни, так опрометчиво от нее отказавшись! С другой стороны, детский дом с его весьма специфическим контингентом, это конечно не то место, где могли бы беспрепятственно распуститься цветы любви и взаимоуважения. Мне кажется, их по любому бы вытоптали.

Сам я, будучи бесстрашным и наглым в общении с парнями, ужасно терялся и трусил, когда какая-нибудь девушка обращала на меня свой пытливый взор. В это сейчас трудно поверить, но буквально истекая половой истомою, я был не в состоянии даже заговорить с объектами своего безудержного влечения – так меня трясло и колбасило при одном только виде красивой нимфетки!

Надо вам сказать, что всю свою школьную жизнь я прожил под знаком постоянной, ни на минуту не прекращающейся, сводящей меня с ума, сексуальной озабоченности (о, тяжкое бремя несчастного девственника – как невыносимо ты!), однако тщательно скрывал это, опасаясь выглядеть смешным и нелепым в глазах своих одноклассниц. Кто же знал, что все подростки в этом возрасте испытывают схожие чувства?!

В какой-то момент я даже, сам того не желая, стал ходячим символом непорочности. Этаким наглядным воплощением мальчиковой глупой невинности. Когда какие-то ребята пытались грубо подкатывать свои яйца к девчонкам, те говорили им в ответ: «Ну, куда вы лезете, придурки?! Вон, посмотрите на Головастика, он же себе такой наглости не позволяет!». Эх, знали бы они, как я мечтал очутиться на месте этих «придурков», и как проклинал себя за собственную робость и нерешительность!

Мне было стыдно, что, разменяв уже четырнадцатую весну, я еще ни разу в жизни не целовался, в то время как мои бойкие одноклассники, если верить, конечно, их словам, имели уже продолжительные и более чем глубокие отношения с девчонками. Правда, не в нашем интернате, а где-то на стороне, что невозможно было проверить.

И, тем не менее, стремление быть плененным какой-нибудь пылкой красавицей меня не покидало! Проблема заключалась в том, что я совершенно не был готов к такому счастью. «Как же я буду общаться с девушкой, когда у меня даже облобызать ее, как следует, не получится?» – с горечью думал я. – «Вот стыдоба-то будет, когда выяснится, что я не умею целоваться!». Мне стало понятно, что нужно срочно учиться искусству поцелуев! Но как это сделать? И главное, с кем?! Детдомовские девчонки если и вытягивали свои губы, то лишь для того, чтобы хорошенько обматерить нас или плюнуть в нашу сторону.

Понятно, что из-за превратно истолкованной гордости я не пошел ни к кому интересоваться теоретической стороной дела, а принялся сам тренироваться на казенной подушке, тиская и мучая ее со страстью необыкновенной! Помню, что в какие-то полчаса я так обслюнявил бедную наволочку, что ее впору было выжимать от влаги. Хорошенько отточив таким экстравагантным способом свое мастерство, я решил уже было, что вполне созрел для взрослых лобызаний, но наши вредные девчонки абсолютно не понимали, какой половой талант – сексуальный гигант пропадает рядом с ними, и не обращали на меня никакого внимания. «Ну, – думаю, – погодите, гадкие воображалы, я еще дам вам просраться!».

Собственно, недостатка в секс учителях у нас в детском доме не наблюдалось. Каждый скрытый дрочер считал своим долгом во всеуслышание рассказать о том, как много он попортил девок, и дать свои экспертные рекомендации на сей счет. «Раскрутить бабу на поебушки – не такая уж и сложная задача!» – вещал какой-нибудь ярый онанист, о котором было точно известно, что девок он трахает лишь во сне. – «Главное в таком деле – по ушам ей как следует проехать! Ну, сами понимаете: любовь-морковь, хуе-мое… Можно дурочку мороженым угостить, или пивка ей налить кружку – девки любят на халяву выпить! И если баба на тебя запала – ее уже ничего не остановит. Она сама все в лучшем виде исполнит и подмахнет, как надо!».

Я, разумеется, требовал подробностей. «Как-то, – говорю, – у тебя все легко получается! Что же мы до сих пор в девственниках ходим, если все девушки такие злоебучие?». Онанист снисходительно улыбался: «Это потому, ребза, что вы убалтывать их так и не научились. Запомните, нет баб, которые не дают – есть только мужики, которые просить не умеют! Взять, к примеру, меня! Первый раз я отодрал телку еще когда в шестом классе учился и с тех пор только увеличиваю свой послужной список! А все почему? Да потому что у меня язык хорошо подвешен!». Я недоверчиво оглядывал его: «Ну, и где все эти бабы? Покажи нам хоть одну?!». Онанист обиженно сопел: «Зачем же я вам буду своих девок подгонять? Сами ищите!».

«Бляха муха, с таким наставником каши не сваришь!» – расстроено думал я. – «Надо самому что-то срочно придумывать, пока клокочущая где-то внутри меня всесокрушающая лава похоти не разорвала мой чувствительный организм на части! А что, если этот мудак все-таки не врет и в самом деле уже кого-то шпилит втихомолку?» – от таких мыслей у меня все ревниво напрягалось в паху. «Епрст, ну почему всяким идиотам так везет? А ты тут сиди и мучайся из-за своего постоянного стояка. Интересно, а в нашем классе все девочки целки или есть такие, кто уже распрощался со своей девственностью?»…

Обуреваемый всеми этими спермотоксикозными помыслами, я решил впервые в жизни хорошенько набухаться, чтобы затем, уже в расслабленном состоянии идти к девкам и устанавливать с ними если не сексуальный, то хотя бы доверительный контакт. Мне казалось, что в пьяном виде у меня это получится лучше, ведь алкоголь, как известно, не только придает смелости в амурных похождениях, но и освобождает от совершенно излишней в таких делах застенчивости. Кроме того, он способен разговорить даже немого, а это было как раз то, что мне нужно!

Помню, мы сидели в своей большой палате с облезлыми, полинявшими стенами и Витя Кособрюх, на правах старшего, и куда более опытного в употреблении спиртных напитков товарища, разливал водку по стаканам. Сам факт моего неожиданного участия в попойке (раньше я ничего крепче чая не пил) очень вдохновил хитрого Косого. Он налил мне полный, почти до краев, граненный стакан и заговорщицки подмигнув собравшимся, сказал: «Имей в виду, что выпить ты его должен до дна! Все-таки, это твой первый шаг на пути к алкоголизму – смотри не облажайся!».

Да уж, не пожалел Косой водки – грамм сто пятьдесят плеснул, не меньше. Я вспомнил, что кто-то из подбухивающих парней говорил, что водку надо пить залпом, ни в коем случае не полоща ею рот – вырвет! Немного покряхтев и собравшись с духом – черт его знает, как оно все там без соответствующего навыка в утробе воспримется – я закинул голову и резким движением буквально влил в себя огненную воду!

В следующую секунду горло мне обожгло так, что я аж захрипел с непривычки, а глаза мои чуть не вылезли из орбит! Пацаны, стоявшие кругом и ждавшие своей очереди накатить по стакану, весело рассмеялись и протянули мне кусок черного хлеба: «На, Головастик, зажуй!». Вскоре приятная теплота разлилась по всему моему телу. «Так вот ты какое, алкогольное опьянение!» – успокаиваясь и благодушно жмурясь от удовольствия, подумал я. А еще через какое-то время я уже чувствовал себя ежиком в тумане, собравшимся на блядки…

Много ли подростку надо в первый раз, чтобы как следует нажраться и отправиться в самое заветное для него путешествие? Вот и я, не успев еще перевести дух от экстремального возлияния, радостно воскликнул: «Господа, а не пойти ли нам к девочкам?!». Дурные детдомовцы, никогда не слыхавшие подобного обращения, так и повалились со смеху. «Скажешь тоже – господа! Ты бы еще наших ковырялок дамами назвал!». – «Кто знает, кто знает, – пьяно улыбался я, – возможно, если бы мы относились к ним с чуть большим уважением, у нас бы сейчас не было проблем по части удовлетворения своих сексуальных фантазий».

Одним словом, было решено, не мешкая, идти на женскую половину дома, чтобы попытать там мужского счастья. К всеобщему удивлению, девчонки не прогнали нас сходу и даже позволили немного посидеть в своих уютных пенатах. Вероятно, им было любопытно посмотреть на пьяных одноклассников.

Я же так и не смог воспользоваться всеми выгодами своего нетрезвого положения. Даже алкоголь оказался не в состоянии раскрепостить меня – я сидел, как истукан, продолжая все также краснеть удушливой волной при каждом упоминании моего имени. И лишь «улыбка блаженства играла на счастливом лице дурака». Впрочем, толку от этой улыбки не было никакого. Так девчонки меня с моей сияющей рожей из палаты и выставили.

Глава 63

Вот она, наша радость!

Восклицание мальчиков о девочках

Не добившись расположения девчонок по-хорошему, мы решили действовать по-плохому. Как говорится: О’кей! Если вы не хотите общаться с нами в добровольном порядке, мы заставим вас это сделать принудительно. Естественно, ничего похвального в подобном отношении к девочкам не было, но уж очень нам хотелось их пощупать!

Лапать и мацать давно уже созревших, на наш взгляд, детдомовских прелестниц мы придумали так. Для начала нами устанавливалось дежурство за женской палатой – мы терпеливо ждали, пока там останется одна жертва. Очевидно, что вторгаться туда при большом скоплении девичьего народа не было никакого смысла – они просто перебили бы нас всех швабрами!

Дождавшись, когда какая-нибудь прогульщица убежит с урока и завалится всхрапнуть до обеда, мы напяливали на себя покрывала, дабы при любом раскладе оставаться неопознанными, и тихой сапой проникали в вожделенную палату. Вот она, наша радость! Развалилась безмятежно на кровати и мирно посапывает во сне. Толкая друг друга локтями, и чуть ли не теряя сознание от жуткого возбуждения, которое одновременно охватывало всех нас, мы набрасывались на счастливицу и начинали в десять рук энергично гладить и ощупывать ее!

Девочка, конечно же, просыпалась, но ничего не могла сделать, поскольку на ней уже сидело и лежало несколько лихорадочно пыхтевших мальчиков. Сперва она еще пыталась, как и полагается любой добропорядочной школьнице, кричать и брыкаться, но затем, осознав всю бесперспективность своего сопротивления, замолкала и даже принималась еле слышно постанывать от удовольствия! Ведь у нас не было задачи принести ей вред – мы хотели всего лишь нежно потрогать ужасно манящее нас девичье тело.

Запуская свои шаловливые руки прогульщице под одежду, мы исследовали все ее бугорки, холмики, впадины и возвышенности, чувствуя, с каким жаром и горячностью она откликается на наши прикосновения! Дыхание девочки все больше учащалось, молодые ее упругие грудки скользили и дрожали в наших маленьких, но крепких ладошках, а между ног хлюпало так, что нам, грешным делом, казалось, будто девочка описалась. И невдомек идиотам было, что это она так обильно истекает соком от того, что мы мнем пальцами ее сочную мякоть. Но что тогда могли знать о девичьем наслаждении малолетние неопытные сладострастники?!

Не скажу, что подобный праздник плоти случался у нас очень часто – если быть до конца честным, то ублажили мы, таким оригинальным способом, своих одноклассниц всего пару раз. А все потому, что это были, по большей части, настоящие бой бабы, которым палец в рот (не говоря уж про что-то другое) не клади – отгрызут к чертям собачьим!

Обитала, к примеру, у нас в интернате девочка по фамилии Манько – ребята называли ее ласково ебанько, и в этом не было ни капли преувеличения. С одной стороны, она была представительницей прекрасной половины человечества, но такого отчаянного поведения и нрава, что с ней боялись связываться даже самые испытанные пошляки. Манько этой ничего не стоило раздербанить словесно в пух и в прах любого из непонравившихся ей парней, а материлась она так свирепо и грязно, что даже нам иногда становилось не по себе!

Кроме того, Манько наловчилась мастерски зажигать спички о подошвы своих ботинок, на равных с ребятами пить водку и даже принимать участие в некоторых воровских похождениях. Все это придавало ей уважения в наших глазах, а поскольку она была довольно-таки привлекательной девчушкой (ну, насколько может быть таковой наглая пигалица с прокуренным голосом) мне, признаюсь, даже иногда приходила в голову эротическая фантазия посоревноваться с ней в сквернословии после секса. Подросткам, знаете ли, нравятся такие оторвы в юбках – свои в доску девчонки, с которыми и поругаться и поебаться можно!

Возможно, я бы задружился с ебанько, но у нее были такие странные, необычные глаза (какие бывают только у бешенного таракана после обработки его дихлофосом), что я решил все-таки не рисковать. Хрен ее знает, что она учудит после очередной выпивки или вдыхания паров ацетона?! А между тем, пока я, что называется, «мял сиськи», напряженно размышляя, как бы мне уже, наконец, распрощаться с совершенно измучившей меня девственностью, некоторые мои одноклассники активно действовали и, надо сказать, вполне себе успешно!

Взять, хотя бы того же Косого, неутомимого озорника и выдумщика (здесь надо отдать ему должное), который всегда чего-то придумывал в плане обольщения, а вернее – совращения девушек. Однажды он проделал в кармане штанов аккуратную дырку и просунул туда свой член, после чего, как ни в чем не бывало, обратился к однокласснице: «Капитанова, я маленького мышонка нашел, он у меня в кармане отсиживается. Только не говори никому, затискают!».

Светка начинала завывать от восторга: «Где он, покажи!». «Сказано же тебе, нельзя его доставать – мало ли кто увидит! Хочешь дам потрогать?». Девчонка из-за непомерного своего любопытства лезла, конечно, в карман с намерением погладить прелестную зверюшку и натыкалась на складированную там кеглю извращенца. Сколько визга и криков потом было! Такой фокус Косой проделывал с девчонками неоднократно – просто удивительно, как они ему не оторвали его «Микки Мауса»…

Но Кособрюх не был бы Кособрюхом, если бы ограничился только безобидными приколами. Были у этого озабоченного переростка в ходу и другие, более серьезные шутки, от которых одна ученица из параллельного класса даже забеременела. Помню, как Косой цинично недоумевал по этому поводу: «С девчонкой пошутили, она и надулась!». Ему-то легко было рассуждать – он нассал ей чего-то в уши, а юная, наивная дуреха, мечтающая о большой и чистой любви, повелась на его уговоры.

Но для воспитателей это было серьезнейшее ЧП. Подумать только, детдомовка родит в пятнадцать лет! Ведь это уму непостижимо! Да и проблем потом с проверяющими комиссиями не оберешься! В общем, они заставили незадачливую малолетнюю любовницу тайно сделать аборт, а остальных девчонок погнали пендалями к гинекологу, проверяться на предмет наличия-отсутствия половой жизни. Еще не хватало, чтобы их всех до исполнения совершеннолетия обрюхатили!

Еще дальше пошел мой друг, известный интернатский ловелас Сергей Покровский – тот вообще развел на секс учительницу! Причем узнали мы об этом совершенно случайно. Просто в какой-то момент Серега вдруг стал отхватывать пятерки по геометрии и алгебре, чего с ним прежде никогда не случалось! Согласитесь, выглядит это крайне подозрительно, когда вчерашний двоечник вдруг, как мановению волшебной палочки (а здесь, как мы потом выяснили, без нее не обошлось!), превращается в круглого отличника.

Начали интересоваться, конечно, а он возьми, да и сознайся! (Типа, от друзей у меня секретов нет). – «Да, пацаны, жахаю училку, чем и объясняется моя стремительно взлетевшая в последнее время успеваемость!». Я был настолько поражен этой новостью, что сначала даже не поверил Сереге – неужели такое возможно?! Но оказалось, он и вправду время от времени провожает математичку до дома, после чего пишет все контрольные на отлично! Сомнений быть не могло – Серега не по-детски пердолил учительницу, причем делал это, судя по оценкам, очень качественно. Мы, честно говоря, даже думали, что он закончит школу с красным аттестатом, потому что Покров принялся провожать до дома и других преподавательниц. Черт его знает, что у него там было на уме…

Как видите, не так уж и плохо обстояли у нас дела с противоположным полом в интернате. Быть может, мы и смогли бы найти с девчонками общий язык и какие-то точки соприкосновения, если бы в один, далеко не прекрасный день, их не угораздило с кулаками обрушиться на мальчишек! Как будто все они вдруг, одновременно и неожиданно даже для самих себя, сошли с ума! А случилось на самом деле вот что…

Как-то на уроке наш самый главный наглец и задира Сергей Андрюшенко отвесил «дружеский» подзатыльник сидящей впереди него Еськиной Наташе. Ей бы просто улыбнуться в ответ, а она вдруг взяла, и со всего размаха врезала Дрюне смачную оплеуху! (С ней, кстати, и вправду не забалуешь – Еськина была тяжела на руку и носила вполне себе заслуженное прозвище «человек-квадрат»). В ту же секунду со своих мест повскакивали все остальные девчонки и набросились на обидчика!

Надо вам сказать, что Серега, будучи парнем довольно хамоватым и грубоватым (сказывались издержки детдомовского воспитания), успел уже к тому времени изрядно настроить против себя всю девичью общественность своей абсолютно не джентльменской манерой обхождения – то за попу кого-то ущипнет, то матерком обложит. Поэтому его совершенно невинное, на первый взгляд, домогательство до Еськиной и вызвало столь болезненную и неадекватную реакцию. Оно стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения наших возмущенных одноклассниц.

В общем, не успели мы оглянуться, как рассвирепевшие фурии уже рвали на оторопевшем Сереге одежду – он, конечно, не ожидал такого страстного и консолидированного напора! В сложившейся ситуации нам не оставалось ничего другого, как только попытаться помочь ему избежать тяжких увечий. И дело здесь даже не в пресловутой мужской солидарности – просто взбесившиеся девчонки и вправду могли не рассчитать своих сил и перегнуть палку!

Стоит ли говорить, что после нашей попытки хоть как-то привести своих одноклассниц в чувство (а коллективное помешательство – вещь чрезвычайно серьезная и почти не поддающаяся быстрой нейтрализации), они принялись прыгать уже на нас. Это было, конечно, то еще зрелище! Представьте себе с десяток рехнувшихся баб, пытающихся грудями закрыть амбразуру пулемета! Мы только и успевали от них отмахиваться! Девки визжат, как потерпевшие, лезут остервенело напролом! Пацаны всячески пытаются их образумить, но куда там!

Взбешенные донельзя девчонки чуть не прибили даже потрясенную таким неожиданным поворотом учительницу, которая пыталась остановить побоище и разнять дерущихся. Самое поразительное во всем этом было то, что это не мы сражались со своими одноклассницами (нам бы такое и в страшном сне не могло бы присниться), а они с нами! Нет, что не говорите, а детдомовки – это какая-то особенная порода девиц, которые даже нас порою изумляли и ставили в неловкое положение!

Помню, как одна из них, Катька Самохина, во время бабского приступа яростно прыгнула на меня, и, обхватив руками и ногами, увлекла за собою на пол. Я попробовал было оттолкнуть лихую наездницу, стряхнуть ее с себя, но она прильнула ко мне так плотно, что я тотчас растерялся от неожиданности. «Отстань, дура, я же тебя не трогаю!» – крикнул я ей. «Лучше бы трогал!» – казалось, говорили ее глаза. Судя по всему, Самохина и не собиралась с меня слезать.

Я предпринял еще несколько неудачных попыток освободиться от ее захватов и, в конце концов, плюнул на это дело. Наши тела переплелись так крепко, что разъять их уже не было никакой возможности! Катя жарко дышала мне в лицо и делала вид, что хочет ударить меня коленом в запрещенное место, но все это больше походило на поглаживания, от которых у меня в зобу дыханье сперло!

Никогда я еще не был так близок с девушкой. «Может это вовсе и не плохо, – рассуждал я, лежа на полу и закатив глаза от удовольствия, – что нам пришлось сцепиться со своими одноклассницами? Почаще бы такие драки устраивать!». Через какое-то время жутко раскрасневшиеся от борьбы (Самохина не оставляла попыток довести меня до оргазма, хотя и не вполне осознавала, что она делает), мы как-то вылезли из общей кучи малы и договорились о перемирии. Наступала прекрасная пора взаимного полового влечения, которая очень скоро окончательно примирила нас с девчонками.

Глава 64

«Москва» – культовый бассейн СССР под открытым небом

Строчка из энциклопедии

Однажды в качестве шефской помощи нам организовали месячный абонемент в знаменитый на всю страну бассейн «Москва». Радости нашей не было предела! Ведь это был самый большой на тот момент в Советском Союзе бассейн под открытым небом, где можно было плавать даже зимой, поскольку вода в нем специальным образом подогревалась.

Мы как раз попали туда в январе и с восторгом наблюдали, как над бассейном витают огромные клубы похожего на разорванную вату пара, а за забором в это время снуют мерзнущие на ветру люди. Представьте, на улице двадцать градусов ниже нуля, а вы сидите в теплой воде и кайфуете от всего происходящего! Только вот нырять приходилось часто, чтобы на голове ледяная корочка не образовывалась.

Для нас, детдомовских мальчишек, купаться посреди зимы в открытом водоеме было чем-то вроде новогодней сказки, свершившегося чуда – мы не могли поверить своему счастью! Особенно красиво было, когда в Москве начинался снегопад и живописные снежинки, кружась в свете прожекторов, освещавших бассейн вечером, спешили добраться до наших разгоряченных лиц. В эти минуты мы вылезали на холодные заснеженные бортики, что было строжайше запрещено, и бултыхались с них в упоительно обволакивающую теплом воду!

В общем, отличный был в столице бассейн – плавали, знаем! Правда, существовал один малоприятный момент, связанный с историей этого места. Всем известно, что еще задолго до общественной купальни там располагался величественный храм, построенный в знак поминовения жертв войны 1812 года. Когда большевики захватили власть в России, они этот храм взорвали, намереваясь воздвигнуть вместо него высотку с памятником своему главному упырю – Ленину. А когда это по каким-то причинам не получилось – организовали большую забетонированную лужу «для плавания и водных процедур».

Поэтому чуть ли не с первого дня работы бассейна, в народе о нем начали циркулировать самые нелепые и ужасные слухи. Один из них гласил, будто в водохранилище этом действует некая религиозная секта убийц, которая в отместку за взорванный храм топит посетителей бассейна, отдавая особое предпочтение детям без родителей, поскольку их утянуть на дно легче! Мы, как раз, подходили под это определение, а потому в свое первое посещение бассейна я заходил в воду с некоторой опаской – мало ли, кто там в глубине притаился…

Как бы то ни было, не все граждане страны Советов были довольны появлением бассейна в таком святом месте. Некоторые люди прямо так и говорили: «Был храм, а стал срам». Насчет последнего, кстати, они были недалеки от истины. Все дело в том, что нам вскоре наскучило просто так плавать и, не успев еще толком оглядеться на новой локации, мы принялись за свои старые излюбленные проделки – лапанье девчонок!

Тем более, что в бассейне «Москва» все этому благоприятствовало. Во-первых, плотная завеса пара, стелящегося над водой, надежно скрывала нас, малолетних развратников, от постороннего взгляда. Во-вторых, все мы были в специальных шапочках для плавания (без них в бассейн не пускали) – попробуй узнай, кто под ней скрывается! В-третьих, у нас, как обычно, имелась на вооружении специальная тактика, позволяющая облапать практически любую девушку без всякого для себя ущерба и со стопроцентным результатом!

Заключалась она в том, что мы находили в бассейне какую-то одинокую пловчиху, окружали ее плотным кольцом и начинали, радостно смеясь и улюлюкая, брызгать в девушку со всех сторон водой (при этом вода буквально закипала под нашими руками!). Тем самым мы не только лишали свою жертву возможности как следует разглядеть нас, но и пытались передать ей флюиды нашего хорошего настроения! А это было очень важно с точки зрения того, что должно было последовать дальше.

Убедившись в том, что девушка достаточным образом дезорганизована во времени и пространстве, что можно было заключить по ее ответным нервным смешкам и неуверенному плесканию, мы приступали ко второй части нашего коварного плана под кодовым названием «раздевание прекрасной русалки»! В этот волнительный (в том числе – из-за наличия волн) момент, некоторые из нас ныряли под воду и принимались очень энергично, подобно хищным рыбкам пираньям, откусывать у девушки детали ее купальника. Таким нехитрым макаром, уже через несколько секунд купальщица была полностью обнажена и доступна нашим нескромным взорам!

Самое интересное, что я никогда не слышал, чтобы девушки орали, когда мы вежливо, но неуклонно срывали с них последнюю одежду. Быть может потому, что всегда в эту секунду оказывался под водой – мне важно было увидеть наготу обворожительной русалки собственными глазами! А если судьба будет ко мне благосклонна, то и потискать ее под шумок за всякие приятные места! Вот такие нехитрые развлечения практиковали мы, малолетние опездолы, в бассейне «Москва», которого давно уже нет в природе.

Однажды, правда, какая-то девушка от переизбытка чувств, наверное, в сердцах лягнула меня ногой по черепушке, как раз в ту самую секунду, когда мы заходили на нее в очередную атаку, после чего я чуть ласты, фигурально выражаясь, не склеил – думал, что захлебнусь на хрен! Вот бы смеху было – мальчик утонул, потрясенный красотой открывшегося ему подводного мира! Но по счастью, все обошлось для меня лишь небольшой шишкой на голове и я, с божьей помощью, выплыл из затруднительного положения.

Короче говоря, мы неплохо проводили время в общественной купальне, но, как известно, за все удовольствия в этой жизни надо платить. И такая расплата вскоре меня настигла! Где-то, по всей видимости в душевых огромного бассейна (народ-то туда ходил самый разный и все – без медицинских справок), я умудрился подцепить весьма неприятную и заразную болезнь, именуемую в просторечии чесоткой.

Помню, как страшно она изводила и мучила меня на протяжении довольно долгого времени! Весь день с утра и до вечера мое тело нестерпимо зудело – я чесался почти безостановочно, как подорванный, хоть и пытался себя сдерживать! Но изматывающий меня чудовищный зуд не прекращался ни на минуту, напротив, он с каждым часом только усиливался. Особенно – на ночь глядя! (вероятно, в ночное время прожорливые чесоточные клещи становились на порядок злее и голоднее).

Это было что-то совершенно невыносимое и жуткое, весьма напоминающее изощренную пытку! Я себе буквально места не находил в стремлении куда-то от этой напасти скрыться, но она продолжала истязать меня, заставляя чуть ли не до крови расчесывать все тело! Наверное, со стороны я напоминал бездомного щенка, которого не переставая атакуют полчища блох – так меня поразила проклятая чесотка!

Врачи прописали мне ужасно вонючую серную мазь, которой я вынужден был мазаться несколько недель, распространяя вокруг себя труднопереносимое зловоние. При этом, как назло, чесотка все никак не проходила, хотя и перестала быть такой свирепой. Мне все так же приходилось время от времени почесываться, теперь уже скорее на нервной почве. Я уж, грешным делом, думал, что эта мука никогда не закончится и чесоточная зараза прицепилась ко мне навечно! Но в какой-то момент блядские клещи все же благополучно передохли и оставили в покое мое бренное тело.

Тогда я недоумевал – за что на меня обрушилось это страшное испытание с начесом? Разве я заслужил такое жестокое телесное наказание? А теперь думаю – и по делом мне, оборзевшему говнюку-малолетке, досталось! Нечего было руки свои грязные распускать, где ни попадя! Что это, вообще, за паскудное развлечение такое – лапать беззащитных девчонок?! А ты их спросил – нравится ли им, что какой-то урод тянет, куда не следует, свои грабли? Хотят ли они вообще видеть рядом с собой мудилу, который не уважает их человеческое достоинство?! Так что, по правде говоря, есть какая-то высшая справедливость в том, что чесоточные клещи чуть было не загрызли меня после моих развратных похождений в бассейне – это они так мстили мне за оскорбленных и захватанных красавиц!..

Однако беда, как известно, одна не ходит. Не успел я толком оклематься от старой напасти, как на меня обрушилась новая! Да еще там, где ее, по идее, быть не могло! Случилось это на одном из уроков физкультуры, в процессе которого я так неудачно грохнулся на задницу, что повредил себе копчик, после чего долго еще не мог нормально ходить. Вы скажете: «Экая невидаль, все мы когда-то падали на уроках физ-ры, что же в этом удивительного?». И будете не правы. Потому что упал я не просто так, а с каната. И не абы откуда, а прямо из-под самого школьного потолка – жопой на пол!

В тот злополучный день мы сдавали очередной экзамен, согласно которому должны были вскарабкаться по канату энное количество раз. Упражнение это было мне хорошо известно, и никаких трудностей в получении высшего бала за его исполнение я для себя не видел. Более того, мне показалось неинтересным просто так лазить по канату, и я решил немного усложнить задачу, взобравшись на него без помощи ног. Одним словом, я полез наверх приблизительно так же, как волк поднимался по веревке в знаменитом советском мультфильме «Ну, погоди!». Даже насвистывал, кажется, при этом…

Только в данном случае мне не заяц канат ножницами обрезал, а он сам, вражина, неожиданно оборвался, когда я, достигнув потолка, радостно ударил рукой по кольцу, на котором тот был, якобы, закреплен! Таким образом, пролетев несколько незабываемых метров, я с чудовищным грохотом шмякнулся пятой точкой на деревянный настил спортзала! Тут, конечно, произошел знатный переполох среди всей детдомовской общественности, включая побледневшего от страха физрука, который почему-то не удосужился подложить маты, и меня прямо за канат (поскольку я, будучи в шоке, все никак не мог выпустить его из рук!) отволокли в школьную медсанчасть.

Встретившая меня там медсестра, не поверив, что я мог наебнуться с такой нехуевой высоты и остаться при этом в живых, нагло потребовала, чтобы я перестал симулировать травму и отправился на урок, который она не позволит мне прогулять! Но я, еле дыша от последствий жуткого падения и судорожно хватая губами воздух, пообещал повесить ее на канате, как только у меня появится такая счастливая возможность! После этого глупая медичка, осознав всю серьезность ситуации, поспешно согласилась с тем, что я должен быть срочно доставлен в травмпункт.

Транспортировали меня туда на детдомовской машине, а по приезду мне пришлось опереться на сердобольного шофера, поскольку идти самостоятельно я не мог. Врачи этого богоугодного заведения сразу же направили меня на рентген – им нужно было посмотреть, в целости ли остались кости таза, на которые я так неосмотрительно приземлился, или у меня уже вместо копчика образовался хвостик с кисточкой.

Когда я, наконец, добрался до нужного кабинета, дежурившая там молоденькая и, как назло, очень миловидная медсестра ободряюще улыбнулась мне и пролепетала ласковым голосочком: «Олег, не знаю, как вас величать по батюшке (они там ко всем пациентам, даже подросткам, обращались на «вы»), снимите, пожалуйста, ваши штаны и ложитесь на стол – мне нужно произвести кое-какие манипуляции с рентгеновским аппаратом».

Это было огромной, просто чудовищной ошибкой с ее стороны! Ей, богу, лучше бы она молчала! Как только я услышал про «снятые штаны» и «манипуляции с аппаратом», меня охватило такое страшное возбуждение, что я чуть не брякнулся со стола! Предательская эрекция так и полезла из-под трусов, не давая мне расслабиться даже в травмпункте! «Лежать, лежать!» – мысленно умолял я своего коварного друга, но разве его удержишь?! Словно насмехаясь над моими жалкими потугами сдержать природную стихию, он только еще сильнее вздыбился, намереваясь, по-видимому, разбить к ебеням собачьим рентгеновский аппарат!..

Но вот экзекуция закончена и я, поддерживаемый ожидавшим меня в коридоре водителем, еле переставляя ногами, ковыляю к врачу. Он встречает меня в своем кабинете, окруженный целой стайкой весело щебечущих медсестер. Судя по всему, у него прекрасное настроение. «Ну, что молодой человек, сделали снимок?» – обращается он ко мне. «Да, сделал!» – говорю я, и протягиваю ему полученный мною от медсестры конверт с фотографией. Врач извлекает ее наружу, подносит к своим близоруким, вооруженным очками глазам, и вдруг… начинает заливаться самым, что ни на есть, истеричным хохотом!

Я гляжу на него, как клоп на новые обои, и решительно не понимаю, что его так рассмешило? «Девочки, вы только посмотрите на этот шедевр!» – приглашает доктор своих коллег. Медсестры обступают хохочущего врача и тоже начинают ржать во весь голос! При этом, они смотрят на меня с такой удивительной теплотой и участием, которые сложно было бы ожидать от незнакомых девушек. Да что же, черт побери, смешного в этой фотографии?! Чего они все так странно воодушевились?!

И тут я случайно увидел на просвет гуляющий по рукам рентгеновский снимок и меня как будто пронзило током от чувства невероятного стыда – на злополучной фотографии четко белели кости таза и бледным отростком куда-то за границы кадра уходил мой стоячий, эрегированный член! Не уместился, значит! Какой жуткий позор и ужас! В тот момент я был так потрясен увиденным, что от моего лица легко можно было бы прикурить сигарету!

«Да не расстраивайтесь вы так!» – утирая слезы платком, успокаивал меня добрый доктор – он все никак не мог перестать плакать от смеха. «Такой эрекцией гордиться надо. Я сейчас попрошу нашу уборщицу Клавдию Ивановну повторить попытку – она достаточно стара, чтобы сделать нормальный снимок». Кабинет снова взорвался от дикого хохота! Но мне почему-то показалось, что медсестры, быть может, впервые в своей профессиональной практике, позавидовали простой поломойке.

Глава 65

Теплоходный гудок разбудил городок,

на причале толпится народ.

Все волнуются, ждут, только десять минут

здесь всего лишь стоит теплоход

Из песни «На теплоходе музыка играет», на слова Михаила Рябинина

Классе в седьмом, кажется, администрация интерната решила немного проветрить наш веселый зоопарк и отправить его, почти уже совсем одичавших к тому времени обитателей, в туристическую поездку на теплоходе по Волге. За несколько дней мы, абсолютно не избалованные зрелищами детдомовцы, должны были посетить такие прекрасные города, как Астрахань, Волгоград, Ульяновск, Казань и еще целую кучу более мелких, но не менее живописных мест.

Сирот, правда, как обычно загнали в самые непрезентабельные каюты, расположенные рядом с машинным отделением корабля. Маленькие, тесные кубрики с четырехместными спальными полками очень напоминали суровое нутро какого-нибудь обоссаного плацкартного вагона, но мы были рады и такому уровню комфорта. Ведь это было первое за все время нашей учебы в интернате путешествие на столь внушительное расстояние, и мы находились в предвкушении чего-то загадочного и необычного! Забегая немного вперед, сообщу, что поездка эта полностью оправдала все возложенные на нее надежды. Мои-то уж, по крайней мере, точно!

Начать хотя бы с того, что для меня, простого городского романтика, никогда до этого не плававшего на корабле, возможность окунуться в стихию дальнего странствия, о которой я читал только в книгах, стала настоящим подарком судьбы. Ни о чем подобном я и мечтать прежде не мог! И шум бьющихся о борт корабля упрямых, своевольных волн, и свежий речной ветер, свободно гуляющий на широких волжских просторах, и прекрасные виды, открывающиеся с прогулочной палубы теплохода – все это не могло не произвести на меня самого завораживающего впечатления!

В первый же день речного круиза я облазил весь наш теплоход с его многочисленными железными трапами, открытыми солнцу палубами, таинственными полутемными закоулками и прочими интереснейшими местами, куда мне очень хотелось засунуть свой любопытный нос. И, наконец, был по достоинству вознагражден за присущее любому поисковику чутье! Потому что, в какой-то момент мне удалось обнаружить нечто такое, что полностью скомкало наперекосяк всю мою дальнейшую поездку. Но меня это совершенно не расстроило. Скорее, наоборот!

Все дело в том, что, обследуя среди прочих помещений теплохода душевые кабинки, я к огромной своей радости наткнулся там на кем-то услужливо просверленные в стенах дырки, через которые можно было подглядывать за моющимися женщинами! Это открытие настолько поразило меня, что я всю дорогу проторчал у заветных отверстий, не переставая возносить хвалу ловкому умельцу, позаботившемуся о нашем брате-вуайеристе (с какой искренней теплотой и благодарностью вспоминал я об этом добром человеке!).

Никогда больше впоследствии я так часто и подолгу не мылся, как в ту, счастливейшую для меня, поездку! Друзья удивлялись: я ходил в душевую комнату по несколько раз в день, часами намывая и без того сверкающее чистотой тело. Они все никак не могли понять, что за мания стерильности поразила меня, но я словно воды в рот набрал, решив ни при каких обстоятельствах не выдавать им свой эротический секрет – их же потом самих от этих дырок не оттащишь! Вот и приходилось мне наблюдать за голыми женщинами в гордом одиночестве, что меня только радовало! Я бы вообще, честно признаться, не выходил из душа, если бы мне не нужно было, хотя бы иногда, спать и жрать.

От постоянного припадания к вожделенным дыркам, глаза мои распухли и покраснели (именно тогда мне стал окончательно понятен смысл ласкающего слух выражения: «Чего вылупился – гляделки сломаешь!»), но я не перестал бы подсекать за женщинами, даже если бы из очей моих посыпались искры! Готов согласиться, что выглядело это, как некая сексуальная аномалия или даже серьезная перверсия, но в тот момент я решительно ничего не мог с собой поделать. Всякий раз, спеша на свою добровольную каторгу, я давал себе обещание не пялиться больше на волнительно оголяющихся девушек, однако оторваться от будоражащего мое подростковое сознание зрелища было невозможно – оно превратилось в наркотик, заставляющий меня забывать обо всем на свете!

Ах, какие только женщины не проходили перед моим воспаленным и ненасытным взором! И молодые, и старые, и худые, и толстые, и красивые, и не очень. Каждый день передо мной, словно знамена в знак полной и безоговорочной капитуляции, сбрасывали свою одежду все новые и новые пассажирки полюбившегося мне парохода. А однажды… О, нет – это было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой! Прильнув в очередной раз к заветной дырочке, я увидел, что в душе появились три мои одноклассницы! Три детдомовские грации, которых я никогда до этого не видел обнаженными! Поначалу я просто не поверил своему счастью! А потом чуть не прослезился от охватившей меня радости! Видать, господь решил сжалиться над несчастным онанистом и подарил ему такой роскошный подарок для самоудовлетворения! (Друзья, прошу вас не забывать, что я передаю здесь мысли глупого и озабоченного недоросля – сейчас я, надеюсь, таковым не являюсь).

Красота, как известно, в глазах подсматривающего, и я не мог на эту красоту наглядеться! Как же жалко, что у меня не оказалось в ту минуту под боком кинокамеры, чтобы запечатлеть ее навечно! Остановить, так сказать, мгновение! Вот смешно прыгает на одной ноге и забавно корчит рожицы перед зеркалом восхитительная, очаровательная Машка Полева, а прямо рядом с нею жеманно потягивается от удовольствия, касаясь грациозными руками низкого потолка, бесконечно соблазнительная Влада Гордеева – до чего же притягательны эти голенькие, неудержимо манящие к себе девчушки – аж дух захватывает! И даже ничем не примечательная на первый взгляд, кривоногая Светка Капитанова, намыливающая свои длинные, распущенные под водой косы, кажется мне настоящей Афродитой, вышедшей из пены морской.

Нет, вы только посмотрите, какие сочные, упругие и по-хорошему дерзкие (будто издевающиеся над вами!) фигурки у этих юных смоковниц! Так и стоит у меня до сих пор эта картинка в памяти! По всему видно, что ягодки сии уже давно созрели и готовы к употреблению. Они могли свести с ума кого угодно, а не только такого малоопытного еще мастурбатора, как я! Девчонки смеялись и плескались совсем близко от меня – лишь тоненькая перегородка разделяла нас. Казалось, протяни руку и ухватишься за нежно-бледную сисечку с задорно торчащим розовым сосочком или призывно откляченную кверху попку. Я был так дико возбужден всем происходящим, что чуть не пробил своим восставшим дыроколом еще одну дырку в железной стенке, разделяющей две душевые кабинки!

Но что теперь вспоминать о минувшем – только расстраиваться… Лучше продолжу неспешно свое повествование. В то время, когда я не ходил шпионить за обнаженными девушками в душе, мы с друзьями придумывали для себя какие-то другие нехитрые развлечения. Например, обчищали с помощью подобранных ключей каюты более зажиточных, нежели мы, пассажиров или же (стоило лишь пароходу причалить к берегу) отправлялись воровать астраханские арбузы на стоянках.

Ох, и любили же мы это дело – чистили арбузные развалы только в путь! Вы, конечно же, не прочь узнать, как у нас это получалось? Рассказываю! Обычно один из детдомовцев для отвода глаз подходил к разомлевшему на жаре продавцу и непрерывно бомбардируя того вопросами, просил показать ему нужную ягоду. Получив какой-нибудь более-менее смотрибельный экземпляр, он демонстративно хватал арбуз за отсохший уже хвостик, испытующе похлопывал его по зеленым бокам, затем подносил к уху, крепко сдавливая руками в надежде услышать характерный треск спелого плода, после чего расстроено клал арбуз на место – нет, не подходит!

А в это время его ловкие и азартные подельники уже откатывали ногами из общей кучи несколько больших и спелых ягод. Тактика похищения арбузов была настолько безупречно нами отлажена, что очень скоро мы завалили ими не только свои каюты, но и, по доброте душевной, кубрики симпатизирующих нам матросов. Ешьте, ребята! Для друзей ничего не жалко! Все это чуть позже сослужит нам хорошую службу. А пока мы плывем по великой русской реке Волге, разбрасывая тут и там на воде обглоданные арбузные корки, а я еще за голыми бабами через дырку в стене подсекаю – благодать, да и только!

Помню, насмотришься эротики в душе так, что яйца от напряжения сводит, а затем идешь, чтобы хотя бы немного развеяться, кушать – нет, скорее трепетно вкушать сладчайший, сахарный арбуз, восторженное поедание которого (это я уже потом, когда вырос, понял) чем-то смахивает на оргазм, только не сексуальный, а гастрономический! Ты с невероятным наслаждением, буквально постанывая от удовольствия, впиваешься губами, зубами, да что там – даже ушами, в сочную, алую мякоть, которая сочится по твоему искаженному от экстаза лицу и что-то очень похожее на райское блаженство накрывает тебя в этот миг с головой, пронзая каждую клеточку твоего пульсирующего естества!

Да, это были настоящие астраханские арбузы, которых уже нет в природе (все они испоганены сегодня нитратами, пестицидами и прочими токсинами). Мы поедали их, громко чавкая от восхищения – так они казались нам еще вкуснее! У обожаемых нами арбузов был лишь один небольшой недостаток (он же, впрочем, являлся и достоинством) – это повышенная мочегонность продукта. Ведь как обычно говорят: Дай человеку хлеб, и он сыт весь день. Дай человеку арбуз, и он ссыт всю ночь. Но это нас нисколько не останавливало – мы лопали кавуны (как называют арбузы на Украине) даже не килограммами – тоннами! Ну, и отливали потом, конечно, цистернами!

Тогда же, во время речного круиза на теплоходе, мы впервые в своей жизни увидели зарубежное кино с помощью маленькой, пластмассовой коробочки, именуемой видеомагнитофоном – до этого посмотреть какую-нибудь «фильму» можно было только по телевизору или в кинотеатре. И вдруг, в СССР появились, невиданные ранее, «видаки», а вместе с ними и целый ворох увлекательнейших кассет с иностранными боевиками и эротическими мелодрамами. Понятно, что нам на этой почве тут же снесло крышу и мы, вместе со всей остальной страной, устремились в видеосалоны, которые стали плодиться повсеместно, как грибы после дождя.

Мне вспоминается, что на корабле нам имели глупость показать очень популярный в то время боевик, посвященный памяти Брюса Ли с Жан-Клод Ван Даммом в главной роли. Назывался он «Не отступать и не сдаваться», кажется. Думаю, команда теплохода очень сильно пожалела об этом, потому что сразу же после просмотра фильма мы так сильно возбудились от увиденного, что чуть не разнесли ногами и руками весь корабль! Во всяком случае, ни одного целого стула или лежака на палубах не осталось – все они были разбиты нашими ударами и сброшены в воду! Странными мы были ребятами, что уж тут говорить. Ведь «оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?!».

Более того, на этом наша эпопея с зарубежными боевиками не закончилась. Насмотревшись всех этих захватывающих драк и разборок, мы решили, подражая безупречным кинематографическим героям, развивать у себя точно такие же бойцовские навыки! Так, например, для тренировки резкости и молниеносной реакции мною была предложена игра, которая, к сожалению, сильно рассорила меня с моими друзьями…

Заключалась она в том, что играющий имел право в любой момент, неожиданно, что называется «без объявления войны», ударить своего товарища, а тот должен был, находясь все время начеку, заблокировать этот удар или просто от него увернуться. Так, на мой близорукий мальчишеский взгляд, мы должны были воспитать в себе необходимые в любом единоборстве качества. Но все сразу пошло не по сценарию, поскольку любой пропущенный удар сразу же, почему-то, превращался у нас в шумное выяснение отношений.

«Да ну на хрен твои дурацкие игры, Головастик! Неужели эту самую эрекцию, прости – реакцию, нельзя развивать какими-то другими, более щадящими методами?!» – огорченно вопрошали меня друзья. Но я только недоуменно пожимал плечами. «А как еще-то? Вы и сами знаете, что лучше всего тренировать реакцию в условиях, максимально приближенных к боевым». Вскоре нам представилась возможность проявить наши бойцовские навыки на деле.

Получилось так, что вместе с нами на том теплоходе плыла компания каких-то молодых гопников, которым очень не понравилось наше бесшабашное и независимое поведение. Поймав одного из детдомовцев, они с ходу заявили ему, что являются казанцами и ждут от нас к вечеру бабло, которое мы должны отдать им за то, что (цитирую): «борзые очень»! Предъяву эти чудаки на букву м озвучили ту еще, но какая разница, за что сшибать деньги? Главное, чтобы платили.

Надо вам сказать, что Казань в те годы являлась неофициальной столицей гоп-стопа, и гремела на всю страну! О тамошних подростковых уличных бандах, занимавшихся грабежами и разбоями, испуганно писала вся советская перестроечная пресса. А сами казанцы частенько приезжали в Москву, «разгонять тоску» и «наводить шороху» – так они называли отъем денежных средств у местных аборигенов.

Одним словом, связываться с казанцами боялись и они, чувствуя свою силу, решили, по-видимому, что московские изнеженные школьники обосрутся со страху, как это уже неоднократно бывало, и отдадут рэкетирам всю имеющеюся у них наличность. Однако они совершенно не представляли, кто такие детдомовцы, которые и сами кого угодно могут выставить на бабки – это и сыграло с ними злую шутку! Как только наш паренек рассказал о выдвинутом казанцами ультиматуме, мы тут же собрались в одной из кают и принялись горячо обсуждать возникшую проблему.

Естественно, никто не собирался передавать вымогателям деньги – мы спорили лишь о том, как лучше всего посадить на жопу обнаглевших гопников. Было решено забить им стрелку после ужина на одной из палуб и хорошенько отхреначить в случае, если они попробуют еще раз на нас рыпнуться. Пусть знают, что на Москву пойдешь – костей не соберешь!

И вот в назначенный час мы сразу с нескольких сторон, чтобы отрезать казанцам любую возможность ретироваться, подходим к месту встречи, которое изменить нельзя. Я впервые вижу наших противников – это довольно взрослые ребята, по виду им от 16 до 20 лет. Мы значительно уступаем им в возрасте, но зато нас больше. Кажется, для казанцев это неприятный сюрприз. Они не ожидали, что детдомовцев на корабле окажется так много. Но к черту лирические отступления, пора действовать.

«Эй вы, фраера ушастые, вам что – жить надоело?! Вы вообще соображаете, на кого пасть разинули?!» – с ходу кричим мы, стремительно обступая незадачливых грабителей – на их лицах нарисовано явное смятение и замешательство, но они же не могут дать заднюю перед школьниками. «Слышь, мелюзга, давай полегче!» – отвечает самый старший из них и тут же хватается руками за окровавленное лицо – это Макс Чудаков, который в два раза меньше своего соперника, бьет его кулаком со свинчаткой в нос. Ну, все – пошла жара!

В следующую секунду мы бросаемся на совершенно оторопевших от такого напора казанцев и начинаем методично выбивать из них дурь руками и ногами! Вспыхивает жестокий мордобой – любимая детдомовцами забава! А еще через минуту все залетные гопники уже лежат и корчатся на палубе в лужах собственной крови. Кружащиеся над теплоходом речные чайки с удивлением взирают на наше побоище – им и невдомек, из-за чего эти глупые люди так свирепо колотят друг друга?!

Помню, как во время скоротечной схватки я, молотя кулаками по чуждым мне рожам, вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за грудки. Смотрю, какой-то хмырь пытается что-то орать мне в лицо. Недолго думая, я зарядил ему со всего размаха локтем в нос, и он тут же скопытился… Чуть позже выяснилось, что это был представитель команды теплохода, благожелательно расположенный к нам матрос, который пытался остановить драку. Он мне потом обиженно выговаривал: «Что же ты меня так жестко приложил, дружище?! Я вас, дураков, разнять хотел, а ты мне вместо благодарности лицо разбил!».

Я, разумеется, был несколько сконфужен таким неловким пердимоноклем (Вот тебе на! – думаю, – Своя своих не познаша, своя своих побиваша!) а потому пустился в пространные объяснения: «Прости великодушно, но кто же знал, что ты матрос?! Все так молниеносно завертелось – хрен поймешь, где свой, а где чужой! В горячке, сам понимаешь, немудрено ошибиться!». Бедный парень, откуда ему было знать, что никого не бьют так сильно, как разнимающих и успокаивающих – миротворцам в таких суровых замесах всегда достается больше всех.

После одержанной над казанцами победы мы отправились по своим каютам, где принялись, как и все обычные мальчишки, не успевшие еще остыть от сражения, радостно хвастаться совершенными на поле боя подвигами. «А вы видели, как я ему смачно вмазал?! Вот это я понимаю, гасиловка! Жалко только, что так быстро закончилась! Ну, ведь клево же мы их отфигачили, скажи?!» – весело кричали мы, перебивая друг друга. И еще долго из наших маленьких кубриков доносились взрывоподобные раскаты хохота и победные возгласы! А на следующий день к нашему туристическому теплоходу пристал милицейский катер и несколько крайне хмурых и озабоченных сотрудников милиции поднялись на его борт.

Мы сразу поняли – случилось что-то очень серьезное! Воспиталки собрали нас на палубе и сообщили, что мы должны срочно забрать из кают свои вещи и загрузиться на только что прибывший катер, который отвезет нас к железнодорожному вокзалу. Оттуда нам следует незамедлительно выехать на поезде в сторону Москвы. Причем милиция будет охранять нас на всем протяжении этого пути. Оказалось, что, будучи весьма наивными и легкомысленными ребятами, мы сильно недооценили всех последствий нашей славной виктории над казанцами.

Все дело в том, что это были представители одной из молодежных банд, промышлявших тогда в городе. Потерпев позорное поражение, они на ближайшей же стоянке связались по телефону со своими подельниками в Казани, и… На пирсе, куда должен был прийти теплоход, нас уже ждала огромная толпа возбужденных казанцев, готовых «разорвать на куски проклятых московитов»! Так что, нам очень повезло, что менты узнали про это раньше и оперативно эвакуировали нас с теплохода. Боюсь представить, что было бы с нами, если бы мы сошли на берег в Казани. Скорее всего, нас бы просто убили, желая, как следует, поквитаться за своих оскорбленных гопников и вы, дорогие мои читатели, никогда бы не ознакомились с этой увлекательной и полной драматизма историей.

Глава 66

Про злого и доброго мента

Заметки из отделения милиции

В тот несчастливый для нас день мы зачем-то вздумали грабануть наш шефский заводик «Сапфир», цеха которого располагались прямо в здании интерната. Предприятие это имело отдельный вход, закрывающийся на ночь, и чтобы проникнуть туда, нам пришлось вскарабкаться на козырек подъезда, а уже с него по окнам добраться до нужного цеха. Мы прекрасно знали, как был устроен «Сапфир» и чем там можно поживиться, так как долгое время несли на нем трудовую повинность. И, тем не менее, выбор наш оказался более чем странным. Не понятно, с какого бодуна, мы решили умыкнуть с заводика специальные электропогонялки для коров, используемые на фермах вместо кнутов.

Я так и не разобрался до сих пор, нахрена они нам вообще тогда сдались?! Ведь мы их даже толком продать бы не смогли – в Москве не наблюдалось крупного рогатого скота. Или я чего-то не знаю? В общем, вытащили мы с «Сапфира» штук пятьдесят этих абсолютно не нужных нам электропогонялок, напоминавших спиннинги с коротким удилищем, спрятали их надежно в лесу, а уже на следующий день меня, Серегу Покровского и Леху Акимова, который вообще впервые в жизни участвовал в краже, приволокли в ментовку – колоть на чистосердечное признание. Оказывается, какая-то не в меру глазастая воспиталка засекла, как мы лазаем по окнам, и сдала нас с потрохами доблестным «органам»!

В ментовке я поначалу решил немного выпендриться, для форсу, тем более что рядом были друзья, способные заценить мою безумную отвагу. Когда дежурный милиционер спросил у меня имя, фамилию, дату и место рождения, я, широко улыбнувшись, послал его на хуй и отказался отвечать на вопросы. Он попытался было заломать мне руки, дабы надеть на них наручники, но не смог этого сделать – в 15 лет я был довольно-таки здоровым парнем. «Ах ты, ебанный гандон!» – озадаченно воскликнул мент – он был неприятно удивлен моей физической крепостью, – «Ну, я тебе щас покажу кузькину мать!».

Оскорбленный ментяра резвым кабанчиком метнулся в дежурку, чтобы уже через несколько секунд выскочить оттуда с резиновой дубинкой наперевес. Не успел я и глазом моргнуть, как этот мудила со всей дури врезал мне своим «демократизатором» по спине! От боли я взвился, аж до потолка, и как-то супротив своей воли, сам того не желая, поспешно выпалил: «Олег Сукаченко! Родился 16 июля 1973 года в Москве!». «Вот так-то оно лучше!» – удовлетворенно хмыкнул легавый и потащил меня к следователю, который вел наше дело.

Я знал, что в ходе дознания меня продолжат бить (ни разу не было такого, чтобы детдомовцев в отделении не били – менты на то и менты, чтобы пытать и мучить людей), но все-таки тешил себя надеждой, что у этих безжалостных истязателей в погонах не получится меня расколоть. «Пусть что хотят делают, а все-таки не сознаюсь! Буду молчать, как партизан на допросе!» – решил я и приготовился к самому худшему…

В кабинете у следака я имел неудовольствие познакомиться с двумя оперативниками, разыгравшими передо мной хрестоматийную сценку из классического ментовского спектакля «Про злого и доброго следователя», за игрой которых мне, до поры до времени (пока избивать не начали), было даже интересно наблюдать. В мусорах явно пропадал недюжинный актерский талант!

Один из них, невысокий и добродушный на вид толстячок, по-отечески поглядывая на меня, начал свою речь так: «Мы ведь тебе зла не желаем, Олег! Понимаем, что ты парень нормальный и вляпался в эту досадную историю не по своей вине. Расскажи нам, как вы выносили товар, куда его спрятали и иди, гуляй, на все четыре стороны! Даю тебе слово офицера, что после чистосердечного признания ни минуты не задержу тебя в отделении!».

«Ага, знаем мы ваше «слово офицера», мусора поганые! У вас же ни чести, ни совести отродясь не было!». Я смотрел на него глупыми, наивными глазами, стараясь косить под дурачка, а потом промямлил с извиняющимися интонациями: «Дяденька милиционер, я и рад бы помочь следствию, только не понимаю, в чем именно я должен сознаться? Мне кажется, я очутился здесь по какой-то чудовищной ошибке! Меня оклеветали! Очень вас прошу во всем разобраться и восстановить справедливость, потому что мне не к кому больше обратиться!».

Тут в разговор вклинился нервно подпрыгивающий на стуле товарищ толстяка. Всем своим видом он демонстрировал неумолимое желание съездить мне хорошенько с ноги по физиономии. «Слушай, Петрович, нахуя ты с ним разговариваешь?! Ты чего, не видишь, блядь, что он над нами издевается?! Дай я этому мудаку палец сломаю – сразу, как миленький, расскажет все, что было и не было!». (После этих слов я, кажется, чуток побледнел от страха, стараясь, впрочем, по возможности, выглядеть молодцом).

«Да погоди ты, Михалыч!» – успокаивал своего ебанутого коллегу хитро сделанный толстяк, – Тебе бы только что-нибудь сломать! Зачем же так грубо? Мальчуган и сам все осознает и без всякого принуждения нам сейчас напишет чистосердечное признание!». Он повернулся к столу, за которым я сидел и ободряюще подмигнул мне, дескать, не ссы! Пока я здесь, этот костолом тебя не тронет. (К тому моменту на мне уже лица не было).

«Вот тебе бумага и ручка – сказал толстяк, – изложи подробно, ничего не упуская и не утаивая, все обстоятельства совершенного вашей группой преступления. Для твоего удобства мы даже можем выйти из кабинета, чтобы ты мог собраться с мыслями». «Но мне и вправду нечего написать вам» – прошептал я таким расстроенным голосом, будто и в самом деле был не при делах. «Убью, сссука!» – бросился на меня второй отморозок, но в самую последнюю секунду толстяк поймал его за руку и, чуть ли не насильно, усадил на место: «Успеешь еще!». (Теперь он уже не казался мне таким добрячком).

«Не видишь, что ли, – парень уже все понял и готов раскаяться!» – продолжал обрабатывать меня первый мент. – «Просто оступился, бедолага, не с теми дружками связался, ну и завели они его, как водится, на скользкую дорожку! Он и сам сейчас, наверняка, об этом жалеет. Правда, Олежка?». Я едва не прослезился от умиления – нашел, блядь, Олежку! Но упорно молчал, никак на его болтовню не реагируя. Мне было любопытно, чего эти долбоебы еще придумают?

Не дождавшись от меня никакой внятной реакции на свои слова, мой «благодетель» вдруг всплеснул руками, словно спохватившись о чем-то, и быстрым шагом вышел из кабинета, проговорив скороговоркой: «Я отлучусь ненадолго по делу». Сразу же после этого его неадекватный дружок зловеще прошипел в мою сторону: «Ну, теперь-то я с тобой поговорю по-другому, гаденыш!». Самое ужасное, что слова у него не разошлись с делом, и он принялся, не откладывая свою угрозу в долгий ящик, с прямо-таки противоестественным энтузиазмом бить меня уголовным кодексом по голове!

Это была довольно увесистая книга, а потому я уже на третьем ударе начал вопить, что есть силы: «Нееее наааадаааа! Праааашу ваааас!». Но не на шутку разбушевавшийся урод даже не думал останавливаться – видать, ему совсем не жалко было книгу. А что, удобная вещь! Следов на лице не оставляет, а нокаутирующий эффект, как от удара боксерской перчаткой. При этом в бестолковке все так страшно ходит ходуном, хотя там, вроде, и нечему особо сотрясаться. «Руки по швам, я сказал!» – кричал мне легавый садист, и тут же обрушивал на мою бедную голову свой гребаный УК…

Чувствую, надо чего-то срочно придумать, пока он мне все оставшиеся мозги не вышиб окончательно! И тогда я, громко вскрикнув для пущей убедительности, плашмя повалился на пол и начал биться в падучей, старательно изображая приступ эпилепсии. Должен сказать, что вышло у меня это очень натуралистично – помогли уроки брейк-данса, которые я брал у одного из своих приятелей накануне. Надо было видеть мерзких ментов, забегавших вдруг по кабинету, словно ошпаренные кипятком тараканы.

«Эй, Олежка, хватит притворяться!» – испуганно лепетал сладкоречивый толстяк (он на удивление быстро вернулся в комнату, будто никуда не уходил, а стоял и ждал под дверью), но я лишь еще сильнее застонал и даже пустил для верности струйку слюны изо рта. Бьюсь об заклад, что в этот момент легавые с ужасом решили, что переборщили с побоями, и я сейчас окочурюсь прямо у них на глазах!

Во всяком случае, после того как им удалось «привести подследственного в чувство», они меня больше не били, а только пытались устыдить морально. Но я прекрасно понимал, что своих друзей нельзя сдавать нигде, никогда и не при каких обстоятельствах – так уж мы были воспитаны. Сам, как говорится, погибай, а товарища не предавай! По детдомовским законам это был самый страшный, не искупаемый грех!

Какого же было мое потрясение, когда через час менты положили передо мной листок с чистосердечным признанием Сереги Покровского, где он весьма тщательным образом, с удручающими подробностями, которые не могли быть известны мусорам, описал, как мы обворовывали «Сапфир». «Вот видишь, пока ты напрасно и бессмысленно упорствовал, твой друг уже во всем нам сознался!» – радостно скалились легавые. «Этого не может быть!» – растерянно отвечал я им. – «Покровский все придумал! Пусть придет и скажет мне это в лицо!». Но менты не стали устраивать нам очную ставку. Дело и так было раскрыто – чего лишний раз заморачиваться?

Потом, уже по выходу из отделения милиции, я спросил у предателя: «Ты чего, Покров, совсем скурвился?! Нахрена ты нас с Лехой сдал?!». На что этот гаврик, обиженно хлопая своими лупоглазыми зенками, заявил: «Тебя бы так сильно били, Головастик! Я бы посмотрел, как ты все это выдержал!». Меня от его слов буквально вывернуло на изнанку: «Я огреб от ментов не меньше твоего, но в отличие от тебя, Иуды, никого не продал!».

После этого инцидента моя многолетняя дружба с Серегой закончилась. Жалко, конечно, что так вышло. Предают, как известно, только друзья. С врагов-то такой спрос? А вот от близких получить удар в спину всегда горько. Мы, конечно, продолжали время от времени общаться в интернате (куда ты денешься с подводной лодки?), но как друг он перестал для меня существовать. Потому что предавший однажды – предаст и дважды…

Что же касается садистических методов дознания у ментов, то здесь ничего нового в принципе не было – они всегда так работали. Я их где-то даже понимаю. Ну, представьте, сколько долгих дней, а то и недель понадобилось бы следаку, чтобы расколоть какого-нибудь уркагана по всем правилам следственной науки? У него бы только на сбор всевозможных доказательств и проведение экспертиз уходила бы уйма бесценного времени. Да и то не факт, что человек после этого признается. А тут пару раз стукнул задержанного фейсом об тейбл и вуаля – парень во всем сознался!

Вот и думает такой тупоголовый заплечных дел мастер: «Зачем мне весь этот геморрой с доказательной базой, когда я могу, хорошенько отмудохав подозреваемого, получить чистосердечное признание уже через полчаса, ну, или, в крайнем случае, на следующий день» (целую ночь пыток мало кто выдержит!). Причем, все в отделении прекрасно знают, чем занимаются следаки в своих кабинетах, поскольку крики истязаемых слышны, порою, даже на улице – настолько сильно и бесчеловечно их пытают!

Задача любого опера как можно скорее, в максимально кратчайшие сроки, пока вы еще находитесь в паническом состоянии после задержания, расколоть вас не только на совершенное вами преступление, но и, по возможности, заставить взять на себя еще несколько других «висяков», за которые следак должен отчитаться перед своим начальством. Вот почему я считаю ментовскую работу крайне грязной и подлой. За лишнюю галочку в своем послужном списке легавые без раздумий посадят вас на «электрический стул» или отобьют, к ебеням, все почки!

Самое плохое во всем этом, что под раздачу могут попасть и совершенно непричастные к правонарушениям люди! Ладно мы, ребята реально набедокурившие, но сколько совершенно невинных людей вынуждены были оговорить себя под пытками?! Потому что они проходят через точно такую же ломку и подписывают точно такие же признательные показания! А потом едут в лагеря отбывать наказание за преступления, которые они не совершали!

Одним словом, сломать психологически и физически в ментовке можно кого угодно. Поверьте, после того, как вас подвесят на наручниках и пару раз ударят дубинкой по яйцам, вы признаетесь в совершении любого преступления, будь то покушение на Иосифа Сталина или убийство Джона Кеннеди, хотя никогда этих супчиков и в глаза не видели, а родились в абсолютно другую историческую эпоху! Но пойдем уже дальше, прочь из пыточного отделения милиции.

Казалось бы, раскрытая ментами кража на школьном заводике, обернувшаяся для нас, по счастью, лишь легким испугом, должна была как-то вправить нам мозги и оградить от дальнейшего сползания в сторону криминала, однако, вышло с точностью до наоборот – уверовав в собственную везучесть и непотопляемость мы, напротив, ударились во все тяжкие! (Вот как бывает иногда коварна безнаказанность).

Здесь надо заметить, что, классу к восьмому, воровство у нас в интернате развилось просто необычайно, превратившись чуть ли не в любимейший вид спорта и одновременно с этим – в увлекательнейшее, обожаемое многими детдомовцами хобби! Я вспоминаю сегодня своих одноклассников и понимаю, что практически все они чего-то в обязательном порядке, да тырили!

Причем, это были уже не безобидные подростковые шалости, вроде продуктовых краж из магазинов или угонов плохо стоящих велосипедов, а вполне себе серьезные провинности, подозрительно смахивающие на преступления. Кто-то обчищал продовольственные склады, кому-то нравилось «потрошить» кабинеты и офисы, а некоторые воришки, так сказать, высшей квалификации, специализировались на «выносе» квартир. Одним словом, «отрывались» детдомовцы не по-детски!

Помню, как однажды кое-кто из моих товарищей посягнул даже на каморку интернатского завхоза, где хранились новые, еще ни разу никем не надеванные вещи, которые, по идее, должны были выдаваться сиротам. Они, как обычно, подобрали ключи к вожделенной дверце и в течение какой-то пары ночей под покровом темноты вычистили склад самым добросовестным образом, не оставив даже намека на то, что там когда-то была припрятана одежда.

Ребята грузили ее в специальные холщевые мешки, наподобие тех, в которых обычно возят картофель, а затем, перевязав бечевкой, сбрасывали их из окна на улицу, чтобы потом вынести на себе за территорию интерната. Я в этих махинациях не участвовал, поскольку считал, что воровать вещи, предназначенные для детдомовцев – западло! Но пацанов мои, столь странные, угрызения совести, только удивляли. Они считали, что государство в любом случае не обеднеет и купит сиротам одежду еще.

В конце концов, хитрая кастелянша, которая не очень-то баловала нас новыми шмотками, заставляя годами ходить в одном и том же облачении, благополучно списала все эти сворованные вещи. Причем, сумма украденного вышла у нее какой-то совсем уж неприличной. За такие «особо крупные размеры похищенного», согласно советским законам, вполне могли и к стенке поставить! Думаю, что ушлая сквалыжница просто свалила на сирот всю недостачу, которая у нее накопилась за несколько лет. Так что неожиданное ограбление это пришлось ей весьма кстати.

Глава 67

Лучше ужасный конец, нежели ужас без конца!

Жозе Сарамага, писатель

Теперь что касается более серьезных дел, а именно – ограбления квартир. Должен с сожалением признаться, что первую хату мы выставили еще когда учились в четвертом классе. Ну, как выставили – просто залезли туда, воспользовавшись подходящим случаем. Сегодня мне, скорее всего, никто не поверит, но во времена, ругаемого нынче, социализма, нередко проходя мимо двери какой-нибудь квартиры, можно было наткнуться на записку приблизительно следующего содержания: «Ключи под ковриком, обед в холодильнике, вернусь домой не раньше пяти».

Это невероятно наивные (или глупые – по нынешнему разумению) советские граждане информировали своих домочадцев о том, как им следует вести себя в случае, если они вернутся домой раньше обозначенного срока. Странно, что при всей широте своей души они не указывали в записке место, где деньги лежат…

И вот как-то, будучи ужасно голодными, мы решили посмотреть, что за обед оставила нам гостеприимная хозяйка? Нас, конечно, ни при каких условиях нельзя было назвать членами ее семьи, но голод не тетка – уж очень, знаете ли, маленьким троглодитам кушать захотелось!

Мы вытащили из-под половика заветный ключик, открыли им дверь и незамедлительно проследовали на кухню. Там мы очень быстро – благо необходимый навык у нас уже имелся – сожрали все, что обнаружили в холодильнике, после чего, не дожидаясь возвращения радушных хозяев (черт их знает, насколько бы рады они были видеть незваных гостей), покинули хлебосольный дом.

Следующая моя квартирная кража случилась несколько лет спустя. Поскольку я не имел серьезного опыта проникновения в чужие жилища, друзья попросили меня «постоять на шухере», пока они управятся с делами. В мои обязанности входило поймать машину, припарковаться неподалеку от подъезда и наблюдать за обстановкой, чтобы в случае появления ментов предупредить ребят об опасности с помощью автомобильного клаксона. Я поначалу было возмутился, что мне достался такой легкий фронт работы, но они меня успокоили, дескать: «Не волнуйся, если нас поймают, ты получишь срок не меньше!».

В общем, пацаны отправились на дело, а я побрел к дороге, ловить тачку. Вытянул, как полагается, руку и стою, голосую. Жду, значится, когда какой-нибудь «чайник» остановится. Проходит несколько томительных минут, а машины даже не пытаются притормозить рядом со мной! Меня охватывает легкая паника, грозящая перерасти в панический ужас. Думаю, что это за фокусы-покусы, нах?! Взял, на всякий случай, в руку деньги – может вид драгоценных бумажек все-таки заставит водителей обратить на меня внимание? Нет, все также проносятся мимо, обдавая меня водой из грязных луж, и даже не смотрят в мою сторону! Епрст! Им что, бляха муха, деньги не нужны?!

Я начал серьезно волноваться. Представляю: ребята, груженные тяжелыми сумками, выходят из подъезда, а машины нет! То-то же «смеху» будет! И самое главное, подведу ведь пацанов под монастырь! Не дай бог им еще из-за меня попасться! От отчаянья я уже чуть ли не на середину дороги выскочил, в попытке поймать хоть какого-то мудилу, простите, водилу за рулем! Наконец, с превеликими трудностями мне удалось это сделать!

«Тебе что, парень, жить надоело?! Нахрена ты под колеса бросаешься?!» – негодующе закричал мне красномордый от злости шофер, вдарив по тормозам. «А вас по-другому разве остановишь?!» – чертыхнулся я и уже примирительно продолжил – «Дяденька, поедемте в Сокольники, я вам хорошо заплачу. Но прежде, заберем моих друзей от подъезда. Они сейчас соберут вещи и выйдут».

Кстати, я нисколько не обманывал водителя – ребятам и вправду нужно было какое-то время, чтобы уложить похищенные вещи в сумки. Вскоре после того, как мы подкатили к дому, малолетние воришки выскочили со своими огромными баулами на улицу. Видно было, что парни находятся на серьезной «измене» – они судорожно крутили головами, озираясь вокруг. Даже перчатки забыли снять, идиоты!

От охватившего меня страшного беспокойства и реально замаячившей перспективы разоблачения я изгрыз себе все ногти на руках («А вдруг этот хуепутало отвезет нас прямиком в отделение?!» – мнилось мне). Но водитель, по счастью, даже предположить не мог, что столь юные джентльмены могут оказаться закоренелыми крадунами, и он помогает нам скрыться с места преступления.

Спустя час мы уже сидели на блатхате у лишенной родительских прав матери одного из моих подельников. Она взялась «выгодно толкнуть вещички», сворованные ее любимым сынишкой. Когда пацаны, весело смеясь, рассказали ей, как я «стоял на шухере», возмущению мамаши не было предела. «Ну, вы даете, мальчики! У него же зрение – минус пять! Он ничего дальше своего носа не видит! С таким близоруким кротом ни украсть, ни покараулить! Вы бы еще слепого поставили за ментами следить!».

Третья и, надеюсь, последняя квартирная кража, в которой я принимал участие, произошла так. Ко мне обратился детдомовский приятель, попросивший помочь ему вытащить кое-какие вещи из квартиры его хорошего домашнего знакомого. Ну и я, будучи неисправимым болваном, по наивности своей, согласился. Вообще-то глупость, как сказал один неглупый человек – это дар божий, но не следует им сильно злоупотреблять! Я же тогда в натуре фишку не сек абсолютно. Думал, как, товарищу-то, не пособить?

Правда, он мне так толком и не объяснил, почему мы должны проникнуть в жилище этого самого знакомого в его отсутствие? Сказал только, что тот в обиде ни в коем случае не будет, поскольку давно уже находится в колонии для несовершеннолетних, а любящие своего бандитствующего отпрыска родители, согласно устоявшимся традициям этой разбойничьей семейки, отдыхают от трудов неправедных во взрослой тюрьме.

Короче, холодным зимним вечером мы приехали на место будущего преступления и провели, выражаясь военным языком, тщательную рекогносцировку. При осмотре объекта нами было установлено, что входная дверь в халупу, несмотря на все наши попытки вскрыть ее, ни ломику, ни отмычке не поддается, и тогда мы приняли решение штурмовать нехорошую квартиру через окно, благо располагалась она на первом этаже, а окнами своими выходила на занесенный снегом пустырь.

По нашей задумке первым делом надо было аккуратно разбить стекло, после чего залезть в квартиру и провести экспроприацию всех необходимых вещей. Но легко сказать – аккуратно, а как это сделать так, чтобы соседи не обратили внимания на шум? Взяв в руки небольшой камень, я постарался тихо и максимально бесшумно расколоть стекло рядом со шпингалетом так, чтобы затем можно было, просунув руку, открыть все окно. К моему большому удивлению, стекло, будто сговорившись с неподатливой входной дверью, наотрез отказалось разбиваться!

Я попробовал долбануть камнем еще сильнее, но стекло только недовольно заскрипело под моим ударом. Здесь уже нашла коса на камень. Я понимал, что если расхреначить все стекло целиком, то вечерний его звон будет слышан на весь квартал, но и уйти не солоно хлебавши мы не могли. «Боишься – не делай, делаешь – не бойся!» – решил я, и, схватив булыжник поувесистее, метнул его что есть силы в ненавистное стекло! Вы не поверите, но оно, как ни в чем не бывало, осталось стоять на месте! «Бля, у них что там, пуленепробиваемые стекла установлены?!» – ошарашено подумал я.

Оставался лишь один, последний или, как нынче говорят, крайний вариант – ебануть по стеклу предусмотрительно взятым нами ломиком, в надежде на то, что против лома нет приема. И он, наконец-то, сработал! Правда, грохот от разлетевшегося стекла стоял такой, что я был совершенно уверен в том, что менты уже выслали группу захвата по наши продрогшие души!

Выждав для верности с полчаса, и убедившись в том, что легавые, как минимум, задерживаются, мы залезли через разбитое окно в квартиру, тут же плотно занавесив все окна. Свет в комнате решили не включать, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Мало ли какой-нибудь сердобольный собачник потащит свою Жучку на прогулку просраться, и заметит подозрительное мельтешение у соседей! Орудовали с помощью небольшого фонаря и врожденной интуиции. Разговаривали, разумеется, исключительно шепотом. Быстро собрав все необходимые нам вещи, (помнится, я даже спросил на радостях у своего напарника: «Все забыли, ничего не взяли?») мы уже вознамерились было покинуть место преступления, как вдруг…

С улицы послышался какой-то подозрительный шорох, будто кто-то неведомый и грозный притаился под окном, время от времени притопывая ногами от холода на снегу. Мы так и обмерли, замерев на месте! Я неожиданно почувствовал, как у меня от страха на жопе зашевелились волосы! Мне кажется, я даже забыл, как дышать! А зубы у меня так лязгнули друг о дружку, что напомнили клацанье затвора на табельном милицейском оружии.

Услышав этот неприятный характерный звук, мой чересчур впечатлительный товарищ тут же ломанулся, опрокидывая в темноте мебель и спотыкаясь о приготовленные нами к выносу сумки, на кухню – прятаться в мусорный отсек под раковиной. «Долбоеб! Как будто легавые его там не найдут!» – с отвращением подумал я. Но надо было как-то выбираться из задницы, в которую мы, так неосмотрительно по глупости своей, угодили.

Ребята однажды рассказывали мне, что менты предпочитают ловить домушников с вещичками на выходе из квартиры, дабы факт кражи был на лицо. Делается это на тот случай, если человек вдруг заявит, что забрался в чужие апартаменты с целью просто переночевать на новом месте – тогда ему ничего кроме незаконного проникновения в жилище не предъявишь, ведь формально он ничего из квартиры не вынес.

«Значит, мусора устроили нам засаду под окнами и ждут, когда мы вылезем наружу!» – пронеслось у меня в голове. «Что же делать, что же делать?!» – лихорадочно соображал я. «Думай, Головастик! Ты же знаешь, что если спокойно и хладнокровно обдумать любую, пусть даже самую безнадежную ситуацию, то горшочек обязательно какую-нибудь толковую и готовую к употреблению мысль сварит! Не может быть такого, чтобы не было вообще никакого выхода – из любого капкана можно выскочить!».

Как же мне хотелось превратиться сейчас в незаметного для чужого глаза невидимку и съебаться, скрыться, исчезнуть, испариться из этой ужасной, гибельной квартиры! Однако, увы, это было невозможно! Я еще минут двадцать просидел, как истукан, стараясь вообще никак не шевелиться, и лишь напряженно вслушивался в завывания ветра за окном, а потом опять очень медленно, крадучись подошел к подоконнику. Но, что это?! Все тот же пугающий, леденящий сердце шум заставил меня отшатнуться в глубину комнаты – кто-то явно прятался под окном, ожидая, когда мы выйдем, чтобы взять нас с поличным! Я снова обреченно затаился…

Светало. Мой приятель на кухне не подавал признаков жизни. «Идиот, блядь! Наверное, залез в помойное ведро и не может теперь из него вылезти!» – с усмешкой подумал я. А между тем, надо было что-то предпринимать. Ну, не можем же мы, едрит твою размадрит, сидеть здесь до утра?! Если менты пасутся внизу – они все равно нас дождутся. Так что лучше ужасный конец, нежели ужас без конца! Перед смертью, как говорится, не надышишься! Я решительно шагнул к окну, резко отдернул занавеску и… сразу все понял!

Ебицкая сила! Как же мы могли купиться на такую фееричную хуйню?! Страшные звуки, которые на протяжении почти всей ночи сводили нас с ума, производил полиэтиленовый пакет, привязанный кем-то снаружи к ручке оконной рамы! Развеваемый порывами ветра, он периодически скребся об стекло, нагоняя нереальный ужас на едва ли не спятивших от страха домушников!

Я громко позвал своего подельника – он притащился в комнату не сразу, вероятно, ожидая увидеть меня в окружении злых и замерзших сотрудников милиции. А когда узнал в чем дело, радости у него было – полные штаны! Он даже позволил себе немного посмеяться, поражаясь нашей запредельной дурости, но смех его больше походил на рыдания – нервы у парня были ни к черту…

Глава 68

Что же вы стоите, братцы!

Детдомовский клич, приведший к катастрофическим последствиям

Закончилась наша вольница в интернате весьма славно и плачевно (это уж кому как нравится), а именно – кровопролитнейшей дракой с сотрудниками милиции! Причем это было такое грандиозное побоище, которое не только повлияло на всю нашу последующую недолгую жизнь в детском доме, но и заставило вышестоящие органы частично расформировать так некстати взбесившееся учебное заведение!

Подобно тому, как императрица Екатерина Вторая после подавления крестьянского восстания Пугачева переименовала реку Яик в Урал, так и чиновники школьного образования, поразившись бессмысленности и беспощадности детдомовского бунта, изменили даже номер школы, дабы стереть всякую память об этом вопиющем событии!

А началось все, как это чаще всего и бывает в подобных случаях, с сущей безделицы, не заслуживающего внимания пустяка, мелочи… В интернате была объявлена дискотека, на которую новая администрация решила пригласить старых выпускников, которые уже вышли из школы. Те, конечно же, на радостях перепились, и когда заведующий воспитательной частью вознамерился в одиннадцать часов вечера закончить танцульки, потребовали продолжения банкета!

Воспитатель, разумеется, не пошел на поводу у пьяных сирот, чем страшно разозлил последних. Детдомовцы ведь народ простой: если что не так – сразу бьют в рыло! В данном случае, возмущенные неуместной авторитарностью заведующего, они разбили о его голову телефон, по которому он пытался вызвать милицию!

Ну тут, понятное дело, приключился жуткий шум, гам, тарарам и все такое! Пока выпускники, чрезвычайно довольные тем, что замочили стукача-педагога, испортив, одновременно с этим, казенное имущество, весело отплясывали на танцполе (бедняга в этот момент валялся без сознания в своем кабинете), кто-то все-таки вызвал ментов.

Есть подозрение, что это был не на шутку обосравшийся вахтер интерната, который стал невольным свидетелем расправы над высокопоставленным представителем школьной администрации. Одним словом, где-то спустя полчаса после официального закрытия дискотеки (которая, как показали дальнейшие события, только начинала набирать свои обороты!) к интернату подъехала первая, но далеко не последняя в ту феерическую ночь, милицейская машина.

Выскочившие из нее менты сразу же направились на шум музыки, громыхавшей на первом этаже. Войдя в зал, где безобразно прыгали и скакали колесом порядка полусотни не вполне трезвых сирот, доблестные стражи порядка схватили парочку самых осоловевших и плохо державшихся на ногах танцоров, и поволокли их в свою машину.

Естественно, вся дискотека, на правах друзей и товарищей задержанных, без промедления устремилась за ними и высыпала на крыльцо. Ребята просили не забирать своих корешей, а дать им, в кои-то веки, насладиться малоизвестной в интернате танцевальной культурой (у нас и вправду дискотеки устраивались раз в году). Но мусора не обращали на эти просьбы никакого внимания. Они заломали руки пацанам и уже почти посадили их в милицейский «козлик».

Так, скорее всего, ребят и увезли бы в отделение с намерением, как обычно, отхреначить их там по полной программе и все, в общем-то, на этой печальной ноте и закончилось бы, пока кто-то из задержанных сирот не крикнул срывающимся и берущим за душу голосом: «Что же вы стоите, братцы?!».

Как же все-таки бывает велика сила искреннего и к месту сказанного слова! После такого проникновенного и бьющего наотмашь обращения, детдомовцев будто подменили – вместо того, чтобы продолжать униженно просить милиционеров войти в их положение, пацаны набросились на своих извечных обидчиков, и принялись с неукротимой энергией отбивать у грозного противника захваченных в плен товарищей!

Вытаскивая их из машины, детдомовцы отломали к ебеням собачьим дверцу УАЗика, сорвали несколько ментовских погон и разбили лобовое стекло вышеозначенного транспортного средства низким и плоским лбом его водителя! Мусора, конечно же, по привычке начали избивать всех подвернувшихся им под руку, чем только еще больше разозлили сирот. Завязалась нешуточная драка, которая очень скоро переросла в настоящее побоище!

Легавые вызвали подкрепление и вскоре еще два ментовских «козлика», завывая сиренами, влетели на территорию интерната! Но детдомовцы даже не думали сдаваться! Они стаями по несколько человек набрасывались на милиционеров, валили их, толстых и неуклюжих, с ног, колотили по осточертевшим рожам, словно мстя за все те пытки и унижения, что им приходилось претерпевать в отделениях милиции.

Отчаянье и храбрость восставших детдомовцев не знали границ! В них словно бес вселился – никто не думал о последствиях, а лишь о победе здесь и сейчас! Знаете, бывают такие моменты в жизни, когда тебе сам черт не брат! Менты совершенно ничего не могли поделать с целой толпой разъяренных малолеток, и в какой-то момент даже растерялись – они не ожидали такого свирепого и жесткого отпора!

«За горами, за лесами тонет лодка с мусорами. Мусора кричат – спасите, а шпана им – хуй сосите!» – кричал кто-то из наших, и вся толпа детдомовцев радостно гогоча и улюлюкая, подхватывала: «Мусора кричат – спасите, а шпана им – хуй сосите!». «Внимание, внимание! – орали менты в мегафон. – Оказывая сопротивление сотрудникам милиции, вы совершаете противоправные действия, которые не останутся без последствий! Просим вас немедленно разойтись!». А детдомовцам что, их долго уговаривать не надо – они взяли и разошлись! Да так, что менты сами стали этому не рады!

Должен заметить, что нам очень повезло, поскольку милиционерам в советское время категорически запрещалось приезжать в детское учреждение с оружием (да и как бы они стали стрелять по детям?!), а дубинки тогда в милиции только появились и являлись большой редкостью. Таким образом, менты вынуждены были драться с детдомовцами на кулаках, а в этом навыке сироты им не только не уступали, но даже и превосходили!

Тем временем, мусора вызвали себе на подмогу дополнительные силы и в количественном отношении их стало чуть ли не больше, чем детдомовцев. В какой-то момент я насчитал на территории интерната не меньше десятка милицейских машин, согнанных к нам, вероятно, со всех ближайших отделений милиции. Пользуясь своим численным преимуществом, менты стали винтить отчаянно сопротивляющихся выпускников, а мы, понимая, что схватка в открытом поле проиграна, ломанулись под защиту родных стен!

Дальнейшую оборону детдомовцев против штурмующих интернат мусоров возглавил Витька Кособрюх, у которого были свои счеты с ментами – несколько раз они ловили его на воровстве и жестко вышибали показания вместе с остатками и без того не идеального, подорванного уже алкоголем и токсикоманией, здоровья. В роли безжалостного мстителя за поруганное детство, Косой, надо отдать ему должное, был прекрасен!

Он носился, как фурия по третьему этажу, куда мы забежали, в надежде забаррикадироваться от преследовавших нас ментов, и истошно матерился, призывая на головы мусоров все возможные проклятья! «Пацаны, бейте на хуй окна, до которых дотянетесь! Сейчас мы покажем этим козлам прицельное бомбометание!». Детдомовцы тотчас радостно раздербанили все стекла на этаже и стали методично забрасывать ментовские машины нехитрой интернатской мебелью.

Сначала в легавых для пристрелки полетели всякие полуживые стулья и табуретки, а потом уже более увесистые, солидные по весу тумбочки. Детдомовцы хотели сбросить на ментов и шкаф, много лет до этого сумасшедшего дня мирно простоявший в одной из комнат, но, к всеобщему разочарованию, он не пролез в проем окна!

Тем не менее, две тяжелых тумбочки все-таки достигли своих целей, и довольно серьезно помяли крыши милицейских уазиков. Слава богу, к тому времени менты успели выскочить из, скажем честно, весьма легкомысленно припаркованных прямо под нашими окнами машин, и разбежались в разные стороны с удивительным проворством, которого от них никто не ожидал.

«Смотрите, они бегут, бляха-муха! Мы обратили этих мудаков в бегство!» – радостно вопил Косой, бешено трясясь от охватившего его экстаза (он, как обычно, был в жопу пьян). Но я немного охладил его пыл: «Погоди радоваться, Косой! Ты что не видишь, что они забежали в интернат? Через несколько минут менты будут на нашем этаже!».

Мы с Чудаком тут же схватили ближайшую к выходу из палаты кровать и потащили ее, поминутно спотыкаясь, на лестницу – перекрывать единственный вход на этаж. Нашему примеру последовали и другие ребята, которые как муравьи неустанно трудились над обеспечением должной безопасности всего муравейника. К тому времени, как менты, тяжело громыхая сапогами, достигли нашего этажа, перед ними уже лежал такой жуткий завал из железных сеток и всевозможных разбитых предметов мебели, через который даже Суворову с его чудо-богатырями не так-то легко было бы перебраться!

В добавок ко всему, детдомовцы, наглухо заклинившие с помощью всяких подручных средств вход на этаж, предупредили потрясенных столь непочтительным обхождением мусоров, что если кто-то из них сунется через баррикаду и попробует взломать закрытую дверь, то получит нунчаками по плохо соображающей голове. «Мы завалим любого, кто попытается проникнуть на этаж!» – кричали опьяненные небывалой свободой и выжранной под шумок водкой детдомовцы. Надо заметить, что дураков среди ментов не оказалось – никто из них так и не рискнул идти на приступ.

Где-то около двух часов ночи легавые, окончательно подавив, как им казалось, восстание сирот на улице, сняли осаду и отбыли в свои отделения милиции. Мы сразу же воспользовались этой передышкой, и потащили весь мусор, какой только смогли обнаружить на территории интерната (включая сюда стулья и тумбочки, выброшенные нами незадолго до этого из окон) на дорогу, дабы перегородить ментам любую возможность свободного проезда к детскому дому.

Спустя полчаса на проезжей части уже полыхал огромный костер, масштабам которого могли бы позавидовать даже пионеры, трогательно и надрывно прощающиеся с последней сменой в любимом лагере! Обозленные до чертиков, менты снова были вынуждены вернуться к интернату, но заехать на его территорию они уже не могли. Сироты, наблюдая эту, отрадную детдомовскому сердцу, картину, радостно плевались в них из окон.

Еще через какое-то время ментами была вызвана пожарная команда, которая из брандспойта расстреляла наше импровизированное огневище, потушив вместе с ним и остатки боевого запала детдомовцев. Наступило тяжелое похмелье. Было понятно, что такого надругательства над школьной администрацией и советской милицией нам никто не простит!

На следующий день с утра пораньше по интернату уже бегали десятки незнакомых детдомовцам людей, часть которых представляла какие-то комиссии из министерства образования, а часть являлась сотрудниками прокуратуры и прочих карательных органов. Нас начали таскать на допросы. Мы, понятное дело, изображали из себя убежденных толстовцев, противников всякого насилия, а любые попытки обвинить нас в сопротивлении ментам объявили гнусным поклепом, не имеющим ничего общего с действительностью!

Нам, разумеется, заявили, что просто так «этого вот всего» не оставят и что мы еще сильно пожалеем о содеянном, а пока в интернате вводится прямое милицейское управление. Заключалось оно в том, что отныне функцию главного воспитателя стал исполнять какой-то мент, назначенный на этот пост специальным распоряжением вышестоящих органов, на территории школы (правда, теперь уже не под окнами) постоянно дежурила милицейская машина, а охранять общественный порядок в детском доме в ночное время суток поставили действующих сотрудников милиции.

И ведь не обманули, гады – уже ближайшей ночью по нашему коридору расхаживали туда-сюда два здоровенных мента с собаками и детдомовцы, никогда не видавшие в интернате ничего подобного, специально время от времени гавкали из своих палат, чтобы немного позлить мусоров с их четвероногими помощниками. Но в целом, в интернате стало как-то непривычно тихо. Для заведения, где еще вчера всем скопом колотили перепуганных ментов, эту тишину можно было бы назвать даже удивительной!

Глава 69

Я конечно не первый, и последний не я.

Из песни «Господа офицеры», на слова Александра Дольского

После подавления сиротского восстания менты завели несколько уголовных дел на наших взрослых выпускников. Что же касается более мелких участников побоища, то было решено провести в интернате выездное заседание «Комиссии по делам несовершеннолетних», которая и должна была определить нашу судьбу.

Готовилась она не один день – педагогам и легавым нужно было набрать побольше компрометирующего материала, чтобы расквитаться с нами по полной программе. При этом они еще пытались утопить нас нашими же руками. Делалось это следующим образом. Однажды меня вызвал к себе новый заведующий воспитательной частью, поставленный от ментов. Промеж себя мы называли его кратко и, как всегда, исчерпывающе точно – Мудвин.

Это был в высшей степени мудаковатый толстый легаш, главной задачей которого было как следует пройтись безжалостной тяпкой по запущенной детдомовской грядке, дабы посредством жесткой прополки убрать с нее все сорняки и чертополохи, которые мешают расти одобренным свыше овощам и сильно портят внешний вид всего огорода. После того, как я зашел к Мудвину в кабинет, он суетливо закрыл входную дверь, затем приказал мне сесть (я, как водится, отказался, заявив, что «сесть мы всегда успеем»), после чего принялся, расхаживая по комнате, окучивать меня на предмет сотрудничества с администрацией. Хитрые, заплывшие жиром глазки его бегали как у человека, который давно не в ладах со своей совестью.

«Ты же умный парень и должен понимать, что лафа для вас закончилась!» – с издевкой, достойной лучшего применения, говорил мне мерзкий Мудвин. – Больше никакой вольницы мы в интернате не допустим! Сейчас я готовлю документы для отправки некоторых из вас в детскую колонию. Вопрос этот уж решенный, осталось утрясти только некоторые формальности. Слишком много вы тут накуролесили, чтобы подобное поведение могло сойти вам с рук!».

Мудвин остановился посреди комнаты, выждал небольшую паузу и, патетически возвысив голос, продолжил: «Но я совсем не желаю усадить тебя за решетку, Олег! Все будет зависеть от твоего поведения и готовности продемонстрировать свою добрую волю к исправлению!». «Екарный бабай, начались ментовские разводки» – раздраженно подумал я, а вслух глухо спросил: «Чего ходить вокруг да около? Сообщите, что я должен сделать, чтобы избежать колонии?!».

Мудвин с удивлением посмотрел на меня – он явно не ожидал такой постановки вопроса, а затем, гадко улыбаясь, подытожил свою мысль: «Мне кажется, мы сможем договориться! Расскажи мне, что тебе известно о зачинщиках и главных участниках драки с милицией? Кто из ребят в ней участвовал? Что конкретно каждый из них делал? Не волнуйся, дальше этого кабинета ничего не уйдет!».

Я медленно поднял на него свой спокойный, как мне всегда казалось, взгляд, и едва сдерживаясь от колотившей меня изнутри ярости, ответил: «Конечно, не уйдет, потому что я вам ничего не скажу. Вы что, и вправду решили, будто я соглашусь стучать вам на своих друзей?! Можете отправлять меня в вашу ебанную колонию, мне по хую!». Мудвин так и взвился до потолка от злости: «Я тебя посажу, сволочь! Запомни, герой хренов, ты будешь сидеть!». Но я, выбив ногой дверь из кабинета, уже шагал прочь от этого урода к своим ребятам, чтобы предупредить их о том, что в детдоме завелась большая и опасная крыса.

Забегая вперед, скажу, что мне впоследствии просто невероятно, фантастически повезло! После нашего с Мудвином разговора я был абсолютно убежден в том, что этот, то ли бывший, то ли действующий, мент, непременно исполнит свою угрозу и отправит меня в колонию для малолетних преступников. Тем более, признаюсь честно, я тогда этого заслуживал.

Внутренне смирившись с неминуемой своей погибелью для добропорядочного общества (Эх, где наша не пропадала! Чему бывать, того – не миновать!), я даже решил для себя перед отправкой в места, не столь отдаленные, обязательно стукнуть хорошенько своего обидчика где-нибудь в темном углу по куполу. Но, слава богу, вмешался Господин великий случай!

Спасение мое пришло оттуда, откуда, казалось бы, его невозможно было ожидать – через водку! Как-то Мудвин, любивший в общем-то опрокинуть рюмку, другую и знавший толк в горячительных напитках, притащился в интернат, будучи в жопу пьяным. В принципе, он никогда не приходил на работу трезвым, но тут ужрался до такой степени, что даже видавший виды вахтер не смог скрыть своего изумления: «Ты чего-то, Ляксеич, набрался?» – боязливо спросил он и тут же получил по зубам так, что прямо на вахте и скопытился!

К несчастью для мента (и к моему последующему, самому искреннему ликованию!) безобразную сценку эту случайно увидела директриса, которая как раз выходила из своего кабинета в коридор, дабы провести инспекторский обход вверенного ей учреждения. Она сделала чересчур разбуянившемуся Мудвину замечание, на что тот без промедления послал ее в пешее эротическое путешествие, после чего был, благополучно для меня, уволен!

Продержись этот упырь в интернате еще с месяц, и я бы точно его стараниями укатил в колонию для несовершеннолетних, после чего моя судьба могла бы сложиться совершенно по-другому (и что-то мне подсказывает – не самым лучшим для меня образом!). Так я избежал почти уже гарантированной мне Мудвином тюрьмы.

Но вернемся к выездному заседанию «Комиссии по делам несовершеннолетних». Оно было организовано в интернате с большим размахом. Инициаторам сего действия было важно не только покарать некоторых, совсем уже отбившихся от рук детдомовцев, сопроводив их в колонию, но и нагнать жути на тех, кто еще останется учиться в интернате. Каждый потенциальный нарушитель спокойствия отныне должен был знать, что над ним подвешен дамоклов меч неотвратимого наказания!

В актовый зал, куда в приказном порядке согнали все население детского дома, и где происходил суд над самыми отъявленными его хулиганами, нас, малолетних бандитствующих элементов, назначенных уже к отправке в колонию, вызывали по одному. Сначала туда приволокли моих друзей и товарищей по несчастью, снискавших себе славу первых дебоширов и безобразников: Макса Чудакова, Сергея Покровского, Сергея Андрюшенко. Замыкающим же этой славной когорты числился я. По всей видимости, расправу надо мной Комиссия решила оставить на десерт.

Меня пригласили занять позорное лобное место, прямо на сцене, где должна была состояться для начала моя, скажем так, гражданская казнь. «Так, Олег Сукаченко? Пятнадцать лет? Ну, рассказывай, голубчик, как ты докатился до жизни такой?» – ядовито презрительным тоном спросила меня тощая, как жердь чиновница, исполняющая обязанности Председателя вышеозначенной Комиссии. Она вместе с еще двумя подпевалами восседала за накрытым красным сукном столом и неотрывно сверлила меня, пожалуй, даже излишне строгим, взглядом из-под своих бессовестных очков.

«Что вы имеете в виду?» – деланно удивился я. «Хватит паясничать! Встань ровно, когда с тобой разговаривают взрослые! Что это за неуважение к Комиссии?! Ты прекрасно понимаешь, почему мы тебя сюда вызвали. Твое поведение иначе, как отвратительным, не назовешь! Учителя жалуются, что ты совершенно перестал учиться, то и дело дерзишь педагогам! У тебя несколько приводов в милицию, ты неоднократно попадался на воровстве! Да еще эта драка с сотрудниками милиции!» – Председательша на секунду перевела дух, но лишь для того, чтобы продолжить обличать меня самым беспощадным образом. Кажется, возмущению ее не было предела.

«Мы затребовали характеристику на ученика 8 А класса Олега Сукаченко у главного воспитателя интерната и вот, что в ней сказано» – далее эта дура, обращаясь к притихшему залу, прочитала потрясающий по своей лживости поклеп, который состряпал на меня уже известный читателю Мудвин, из которого я с удивлением узнал, что хуже меня может быть только людоед, да и то не всегда, поскольку он хотя бы любит свою потенциальную еду. Я же никого уже давно ни во что не ставлю, крайне разлагающе (ага, как алкоголь на печень!) действую на своих одноклассников, сколотил устойчивую бандитскую группу и все в таком же, довольно мерзопакостном, надо признаться, ключе.

В общем, по-хорошему, меня не в колонию надо отправлять, а расстреливать! И чем раньше, тем лучше. Ну, думаю, Мудвин-гаденыш, удружил… Такую убийственную характеристику надо было еще постараться накатать! Хорошо, что он так удачно и ко времени нажрался, самовыпилившись из интерната прежде, чем началось это судилище. А то бы сейчас больше всех радовался, скотина, увидев, в какой безвыходной ситуации я с его помощью очутился!

Наконец, председательша озвучила весь имеющийся у нее компромат, аккуратно сложила все эти бичующие, клеймящие и покрывающие меня позором бумажки в серую, мышиного цвета папку и предложила собравшимся высказываться. В зале тут же обнаружились две или три безмозглые педагогические курицы, которые решили, пользуясь удобным случаем, свести со мной счеты в точном соответствии с известной негодяйской философией: «Падающего – толкни, упавшего – добей!».

Не на шутку раскудахтавшись, они, что называется, щедрой рукой, добавили еще несколько черных красок и к без того уже более чем мрачному моему портрету. Ну, что же, не буду скрывать – отчасти я заслужил все эти упреки. Но зачем же вы так нахраписто и торжествующе пытаетесь сломать мне жизнь? Неужели вам от этого станет спокойнее на душе?.. Да, я отнюдь не являлся сосредоточием всех добродетелей, возможно у меня их и не было вовсе, но я никогда не подличал, не бил исподтишка и уж точно не упивался беззащитностью своих оппонентов!

Я стоял и молча смотрел в зал на ребят, на моих друзей-детдомовцев, которые, вероятно, всей душой сочувствовали мне, но ничем не могли помочь. А что я? Моя песенка уже, по-видимому, была спета. Но кто поможет им, этим напряженно притихшим пацанам и девчатам, когда суровая и беспощадная действительность гильотиной обрушится на их бедовые головы? Ведь я, конечно, не первый, кто стал жертвой этой отвратительной детдомовской системы, но и последний не я… И тут до моего уха донеслось: «Сукаченко, у тебя есть, что сказать Комиссии и уважаемому собранию?».

Я понимал, что это, скорее всего, мой последний шанс о чем-то поведать людям, которых мне, вполне может статься, и не доведется больше увидеть. В эту самую важную и горькую минуту внезапно у меня, несмотря на полное отсутствие, какого бы то ни было, опыта публичного выступления, вдруг откуда-то прорезалось, поразившее меня самого, красноречие и я начал взволнованно, опасаясь лишь того, как бы меня не перебили на полуслове, говорить о том, что уже давно являлось предметом моих тяжких раздумий:

«Вот вы говорите, что мы, детдомовцы, пропащие и ни к чему не способные люди! Мерзавцы, лишенные чувства элементарной благодарности! Подрастающие бандиты, по которым тюрьма плачет! Возможно, что это и так – вам, взрослым, виднее! Но позвольте спросить, кто нас сделал таковыми?! Кто превратил маленьких, повернутых к добру карапузов, какими по умолчанию являются все дети, в почти сформировавшихся преступников, от которых вы теперь так лихорадочно пытаетесь избавиться?!

Разве не вы, еще в малые наши годы, безжалостно гноили детдомовцев по психбольницам да карцерам, чтобы ломать там еще не окрепшую ребячью психику и волю?! Не вы ли чуть позже науськивали старших бить нас смертным боем, дабы мы не портили вам вашей педагогической отчетности?! За все годы, проведенные в детском доме, мы от вас слова сердечного ни разу в свой адрес не слышали! Вы же нас иначе, как дебилами и бандитами, не называли!

И вот теперь, когда мы и вправду из ничего не соображающих дебилов превратились в почти закоренелых бандитов (а других вариантов нам в принципе не оставили, потому что, как вы лодку назовете, так она и поплывет!), вы решили умыть руки, засадив нас в колонию для малолетних преступников! Молодцы, блядь, нечего сказать!».

Тут я на какое-то время осекся, и подумал про себя: «Боже мой, что я вообще несу?! Разве это нужно сейчас говорить?! Какие неприятные, злые слова срываются с моего языка! Мне же каяться надо, вымаливать прощение, а я зачем-то пошел в разнос. Не простят мне члены Комиссии такой наглости, ох, не простят… Да и хрен с ними, в конце концов! Сдохла кляча, пропадай и телега! Помирать, так с музыкой!».

«Так вот, – продолжил я свое выступление или, точнее выражаясь, наступление, – к сожалению, наш детский дом уже давно стал таким местом, где всем, по большому счету, глубоко насрать друг на друга! Детям на взрослых, а взрослым – на детей! Мы вас никогда не уважали, а вы всегда относились к нам с плохо скрываемым презрением.

Все, что вам было нужно от нас – это четкое выполнение требований строгого режима. Встали, сели, пошли, поели… И чтоб непременно все вместе, строем, по команде! Потому что для вас так было удобнее! И больше вас, по большому счету, ничего не интересовало! Куда уж тут было заглянуть в душу ребенка, узнать, как он живет, чем дышит? Да просто, погладить его по голове…»

В зале стояла такая напряженная, звенящая тишина, что не слышно было даже дыхания собравшихся. Чего там говорить, когда сама председательша выездной Комиссии, протирая неожиданно вдруг запотевшие очки, раскрыла свой рот от удивления. Наверное, никогда еще за всю историю интерната под сводами его не звучали столь возмутительные и обличительные для взрослых речи. Но меня меньше всего интересовало, что обо мне подумают или скажут другие. Мне важно было сказать то, что думаю я.

«При такой степени взаимного безразличия, уверяю вас, совсем немудрено отбиться от рук, превратиться в самого отъявленного хулигана, натворить тех самых «жутких делов», о которых теперь все вы так лицемерно сокрушаетесь! Особенно, когда тебе изначально немного лет и за спиной у тебя нет никакого мудрого наставника или хотя бы жизненного опыта, который, сам по себе, стоит ста советчиков.

Ну, а если говорить совсем честно, то именно факт этого суда над нами, каким бы справедливым и оправданным он вам ни казался, свидетельствует о полном вашем педагогическом поражении! Но вы никогда в этом, конечно же, не признаетесь, поскольку это означало бы расписаться в собственной профессиональной несостоятельности! Конечно, проще всего обвинить во всем ребенка, спихнуть на него вину за все свои взрослые прегрешения, но станет ли вам от этого легче?!».

Так говорил я – маленький, отчаянный Головастик, бьющийся не столько за себя, сколько за всех несчастных детдомовцев, попавших в эту страшную интернатскую западню, больше похожую на мясорубку! А может, мне это только сегодня так кажется, а тогда я просто взволнованно мычал что-то нечленораздельное, поскольку не умел еще толком изъясняться и выражать свои мысли?

Как бы то ни было, Комиссия, выслушав, что называется, все стороны конфликта приняла решение, которое иначе, как чудом не назовешь – меня оставили в интернате, предупредив, правда, что после первого же серьезного проступка покарают по всей строгости закона. Вероятно, на специалистов по несовершеннолетним правонарушителям произвело большое впечатление мое яростное и бестолковое стремление научить взрослых уму-разуму. Но это не доставило мне никакой радости, ведь несколько моих друзей все-таки «загнали за Можай».

Так, например, Макса Чудакова отправили отбывать наказание в тюрьму на малолетку (против него было возбуждено несколько уголовных дел за кражи), а Серегу Андрюшенко – в детскую исправительную колонию. Понятно, что, пройдя в интернате огонь и воду, получив серьезную физическую и моральную закалку, они не потерялись и на новом месте.

Макс не сломался и выжил на малолетке, хотя там в те времена творился такой беспредел, что даже взрослые зеки, узнавая подробности, диву давались. Одна только сумасшедшая «прописка» чего стоила! Чудаков прошел все эти испытания достойно и поднялся во взрослую тюрьму уважаемым арестантом, или как там это у них называется?..

Серега же, будучи парнем крайне наглым и дерзким, очень быстро с помощью своих не рассуждающих кулаков подмял под себя всю колонию. В какой-то момент Андрюшенко так допек тамошних обитателей (тоже, кстати, далеко не маменькиных сынков), что они набросились на него всей толпой и сломали ему обе ноги. Он потом своих обидчиков по одному выдергивал и наказывал.

Да, и Макс, и Серега, с точки зрения детдомовских педагогов, не были подарками, мягко говоря! И тот и другой, в каком-то смысле, страдали рано проявившейся у них клептоманией, что выражалось в безудержном стремлении украсть все, что плохо лежит и мозолит глаза. И тот и другой отличались жестким и неуступчивым нравом, позволяющим преодолевать им всякие препоны. И тот и другой не признавали никаких авторитетов и всегда шли наперекор течению.

Но ведь именно из таких людей и получаются, при правильной огранке, самые цельные и способные ко многому натуры! Ибо детское упрямство со временем перерастает в стойкость и твердость характера, стремление везде быть первым развивает лидерские качества, а готовность при любом раскладе отвечать за свои слова закладывает такие основополагающие мужские ценности, как надежность и ответственность.

Одним словом, если бы бьющую фонтаном энергию этих парней кто-то сызмальства направил в правильное русло, из них могли бы вырасти прекрасные, полезные нашему обществу люди! Но некому в интернате, к сожалению, было вправить им мозги, вывести на широкую и светлую дорогу, и потому, проплутав где-то в грязи и потемках, они более-менее «преуспели» лишь на криминальном поприще. А это такая проклятая колея, из которой не так-то легко выбраться.

И кто знает, если бы к ним в свое время отнеслись по-человечески, если бы не рубили с плеча, с горяча на Комиссии, если бы попытались хоть самую малость побороться за мальчишек, то возможно, по-другому бы сложилась их жизнь. А так загубили ребят на корню, и пропали они ни за что, ни про что, как срезанные косой стебельки на бескрайнем русском поле.

Глава 70

По приютам я с детства скитался, не имея родного угла.

Ах, зачем я на свет появился и зачем меня мать родила?!

Из «Песни беспризорника», слова и музыка народные

Ну, зачем меня мать родила, я до сих пор еще до конца не разобрался (смысл жизни все как-то ускользает от моего цепкого и вдумчивого взгляда), а вот что касается всяких приютских учреждений, о которых поется в известной песне из кинофильма «Республика ШКИД», то их я на своем веку повидал немало. Это и дом ребенка, и детский дом, и школа-интернат.

В общем, буквально с младых ногтей я воспитывался государством. Помните в «Место встречи изменить нельзя» Глеб Жеглов говорит о пареньке, определяемом в приют: «Ничего, вырастет – не хуже других будет!». Вот и я тоже вырос с божьей и государственной помощью в, казалось бы, разных детдомах…

Но было во всех этих казенных заведениях что-то такое, что делало их очень похожими друг на дружку. А именно – сиротский, леденящий душу холод и тотальное ко всему безразличие, причем как со стороны взрослых, так и со стороны детей. В этой-то повальной атмосфере нелюбви, непонимания, мы и сформировались, что имело просто катастрофические последствия для многих из нас!

Считается, будто детдомовцы, зачастую – очень жестокие и бессердечные люди. Немудрено, что из них потом вырастают всякие преступники, злоумышленники и прочие маргиналы. Хочется спросить, а какими эти ребята еще должны быть, когда они ничего хорошего в своей жизни не видели? Согласитесь, наивно было бы ожидать от человека, который по большей части сталкивался лишь со злом, что он будет творить добрые дела.

Приведу вам такой пример. У нас в интернате был достаточно большой класс, в котором учились как ребята, так и девчата. Про прекрасную часть нашего ученического коллектива ничего говорить не буду, поскольку все девчонки вроде бы счастливо избежали и сумы, и тюрьмы, хотя не обошлось и без эксцессов (одна девочка все-таки спилась и закончила жизнь весьма трагично). А вот в отношении ребят, статистика просто удручающая!

Из двадцати парней, с которыми мы вместе тянули детдомовскую лямку, как минимум десять человек (половина списочного состава!) прошли впоследствии через тюрьмы и лагеря. Причем многие из них стали убежденными рецидивистами и «чалились» на зонах не по одному разу. Спрашивается, что это вообще за жуткая система такая, которая выдавала на-гора столь огромный процент выбраковки человеческого материала?!

А теперь умножьте этот убийственный процент на сотни детских домов и интернатов, которые имелись тогда в нашей огромной стране! Мне страшно представить, сколько отъявленных воров, грабителей и насильников подарили обществу эти казенные сиротские учреждения! Да что там говорить, когда и сам я лишь каким-то чудом избежал уже, казалось бы, уготованной мне карьеры преступника.

Так что интернатские педагоги могут заниматься каким угодно очковтирательством, рассказывая о том, как светло, тепло и уютно в доверенных их попечительству приютах (не знаю, может и правда в современных детдомах с бытом стало получше) – все это не имеет никакого значения. Главное – приведенная выше статистика, которая красноречивее всего поведает вам об истинных результатах работы того или иного сиротского учреждения. Ведь за каждой из этих бездушных цифр стоит, как минимум, одна искалеченная человеческая жизнь!

И все-таки, почему детдомовцы так часто дуркуют и куролесят? Что заставляет их раз за разом нарушать закон? Надо отметить, что интернат (по крайней мере, в том виде, в котором я его оставил) представлял собой довольно-таки закрытую систему с нередко искаженными представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. С чисто детдомовскими нормами жизни. Для нас криминальное поведение было не только «прекрасным» средством от скуки, но и возможностью как-то проявить себя, завоевать авторитет.

Кроме того, детдомовцы, в значительной массе своей – удивительно безнадежный (в смысле – потерявший всякую надежду) народ. Мне не часто потом доводилось встречать среди обычных людей столь же мрачных типов, которые бы также наплевательски относились к своей жизни, как делали это сироты.

Уж не знаю, что было тому виной – общий ли пессимистический их настрой, проистекающий от некоторых особенностей биографии, или абсолютное неверие в собственные силы, в способность хоть что-то изменить к лучшему? Они как бы махнули на себя рукой, безропотно записавшись в изгои, типа, нам уже в этой жизни ничего не светит, мы – пропащие люди! А ведь давно известно, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих и если ты сам себе не поможешь, то никто тебе помогать не будет…

Откуда вообще в нашей стране берутся сироты? Вроде ни войн больших, ни голода, ни массовых смертей давно уже не было! Более того, у большинства детдомовцев имеются вполне себе живые родители – те еще чудики! Казалось бы, радуйтесь, что у вас народились детишки! Ведь это такое счастье! Но нет, сдают своих кровиночек в детские дома, на казенное обеспечение. Видимо для того, чтобы осчастливить еще и государство…

А дети что? Они же не виноваты, что родились не у совсем порядочных, мягко говоря, людей и не в очень подходящем для радостной жизни месте. Но дело уже сделано, жребий брошен и ребенку ничего не остается, как смириться со своей нелегкой судьбой и безропотно скитаться по сиротским приютам – выбора-то ему не оставили! Так уж на роду, видать, бедолаге написано – терпеть и мучиться.

А самое во всем этом ужасное, что и будущее детдомовца покрыто непроницаемым мраком. Это хорошо, если найдется где-нибудь добрый человек, который возьмет на себя ответственность за своего подопечного, наставит его на путь истинный и он, удачно преодолев все напасти и обойдя расставленные злым роком капканы, что называется, «выбьется в люди».

Или же сам детдомовец, благодаря своему бойцовскому характеру и неожиданно проявившимся у него добродетелям, пойдет по жизни упорно и неостановимо, как ледокол, ломая лед недоверия к себе со стороны окружающих и пробивая дорогу в ледяных торосах, нагроможденных одно на другое тяжелых жизненных обстоятельств – к заветной цели!

А если такой удачи не случится? Никто не пожалеет бедного сироту, не ужаснется его мытарствам, не поможет справиться с трудностями, которые сыплются на него, как из рога изобилия! И пропадет человек, как пить дать, пропадет без родной души в этом черством мире. «Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали»…

Много ли мы вообще знаем о дальнейшей судьбе ребят, выходящих из интерната? Тяжело обычным, домашним детям. Детдомовским тяжелее вдвойне. Получив нищенское государственное пособие (в наше время, это был минимальный набор общепитовской посуды и списанная из-за старости кровать – хорошо хоть не веревка с мылом!), они буквально выталкиваются за ворота ставшей вмиг им чужой обители. Но, что их ждет впереди?

Многие выпускники, впервые столкнувшись с суровой действительностью, испытывают что-то на вроде шока! Только представьте: всю жизнь их одевали, кормили, не прося ничего взамен – это было как само собою разумеющееся… И вдруг оказывается, что никто ничего никому не должен. Что за все в этом мире надо платить!

Мы же жили в интернате, как при коммунизме – да, хреновом, с постоянными побоями и оскорблениями, но все же коммунизме, когда все, начиная от еды и заканчивая одеждой, тебе выдавали бесплатно. Смешно вспомнить, но о существовании денег я более-менее твердо узнал лишь тогда, когда перешел в четвертый класс и старшие стали заставлять меня стрелять их на улице.

А тут ты неожиданно вынужден сам думать о своем пропитании и выживании. Причем, в ежедневном режиме. Некоторые детдомовцы ломаются, что немудрено. Не имея какой-либо профессии и опыта самостоятельной жизни, без элементарных житейских навыков и поддержки близких родственников, они не находят ничего лучше, как заняться воровством, что тут же приводит их на скамью подсудимых…

Я уже не раз писал здесь, что, будучи плоть от плоти продуктом интернатской системы (шутка ли сказать – с первого дня жизни в ней прозябал!), впитав в себя многие ее малоприятные особенности и совершенно не зная другой жизни, не имея перед глазами положительных примеров, я совершал немало отвратительных поступков, за которые мне до сих пор бывает стыдно.

Случалось, что я воровал, чего делать ни в коем случае не стоило, или дрался, когда этого можно было избежать. Иногда я оскорблял людей, которые этого совершенно не заслуживали или шел на поводу у тех, за кем не следовало идти. В общем, допускал по детскому скудоумию своему множество ошибок, о которых можно, конечно, нынче сожалеть, но которые уже не исправишь.

Я вообще очень переживаю, что не умел по молодости лет контролировать свои эмоции и нередко срывался, выходил из себя. Помните, как у Есенина: «Ну, кто ж из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, кто крепким в качке оставался». Вот и я тоже, получается, не избежал этого грехопадения – мог иногда позволить себе из-за какой-то ерунды взорваться на пустом месте, наорать на человека, обматерить его и даже ударить.

И что самое плохое при этом, что во мне в такой момент начинало играть необычайно приятное, но крайне отвратительное по своей сути ощущение ложно понятого всемогущества: «Вот я, оказывается, какой крутой – могу растоптать своего соперника, а он мне не в состоянии ничего ответить!». На самом же деле, это чувство, от которого нормальному человеку следует шарахаться, как черту от ладана. Потому что иногда, даже восстанавливая справедливость, можно легко оказаться не правым и наломать таких дров, что лучше было бы и вовсе не браться за дело!

Да, все это было и никуда уже теперь от этого не денешься! Ничего из опыта своей, такой до обидного ужасной, и такой удивительно прекрасной жизни не выбросишь! А все-таки (тешу я себя надеждой) может быть моя благоприобретенная способность признавать и анализировать свои ошибки поможет мне хотя бы частично искупить грехи моего трудного детства? Собственно, ради такого результата, в том числе, и стоило написать эту книгу.

Глава 71

Куда пойти учиться?

Сакраментальный вопрос, который терзает всех выпускников школы

В восьмом классе специальным решением городского управления народного образования (случай невиданный в советской школе!), в нашем интернате отменили 9 и 10 классы, чтобы ни одна приютская вошь не смогла, чего доброго, прошмыгнуть дальше! Причем, сие удивительное нововведение продолжалось всего лишь год, а уже на следующий все классы благополучно вернули на свое законное место!

Сделано это было для того, чтобы выкинуть нас всем скопом за ворота – взрослые посчитали, что никто из нашего класса не достоин полного среднего образования. Исключения не сделали даже для девчонок! Видать, мы своим бандитским поведением так страшно допекли учителей и педагогов, что они решили с помощью беспрецедентных мер безопасности раз и навсегда избавиться от всего нашего криминального выпуска, чтобы мы не смогли еще два года терроризировать родную школу! Хотя, положа руку на сердце, должен признаться, что я бы тоже на месте взрослых выставил нас из интерната – уж очень мы к тому времени оборзели!

И тут перед нами со всей остротой встал сакраментальный вопрос: «Куда пойти учиться?». Как на него отвечали тогда в обычных, нормальных учебных заведениях? Просто брали без пяти минут выпускников и начинали возить их по всяким предприятиям, типа каких-нибудь хлебозаводов, парикмахерских и прочих ремонтных мастерских. Дабы вчерашние школьники могли определиться со своей будущей профессией.

Нас же, детдомовцев, первым делом повезли… Куда бы вы думали? Бьюсь об заклад, что никогда не угадаете! Правильно, в тюрьму! Чтобы мы на собственной шкуре прочувствовали, где нам придется постигать жизненные университеты, в случае, если мы не возьмемся за ум. Да уж, юноше, выбирающему дорогу в жизни, обдумывающему, так сказать, свое житье, самое время отправляться на экскурсию в тюрьму – лучшего места для размышлений ему не найти!

Если быть совсем уж точным, то это был специальный тюремный корпус для малолеток, куда как раз накануне засадили нашего друга и одноклассника Макса Чудакова. Он должен был отбывать там наказание до достижения им совершеннолетнего возраста, а уже потом его «поднимали на взросляк». Людям, которые придумали для нас эту ознакомительную поездку, не откажешь в находчивости и наличии довольно специфического черного юмора. Но надо сказать, что впечатление на меня эта экскурсия произвела просто ошеломляющее!

А началась она с того, что всех желающих увидеть Макса посадили в автобус и отправили в то самое заведение, которое, несмотря на все неработающие зароки, все же лучше не посещать! Пока мы ехали до тюрьмы, я неотвязно думал о Чудаке и, странное дело, в голову мне почему-то лезли все какие-то на удивление веселые истории.

Может быть потому, что где-то в глубине души, я радовался скорой встрече со своим старым другом, пусть даже и в таком стремном месте. А может и от того, что Макс был очень смешливым парнем и эта природная жизнерадостность распространялась даже на его криминальные делишки, придавая им какой-то комичный и забавный оттенок. Помню, как однажды Чудак рассказывал мне про такой, случившийся с ним конфуз:

Заходит он как-то со своим подельником в квартиру, предварительно открыв входную дверь подобранным ключом. По-хозяйски проходит на кухню, дабы подкрепиться чем-то, прежде чем выносить ворованные вещи. Глядь, а там за столом вся семья в сборе сидит, и тарелки с аппетитом облизывает – обедает, значит!

Макс, разумеется, перед тем, как залезть в квартиру, добросовестно прозванивал ее, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь дома. Но постояльцы то ли не услышали звонка, то ли он в принципе не работал… В общем, несколько томительных секунд удивленный такой засадой Чудак смотрел на хозяев, а те – на незваного гостя! Возникла неловкая пауза, грозившая затянуться! И тут Макса осенило! «А чего это у вас дверь открыта?» – как ни в чем не бывало поинтересовался он у опешивших домочадцев. – Устроили тут, понимаешь, проходной двор!».

«Простите, но мы закрывали дверь!» – воскликнули одновременно все сидящие за столом. Но Макс продолжал им строго выговаривать: «А как я, по-вашему, сюда зашел? Через форточку, что ли?!». Тут какая-то баба, видимо смекнув, в чем дело, громко завизжала и Чудак стремительно ломанулся из кухни на лестничную площадку, не дожидаясь, пока хозяева квартиры окончательно придут в чувство!

А то был еще такой случай. Как-то Макс решил взять на дело свою боевую подругу Ксюху Симонову (некоторые детдомовки воровали не хуже парней и по праву могли считаться заслуженными воровайками). Вскрыли они на пару какой-то «гинекологический кабинет» – Чудак оттуда сумочки женские берет и на Ксюху, как на елку, вешает. Та от счастья аж светится вся – у нее таких украшений отродясь не было!

Через какое-то время, убравшись в безопасное место, наши Бонни и Клайд стали потрошить сумки на предмет их содержимого. Макс в них, как обычно деньги ищет, а затем, ничтоже сумняшеся, выбрасывает себе за плечо. Ксюха, видя такое чудовищное пренебрежение любимыми вещичками, чуть не захлебнулась в собственных слюнях от возмущения! «Ты зачем, дурья твоя голова, сумочки выбрасываешь?!» – кричит она Максу. «Иди в жопу, Ксю, там все равно денег нет!» – отвечает он ей. «Да погоди ты со своими деньгами – в них же косметика!». И смех, и грех с этими девчонками.

Кстати, Макс с Ксюхой так на этих воровских семинарах спелись, так прикипели друг к дружке, что спустя несколько лет, после очередной отсидки Чудака, женились и стали жить полноценной бандюганской семьей, разлучаемой только следующими сроками Макса, который и не собирался завязывать с делом всей своей жизни. Но все это случилось значительно позже…

А пока мы подъехали к тюрьме, которая должна была ответить нам на вопрос: «Куда пойти учиться?». Честно признаться, это прикольно, конечно, вспоминать порой о некоторых проделках Макса, вот только результат у его похождений получился не очень-то веселый! Нас завели в более чем мрачное учреждение, по сравнению с которым наш облезлый интернат смотрелся, как помпезный дворец пионеров.

Все внутреннее убранство его состояло из длинных, гулких коридоров, многократно усиливающих любой шорох, обитых железом дверей и толстых, в палец толщиной, решеток. Даже находиться в таком помещении было психологически тяжело, а уж сидеть в нем годами, наверное, и вовсе нестерпимо! Впрочем, человек, как известно, ко всему привыкает.

Через несколько минут по распоряжению начальника тюрьмы надзиратели привели в камеру для свиданий Макса. Он не ожидал нас увидеть и поначалу даже растерялся. Пока с Чудака снимали наручники, мы приветствовали его радостными возгласами. Хотя радости в его положении было мало, конечно. Но надо же было нам как-то поддержать нашего друга.

Знаете, бывают иногда такие моменты в жизни, когда ты совершенно не понимаешь, как себя вести. С одной стороны от нас стоял Макс, с которым мы в одном детдоме выросли и не один пуд соли вместе съели, а с другой – нелюбимые нами менты, от которых теперь полностью зависела его жизнь. Как бы не навредить ему неосторожным словом или жестом!

Мы принялись задавать Максу разные, преимущественно идиотские вопросы. Спрашивали, например, как он себя чувствует на новом месте и прочую лабуду. Нам и самим была понятна глупость наших расспросов. Ну, как может чувствовать себя человек в тюрьме? Хуево, конечно! Собственно, даже по удрученному состоянию Чудака было видно, что большого удовольствия от пребывания за решеткой он не получает. Однако, мы должны были хоть о чем-то разговаривать с Максом, несмотря на всю нашу нестерпимую жалость к нему. Не стоять же и молчать скорбно, в самом деле…

Тем более, что на встречу нам выделили не так много времени. Минут через десять менты заявили, что свидание окончено и попросили нас закругляться. Мы оставили Максу традиционные для тюремной передачи сигареты, чай, конфеты и стали неловко прощаться. Страшно переживая за своего попавшего в беду друга, я попросил Чудака держаться! Невзирая ни на что, не отчаиваться! А уж мы его одного не оставим! Макс посмотрел на меня пристально и тихо сказал: «Головастик, я от судьбы своей дурной убежать хотел. Но не судьба видно». И я впервые увидел, как в глазах у него блеснули слезы, и сам я из-за этого ужасно смутился и расстроился…

Спустя какое-то время мы уже шли под демонстративно вежливым конвоем сопровождавших нас к выходу ментов (с арестантами, небось, они себя так предусмотрительно не ведут), и я думал: «Как же это все-таки жутко несправедливо! Вот я сейчас через пару минут выйду из этой гребаной тюрьмы на волю, а бедный Макс останется в ней черт знает еще сколько времени! Разве это нормально, что пятнадцатилетний пацан, только начинающий свой жизненный путь, обречен прозябать в столь гнетущем и тоскливом месте?!

Да и по правде сказать – чего нам, дуракам, не жилось! Столько дорог разных – выбирай любую, и топай по ней в свое удовольствие! Нет, обязательно отыщем, по дурости своей, самую гибельную и запутанную тропу, на которой легко не только заблудиться, но и с жизнью проститься! Как сказал один неглупый человек по имени Антон Чехов: «В сущности, жизнь очень простая штука, и надо сильно постараться, чтобы ее испортить».

Как же обидно, что какие-то правильные вещи становятся доступными нам слишком поздно. К сожалению, так чаще всего и бывает – хорошая мысля приходит опосля. Быть может, если бы нас свозили на эту экскурсию в тюрьму чуть раньше, наш друг не загремел бы в каталажку. Да и мы бы, наверняка, многое пересмотрели в своем поведении – сидеть-то никому не хочется! Одно дело, когда ты думаешь о тюрьме, как о чем-то далеком и умозрительном, а другое, когда вдруг оказываешься непосредственно в ее мрачных стенах. Впечатление, уверяю вас, сногсшибательное!

Во всяком случае, сразу же после этой ознакомительной поездки я вдруг резко засобирался в институт, получать высшее образование (что было необычайной редкостью тогда среди детдомовцев). Мне неожиданно перехотелось заниматься, каким бы то ни было, криминалом. «А что, – думаю, – поворовал и хватит! Хорошего понемножку, как говорится! Надо иногда и за голову браться тем, у кого она есть! Не могу же я всю жизнь просидеть за решеткой! В интернате были решетки, в тюрьме решетки – что же в этом, черт побери, привлекательного?!».

Именно тогда я окончательно понял, что уголовщина – это не мое и быть правонарушителем мне не нравится. Ну не везет человеку, слава богу, на этом сомнительном поприще! Да и не получал я никогда удовольствия, обворовывая других. Через силу куролесил. Все-таки мутное это дело – тырить то, что тебе не принадлежит! Мучиться потом угрызениями совести. Лучше, как говорил мой дед, жить скромно, но зато честно смотреть в глаза людям. С тех пор, я больше ни разу ничего и нигде не украл. А воровство так и осталось горьким и постыдным воспоминанием из моего детдомовского прошлого.

Глава 72

Золотистым звоном наше прошлое

покатилось вдаль от школьных стен…

И рассвет уже встречая взрослыми,

по-другому ждали перемен

Из творчества группы «Hi-Fi»

Тем временем, наступил долгожданный для интернатских педагогов выпускной, после которого мы должны были навсегда покинуть нашу школу. По этому торжественному случаю в актовом зале было организовано всеобщее собрание и подозрительно радостные учителя и воспитатели (я никогда не видел их такими счастливыми!) попросили меня, как человека, не чуждого книжной премудрости, выступить с последним прощальным словом. И я, к огромному их разочарованию, таки выступил…

Обращаясь от лица всех своих одноклассников к педагогам, я заявил примерно следующее: «По давно уже заведенной кем-то традиции, уходящие во взрослую жизнь выпускники должны благодарить остающихся в школе учителей за все то хорошее, что они для них сделали. Как там в известной песне поется: «Когда уйдем со школьного двора под звуки нестареющего вальса, учитель нас проводит до угла, и вновь – назад, и вновь ему с утра…».

Так вот, должен признаться, что благодарить нам вас совершенно не за что! Школа ваша нам ничего не дала, а вот забрала и отняла немало! Поверьте, я не получаю удовольствия от того, что мне приходится говорить вам это, но так уж исторически сложилось. И виноваты в таком печальном положении дел абсолютно все здесь присутствующие!

Мы, детдомовские ученики и воспитанники, не позволили вам до конца насладиться вашими сомнительными педагогическими методами и окончательно загадить нам мозги, а вы, неуважаемые учителя и воспитатели, в отместку за это отрезали для нас любую возможность окончить здесь девятый и десятый класс!

Да, мы не были хорошими и прилежными школярами, мы даже просто плохими были не всегда, судя по тому, что довольно редко появлялись на уроках, но признайтесь, что и вы весьма далеки от того, чтобы называться наставниками! Многих из вас и на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям!».

Кто-то крикнул возмущенно из зала: «Уберите этого наглого дурака со сцены! Кто вообще дал ему слово?!», но я продолжал резать правду матку в глаза нашим педагогам, периодически срываясь на крепкие выражения:

«Вы можете орать сколько угодно, но суть вещей от этого не поменяется – свою работу вы благополучно просрали! А теперь ждете – не дождетесь, когда же мы, наконец, выйдем из интерната, чтобы не вспоминать о нас, как о страшном сне! Как говорится, с глаз долой, из сердца вон! Но нам то что – мы уже свое здесь отмучились. А вот вы попробуйте не искалечить теперь хотя бы следующие за нами поколения детдомовцев! С вас, пожалуй, станется!».

Закончил я свое выступление (от которого наших воспитателей буквально перекосило!) под бурные и продолжительные аплодисменты всех присутствующих на собрании сирот, полностью разделявших изложенные мною тезисы о похеренном школьном образовании! А уже вечером того же дня мы решили замутить с ребятами (взрослые никакого праздника для нас почему-то организовывать не захотели) что-то типа импровизированной дискотеки, на которой вознамерились в последний раз оторваться по полной программе!

В назначенное время в рекреацию, где должны были состояться прощальные танцы, начали подтягиваться уже совершенно пьяные в стельку мальчишки и девчонки. Воспитатели пытались, конечно, предотвратить массовое употребление детдомовцами хмельного зелья, но разве за нами уследишь?! Да еще в такой праздничный и знаменательный для всех день, в который не нажраться было просто грех! (Ну, вы знаете, как это обычно бывает на школьном выпускном).

Достигнув необходимой кондиции (вот она, чудодейственная сила горячительных напитков!) мы, может быть, впервые в нашей жизни, слились с девчонками в невероятно страстных и зажигательных танцах, которые можно было бы, без всякой ложной целомудренности, назвать даже «грязными» – столько молодой, разгульной и бьющей через край энергии в них оказалось!

Тогда как раз в нашей стране стал необычайно популярен бразильский танец «Ламбада» и мы небезуспешно пытались повторять его сексуальные движения на нашей импровизированной детдомовской дискотеке. Возбудились все страшно! Помню, дело чуть до публичной оргии не дошло и только наличие неподалеку мрачно взирающих на весь этот бедлам взрослых удерживало нас от того, чтобы не заняться любовью прямо на танцполе…

В какой-то момент (я как сейчас помню это чудное мгновенье!) передо мной вдруг нарисовалась самая красивая девочка в интернате, которую звали Влада Гордеева, и я окончательно опьянел от счастья, поскольку никогда даже предположить не мог, что она обратит на меня свое благосклонное внимание!

Сославшись на то, что ей сильно нездоровится (на самом деле, Влада была пьяна в жопито!), она попросила меня увести ее с дискотеки и сопроводить в какую-нибудь отдельную палату, где можно спокойно выспаться. Я тут же, весь дрожа от радостного возбуждения и напевая про себя «соловей кукушечку пригласил в избушечку», поволок ее в небольшую, но достаточно уютную, по детдомовским меркам, комнатку, от которой у меня имелся ключ.

К сожалению, мне не хватит восторженных слов, чтобы передать вам весь тот потрясающий, невероятный фейерверк эмоций и чувств, который я испытал, когда тащил на своей спине первую школьную красавицу к предполагаемым воротам рая, находящимся где-то в районе маленькой, запыленной каморки! Ведь именно там, судя по всему, надлежало свершиться долгожданному таинству превращения гадкого утенка в белого лебедя!

Только представьте, вы, будучи застенчивым до безобразия девственником, на протяжении долгих лет грезите во сне и наяву о прекрасной однокласснице, которая не проявляет к вам (по крайней мере, открыто) никакого интереса. Более того, само общение с этой, почти идеальной, как вам тогда кажется, девочкой вы считаете абсолютно невозможным! Что-то типа, «этого не может быть, потому что не может быть никогда!».

И вдруг, в какой-то, совершенно изумительный день, очень похожий на подарок доброго волшебника, она удостаивает вас невообразимой чести обнять ее для того, чтобы увести, куда вам заблагорассудится, да еще и коснуться ненароком через футболку ее великолепной молодой груди! Здесь, доложу я вам, немудрено и окочуриться от захлестнувшего вас с ног до головы блаженства!

В общем, я был уже почти в предынфарктном состоянии, когда у заветной двери, непонятно каким образом, меня подкараулил Васька Трухачев из параллельного класса. Он выскочил, как черт из табакерки и тут же бухнулся передо мной на колени. «Олег! – возопил он не своим голосом, – прошу, не гони меня сразу, а выслушай! Я всю жизнь мечтал о Владе! (Вот мудак! Еще один мечтатель!). Умоляю тебя, позволь мне хотя бы на полчаса уединиться с ней!».

Я, конечно же, страшно возмутился такому бессовестному предложению: «С какой это стати, Васек?! Ты чего, совсем ополоумел с голодухи?!». Но Трухачев не унимался. Уставившись на меня преданными, как у собаки глазами, он продолжал канючить так, будто в эту минуту решалась его судьба. «По гроб жизни буду тебе благодарен! Дай мне только немного времени! Ты же все равно с девушкой еще ни разу не был, толком не знаешь, с какой стороны к ней подойти! А я ее для тебя раздраконю, раскочегарю, как следует – тебе и убалтывать ее не надо будет: еби – не хочу!».

Самое поразительное, что выговаривал он мне все это прямо при Владе, которая мирно посапывала на моем плече. Тут я окончательно вышел из себя. Ну, и хватает же у всяких придурков наглости предлагать мне такую херню! «Нет, Вася, даже не думай! Владу я тебе не отдам! Она доверилась мне, попросила отвести ее спать, а ты, сучий потрох, хочешь, чтобы я позволил тебе воспользоваться ее беспомощным состоянием?! Иди нахуй отсюда, пока по ебалу не получил!».

Вася скривил обиженную морду и куда-то пропал из моего поля зрения. Я дотащил Владу до кровати (к тому времени она уже практически не вязала лыка), помог снять ей обувь и уложил, не раздевая, под одеяло. Теперь, когда она была в относительно спокойном и безопасном месте, можно было вернуться на дискотеку и посмотреть, что там делают мои одноклассники…

Когда спустя полчаса я вернулся в каморку, глазам моим предстала картина, от которой меня чуть не хватила кондрашка! Мне на самом деле стало просто физически плохо от увиденного! Вся комната была забита пьяным народом, а на кровати, где я оставил Владу, угадывалась какая-то возня! Я молниеносно растолкал радостно о чем-то галдящих детдомовцев и увидел мою прелесть – она была полностью обнажена, а по ней ползало два или три истекающих похотью дебила! В бешенстве я выгнал пендалями всех этих мерзких сволочей из комнаты, но свое черное дело они уже сделали, к сожалению… «Как эти уроды сумели пронюхать место, куда я спрятал бедную Владу?!» – с отчаянием думал я.

Чуть позже выяснилось, что обозленный своей неудачей гаденыш Трухачев навел всю эту кодлу малолетних развратников на вожделенную цель (до сего момента они бегали, как ищейки, по всему интернату в поисках пропавшей с дискотеки красавицы), а когда, наконец, нашли Владу, то принялись ублажать ее всей толпой, сменяя один другого! Влада не сопротивлялась этим сладострастникам, поскольку сама, будучи сильно пьяной, не понимала, что с ней происходит.

Вот таким я оказался феерическим идиотом, бля! Сам себе противен, когда вспоминаю об этом! Вместо того, чтобы остаться с девушкой, в которую был тайно влюблен, дабы охранять ее покой и сон, я зачем-то бросил ее в комнате одну, чем не преминули воспользоваться мои блудливые одноклассники. Честно признаться, я и представить себе не мог, что мое оставление Влады приведет к столь отвратительным последствиям! Я думал, что в секретной каморке она находится в полной безопасности. Но индюк тоже думал, да в суп попал!

Что поделать, мне было тогда всего шестнадцать лет, а в таком возрасте алкоголь осыпает мозги особенно свирепо. Впрочем, это никудышное оправдание – в конце концов, зная, что из себя представляют пьяные детдомовцы, я должен был предвидеть подобное развитие событий! Должен был, но девушку, которая доверилась мне, не уберег! И ощущение неизбывной вины перед Владой, ставшей олицетворением поруганного светлого чувства, преследует меня до сих пор…

Глава 73

О детском счастье и взрослой мудрости.

И наоборот

Вот и подошло к концу мое нехитрое повествование о том, как счастливо мы жили-были и как нещадно нас били-лупили в детском доме. Многое уже, конечно, за давностью лет забылось, стерлось из памяти, поросло быльем. Ну и, слава богу, как говорится! Представляю, в какой печали я бы каждый день находился, если бы все это помнил. Мне и того, о чем написано в этой книге, с лихвой хватило!

Согласитесь, не хорошо бы было, если бы мы намертво запоминали все то плохое, что случалось когда-то с нами. Как жить потом со всем этим ворохом страшных упущений и обид? По счастью, память человеческая так устроена, что все самое дурное и скверное забывается, а душевное и доброе, пройдя огранку временем, становится еще более близким и дорогим нашему сердцу!

Особенно, если этого доброго не так-то много было в твоем прошлом. И где бы человек не рос в детстве – да хоть бы, допустим, и в тюрьме, типа нашего захудалого и неприспособленного для нормальной жизни «сиротника», но даже в таких экстремальных условиях ему все равно есть, чему улыбнуться и о чем вспомнить благодарным словом. На то оно, собственно, и детство!

Потому что только в детстве мы радуемся, влюбляемся, смеемся, плачем и грустим так неподдельно искренне и трепетно, как больше никогда во всю нашу оставшуюся жизнь! Только в детстве мы проживаем каждый день столь отчаянно, надрывно и глубоко, будто он и вправду является последним! Только в детстве мы воспринимаем окружающую нас жизнь, как одно огромное, невероятное чудо и сами немного при этом являемся волшебниками!

Вот почему нас так тянет в страну потерянного детства – там мы были настоящими! Такими, какими по идее должны быть, но уже никогда не станем. И чем старше мы становимся, тем сильнее нам хочется вернуться в свое детство… Господи, каким же я был дураком, когда просил тебя сделать меня поскорее взрослым! И как много бы я отдал сейчас, чтобы хотя бы на один день превратиться в того маленького, смешного «обормотика», что топает на своих косолапых ножках по дорожке, навстречу огромному, как солнце, счастью!

Лишь сейчас, немного поумнев, я понимаю, какое это все-таки было благословенное время, за которое надо было цепляться всей душой! Но поздно пить Боржоми, когда почки отвалились. Никогда мне больше не стать вечно удивленным, озорным мальчишкой, смотрящим на мир широко открытыми от восхищения глазами! Никогда меня уже не накроет это упоительное ощущение подаренной мне добрым чародеем жизни, которая, как драгоценная шкатулка, переливается всеми цветами радуги в моих руках! Нынче я могу только по-стариковски брюзжать и с сожалением вспоминать об утраченной когда-то благодати…

Вы скажете, что у меня и у таких, как я, (судя по прочитанной книге) не было как такового детства. Ибо, что это за детство, где тебе все время то страшно, то обидно, то больно?! Возможно, вы отчасти и правы. Жизнь наша в детском доме и в самом деле была довольно бедной и жестокой – получать от нее удовольствие выходило не часто.

И все же, я считаю, что мне грех жаловаться. Потому что счастье не там, где всего вдосталь, а там, где ты научаешься радоваться любым мелочам, за неимением большего. Вот именно они, эти редкие, пронзительные моменты нечаянной радости и делают твою жизнь, как это не парадоксально – удивительно насыщенной и счастливой, словно наперекор всему!

Вообще-то, я по жизни – фаталист (не путать с пессимистом – это совершенно разные люди) и считаю, что мы проживаем ровно такую судьбу, какая нам назначена свыше. Как говорила моя бабушка: «что на жизнь положено, то и заморожено». Это вовсе не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Было бы гораздо хуже, если бы у нас была возможность прозревать свое будущее – представляете, как это сильно напрягло бы многих людей?

Да что там говорить, просто лишило бы их смысла существования! Чего дергаться, если наверху все уже давно предрешено? На мой взгляд, нет ничего хуже, чем знать о том, что будет завтра. Но тот, кто вдохнул в нас жизнь, все-таки является мудрым Творцом и Создателем – он оставил нас в неведении относительно нашего будущего и, тем самым, позволил сохранить интригу почти до самого конца. Иначе существование наше было бы совсем уж безрадостным. А так мы можем питать хоть какие-то (пусть и не совсем обоснованные) надежды…

Итак, каждому из нас дается какая-то определенная судьба, дурная ли, хорошая – не суть важно. Она уже предоставляет человеку счастливую возможность получить бесценный жизненный опыт (только представьте, сколько мятущихся, жаждущих познания душ так и не сумели воплотиться на этой прекрасной Земле!). И у вас есть лишь два варианта – либо постоянно по недомыслию своему ругать судьбу, либо благодарить Всевышнего за этот чудесный подарок! Я предпочитаю каждый день возносить к небу свой признательный взгляд: «Слава богу за все!». В конце концов, у нас не будет больше другой возможности порадоваться этой жизни!

Некоторые люди, столкнувшись с жизненными трудностями, пытаются найти хоть какое-то рациональное объяснение своим злоключениям. Таково уж свойство человеческой натуры. Нам почему-то кажется, что постигшее нас несчастье неслучайно, а является наказанием за какой-то совершенный ранее проступок, и мы всегда при желании можем отыскать в нашем прошлом то преступление, за которое теперь принуждены расплачиваться.

Но в том-то все и дело, что не все, что случается с нами – абсолютно нами заслуженно. Бывает, и не редко, что людям приходится переживать какие-то печальные и даже трагические события, в которых они совершенно не виноваты. Яркий пример тому – детдомовцы. Если они и расплачиваются за чьи-то грехи, то уж точно не за свои, поскольку по малолетству просто не успели еще их совершить.

Я иногда думаю, почему некоторым людям достается весьма комфортная и обеспеченная жизнь, без каких-то особых потрясений (про таких обычно говорят, что человек родился с серебряной ложкой во рту), а кому-то приходится чуть ли не с пеленок хлебать дерьмо полной мерой казенным половником? И честно говоря, не знаю, как это объяснить.

У всех людей есть детство, было оно и у нас. Да, не очень счастливое, мягко говоря, но уж какое получилось. Каждому человеку господь выдает свою жизнь – нам он вручил такую. Как говорится, получите и распишитесь! Кроме того, глупо было бы жалеть о минувшем, коль скоро оно уже случилось. Что толку ныть постоянно: «Ах, если бы, ах, если бы, не жизнь была, а песня бы». Не лучше ли попытаться найти, как пишут в школьной программе по литературе, «луч света в темном царстве»? Ведь никто за нас нашу жизнь не полюбит!

Вот почему я про детский дом (несмотря на все невзгоды, перенесенные в нем) вспоминаю лишь с небольшой иронией и легкой грустью. И не собираюсь проклинать свое детство только потому, что оно, якобы, не задалось. Все плохое по любому забывается, либо сглаживается и окрашивается в примеряющий тебя с прошлым теплый, рассеянный свет…

Хотя, в принципе, трудное детство никогда не кончается. Детдомовец – это как клеймо, которое тебе поставила судьба – оно остается с тобой на всю оставшуюся жизнь. И как бы не складывались у тебя впоследствии дела, какие бы успехи или поражения не были тобой достигнуты, внутри ты все равно остаешься тем ранимым, неуверенным в себе пацаненком, которого так сильно шандарахнуло при рождении. Правильно говорят, что сиротское детство – на всю жизнь наследство!

Как-то шел я зимой по улице в самый праздничный и романтический ее период, за несколько дней до Нового Года и увидел, как молодая, раскрасневшаяся на морозе красавица-мать стоит перед своим, звонко хохочущим маленьким чудом на коленях, и надевая ребенку на руки теплые варежки (которые он тут же, по вредности своей, пытается с себя сбросить) поет ангельским голосом: «Остыли реки, и земля остыла, но я мороза не боюсь. Это в городе мне грустно было, это в городе мне грустно было, а за городом смеюсь, смеюсь, смеюсь!».

Я так залюбовался этой сценой, что даже остановился на минуту, рискуя испугать прекрасную парочку. И вдруг, как это иногда случается, сразу вслед за светлой радостью, испытанной мною при виде такой отрадной картины, меня охватило чувство пронзительной грусти! Я внезапно понял, что ничего подобного в моем детстве никогда не было и уже, конечно, не будет. А я, быть может, тоже хотел, чтобы мама пела мне колыбельные песни перед сном и шептала о том, как она меня любит…

Глава 74

Прощай, детдом!

Или окончательное расставание с детством

Как преступника тянет на место преступления, так и меня, время от времени, тянет в детский дом. Шутка, конечно. Скорее всего, это просто такая странная ностальгия по детству. Порой мне ужас как хочется приехать в то самое место, где прошли годы моего взросления. Сколько трагических событий пережил я в этих казенных стенах! Сколько горестных лишений и потерь! Но ведь и самая настоящая, неподдельная радость тоже была!

Кто-то вспоминает милый сердцу родительский дом, где человек впервые в жизни произнес слово «мама», где он сделал первые свои робкие шаги по Земле! А для меня стало родным вот это серое, приземистое здание, с уродливыми решетками на окнах, в котором прошло мое сиротское детство. Пусть тяжелое и не особо любезное ко мне, но кто же его выбирает – бери, какое дают и не ропщи на судьбу понапрасну! В любом случае, это лучше, чем ничего.

И вот я уже стою у знакомой до боли калитки. После долгой разлуки я мысленно здороваюсь с детским домом и природой, его окружающей. Пройдя по засыпанной опавшими листьями тропинке и кряхтя от боли в спине (а что вы хотите – возраст!), я кланяюсь старой дикой яблоне, по которой мы карабкались когда-то на крышу столовой. «С отрадой, многим незнакомой» обхожу разросшиеся кусты вдоль здания, за которыми нам так нравилось прятаться, играя в войну. Приветствую, как старого своего друга бетонный забор, что только делал вид, будто является препятствием для детдомовцев, желающих перелезть через него на волю. Улыбаюсь любимому гаревому пятачку перед школой, на котором мы с азартом гоняли футбольный мяч, частенько залетавший в интернатские стекла.

Здесь каждая мельчайшая деталь пейзажа хорошо мне знакома и навечно запечатлена в моей памяти, и все же встречаются вещи, которые меня, уже взрослого человека, удивляют. Взять, к примеру, нашу любимую горку «Медвежку», располагавшуюся в лесу и доставлявшую детдомовским ребятишкам зимой так много радости! Раньше она казалась нам большой горой, с которой так круто было во всех смыслах съехать на санках! А теперь она превратилась в маленький, почти неприметный пригорок и мне даже не верится, что мы могли когда-то играть на нем в «Царя горы».

Когда я жил в инкубаторе, то был абсолютно уверен, что все его огромные, похожие на армейскую казарму палаты, гулкие полутемные коридоры, оканчивающиеся облупленными стенами, широкие, холодные лестницы с истертыми временем ступенями, мрачного вида классы, без всякого намека на уют – не только не близки мне, но и крайне отвратительны! Потому что от них постоянно веяло какой-то сиротской, выматывающей душу тоской и печалью.

Но стоило мне выйти из интерната, как я вдруг почувствовал, что всего вышеперечисленного мне иногда сильно не достает, что я все чаще вспоминаю о детском доме, как о живом существе, со светлой ностальгией! Порою мне очень хочется пробежаться с топотом и гиканьем, как в детстве, по родной школе, зайти в хорошо знакомую палату, где уже нет, конечно, наших заржавевших железных коек, добраться до столовой с тайной и невозможной надеждой узреть там старую повариху! А может, это меня просто сентиментальность с возрастом заедает?

И, тем не менее, глядя сегодня на свой обветшалый детский дом, в котором я прожил столько бесконечно долгих и так быстро промелькнувших лет, где у нас было так неоправданно много бедности, казенщины, неустроенности и так мало простой (а потому, особо ценимой!) человеческой радости, я чувствую, как сердце мое начинает взволнованно биться, к горлу подступает предательский комок, а в голове крутится только одна, парадоксальная и удивляющая меня мысль, что все-таки совсем не напрасно провел я здесь свое детство, которое, пожалуй, не променял бы ни на какое другое…

Но самое главное, конечно, заключается в том, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды, потому что все течет, все изменяется и от былого, порой, не остается даже следа. В знаменитом советском фильме «Подранки», повествующем о жизни послевоенных детдомовцев, звучат такие прекрасные стихи: «По несчастью или к счастью, истина проста: никогда не возвращайся в прежние места. Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищешь, ни тебе, ни мне».

Подумать только, сколько воды утекло с тех пор, как нас выгнали санными тряпками за ворота интерната! Безжалостное время уже давно посеребрило мне виски, а я до сих пор нет-нет, да увижу в полузабытом сне кривляющиеся, смешные рожицы своих друзей детства. К сожалению, немало моих одноклассников прямо со школьной скамьи переместились на скамью подсудимых. Кто-то из них впоследствии умер. Как говорится, иных уж нет, а те далече…

Вот улыбается своей открытой, жизнерадостной улыбкой вихрастый паренек Серега Покровский. Он еще слишком мал и не знает, что ожидает его впереди. Сразу же после окончания школы Покров плотно подсядет на наркотики и в одной из семейных ссор, будучи под «кайфом», пырнет ножом в живот свою молодую жену! После этого он еще несколько раз попадет в тюрьму за воровство, разбои и прочие кражи, дабы, в конце концов, признаться своим близким, что за решеткой ему живется гораздо лучше, чем на свободе…

А вот заливисто смеется никогда не унывающий сорванец и проказник Макс Чудаков. Отсидев первый свой срок за воровство на «малолетке», он вернется к детдомовским дружкам – Сереге Андрюшенко, Игорю Наумову и сколотит (как напишут потом в материалах уголовного дела) «устойчивую преступную группировку, занимающуюся криминалом с особым цинизмом». История эта настолько поразит впечатлительных телевизионщиков, что они снимут целую программу с леденящим кровь названием «Банда сирот», где Макс станет одним из главных ее отрицательных героев. На сегодняшний день у каждого члена этой банды за плечами по 20 и более лет лагерей, в том числе и таких страшных, как «Белый лебедь»…

И все-таки, несмотря на всю трагичность детдомовских судеб, я продолжаю утверждать (вы, конечно же, воспримите мои слова с недоверием), что в большинстве своем сироты – в общем-то, неплохие ребята, которым просто не повезло очутиться в этом ужасном, гиблом болоте, засосавшем в свою черную трясину не одного хорошего человека! Как видите, для многих пацанов после интерната оказалось гораздо легче сгинуть с концами, нежели как-то преуспеть в навалившейся на них суровой действительности.

Думаю, что многие проблемы детдомовцев проистекают именно от того, что их не любили в детстве. А ведь это невероятно важно, чтобы любой человек, независимо от того, что ждет его впереди, мог хотя бы в мыслях своих возвращаться в ту благодатную пору своей жизни, когда он был беспредельно любим и абсолютно счастлив! Оттуда, из своего прекрасного далека, как из чистого, незамутненного источника, он сможет черпать силы, которые помогут ему преодолеть самую сложную преграду, справиться с самой тяжелой бедой! Каждый ребенок имеет право на счастливое детство. Но не всем оно, к сожалению, дается…

Помню, как в тяжелые моменты жизни в детском доме я наивно спрашивал себя: какого хрена все, какое только возможно представить себе, говно, свалилось на мою бедную голову в таком чудовищном количестве?! Почему я должен претерпевать все эти тридцать три несчастья?! И не мог найти ответа. И только теперь, написав эту книгу, я окончательно понял, ради чего мне были ниспосланы все испытания. Дело в том, что все мы здесь находимся как бы на одном большом уроке, длиною в жизнь. Поэтому в любой сложной ситуации нам следует спрашивать себя не «за что мне это?», а «для чего мне это?». И тогда все становится на свои места и наполняется подлинным смыслом.

По всей видимости, я был обречен прочувствовать на собственной шкуре все «прелести» казенного приютского воспитания, не только для того чтобы закалить свой характер или научиться каким-то нужным в жизни вещам. Не менее важной стала осенившая меня свыше идея сохранить свой детдомовский опыт на бумаге и донести его до читателей. Конечно, какие-то вещи в этой книге вам наверняка категорически не понравились (они и мне не нравятся). Но что поделать – так уж сложилась моя жизнь, а одну из главных своих задач я видел в том, чтобы написать обо всем максимально искренне и честно. Вот почему я намеренно не обходил стороной даже самых темных пятен своей биографии – мне было важно показать не только бездушную и уродливую детдомовскую систему во всей ее отталкивающей «красе», но и проследить на личном опыте, как ломала и подчиняла она себе своих маленьких заложников.

Эту книгу я посвящаю, как и было сказано в предисловии, моим товарищам по несчастью – детдомовцам, жизни которых были исковерканы и загублены т. н. «биологическими родителями», некоторыми интернатскими педагогами и, чего уж правду скрывать – ими самими… Однако же мне очень хочется верить, что когда-нибудь взрослые все-таки начнут, как это у нас и декларируется порой, отдавать «все лучшее – детям» (прекрасный лозунг, зачастую не имеющий ничего общего с реальным положением дел), а не преумножать своими действиями или бездействием зло на планете, которое и без того расплодилось в последнее время так, что дальше некуда!

Как признался мне однажды мой детдомовский друг Алексей Акимов: «Я живу для того, чтобы мой сын не повторил мою сиротскую судьбу. Чтобы не было вот этих, вечно пьяных отцов и опустившихся матерей, которые не понимают, зачем они вообще родили детей. Чтобы у моего ребенка было нормальное детство, с игрушками и конфетами под подушкой, без ежедневных, как по расписанию, издевательств и побоев. И чтобы для него обязательно улыбнулось достойное человека будущее, которое никакая бы сволочь не смогла перечеркнуть или уничтожить!»…

А закончить эту книгу я хотел бы также, как и начал – мудрым изречением А. С. Пушкина: «Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному». Итак, дорогие мои читатели, любите данных вам свыше детей! Дарите им свою отеческую заботу и материнскую любовь! Делайте их, по возможности, счастливыми! Ей Богу, они заслуживают большего, чем равнодушие своих родителей или, не приведи Господи, детдом.

Москва. Январь 2021 – Февраль 2022

Content

Олег Сукаченко
Головастик из инкубатора
Когда-то я дал слово пацана: рассказать всю правду о детском доме

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74