Поцелуев мост

Глава 1

Просыпалась я с большим трудом. Открывала глаза, снова проваливалась в темноту, ворочалась, изо всех сил пыталась выбраться из-под одеяла и почему-то не могла. Ещё и голова гудела, словно в ней играл симфонический оркестр, время от времени разрождаясь партиями большого барабана, тарелок и литавр. Ужас!

Усилием воли я попыталась скинуть сон, получилось плохо, глаза буквально закатывались, к тому же стало жарче.

Оглядела пространство перед собой: ковёр с высоким ворсом на паркетном полу, тяжёлые тёмные гардины, стекающие со стены на пол, подцепленные на подхваты с кистями. Слева от окна красовался комод на кривых ножках. Справа оттоманка, банкетка, рекамье — как бы этот непривычный в моих реалиях предмет интерьера не назывался, он заставил меня проснуться окончательно. Заодно вспомнить, где и с кем я находилась.

«Алкоголь — зло», — пролетело в моей воспалённой голове.

Надо же попасть в историю! Нет, на вселенскую трагедию не тянуло, на большую печаль маленького человека тоже, зато активировало на полную мощность желание вскочить и бежать… желательно в сторону ближайшей кофейни, где можно заглотить побольше кофе и закусить сочным круассаном с сыром. И подумать над своим поведением.

— Пфф-п-ф-ф-ф, — услышала я за своей спиной.

В следующее мгновение я почувствовала, как горячие мужские ручищи обхватили меня, прижали к такому же горячему телу. Бедром я почувствовала член. Мне бы искренне хотелось сказать, что это был ствол пожарного брандспойта, но это был эрегированный мужской половой орган — выражаясь научным языком. Если говорить менее пафосно, зато доходчиво: стояк у товарища дымился.

Товарища, к слову, звали Фёдор, Федя, среди своих — Федос, но об этом я расскажу чуть позже.

— Федос, отстань, — попыталась я вывернуться из медвежьих объятий.

— Не отстану, — горячо прошептал мне в ухо Федя. — Какая сладкая конфетка, у-рру-у-у-ру.

Фёдос пустил свои руки в свободное плавание. Поочерёдно обследовал моё неожиданно счастливое, распластанное вдоль него тело. Поглаживал, пощипывал, сжимал, потирал и делал много всего, от чего желание бежать в сторону кофейни перерождались в твёрдое намерение никуда не выбираться из этой постели.

Кофе я могла позже выпить, учитывая мой образ жизни, в промышленных масштабах. А вот с таким мужчиной неизвестно когда бы оказалась в постели. Если быть честной, то вообще с мужчиной. С тем, что конкретно этот шикарный, умелый мужчина — Федос собственной персоной, я была намерена разобраться как-нибудь потом. Попозже. При случае.

Для проформы несколько раз отпихнула его, не слишком сильно, чтобы не решил, что я всерьёз, возмущённо прошипела:

— Не… нет!

И услышала в ответ:

— Фигли нет, если да.

С этими словами наглая, горячая ладонь раздвинула мои не оказывающие никакого сопротивления ноги, пробралась в место, которое красноречиво указывало на полное согласие с вышесказанным.

Чтобы не оставаться в долгу и просто из любопытства я извернулась, обхватила налитой до невозможности член.

То, что я держала в руке, было ощутимым, увесистым, горячим, по-настоящему большим. Не огромным, а внушительного, при этом не слишком пугающего размера. Хотя всё равно внутренне я вздрогнула, не сдержала эмоций, воскликнув:

— Вот же чёрт!

— Чего так? — самодовольно усмехнулись мне в ухо, не забыв влажно поцеловать, а потом прикусить мочку.

— Ничего, — огрызнулась я.

Покрепче обхватив ладонью ствол, неожиданно для себя вздохнула.

— Всё поместится, — нагло заверил меня Федос.

— Да что ты? — не то спросила, не то возмутилась, а может и восхитилась я.

Анализировать было трудно. Я буквально плавилась под умелыми, настойчивыми ласками, горячим дыханием, поцелуями, которыми осыпали моё тело.

— Ночью всё прошло как по маслу.

Это было последнее, что я услышала, на словах «по маслу» то, что я держала в руке, протиснулось в меня. Я мгновенно покрылась горячим потом, зажмурила глаза от удовольствия, издала какой-то невнятный звук, услышала в ответ:

— Вот так, давай-ка, — шепнул Федос.

Приподнял моё бедро, продвинулся членом глубже, на моём выдохе вошёл до конца.

— Хорошо… — промурчал он.

Я молча согласилась. Было хорошо. Отлично было. А потом стало ещё лучше, и ещё, ещё, ещё, пока меня окончательно не затянула воронка нестерпимого удовольствия, и я кончила, выгибаясь и бесстыдно крича. Федос не стал долго ждать, тяжело дыша, навалившись на меня своим немалым весом, последовал за мной.

Через несколько минут я решила, что неплохо бы валить из этой обители стиля классицизма вообще и от Федоса в частности. И то, и другое было слишком для меня. Закопошилась, завозилась, пытаясь одновременно выбраться из сдавливающих объятий, простыни и угла одеяла.

— Не пущу, — прогремел мне в ухо шёпот. Да, да, именно шёпот, и именно прогремел. — Конфета моя сладкая.

— Пусти, — пискнула я. — Мне в туалет надо!

— А… ну надо, так надо. Дорогу найдёшь?

— Найду! — я огрызнулась.

Естественно я найду дорогу в уборную, несмотря на то, что не была здесь… лет двенадцать не была, даже четырнадцать. Сразу не сообразила, решила арифметические подсчёты оставить на будущее. За двадцать шесть лет жизни математика не стала мне другом, поэтому ждать от собственного мозга чудес в критической ситуации не приходилось. Какая разница, в конце концов, двенадцать или тридцать два, в тот момент главное было — свалить.

Уборная нашлась на своём месте и заставила меня застыть в молчаливом безмолвии. Совмещённый санузел никак не меньше тридцати квадратных метров, а может и всех пятидесяти, пугал не столько размерами, сколько сверкающей белизной. Кипенным было всё, от унитаза, биде, раковины, до стеклянной кабинки душа вдоль одной из стен. По центру снежного пространства стояла ванная на вычурных ножках с золотой патиной, а с потолка свисала хрустальная люстра с такими же золотистыми рожками.

С ума сойти… Вот это размах, вот это роскошь на грани сумасшествия…

Придя в себя, я сделала свои дела, выскочила из ванной комнаты, рванула в спальню, где предположительно должна была находиться моя одежда. Не на улице же я раздевалась. Не ошиблась. Платье и нижнее бельё нашлось на банкетке рядом кроватью. Мгновенно оделась, выдохнула и побежала в сторону выхода.

Бегом, скорее, скорее, скорее, пока не столкнулась нос к носу с запропастившимся где-то Федосом. Выход нашла мгновенно. Мышечная память, знавшая пространство, как свои пять пальцев, не подвела в состоянии паники, даже при том, что пространство изменилось до неузнаваемости.

— Стоп! Куда это мы несёмся?

Меня обхватили крепкие руки и бесцеремонно подняли. Не оставалось ничего другого, как повиснуть безвольным мешком. Краем глаза я глянула вниз. Большая загорелая кисть Федоса перекрывала мой тощий живот, почти обхватывала талию. Мои босые, болтающиеся ноги казались вопиюще белыми на фоне тёмного паркета и больших, загорелых, волосатых мужских ног.

Холодящий кровь триллер про маньяка какой-то, честное слово. Правда, маньяк из Федоса вряд ли получился бы, но вид эпичный, да.

— Куда рванула-то? — с очевидной усмешкой выдал Федос, когда усадил меня на стул на кухне.

Я имею в виду, что просторное, светлое помещение с вычурной мебелью белого цвета с позолоченной патиной, золотистыми ручками, вставками и краном отдалённо напоминало типовую кухню.

Невольно я огляделась в поисках какого-нибудь императорского величества, пусть самого завалящего, но наткнулась лишь на смеющийся взгляд Федоса.

— Куда побежала? Опаздываешь? — повторил он свой вопрос.

— Да, — кивнула я. Вполне уверенно, как мне показалось.

— Куда?

Федос возвышался надо мной огромной, загорелой стеной. Коротко подстриженные и от того почти не вьющиеся волосы. Мне было известно, что если они отрастут ещё немного, мир будет лицезреть крупные кудри, за которые половина красавиц мира, не думая, отдаст пару коренных зубов или почку. Светло-карие глаза, мужественный подбородок, сверкающие белизной зубы.

Накачанное, спортивное тело просто просилось на билборд, пропагандирующий здоровый образ жизни и регулярные занятия фитнесом. Волосы на груди сходили на нет к солнечному сплетению, у пупка образовалась дорожка, которая убегала под махровое полотенце, конечно же, белое с золотым.

Многие утверждали, что Федос похож на Криса Хемсворта, только более «брюнетистый». Я так не считала. Федос был похож на Федоса и больше ни на кого, а Крису Хемсворту, при всей моей любви к нему, до Федоса как до Луны.

— На работу, — выпалила я и на всякий случай отвела глаза от белого полотенца.

Не то, чтобы я стеснялась или боялась увидеть то, что проступало сквозь махровую ткань, наоборот, было любопытно, но палиться на собственном интересе не собиралась.

— А, — глубокомысленно произнёс Федос. — Сейчас отвезу. Подожди меня.

Я выразительно кивнула, мне ответили недоверчивым прищуром.

— К стулу тебя привязать, что ли… — задумчиво протянул Федос, проведя пальцами по бритому подбородку.

— Это насилие! — пискнула я.

— Согласен, — ответили мне. — Не гуманно.

Со словами «не гуманно» Федос меня подхватил, как куклу, прижал к боку, удобно пристроил, оттащил в спальню, откуда я сбежала несколько минут назад, и устроил на кровати.

— Так надёжнее, — пояснил он. — Я буду одеваться, а ты рассказывай.

— Что рассказывать? — промямлила я, а потом и вовсе замолчала.

Потому что Федос скинул-таки полотенце и начал расхаживать по спальне, заглядывать в шкафы, комоды, поочерёдно кидая вещи на кровать, в центре которой сидела я.

Да-а-а-а, всё-таки я не ошиблась. Член у Федоса был что надо. Шикарный половой орган, прямо загляденье. Когда-то в академии мы бесконечно рисовали части тела, например, кисти рук, ухо, глаз. Уверена, агрегат, который я видела перед собой, был достоин той же участи — быть запечатлённым в веках штриховкой простого карандаша. Или в масле. А то и быть отлитым в бронзе.

— Чего бежать надумала? — ответил Федос, остановившись напротив меня.

— Спешу.

— Это я понял, — усмехнулся он, давая понять, что не очень-то он мне верит.

Нагнулся, надел футболку, потом спортивные носки. Трусы, с выразительной надписью на широкой резинке, остались лежать на покрывале, распластавшись белым пятном.

— А чего мы порозовели? — хрюкнул Федос. Нагло потряс тем, что выглядывало из-под футболки. — Ночью не стеснялись на вкус попробовать, а сейчас глазки отводим.

В моей голове пронёсся весь великий, могучий, нецензурный русский язык. Захотелось прикрыть лицо руками и телепортироваться… куда-нибудь, где я наверняка не встречу Федоса с его шикарным членом никогда в жизни.

— Проехали, — благодушно заявил Федос, наконец-то натянул трусы и тренировочные штаны. — Отвезу тебя, — напомнил он. — Только в кофейню заедем, хорошо? Я без кофе по утрам — труп. Пожрать не мешало бы. Энергии много потратил ночью, — нагло подмигнул, махнул рукой, показывая, что из спальни мне нужно выбираться на своих двоих.

Спустились с пятого этажа гуськом. Он впереди, я сзади, на всякий случай прикрывая лицо волосами. Вряд ли я сильно изменилась со дня переезда. Старожилы при встрече узнают, но хоть какая-то защита.

Оглядела двор, стоя на крыльце под старым кривым навесом треугольником. Как упала когда-то сосулька, так и остался навес покорёженным. Ничего не изменилось, скорей всего, если я окажусь в этом дворе через сто лет, всё будет точно так же: небольшой пятачок зелени в центре: газон, несколько вазонов с жухлыми клумбами. Желтовато-горчичный цвет фасадов домов, с облупившейся кое-где краской, а где-то свежевыкрашенные «пятачки», которыми закрашивали художества юных граффитистов.

— Пойдём, — махнул рукой Федос, показывая на припаркованный у стены автомобиль.

Машина у Федоса оказалась под стать квартире. Хорошо, что просто белая, без золотистой патины. Конечно дорогая, за сколько-нибудь миллионов сумасшедших тушканчиков. Я понятия не имела, сколько примерно стоит это средство передвижения, лишь понимала, что я вся, включая мои внутренние органы и недвижимое имущество, стою значительно меньше.

— О, привет! — услышала я прямо перед собой.

Второй раз за утро непереводимая игра слов пронеслась у меня в голове. На дворе ранняя рань, всего-то десять утра, зачем, спрашивается, Гоша потащился на улицу?

— Привет, — помахала я рукой.

— Соскучилась по родным местам?

— Да, — кивнула я.

Соскучилась, сил нет, как скучала. Вообще-то, если честно, по родному микрорайону я скучала. По рекам, каналам, мостам, по гранитным набережным, фасадам домов, всегда разным. Иногда вычурным, помпезным — на Английской набережной, до которой рукой подать. Иногда полуразрушенным, как навес над крыльцом парадной, откуда мы вышли. Только не могла предположить при каких обстоятельствах встретимся…

— Ну, бывай тогда. Спешу, — ответил Гоша, скользнув по мне привычным незаинтересованным взглядом.

Подошёл к Федосу, пожал руку, перекинулся парой слов и был таков.

Мы сели в машину, причём Федос галантно открыл мне дверь, а потом закрыл. Огляделась. Красивый всё же салон, лаконичный дизайн, удобные кресла.

Эх, почему одним достаётся всё, начиная с внешности, полового органа, роскоши дома, машины, а другим — ничего. Не то, чтобы я страдала без Федосовского члена, мне и без него неплохо жилось, но обидно стало, чёрт побери, обидно!

— Заедем в кофейню? — нарушил тишину Федос.

— Ага, — буркнула я.

Через несколько минут автомобиль остановился у сетевого заведения, Федос выскочил, бросив через плечо:

— Будут проблемы — звони.

Обошлось без проблем, несмотря на то, что он припарковал машину с нарушением правил. В любой момент мог подобраться эвакуатор или возмутиться жители близстоящих домов, которым нагло перекрыли проезд.

— Чего притихла? — Федос внимательно посмотрел на меня.

От скользящего взгляда становилось не по себе, я поёжилась, тяжело вздохнула.

— У тебя кто-то есть? — озадаченно спросили меня. Самое время для подобных откровений, да.

— Нет, — тихо пробурчала я.

— И у меня нет. Видишь, как отлично складывается.

«Куда уж отличней» — подумалось мне, но ехидство я придержала. Не мне соревноваться с Федосом в остроте языка.

Доедая круассан, попивая ванильный латте, я наблюдала, как остаётся позади центр города с набережными и проспектами. Промелькнули старые спальные районы, появились относительно новые постройки. Пронеслись поля, готовые под новые застройки. Наконец появился знакомый микрорайон пригорода, в котором я жила последние лет двенадцать… или четырнадцать.

— Здесь остановлюсь. Нормально? — услышала я голос Федоса одновременно с извещение навигатора о том, что мы прибыли в пункт назначения.

— Отлично.

— Бывай, — подмигнул Федос, нагло, сказала бы «раздевающе», если бы я была не я, оглядел меня. — Звони, если что.

— Пока, — ответила я, судорожно схватившись за лямки дамской сумочки.

Хлопнула дверью, одёрнула платье, перехватила сумочку, перекинула с левого бока на правый и пошла в сторону… пусть Федос считает, что работы.

Дома была бабушка. Увидев меня, демонстративно недовольно поджала губы, выразительно вздохнула и пошла в сторону своей комнаты, тяжело переставляя полные ноги.

— Вся в мать, — услышала я из-за тонкой двери.

Я так и осталась в крошечной прихожей, подняв одну ноги, чтобы расстегнуть босоножку.

«Вся в мать»? Интересно, когда успела? Всю жизнь я была «вся в отца», причём ничего хорошего под этим не подразумевалось. Теперь стала «вся в мать», и, судя по тому, как это было сказано, меня тоже не похвалили.

Глава 2

Закрыв дверь в своей комнате на защёлку, я сползла по этой самой двери, плюхнувшись невнятным мешком на пол. Зажмурилась, потёрла щёки, ущипнула себя – всё это в надежде, что сейчас проснусь и скажу: «куда ночь, туда и сон». Всё произошедшее исчезнет, растворится в небытие.

Я переспала с Федей, Фёдором. С самим Федосом!

Вопрос – о чём я думала и как такое могло случиться, – болтался на поверхности, как ряска в стоячем водоёме.

А ведь всё так невинно начиналось. Вчера, с утра пораньше, вернее, ближе к позднему обеду, я проснулась от настойчивой телефонной трели. С трудом открыла глаза, подбадривая себя мыслью, что непременно придушу того, кто звонит. Увидела надпись «Федос» на экране, тут же отставила в сторону свои кровожадные планы.

Во-первых, чтобы придушить Федоса, мне бы пришлось подставить скамеечку под ноги или попросить его о любезности – нагнуться и не дёргаться, пока я буду его убивать. Уж очень большим он вырос у мамы с папой. Вернее, только у папы, но об этом я расскажу чуть позже.

Во-вторых, Федоса я любила. Особой, нежной любовью. Буквально обожала его. Не как брата, конечно. Братьев, как и сестёр, у меня не было, поэтому я не имела представления, как их любят. И не как друга, мы никогда не были закадычными друзьями. Какая возможна между нами дружба? Правильно, никакая!

Как мужчину его я тоже не любила, даже не думала никогда в этом направлении. Если только пару раз, но мысли эти были сродни мечтаниями о Крисе Хемсворте, который вдруг материализуется в нашем микрорайоне многоэтажек, желательно в костюме Тора, увидит меня, влюбится, в тот же день женится и увезёт в свою прекрасную жизнь. В Австралию или в Асгард, неважно.

Любила я Федоса как Федоса, и больше никого, никогда не смогла бы полюбить так же.

Бодрым голосом Федос проорал в трубку, перекрикивая гремящую на заднем плане музыку, что несётся из Москвы в Питер, скоро приедет, и ему ужасно, просто нечеловечески хочется со мной увидеться. Откуда взялось столь неожиданное желание, он не сказал, а я не спросила, несмотря на то, что вопрос звучал бы вполне логично.

Федос преспокойно жил в Питере, в историческом центре, рядом с Исаакиевским собором и Новой Голландией, а я не слишком далеко – в пригороде. У него был мой телефон, адрес и, как оказалось, фотография, которую он честно тиснул с моей страницы. На которую, да, как выяснилось, был подписан. При этом звонил он мне один раз в год, поздравлял с днём рождения, о чём ему услужливо сообщала социальная сеть. На новый год и восьмое марта ограничивался рассылкой поздравлений. Откуда взялась неистовая жажда увидеться со мной посредине пути между Москвой и Питером – вопрос оставался открытым.

Я тоже не стремилась общаться с ним. Всё-таки это сам Федос, ему без меня хватало общения,как и мне. Конечно, я звонила с поздравлениями на его день рождения, дату которого помнила без социальных сетей. Радостно выпаливала, что я соскучилась, скороговоркой выстреливала пожелания всего и всех. Слушала довольный смешок, заверения в вечной дружбе, любви, признания, что ужасно хочется встретиться со всеми нашими. Со мной, конечно, в первую очередь. И точно так же отправляла рассылку на новый год и двадцать третье февраля.

Вот такой незатейливый формат общения был у нас с Федосом. При этом я всегда знала – в случае глобального кабздеца он придёт на помощь. В любое время дня и ночи, в любом состоянии – придёт. Федос был моей крепостью, стеной между мной и миром, оплотом уверенности.

Я ни разу не просила ни о чем Федоса, однако, понимание, что в моей жизни есть человек-скала очень помогало. Когда казалось, что всё летит в никуда, превращая жизнь в хаотичное движение, которое того и гляди снесёт всё, на своём пути, включая меня саму, именно мысль о моей личной крепостной стене позволял мне сохранять равновесие.

Что я могла ответить Федосу на предложение встретиться? Естественно, я согласилась!

К тому времени, когда он примчался в город, я сумела выбраться из кровати, привести себя в порядок, нацепить более-менее симпатичное платье и добраться в центр города на общественном транспорте.

Отправились мы в Английский паб. Можно смело сказать, сомнительный выбор для свидания с симпатичной девушкой. Пивные пары дорогого английского, ирландского эля не располагали к романтике. Вот только наша встреча не была свиданием, а я уж точно не считалась симпатичной девушкой. В отношении меня скорее уместно слово «необычная», чем симпатичная, милая, красивая.

Внешность мне досталась от отца, уроженца Латвии. Он гордился тем, что являлся латышом, коренным жителем, носителем культурного кода и генов, которым не годились в подмётки гены моей матери. Может, так оно и было. Иначе, чем объяснить, что у чернобровой брюнетки, синеглазой, статной, высокой, словно покрытой лёгким загаром красавицы, уроженки солнечного юга, появилась на свет бледная, как моль, дочь.

Бледная во всех смыслах. У меня было белая, совершенно не поддающаяся загару кожа, светлые, почти белые волосы, полупрозрачные, светло-голубые глаза, тонкая кость, невысокий рост, что вкупе создавало удручающее впечатление.

Всё детство моя бабушка — мама мамы, — иначе, как «культурист из Бухенвальда» меня не называла. Соседки, мамы одноклассниц, особенно бабушки, пытались меня накормить, сунуть пирожок, пирожное, подкладывали лишний лакомый кусочек, если я случайно оказывалась у них в гостях. Каждый новый педиатр на участке участливо осматривал моё тщедушное тельце, выписывал кучу анализов, пытаясь найти причину хронической нехватки веса.

Мама же и вовсе украдкой, но так, чтобы я обязательно заметила, вздыхала, глядя на меня с грустью и недоумением: как у такой красавицы могло родиться эдакое… недоразумение.

Словно этого было мало, меня звали, не как всех нормальных девочек, с которыми я росла, ходила в садик, школу, академию. Вокруг меня были Насти, Ксюши, Маши, мелькали две Николь, одна Жасмин, встречались банальные Ани, я же была Илва Янисовна Грищенко.

Имя и отчество мне досталось от отца, а фамилия от матери. Родители так и не оформили отношения, фамилия же отца — Берзиньш, жутко не нравилась бабушке.

Вот с таким багажом я подошла к своему двадцатишестилетию и намеревалась жить дальше. В конце концов, статной брюнеткой я не стану никогда в жизни. Из родительского разочарования в очарование превращаться было поздно. Оставалось только жить и радоваться тому малому, чем наградила меня природа и жизнь.

Федос встретил меня на открытой веранде паба, расположенного на набережной Фонтанки.

— Илва! — заголосил он, увидев меня издали. — Красотуля! — выдал он в своей манере. — Похорошела, помолодела, десяток лет скинула!

Учитывая, что последний раз мы встречались в год, когда я получила диплом о высшем образовании, а выглядела же и сейчас не старше второкурсницы, комплимент «помолодела, десяток лет скинула» был странным, но я приняла его коротким, соглашающимся кивком. Десяток лет — это, выходит, выгляжу я на шестнадцать. Хороший комплимент, в духе Федоса.

— Привет! — ответила я в тон. — Похорошел, помо… Вырос! — я похлопала по твёрдым мышцам рук, выражая восхищением тем, что вижу.

Откровенно говоря, восхититься было чем. Рост, фактура, улыбка, даже пресловутые морщинки в уголках глаз. Не будь Федос Федосом, я бы влюбилась, не сходя с места. Втрескалась по самые уши! Страдала бы от неразделённой любви несколько дней. Может быть даже неделю! Больше вряд ли. Мысль, что любовь с таким образцом мужественности может быть взаимной, меня не посещала никогда в жизни..

Никто в своём уме не станет сохнуть по почти виртуальному Крису Хемсворту, Бредли Купперу и даже Джорджу Клуни. И я бы не стала. Но влюбилась бы точно. На неделю, да.

Потом мы сидели на длинных, деревянных, стилизованных лавках, за столиком в тени раскидистого дерева. Поглощали куриные крылышки барбекю, луковые кольца, кальмаров в кляре, гренки, щедро усыпанные чесноком и сыром, пили красный эль. Одним словом, меньше всего на свете наше времяпровождение походило на свидание.

Одни Федосовы шуточки, про коня, которого он то привязывал, то отвязывал, то громогласно заявлял, что сходит «отольёт», чего стоили. Впрочем, я не отставала. С аппетитом поглощала гренки, крылья с острым соусом, объявляла, что эль «пипец какой мочегонный».

Не то, чтобы я часто ходила на свидания, и все они проходили в изысканных интерьерах, исключительно с мужчинами с безупречными манерами, но на свиданиях я не лопала остатки раздавленного чеснока с сыром, собирая его со дна тарелки откусанной гренкой.

— А ты прикольная, — вдруг заявил Федос, стирая пальцем с уголка моих губ остатки соуса.

Видимо, чтобы ввести меня в окончательный ступор, он спокойно этот палец лизнул и сказал:

— Илва, давай поженимся, а?

— Как это? — опешила я.

Нет, значения слов я отлично знала, отчётливо понимала, что они значат, но ко мне, Федосу и всей ситуации в целом это никакого отношения иметь не могло.

— Во дворце бракосочетания, конечно, — кивнул Федос.

— Зачем? — спросила я.

Тем временем протянула руку в бокалу Федоса. Взяла, с подозрением понюхала, отхлебнула, расплямкала по небу — обычный эль, более горький, чем у меня, но точно не крепкий алкоголь.

— Ты прикольная, вон какая! — доходчиво объяснили мне. — Давай. Мы хорошо жить будем! Весело! — заржал, как лихой будённовский конь Федос.

— Слушай, — я уставилась на Федоса. — Ты же женат! Точно-точно, я помню — ты женат!

Женился Федос года в двадцать два, я даже смутно помнила его жену — высокую, худую, рыжую. Говорили, она подиумная модель, но толком я вспомнить не могла. Может, и не модель, а может, и не высокая и худая. Какая-то жена была точно.

— То не считается, — безапелляционно заявил он. — Мы не расписывались с Нелькой и давно разбежались. Или ты не про неё?

— Про неё, наверное, — пожала я плечами, храбро отпив из бокала Федоса.

— Ты мне, между прочим, обещала выйти за меня! Вспомни! — завопил Федос, заставив остальных посетителей летней веранды обернуться на нас. — Сказала, что если я не женюсь к тридцати годам, ты выйдешь за меня. Обещала ухаживать за мной, кашу по утрам варить, потому что у стареньких зубов нет. Вот! Поехали подавать заявление. Исполняй, давай!

— У тебя все зубы целые, — огрызнулась я.

— Я вырвать могу. Хочешь, прямо сейчас! — и совершенно беспардонно полез пальцем в рот, начав раскачивать здоровый на вид зуб.

В это жесте был весь Федос. Если он считал, что должен вырвать зуб, он его вырывал. Неважно, в публичном месте или наедине, свой или чужой. В случае, если Федос что-то решал — он двигался до победного конца. Не получалось выиграть — вставал и шёл снова. С упорством быка преодолевал преграды на своём пути.

— Оставь зуб в покое! — потребовала я, для суровости стукнув бокалом по столу.

— Пиво, оп вашу мать! — нарочито пропищал Федос, давясь смехом.

Он спародировал кого-то или вспомнил анекдот, который я не знала. Хотелось уточнить, что за шутку он выдал, но помня, как громко, в красках, артистично, живо он рассказывал анекдоты, посчитала за лучшее промолчать. Пожалела уши и дущевную организацию присутствующих.

— Признай, что обещала, — продолжал требовать Федос. — Обещала!

— Обещала, — согласилась я. — Чего я только под тобой не обещала, — не удержалась я от пошлой шутки.

— Гы-ы-ы-ы-ы. Ы-ы-ы-ы, — было мне ответом.

Может действительно обещала, года в три или в шесть, в общем, в раннем детстве.

Мы въехали в коммунальную квартиру в центре Петербурга, недалеко от Исаакиевского собора, Конногвардейского бульвара и Поцелуева моста через реку Мойку, когда мне исполнилось три года, я ничего не помню из того времени. Воспоминания смешались с ворохом других, более поздних.

Квартира была огромная. С двумя выходами — чёрным и парадным. С большим полукруглым холлом на входе, который был завален рухлядью, ненужной мебелью, которую бы выкинуть, да руки не доходили. С длинным, практически бесконечным коридором, вдоль которого рядком шли высокие, покрытые масляной краской двери комнат. Заканчивался он в просторной кухне с двумя газовыми плитами, столами, стеллажами.

Далее шёл коридорчик, в котором расположились сразу три двери: в узкую уборную, окрашенную в незыблемую тёмно-зелёную краску; в ванную с бесконечными полками для мыла, шампуня, прицепленных мочалок; и в комнату соседа-алкаша.

Дальше же, если свернуть за угол, простиралось огромное, в форме шестигранника, помещение «общего пользования». С высоченными окнами и печью с изразцами, представляющими историческую и культурную ценность — если верить плану квартиры, конечно.

На деле это была огромная кладовка, каждый сантиметр которой был строго поделён и захламлён. С потолка свисала обычная лампочка на плетёной проводке, а печь была надёжно спрятана за грудой непонятной ерунды.

Федос был на шесть лет меня старше, жил в одной комнате с отцом, матери у него не было — как позже рассказал сам Федос, «ушла искать лучшей жизни». Его с отцом комната находилась рядом с комнатой моей матери, с которой я и жила.

Комната бабушки была в другой части квартиры, меня туда пускали по великим праздникам, потому что я вечно умудрялась разбить или сломать что-нибудь ценное, важное, памятное. И вообще — была живым доказательством того, что мой отец — настоящее, первостатейное ничтожество, ну и я заодно, раз умудрилась родиться точной копией «морального урода».

По причине тесного соседства мы с Федосом часто сталкивались. Я постоянно лезла к нему с предложением «подружиться». Он отмахивался от меня, как от назойливой мухи, но иногда, вдруг, приглашал к себе.

Мне было лет пять-шесть, когда я прибегала со двора, начинала стучать в дверь комнаты, точно зная, что мама дома.

— Мама, мама, мамочка! — пищала я под дверью в полной уверенности, что что-то произошло. Страшное. Ужасное. Непоправимое.

— Чего разоралась? — выходил Федя и тащил меня «в гости». — Занята мама, понимать должна!

— Понимаю, — понуро кивала я, совершенно ничего не понимая и не сопоставляя.

Ни того, что меня вдруг отправляли гулять во двор, тогда как обычно мама не разрешала носа туда показывать и дружить с «местными обормотами». Ни того, что во время моих приходов к Феде никогда не было его папы, а ведь он работал в три смены и часто бывал дома средь бела дня, спал — в такие дни Федя слонялся по коридору или гулял по улицам. Ни того, что меня выпроваживали сразу, как только отец Феди появлялся в комнате.

Так мы и жили, рядом, нос к носу. Друзьями не были. Врагами тем более. Хотя общались порой тесно, теснее, чем можно представить.

Например, я помню, когда Федя первый раз напился, и ему стало плохо — именно я безбожно врала в глаза его отцу, что Федос у друга, очень занят, прямо сильно — конструируют самолёт. Почему самолёт? В одиннадцать-двенадцать лет это казалось самым убедительным аргументом. Отвлекала, не давала пройти в туалет, пока там Федя выворачивал душу. Пару раз вполне убедительно упала в обморок.

Через десять минут ничего не подозревающий отец — как он мог заподозрить неладное после таких-то моих стараний! — передал мне чистую одежду Феди и стакан с чем-то странным, похожим на воду с разведённым лекарством.

— Передай Туполеву, — усмехнулся он.

— А кто это? — честно хлопала я глазами.

Я совершенно точно не знала никакого Туполева. Тополев Валька во дворе жил, но мы не дружили, здоровались и то редко…

— Конструктору своему передавай, — засмеялся папа Федоса, для меня дядя Толя.

— Он не мой! — вспылила я.

Мой? Где он мой-то? И зачем он мне нужен? Только если картошку с рынка принести, куда меня по воскресеньям отправляла бабушка, так я и попросить могу. Взаймы, как бы. А насовсем мне Федя не нужен! Всё это, как на духу, я выложила потенциальному свёкру.

— Посмотрим, — крякнул дядя Толя и скрылся в комнате.

Я же понеслась к «своему Туполеву» в помещение общего пользования, где он отлёживался на старых мешках с соседскими вещами, которым самое место — на помойке, но свои метры обязательно нужно занять, потому будут лежать столько, сколько существует квартира.

Помнила, как Федя впервые привёл девушку. Что они в комнате делали, доподлинно я не знала, может действительно высшую математику для института решали, но догадывалась. И от того буквально чесалась от любопытства, которое не преминула удовлетворить, спросив Федоса прямо в лоб:

— Как? Понравилось?

Клянусь, я подпрыгивала от нетерпения, потирала руки в ожидании ответа.

— Да так… — неопределённо пожал плечами Федя. — Ничего особенного, — добавил он назидательно. — Тебе вообще не понравится!

— У-у-у-у, — разочарованно проныла я, будто собиралась познакомиться с этим аспектом жизни уже сегодня, прямо сей момент.

В Федоса он превратился на моих глазах. Когда я росла почти никто не дрался, стенка на стенку не ходили, двор с двором территорию не делил. Не было никакой привязки к месту. Все гуляли везде, особенно мальчишки. Подвалы, бесконечные проходные дворы, чердаки, крыши были общей вотчиной всей шпаны, со всех дворов-колодцев.

Поселились в соседском дворе гости с юга. Шумные, активные, с кучей ребятни, в основном мальчишек. Девочки, конечно, тоже были, но никто их не видел или не замечал, а пацаны всегда болтались на виду. Вот они-то и начали вдруг территориальные разборки, запретив ходить «нашим», через «их» двор.

Местные подобную наглость стерпеть не могли. Дрались, часто сами выступали зачинщиками, провокаторами. Разбирательства эти затрагивали только мальчишек, взрослым было не до того, малыши гуляли за ручку с мамами, девочек обходили стороной, если те сами на рожон не лезли.

Я же залезла. Шла спокойно из художественной школы, куда только поступила. Тащила огромную папку, с трудом пристроив её на плече, в другой руке тубус, за спиной болтался школьный рюкзак и сменная обувь в мешке – в тот день мне повезло, не было хореографии, которую я тоже исправно посещала.

Мой путь лежал через «их» двор. Меня, как девочку, мальчишеские разборки не касались, так что я смело прошла на чужую территорию. А там… там «не наши» дрались с «нашими».

Причём один из «наших» был Федя, которого я бить не разрешала никому, могла и на дядю Толю прикрикнуть – вернее завизжать, – если норовил вытащить ремень из шлёвок и отходить от души сына. Поводов тот давал много и с завидным постоянством.

Я сумела на ходу скинуть школьный рюкзак и мешок со сменкой. Перекинула папку за спину и рванула вперёд, размахивая пластиковой тубой, как битой.

Всё произошло мгновенно: вот я замахиваюсь «битой» на длинного парня, которого посетила мысль ударить моего Федю. Вот он смотрит на меня ошалевшими глазами, нагибается под мой рост, видимо, чтобы отодвинуть или что-то сказать. Вот я вижу большое ухо прямо перед своими глазами: торчащее такое, розовое, кажется, даже немного светящееся и… Кусаю за хрящ, сжимая одновременно зубы и глаза.

Через секунду я отлетела в сторону кубарем, залилась отчаянным воплем, слезами и кровью, а Федя, словно сорвавшись с цепи, начал бить несчастного с покусанным ухом. Естественно, я полезла в драку, потому что долговязый не собирался сдавать позиции. Вцепилась ему в ремень со стороны спины, как надоедливая дворняжка. Продолжала визжать, пыталась искусать поясницу парню.

В итоге обмусолила его рубашку, ободрала свои руки, ноги были исчерчены об асфальт в хлам, до крови. От беленьких кружевных колготок остались лишь воспоминания, туфли впоследствии пришлось выкинуть, вслед за моей репутацией хорошей девочки из приличной семьи.

Растаскивали нас взрослые мужики. Сначала подбежали местные алкаши, один из нашей квартиры, потом остальные, следом приехала милиция. Нас препроводили в отдел, который находился прямо в нашем доме. Высадили рядком в кабинете инспектора по делам несовершеннолетних. Потом кого-то, как меня, отпустили домой, после того, как приехавшие врачи оказали первую помощь, кого-то держали до ночи.

Федю поставили на учёт в детской комнате милиции, несмотря на то, что ему было всего четырнадцать лет. С тех пор он стал Федосом – авторитетным парнем не только «нашего», но и «их» двора.

Моё же имя и внешность запомнили мгновенно, во избежание лишнего конфликта.У всех, включая взрослых, появилась уверенность, что Федос повернёт голову до щелчка любому, кто косо на меня посмотрит. Все знали, как он отходил парня из соседнего двора, тот даже в больницу попал.

Поговаривали, что если бы Федосу исполнилось шестнадцать лет, его могли посадить. Куда именно посадить, я в свои восемь не особенно понимала, зато уверилась на веки вечные: Федос моя стена.

А я его, да. К слову, с тех пор у меня появился выбор тубусов, папок и даже имелся увесистый мольберт.

Глава 3

В какой момент наша дружеская попойка с Федосом свернула не в ту сторону? Кого из нас посетила мысль, что завершить вечер в горизонтальной плоскости — отличная идея, я вспомнить так и не смогла.

В голове крутились воспоминания, словно хаотично падающие хлопья снега в свете фонаря. Вместо того, чтобы отправиться после паба по домам, мы побрели вдоль набережной реки Мойки, наперебой вспоминая события ушедшего детства, друзей-приятелей, соседей, даже долговязого, которого я укусила за ухо — он уехал на малую родину и приезжал к родителям раз в год — здоровенный, в окружении двух жён и детей.

— Две жены? — возмутилась я. — Вот так, в открытую?

— Им религия позволяет, — равнодушно пожал плечами Федос. — Две матери лучше, чем ни одной, — продолжил он, провожая взглядом несущийся по каналу катер.

— А, ну да, — я сочла, что вслух лучше согласиться.

С этой точки зрения мне не приходилось смотреть на многожёнство. Никогда не хотела иметь две матери, в детстве и одной становилось слишком много. Откровенно говоря, самое большое облегчение в жизни я испытала, когда мама вышла замуж и переехала от нас с бабушкой.

Совсем не потому, что освободилась комната, и я смогла обзавестись собственным личным пространством. Не потому, что мама у меня плохая — она всегда заботилась обо мне, следила за воспитанием, образованием, социальными связями. Всегда придирчиво присматривалась к моим друзьям-приятелем, строго запрещала дружить с «обормотами», в чём в итоге оказалась права.

Моё детство пролетело между кружками всех мастей, художественной школой и гуманитарной гимназией. Я поступила в Санкт-Петербургскую академию художеств на бюджет, окончила её, главное же — не спуталась ни с одной дурной компанией, которых хватало в нашем дворе и в близлежащей школе, в которой учились почти все соседские дети.

В двадцать шесть лет я уже понимала, что не пошла по кривой дорожке половины моих знакомцев именно благодаря маме.

Всё это я начала понимать взрослым разумом. В детстве же бесконечно переживала, что не могла оправдать ожидания самого родного человека. Не получалось у меня стать яркой, заметной, талантливой девочкой.

Меня не брали на главные роли в школьных спектаклях. Не выдвигали от класса в школьный совет. Не отправляли на районные, городские, тем более всероссийские олимпиады.

Маме совершенно нечем было гордиться, когда она смотрела на меня — это ощущение собственной никчёмности, того, что я — источник бесконечного разочарования, я запомнила навсегда.

У Федоса же мамы не было никогда. Вернее, была до полутора его лет, а потом Федос пошёл в ясли, а она — в светлое, беззаботное будущее.

— Покатаемся на катере? — предложил Федос.

Скорей всего, чтобы вынырнуть из нерадостных воспоминаний, а может, просто к слову пришлось.

— Давай! — с энтузиазмом поддержала я, несмотря на то, что вид скоростного судна вызывал почти животный ужас.

Свалишься в воду, и что тогда? Конечно, всем пассажирам полагались спасательные жилеты, к тому же, я неплохо плавала, но перспектива свалиться в холодные воды Невы, канала Грибоедова, Фонтанки или Финского залива не вдохновляла.

— Только надо выпить взять, — загорелся Федос. — Что-то отпускает.

— Где? — уставилась я. — После десяти не продают.

— Тебе, может, и не продают, — благодушно хмыкнул он.

Мы зашли в первый попавшийся сетевой ресторан, заказали с собой суши, пиццу, взяли разливного пива. Открыли бутылку шампанского, выпили ещё раз за встречу. Для чего-то взяли ещё одну — с собой.

И отправились к пирсу с катерами, заранее выбрав самый красивый, по моим представлениям, и мощный, в понимании Федоса. Капитан ничего не сказал, увидев пьяных пассажиров в нашем лице.

Пьяная парочка в ночи, которая на ходу жевала пиццу, запивала пивом из бутылки, спрятанной в крафтовый пакет, болтающиеся пакеты с суши на вынос, бутыль шампанского наперевес — ничего сверхъестественного для сезона белых ночей.

— Девушка, разуйтесь, — сделал мне замечания капитан.

Я покачнулась на каблуках, стоило ступить на прорезиненный пол катера.

— Ладно, — согласилась я.

Погода стояла тёплая, свалиться в воду мне совершенно не хотелось. Федос потянул меня с собой, вальяжно устроившись в трёхместном кресле для пассажиров, предварительно водрузив добычу из ресторана на стол. Я шлёпнулась рядом, тут же мои босые ноги подхватили широкие мужские ладони, окутав теплом. Отлично!

После мы ели несчастные суши, которые норовили слететь с одноразовой посуды, запивали алкоголем, в основном шампанским. Время от времени я визжала, закрывала в страхе глаза, когда Федос просил капитана «дать срани», чаще же в восхищении смотрела по сторонам, будто видела город в первый раз.

Из крепких, оберегающих объятий Федоса всё действительно выглядело иначе, заиграло новыми красками. Будто ярче, живописней. Нева становилась шире, набережная величественнее. Шпиль Петропавловского собора одноимённой крепости горел ярче. Река Мойка виделась загадочней, Поцелуев мост — роднее, Фонтанка — шире. Чудилось, что по набережной канала Грибоедова вышагивал сам Пушкин, а вдоль Крюкова канала неспешно шёл Суворов или спешила Матильда Кшесинская.

Мы отчаянно целовались. Кто из нас двоих начал безумный танец губ и языков, я вспомнить не могла. В угоду собственному самолюбию предпочла думать, что Федос. Остро запечатлелось в памяти лишь удивление, что поцелуи могут быть такими… феерическими. Раньше меня по-разному целовали: умело и не слишком, лениво и с энтузиазмом. Но жадно, с алчностью поглощая пространство не только во рту, но и мыслях — никогда.

Было такси, несущиеся по ночным улицам, мимо полусонных домов, окутанных белизной раннего утра. Поцелуи в родном парадном, почему-то сидя на подоконнике четвёртого этажа.

Всё остальное запомнилось плохо, очень плохо. Непонятными, мутными пятнами, растекающимися, словно невнятные потёки на окне во время дождя. Отчётливым было единственное — понимание, что секс получился фантастически бесподобным.

Со всем этим мне предстояло жить дальше, в то время как я никак не могла смириться с самим фактом: меня угораздило переспать с самим Федосом!

Почему я? Зачем? За что? Главное, как теперь жить, зная, что на другой стороне вселенной существуют настолько фантастические поцелуи и бесподобный секс?

В бессилии, кое-как собравшись, я заставила себя встать, проплелась несколько шагов по комнате, упала на всегда разобранный диван-книжку. Вдруг, если как следует поспать, всё забудется сказочным образом?..

Поспать мне не удалось, в дверь громко постучали, уверенно разбудив не только меня, но и соседей через стену.

– Иди, поешь! – грохнула из-за двери бабушка. – Накрыла уже.

– Не хочу, – пискнула я в ответ.

– Не хочет она! – передразнила она меня. – Не пойми в чём душа держится, ещё и ночами шляется!

– Я позже, бабуль, – попыталась я договориться, заранее зная, что попытка будет безуспешной.

– Ты погляди на неё, – начала заводиться бабушка, и я поспешила выбраться на свет божий.

В то утро я бы не смогла выдержать причитания на тему моей никчёмной личности, умудрившейся разочаровать близкий людей одним фактом своего рождения на свет, которая продолжала своё неправое дело изо дня в день, изо дня в день, просто ежечасно. Издевательство природы я, а не человек – тощая, бледная, бестолковая. Захочешь найти такое же – ноги стешешь, не отыщешь!

На столе в маленькой кухне дымился куриный бульон, щедро присыпанный свежим укропом.

– Поешь, вот, – пододвинула бабушка мне под нос пиалу. – Сейчас сырничков пожарю.

– Спасибо большое, – вздохнула я, потянувшись за ложкой.

Помимо воли вспомнились хоромы Федоса, там бы, сидя на табурете, я не смогла дотянуться до ящика кухонного стола.

– Ешь, – кивнула бабушка, смачно разбив куриной яйцо в синюю миску с творогом.– Где была-то?

– У подружки, – соврала я, как и всегда в подобных случаях.

Не то, чтобы я часто не ночевала дома, потому что оставалась в объятиях шикарного, умелого мужчины. Буду честной, вообще мужчины, хоть какого-то… но бабушке докладывать о единичных случаях в своей небогатой сексуальной биографии не собиралась.

– У подружки… – крякнула бабушка. – Знаю я этих подружек. Только одно им подавай.

Я вздохнула. «Им подавай»... можно подумать, нам «подавать» не нужно. Может, кому-то не нужно, я слышала, что в моду входили асексуалы, но конкретно я не отказалась бы, чтоб «подали», а лучше «поддали». Что мне красноречиво и доказало предательское тело несколько раз за ночь и разок утром.

– Смотри, в подоле не принеси, – назидательно строго громыхнула бабушка.

– Не принесу, – пообещала я, едва сдержавшись, чтобы не вытянуться по струнке, как новобранец на присяге.

О том, что я не должна принести в подоле, я знала с тех времён, когда ещё не понимала, что именно я не должна в нём носить, поэтому на всякий случай остерегалась всего.

На даче за городом, где мама с бабушкой снимали половину щитового домика летом, я не носила в подоле ягоды, зелёные яблоки, недозревшую облепиху. На всякий случай не таскала архиважные для дошколёнка сокровища, такие, как красивые камешки, ржавые болты, сухие ветки, цветы шиповника.

– В подоле не принеси! – строжила меня бабушка.

– Не принесу! У меня сумочка есть! – отвечала я.

Показывала ей, заодно соседкам на кухне, сумочку, расшитую розовым бисером, с бантиками и бабочками. Страх, какую красивую! Зачем носить что-то в подоле, если есть такая сумочка, искренне недоумевала я. Мамин подарок, между прочим. На выпускной из садика выпросила, несмотря на то, что мне купили новенький портфель, яркий пенал, заказали аккуратную школьную форму, которая была принята в гимназии, в которую я поступила после года подготовительных занятий.

– Не стыдно такие вещи говорить ребёнку? – часто возмущалась соседка тётка Маргарита.

Марго, как она сама себя называла, ходила по дому в красном спортивном костюме или синем кимоно с вышитым драконом на спине. «Интеллигентная нашлась», – пренебрежительно говорила про неё бабушка. Я мотала на ус, что «интеллигентная» – это что-то плохое, почти такое же, как носить вещи в подоле.

К первому классу вопрос прояснился. Откуда и что именно я узнала, история умалчивает, но на очередное бабушкино:

– В подоле не принеси!

Я торжественно, в присутствии Марго, соседа-алкаша, Феди и дяди Толи пообещала:

– Басрюков выраживать не буду!

– Правильно говорить «байстрюк» и «рожать». Женщина рожает из животика, а не выраживает, – поправила меня Марго, чем ещё больше запутала.

– Байстрюков ладно, байстрюки от кого попало не рождались. Детей своих господа хорошие копейкой обеспечивали! – выдала бабушка, чем окончательно сбила меня.

Видимо, мучительный мыслительный процесс по поиску взаимосвязи басрюков и рождения детей из животика был написан у меня на лице, потому что Марго заявила моей бабушке:

– Послушайте, объясните девочке элементарные вещи, иначе ей объяснит улица, поверьте, ничем хорошим половая безграмотность не закончится!

С моей безграмотностью решила бороться мама. Бабушка сняла с себя почётную обязанность со словами: «Ещё я дитю мозг срамотой не засоряла!». Мне была подарена книжка о половом воспитании подростков с красочными картинками. Пролистав которую, я не поняла ничего.

Естественно, какая-то информация осталось в моём детском, неподготовленном мозгу, но ответа на свой вопрос: что именно и почему нельзя носить в подоле, я так и не нашла. Взаимосвязь с хорошими господами тоже осталась неясной…

Зато я точно уяснила, что секс – что бы ни значило это слово, – дело непонятное, постыдное, вообще страшное. Иначе, почему взрослые так всполошились? Обрадоваться должны были, что я наконец-то поняла, что бай-стрю-ков рожать нельзя, похвалить, а они между собой переругались. Книжку непонятную сунули. Лучше бы подарили Снежную Королеву с иллюстрациями Черепанова, как у моей подружки в садике.

Улица, вернее – интернет, ставший в ту пору почти доступным, и более любопытные подружки, рассказали мне всё, включая то, что мне знать было необязательно. Во взрослой жизни, правда, время от времени выяснялось, что я совершенно не владела то одно, то другой информацией. Почти не знала собственное тело, стеснялась многих вещей, боялась женских врачей. Но всё это, по большому счёту, не мешало мне жить и в нужных моментах клясться бабушке: в подоле не принесу!

Наверное, вырасти я красавицей, похожей на маму, я бы рисковала запутаться в сексуальных связях и, в конце концов, оправдать опасения бабушки. Мне же, с моей внешностью и удачей, ничего подобного не грозило. Секс пару раз за полгода… максимум. Точно не запутаешься и о контрацепции вспомнишь.

«Пф-ф-ф, ерунда!» – как снисходительно фыркнул бы Федос.

Стараниями бабушки я сытно поела. Начала чувствовать себя намного лучше, чем когда притащилась домой. Сходила в ванную, где забралась под тёплый душ и постаралась расслабиться, смыв с себя воспоминания последних суток.

Внимательно оглядела себя на предмет каких-нибудь повреждений — всё-таки Федос здоровенный мужчина, нечаянно мог оставить синяк, засос или царапину на стратегически важном месте, тем более — на моём тщедушном, бледном теле. Ничего, нигде не нашла.

После, нацепив на себя майку и трусы-шорты, — которые обтягивали мою небольшую, но надо признать, круглую пятую точку, — завалилась на диван и мгновенно уснула.

Проснулась через несколько часов от трели телефона, как оказалось, далеко не первой за утро.

— У-у-у? — промычала я в трубку, с трудом разлепив глаза.

Давно я не спала так сладко и крепко. Последний раз — после выпускного в академии, когда мы с девчонками взяли лодку на арендованной специально для мероприятия базе отдыха. Катались всю ночь, поочерёдно гребя вёслами. Не все, конечно, а наша студенческая компания, которая состояла из трёх подружек — отличниц в учёбе и неудачниц в личной жизни.

— Илва! Ты чего трубку не берёшь? — завопил голос Федоса из трубки, я аж динамик отодвинула от уха. — Час уже звоню!

— Беру, — промямлила я.

— Ты где, спишь, что ли? Ты же на работу пошла? — продолжил допрос Федос. — Щасприду, — выдали мне одним словом.

А я откинулась на подушку и продолжила досыпать седьмой сон, завернувшись в простыню. Хорошо-то как… тело как приятно ноет… каждый уголок урчит от удовольствия.

Второй раз я проснулась от одновременного звонка в дверь и на телефон. Уже соображая, что это пожаловал Федос собственной персоной, но ещё не понимая, почему ему не открыла бабушка, и то, что на мне надеты лишь майка и трусы, я отправилась к входной двери.

Поняла, что бабушки нет дома. Вспомнила, что на дворе среда, а значит, она отправилась в магазин в соседний микрорайон, где сегодня скидки для пенсионеров — посетить подобное мероприятие она считала делом чести. Про собственный непрезентабельный вид не вспомнила, причесаться тоже забыла.

— Оу! — услышала я, когда распахнула дверь. — И правда, конфета сладкая! Думал, померещилось по-пьяни, а нет!

Разбираться, комплимент это или нет, я не стала. Махнула рукой, приглашая Федоса войти.

— Ты одна? — уточнил он.

— Да, — кивнула я.

И от взгляда светло-карих глаз почувствовала себя антилопой, которую собирается сожрать гепард. В моём случае не гепард, а медведь, и не сожрать.

В ту же секунду я почувствовала, как одна мужская рука обхватила меня, вторая бесцеремонно провела по груди, безошибочно нашла сосок и сжала его. Кровь от головы, которая в первые секунды хлынула вверх, мгновенно опустилась вниз живота и заставила меня нетерпеливо потереть ногами друг о друга.

— Сейчас всё будет, — спрашивая взглядом, куда идти, пообещал Федос.

Я совершенно безвольно кивнула в сторону двери в свою комнату, чем он воспользовался, мгновенно сориентировавшись.

За дверью, когда повернулась защёлка, я почувствовала, как намокла моя майка от настырных мужских губ, а трусы — от настойчивых, совершенных движений пальцев.

— Немного рано, придётся потерпеть, конфета, — пробормотал Федос, отпуская меня на непродолжительное время из объятий.

Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы звякнуть пряжкой ремня, дёрнуть молнию на джинсах, приспустить их вместе с бельём и запечатать свой шикарный член в презерватив. Подхватил меня на руки, к себе грудью, заставил обхватить себя ногами за поясницу и одним быстрым, уверенным движением вошёл.

— Да, рано, — подтвердил он свои же слова, пока я жмурилась от сильных ощущений.

Слишком, невероятно сильных! Ничего подобного я не чувствовала за весь свой пятилетний сексуальный опыт. Одновременно мне было оглушающе приятно и нестерпимо больно. Одно перетекало в другое, перемешивалось, заставляло тяжело и глубоко дышать. Хвататься за взмокшую шею Федоса. Совершенно не свойственно мне протяжно стонать.

— Боюсь, придут твои, — объяснил он своё поведение, словно сейчас я нуждалась в бестолковых словах.

Единственное, что я хотела в тот момент, это чтобы он начал двигаться, почувствовать это снова — распирающее, невероятное чувство удовольствия, перемешанного с крупицами боли.

— Давай… — заныла я.

Попыталась начать двигаться, что, учитывая моё положение — почти распятое между телом Федосом и стеной, — было непросто сделать. Благо, он сам понял, чего я хочу. Качнул бёдрами, потом ещё и ещё. Выскользнул почти до самого конца, вернулся и снова выскользнул на полную длину. После начал менять положения, углы, скорость, вынуждая почти плакать от восторга.

Кончили мы вместе или почти вместе, распластавшись на диване, под судорожные слова Федоса:

— Американский хлебовоз, где были мои глаза раньше?!

Глава 4

Не успела я прийти в себя, отдышаться, как следует — кто бы мог подумать, что после непродолжительного по времени полового акта я буду задыхаться, как победитель марафона на финише — раздался звонок телефона.

— Да? — ответила я, предварительно прокашлявшись.

— Подавилась что ли? — раздался ворчливый, бабушкин голос. — Спишь? Вставай, давай. Иди к «Реалу». Я сахара взяла, риса, соли, тушёнку еще.

— Бабуль, ты в прошлую среду соль брала, — проныла я в трубку.

— Запас карман не тянет. Пошевеливайся, — гаркнула бабушка и бросила трубку.

Всё это время я лежала на расслабленном плече Федоса. Он перебирал пальцами мои волосы и, закрыв глаза, размеренно дышал, будто спал.

Внезапное понимание, что лежать вот так, растянувшись после секса, закинув ногу на федосовское бедро — это нормально, не побоюсь сказать правильно — шокировало.

Я подскочила с дивана, словно ошпаренная. Рванула в сторону двери, заметив там свои скомканные трусы. На ходу пыталась натянуть на задницу майку, поняв, что моя пятая точка бесстыже выглядывает из-под короткой майки. Пока я скакала, судорожно надевала нижнее бельё, Федос спокойно встал, подошёл ко мне, уставился сверху вниз.

— Куда снова побежала? — поинтересовался он, придержав меня за руку, когда я едва не распласталась из-за собственной спешки и хаотичных, расфокусированных движений.

— Бабушка. Там, — объяснила я, подтягивая резинку трусов.

Зачем-то, видимо для надёжности, я подпрыгнула, как в детском саду, когда натягивала противные, вечно тянущиеся у ступней колготки.

— Понял, — снисходительно ответил Федос, поправил мои многострадальные трусы, чем ввёл меня в ступор. — Топай в ванную, потом я, — отдал он приказ, показывая на собственный половой орган на котором ещё держался презерватив.

Не такой и опавший орган, между прочим. Который до этого, между тем же прочим, находился во мне. Федосовский член во мне, да. О, господи…

В ванную я, конечно, пошла, вернее побежала. Включила воду, уставилась на собственное отражение в небольшом зеркале над раковиной. Волосы взлохмаченные, торчат, как пучки сена из вороньего гнезда. Щёки румяные, куда только пропала моя вопиющая бледность. Зацелованные губы.

Главное — глаза. В первый момент я даже испугалась. Отступила на полшажка, потом приблизилась обратно. Всегда светло голубая, почти прозрачная, совершенно невзрачная радужка, горела, сверкала, как новогодняя иллюминация.

Интересно… вот как, оказывается, выглядит женщина после хорошего, качественного секса. А если заниматься им всю ночь и помнить об этом на утро? Фантастика. Ооо… от неожиданности я приоткрыла рот, и тут же его захлопнула.

Размечталась коза о капусте. Неизвестно, что нашло на Федоса, в любом случае нужно воспринимать происходящее, как прилив: как набежала волна, так и схлынет.

Из ванной комнаты выбиралась почему-то на цыпочках. Зашла в комнату, уставилась на Федоса, он успел одеться. С видимым интересом он изучал содержимое книжных полок, которые висели вдоль стен и были завалены всякой всячиной. От книг, позабытых за ненадобностью музыкальных дисков, сувениров всех мастей, до рамок с моими акварелями с видами Петербурга, особенно часто там встречался родной микрорайон, излюбленный Поцелуев мост через который я трижды в неделю бегала в художественную школу на Крюковом канале. Были там и изображения нового музея Флота, Новой Голландии — старой, ещё не отреставрированной её части, и кони у Манежа Конногвардейского бульвара и даже кот, который обитал в одном из проходных дворов. Когда-то я всерьёз считала себя художником.

Странно смотрелся Федос в моей комнате, пожалуй, чужеродно. Словно это не он был в комнате, а комната вокруг него. Маленькое помещение вокруг статного человека. Вспомнилась его квартира, вернее то, что я успела увидеть. Комнатушка, в которой мы сейчас находились, была не больше ящика для рассады, в которой жил Чиполино по сравнению с хоромами Федоса.

Диван-кровать вдоль стены, трёхстворчатый шкаф, комод, над ним зеркало, рабочий стол, полки. Распластанные вдоль стен папки — наследство художественного образования. Распиханные по всем доступным углам и щелям рисунки, тубусы, прижатый стулом мольберт. Главное — общая атмосфера неустроенности, словно я здесь не жила, а лишь гостила.

Раньше я не чувствовала подобного. Жила и жила. Время от времени убиралась. С переменным успехом старалась не завалить пространство вещами: юбками, платьями, нижним бельём. Вспоминала, что для них существует шкаф.

— Пришла, — сказал Федос, когда обернулся.

Скользнул по мне нечитаемым взглядом. Молчаливо обогнул, не задевая, вышел из комнаты.

Я шлёпнулась на диван, зачем-то натянула на колени полы махрового халата, который мне подарила мама на шестнадцатилетние. Замерла, подспудно ожидая, как хлопнет входная дверь за нежданным гостем. Сейчас? Прямо сейчас?.. Вот сейчас точно.

— Чего печалишься? — вместо щелчка замка услышала я.

Федос материализовался будто ниоткуда. От неожиданности я вздрогнула. Оказывается, на какое-то время я провалилась в астрал, небытие — привычка, а может защитная реакция психики, когда ожидаешь неприятное, при этом неизбежное событие.

Способность, которую я приобрела в детстве — так время до обязательного вердикта бабушки или мамы, что я в очередной раз сотворила что-то отвратительное, начиная с собственного рождения, заканчивая порванными колготками или тройкой по математике, пролетало незаметно.

— Ты не ушёл? — не то спросила, не то икнула я. Уж очень звук получился странным.

— Ты меня выгоняешь, что ли? — уставился на меня Федос, нахмурив тёмные брови.

— Не-е-е-ет, — протянула я. — Не выгоняю.

— Вот и отлично, пойдём бабушку твою встречать. Это же она звонила?

— Она, — кивнула я.

— Тогда пойдём.

Видеть Федоса второй раз за день, да ещё в собственном пространстве, среди привычных многоэтажек, газонов с примятой травой, крохотных бистро, пивных баров, торгующих дешевым пивом, было ещё более странно, чем всё, что происходило этой ночью, утром и позже, уже в моей комнате.

— Куда? — спросил Федос, останавливаясь у своего шикарного автомобиля.

— Я это… пешком, — замялась я.

— Не понял, — нахмурился Федос.

— Ты же спешишь, — выдала я.

Естественно, Федос должен был спешить. Деловые люди, предприниматели, бизнесмены и прочие неизвестные мне существа обязательно должны куда-нибудь спешить. На встречу, подписать многомиллионный контракт, в сауну с друзьями и проститутками, в Куршавель, наконец. На этом моя фантазия иссякла, в отличие от уверенности, что Федос просто обязан торопиться.

— До пятницы я совершенно свободен, — попытался пропищать Федос, пародируя Пятачка из советского мультфильма.

Фактурного такого, выше метра девяносто, широкоплечего Пятачка.

От неожиданности я рассмеялась, и уже вполне уверенно забралась в салон знакомой машины. Красивый салон, между прочим. Такой же шикарный, как его владелец. И пусть он совершенно не подходил мне, вернее, я ему — ничто мне не мешало получить удовольствие от небольшой автопрогулки.

Неизвестно, когда представится такой случай — прокатиться на дорогом автомобиле. У меня знакомых с такими машинами не было, я даже такси заказывала эконом-класса, и то не чаще одного раза в пятилетку.

Добрались мы быстро — один квартал не расстояние для машины. Бабушка стояла у ступеней универсама и, хмурясь, вглядывалась в прохожих, идущих со стороны нашего дома.

— Чего так долго? — недовольно пропыхтела бабушка, когда я подошла к ней. — Вся в отца, тот тоже везде опаздывал. Не торопился, он. Не спешил.

— Кто понял жизнь, тот не торопится, — раздался сверху голос Федоса. — Здрасте, тёть Лен.

— А этот, что здесь делает?

Вместо уместного «Здравствуй, Федя», «Здравствуй», наконец, небрежного «Привет» в сторону Федоса, бабушка уставилась на меня в ожидании ответа.

— Давайте сумки, — с улыбкой проигнорировал бабушкино поведение Федос.

Подхватил три увесистых пакета, словно те ничего не весили и отправился в сторону автомобиля, показывая на ходу кивком головы, чтобы мы следовали за ним. Я с сомнением покосилась на бабушку, та же, ничуть не смущаясь и не сомневаясь, прошествовала за высокой фигурой Федоса.

— Богатая машина, — сделала комплимент бабушка, когда уселась на переднее сиденье. — Неудобно только, низко, — добавила тут же, видимо, для острастки, чтобы всякие двухметровые Пятачки не зазнавались.

— В следующий раз приеду на джипе, — усмехнулся Федос, глядя на дорогу. — Он высокий. Вам понравится.

В это время я смотрела на руки водителя, которые расслаблено лежали на руле. Большие ладони, сильные и ухоженные. Совсем не похожие на руки, которые я помнила у соседского мальчишки Федоса — вечно в заусенцах, царапинах, несмывающемся никогда мазуте. Даже на первое сентября, когда дядя Толя заставлял Федю надеть белую рубашку и галстук, руки его оставались тёмными, мозолистыми, совершенно неподходящими к отглаженной сорочке и натёртым до блеска туфлям.

— У тебя и джип есть? — якобы уважительно проговорила бабушка. — Смотри-ка, наворовал, так наворовал, — кивнула она. — Правду говорят: «полюбить, так королеву, воровать так миллион».

Федос лишь ухмыльнулся в ответ, зато я поймала смеющийся взгляд светло карего глаза в зеркало заднего вида. И увидела, как этот глаз подмигнул мне, хоть я и не королева, да и миллиона у меня не своруешь. Из заначек только пищевые наборы, которые исправно носила бабушка из универсама по средам.

Доехали быстро, кажется, даже быстрее, чем к универсаму. Федос вышел первым, помог выкарабкаться бабушке. Я выскочила сама, проигнорировав немного осуждающий мужской взгляд, мол, могла бы и дождаться рыцарской помощи.

Федос подхватил пакеты из багажника, который, кажется, ошалел от того, что в нём прокатились крупы и тушёнка по скидке. Невозмутимо зашёл с нами в лифт, на нужном этаже подошёл к двери квартиры и уставился на меня, ожидая, когда я открою.

— Ты что же, знаешь, где мы живём? — бабушка окинула Федоса подозревающим во всех смертных грехах взглядом.

— Конечно, мы вместе ездили выбирать. Не помните?

— Я-то помню, — кивнула бабушка. — А вот ты, чего ради, спрашивается, в голове держишь?

— Оно само! — сверкнул улыбкой Федос. — Да вы не переживайте так, тётя Лена.

— Какая я тебя тётя Лена? — взбеленилась в ответ бабушка.

Я мысленно схватилась за голову. Началось. Бабушку по всем возможным документам звали Олёна, именно через букву «О». Долгое время, для удобства окружающих, она называла себя Леной, сроднилась с этим именем, можно сказать, срослась.

Однако, в последнее время на бабушку что-то нашло. Она стала требовать, чтобы окружающие, включая тех, кто иначе, чем Лена, Елена её не называл и не знал, начали звать её по паспорту — Олёной. Обязательно через «О». Никакой Алёны, через «А» она признавала и не собиралась.

На диалекте той местности, где родилась и выросла бабушка, это получалось легко, вот только большинство знакомых, включая меня, имя «Олёна» никак не могли это произнести. Ерунда какая-то выходила.

— Тётка Олёна я, — назидательно проговорила бабушка. — Понял, обормот?

— Понял, — тут согласился Федос. Видимо и с Олёной, и заодно с обормотом.

Потом мы сидели на кухне, которая сразу, как только туда вошёл Федос, стала меньше раза в три. Бабушка курсировала вдоль небольшого кухонного гарнитура: мойка, стол, узкая тумба, холодильник. Я вздыхала над тарелкой — сегодня я уже ела, прошло совсем мало времени, чтобы еда вызывала у меня аппетит. Федос же поглощал наваристый борщ с завидным энтузиазмом, заедая белым хлебом с майонезом.

— Есть тебе надо, — напомнила бабушка цель моего пребывания за столом. — Тощая, смотреть страшно.

— Не хочу, — проныла я.

— Ну и не хоти, — огрызнулась бабушка. — Так до старости и просидишь одна. Мужики не собаки, на кости не бросаются, а в тебе и приличного супового набора костей нету, — добавила, стрельнув в мою сторону гневным, осуждающим взглядом.

Я же посмотрела на Федоса, он в свою очередь молча наворачивал борщ, аж за ушами трещало. Молчание, как известно, знак согласия. Сразу вспомнилась Нелька — жена Федоса, которая не жена — в той точно парочка суповых наборов уместилось, с таким-то ростом. Маринка — его одноклассница, которая была влюблена в Федоса с седьмого по девятый класс, пока его в колледж из школы не выставили. У той уже к восьмому классу «женские прелести» были больше, чем у меня в двадцать шесть лет. И заодно море разливанное других женщин в жизни Федоса, которых я не знала, в глаза не видела, но что они были — не сомневалась. И что они фактурней меня — тоже.

— Как отец? — участливо спросила бабушка Федоса, пока я старалась не испепелить его взглядом за молчаливое согласие или не разреветься от обиды, как дошкалёнок.

— Нормально. Работает, — ответил Федос.

— Там же?

— Там же.

Отец Федоса, сколько я его знала, работал на судостроительной верфи сварщиком, чем вызывал неизменное уважение моей бабушки. «Человек при деле, профессии, на одном месте всю жизнь», — любила она привести его мне в пример, как бы говоря, что есть на свете нормальные люди, не то, что я, естественно.

А я что? Сварщик из меня получился бы еще хуже, чем художник, так что, несмотря на понимание всей глубины собственной никчемности и неприспособленности к жизни, я порадовалась за судостроительную верфь.

— Как только у такого порядочного человека, такой обормот вырос, — наигранно горько вздохнула бабушка. — Вот в кого ты такой бестолковый уродился. В мать?

— Не знай, — пожал плечами Федос.

— Чего бы тебе не пойти по следам отца, Федь, — бабушка даже села рядом, упёрла пухлую щёку в руку, громко, с надрывом выдохнула. — Пропадёшь ведь. Сгинешь за паршивый червончик. Поймают тебя на границе с этими машинами, что делать-то будешь? В тюрьму пойдёшь? Об отце подумал, за что ему на старости лет такое?

— Я, тёть Лен, машины давно не гоняю, — спокойно ответил Федос. — И когда гонял — это было законным делом. У меня теперь официальные салоны по продаже новых автомобилей. «Гранд» называются, может, слышали?

— Салоны… продажи… Нету среди вашего брата порядочных людей. Одни кровопийцы, да жулики. Пересажают вас скоро, так и знай!

— Не за что меня сажать, — флегматично ответил Федос. — Борщ — бомба, — ловко перевёл он беседу. — Лучшее, что я ел за последние лет десять.

— То-то же, — довольно ответила бабушка и забралась в морозильник за варениками. — Тебе с картошкой, творогом или вишней? — обратилась она к Федосу.

В мою сторону даже не посмотрела, оно и понятно, вареники я не любила сильнее борща. Аппетит имела отвратительный. Одно расстройство кормить меня, никаких нервов не хватит.

— Ну что, поехали? — заявил Федос после сытного обеда, глядя на меня. — Тётя Лен, отпустите со мной Илву?

— Что я ей, хозяйка что ли, — взмахнула руками бабушка. — Взрослая уже, сама решает, как ей жить. Толку-то от тех решений, — не удержалась она от укола.

За время короткого диалога Федоса с бабушкой, я решила, что никуда с ним не пойду. И не поеду. Вообще никуда. И никогда. Совсем. Накатила неясная апатия. Настроение, скачущее, как сошедшая с ума диаграмма, ухнуло вниз, ниже пола и растеклось сопливой лужей.

Но от очередного намека на мою бестолковость захотелось встать и уйти. Всё равно куда, без разницы с кем. Федос — отличная компания! У него шикарная машина, крепкие мышцы, живописная дорожка волос, убегающая вниз живота и потрясающий по всем параметрам половой орган.

На улице каждой девушки должен перевернуться камаз с пряниками. На моей перевернулся Федос с… членом.

Глава 5

Я внимательно огляделась по сторонам. Сверкающие поверхности везде, от пола до потолка. Глянцевая стойка администратора, такие же столы менеджеров по продажам. Главное же — натёртые до зеркального блеска бока новеньких автомобилей.

Мы приехали в один из салонов по продаже машин «Гранд», который принадлежал Федосу. Меня не спрашивали, просто привезли, впрочем, я не возражала. Всё, что угодно лучше, чем торчать в четырёх стенах в компании вечно недовольной бабушки.

Вообще-то, бабушку я искренне любила. Просто старалась реже попадаться ей на глазах. В условиях тесной двухкомнатной квартиры, которая нам досталась за две небольшие комнаты в коммунальной квартире, особенно не спрячешься.

Нашу большую коммуналку Федос задумал расселить сразу после того, как вернулся из армии. Поначалу всем это показалось неосуществимой фантазией. Квартира — огромная, проживающих много, прописанных и того больше. Предоставить каждому жильё, желательно отдельное, пусть и на окраинах города или в пригороде — анриал. Откуда у мальчишки из рабочей семьи, который с трудом окончил колледж по специальности «автомеханик», возьмутся деньги?

Взрослые говорили, что Федос изменился. У него появились дорогие вещи. Не купленные в дисконте, не китайская не подделка, сшитая мастерами в соседних подвалах, а самые настоящие, фирменные, а то и брендовые. Правда, я ничего такого не замечала. Как ходил Федос в тренировочных штанах и кроссовках, так и продолжил ходить. Вот сверкающие часы у него на запястье заметила — огромные, хоть грецкие орехи коли.

К тому же, мы жили хоть и в центральной части Санкт-Петербурга, престижным это место нельзя было назвать. Проходные дворы-колодцы, перемежающиеся с крохотными скверами. Дома, стоящие под разными углами, облупившиеся фасады не лицевой части, иногда и той, что выходила на проезжую часть. Окна, часто упирающиеся в соседние окна или в стену. Руку протяни — достанешь.

Невский проспект, Исаакиевский собор, Спас на крови — до всех достопримечательности было рукой подать, но непосредственно в нашей части города находились лишь несколько доходных домов, вызывающих интерес архитекторов и историков, да живописные Питерские крыши, по которым ушлые ребята проводили экскурсии.

В ту пору я почти не встречала Федоса. Ему было около двадцати лет, он стал взрослым, важным. В моих глазах он ничем не отличался от любого другого парня, живущего своей зрелой жизнью, непонятными и неинтересными мне заботами.

Конечно, он всё равно оставался тем самым, обожаемым Федосом. Я радовалась, когда случайно пересекалась с ним на коммунальной кухне или во дворе. Была счастлива перекинуться парой слов. Спрашивала про его дела, он что-то отвечал о машинах, которые начал гонять из Европы, про страны, в которых побывал. В основном, правда, рассказывал про таможни, а не исторические достопримечательности, но мне всё было интересно. В ответ он дежурно интересовался моими оценками, велел учиться и вести себя хорошо. Однако в дни, когда я Федоса не встречала — совсем не скучала.

Федос — он был как новый год, который приходил вопреки числам на календаре. Вспыхивал яркой иллюминацией взрослой жизни и исчезал на несколько месяцев. Я же оставалась в своём, подростковом мирке. Среди героев Марвел и ДС, новых серий Гарри Поттера, в заботах об оценках за триместры и год, о занятиях в художественной школе и обязательных планерах по весне.

Если бы меня в те месяцы спросили, хочу ли я уезжать из центра города, из квартиры, к которой привыкла, от приятелей, не только из гимназии, художественной школы, но и дворовых, дружбу с которыми не поощряла мама, я бы ответила твёрдое «нет». Меня бы, конечно, никто не послушал, но я бы сказала.

Спустя время, пожив в отдельной квартире, где все полки в ванной комнате принадлежат тебе, не нужно делить верёвки для белья, а на унитаз садятся только члены твоей семьи, я полностью согласилась с решением мамы и бабушки. Тогда же я была просто в бешенстве.

Помимо самого факта отрыва от привычной среды, мне предстояло ежедневно ездить в гимназию сначала на электричке, потом на метро, а после идти пешком, мимо дома, в котором я выросла и где осталась наша с мамой комната.

Не могло идти речи о том, чтобы поменять хорошую языковую гимназию на «дворовую» школу новостройки, где учились все, кто рядом прописан. Мама была категорически против, впрочем, я тоже. Кому в средней школе хочется оказаться в числе «новеньких», на которых с исследовательским интересом смотрит уже сплочённый коллектив подростков? Уж точно не девочке с невзрачной внешностью и весьма средних талантов. Обожаемую художественную школу я тем более не собиралась бросать, даже на минуту не задумывалась об этом.

Стараниями Федоса, мамы и бабушки я потеряла минимум два с половиной часа в день, которые уходили на дорогу. Была вынуждена в перерывах между гимназией и художественной школой либо бесцельно бродить по городу, либо отсиживаться в библиотеках. На уютные кафе у меня денег не было. Хватало на приличный обед в школьной столовой и лёгкий перекус после художки. Как не злиться?

Так или иначе, благодаря изворотливости Федоса, соседи разъехались кто куда. Знаменитый алкаш получил комнату в малонаселённой коммуналке и небольшую сумму денег, которую пропил в первые месяцы. Марго отыскала себе крохотную квартирку тут же, в центре. Были те, кто просто брал деньги, уезжал из города или покупал дачу к уже имеющемуся на стороне жилью. Нам же досталась двухкомнатная квартира в приличном микрорайоне ближайшего пригорода. Не так и плохо, если трезво посмотреть на ситуацию.

Почти до шестнадцати лет мы продолжали жить с мамой в одной комнате, потом она вышла замуж, съехала от нас с бабушкой, и у меня появилась отдельная комната и возможность спать на «взрослом» диване. До этого момента в моём распоряжении было раскладное кресло. В комнате по сей день находились некоторые мамины вещи, стояла мебель, которая перекочевала с нами из коммуналки, кроме полок вдоль стены, но всё-таки это было моё личное пространство, которое никто не нарушал. Ну, кроме бабушки, естественно.

Почти всю дорогу к салону «Гранд» Федос молчал, я тоже предпочитала не разбрасываться словами. Что я могла сказать? И Федос, и вся ситуация свалились на меня, как снег на голову, а мне ещё нужно было сосредоточиться на том, что будет, когда этот странный карнавал закончится.

Завтра Федос пропадёт, а мне нужно будет с этим жить. Одно дело — спокойно есть, спать, заниматься своими делами и вспоминать с неизменной теплотой о бывшем соседе, который все эти долгие годы оставался тебе… Федосом он оставался. Совсем другое — знать, что он бросил тебя после нескольких занятий сексом.

Я вполне была готова к такому повороту, честно говоря, совершенно не рассматривала другой вариант. Но обманывать себя, убеждать, что это не ударит по моей и без того не слишком высокой самооценке, не получалось. Самообман мне всегда давался с трудом. Иногда, в качестве эксперимента, я пыталась убедить себя, что на самом деле интересная личность, красивая девушка, но здравая мысль, что всё это — ложь, быстро возвращала меня на место.

В силу своего образования, кругу общения в академии, я встречала много интересных личностей, творческих натур, начитанных знатоков всего и вся — и точно не была такой. Мне и не хотелось таковой становиться.

Про внешность я уже говорила: на любителя. Получив художественное образование, я понимала, что любая внешность — уникальна, но, живя в современном мире, трудно спорить с тем, что у женской красоты есть стандарты, в которые я совсем не вписывалась.

Все же девушки, которые окружали Федоса на моей памяти, очень даже вписывались в пресловутые стандарты. Ростом, фигурой, яркостью.

Зайдя в салон, я тут же столкнулась с подтверждением своих размышлений. Из-за сверкающей стойки выплыла администраторша — высокая стройная брюнетка. Она взмахнула наращенными ресницами над бровями вразлёт и произнесла пухлым ртом, похожим на рот рыбки-попугая:

— Фёдор Анатольевич, вас дожидаются из «Стенда».

Я понятия не имела, кто именно дожидается, из какого «Стенда», более того, меня ввело в короткий ступор имя «Фёдор Анатольевич». Кто здесь целый Фёдор Анатольевич, почему рыбка-попугай обращается с этими словами с Федосу? Лишь спустя несколько мгновений сообразила, что Федос — вообще-то Фёдор. А если его отца зовут «дядя Толя», логично, что отчество у Фёдора — Анатольевич.

— Понял, Анжела, — ответил Федос.

Перед тем, как скрыться в глубинах подсобных помещений, он махнул в мою сторону, посмотрел на Анжелу и сказал:

— Организуй кофе, чай, всё, что понадобится Илве… Янисовне.

«Янисовне» было произнесено с выражением Архимеда, который воскликнул ставшее притчей во языцех «Эврика».

Анжела перевела на меня полный дружелюбия взгляд. Примерно так же добродушно смотрят королевские кобры, перед тем, как убить и проглотить добычу.

— Илва Янисовна, — скользнул по мне взгляд синих, запечатанных в цветные линзы глаз. — Вы что-нибудь желаете?

Первым порывом, самым естественным для меня, было желание ответить, что не стоит утруждаться. Вторым стало желание попросить лангустинов в соусе терияке, паштет из северного оленя с вареньем из шишек и клюквы или ещё чего-нибудь безумного для места, где продают автомобили. Победило третья, самая тривиальная, достаточно вежливая просьба — капучино.

Я устроилась в месте для посетителей, где покупатели ждали оформления сделки, а те, кто пригнал машину на ремонт — окончания работ. Попивала кофе, поглядывала по сторонам.

Да-а-а, кто бы мог подумать, что мальчишка, который рос в коммунальной квартире, хулиганил, вылетел из школы при первой возможности, которая подвернулась директору, дрался от лица «наших» с «не нашими», тайком курил в парадной, носился по крышам, пережидал бурю в лице разгневанного отца на чердаке и состоял на учёте в комиссии по делам несовершеннолетних, в итоге достигнет подобных высот.

Вон, даже администратор у него не абы какая-то девочка, а сущая рыбка-попугай. Такие за среднюю зарплату улыбаться и вилять бёдрами перед посетителями и начальством не станут.

Время от времени ко мне подсаживались посетители, некоторые пытался вникнуть в договор купли-продажи или банковский договор кредитования, кто-то смотрел на монитор, на котором отображалась ремонтная зона, многие просто не отрывали взгляда от телефона.

Иногда к Анжеле подходили другие девушки. Они о чём-то оживлённо шептались, после подошедшая делала круг по салону, совершала любой другой манёвр, чтобы между делом разглядеть мою скромную персону.

Юбка-колокол чуть выше колена, самая обычная белая футболка, спортивные босоножки, минимум косметики — тушь для ресниц и блеск для губ — в каком виде отправилась за бабушкой в универсам, в таком и уехала с Федосом.

Скажу честно, на полновесную Илву Янисовну я не тянула, зато вызывала нездоровый интерес у работниц «Гранда».

Примерно через пятнадцать-двадцать минут, когда я уже подумывала, что самое лучшее, это прямо сейчас просто уйти — избавить себя и Федоса от неловкого прощания, несмотря на то, что слова «Федос» и «неловко» не сочетались в одном предложении и ситуации, — ко мне подплыла Анжела и протянула:

— Фёдор Анатольевич ждёт вас.

— О? — ничего более интересного мне в голову не пришло.

Хотела бы я сказать, что от неожиданности, но правда состояла в том, что в мою голову редко приходило что-нибудь интеллектуальное. Факт того, что я находилась в салоне новых автомобилей после того, как переспала с его владельцем… и этот владелец не некто рандомно выпавший, а сам Федос, подтверждал этот факт лучше тысячи слов. Прямо Раффаэлло!

— Я провожу, — продолжила Анжела, шагнула в сторону, пропуская меня вперёд.

Так мы и шли. Я со своим росточком, в юбке дурацким колокольчиком и в босоножках на плоской подошве и Анжела с её губами, почти гренадерским ростом и шпильками не меньше двенадцати сантиметров.

— К Федору Анатольевичу, Илва Янисовна, — известила Анжела девушку за столом приёмной директорского кабинета.

Девушка, не старше тридцати лет, такого же телосложения как Анжела, с точно такими же губами, поднялась со своего места и поспешила открыть мне дверь, не забыв бросить недоумённый взгляд на коллегу.

Конечно, всё произошло очень быстро, никто не разглядывал меня в упор, не крутил пальцем у виска, не кривил губы, но посвятив не один год художественному ремеслу, человек невольно становится более внимательным к деталям, я не была исключением.

— И всё-таки конфета, — прогудел Федос, когда за секретаршей — как я подумала, секретаршей, — закрылась дверь. — Я немного поработаю, подождёшь меня? Не торопишься?

— Нет, — пожала я плечами.

Не торопиться, как считает бабушка, моя вторая натура. Да и некуда мне было спешить в тот день, как и в любой другой.

— Точно? Не проблема? — уточнил Федос.

— Нет, — мотнула я головой, отмечая своё «красноречие».

Я уселась на диван, который расположился вдоль стены. Полистала несколько буклетов с рекламами машин, в которых ничего не понимала, зато почти решилась приобрести одну из представленных моделей. Красную. Всего-то за десять миллионов убиенных тушканчиков. Хорошо, что я против кровопролития, тушканчикам в тот день ничего не грозило, да.

Федос уставился в монитор ноутбука, что-то там читал, шевелил губами, делал пометки на листах с распечаткой мелким шрифтом.

Мне не оставалось ничего другого, как заглянуть в телефон. Почитать книгу, посмотреть кино, благо наушники всегда были со мной, погулять по социальным сетям, как следует изучить страницы Федоса, погуглить его имя.

В конце концов, должна же я была узнать хоть что-то об обладателе шикарного члена, помимо того, в каком возрасте он напился, когда лишился девственности, какой дизайн у его квартиры, и что на лестничную площадку с этой самой квартирой можно пробраться через чердак соседней парадной.

Быстрый поиск ничего не дал. Полупустые страницы, отмеченные кем-то фотографии, где Федос улыбался в разных компаниях и ситуациях. Иногда попадались фото с женщинами, как я и думала, все а-ля Анжела, с шикарной внешностью и губами как у рыбки-попугая.

Успела представить себя с таким ртом над узким, острым подбородком — как говорится, «такую красоту испортить невозможно», — содрогнулась, вздохнула. Героически отмела мысль о пластическом увеличении груди. Во-первых, сумму, которую просят пластические хирурги, я потратить не могла. Во-вторых, на остальном худом теле такие груди смотрелись бы двумя небоскрёбами в Дубае на фоне плоской пустыни.

В итоге же, ничего интересного не обнаружила. Федос был Федосом и никем больше. Уникальным, а это я знала и без интернета, примерно с своих трёх лет.

— У тебя нет зарядки? — я взмахнула телефоном, не очень-то надеясь, что для моего скромного смартфона найдётся зарядное устройство в кабинете его высочайшего высочества Фёдора Анатольевича.

— Надо глянуть, — удивил меня Федос. — Дай телефон-то, — подсказал он. — Я не вижу отсюда, какой у него разъём.

Я пошла к Федосу, предварительно судорожно скинув все ссылки, закрыв окна. Не хватало попасться на интересе к его персоне. Я вообще-то здесь случайно отказалась. Меня позвали я и пошла. Сижу вот, примусы чиню.

Протянула телефон.

— Попалась, конфета! — заграбастал меня Федос огромными руками. — Ух, какая ты, — заявил он, усаживая меня к себе на колени, вдавив мою спину себе в грудь. — Пахнешь обалденно, — он громко, с выражением вдохнул. — Слопал бы, — видимо, решив меня добить, выразительно промурлыкал он.

— А зарядка? — пролепетала я, заёрзав.

Впрочем, через несколько секунд ягодицей почувствовала, что идея была так себе, совершенно идиотская идея. Для середины дня, рабочего кабинета, конечно, а не сама по себе, да.

— Не писай, найдём зарядку. В торговом зале есть любые для любых телефонов. Если нет — купим.

— А, — как всегда глубокомысленно ответила я.

— Ты когда-нибудь занималась сексом на рабочем столе? — вдруг спросил меня Федос, одновременно перевернул, как куклу, и усадил на стол.

— Нет, — призналась я.

У меня рабочего стола не было никогда в жизни, если не считать учебных классов, аудиторий в академии и стола, за которым я исправно делала домашние задания. Чаще же я работала стоя за мольбертом, а это совершенно не подходящий для секса предмет. И, собственно, а с кем? Нет, время от времени находились любители, но до рабочего или хоть какого-нибудь, самого завалящего стола, дело ни разу не дошло.

— А ты? — задала я глупый вопрос.

— Э… — Федос замялся на секунду, что было совсем не похоже на Федоса. — Вообще-то, да. Но не на этом, — подчеркнул он, я же отчего-то выдохнула. — Этот на прошлой неделе купили, — добавил он, заставив меня снова набрать воздуха в лёгкие.

— Где ты ещё занимался этим? — для чего-то спросила я.

Где только ни занимались люди сексом, находились безумцы, которые делали это при прыжке с парашютом или при погружении на экстремальную глубину. Федос не был похож на человека, который совершал этот акт только в миссионерской позиции, натянув на голову ночной колпак. Да что там, я знала это. Частично, всего лишь на тысячную долю, но ведь знала.

— Да много где, на самом деле, — небрежно подтвердил мои мысли Федос, взлохматил короткие волосы. — В поезде, машине, самолёте — последнее отстой, тесно. Хуже только на берегу океана.

— Тоже тесно? — засмеялась я.

— Нет. Песок везде лезет. Если женщина сверху — тебе в задницу. Если она снизу — ей в самое сокровенное. Стоя или раком, например, уже не в океане, не считается. А ещё крабы.

— Что крабы? — не поняла я.

— Всё время кажется, что краб в яйца вцепится, — заявил Федос.

Глава 6

Секс на столе мы так и не попробовали, вернее, не попробовала я. У Федоса опыт имелся, о чём он не стесняясь, рассказал. Чего, вернее, кого ему было стесняться? Уж точно не бывшую соседку, которая всю его юность была в курсе любых, самых сокровенных тайн.

Вот, например, кто в целом мире мог знать, что в седьмом классе ему нравилась старшеклассница с романтичным именем Ассоль, которая его в упор не замечала? Федос тогда страдал целую четверть — третью, самую длинную. А я — знала.

Ведала и про то, что Федос с приятелями однажды обнесли ларёк в торговом павильоне недалеко от нашего дома. Забрали, вернее, украли, только сигареты и алкоголь. Утром, когда протрезвели, почти всё вернули, стыдно стало. Оказалось, что в ларьке тогда работала женщина, у которой ребёнок был инвалидом детства, ущерб от кражи заставили бы выплачивать именно её, хозяин не заморачивался со страховкой товара и даже с сигнализаций.

Про Маринку в девятом классе знала. Про курение в парадной, про первый сексуальный опыт и первые «легальные» заработки знала — работа на автомойке. Про «нелегальные» и не всегда законные, кстати, тоже. Потом-то он вырос, отдалился, вернее, мы оба отдались друг от друга — просто время такое пришло. Но все события детства Федоса проходили на моих глазах, а некоторые — при непосредственном участии.

Это не считая того, что Федос совершенно не умел стесняться, скорей всего, он и слова такого не слышал: «стеснение».

Я же, когда дело совершенно внезапно для меня едва не обернулось сексом в рабочем кабинете Федоса, прямо на его столе из натурального дерева, которое приятно холодило бёдра и ягодицы, вошла в состояние ступора.

Против я не была. В мой тщедушный организм словно вселилась нимфоманка в период обострения. Я хотела Федоса на столе и под столом тоже, но сказать однозначное «да» не могла. Неожиданно выяснилось, что в глубине души я знатная пуританка, которая совершенно не готова делать это, зная, что за дверью сидит рыбка-попугай и молотит пальцами с ярким маникюром по клавиатуре.

— Ладно, — благодушно махнул рукой Федос. — В следующий раз.

— В следующий, — кивнула я.

Уточнять, когда именно Федос планировал этот мифический раз я на всякий случай не стала. В этом столетии или уже в следующем? На этот век я не надеялась, а в следующем меня вряд ли воодушевит подобная идея.

— Слушай, чем займёмся? — спросил меня Федос, отодвигая с центра стола на край.

В центр вернулся ноутбук, взгляд Федоса при этом переместился с моих губ, которые пылали от быстрого, жадного поцелуя.

— Ты работаешь, — ответила я очевидное.

Несколько минут назад Федос внимательно смотрел в монитор, хмурился, иногда перебирал стопку листов на столе, после снова смотрел на ноутбук или отстукивал ручкой ритм известной кричалки фанатов «Зенита». Не стать фанатом футбольного клуба под сине-бело-голубым флагом получилось только у меня из всей нашей компании выросшей среди дворов-колодцев, проходных дворов и подоконников парадных, выходящих на Питерские крыши.

— А, фигня, — кинул Федос, тут же нажал «завершить работу». — Чем займёмся? — повторил он свой вопрос. — Куда поедем?

— Не знаю, — неопределённо пожала я плечами.

Секундой раньше я честно намеревалась спрыгнуть со стола, но большая рука припечатала моё бедро, что почти пригвоздило меня к месту. Я уставилась на загорелую, крепкую ладонь с длинными пальцами, которая почти обхватила мою тонкую ногу. С эстетической точки зрения это смотрелось шикарно, хоть хватай карандаш и рисуй. Чувствовалось же ещё прекрасней. Если бы моя нога была кошкой, уверена, она бы мурлыкала на весь кабинет.

— А куда можно? — пробубнила я, потому что Федос молчал.

Он глазел на ту же самую картину, на которую уставилась я. Мы оба смотрели на загорелую ладонь на бледном бедре.

— Куда хочешь. Ресторан, театр, кино, скалодром, а хочешь — на море.

— Какое море? — для проформы уточнила я.

— Вернее, океан: Таиланд, Вьетнам, Мальдивы — там виза не нужна.

— Загранпаспорт нужен, — фыркнула я.

— Ну-у-у-у, — исчерпывающе протянул Федос. — Погоди, у тебя нет загранника? — выдал он таким тоном, словно узнал, что у меня хвост, нет, два хвоста, а не просто-напросто нет нужного мне документа.

— Нет, — равнодушно пожала я плечами.

За всю мою сознательную жизнь мне ни разу не пришло в голову сделать этот самый паспорт. Путешествовать я всегда хотела, ещё как. Особенно во времена, когда изучала историю искусств. Увидеть своими глазами синий цвет Рафаэля, Лондонскую национальную галерею, Дворец Барберини, Палаццо Питти, Ватиканскую пинакотеку, наконец. Только не всё, что хочется, возможно в жизни — эту истину я поняла, будучи совсем маленькой.

Мне хотелось дорогого фирменного пупса, которого можно было кормить из бутылочки специальной смесью, огромный домик для Барби и автомобиль для неё же. Я хотела карету для куклы Золушки, интерактивную кошку и костюм Снежной Королевы с короной, усыпанной «драгоценными» камнями. Только на все мои желания были необходимы деньги, финансы же мамы — единственной, кто зарабатывал в нашей семье — были ограничены, поэтому я очень быстро научилась контролировать свои желания. Выбирала из бесконечно списка подходящее желание и искренне, от всей души радовалась исполнению. К тому же, костюм Снежной Королевы, сшитый мамой, удостоился главного приза на утреннике в детском театре сказки.

«Было бы желание» — любила повторять моя бабушка, которая пребывала в уверенности, что моё высшее художественное образование должно открыть для меня все двери мира. Работодатели, в её воображении, выстраивались в очередь, чтобы заполучить столь ценного сотрудника, и только моя врождённая бестолковость, доставшаяся мне, естественно, от отца, не давала мне зарабатывать себе на отпуск на фешенебельных курортах, а ей — на отдых в лучших санаториях родных просторов.

Правда в претензиях бабушки была, как и была правда в том, что художественное образование и диплом по станковой живописи никому не были интересны. Я могла трудиться мерчендайзером или продавцом, но младшим помощником старшего директора Газпрома, как была уверена бабушка, меня бы не взяли. Жаль, что в отличие от неё, я не могла обвинить в этом гены родителя.

Я всего лишь рисовала картины и пыталась их продавать в картинных галереях. Иногда у меня что-то покупали, пару раз почти дорого, но чаще картины пылились на стенах, а я подрабатывала официанткой или учила детей рисованию.

Всего этого я рассказывать Федосу не стала. Не хотела выглядеть обиженной девочкой. Я вовсе не обижалась на мир и собственную жизнь, которая чаще всего меня устраивала такой, какая есть. Поэтому довольствовалась коротким: «нет».

— На нет и суда нет, — ответил Федос расхожей фразой.

Помолчал с минуту, сверля взглядом пространство от потолка до двери, словно там был древний манускрипт, и он его разгадывал.

— Тогда поехали в Крым или Сочи, не океан, но тоже вода, море ведь, — Федос озвучил то, что, видимо, поведал ему манускрипт.

— Прямо сейчас? — искренне развеселилась я.

— Конечно.

— А вещи собрать?

— Зачем тебе вещи? Тебе голой лучше. Я таких конфет в жизни не встречал. Не, вещи тебе ни к чему!

— Про нудистские пляжи я слышала, — закатилась я в смехе. — А про нудистские поезда — нет.

— Зачем поезда? — прищурился Федос.

— Самолёты тогда.

— На машине поедем. Сейчас выскочим, — он внимательно посмотрел в свой телефон. — Как раз до основной пробки успеем.

Заверил он настолько уверенно, что не согласиться я не могла: обязательно успеем до пробки. Можно подумать, я точно знала, где и во сколько начинается «основная» пробка и когда, где она заканчивается. Более-менее, я ориентировалась только на коротком участке трассы от Питера до нашего микрорайона, а мы находились на другом краю города.

— Потом на трассу Нева, утром будем за Воронежем, а там рукой подать до Анапы.

— Анапа не в Крыму, — внесла я важное уточнение в план Федоса.

— Море есть?

— Есть.

— Чёрное?

— Чёрное.

— Тогда какая разница? — постановил он.

— Действительно, — улыбнулась я.

Учитывая, что я была на Чёрном море всего один раз, географическое расположение Анапы для меня не имело значения. Ездила я на черноморское побережье после второго класса, в компании бабушки, её подруги и мамы.

Тогда мы жили в частном секторе, все в одной комнате, под самой крышей. За день помещение нагревалось так, что не спасал кондиционер, который к тому же отключался время от времени в самое пекло.

Дорога на пляж была долгой, изнуряющей и невыносимо жаркой. Пляж, на который можно было пройти, перебравшись через железнодорожные пути, тесным, усыпанным крупной галькой. Еда в столовой, в которой мы ежедневно обедали — невкусной. Зато по пути мне покупали фруктовый лёд, и мама не донимала меня дополнительными занятиями. Она всё время была чем-то занята, даже ночью.

— Едем? — серьёзно спросил Федос.

Я на минуту замерла, точно так же, как какое-то время назад Федос. Манускрипт между потолком и дверью подсказывал, что мысль отправиться на Чёрное, вообще любое, море с малознакомым мужчиной — плохая идея. Очень плохая. Прямо-таки отвратительная.

Но на дворе стояло лето, разгар белых ночей катился к завершению. Планов на остаток короткого северо-западного тепла у меня не было. Как Винни-Пух, я была свободна до пятницы, в моём случае, до абсолютно любой пятницы в году.

Незнакомый мужчина был самим Федосом, которому не верить я не могла. В глобальном смысле верить, конечно. Не как мужчине, не как гипотетическому Крису Хемсворту, который мог бы свалиться мне на голову прямо посредине моего микрорайона и утащить в свою счастливую жизнь в Австралию, а как Федосу, который не станет тащить меня в свою жизнь, зато в случае экстренной необходимости точно поможет. Встанет нерушимой стеной между мной и недоброжелателями.

А ещё в Анапе наверняка найдётся рабочий стол из натурального дерева, точно такой же, как тот, на котором я сидела, но без рыбки-попугая за дверью, а значит, у меня появлялся шанс заполнить брешь в сексуальном опыте.

Не такая и плохая перспектива, если подключить воображение, которое у меня, согласно диплому, должно быть богатое, как у любого художника.

— Едем, — ответила я и спрыгнула со стола.

— Точно говорю — конфета! — прогудел Федос и чуть не задушил в медвежьих объятиях.

Глава 7

О своём намерении отправиться на юг нашей родины я сообщила бабушке по телефону.

— Куда-куда? — предварительно выразительно кашлянув пару раз, уточнила она.

— В Анапу, — повторила я.

— С кем? — переспросила она свой вопрос.

— С Федосом, — второй раз назвала я имя того, с кем отправляюсь в путешествие, да.

— Каким ещё Федосом?!

— Ну-у-у Фе-е-е-дей, — протянула я.

— Поняла, что с Федей, — резко перебила меня бабушка. — Только такой обормот, как этот твой Фе-е-едя, может откликаться на собачью кличку! А ты с ним на море собралась! На какие шиши, хотела бы я знать?!

Бабушка говорила громко. У неё был зычный, поставленный голос — результат щедрой природы и многолетнего посещения хора, а на эмоциях ей и телефон был не нужен, её возмущение можно было услышать без современных устройств. Бабуле, кажется, было достаточно открыть окно и выразить негодование вслух. Неудивительно, что Федос слышал наш диалог.

— Подумала, за какой такой надобностью ты понадобилась этому кобелю? — продолжала сыпать возмущением бабушка. — Для чего ты сдалась ему? Накой?! — задала она вопрос, на который я бы тоже хотела знать ответ, но озвучивать его не спешила.

Спросила бы со всей рабоче-крестьянской простотой, Федос задумался бы и понял, что я ему совсем не нужна. Эта мысль рано или поздно посетила бы его и без моей помощи, форсировать события мне совершенно не хотелось.

— В подоле не принеси, — второй раз за день повторила бабушка волшебное заклинание контрацепции. Гарри Поттер со знаменитым «экспеллиармус» отдыхал рядом с подолом, в котором нельзя было приносить. — В папку родимого пошла, тот тоже дальше собственного носа не видел и видеть не хотел. Бестолочь! — добавила она и тут же отключилась.

Я уставилась в лобовое стекло, потом покосилась на Федоса, тот с невозмутимым лицом смотрел перед собой и рулил, будто не слышал мою бабушку. Впрочем, чего он только не слышал от неё, и жив остался, даже вырос большим и сильным.

Через несколько минут мы припарковались у торгового центра. На секунду у меня мелькнула мысль, что в Анапу мы уже не едем. То ли Федос уже прозрел и понял, что я ему совершенно не нужна, то ли вспомнил, что не выключил дома утюг, но поездка откладывается. Вряд ли бы я удивилась такому повороту событий, напротив, приняла, как должное.

— Вещи надо купить, — опроверг мои догадки спокойный голос Федоса.

Считается, что шоппинг должен поднимать женщине настроение. Новая вещь — неминуемая, а часто неописуемая радость. Со мной эта простая формула не работала никогда, если только речь шла не о товарах для рисования.

Обновки нужно было не только купить, потратив деньги, которые не сыпались на меня как из-под копыт золотой антилопы, но и найти подходящие по размеру, что с моим тщедушным телосложением и ростом почти невозможно было сделать. Да, маленьких размеров хватало, вот только большинство одежды шили на рост от ста семидесяти сантиметров и выше. Найти что-то подходящее на мои сто шестьдесят в прыжке с разбега неизменно превращалось в квест. Почти любая вещь масмаркета смотрелась на мне, как седло на корове.

С Федосом же, на удивление, всё прошло быстро и без лишней нервотрёпки. Платил, конечно, он, потому что у меня финансов на новый летний гардероб не было. Я вообще редко заморачивалась именно летними вещами — лето в Питере короткое, как правило, приходится на рабочую неделю. Новую вещь можно и не успеть надеть, покрасоваться, а деньги будут потрачены. Пару-другую новых джинсов я считала покупкой намного более важной, чем два-три купальника.

Самое удивительное, что я не чувствовала неловкость от того, что Федос прикладывал карточку к терминалам. Наверняка это не характеризует меня с лучшей стороны как человека и женщину.

Только знаете, чуть больше суток прошло с момента, как я проснулась в постели с тем, с кем не могла и представить оказаться там. Потом занималась сексом на собственном девственном диване, а в завершение согласилась ехать в Анапу с малознакомым мужчиной, пусть он и тысячу раз Федос. Поздновато притворяться благородной леди, не находите?

Не знаю, чего именно я ожидала от трассы «Нева» от Санкт-Петербурга до Москвы, когда перед капотом автомобиля поднялся шлагбаум поста оплаты. Почему подалась вперёд и впилась взглядом в широкую гладь асфальта в ожидании какого-нибудь чуда чудного. Что хотела увидеть?

Лишь заметила периферическим зрением восхищение во взгляде Федоса. Анализировать своё поведение и светло-карие глаза, которые с интересом наблюдали за мной, было некогда — я ждала чего-то…

За всю свою жизнь я лишь несколько раз путешествовала по стране. Иногда к родственникам, которые каждый раз хватались за сердце и пытались из меня «сделать человека» — кого-то, столь же статного, с загорелой кожей, упитанного, как они сами. В крайнем случае, напичкать витаминами, чтобы хватило до конца учебного года.

Иногда на организованную экскурсию с классом, с группой академии по историческим и культурным местам. И всегда на поезде, самолёте или автобусе. В путешествие на машине я ехала впервые, и имела полное право ожидать чудес. Парочку-другую учёных котов, русалок, водяных или домовых.

Но трасса оказалась трассой. Вилась бесконечно серой лентой с разделительной белой полосой-отбойником посередине и иногда по краям. По бокам возвышался лес, порой мелькали луга, опоры ЛЭП, иногда — прилегающие дороги, но в целом, единственное, что было на трассе — это сама трасса. Просто и без затей.

МКАД остался позади через шесть-семь часов. Я даже успела поглазеть на Москву с огромным торговым центром вдоль дороги и небоскрёбами, глядя на которые я почувствовала себя провинциальной девочкой, впервые увидевшей трамвай.

Мы останавливались на заправках, помимо основной цели остановки — заправить машину бензином, — покупали чипсы, орешки, лимонад, хот-доги, гамбургеры, иногда горячие обеды. Федос не отказывал себе в двух-трёх порциях, ворчал, что такими крохами кота не накормить, а он здоровый мужчина.

И ещё покупали кофе. Много-много кофе.

Кстати, по поводу здоровья Федоса. Оказалось, что длительная дорога никак не сказывается на его половом аппетите, а заднее сиденье автомобиля — удобное место для секса. Может быть не такое, как стол в кабинете — не сравнить я не могла, — но точно не хуже моего дивана, даже лучше. Натуральная кожаная обивка, как оказалось, приятно холодит кожу и добавляет острых ощущений.

Мы действительно спали где-то под Воронежем, точнее сказать не могу. Вокруг был лес, а мы остановились на типовой заправке. По идее мы могли находиться под Воронежем, Тулой, Ростовом или Сыктывкаром — точно назвать собственное местоположение я не могла. Никакого номера в гостинице снимать не стали.

— Много телодвижений, — объяснил Федос. — Пару часиков прикорну и норм. Или хочешь, давай снимем, мне не сложно, — бросил он озадаченный взгляд на меня.

— Не надо, — искренне ответила я.

Я сомневалась, что даже в самой распрекрасной придорожной гостинице были настолько же удобные кровати, как сиденья в машине Федоса.

Уснула я моментально, несмотря на то, что периодически проваливалась в сон в течение дня, проснулась же далеко за полдень. Яркое солнце лупило в стёкла, мимо проносились однотипные пейзажи — поля, поля, куцые лесопосадки, небольшие водоёмы вдали и снова поля, поля, поля. Рядом сидел Федос, попивал на ходу кофе и расслабленно рулил.

— Доброе утро, — сказал он. — Заправка через пятнадцать километров, потерпишь? А то могу во-о-он к той посадке свернуть, — махнул он ладонью в сторону редкой лесополосы, которая тянулась вдоль пшеничного поля.

— Потерплю, — зевнув, ответила я.

Что мне бесконечно нравилось в путешествии с Федосом и в самом Федосе — это простота, с которой он решал бытовые вопросы и интимные нужды. Он или заранее понимал, что понадобится, или я могла озвучить в лоб свои надобности, а он, не моргнув глазом, делал то, что необходимо.

В женщине, конечно, должна быть загадка. Всенепременно. Например, загадку улыбки Джаконды пытаются понять с одна тысяча пятьсот третьего года, что делает произведение легендарного Леонардо да Винчи по сей день непревзойдённым. Только я не Мона Лиза, на мировой шедевр не тянула никогда в жизни. Ждать пять веков, когда развеется полог тайны над моей личностью, мне не хотелось, поэтому простое, панибратское отношение Федоса ко мне не раздражало или смущало, а радовало.

Между делом, где-то за Ростовом, когда пшеничные поля сменялись яркими подсолнечными, а потом снова начинали тянуться бескрайней гладью, мы занялись поисками жилья в Анапе.

— Ищи гостиницу, — показал глазами на свой телефон Федос.

— Как? — уставилась я на аппарат, который мне совсем не хотелось брать в руки — не хватало уронить гаджет стоимостью пару сотен убитых тушканов.

Почку или пару коренных зубов взамен сломанной техники Федос бы вряд ли потребовал, но перспектива всё равно не радовала.

— Пиши: «лучший отель Анапы», выбирай и бронируй, — распорядился он.

— Лучший? — переспросила я.

— Самый лучший, — повторил Федос и неопределённо хмыкнул себе под нос.

Разгадывать тайну Фёдосовского «хмыка» я не стала, если я не была Моной Лизой, то Федос и подавно.

Первая же ссылка мне выдала десять лучших отелей. Я читала описания шикарных на мой непритязательный вкус апартаментов, президентских люксов, показывала фотографии Федосу, тот бросал короткие взгляд на экран телефона и выносил вердикт:

— Нет.

— Срань.

— Понос носорога.

Надо заметить, что «понос носорога» или «срань» в сутки стоили дороже нескольких дней вполне приличного отдыха на Турецком берегу. Сама я там не была, но не верить многочисленным рассказам в интернете причин не было. Не могли же все врать. В едином, как говорится, порыве.

В итоге, с горем пополам, мы, вернее Федос, выбрал подходящий его высокому высочеству отель. Решающую роль, как я поняла, сыграли белые кресла с деревянными подлокотниками, покрытыми золотисто-бронзовой патиной, и люстры из аля-хрусталя в номере — что немного напоминало интерьер в квартире Федоса. Забронировали и оплатили номер, вернее, всё это сделал Федос, мне оставалось только одобрить выбор, что я совершенно искренне сделала.

Назовите хоть одну причину, по которой я не должна была поддержать выбор Федоса. Кресла с бронзовой патиной? Да хоть золотой унитаз! Я совершенно не возражала ни против одного, ни против другого, если в это время дорогой автомобиль мчался в сторону моря. В комфортабельном салоне я сидела в компании не просто шикарного мужчины, Криса Хемсворта, например, а самого Федоса, пила кофе, грызла орехи и цукаты. Время от времени мы останавливались, заглядывали в закусочные у дороги или на заправки, прогуливались вдоль обочин, чтобы размять ноги. Во всё горло подпевали аудиосистеме, не имея ни слуха, ни голоса.

В Анапу мы добрались ночью. Первое, что я почувствовала, когда вышла из седана — оглушительный, непередаваемый, ни с чем несравнимый запах моря. Оказывается, я его запомнила и даже скучала.

— Здравствуй, родной, — пробурчала я себе под нос приветствие морю.

— Привет, конфета, — ответил мне Федос и широко улыбнулся.

В холле гостиницы нас встретил услужливый персонал. За стойкой администрации стояла загорелая, в отличие от Питерской, рыбка-попугай. Она широко улыбалась каждый раз, когда смотрела на нас. Правда, Федосу она улыбалась искренне, с завидным задором, а мне — как надоедливой мухе, которая занимала чужое место в креманке с мороженым, но меня это не расстраивало.

Может быть от усталости, а может от того, что тяжёлая ладонь Федоса лежала на моей талии, а большой палец поглаживал меня, выводя круги на кусочке оголённой кожи у пояса юбки.

Номер мне понравился, а Федосу, судя по комментарию, нет.

— Скудоёбно… — протянул он, оглядывая пространство.

— А мне нравится, — возразила я.

— Правда? — Федос улыбнулся.

— Да!

— Главное, что тебе нравится.

На том и остановились. Главное, что нравится мне. Отлично! Спорить я не стала. Кто в своём уме станет спорить с самим Федосом, тот точно не я.

Потом мы сидели на скамейке, на набережной, рядом с ларьком, который среди ночи торговал жареной барабулькой. Деликатес упаковывали в треугольный кулёк и подавали с соусом.

Мы с аппетитом лопали мелкую рыбёшку, которая считалась одним из символов Черноморского побережья. Слушали шум прибоя и музыку из соседних ресторанов. Смотрели куда-то в темноту за белой балюстрадой, где ночное, совершенно чёрное небо с низкими, крупными каплями звёзд встречалось с такой же чёрной водой, превращая пейзаж там, за белыми столбиками балюстрады, в кусок самой знаменитой картины Малевича.

И говорили… о чём? Наверное, когда-нибудь я вспомню, о чём мы разговаривали той ночью, пока же с уверенностью могу сказать, что там фигурировали боевые афалины, прилетевшие гуманоиды, три порции жареной барабульки и сомнительный вкус дизайнера, который обставлял номер, который мы сняли — ни одной кариатиды, да.

Глава 8

На следующий день мы проспали всё утро. Проснулись далеко за полдень. Лениво валялись, как праздные сибариты, иногда бродили по номеру, жевали завтрак, доставленный в номер, и так же неспешно занимались сексом.

Федос удивил меня тем, что может наслаждаться, прямо-таки смаковать близость, растягивать удовольствие бесконечно долго, как жевательный мармелад, раскатывая по нёбу сладость. Впрочем, он так и говорил:

— Конфета сладкая моя.

Я была счастлива быть и конфетой, и сладкой, и его. В то утро многое казалось покрытым дымкой таинственности, романтики, чем-то невероятным, с привкусом Серебряного века и почему-то белых ночей, несмотря на то, что ночи на юге — непроглядно тёмные и звёздные.

— Кушать хочешь? Я б покушал, — обратился ко мне Федос, сметая одним словом весь придуманный мною антураж модернизма.

— Не говорят «кушать» обращаясь к взрослому человеку, тем более в первом лице, — моментально отреагировала я.

Вот спрашивается, зачем эти сакральные знания вбивались мне едва ли не с начальной школы, если в итоге у меня не всегда хватало денег на полноценный бизнес-ланч в рядовой забегаловке, и я тряслась на общественном транспорте, чтобы поесть бабушкиных вареников или борща?

— Да? — Федос ничуть не обиделся, почесал здоровенной пятернёй макушку и выдал: — Слушай, жрать охота, пошли? Шашлыки там, хинкали, пеленгас какой-нибудь.

— Пошли, — сразу согласилась я.

«Жрать» и Федос подходили друг другу сильнее, чем плебейское «кушать». Вот опять, для чего мне в лексиконе слово «плебей»? Оставалось вспомнить «поклажу» или «карне». Скажу больше, мне самой «жрать» подходило намного больше.

Мы вышли на улицу, вдохнули полной грудью запах моря и… шашлыка. Если ароматы водорослей, озона и горячего песка едва ощущались, то запах дыма и жареного мяса щедро разливался по улицам, вызывая обильное слюноотделение.

Долго страдать не пришлось, мы завернули практически в первый попавшийся ресторан, интерьеры которого внушили доверие Федосу — высокие кувшины с узким горлом, чеканка на подносах в высоких окнах-витринах, распахнутых настежь, одержали победу над невесомым средиземноморским интерьером, — и наелись там почти до колик в животе.

Всё разнообразие калорийных блюд, начиная с хинкали и хачапури, для которого не пожалели сыра, и до тех самых ароматных шашлыков, оказалось за нашим столом, от которого я впоследствии отходила, едва держась на ногах. Федос же довольно погладил себя по животу и уверенно заявил, что до ужина, пожалуй, хватит. Я решила не уточнять — до ужина какого именно дня. Время подходило к пяти часам.

Потом мы бесцельно таскались по улицам. Я в восхищении смотрела по сторонам, пища от восторга рядом с каждой пицундской сосной. Пушистая, густая, с длинным, не острыми иголками. Красавица!

Пришли на пляж, где уселись на два шезлонга, но в итоге оказались на одном. Сидеть в одиночестве не так интересно, как с Федосом, пусть он и сыпал анекдотами на грани приличия. В конце концов, это был Федос — я не ожидала от него великосветских манер, более того, впала бы в ступор от подобного зрелища.

Федос был Федосом, с ним даже Крис Хемсворд не мог конкурировать. Да что там, сам Тор не смог бы заставить меня так отчаянно ржать — смехом звуки, исходившее от моего тщедушного тела, назвать было невозможно, — и поедать на пляже варёных раков, запивая ставшим тёплым пивом.

Видела бы меня в этот момент мама! Уверена, я бы покраснела с головы до ног и облилась холодным потом от осознания, насколько разочаровала её. Вот только… всё равно продолжила бы пить пиво, есть раков и смеяться над фривольными шутками Федоса.

На пляже мы оставались до заката, полюбовались на оранжевый огромный шар, опускающийся за линию горизонта. Наблюдали, как последние лучи уходящего дня скользили по глади моря, окрашивая его в сине-пурпурный цвет.

Потом гуляли по освещённой фонарями набережной, по центральной улице, естественно, зашли на ужин. Федос снова поглощал мясо в промышленных масштабах, что не помешало ему заказать порцию пеленгаса на гриле с овощами, как у меня в тарелке. А ближе к полночи — снова взять три порции барабульки и лопать, глядя на чернющее море там, за белой, светящейся в электрическом свете балюстрадой и придумывать небылицы про боевых афалинов.

Утром я проснулась больная. Вернее сказать, я не проснулась, я вывалилась из вязкого, как гудрон, сна, пытаясь одновременно с этим открыть глаза. Болело всё, абсолютно всё, даже пальцы на ногах. Кожу же на плечах, груди, животе и бёдрах жгло, щипало и одновременно скручивало папиросной бумагой.

Медленно сползла с кровати. Это было не так-то просто сделать — простыня, которая ещё ночью была мягкой, шелковистой на ощупь, в одночасье превратилась в наждачную бумагу. Зашла в ванную комнату, включила свет, зажмурилась, будто мне в глаза сыпанули песка. Наконец, сумела посмотреть в зеркало…

Что ж, на меня смотрела проститутка с картины Пикассо «Авиньонские девицы», та самая, с правого нижнего угла, которая навеяна образом африканских масок. Вслед за великим Матиссом я была вынуждена признать, что именно «Авиньонские девицы» — ключ к дальнейшему развитию живописи, а именно — к кубизму.

Другими словами, на меня смотрело жуткое, красное нечто, с перекошенным, опухшим лицом. Для достоверности изображения я даже прикрыла один глаз с отёкшим веком.

— Японское коромысло! — услышала я за своей спиной.

От неожиданности шлёпнулась на край ванны, едва не свалилась. При рождении не только таланты и красота обошли меня стороной, грация тоже. Ещё и ощущения от холодной поверхности к ногам были сравнимы с соприкосновением с серной кислотой. Опыта у меня не было, но именно такое сравнение пришло мне в первое мгновение.

— А-а-ай! — запищала я от щиплющей боли, отталкивая руку Федоса, которой он ловко и споро перехватил моё падающее тело.

— Едрён батон… — задумчиво проговорил Федос.

Поставил меня на ноги, внимательно посмотрел на лицо, да-да, той самой Авиньонской девицы, которая навеяна африканским периодом в творчестве великого мастера. Осторожно, невесомо прикоснулся к оголённым плечам, нахмурился и сделал совершенно странное — поцеловал меня в лоб.

Вернее, сначала мне показалось, что он целует. Эдакий Тор без трусов оставлял поцелуй на красном лбу обитательницы Парижского борделя начала двадцатого века.

— Да у тебя температура, — выдал Федос. — Не меньше тридцати восьми, а может и все сорок два… или три.

— Сорок три не бывает, — возразила я.

— В общем, много! — подвёл итог Федос. — Давай, я отнесу тебя в кроватку, а сам за врачом сгоняю, — продолжил он.

— Не надо врача, — попыталась я протестовать, когда меня подняли на руки, а потом осторожно, как вазу из богемского хрусталя, опустили на кровать. — Сметанкой нужно помазать, — вспомнила, что делала бабушка, когда я обгорала на море.

И не только на море. Обгореть я умудрялась даже Питерским прохладным летом. Одновременно и обгореть, и простудиться в нашем дворе могла только я.

— Сметанкой? — уставился на меня Тор без трусов, а я как-то забыла смутиться по поводу наготы и того, что этот самый, академически прекрасный половой орган накануне побывал во мне. Член Федоса. Во мне. Н-да. Прикрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы научиться левитировать. Вдруг получится подняться над постельным бельём, нещадно царапающим кожу. — Сметанкой знаешь, что будешь мазать? Лекарство нужно и врач, лучше два врача — для альтернативного мнения! — закончил Федос тираду, буквально запрыгивая в льняные брюки и на ходу накидывая рубашку.

Я открыла глаза, услышав хлопок двери. Попыталась свернуться калачиком, чтобы как следует пожалеть себя, в итоге смогла только растянуться морской звездой. И в кого я только настолько бестолковой уродилась? Нет, в кого понятно — в папочку родимого. Но почему? По-че-му, блин? Что за странная игра произошла в зарождающемся в утробе матери организме? Словно доминантные и рецессивные гены поменялись местами, смиксовались в странный коктейль. Ясно же, только у такой бестолочи, как я, могло такое получиться. Я и про белую, обгорающую от первого луча солнца кожу, и про сам факт рождения.

К тому моменту, как Федос вернулся с двумя, как обещал, врачами, я накрутила себя до такой степени, что только отчаянная головная боль и понимание, что слёзы начнут жечь лицо, спасали меня от истерики.

Врач — к моему ужасу молодой мужчина, — внимательно меня осмотрел, хотя с первой секунды по его глазам было понятно, что диагноз он уже поставил. Он был налицо. На моё несчастное, похожее на перекошенную африканскую маску, лицо. А именно: клинический идиотизм. Вернее, последнее слово звучало и писалось по-другому, но нецензурно выражаться меня отучила бабушка, смазав по губам ладонью, которой чистила рыбу. (И если вы думаете, что сначала она руки вымыла и заботливо вытерла полотенцем, то ошибаетесь). А Федос за такое слово в мой адрес мог повернуть доктору голову до щелчка. В последнем я ничуть не сомневалась. Врач, видимо, тоже.

— Кто же в первый день ходит на пляж? — вздохнул доктор. — Беречь девушку надо, — посмотрел он на Федоса, — раз она у вас настолько белокожая.

— Это, да, — сокрушённо согласился Федос и виновато глянул на меня.

От неожиданности я аж привстала. Вот так сразу, да ещё с воспалённой от температуры головой, понять, что кто-то другой виноват в моей врождённой невезучести и внешнем виде, не получалось. Нет, всё-таки это галлюцинации — решила я. Лихорадка. Геморрагическая. Или Жёлтая. Или любая другая, может даже неизвестная науке.

— Вот этим мазать каждые два-три часа, — доктор водил пальцем по исписанному листу бумаги, предварительно убедившись, что Федос внимательно слушает. — После высыхания сразу этим препаратом. Дня три-четыре, по состоянию. Это от температуры. Станет хуже — звоните, — он протянул визитку. — Госпитализируем.

— Может, анализы сдать? — уставился Федос на врача. — УЗИ, МРТ…

— Не нужно лишних обследований, — начал мягко успокаивать доктор.

Честно говоря, у меня тоже появилось желание успокоить как-то Федоса. Выглядел он недружелюбно. Спрей, две мази и таблетка Ибупрофена в качестве лечения его не устраивали. Федос за всю жизнь болел несколько раз, всегда в деревне, куда его отправляли на воспитание к бабушке с дедушкой. Он нещадно обдирал деревья с неспелыми фруктами, от последствий его лечили народными средствами: сушёными ягодами черёмухи и ремнём. В остальное время он общался только с травматологами, то руку сломает, то ногу подвернёт, то сотрясение головного мозга себе организует, прыгнув за котёнком с козырька второго этажа на ржавый гараж. Котейку, к слову, тогда спасли и даже устроили в хорошие руки, а Федосу всыпали точно такого же хорошего ремня. Естественно, три флакончика наружно его в серьёзности лечения не убеждали.

— Можем кровь взять, — кивнул головой доктор. — Биохимический и клинический анализ, — дальше он начал перечислять показатели, на которые меня собираются проверить.

С каждым сказанным словом мне становилось хуже и хуже. Откуда в моём тщедушном, обгорелом теле столько крови?

— Федос, — попыталась я возразить. — Не надо. Я же просто обгорела…

— Что «не надо»? — уставился на меня вылитый Тор, только коротко стриженный, и в этот раз не голый. — Обязательно нужно удостовериться, что это не что-то опасное. Вдруг у тебя солнечный удар, или тепловой? Или инфекция какая-нибудь? Правда? — гаркнул он, от чего два доктора закивали, как болванчики на торпеде автомобиля.

Я согласилась. Второй доктор, оказавшийся лаборантом, взял у меня кровь, пока я отворачивалась, зажмурившись. После довольный собой Федос ускакал в аптеку, а я уснула крепким сном.

Проснулась от негромкого звука телевизора. Федос сидел в кресле, листал каналы, иногда заглядывал в телефон и время от времени бросал озадаченные взгляды на меня, вздыхая. Всё это я наблюдала из-под полуопущенных ресниц.

Потом меня дисциплинированно мазали, сбрызгивали и поили таблетками, включая витамины и БАДы, которые впарили моему рыцарю в аптеке. Кормили сначала куриным бульоном, как я люблю — с лавровым листом и укропом. Откуда Федос знал мои предпочтения и как сумел договориться в местном ресторане, я не спросила. На ужин принёс пеленгаса, уж очень он мне понравился накануне, а ночью сбегал за барабулькой, которою страшно захотелось, и передал привет боевым афалинам.

Ночью Федос исправно нёс вахту. Аккуратно, стараясь не разбудить, мазал меня кремами каждые два-три часа, так что утром на меня из зеркала смотрела Илва. Правда, краснощёкая, но вполне привычная, которая точно не тянула на музу Пикассо из Парижского борделя. Днём меня снова щедро мазали, кормили, развлекали и позволяли спать, что я и делала с огромным удовольствием, пользуясь тем, что головная боль совсем прошла.

В общем сложности мы просидели в номере три дня. Я пыталась отправить Федоса погулять, развеяться, отлучиться от бестолковой меня, умудрившейся не только уродиться в папашу родного, но и обгореть на вечернем, пусть и южном солнце.

Даже предлагала познакомиться с кем-нибудь. Последняя мысль мне не очень-то нравилась, но я прекрасно понимала, что Федос — любимец женщин и работодатель рыбок-попугаев. Рано или поздно это случится, так стоило ли тратить время на неудачный набор генов в моём лице?

На моё щедрое предложение Федос ответил ставшим привычным за пару дней поцелуем в лоб, а потом, будто не веря тому, что температуры нет, градусником подмышкой.

Ранним утром, небо ещё было предрассветного, серовато-молочного цвета, меня разбудил Федос.

— Вставай, — сказал он.

Я открыла глаза и уставилась на то, чему могли быть произнесены эти слова, если бы не было так очевидно, что природа по утрам не спит, вернее — стоит. Что мне было делать с полученной информацией, я спросонья не разобралась. Не успел в мою голову прийти поистине гениальный план, как вид перекрыли белые боксёры, и настойчивый голос повторил:

— Илва, вставай.

— Куда? — поинтересовалась я, поднимаясь с кровати с намерением отправиться в ванную.

Там меня встретило вполне живое, румяное отражение в зеркале. Правда, кое-где на плечах кожа начала слезать, но это настоящие пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть. Плечи можно и прикрыть. Нет, плечи нужно прикрыть.

— Я тут тебе наряд купил, — заявил Федос, когда бесцеремонно зашёл в ванную. — Мы едем в Утриш! — объявил он.

— Куда? — совершенно неизящно зевнула я.

— Утриш, есть Большой, есть Малый. Будем есть мидий с видом на море! — победным голосом объявил он.

— Это обязательно делать в четыре утра? — я посмотрела на часы.

Четырёх утра ещё не было, но пока одеваешься, пока красишься…

— Не обязательно, но позже тебе нельзя. И мидии уже не будут такие свежие и вкусные, — авторитетно добавил он. — Надевай, — протянул он мне большой полиэтиленовый чехол с вешалкой, на которой устроилось нечто белое.

На поверку это оказался лёгкий стильный костюм, состоящий из широких брюк, туники с рукавами три четверти, с косыми полочками, правда, на моём росте они смотрелись, как косой подол. Штаны же пришлось подогнуть в несколько раз. Дополняла комплект соломенная, широкополая шляпа и солнечные очки в половину лица.

Оставшуюся без прикрытия кожу, включая стопы, Федос дважды смазал убойным солнцезащитным кремом, остальные места удостоились только одного слоя.

— Конфета! — резюмировал Федос, когда отошёл на несколько шагов, оставив меня стоять в центре ярко освещённой ванной комнаты. — У меня даже привстал, — добавил он, поправляя то, что привстало и, судя по размерам, действительно могло доставлять неудобство в тесных боксерах.

— У тебя встал на Гекельберри Финна? — с сомнением посмотрела я в зеркало, а потом на вылитого Криса Хемсворта, неизвестно с какой целью оказавшегося в Анапе.

Ну, а кто, в самом деле, знает миллионеров и звёзд киноиндустрии? Какие у них замашки? Вдруг отведать черноморских мидий ранним утром — это самая распространённая мечта в их среде, после премии Оскар, конечно же.

— У меня встал на тебя, Конфета, — засмеялся во весь голос Федос, сразу отбрасывая в сторону размышления о каком-то австралийском актёре.

Федос был Федосом. Лишь он мог настолько заразительно смеяться, что меня не смутили даже округлившееся глаза администратора отеля, когда мы выплыли из лифта.

Мы — это потрясающе красивый мужчина, вернее Федос, а точнее — мой Федос. И Гекельберри Финн с ярко-красной помадой, поправляющий на ходу шляпу.

И знаете что? Приготовленные свежевыловленные мидии с видом на море действительно хороши, даже если в процессе поедания шляпа постоянно сползает на лоб, а кое-кто упрямый не позволяет её снять.

Глава 9

В Анапе мы пробыли почти две недели, которые пролетели как один мгновение. Я могла с уверенностью сказать, что эти дни претендовали на звание « самого незабываемого отдыха» за все двадцать шесть лет жизни.

Не потому что я могла себе позволить практически всё, что только приходило в голову — сама бы я не смогла расплатиться и за завтрак в нашем отеле, — а потом что с Федосом было просто всё.

Просто сказать, что хочется всё утро проваляться в постели, не шевелясь и даже не отрываясь на мемчики в социальных сетях. Смотреть в потолок, приоткрытое окно, в которое видно кусок бесконечного неба, встречающегося на линии горизонта с морем.

Просто отправиться в аквапарк и визжать там от восторга, как дошколёнок. Нестись с самой экстремальной горки, понимая всем существом, что Федос рядом, он не позволит, чтобы со мной что-то произошло. Комару не разрешит потревожить моё благополучие!

Просто восхищаться представлением в дельфинарии. А после фотографироваться с афалинами, которые оказались не боевыми, напротив, добродушно косились на людей и задорно улыбались.

Просто среди ночи отправиться за жареной барабулькой и остаться встречать рассвет. Разве может быть что-то лучше, чем сидеть на лавочке, поглощать мелкую морскую рыбёшку, пожаренную в кляре, и смотреть, как мир освещают лучи яркого, оранжевого солнца, обещая жаркий день.

Отправиться на морскую рыбалку тоже проще простого, как и проваляться в каюте половину этой рыбалки — оказалось, у меня морская болезнь. Мне даже не объяснили, что в кинетозе — так в умных книжках называют мою болячку, — я виновата сама. Родилась бы в мамину родню, от такой ерунды не страдала бы. Маму никогда и не от чего не укачивало, за всю жизнь она болела всего пару раз. Ветрянкой в детстве и банальным ОРВИ, когда переехала в Питер.

Естественно, я не пропала из жизни своих родных на целых две недели. Ежедневно я созванивалась с бабушкой. Вернее, звонила всегда она, не дожидаясь, когда я наберу знакомый номер.

— От тебя дождёшься, — ворчала бабушка. — Всё в отца пошла, тот тоже умчался, и ни слуху, ни духу.

— Чтоб тебе не платить за связь, бестолочь ты, непутёвая. Бросит тебя обормот твой, и позвонить не сможешь! — продолжала она.

— Я тебе денег на телефон положила, смотри, всё на интернет свой не спусти! — добавляла в приказном порядке. — И на карточку ещё. Ты её подальше спрячь от афериста этого, а то останешься одна куковать на вокзале. Поняла меня?

— Поняла, — соглашалась я, понуро кивая головой.

— Думаешь, одна такая нарядная у кавалера своего? — продолжала бабушка. — Поди, в каждом углу у него по юбке. Одна надоедает, другую привечает, на третью глазом косит.

Это я отлично понимала. Не могло у такого, как Федос, не быть одной, второй, третьей и сто пятой. И та, на которую глазом косит, тоже наверняка где-то была, и те, которых примечает и привечает, где-то существовали. Но в то, что он может бросить меня на вокзале, как надоевшего щенка, не верила и на секунду.

Федос — это Федос. Стена, сила, точка опоры, благодаря которой я, как Архимед, могла перевернуть Землю. За спиной Федоса, конечно, и с его помощью.

Иногда у меня проскакивали подлые, приносящие зудящую боль под ложечкой, мысли, как было бы хорошо стать для Федоса единственной, неповторимой, самой-самой прекрасной.

Приходилось быстро себя одёргивать. Некоторые вещи невозможны, потому что невозможны. Мало кто переживает от того, что не полетел в космос или не опустился на дно океана, а с Федосом я словно побывала в космическом корабле и батискафе. В открытый космос не выходила, по дну со скатами не плавала, но приблизилась настолько близко, насколько мечтать не собиралась.

Ещё звонила мама. Оказалось, бабушка не говорила, куда я уехала и с кем, а сама я звонить и рассказывать не стала. Мы не созванивались ежедневно, так что причин докладывать о своём путешествии я не видела — уж маму-то разочаровать я всегда успею. Пожалуй, это единственное, в чём я достигла успехов.

Она заехала в гости к бабушке, хотела повидаться с дочерью, а ей сюрприз — коромыслом по лбу: Илва укатила на юг с бывшим соседом, оболтусом Федей!

— И как это понимать? — вместо «здравствуй» в шесть утра выдал мне мамин голос.

Мы с Федосом как раз растянулись на кровати после секс марафона. До этого мы встретили рассвет на набережной, поедая жареную барабульку. По приходу в номер занялись безудержным, отвязным сексом, после которого я не то что двигаться, говорить могла с трудом. Всё-таки язык в этом процессе принимал самое активное, живое участие.

— Что? — пискнула я, покосившись на Федоса.

Он лежал, раскинув ноги, одну руку откинул в сторону, другой обнимал меня, блаженно закрыв глаза и размеренно дыша.

— Правду бабушка сказала? Ты умчалась в Адлер с этим прощелыгой?

— В Анапу, — поправила я.

— Это всё решает, — съязвила мама. — Каким ты местом думала, дорогая моя? Впрочем, понятно, каким именно. Илва, очнись! Он же весь в своего отца, — зашипела мама. — Один в один. Я тебя понимаю, очень хорошо понимаю, поверь мне, и потому говорю: бросай его, пока не поздно. Бросай! Ничего хорошего не получится. Помяни моё слово. От осины не родятся апельсины. Вот и от Толи уродился… Фёдор.

— Ма-а-ам, — заныла я.

— С тобой бесполезно сейчас разговаривать, — вздохнула мама. — Завтра позвоню.

И звонила каждый день, рассказывала в красках моё незавидное будущее: разбитое сердце, душу и жизнь. И всё по вине обормота, прощелыги и неудавшегося апельсина — сына осины, того самого дяди Толи. «Ты вспомни, какой он. Вспомни, вспомни!»

Время от времени я вспоминала дядю Толю, но ничего плохого не приходило в голову. Отец Федоса иногда появлялся на коммунальной кухне, всегда в неизменных тельняшке или майке аналогичной расцветки, в тренировочных штанах, гоняя по губам незажжённую сигарету. Начинал готовить. Почти всегда макароны по-флотски, иногда рис по-флотски или гречку, естественно, тоже по-флотски. Иногда варил суп из пакетов, добавляя туда картофель и тонкую вермишель. Пахло ошеломительно!

В такие дни я нарезала круги по и около кухни, водила носом, как заворожённая, и тяжело вздыхала. Моя бабушка готовила наваристые щи, борщ, рассольник, иногда гороховый суп или суп с галушками, но такой вкуснятины, как суп дяди Толи, она готовить не умела.

— Будешь? — благодушно улыбался он, показывая на кастрюльку с самым желанным в мире лакомством.

— Да! — и не думала я кокетничать.

— Угощайся, — смеялся дядя Толя, усаживал меня за общий стол, стоявший посредине кухни, и наливал тарелку ароматной еды.

Суп из пакета с добавлением бульонного кубика — что могло быть прекрасней для ребёнка, которого всеми силами откармливали наваристыми борщами, варениками, пельменями и взбитыми, из домашнего фарша, котлетами?

Следом появлялась бабушка, хваталась сначала за сердце, слева или справа, в зависимости от того, где оно на тот момент находилось. Объявляла, что я её добью когда-нибудь, и лечить меня после этой отравы она не собирается. Подпирала руками массивные бока и надвигалась грозовой тучей на несчастного дядю Толю, которому грозилась не только оторвать причиндалы за самоуправство, но и написать куда следует.

Причиндалы дяди Толи мне было жалко. Наверняка, они ему были нужны — эти самые чиндалы, которые были при нём, что бы это слово ни значило. Я зажмуривала глаза, представляя, как бабушка отрывает несчастному руки, ноги, нос и загадочные при-чиндалы, но продолжала глотать пищу богов — супчик из пакета.

К слову, моему удивлению, Федос не разделял мой пиетет перед волшебным супом, он с радость и висевшим в воздухе, почти ощутимым на ощупь удовольствием, столовался у моей бабушки, поглощая ненавистные мне борщи или сочные котлеты с пюре.

Ещё я помнила, как дядя Толя курил на лестничной площадке у широкого полукруглого окна, рядом с высоким подоконником. Пепельница в виде жестяной банки была прикручена проволокой к массивной чугунной батарее, от которой зимой так обдавало жаром, что даже щели толщиной в палец в оконной деревянной раме не студили воздух.

Иногда с ним стояла моя мама и тоже курила. При моём появлении она быстро прятала сигарету, а я делала вид, что не ничего заметила. К первому классу я отлично знала, что взрослые часто делают то, что нельзя.

Например, курить вредно. Не один раз я наблюдала, как мальчишек во дворе ловили отцы или бдительные соседи и, схватив за ухо, отвешивали справедливые подзатыльники. Курить нельзя, но взрослые курили.

Нельзя произносить плохих слов, но на коммунальной кухне часто слышалось дурное, особенно когда считали, сколько нужно платить за свет, или выясняли, кто же сегодня дежурит — убирается во всём общем пользовании огромной квартиры.

К семи годам я не только отлично знала «плохие» слова, но классификацию этих слов. Некоторые нельзя было произносить никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах — не ровен час, услышит кто-нибудь из знакомых бабушки, а та точно нашлёпает мне по губам, а то и по попе. Иные можно иногда говорить, если убедиться, что рядом нет взрослых. Некоторые же слова хоть и считались плохими, но могли спокойно вылетать изо рта.

Иногда я видела, как мама смеялась рядом с дядей Толей. Один раз он подарил маме цветы — семь красных гвоздик, которые мы водрузили в хрустальную вазу и поставили в центре стола.

— Как на могиле неизвестного солдата, — ворчала бабушка, складывая руки в замок под массивную грудь.

Я же закатывала глаза, мечтая, что когда-нибудь мне тоже подарят цветы. Пусть даже красные гвоздики, ради такого я готова была и неизвестным солдатом побыть…

К слову, первый в жизни букет мне подарил Федос. Не знаю, какая оса его укусила в тот день. На моё четырнадцатилетие он постучался в дверь нашей комнаты, потом открыл дверь, потоптался на пороге и сунул мне в руки букет из пяти белых роз на высокой ножке.

— С днём рождения, что ли, — произнёс он торжественную речь.

— А у меня пирог с вишнёвым вареньем, — пригласила я гостя к столу. — Бабушка испекла.

— Клёво, — кивнул Федос.

Прошёл к столу, сам себе налил чаю и отрезал, мне на радость, большой кусок пирога. Пироги я тоже не любила, не так сильно, как борщ, но уничтожение на моих глазах куска теста с вареньем ужасно радовало — значит, его не придётся жевать мне, в надежде стать похожей на человека.

Через несколько минут с чаепитием было покончено. Я гостеприимно завернула ещё несколько кусков с собой, счастливо поглядывая на сиротливо лежавший треугольник пирога, который остался на столе.

— Цветы-то в вазу поставь, — сказал Федос на прощание.

Я в ответ согласно кивнула, показывая подбородком на вазу в серванте. После я устроила благоухающие волшебным ароматом розы, а через несколько месяцев переехала с мамой и бабушкой в бурно строящийся микрорайон близлежащего пригорода.

— Как думаешь, у них был роман? — спросила я, устроившись на каменной столешнице рядом с раковиной, смотря, как бреется Федос.

На мне была только майка от новой шёлковой, кружевной пижамы. Под пятой точкой устроилось махровое полотенце, свёрнутое в несколько слоёв. Не успела я пристроиться на столешницу, как Федос, кинув короткий взгляд, поднял меня одной рукой и подсунул полотенце.

— У кого? — Федос покосился на меня, перевёл взгляд в зеркало, продолжил водить станком по лицу.

— У твоего и отца и моей мамы.

— Не знаю, — пожал плечами Федос. — А что?

— Просто интересно, — я поёрзала, устраиваясь удобней, подняла колени к подбородку, обхватила их руками. — Мама сказала, что ты разобьёшь мне сердце, душу и жизнь, точь в точь как твой отец.

— Зачем мне разбивать тебе сердце? — уставился на меня Федос. — А жизнь зачем?

— Вот и я думаю, зачем?.. — моргнула я.

И правда, для чего Федосу ломать мне жизнь, а тем более разбивать сердце? Федос — он как Тор, только лучше. Кому мифический персонаж может навредить? Правильно — никому! Главное, не забывать, что всё происходящее — сказка. Колебание тектонических плит, благодаря которому стало возможно невозможное. Фантастический временной виток, который скоро завершится, и всё закончится. Тор вернётся в свой Асгард, к рыбкам-попугаям и прочей фауне, а я — в свою комнату, к мольберту, маслу, акварели, пастельным мелкам, недовольству бабушки с мамой, к которому я привыкла так же, как Тор к своему молоту.

— Не забивай себе голову, — ополоснув лицо, сказал Федос. — Может, что-то и было у них. Хорошо, что не получилось.

— Почему хорошо? — уставилась я на говорящего почти Криса Хемсворта, только лучше.

Ни один красавчик, будь он из Австралии или Асгарда не мог сравниваться с Федосом. В этом я была уверена в шесть лет, в это же верила в двадцать шесть.

— Потому что тогда ты стала бы моей сводной сестрой, и я не смог бы тебя трахать. А сейчас ты моя конфета, а не сестра, так намного лучше.

Федос придвинулся ко мне, встал напротив, обхватил ладонями моё лицо и начал осыпать мелкими поцелуями, приговаривая:

— Конфета, конфета, моя конфета.

Я наблюдала, как широкие ладони раздвигают мои колени, оставляя их поднятом положении. Видела, как плотоядно Федос смотрит на открывшийся, откровенный вид. Как большой палец начинает скользить по бесстыже раскрывшейся плоти, задевая самую чувствительную точку.

Потом Федос продолжил гладить мои ноги, поочерёдно останавливаясь между ними, и снова поднимался к коленям. Скользил по гладким, немного загорелым икрам тёплыми, чуть шершавыми ладонями. Обхватывал ступни, легонько надавливал на каждый палец на ноге. И опять его руки отправлялись вдоль ног прямо к чувствительному месту, которое требовало определённого продолжения, а не тягучего поддразнивания.

Словно сами собой слетели тоненькие лямки майки, и она мягко опустилась на пояс. Тут же горячие губы обхватили мой сосок, а второй зажали уверенные пальцы. Я начала бессвязно хныкать, ёрзая на полотенце.

Когда же губы Федоса начали оставлять влажные, настойчивые следы на всём моём теле, начиная от лица, шеи, груди, заканчивая пальцами ног, пупком и тем, что ниже живота, я уже не хныкала, а откровенно требовала разрядку. Не абы какую, а от по-академически прекрасного члена Федоса.

— Твою мать, — простонал Федос, отрывая губы от зовущей, требующей плоти, и тут же впился поцелуем мне в губы, давая почувствовать свой же вкус. — Не хочу идти за презервативами, — прохрипел он. — Давай так? Я успею.

— Давай, — согласилась я.

Если бы я в тот момент подумала, я бы вспомнила, что день считался безопасным — вот-вот должны были начаться критические дни, к тому же сомневаться в умении Федоса контролировать процесс не приходилось. Иногда казалось, что он мог растягивать процесс фантастически долго, лишь бы насладиться им на полную катушку, а потом отчаянно, яростно кончить одновременно со мной. Миг в миг, как по статистике случается один раз на миллион. Со мной же вообще происходило впервые. Многое с Федосом со мной было впервые, я словно открывала новый мир — мир страсти, похоти и немножко разврата. Это если бы я могла подумать, но утруждать себя рассуждениями я не стала.

Я наблюдала, как скользили в меня пальцы, один, второй, следом третий, заставляя выгибаться от несказанного удовольствия. Смотрела, как медленно погружается в меня член.

Член Федоса. В меня. Федосов прекрасный член. Прямо в меня. Без всякой преграды.

От увиденного я застонала, начала двигаться навстречу, хватаясь за шею и широкие плечи. Наши тела потели, жили одним желанием, дышали в унисон, взгляды бродили друг по другу, иногда встречались, но чаще устремлялись туда, где происходило основное действо.

Влажный член Федоса входил в меня. Налитой. Большой. В меня.

— Чёрт, конфета, это лучшее, что было со мной, — проговорил Федос, не отрывая взгляда от точки соприкосновения наших тел.

— Со мной тоже, — кивнула я.

После он ускорился, начал двигаться сильнее, жёстче, отчаянней, принося фантастические, нереальные, внеземные ощущения за гранью человеческой реальности, пока меня не накрыло волной такого удовольствия, что я перестала дышать, существовать перестала.

Глава 10

Сидя на зелёной, сочной траве, я вытянула ноги и уставилась на свежий педикюр с крохотными дельфинчиками на больших пальцах. Лазоревый цвет переливался в солнечном свете, менял оттенки, отчего казалось, что дельфин вот-вот прыгнет с одного пальца на другой, следом на третий и унесётся в открытое море. В нашем с нарисованными афалинами случае — на газон Марсового поля.

Перед глазами маячили кусты давно отцветшей сирени, компании молодёжи, которая кучковалась, как и мы, на просторном газоне с видом на купол Спаса на Крови. Через Лебяжью канавку возвышались огромные, полукруглые шапки деревьев Летнего сада — во всём многообразии зелёных оттенков. Доносились звуки пролетающих вдоль Михайловского сада по Мойке катеров, одинокого уличного музыканта, выводящего звуки на саксофоне, и бойких продавцов китайских фонариков и воздушных шаров.

— Погода — шикардос! — сказала Майя и шлёпнулась рядом со мной, вытирая руку от краски ветошью. — Настоящее лето.

Рядом стоял мольберт с изображением Троицкого моста и Суворова в образе Марса, взирающего на Неву и бесконечный поток машин, огибающий его.

— Настоящее лето видела Илва, а у нас здесь подделка, — пропела Лена, как мы её называли — Алёна.

Я, Майя и Алёна подружились на первом курсе Академии Художеств, вернее сказать, ещё на вступительных испытаниях. Словно почувствовали друг в друге родные души будущих неудачниц. Справедливости ради, неудачницы мы были только в личной жизни, на учёбу жаловаться не приходилось. Мы легко поступили, прошли и по баллам ЕГЭ, и по творческим заданиям. У каждой из нас были свои сильные стороны, которые мы использовали во всю мощь своего, как мы тогда считали, дарования. И совсем немного слабых, которые не смогли нам помешать.

Мы держались вместе все годы обучения, поддерживали друг друга, прикрывали, помогали, в итоге окончили Академию и получили долгожданные дипломы.

И вот, итог.

Дипломы пылились на полках. Из нас троих продолжила активно писать картины только Майя, некоторые её работы выставлялись даже в зале выставочного центра Санкт-Петербургского союза художников. Только писать картины и зарабатывать на этом — разные вещи, часто не зависимые друг от друга. На жизнь Майя зарабатывала, расписывая матрёшек и тарелки для многочисленных сувенирных ларьков, число которых в сезон росло, как грибы после дождя.

Алёна применила полученное образование удачнее всей — она рисовала… брови на лицах озадаченных красотой женщин. Пока больших успехов она не достигла, но мы верили в неё, как в самую перспективную и находчивую из нас троих.

А я болталось, словами бабушки, как кое-что в проруби.

— Как там, на море? — восторженно спросила Майя.

Она родилась в маленьком городке Мурманской области, настолько крохотном, что не сразу отыщешь на карте. Окончила единственную в округе художественную школу, отправилась ловить удачу в Санкт-Петербург, не веря, что поступит в Академию Художеств, и… поступила. Семья Майи была самая обыкновенная, имела средний достаток для своего региона, что означало: на проезд, еду и кое-какие вещи хватало, на отпуск на море — точно нет.

— Хорошо, — ответила я. — Красиво, — я вздохнула, с трудом удержалась от откровений, что самым красивым на всём побережье был член Федоса.

Не яркий, стремительный закат. Не медленно растекающийся, оранжевый, словно нарисованный маслом восход. Не пицундские сосны, кроны которых шелестели, когда мы среди ночи неспешно шагали по центральной и близлежащим улицам. А половой орган мужчины, с которым я провела почти три недели. Две с половиной. Две… И два дня.

Мужчина тоже был хорош, на самом деле он был в тысячи раз лучше собственного детородного органа, в миллион раз прекрасней самого Тора и в миллиард шикарней Криса Хемсворта.

Только если начать думать об этом, вспоминать, то можно разреветься до икоты, а показывать свои слёзы мне совсем не хотелось. Не потому что Алёна и Майя не могли меня понять, поддержать, найти доброе слово, утешить — уж на этом мы съели собаку за годы учёбы и кучу неудачных романом у всех троих, а просто…

На самом деле я сама не понимала, почему не хотела ни с кем делиться своими воспоминаниями. Это было похоже на загнутый уголок в школьной тетрадке, где написана сокровенная тайна, а сверху красовалась надпись: «Большой секрет».

— С кем ездила-то? — не унималась Алёна, которая никак не могла поверить, что в Анапу я поехала одна.

Приехала в аэропорт, прошла регистрацию, села на самолёт и полетела. Са-мо-сто-я-тель-но.

— Что ты пристала к человеку? — заступилась за меня добрая душа Майя. — Может, у неё тайный роман, — она мечтательно закатила глаза, выразительно вздохнув.

— С женатиком? — Алёна посмотрела на меня в упор, прищурив карие глаза в обрамлении наращенных ресниц.

— Что ты заладила, «с женатиком, с женатиком», можно подумать, женщина не может одна поехать на курорт! — возмутилась я.

— Может, только на какие деньги? Курорты Краснодарского края, — Алёна передразнила набившую оскомину рекламу, — стоят, как крыло боинга! Ты внезапно разбогатела?

— Картину продала, «Поцелуев мост», — на ходу придумала я.

«Поцелуев мост» висел в арт-галерее на Думской, в отделе знакомого художника, который брал мои картины скорее из жалости, чем корысти ради. Вообще-то Семён — так его звали, — не уставал меня нахваливать, особенно мои акварели с центром Питера, районом Коломны, родных Конногвардейского бульвара с Театральной площадью, а ещё пейзажи Ботанического сада. Только похвалу на хлеб не намажешь, поэтому он брал мои картины и пытался продать заезжим иностранцам.

— Не-а, — уверенно рассмеялась Алёна, предварительно небрежно фыркнув.

Однако я и не подумала обижаться, Алёна в нашей компании считалась прорицательницей, эдакой Вангой Питерского разлива родом из Забайкалья. Ей нравилось думать, что она всё знает и предвидит, надо заметить, она действительно редко ошибалась по поводу наших амурных дел.

— Твой «Поцелуев мост» как висел у Семёна, так и висит. Я вчера ему свои «Лилии» относила, видела.

— Дипломные? — ахнули мы в два голоса с Майей.

— За аренду платить надо, — вздохнула Алёна, и мы вместе с ней. — Нужно было на экономический поступать…

— Или мужика богатого найти, — добавила Майя, словно и правда кто-то из нас мог найти «богатого мужика» или искал его.

— Ну, так с кем ездила-то? — понуро спросила Алёнка, придвигаясь ко мне и протягивая банку с колой.

— С Федосом, — ответила я.

— Кто это? — Алёнка нахмурилась, явно перебирая в памяти всех моих потенциальных ухажёров, даже тех, кто не Федос и точно не мог отвезти меня на море.

Диплом на станковой живописи парням приносил ровно столько же денег, сколько и девушкам. Здесь гендерное равноправие одержало оглушительную победу!

На всё про всё у неё ушло секунды три, максимум пять, после чего она вопросительно уставилась на меня, не моргая.

— Федя, сосед мой. На выпускной приходил. Вспомни! — потребовала я.

Тот факт, что Федоса можно забыть, удивлял меня ничуть не меньше, чем подруг то, что я вырвалась на юг, и не на какой-нибудь Турецкий, по горящей путёвке, а на наш, отечественный — с ценами жестокими и беспощадными, как годовая инфляция или академическое художественное образование.

— Да ладно! — как плошки округлила глаза Алёна. — Тот самый?! Прямо то-о-от?

— Другого соседа у меня не было, — ответила я. — Нет, были, конечно, но Федос — единственный в своём роде.

— Ещё бы, — кивнула Майя. — Он фантастический! Какая натура… Фантастическая фактура. Ты же его нарисовала? — в восхищении уставилась она на меня, готовясь слушать самые детальные описания моей работы над портретом Федоса.

— Лучше скажи, у вас было? — перебила Майю Алёнка. — Такую «фактуру» надо трогать, а не рисовать, а лучше трахать!

— Ле-е-ена! — искренне возмутилась Майя.

Дочь учителя литературы никак не могла посрамить славный род, слушая, не моргнув глазом, непристойности и вопиющие неприличности. Вряд ли Майю в детстве били по губам рукой в рыбной чешуе, однако, она совершенно не умела ругаться и не переносила брань. Воспитательный парадокс.

— Прости, — тут же повинилась Алёна, виновато глянув на подругу. — Ну прости, больше ни-ни. Так что? — она уже смотрела на меня.

— Да, — выдала я, закрыв лицо ладонями.

И всё рассказала. Как несколько недель назад Федос ни с того, ни с сего позвонил мне по дороге из Москвы в Питер и позвал прогуляться. Как мы прогуливались, прогуливались и прогуливались, пока не наступило похмельное утро. Как сама не поняла, зачем поехала с ним в Анапу и почему провела там с ним целых две недели и два дня. И как Федос высадил меня в Москве, прямо у Ленинградского вокзала, предварительно купив билет на Сапсан, а сам уехал по важным, неотложным делам…

Просто высадил и укатил, мигнув на прощание фарами своего автомобили за несколько миллионов невинно убиенных тушканов.

Я приехала домой поздно вечером, вкатила небольшой чемодан на колёсиках в тесную прихожую и шлёпнулась в изнеможении на обитую сверху поролоном и дерматином обувницу.

— Нагулялась? — заявила бабушка, подперев кулаками бока. — Бросил тебя твой прынц, — внимательно оглядев меня с головы до ног, сделала она правильный вывод.

— У него дела, — попыталась я заступиться за Федоса.

Всё-таки у человека бизнес. Самый настоящий, многомиллионный или даже миллиардный — для меня эти цифры звучали одинаково недосягаемо. Мало ли какие у него могут появиться внезапные дела. Вдруг фуру с новенькими, сияющими, как начищенный пятак, автомобилями задержали на таможне? Я понятия не имела, как именно машины поступают в салоны продаж, но версия про задержанную фуру мне нравилась значительно больше, чем та, в которой Федос сорвался ради какой-нибудь рыбки-попугая.

— Ты хоть паспорт-то у него посмотрела? — жалостливо глянула на меня бабушка. — Может, у него о тех делах штамп стоит в графе «семейное положение». Горе ты моё луковое… Иди, я щей наварила, котлет налепила, как в воду смотрела, что ты прикатишь не солоно хлебавши, — она махнула рукой в сторону кухни, взяла чемодан и понесла в мою комнату.

— Не ставят теперь штампы, — зачем-то ответила я неизвестно откуда всплывшую информацию.

— Не ставят? — бабушка от неожиданности выпустила чемодан из рук, обернулась, уставилась на меня. — Это их кобелиное лобби закон протянуло, как пить дать, они самые! Баб надо во власть, тогда и с алиментщиками разберутся, и кобели притихнут. Совсем стыд потеряли — штампы не ставят. А жрать-то, поди, домой бегают!

Я с секунду помолчала, ища контраргумент на бабушкин выпад, ещё секунду думала о том, откуда пенсионерка, главной проблемой которой были размер пенсии и нерадивые работники ЖЭКа, знает значение слова «лобби», а потом отправилась к себе в комнату.

Два дня я пролёживала бока на диване, страдала от бессонницы и отсутствия аппетита. На третий день бабушка заставила меня поесть наваристого борща с густой сметаной и гуляш с картофельным пюре, потому что на меня смотреть страшно. Мало того, что уродилась в отца, так ещё и нахал этот обманул.

Впрочем, грешно не обмануть такую дурёху, которая сама напрашивается. Только совсем пропащий мужичонка не воспользуется такой-то доверчивой шляпой. И в кого только уродилась, спрашивается? Не в отца — тот подлец первостатейный был, изверг, какого свет не видывал. Не в мать — уж она-то в обиду себя отродясь не давала!

— Вдруг у него и правда дела? — сочувствующе поглядела на меня Майя, когда я закончила исповедь, вытирая слёзы со щёк.

— Не плачь, — обняла меня Алёнка. — Вот увидишь, и на твоей улице перевернётся КАМАЗ с мужиками. И на моей, — добавила она.

— Обязательно, — всхлипнула я.

— Зато ты на море была, — попыталась найти хорошее Майя. — На яхте каталась, на Сапсане, на машине через полстраны проехала. Счастливая…

— Это точно, — согласилась Алёнка. — В аквапарке была, дельфинов видела, черноморскую кухню ела… как рыба называлась?

— Барабулька и пеленгас.

— Вот, пегаса этого лопала, мидий прямо из моря, не мороженых, как у нас продают. Устриц шампанским запивала, в номере шикарном жила, — продолжала она. — Неоклассицизм по-российски — это тебе не хухры-мухры!

— А золотого унитаза в номере не было, — зачем-то выдала я, окончательно разрыдавшись, а потом начала смеяться над собой.

Действительно, почему я плачу? Может быть, я за всю жизнь не накоплю на поездку на море, пусть это всего лишь Анапа, а не полумифические Мальдивы. И уж точно, даже если на моей улице перевернётся КАМАЗ с мужиками, такого как Федос там не будет. Этим летом мне прилетел огромный бонус в виде собственного Тора в белых трусах, а часто и без трусов. Радоваться нужно, а не реветь!

— Конфета, я не понял, что здесь за потоп? — услышала я над головой.

Мед-лен-но подняла голову, скользя взглядом по светлым кроссовкам, синим джинсам, белой футболке и накинутой на плечи, на манер плаща, толстовкой, со связанными на груди рукавами.

— Кто тебя обидел? — передо мной опустился Федос собственной персоной, присел на корточки. — Конфета, я не шучу. Кому проломить голову?

— Себе, — пробурчала я, не понимая, что именно я говорю и кому.

Подружки мои замерли в немом удивлении — не побоюсь этого выражения, — глядя на воплощение Криса Хемсворта и Тора в одном лице владельца салонов по продажам автомобилем, а по совместительству просто моего Федоса. И даже если Луна свалится на Землю, Солнце взорвётся, разнеся Солнечную систему в прах, а Федор вступит в законный брак с самой красивой рыбкой-попугаем в мире, он останется моим Федосом.

— Не-а, — довольно улыбнулся Федос. — Мне чуть не проломила голову твоя бабушка, едва увернулся. С меня на сегодня хватит.

— Как ты нашёл Илву? — подозрительно протянула Алёна, растеряв весь пиетет перед Тором. Может от того, что я была её подругой, а может от того, что не видела Тора в белых трусах. И без трусов, к слову, тоже. — Следишь за ней?

— Зачем за вами следить, девчонки? — засмеялся Федос, проигнорировав заметную агрессию вкупе с недоверием в тоне моей подруги. — Поменьше выкладывайте фотографий с геотегами, никто не найдёт, — просиял он, ткнув в экран телефона, где красовалась моя фотография деревьев Летнего сада, сделанная двумя часами раньше, на том самом месте, где мы сидели. — Хотя тебя, конфета, я всё равно отыщу, хоть на дне морском, хоть в космосе.

Глава 11

Не успели мы свернуть с Марсового поля на Дворцовую набережную, как в лицо ударил прохладный ветер.

— П-ф-ф, — поморщилась я.

Тут же на меня была надета толстовка Федоса, которая оказалась мне почти по колено.

— Я в ней, как гном-переросток, — проворчала я, старательно подворачивая рукава.

— Перестань обзывать мою Конфету, гадкий карлик, — съёрничал Федос и внезапно поцеловал меня в нос с громким, выразительным чмоком. — О! — вдруг замер Федос, уставившись сквозь ограду Мраморного дворца. — Смотри, Илья Муромец.

Я обернулась, увидела печально известный гротескный памятник Александру III.

— Это памятник Александру III, архитектора Паоло Трубецкого, который справедливо считают антитезой знаменитого стремительного порыва и горделивого воплощения самодержавия Фальконе, — достала я из памяти знания по истории искусств, полученные в средней школе, которые в реальной жизни мне ещё ни разу не пригодились.

— А-а-а, — протянул Федос, покосился на громадину, потом на меня, следом вздохнул.

— Антитеза — это противопоставление, стилистическая фигура контраста в художественной или ораторской речи, заключающаяся в резком противопоставлении…

— А-а-а! — фыркнул мой, немного ошарашенный спутник. — Это который: Стоит на площади комод, На комоде — бегемот, На бегемоте — обормот, На обормоте — шапка!

— Точно, — засмеялась я.

— Я помню, ты рассказывала, — засиял Федос, едва в ладоши не захлопав от восторга.

Пришла моя очередь удивляться, я ничего такого не помнила. В детстве мы говорили с Федосом о чём угодно, например, можно ли умереть, если сварить и съесть только что убитого голубя. Я утверждала, что непременно. Голуби, между прочим, переносят болезни, в том числе передающиеся людям, например, орнитоз, туляремию и псевдотуберкулёз. Мне об этом рассказала мама, так что сомневаться не приходилось. Федос же с приятелями-обормотами сомневались в научных фактах в моём изложении. Хорошо, что поставить эксперимент на собственных желудках не рискнули.

— Ты Маргарите лекции по истории Петербурга читала каждую среду, — напомнил он. — Я иногда подслушивал.

— Правда? — опешила я.

Вообще-то, я помнила, что иногда на подоконнике коридора, как раз напротив кухни, сидел Федос, важно разглядывая двор-колодец, крыши близлежащих домов и окна соседей. Но никогда не соотносила свои восторженные рассказы соседке, которая никогда не отказывалась выслушать меня, — в отличие от постоянно работающей мамы и занятой бабушки, — и соседского мальчишку. Разве станет сам Федос тратить своё время на разглагольствования мелкой соседки, которую и замечал-то только когда с ней случалась неприятность.

— Ты такая умная была, — кивнул Федос. — Очень интересно рассказывала. Мне нравилось!

— Я могла бы и тебе рассказать, если бы попросил…

— Ты что! Ты такая важная была, не подходи, — заржал на всю набережную Федос, от чего я засмеялась вместе с ним. — Клоп такой, у ремня макушку не видать, — стукнул себя по поясу Федос, приукрасив разницу в нашем росте. — Колготки всегда белые-белые, будто в школу не ходила, юбка в складочку, вообще не мятая, жилетка с эмблемой гимназии — хоть завтра в бойскауты принимай. Стоит и важно вещает про цветок Ринальди. Я, кстати, потом ходил, искал, как дурак, этот цветок и не нашёл.

— Могу показать, — довольно улыбнулась я. — До базилики рукой подать. *

— Покажи, — кивнул Федос.

Пока мы шли в сторону Невского проспекта по дворцовой набережной, мимо пяти зданий Эрмитажа, я рассказывала всё, что всплывало в памяти, с гордостью понимая, что кажется, не зря много лет учила историю искусств. Пригодилось! Я сумела увлечь целого Федоса. А это даже покруче, чем какого-то Криса Хемсворта — пусть последний сидит в свой Австралии. Мне было отлично здесь, на берегах Невы, в которой отражались белёсые облака на светло-дымчатом небе.

Более того, оказалось, в детстве Федос с интересом слушал мои мини-лекции Маргарите, просиживая на подоконнике в общем пользовании коммунальной квартиры. Вот так открытие. Чудеса, да и только!

Невский проспект встретил глазеющими по сторонам гостями города, шумными компаниями молодёжи, уличными музыкантами, которые встречались буквально на каждом шагу. Здесь играли рок-н-ролл, развлекая прогуливающихся, там — классическую музыку, ублажая слух эстетов, а чуть дальше звучали песни, порвавшие чарты этим летом.

После того, как я показала тот самый загадочный цветок Ринальди, Федос смотрел на него, не моргая, минуты три, в конце же оглушительно заржал:

— И вот этот венок из серпа и колоса и есть «цветок Ринальди»?!

— Да, — прыснула я, уткнувшись лбом в грудную клетку Федоса, едва не пискнув от удовольствия от того, что тёплая ладонь легла на мои плечи, слегка прижимая к сильному телу. И от запаха парфюма, наверняка дорогого, но главное — ставшего привычным за последнюю пару недель.

— Класс, чо, — охарактеризовал увиденное начинающий искусствовед.

Потом мы топтались среди торговцев картинами, расположившимися тут же, на Невском, рядом с церковью. У некоторых работ я застывала, в основном у пейзажей Петербурга, мест, где я бывала ни один, ни два и даже ни сто раз в своей жизни. Чувствовала, как начали покалывать кончики пальцев — хотелось отправиться туда же, прихватив с собой мольберт, принадлежности для рисования, пару бутербродов и термос с чаем. Но я давно решила, что рисовать больше не стану, только если наброски в скетчбук, который чаще всего болтался в моей сумке, как и набор простых карандашей разной жёсткости, просто чтобы снять охотку.

Пора было думать о будущем, если не в глобальном смысле — семья, дети, ипотека, — то хотя бы о завтрашнем дне. Найти денег на курсы бровистов или мастера маникюра и педикюра. А что? Отличная идея — штамповать репродукции «Купание красного коня» Петрова-Водкина на ногтях больших пальцев ног или «Утро в сосновом лесу» Шишкина на указательных. Что заказчик пожелает.

Всю жизнь я считала, что буду художницей, мечтала не выпускать кисти из рук. Меня не смущали вечно обляпанные пальцы, мешковатая, со следами краски, одежда, когда тащишься через весь город с огромным мольбертом, тубусом, папкой и рюкзаком. Ведь там меня ждало настоящее открытие. Миллион ракурсов, которые можно увидеть с одной и той же точки. Море бликов, оттенков, настроений на холсте, меняющихся от погоды, времени суток, облачности. Мир, в котором я была кем-то, а не просто неудачницей, умудрившейся родиться от собственного бестолкового отца. Вот только не все мечты сбываются, правильно?

У Думской улицы бушевала жизнь. Надрывались музыканты, веселя щедрую на подношения публику, прогуливающуюся по Невскому, которая медленно шла вдоль Гостиного двора, разглядывая фасады домов, встречных прохожих, уличных артистов, аниматоров в исторических костюмах, художников, рисующих тут же портреты, шаржи и космические пейзажи.

— Пойдём? — Федос, показал на Думскую, махнув рукой в сторону ночных клубов с очень, просто очень сомнительной репутацией.

Однажды, в студенчестве, я попала в одно из этих заведений. Пригласил меня однокурсник Василий Богомоленко — будущее художественного искусства всея планеты Земля по его собственному убеждению. Всё, что я запомнила из той ночи — это громкая музыка, которая через минут пятнадцать перестала бить по мозгам, видимо произошла адаптация, приторный алкоголь, который я выблевала на улице, упираясь рукой в водосточную трубу, и застывшего в наркотическом опьянении Василия.

Надо ли говорить, что Богомоленко не стал, да и вряд ли уже станет великим художником? Последнее, что я слышали о нём — он подсел на что-то тяжёлое, и родные отправили его в очередной реабилитационный центр, как всегда безрезультатно.

— Нет, — упёрлась я, в самом прямом смысле упираясь как следует ногами, чтобы удержать Федоса.

Вряд ли бы у меня это получилось, вознамерься он затащить меня в один из ночных клубов, поглазеть на треш, который там происходит, но не попытаться я не могла.

— Ты чего? — уставился он на меня.

— Не пойду! — кажется, я первый раз в жизни противилась решению Федоса.

— Хорошая девочка?

Федос возвышался надо мной и улыбался бесподобной, широкой, белоснежной улыбкой. Ни у кого, никогда я не встречала такой улыбки, а я, между прочим, художник по образованию, рисовала большую часть своей жизни, подмечать детали — моя особенность.

— Конфета ты моя, — отчего-то засиял Федос, снова поцеловал в нос с громким чмоком, от чего я расхохоталась в голос, и спросил: — Тогда куда пойдём?

— Туда, — зачем-то я показала рукой на дверь в Арт-галерею.

Вот такое совмещение несовместимого: с одной стороны вечная классика великого Жан Батиста Валлен-Деламота с убегающей вдаль аркадой, с другой — заведения с самой подпорченной репутацией среди местных и источник удивления на грани шока гостей города, с третьей — уличные музыканты, а прямо — обитель художественных произведений для обывателей.

Мы прошли по длинному коридору, заглядывая поочерёдно в магазинчики за стеклянными витринами. Были там и сувенирные лавки с ширпотребом, который в туристический сезон уходил, как горячие пирожки на перроне, и текстиль хэнд-мейд, но в основном продавались рукописные картины.

В конце коридора мелькнула кудрявая голова Семёна. Он, увидев меня, приветливо махнул рукой. Семёну было почти пятьдесят лет, точным числом я не интересовалась. Он преподавал у нас рисунок на втором курсе, потом ушёл, оставив после себя хорошие воспоминания, знания и умения, а ещё остался со многими учениками в дружеских отношениях.

Внешность Семён имел такую же незаурядную, какой была его личность. Тёмные, наполовину седые волосы вились мелким бесом и торчали во все стороны, словно у негритянки с длинным каре, лицо же было самым что ни на есть славянским. Отдалённо, чем-то неуловимым, он напоминал домовёнка Кузю из мультфильма, только вряд ли за косовороткой кукольного персонажа прятались татуировки.

— Илва, — поприветствовал меня Семён, радушно обнимая.

Копчиком, другими словами, интуицией, я почувствовала, как напрягся Федос за моей спиной. Встал рядом со мной, и когда Семён выпустил меня из объятий, тут же собственнически положил руку мне на плечо. Странное поведение, но кто этих Торов поймёт? То исчезают на несколько дней, не сказав ни слова, то придавливают ладонью так, что шаг сделать тяжело.

— Проходите, ознакомьтесь с работами, — окинув оценивающим взглядом Федоса, проговорил Семён.

— Фёдор, — представился Федос, протягивая руку Семёну, тот пожал в ответ. — Анатольевич, — добавил для чего-то.

— Семён, — ответил мой бывший преподаватель и друг. — Оглядитесь, может, приглядите что-то, есть очень, очень интересные работы, — невозмутимо продолжил Семён.

Федос расхаживал по небольшому помещению, разглядывая картины, некоторые из которых были выполнены в стиле авангардизма и экспрессионизма. Были и работы, выполненные в пастозной технике — особенно хорошо в ней смотрелись зимние пейзажи Петербурга и яркие цветочные букеты.

— Во, эта картина мне нравится! — громогласно объявил Федос, показывая на мой «Поцелуев мост» — небольшая, всего-то метр на шестьдесят сантиметров, выполненная в классической технике работа. — Это — Поцелуев мост, — сообщил он, победно глядя на меня.

— Это произведение так и называется «Поцелуев мост», — с улыбкой ответил Семён. — А написала его, Фёдор Анатольевич, Илва, — и он показал на меня рукой.

— Правда? — настолько удивлённого взгляда я не видела никогда в жизни.

Федос смотрел на меня с таким восхищением, словно я сделала операцию на открытом сердце или вышла в открытый космос.

— Я Академию Художеств окончила, — напомнила я. — Ты на выпускном был.

— Это понятно, — отмахнулся мой донельзя удивлённый собеседник. — Но так рисовать — талант нужен! — «так» Федос выделил таким тоном, что я уставилась на собственную картину, ища там следы таланта.

— Сколько она стоит? — посмотрел Федос на Семёна, молча кивнул, когда цену ему озвучили, и показал банковскую карту, обозначив намерение купить. — Только мне бы раму к ней с золотой патиной, — добавил он.

— Конечно, — не моргнув глазом ответил Семён, и лишь когда повернулся к Федосу спиной, чтобы снять «Поцелуев мост» с выставки, я увидела на его лице недоумение вкупе с пренебрежением. — Вы можете выбрать любой багет в мастерской напротив. Завтра заказ будет готов и покупку вам доставят в любое удобное для вас время и место, совершенно бесплатно.

Стало неприятно за Федоса, обидно. Конечно, он не обладал тонким художественным вкусом, и багет ему понадобился под интерьер собственной квартиры, той самой, что роскошна на грани безумия, но ведь у него масса других достоинств. Он добрый, смелый, заботливый, красивый, и вообще — самый-самый лучший.

— Не понимаю, почему твои работы до сих пор не висят в музее? — распалялся Федос, когда мы шли по каналу Грибоедова в сторону его дома.

— В каком? — засмеялась я.

— В Эрмитаже или Лувре, — уверенно ответил он. — В каком-нибудь настоящем!

— Умру — будут, — сказала я, переиначив цитату из «Бриллиантовой руки».

Мама считала, что современный кинематограф портит молодёжь, поэтому время от времени показывала мне советские фильмы.

— Ты смотри мне, — коротко ответил Федос, прижимая крепче к себе. — Хочу, чтобы ты жила вечно, — пробубнил он, нагибаясь под мой рост, а я отчего-то засияла, как самая огромная, самая яркая звезда во вселенной.

— Не надо было покупать «Поцелуев мост», — сказала я, когда мы брели от Театральной площади к одноимённому мосту, чтобы оказаться в своём родном районе.

— Почему это? — нахмурился Федос.

— Потому что это… вроде как из жалости, — я услышала недовольное фырканье в ответ. — Хорошо, выходит, из дружбы.

— Да мне понравилась картина! — искренне возмутился новый владелец моей работы. — Вообще-то, я сначала картину увидел и подумал, что клёво было бы иметь такую красоты дома, а только потом узнал, что её ты нарисовала.

— Картины пишут, — для чего-то поправила я и тут же устыдилась этого.

Какая, собственно, разница? Почему людям настолько важно, что картину пишут, а корабли в плавания ходят? Разве картина от слова «нарисовал» перестанет быть картиной, а корабль утонет от того, что он «плывёт»?

— Написала, — легко согласился Федос. — Ты поправляй меня, — добавил он просто. — Умная ты у меня, Конфета!

К дому мы подходили проходными дворами. Двадцать лет назад они были открыты всем ветрам и прохожим навстречу, сейчас же почти на всех арках стояли ворота, чаще всего чугунные, оставшиеся ещё с царских времён. Где-то залатанные, а где-то, как во дворе нашего детства — самыми что ни на есть историческими, говорили, что они, как и фасад дома, стояли на учёте КГИОПа**. Посторонним не было хода в закрытый мир старых питерских дворов, но Федос никогда не был здесь чужим. Он всегда был частью этого места.

Шли, заплетая ногу за ногу, по дворам-колодцам. Если встать в центре такого полусонного колодца и громко прошептать — услышит весь двор от подвала до чердака, наверное, поэтому Федос молчал, лишь изредка целовал мою макушку, выразительно вдыхал и всё сильнее и сильнее прижимал меня к себе

Ныряли из одной длинной низкой арки в другую. Иногда сворачивали вбок, чтобы проскочить узким проходом в соседний двор, а через него и пару других дворов — таких же проходных, с выкрашенными в цвет охры фасадами, с рядами окон, некоторые из которых уже вырядились в современные стеклопакеты, а некоторые так и оставались деревянными. Мимо трёх-пятиэтажных домов, примостившихся вплотную к окнам первых этажей автомобилей, часто дорогих. Мимо железных дверей подвалов и гаражей — бывших конюшен, прачечных, пекарен. И выйти на соседней улице, сократив путь на несколько кварталов.

Ночевала я, естественно, у Федоса, сама не поняв, в какой момент это стало для меня «естественным». Когда утром он ушёл, я не слышала, лишь почувствовала, что меня заботливо укрыли одеялом и зачем-то погладили по голове, как кошку. Проснулась ближе к обеду, нашла на кухонном столе банковскую карту на записке, написанной рукой Федоса — оказалось, я помнила его почерк.

«Закажи себе что-нибудь поесть, из холодильника сбежала даже дохлая мышь», а ещё была приписка торопливыми буквами, будто писавший резко что-то вспомнил и спешил выразить это на бумаге: «Возьми ключи от квартиры на вешалке в прихожей, пригодятся».

Не успела я переварить увиденное, как позвонила бабушка, вывалив потоки возмущения моим безобразным поведением. По привычке я кивала, словно она могла меня лицезреть.

Да, бестолковая. Да, непутёвая. Да, вся в отца — всем известно, чем он думал, вот и я этим самым местом соображаю и точно так же туго.

Напоследок же заявила:

— Сейчас же домой, посмотри, что твой обормот наделал! Это надо ж такое сотворить! Головой бы хоть подумал! Лоб здоровенный вырос, магазины купил, а мозги в придачу взять забыл!

— Что он сделал, бабушка? — ни жива, ни мертва просипела я.

— А ты приезжай — увидишь!

С перепуга я схватила ключи и рванула в сторону своего микрорайона на такси. По пути представляла, что же мог сотворить Федос. Что под силу Тору, я могла придумать — один удар молотом, и нет района. Крис Хемсворт — тоже. Достаточно тому покрасоваться на центральном проспекте, пестреющем названиями заведений, где бойко торговали шавермой, как тут сбежится толпа женщин от тринадцати до шестидесяти трёх и разнесёт проспект и сам район. А что мог натворить Федос — вообразить не могла. К тому же он не брал трубку, хотя я с бараньим упрямством обрывала ему телефон.

Влетела я в квартиру, не чуя под собой ног, практически не дыша, с разрывающейся грудной клеткой от сильнейшего сердцебиения и разбухшей от мыслей головой.

— Что это?! — крикнула я, уставившись на большую корзину с розами, которая красовалась в центре прихожей.

— А это ты своего ухажёра спроси, — появилась бабушка, сложив руки в замок на необъятной груди. — Ты пойди, посмотри, что на кухне делается и в твоей комнате!

Медленно, словно опасалась чудовища, которого вот-вот нападёт на меня, я зашла на кухню, где увидела ещё одну корзину с розами, побольше той, что осталось в прихожей. В комнате же корзина была и вовсе огромной и благоухала, казалось, не на всё шестнадцатиметровое помещение, а всю квартиру или даже район.

— И как тебе? — поджав губы, выдала бабушка.

— Разве это плохо? — не зная, что ответить, развела я руками.

Я до конца не понимала, как мне относиться к такому проявлению чувств. Чувств ли? Или это прощальный подарок? Господи, да мне за всю жизнь столько цветов не дарили, даже если сложить все-все-все букеты, полученные мной со времён младенчества, не выйдет и половины самой маленькой корзины, той, что в прихожей.

— Выбрасывать это добро, когда завянет, кто будет? — открыла глаза на очевидное бабушка. — Сюда-то три грузчика затащили это добро, а обратно, кто попрёт? Ты, со своим мышиным весом, или я? И вообще — это сколько же денег?! Каким нужно быть дурачком, чтобы столько на ветер выбросить… Нет, не будет дела с таким-то обормотом, помяни моё слово — не будет.

— Я помогу выбросить, — пообещала я, косясь на корзину в своей комнате.

Попыталась сдвинуть её ногой, не тут-то было, цветы и правда оказались неподъёмными, пропитанный же пиафлор *** добавлял веса.

В это время зазвонил телефон, я увидела заставку с улыбающимся на фоне моря Федосом, её же увидела бабушка, махнула в раздражении рукой и вышла из комнаты, демонстративно закрывая дверь.

— Звонила, — утвердил Федос обеспокоенно. — Прости, Конфета, совещание было. Что случилось?

— Спасибо за розы, — всё, что сумела я сказать, плюхнувшись на диван.

— Пожалуйста, — довольно мурлыкнул на том конце провода тот, с кем не будет дела по убеждению моей бабушки.

— А сколько их? — для чего-то спросила я, не зная, что принято говорить в таких случаях. Просто сидела и глазела на своё сокровище, как дракон на золотые россыпи.

— Тысяча одна должна быть, — легко ответил Федос. — Это извинение за то, что бросил в Москве и не позвонил потом. Честное слово, дел было море, закрутился, не подумал, что ты станешь волноваться, и… — выдохнул Федос. — Прости, Конфета!

— Дорого же…

— Зато в следующий раз подумаю, прежде чем косячить, — со смешком пояснил он.

* Имеется в виду Базилика святой Екатерины Александрийской, католический храм в Санкт-Петербурге, один из старейших католических храмов России.

** КГИОП — комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры.

*** Пиафлор — это специальный материал, используемый при создании композиций из живых или искусственных цветов. Он отличается высокой влагоемкостью и пористой структурой.

Глава 12

Лето стремительно заканчивалось. Погода, как чаще всего бывает после второго числа августа, начала портиться. Ко всё ещё мягкому теплу добавился порывистый, леденящий северо-западный ветер. Иногда, впрочем, становилось жарко, как в разгар июля.

В такие дни Федос заезжал за мной, и мы отправлялись на песчаный берег Финского залива. Некоторые отчаянные отдыхающие заходили в воду, долго брели вглубь, чтобы почти сравнявшись с линией горизонта, окунуться в воду. Недаром в народе по сей день существует ироничное название «Маркизова лужа». Строго говоря, это касалось лишь Невской губы — части Финского залива от устья Невы до острова Котлин, — но постепенно так стал именоваться весь залив.

Я чаще всего сидела на берегу, вытянув ноги на коврике для пляжа. Иногда закрывала глаза и слушала окружающий мир. Перекликались дети и взрослые, задорно лаяла некрупная собака, с энтузиазмом носящаяся за парящим над песком летучим змеем, шум воды, совершенно не похожий на звуки моря, и шелест крон мачтовых сосен на кромке пляжа и соснового бора.

Потом открывала глаза, видела серо-сизую гладь воды, сливающуюся с серо-голубым небом, по которому плыли кучевые, похожие на серый пух облака. Не пятьдесят, а миллион оттенков серого. Тёмно-оранжевые стволы сосен, которые уносились кронами высоко-высоко, кусты шиповника, растущего то здесь, то там по линии пляжа. И Федоса собственной, бесподобной персоной, который стоял, покачиваясь на сап-борде*.

Увлечение сапсёрфингом появилось у Федоса на моих глазах. Однажды мы заехали в торговый центр, потому что ему смертельно захотелось есть. Я не понимала, как через пару часов после обеда в ресторане Грузинской кухни можно было проголодаться, но уже отлично знала, что аппетит у Федоса был отменный.

«Кто хорошо работает, тот хорошо ест», — любил повторять он, и добавлял: «Я трачу много энергии с тобой, Конфета».

Я не спорила, только счастливо улыбалась, а то и глупо хихикала, совершенно не думая о том, как выгляжу со стороны. Федосу я нравилась такой, какая была — неяркая, неброская, невысокая, без пышных форм и вздорного нрава — последнее, по мнению моей бабушки, было ужасным упущением. Ни один уважающий себя мужик не станет терпеть рядом такую «бледню-бледнёй», как я. Нужно показывать характер, демонстрировать зубы, давать понять, что мужчине делают одолжение, позволяя ухаживать за собой.

Не было у меня характера, да и Федос вовсе не ухаживал за мной. Ухаживать — это что-то грандиозное, возвышенное, не побоюсь слова «куртуазное». Мы просто проводили всё его свободное время вместе. Гуляли по улицам, чаще всего неспешно бродили по родному району, плавно перебирались от родного Адмиралтейского острова с площадью Труда с видом на Неву и Благовещенский мост к Театральной площади, где красовался не только Мариинский театр, но и виднелись купола Никольского собора — по местам своего детства. Потом шли в сторону камерной Коломны, чтобы засесть в каком-нибудь ресторанчике с видом на один из каналов — Грибоедова или Крюкова.

Или добирались пешком от Галерной улицы, где кое-где сохранилась брусчатка, глядели на свет окна огромных коммуналок, прятались за решётками на арках дворы-колодцы. После неспешно брели по Благовещенскому мосту — и вот уже перед нами раскидывалась Университетская набережная с её загадочным сфинксами, покрытыми налётами легенд, сказаний и примет. А там рукой подать до Восьмой линии Васильевского острова с памятником Василию Пушкарю, которого гости города, а то и горожане, путали с Петром Великим.

Или, что случалось чаще — на Василеостровский рынок, где открыт фуд-корт с едой, кажется, всех стран мира, и всегда можно сытно перекусить. А что ещё нужно Федосу? Уж точно не любоваться на псевдоготический стиль кирхи Святого Михаила.

Или просиживали в пабах, на открытых верандах, ловя последние тёплые деньки, попивая эль, заедая гренками с чесноком и сыром. Меня по-прежнему не смущал запах семейства амариллисовых, рода Лук, Федоса, очевидно, тоже.

А ещё покупали билеты на пароходы, курсирующие по акватории Невы, по рекам и каналам, садились на открытой палубе, я закидывала ноги на колени Федоса, он обнимал меня, и мы смотрели на проплывающие виды в сотый, а то и тысячный раз.

Время от времени носились на электросамокатах, благо почти везде в центре были велодорожки, по которым и шустрили эти устройства, чаще всего выкрашенные в жизнерадостный жёлтый. Оказалось, что этот вид транспорта просто создан для летних прогулок по центру города. В любой момент можно было взять самокат, домчаться куда хочется и оставить там же. Следом его возьмёт другой желающий, чтобы успеть на развод мостов или домой, в зависимости от надобности.

Время от времени выезжали за город, вовсе не с целью посетить музеи дворцово-паркового хозяйства, а просто бесцельно болтаться по улочкам Пушкина, Павловска, Гатчина, чтобы снова найти какое-нибудь кафе, ресторан или просто киоск с шавермой и налопаться от пуза.

А то и попросту торчали на берегу Финского залива, купаясь или изображая морских звёзд на пляже, подставляя бока последнему тёплому солнышку в этом году. Правда, чаще я лежала, укрытая большим полотенцем, потому что умудрялась не сильно, но всё-таки обгореть или, что чаще, чуть-чуть простудиться.

Но вернёмся к сапсёрфингу — занятию, по моему убеждению, совершенно не подходящему для нашего климата. Питер, в конце концов, не в солнечной Калифорнии находится. Однако, после опустошённого ведра острых крыльев в KFC, Федос зачем-то отправился в спортивный магазин, по привычке устроив руку на моём плече, которое буквально утопала в большой ладони моего спутника.

Федос остановился у стенда с SUP-бордами — по сути, надувными плоскими лодками, как мне тогда показалось. И громогласно заявил:

— Хочу эту штуку!

Мгновенно перед нами материализовалась симпатичная девушка-консультант, окинула Федоса оценивающим взглядом, задержавшись на марке часов и обуви, а после начала щебетать, рассказывая о достоинствах и крайней необходимости сап-борда в хозяйстве современного петербуржца.

Выбрались мы из магазина увешанные покупками с ног до головы, а на следующий день Федос начал покорять новый для себя вид спорта — сапсёрфинг.

Надо сказать, меня тоже ненадолго увлекла идея освоить водные просторы, но совсем ненадолго. Довольно быстро она иссякла, так и не дав мне достичь уровня «уверенный новичок».

Оказалось, что стоять, а так же сидеть и даже лежать на надувной конструкции, чувствуя, как под тобой колышется водная гладь — не так уж и просто. Приходилось ловить равновесие и бороться со страхом свалиться в воду, что именно оказалось сложнее — трудно сказать. Одним словом, у меня с сапсёрфингом не сложилось.

Я никогда не была спортивной. «Быстрее, выше, сильнее» — никогда не было моим девизом. Иногда, в школьные годы, маме удавалось получить для меня освобождение от физкультуры. Тогда я счастливо сидела на лавочке в спортзале, наблюдая вполглаза за успехами одноклассников. Чаще же плелась в конце — в буквальном и переносном смысле, — шеренги и маялась от смешков одноклассников и подбадривания учителя. Будто от этих звуков я смогу перепрыгнуть через козла, пройти эстафету первой или забраться на канат — последнее я и не пыталась сделать. Поднимала руки, обхватывала верёвку, подпрыгивала пару раз для проформы и уходила с поля битвы в поражении.

Зато с Федосом мы отлично освоили парное катание — он стоял на спа-борде, держа в руках весло, а я сидела на носу, пристегнув за ногу страховку. Так мы медленно бороздили прибрежные воды Финского залива или близлежащих озёр с прозрачной или торфяной водой. Нравилось ли мне? Я была в восторге.

В восторге от того, что на улице лето. Что небо, пусть и с оттенком серого, но синее, высокое, бесконечное. Что воды залива тихо шелестят, шлёпаясь о валуны у берега, а в торфяном озере огибают заросли рогоза и ярко-жёлтых кувшинок, в которых прячутся подросшие дикие утята.

И главное — от того, что рядом со мной Федос. Нет. Сам Федос!

Однажды утром, в совершеннейшую рань, меня разбудил голос Федоса, который с преступным для этого времени суток энтузиазмом, сообщил в трубку, что я должна мчаться на Мойку, к Михайловскому замку, что напротив Летнего сада. Спасибо, конечно, за уточнение, учитывая моё образование, но что там делать в это время?

— Увидишь! — довольно проговорил Федос. — Тебе точно понравится!

Единственное, что мне бы понравилось — это поспать ещё хотя бы часа три или пять, а совсем хорошо — до ночи, чтобы уже «потемну»** встретится с Федосом.

Но я встала, привела себя в порядок, позавтракала. Последнее исключительно благодаря бабушке, которая считала, что завтрак — главный приём пищи в сутках, как и обед, ужин, полдник и вообще — любой повод вкусно и, главное, сытно поесть. Взяла такси — Федос переводил мне деньги на этот вид транспорта, а я не спешила проявлять благородство и отказываться, — и приехала к обозначенному месту.

Я понятия не имела, что задумал Федос, а увидев представшую передо мной картину — обалдела. Нет, уместней было слово офонарела, если не выразиться ещё экспрессивней.

Маленький участок Мойки от Мало-Конюшенного моста, вдоль Михайловского сада и Инженерного Замка до Фонтанки был забит сапсёрфенгистами в карнавальных костюмах. Кто-то уже стоял на досках, покачиваясь на воде, а кто-то расположился на покатом газоне Михайловского сада, который спускался прямо к воде, распаковывая сап-борды и переоблачаясь.

Кого там только не было! Никакой новогодний карнавал не мог сравниться с тем, что я увидела. Здесь тебе и Нептуны всех мастей, была даже девушка — Нептун. Пират с перевязанным глазом и плюшевым попугаем на плече, Безумный шляпник, Чеширский кот, Алиса и Белая Королева, несколько десятков Русалочек, Алладин, принцесса Жасмин, Беслоснежка, какой-то Диснеевский принц, почему-то в одних плавках ниже камзола с горящими золотом пуговицами. Был даже поющий чайник из мультфильма Красавица и Чудовище. Не говоря уже обо всём разнообразии супер-героев Марвел и Диси.

В растерянности я оглядывалась, в надежде увидеть Федоса, ведь это он меня позвал. В итоге набрала номер, отыскать человека в этой пёстрой, размномастной, гогочущей, излучающей довольство собой и окружающими толпе было невозможно.

— Иди в Михайловский сад, прямо к спуску, — прокричал Федос в трубку, в это время заиграла музыка вокруг меня и с той стороны провода. Я с трудом различала слова. — Давай лучше к дубу! — сообразил он дать точные координаты.

Дуб черешчатый, которому было около трёхсот лет, раскинулся по центру саду и был известен всем. Я довольно быстро добралась туда, то и дело останавливаясь взглядом на веселящихся людях в карнавальных костюмах.

— Конфета! — услышала я, обернулась.

И обомлела. На меня неслась почти двухметровая… самая настоящая Мальвина, размахивая огромными, загорелыми руками, как лопастями мельницы. У Мальвины, как и полагается, были голубые волосы, которые подпрыгивали в такт движениям, поднимаясь и опускаясь у богатырских плеч. Голубая футболка с пришитым рядом атласных бантов и пышнейшая юбка-американка из фатина, которая едва доходила до середины бедра жизнерадостной Мальвины. Что там, у голубоволосой красотки были даже кокетливые панталоны из сетчатого тюля, сквозь который просвечивали волосатые, здоровенные мужские ноги. Завершали образ румяные щёки и накладные ресницы.

— Привет! — подпрыгнул рядом Федос, вернее Мальвина.

— Ты где американку такого размера откопал? — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— Нравится? Будешь хорошей девочкой — подарю, — заржал Федос. — Пойдём, — потянул он меня в сторону Мойки. — Скоро начнётся.

— Что начнётся? — на ходу спросила я.

Что проходит какое-то мероприятие, я поняла, но вот какое именно хотелось узнать.

— Фестиваль «Фонтанка-Сап»***.

Коротко Федос рассказал, что случайно узнал, что фестиваль проходит именно сегодня, заявился как участник и собирается проплыть на сап-борде в образе Мальвины по всему маршруту, который растянулся на девять километров по рекам и каналам города. Более того, я пойду с ним, потому что это весело. Меня он тоже зарегистрировал.

— А вот наш Буратино! — громогласно объявила Мальвина, когда мы подошли к компании, собравшейся у трёх сап-бордов.

На меня устремили взор герои «Золотого ключика». Несчастный Пьеро в белом балохоне и почему-то с рыжей бородой, в которой были вплетены бусинки. Артемон в облегающем чёрном костюме с помпонами у щиколоток и лодыжек, а также с ярко-рыжими, вьющимися мелким бесом волосами. А ещё кот Базилио с лисой Алисой, которая нервно теребила воротник из рыжего искусственного меха и поправляла норовившую свалиться шляпу.

— Отлично! — подлетел, вернее, подлетела ко мне Артемон. — Буратино, надевай колпак, штаны и нос.

— Сначала гидрокостюм, — заявила Мальвина. — Буратино легко простужается, — пояснил он. — И вообще, моя Конфета не должна замёрзнуть.

— Как скажешь, — дружно засмеялись герои сказки, а я под дружелюбный смех отправилась надевать гидрокостюм.

Ну, как «направилась». Сделала несколько шагов в сторону, где меня прикрыли большими полотенцами Федос и Артемон, последний был девушкой, так что я почти не смущалась. Действительно, я же буквально каждый день стаскиваю с себя платье, глядя на купола Спаса на Крови, чтобы натянуть гидрокостюм.

Буратино из меня получился ещё более оригинальный, чем из Федоса Мальвина. Зелёные атласные шорты доходили мне почти до середины голени, нос норовил свалиться, зато красно-белый колпак с торчащим белым чубом волос держался, как влитой. Жилетку, которая, как и нос, норовила сползти, я завязала узлом на животе, продемонстрировав миру плоский живот в обтягивающем неопрене.

— Это самый сексуальный Буратино, которого я встречал! — заявил Федос, широко улыбаясь.

— Мальвина, держи себя в руках, у мероприятия рейтинг ноль плюс, — заржал кот Базилио, ему ожидаемо поддакнула лиса Алиса.

Потом мы выслушали вступительную речь ведущего и забрались на сап-борд. Я привычно уселась впереди, пристегнувшись за ногу, моя Мальвина встала сзади, перехватив весло. Юбка Федоса то и дело задиралась от ветра, и миру представали розовые, в цвет американки, трусы, которые просвечивались сквозь кокетливые панталоны из тюля.

— Да ты в образе, — засмеялась я в голос, показывая на трусишки Мальвины.

— Я такая, — протянул Федос, приподнял юбку и покрутил задом, вызывая взрывы хохота у окружающих участников фестиваля.

Честно говоря, я не знаю, что мне понравилось сильнее. Возможность неспешно проплыть по каналам, наслаждаясь тягуче проплывающими видами, которые со стороны воды, но не с катера, смотрелись совершенно иначе, или атмосфера всеобщего праздника, смеха, шуток, доброжелательности.

Нас постоянно фотографировали прохожие, мы поднимали руки, приветствуя гостей города и горожан. Слышали ободряющие возгласы, приветствия, пожелания удачи. Иногда над Федосом и мной откровенно смеялись, при этом совершенно не злобно.

Удивительно, я была, пожалуй, в самом нелепом виде за всю свою жизнь, у меня то и дело сползали штаны, вызывая гомерический смех у окружающих, но мне не было обидно, наоборот, я откровенно веселилась.

Да, вот такой я Буратино, в подвязанной жилетке, болтающимся на груди носом (в конце концов мне надоело натягивать его каждые три минуты), вечно сползающих широких штанах и с тощими конечностями, которые обтягивал тёмно-серый гидрокостюм, не придавая мне изящества.

Но вы только посмотрите на мою Мальвину! Самую шикарную из всех возможных! У неё, между прочим, даже трусы в цвет юбке, и в самое ближайшее время я была намерена стащить с неё и то, и другое.

* SUP расшифровывается как Stand up paddle — «стоя с веслом».

** В августе белые ночи подходят к концу, но ночи ещё нельзя назвать по-настоящему тёмными.

*** Фонтанка-SUP — самый большой в Восточной Европе и единственный в своём роде российский фестиваль SUP-серфинга.

Глава 13

Всей компанией сказки «Золотой ключик» мы сидели в пабе, с которого начался наш с Федосом роман, если такое слово уместно, конечно. Роман — это нечто грандиозное, обязывающее участников процесса соблюдать писаные и неписаные правила. Мы же никаких правил не соблюдали, просто были вместе. Я даже не могла сказать, что Федос — мой любовник. Федос был Федосом, а не каким-то там, пусть и самым фантастическим, любовником. А я была его Конфетой.

Мы успели переодеться, хотя я уверена, что Мальвина, не моргнув глазом, завалился бы в таком образе в паб или любое другое питейное заведение. Удивительно, что и я с ним смелела, забывала все эпитеты, с которым ассоциировала себя всю жизнь, а значит, вполне могла отправиться на край света за шальной Мальвиной, — как императрицей, только Мальвиной, — поправляя на ходу нос и сползающие штаны, но таскаться по городу в гидрокостюме не лучшая идея.

Потрясающий день омрачило неприятное открытие, которое меня настигло внезапно, как дурная пуля заряда соли в задницу воришки. В Артемоне я узнала Нелли — первую жену Федоса, которая не жена, а значит, не считается.

Вдруг внезапно узнала. Общалась весь фестиваль, перебрасываясь репликами, когда наши сап-борды становились рядом, смеялась над шутками, в том числе и над нашей с Федосом парой, а потом вдруг — раз, и узнала, как обухом по голове. Один ракурс, поворот головы, и картинка из разрозненных пазлов сложилась воедино.

Как относиться к этому факту, я не понимала. С одной стороны, это было неприятно, до изжоги противно. Я помнила, как Федос зажимал её в каждом удобном и неудобном углу, даже деликатная Марго нет-нет, а делала замечание «озабоченному юноше», как она выражалась, показывая на меня, говоря, что совершенно недопустимо, чтобы ребёнок видел непристойные сцены, а Федос в ответ лишь смеялся на всю квартиру, а то и двор.

С другой — это осталось в прошлом. И коммунальная квартира, и интеллигентная Марго, которую занесло в коммуналку, и Нелька — первая почти жена Федоса, и ребёнок в моём лице, которого нужно было ограждать от неприличных сцен.

С третьего бока — мало ли у Федоса было женщин? Одни рыбы-попугайчики в его салоне чего стоили! У меня не было ни единой гарантии, ни капелюшечки уверенности в том, что он не спал с какой-нибудь из них. К тому же, с кем-то он летал на Мальдивы, в Таиланд или Вьетнам и там, между прочим, занимался сексом в океане и на берегу. К слову, со мной он подобного проделывать не стал, заявив, что на Анапском пляже можно не только подхватить какую-нибудь редкую бациллу, но и напороться на битое стекло задницей, и это в лучшем случае!

А с четвёртого угла я искренне не понимала, каким образом люди, расставшись после бурного романа — а у них-то точно был самый настоящий роман, в отличие от наших с Федосом отношений, — остались приятелями, а то и друзьями.

Высокие отношения… Мне совсем непонятные. И неприятные, чего греха таить.

Мы расселись на кожаных диванах вокруг деревянного стола в зале паба — на улице похолодало, а после целого дня у воды хотелось побыть в тепле. На столе стояло огромное блюдо с закусками к пиву: гренки, кольца кальмаров в кляре, картофель фри, куриные крылья, копчёные колбаски и филе фиш. Перед каждым стояло блюдо по желанию, у некоторых по два. У Федоса, ожидаемо, три.

Мы — это Артемон, который на поверку оказался Нелей. Пьеро — Василий, спутник Нелли, кем они приходились друг другу, было непонятно, а спросить я постеснялась, решила — пойму по ходу вечера. Алиса и Кот Базилио были мужем и женой. Алису так и звали — Алиса, а Базилио представился Камилем, поколебав своими русыми волосами и веснушками мои представления о Камилях.

Болтали громко, живо и совершенно ни о чём, во всяком случае, я нить разговора потеряла довольно быстро. Возможно тому виной пинта вишнёвого эля, которую я заглотила почти сразу, не отрывая рта от кромки бокала, в надежде пережить свой шок от встречи с бывшей почти женой Федоса.

— Фёдор, — вдруг услышала я в гвалте голосов Нелю. — Где ты откопал такое сокровище? — Артемон показывала на меня рукой, при этом глаза её горели каким-то нездоровым, пугающим азартом.

Если бы я не знала, что Нелли — бывшая Фёдора, а он — ходячая тестостероновая машина, решила бы, что Артемон подалась в сексуальные меньшинства и, по нелепой случайности, выбрала меня объектом воздыхания.

— Конфета — она такая, — кивнул Федос и прижал меня к себе, довольно улыбаясь.

— Вась, ты только посмотри, посмотри! — протягивала Неля телефон Василию, одновременно увеличивая и сужая одну из моих фотографий, которые сделала на фестивале и позднее, когда мы дружной компанией добирались в паб.

— Да-а-а, — задумчиво бубнил Вася, теребя бусины в бороде. — Ты, знаешь, стоит попробовать…

— Надо! Необходимо попробовать! — провозгласила Нелли.

Я же придвинулась поближе к Федосу, с опаской поглядывая, как меня без меня же женят… или что они делали прямо сейчас, на моих же глазах, меня же не спросив. Вдруг я выдвину решительный протест?

— Белый лист! Бесподобно! Послушай, Илва, — обратилась ко мне Неля. — Имя у тебя редкое, где-то я его уже слышала… — перебила она сама себя, уставившись на меня так, словно я обязана вспомнить, где она слышала не характерное для наших краёв имя.

— Илва Хетман, — вставил Василий.

— Точно! — восторженно воскликнула Неля. — Илва, ты не думала стать моделью?

— Кем? — поёрзала я на деревянной скамье, с сомнением глядя на говорящую.

С тем, что передо мной бывшая Федоса, я ещё могла смириться, но что сумасшедшая — вряд ли. Вполне вероятно, Артемон был совсем не опасен. Может быть, он не стал бы кидаться на окружающих со столовым ножом, пытаться совершить акт самосожжения, но кто мог дать гарантии? Мало ли, что нашепчут голоса в голове? Вот, например, предложить мне податься в модели…

— Понимаю, понимаю, звучит неожиданно, но подумай, — тут же запричитала и истово закивала Нелли.

— А что думать-то?

Я демонстративно встала, обвела себя рукой с ног до головы, как бы показывая всю глубину её ошибки, если вдруг до этого она не заметила и мой рост, едва доходящий Федосу до подмышки, и всё остальное тоже — привычно бледное и немощное.

— О, боже! — всплеснула руками Нелли, словно ей надоело отвечать на один и тот же вопрос в тысяча первый раз. — Существует понятие «маленькая модель», есть «парт-модели» — это такие модели, которые предоставляют для съёмок отдельные части тела. Руки, ноги, спину… что угодно, в общем. Я — скаут, знаю, о чём говорю.

Интересно, какое отношение всемирное добровольное образовательное молодёжное движение имеет к конечностям «парт-моделей» вообще и ко мне в частности? — подумала я, но промолчала, лишь на всякий случай покосилась на Федоса.

— Скаут — это человек, специализирующийся на поиске новых лиц, которые в будущем могут стать профессиональными моделями, — пояснила Неля.

— Спасибо, не надо, — отрезала я.

Профессиональным художником я уже стала, тратить время на ещё более бесполезное занятие не собиралась. Бровист — вот мой шанс на безбедную жизнь, а не модель, неважно, «маленькая» или «парт».

— Я не говорю о профессиональной карьере, — почти взвыла Неля, я рефлекторно придвинулась ближе к Федосу. — Совсем чуть-чуть, и ты перешагнёшь в категорию «возрастной модели». Поздновато начинать, хотя с таким данными… — нервно бормотала скаут от моделинга. — Один заказ, всего один заказ и можешь быть свободна, как ветер в поле, — резюмировала Нелли.

— Зачем ей это сдалось? — Федос уставился на бывшую почти жену с очень недружелюбным выражением лица.

— Деньги, конечно, — ответила Неля. — Деньги, Фёдор, де-е-еньги! У нас клиент весь мозг съел, выжрал чайной ложкой. Подавай ему новое, свежее лицо, «похожее на эльфа»! Какую девочку не покажем — ответ один: «Кобыла, а не эльф!». Орёт на весь офис, спрашивает, какими гормонами роста кормят этих «жеребих», что у них руки больше чем его ноги… Комплексы у мужика, понимаешь? — хихикнула скаут от модельного бизнеса. — Но клиент есть клиент, всегда прав. А здесь твоя Конфета — вылитый эльф, и руки точно меньше чем его ноги, и вообще… Василий, подтверди?!

— Подтверждаю! — громогласно заявил Василий.

Деньги… Деньги стали аргументом даже для будущего высокооплачиваемого бровиста.

— А сколько ваш клиент готов заплатить, если я соглашусь? — решилась я прицениться.

— В случае, если подойдёшь… — и Нелли озвучила сумму, после которой все мои принципы, если они и были, а также предубеждения, комплексы, сомнения и планы стать лучшим бровистом современности канули в лету, не успев пустить и пару пузырей на поверхность. На смену им пришла воинствующая феминистка, убеждённая, что женщина сама может, а главное — должна зарабатывать себе на хлеб с маслом и чёрной икрой.

Ничего себе… вот просто ни-че-го-се-бе!..

— Не нужны ей деньги, — заупрямился Федос. — У неё есть я! Правда, Конфета?

— Нужны мне деньги, — уставилась я на спорящего.

Для начала, неплохо было бы выяснить, действительно ли Федос есть у меня, как надолго, в каком качестве. В общем — каковы гарантии? К тому же, свои деньги — это свои деньги, тем более за такую малость, как изобразить эльфа.

Что там щебетала Неля, игнорируя недовольство Федоса? Один день съёмок на натуре — то есть на улице, — один в павильоне. И я уже целая «характерная модель», а не бледня бледнёй, умудрившаяся родиться похожей на собственного папашу. К тому же владелица круглой суммы на счету. Как ни крути, а это надёжней любого мужчины… наверное…

Я себя ощущала собственной бабушкой, которая ежедневно отоваривалась в ближайшем супермаркете, но по четвергам ходила в соседний, потому что пенсионерам предоставляли скидки. Верность торговому бренду — верностью, а гречка со скидкой — к сердцу ближе.

Так, слово за слово, мы с Нелли и Василием договорились, что попробуем поработать. Федос тем временем продолжал протестовать и возмущаться, доказывая всем нам и окружающим, что уж его-то Конфете деньги точно не нужны, у неё, у Конфеты — есть он, собственной, платежеспособной персоной.

В итоге мы с Федосом разругались в пух и прах. Я предпочла карьеру модели, которая в моём воображении достигла мировых масштабов. Мода на эльфов дотянулась к пику популярности, и все кутюрье мира внезапно начали работать с маленькими и характерными моделями, то есть со мной.

Я вызвала такси и уехала, гордо задрав нос. В машине меня мутило, водителю пришлось несколько раз останавливаться, потому что я грозилась испачкать салон. Дома же уснула раньше, чем упала носом в подушку, слыша где-то на периферии сознания недовольный бабушкин голос:

— Связалась с оглоедом, бестолковая!

Утром, по стеночке, добралась в ванную комнату, там уставилась на нечто, что смотрело на меня из зеркала… Что ж, прекрасная… модель, вернее, натура для Кена Карри*.

Распитие спиртных напитков до добра никого не доводили, меня, как оказалось, тоже. Начало лета ознаменовал английский эль, после которого я оказалась в одной постели с Федосом, конец — ссору с ним же из-за несуществующей карьеры модели. Модели! Интересно, почему не гладиатора-тяжеловеса? Шансы на этих поприщах у меня были примерно одинаковые — никакие.

Не успела я как следует предаться раскаянию и нарваться на привычное недовольство бабушки, как зазвонил телефон.

— Алё, — буркнула я, готовая услышать очередную рекламу — номер был незнакомым.

— Привет, — услышала я бодрый голос. — Это Неля. Готова?

— К чему?

Я уселась на диван и уставилась на стеллаж, заставленный книгами, своими картинами, ненужными, тысячу лет неактуальными компакт-дисками.

— К работе, конечно, — заявили мне. — У нас тут подготовка полным ходом, ждём только тебя!

— Ну-у-у-у… — протянула я, не зная, как отказаться, и какая муха меня укусила вчера, что я решила ввязаться в настолько сомнительную авантюру.

— Ты из-за Фёдора? — пренебрежительно фыркнула Нелли. — Не слушай его, и вообще — никого не слушай. Все мужики герои, а как до дела доходят — в кусты. Поняла меня?

— Поняла…

— Жду! — заявила Нелли и сразу отключилась.

Выходило, ехать мне было нужно, подводить людей не хотелось. Я понятия не имела, что значит «подготовка полным ходом», в воображении возник автомобиль-фургон, из которого на фотографиях папарацци выходят кинодивы Голливуда, снующая бригада осветителей, гаффер, постановщик, гримёры. И все они ждали почему-то меня… Вот что алкоголь с людьми делает!

На деле никаких фургонов не оказалось, папарацци тоже не обнаружились. Была легковушка Нелли, в которой меня переодели в нечто из перьев, внешне напоминающее сетку из-под картошки, нанесли убийственный макияж и выставили в виде огородного чучела на парапет Дворцовой набережной, откуда я едва не свалилась в серую гладь воды.

Через час у меня зуб на зуб не попадал, через два потекли предательские сопли. Нелли же в это время носилась вокруг меня, как квочка с цыплёнком. Она то поднимала мне руки, то разворачивала в невообразимой позе, заставляя в ней же замереть. Я подчинялась, но всё сильнее и сильнее понимала возмущение Федоса и склонялась к мысли, что заказчик, кем бы он ни был — действительно со странностями типок. Что такая курица, как я, причём в буквальном смысле в перьях, могла рекламировать?

День завершился в студии, где я впервые в жизни испытала голод. За целый день у меня во рту не было и маковой росинки, лишь пластиковый стакан воды, который мне удалось урвать у пышущего энтузиазмом Василия. К слову, Нелли и Василий тоже ничего не ели. О, жестокий и беспощадный мир моделинга!

С какой же тоской я вспоминала бабушкины вареники с картофелем, зелёным луком или грибами, домашние пельмени и даже наваристые — чтобы ложка стояла, — щи!

Во двор родной многоэтажки я добиралась почти по-пластунски. Конечно, я стала высокооплачиваемой моделью (если клиент одобрит изображение квёлой курицы в моём лице), но тратить деньги на такси не могла себе позволить.

У меня болело, кажется, всё, даже те органы, о которых я не подозревала: мышцы рук, ног, пресса из-за внезапной физической нагрузки, к которой я совершенно не привыкла. Передвигаться на высоких каблуках, изо всех сил стараясь не свалиться в холодные и глубокие воды Невы — олимпийская нагрузка! Желудок и всё, что рядом — от голода. Голова — от событий, новых лиц и впечатлений, которые свалились на меня в одночасье.

И уставилась на Федоса, который облокотился на капот красной машины, понуро шаркая носком кроссовка по асфальту.

— Федо-о-о-сик, — заныла я, чувствуя, как вся мощь гравитации давит на мои тщедушные плечи.

— Я это, — Федос подошёл ко мне, посмотрел исподлобья, тяжело вздохнул, будто пытался что-то прочитать на моём измождённом, бледном лице. — Неправ был вчера.

— Это я была неправа, — шмыгнула я носом, расписываясь в том, что феминистка, даже средней руки, из меня не получилась. Модель, впрочем, тоже. К тому же я хотела есть, спать и отчаянно нуждалась в том, чтобы меня пожалели. Всю такую несчастную и уставшую с головы до ног.

— Я тут это… — замялся Федос. — В общем, вот, — он показал рукой на красный автомобиль, который, по моим представлениям, больше подошёл бы какой-нибудь блондинке, а не статному красавцу-мужчине — настолько небольшая, при этом высокая была машинка. — Тебе.

— Что мне? — не поняла я.

— Машина, — Федос назвал марку и какие-то технические характеристики, прозвучавшие для меня китайской грамотой.

— Зачем мне машина? — уставилась я сначала на Федоса, потом на машину, следом снова на Федоса и опять на автомобиль…

У меня не было ни прав управлять автомобилем, ни умения, ни желания. К тому же, машина — это ведь серьёзно. Всё-таки движимое имущество. До этого дня у меня из имущества имелся лишь полутораспальный диван, доставшийся мне от мамы, и одежда, которую я чаще всего покупала в дисконтах или на распродажах. Для чего мне автомобиль, пусть он и красный, а я блондинка, было непонятно.

— Я накосячил… — пробурчал Федос. — Вот, — глубокомысленно заключил он.

— Федос, — всплеснула я от неожиданности руками. — Ты всегда так извиняешься? Тебе не кажется, что это странно?

Видимо мной руководило состояние аффекта, потому что ничем другим порыв отчитать человека, который дарит новенький, сверкающий автомобиль за пару миллионов убиенных тушканов объяснить невозможно.

— А как надо?

— Слова «прости» обычно достаточно, — пропищала я.

— «Прости» своё пусть на розы, которые я на помойку замаялась носить, меняет, — раскатисто заявила бабушка, подойдя к нам, и по привычке упёрла руки в боки. — А машина дело хорошее, правильное дело, нужное.

— У тебя же прав нет, бабуль, — опешила я.

— Прав нет, а деньги я считать умею. Машину на помойку относить не надо, её в любой момент продать можно, в аренду сдать. Машина — дело хорошее, пригодится. Ты вот только скажи мне, Фёдор, — у меня от неожиданности дёрнулся глаз. С каких пор бестолковый обормот стал целым Фёдором? — На кого ты её оформил? — бабушка постучала натруженной рукой по красному боку.

— Ни на кого ещё, — отчитался Федос. — Документы нужны.

— Вот и хорошо, вот и оформишь на меня. Надёжнее будет. И налог может с пенсионеров не дерут… узнаю завтра.

— Ладно, — небрежно пожал плечами даритель недвижимого имущества.

Я же открыла рот и просто не знала, как реагировать на происходящее. Что в подобных случаях говорят, делают, думают что?!

— Тёть Лен, а у вас есть что поесть? — перебил хаотичный поток моих истеричных мыслей Федос.

— Пойдём, накормлю, горе луковое, — ответила бабушка. — И ты иди, — одёрнула она меня. — Целый день ведь не ела, овца непутная. По глазам вижу.

Что именно бабушка видит, я решила не уточнять. Что я проголодалась, как вахтенный матрос, или что «непутная овца». Может и правда непутная, может и овца. Машину подарили, сразу же забрали, всё что успела — дважды моргнуть.

К тому же, неправильно это — извиняться при помощи дорогих подарков, если существуют слова, которые можно сказать ртом. И более неправильно — отказываться от таких-то даров. Сумасшедший дом, честное слово!

На следующий день случилось сразу два события. Позвонила Нелли и завизжала в трубку, что клиенту я понравилась, съёмки назначены на следующей неделе. И мама вернулась домой, заявив, что нажилась замужем, надоело.

* Кен Карри — современный шотландский художник, родился в 1960 г. в Нортумберленд, Англия.

Глава 14

С возвращением мамы тесная двушка стала ещё теснее. С тоской я вспоминала не такие и далёкие времена, всего-то несколько дней назад, когда раскладной диван-книжка принадлежал мне, а места в шкафу хватало.

Мне пришлось снова перебраться на кресло-кровать, освободить половину полок, распихать оставшиеся не у дел вещи по углам, а что-то даже выкинуть, впрочем, как и маме.

— Раcхламлять квартиру полезно, — попыталась мама сгладить ситуацию, натужно улыбнувшись. — Лишний хлам создаёт хаос в мыслях и забирает энергию.

— Да, — вздохнула я, соглашаясь.

— Забирает энергию работа без проходных и выходных, чтобы купить этот «хлам», — проворчала бабушка, кинув недовольный взгляд сначала на маму, потом на меня, тяжело вздохнула и позвала есть.

Я ответила отказом, аппетита не было совершенно, его и раньше не было, а в последнее время и вовсе испортился. Я постоянно нервничала, беспричинно плакала, вернее, собиралась плакать, но тут же брала себя в руки. В тесной квартире, под присмотром бабушки, не очень-то наревёшься. При этом вид любой еды вызывал едва ли не рвотные позывы.

Такое состояние было мне знакомо с детских лет, когда я сильно нервничала или уставала, моментально впадала в него. Тогда мама пыталась уговорить меня съесть хотя бы ложечку, хоть капельку, пусть самую-самую крошечку, а бабушка обрушивала всю мощь своего убеждения, чтобы заставить «наесться от пуза».

— Ты астеник, Илва, сама не заметишь, как получишь истощение, — внушала мне мама.

— И так неизвестно в чём душонка держится, — гневалась бабушка. — Она ещё от еды отказываться вздумала!

Мама ушла на кухню вслед за бабушкой, я же осталась в комнате, с печалью оглядывая своё некогда уютное гнёздышко. Нет, конечно, комната в двушке, заставленная старой мебелью, чаще пребывающая в беспорядке, не тянула на «уютную», но мне нравилась сама мысль, что когда-нибудь, однажды, может быть, но это не точно, я превращу несчастные квадратные метры, выделенные мне, в Эдем посреди новостроек.

Не подумайте, я вовсе не считала, что мама — лишняя в моей жизни и в нашей квартире. В конце концов, человек должен где-то жить, и если не сложилось в одном месте, всегда можно вернуться в другое… но обидно было, да.

Вздохнув, я отправилась в ванную комнату, поняв, что нужно умыться, желательно холодной водой — слёзы снова подкатывали. Не успела открыть дверь в ванную, как услышала мамино:

— Может всё-таки вернуться?.. Звонил сегодня, — тяжёлый вздох последовал следом за словами, произнесёнными глухим голосом.

— Это ещё зачем? — буркнула бабушка. — Нечего. Ушла — значит, ушла. Неповадно будет!

— Лишняя я тут, мам…

— Не выдумывай! — каркнула бабушка. Я в это время замерла, на цыпочках прокралась в ванную, дверь за собой не закрыла. — Там ты лишняя, а не здесь, с родными людьми. Потеснимся как-нибудь, ужмёмся.

Мысленно я кивнула, соглашаясь с бабушкой. Можно копить обиду на мир, маму, её мужа, который скоро станет бывшим, но там мама точно лишняя, а здесь — нет. Доподлинно я причину её расставания с отчимом не знала, только слышала, что этот нахал изменял в течение нескольких лет. Это казалось мне настолько отвратительным, что никак не укладывалось в голове.

В своё время я прочитала массу книг, посвященных изменам, видела и анализировала картины, затрагивающие тему человеческого предательства и всё равно, когда дело коснулось родного человека, была готова рвать и метать, а при случае расцарапать лицо «моральному уроду», «лиходею», словами бабушки. Правда, скорей всего, мне бы удалось только пропищать, как тощему котёнку, но я бы попыталась. Обязательно!

— И почему я такая невезучая?.. — вздохнула мама и застучала ложкой по тарелке.

— Везучая — невезучая, а жить как-то надо, — услышала я бабушкин ответ. — Я вот что думаю, надо машину, которую Фёдор Илве подарил, продать и квартирку прикупить.

— Вернула бы ты эту машину, — фыркнула мама. — Зачем взяла?

— Подарил, значит, ему не нужно. А чего же не взять, коли дают, — степенно ответила бабуля.

— Илва теперь думает, что у него всё серьёзно… а он — копия папаши! Подавится машиной этой, будь она неладна!

— Илва твоя вообще думать не умеет, вся в тебя пошла, бестолочь! — огрызнулась бабушка. — Оно, конечно, несерьёзно. Кто серьёзного ждёт от оглоеда этого похотливого? Нашёл новую игрушку и играется. Видать, совсем опротивели стоящие бабы, раз на нашу роток раззявил…

— Что ты такое говоришь? Можно подумать, Илва — не стоящая.

— Илва твоя — шкля шклёй! Тощая — смотреть страшно! Вот ещё денёк-другой поголодает — вызову врачей, так и знай. Пусть насильно кормят, через капельницы, раз добром не понимает, что душа должна в теле держаться, а не в скелете из анатомического музея. Потом мужика приличного найдёт, спасибо скажет.

— Ой, мама. В моём теле три души удержатся, а мужиков приличных днём с огнём не отыскать.

Вообще-то, мама никогда не было полной, она была статной. Высокой, длинноногой, с выразительной грудью и объёмными бёдрами, такой, что встречные мужчины оборачивались вслед. Не то что мне…

А потому что, думать надо было, от кого появляться на свет и на кого быть похожей — напомнила я себе, что умудрилась уродиться в родного папашу, когда есть красавица мама.

— Смотрите не на тех, — вынесла вердикт бабушка. — Что ты, что Илва с этим своим обормотом!

— Верни машину! — зашипела мама. — Не нужна нам никакая квартира, переживём как-нибудь. На вторую работу пойду, комнату снимать буду, вот здесь раскладушку поставлю — мне много не надо, но машину эту треклятую верни! Он завтра её бросит, по-твоему, утешит её железяка эта? А он бросит — отцовское отродье, один в один, как на станке штамповали. Верни! Тебе внучка не вещь, чтобы заранее за её слёзы миллионы брать.

— Мне что твои слёзы без копейки денег вытирать, что её сопли подтирать — без разницы. Не верну, так и знай!

— Тьфу!

— Ешь давай, с лица спала, смотреть страшно, в чём только душа держится, совсем отощала. Ни рожи не осталось, ни кожи, грудь провалились, задницы не осталось — всё диеты твои ненормальные! Мужику и ухватиться не за что!

Бабушка продолжала выговаривать дочери, которая весила никак не меньше семидесяти килограммов, о её без пяти минут полном истощении, а я проскользнула в обратно в комнату.

Как следует подумать об услышанном мне не удалось, позвонила Неля и бодрым голосом сообщила, что мою персону ждут для съёмок в павильоне. Вот прямо сейчас и ждут. Уже даже отправили такси.

Прошло несколько часов с начала моей профессиональной карьеры в моделинге, а я уже хотела умереть. Вообще-то, я хотела умереть ещё когда ехала на съёмки. Накатило понимание, что я остро не хочу торчать перед объективами фотокамер, изображая курицу в брачном периоде и состоянии танатоза* одновременно.

Но, раз уж успешного художника из меня не вышло, а на причуды неуспешного не было денег — некоторые материалы для работы стоили, как крыло Боинга, а остальные, не меньше, чем двигатель того же самолёта. Непревзойдённого в мастерстве бровиста из меня, похоже, тоже не получится. Значит, стоит заработать денег хотя бы в моделинге. В конце концов, если заказчик считает, что ощипанная представительница семейства фазановых сможет толкнуть на рынке его товары — не мне спорить.

Половину бесконечно тянущегося времени Василий носился на студии, устанавливая безумное количество разнообразных по виду, конструкции, параметрам ламп, начиная от простых электрических, похожих на знаменитую лампочку Ильича, кончая чудом техники — какими-то импульсными газоразрядными лампами.

С тем же рвением Неля устанавливала меня, вертя моими несчастными конечностями, словно они крепятся на резинке для трусов, как в куклах советского времени. Следом за ней вокруг меня прыгал фотограф, причитая и приговаривая, как же его всё задолбало — и работа, и заказчик, и Неля эта ненормальная, и Василий, который может, но не хочет нормально выставить свет, последнее было очевидно, иначе чем объяснить его медлительность и вообще — вопиющую глупость. Я фотографа, естественно, тоже достала, но решила позиции не сдавать.

Поставили. Стою. Примус починяю. Всё в том же костюме мокрой курицы.

В дверях появилась знакомая фигура. Даже если бы я не спала с Федосом последную пару месяцев, я бы узнала его, а я, как бы удивительно это ни было — спала. Более того, он дарил мне целую тысячу роз и даже ав-то-мо-биль! Мысленно слово «автомобиль» я произнесла с интонацией всем известного ведущего. Просто сектор «приз» на барабане, а не Федос.

Он внимательно оглядел меня, почесал затылок, скептически скривив рот, направился прямиком к модели, то есть ко мне. И к фотографу, конечно.

— Посторонний на площадке! — завопил фотограф в лучших традициях пожарной сирены. — Кто вы такой?!

— Фёдор, — спокойно ответил фотографу. — А вы?

— Я — Григорьев! — с интонацией выражения, ставшего крылатым, «Фамилия моя слишком известная, чтобы я её называл»**, выдал фотограф, как оказалась, Григорьев.

— Конфета, тебе этот кусок штукатурки не мешает? — полностью проигнорировал услышанное Федос, будто обращались не к нему. Вообще не обращались. Так, муха прожужжала что-то и улетела. — На губах, — он показал рукой на мой разнесчастный рот, который был покрыт таким слоем помады, что в пору было закрепить результат сеткой для шпаклёвки.

— Мешает, — кивнула я.

— Плохо, — вздохнул Федос и уставился на Григорьева, кажется, с единственным желанием — выдернуть тому руки, ноги, голову и хвост, если таковой имелся.

— Фёдор! — подлетела Неля, выпучив светло-зелёные глаза, которые метали молнии похлеще, чем Зевс Громовержец. — Что ты здесь делаешь?!

— Пришёл посмотреть, а тут вот — губы!

— Что «губы»? — заверещала бывшая почти жена Федоса. — У всех губы! У меня губы, у тебя губы, у Василия тоже губы! Вася, скажи!

— Подтверждаю! — гаркнул Василий, волоча какую-то жуткую конструкцию из ламп, которую, по всей видимости, собирался направить на меня, как на пионера-героя перед расстрелом.

— Конфете неудобно, — зарычал Федос, я еле удержала себя от того, чтобы истово закивать.

Как бы согласна я ни была, какой бы слой помады не мешал мне, а так же слой всего, что было намазано, вбито, впечатано, всыпано в моё несчастное лицо, знавшее до этого дня один-единственный тюбик тонального крема, который закончился в позапрошлом году, но работа мне была нужна. Пусть она странная — изображать полудохлую курицу для странной, очень нелепой рекламы.

— Ты обещал не приходить, — возмутилась моя работодательница и скаут от моделинга в одном лице.

Не успела я осознать, что Федос, поправочка, мой Федос, что-то обещал своей бывшей почти жене, как услышала:

— Я должен проследить, что с Конфетой всё будет хорошо!

— Всё с ней будет хорошо!

— Не уверен, — зашипел Федос.

— Федь, ты срываешь рабочий процесс. Своими же действиями задерживаешь Илву.

— Я останусь, — поставил в известность Федя тоном, не терпящим возражений.

— Делай что хочешь, только отойди отсюда! — заныла Неля.

— Ладно, ладно… — буркнул Федос. — Я всё вижу, — показал он характерный жест рукой, не обращая внимания на гневные взгляды Нели.

На меня, к слову, во время этого диалога никто не смотрел. А у меня, между прочим, губы!

В итоге Федос пристроился в углу павильона, усевшись прямо на пол, проигнорировав то, что был одет в костюм от итальянского дома мод за много-много-много ни в чём не повинных тушканчиков. Время от времени он смотрел в телефон, иногда обращался к кому-нибудь из работников площадки, порой помогал Василию переносить жутковатые приборы освещения, больше похожие на орудия пыток. Что-то доказывал ассистентке ассистентов при ассистенте — никак иначе должность семнадцатилетней студентки, которую пристроили на время летних каникул, назвать не получалось, заставляя несчастную краснеть, бледнеть и отчаянно смущаться, а меня ревновать и вспоминать, что вообще-то у меня не только губы, но и зубы, да. Но мне нужно было стоять. Я и стояла.

В итоге вся съёмочная команда, которая насчитывала человек восемь, включая электрика, семнадцатилетнюю ассистентку и уборщицу, на одну единственную модель, меня — вот как не почувствовать себя мировой знаменитостью? — поглощала огромные сеты суш, роллов и несколько видов пицц из ближайшего сетевого ресторана. Федос постарался.

Меня Федосу пришлось кормить буквально с рук. У меня, напомню, губы и примерно полтонны макияжа. На площадке же ходила агрессивная гримёрша, которую категорически не устраивало, как на мою кожу ложится косметика, и я вся целиком и полностью, даже в тех местах, где мейк апа не было. А таких мест, к слову, было не так уж и много, даже пятая точка вокруг трусов красовалась в пудре!

Федос подносил к моим губам ролл и аккуратно, так, чтобы не размазать творение гримёрши, закладывал мне в рот. Каждый раз светло-карие глаза напротив моего лица темнели, я видела радужку во всех нюансах и цветах, как и расширенные зрачки. Рот немного приоткрывался, а после я слышала сдавленный выдох, так неприлично много говорящий мне. Дыхание, которое самым бессовестным образом отправляло по моему позвоночнику мурашек на мохнатых, колких лапках, заставляя внутренности сжиматься, а воображение — включаться на полную катушку.

— Григорьев, — завопила Неля, отбрасывая в сторону кусок недоеденной пиццы. — Василий! Свет! Илва, не шевелись! И не дыши!

— А? — покосилась я на царящее вокруг броуновское движение.

— Не дышать! — закричал Григорьев, подскакивая в три прыжка к белой циклораме*** за моей спиной.

Через десять минут съёмки были окончены. Григорьев, с выражением явного довольства на лице, укладывал фотоаппаратуру, Василий продолжал возиться со светом, уборщица начала свою работу, собирая остатки еды в мусорный пакет, ассистентка что-то строчила, с остервенением нажимая кнопки ноутбука.

Я же направилась смывать макияж со всей себя и переодеваться в нормальную одежду, родные джинсы, футболку и привычную толстовку, витая в мыслях, что с карьерой модели нужно завязывать.

Почему, спрашивается, я не могу зарабатывать на хлеб с маслом, занимаясь тем, что действительно нравится? И никто из моего окружения не может… Просто вселенская несправедливость какая-то. Впрочем, вселенская — это когда совсем не можешь работать, никак, никем и никогда, а это так… несправедливость местечкового масштаба.

Выбралась из душа, пошла по узкому, страшному коридору, услышала голос Федоса. Остановилась. Голос доносился из-за двери, довольно отчётливо, чтобы услышать всё, что говорил он и его собеседник, вернее собеседница, а ещё точнее — бывшая почти жена, а нынче мой работодатель.

— Фёдор, ты меня достал, честное слово! — взвизгнула Неля из-за хлипкого дверного полотна. — Ничего я не скажу твой Конфете, — на слове «конфета» она фыркнула, незлобно, но как-то обидно.

— Ты обещала! — пробасил Федос.

— Обещала — не скажу.

— Смотри мне…

— Смотрю, смотрю, — засмеялась Неля, а я отскочила от двери как ошпаренная.

И как прикажите это понимать?

* Танато́з (акине́з) — мнимая смерть, защитная реакция у некоторых животных.

** Слова жулика Жоржа Милославского из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

*** Циклорама — конструкция, имеющая плавный переход между горизонтальными и вертикальными плоскостями, позволяющая создать бесконечный однотонный фон.

Глава 15

Мы ехали с Федосом на его прекрасной машине за много-много-много убиенных тушканов. Вальяжно плыли сквозь почти надвигающуюся ночь на белоснежном седане, а за окнами проскакивали улицы, проспекты и переулки Петроградской стороны.

«Елисеевский поля Петербурга» — так иногда называют кружащиеся в сумерках виды Петроградки. Я никогда не бывала во Франции, в Париже, но с лёгкость и чистым сердцем соглашалась с подобным сравнением. А что? Звучит красиво!

Только знаменитый дом Бенуа чего стоит! Сложная система более десятка дворов, собранные воедино в один комплекс, который всего-то в начале двадцатого века был самым большим и современным жилым домом имперского Санкт-Петербурга.

Мелькнули доходный дом Циммермана; небольшая церковь Рождества святого Иоанна Предтечи, больше похожая на крохотный замок; знаменитый дом с башнями, или иначе дом Розенштейна-Белогруда, который формально находится на Большом проспекте Петроградской стороны, фактически же выходит на Каменноостровский. Даже равнодушный к архитектуре человек неизменно останавливает взгляд на здании, ставшем доминантой и даже символом этого уголка Питера; а после и камерный особняк Сергея Витте.

Двинулись по Кронверкскому проспекту, огибающему Александровский парк, и, наконец, выскочили на простор стрелки Васильевского острова, где Федос почему-то начал искать место для парковки, что было не так-то просто сделать.

— Мы собрались в музей? — посмотрела я на стены Биржи, бывшего Военно-Морского музея, который уже несколько лет как переехал и находился недалеко от дома Федоса. — Он теперь напротив Новой Голландии, — поставила я в известность.

— Пофиг, — пожал плечами мой равнодушный к истории отечества собеседник.

— А что тебе не пофиг? — мгновенно завелась я.

Достаточно с меня! Хотелось визжать, топать ногами, колотить руками по торпеде или начать кусаться. Хватит! С утра расхламление комнаты, в результате которого я осталась без важных для меня вещей, пусть они и тысячу лет не нужны мне с практической точки зрения. После пришлось изображать мокрую курицу после наркоза, терпеть трёхтонный слой помады на губах, а в завершение узнать, что у Федоса, на минуточку, моего Федоса, какие-то тайны с бывшей почти женой.

Какие, интересно? Может, жена вовсе не бывшая? И совсем не почти, а очень даже официальная. Штампов-то в паспорт теперь не ставят! Да и не видела я Федосов паспорт… и вообще, вообще, вообще… А-а-а-а-а!

— Что Неля не должна говорить мне? — заверещала я, как воздушная сирена, вернее, как свисток физрука — так же пронзительно, звонко и противно.

— Чего? — уставился на меня Федос, как баран, а я выходит, изображала новые ворота.

— Что Неля не должна говорите мне? — повторила я свой вопрос, мысленно готовясь выбраться из машины и отправиться домой пешком.

Подумаешь, каких-то двадцать-тридцать километров. Не тысяча же! Я отстояла несколько часов в обуви, не совместимой с жизнью, пройтись от центра города до ставшего родным микрорайона пригорода — плёвое дело!

— Я слышала ваш разговор, — окончательно взорвалась я. — Что мне не должна рассказывать твоя бывшая жена? Почти жена, — уточнила для чего-то, словно небольшое пояснение всё-всё объясняет и заранее оправдывает Федоса.

— Откуда ты знаешь, что Нелька — моя бывшая? — уставились на меня расширенные светло-карие глаза.

— В смысле? — почти икнула я в ответ.

— Она сдала? Вот коза!

— Вообще-то, у меня есть глаза, — для наглядности я почти ткнула указательными пальцами в обсуждаемые объекты. — У меня образование художественное, — для чего-то пояснила. — Я её вспомнила.

— Как ты её могла вспомнить? Ты ведь мелкая тогда была, — он показал себе куда-то в область груди, с секунду подумав, сместил руку ниже. — Во-о-от такая.

— Во-о-от такая я не была, — искренне возмутилась я. — И уж точно не была настолько глупой, чтобы не запомнить твою… подругу, — с трудом подобрало я слово.

Жена — звучало слишком смело, к тому же обидно для меня. Не было у Федоса жены, во всяком случае, так гласила официальная версия, которая меня устраивала. Гражданская жена — неверная формулировка. Не суженая же. Мой Федос и какая-то его суженая не могли существовать в одной вселенной. В одном предложении стоять не могли!

И признаваться в том, что я не сразу поняла, что моя новая знакомая и бывшая Федоса – одно лицо, я не собиралась. Не дождётся! Пусть знает, что у меня глаз-алмаз! Профессиональная память и ещё какие-нибудь архиважные качества и достоинства, помимо того, что я ни больше, ни меньше, а целый эльф по версии его же бывшей. Так-то вот!

Пока Федос чесал пятерней отросший, начавший кучерявится затылок, я повторила вопрос:

— Что мне не должна рассказывать твоя бывшая почти жена?

— Вот это и рассказывать, — ответил не слишком-то разговорчивый собеседник.

— Что «это»? — впилась я взглядом в лицо Федоса.

Интересно, почему тот, кто делил достоинства между людьми, настолько несправедливый? Одним внешность Криса Хемсворта, нет, самого Федоса, а другим, как я — ничего.

— Что она бывшая… почти, — коряво сформулировал мысль Федос. — Что мы встречались, в общем, — подвёл он итог. — Думал, ты расстроишься, — снова почесал он затылок.

— И всё? — с недоверием посмотрела я хмурое, несчастное лицо напротив.

— Ну, да, — вздохнул Федос, напомнив того Федоса из детства, которого ловил отец за очередным хулиганством, охаживал ремнём от всей души, а потом сажал «под домашний арест».

Правда, непослушный сын держался недолго, при первой возможности убегал на улицу, а к вечеру возвращался вот именно с таким, разнесчастным, виноватым лицом.

— Бедное дитё, — вздыхала тогда бабушка и, если успевала перехватить беглеца раньше дяди Толи, совала ему в руки увесистый бутерброд с домашней котлетой, паштетом или ещё чем-то, на мой тогдашний, да и сегодняшний взгляд, совершенно несъедобным.

— А почему, кстати, почти жена? — вдруг, помимо воли, спросила я. — Почему не женился?

Говорят, любопытство сгубило кошку, Варварин нос, а в тот момент могло погубить меня. Что я рассчитывала услышать в ответ? Естественно, нечто вроде: я ждал тебя всю жизнь, о, моя прекрасная Конфета! Или ещё что-нибудь не менее патетическое. А что могла услышать? Песнь о несчастной любви Федоса к рыжеволосой нимфе Нелли.

— Я и не собирался, — пожал плечами Федос, а потом снова почесал затылок. — Стричься пора, — раздражённо фыркнул он.

— В смысле «не собирался»? — опешила я.

Не то, чтобы я считала, что он, как честный человек, был обязан жениться на Нелли. Вообще-то, в глубине души я была уверена, что Федос никому, ничего не должен, если этот кто-то — его бывшая, конечно. Только я отлично помнила, каким влюблённым, почти парящим он выглядел в дни романа с Нелей, а ещё слова незабвенной Марго:

— Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить…

— Эти слова Сергей Есенин посвятил своей возлюбленной Августине Миклашевской, — обратилась она ко мне. — Он посвятил ей целый цикл стихов, называется «Любовь хулигана».

— Хватит дитю чепухой голову забивать, — перебила бабушка. — Есенин ваш баб менял, как перчатки, и плохо кончил. На Астории* даже доска памятная имеется, видела я. Вот узнает отец Августины этой новоявленной, вломят Фёдору по первое число — вся любовь и закончится!

Я же, имея хорошую память, моментально запомнила имя возлюбленной Есенина, и несколько дней читала стихи, где встречался и «глаз злато-карий омут», и волосы «цветом в осень», и «поступь нежная, лёгкий стан» — точь в точь, как у Нелли, чтоб ей провалиться!

— Так – не собирался, — легко ответил Федос и равнодушно пожал плечами. — Женятся, когда ребёнка хотят или двух, в общем, чтобы семья была. Настоящая. А мне ребёнка нельзя.

— Почему? — посмотрела я на Фёдора, между прочим, Анатольевича.

Почему, интересно, ему ребёнка нельзя? Почему мне не стоит даже думать в сторону материнства, я понимала: отсутствие работы, собственного жилья, финансовая задница и мутные перспективы на всю оставшуюся жизнь — точно не то, что нужно ребёнку. А если он умудрится уродиться в меня, а не в… Федоса, например — совсем караул!

Но Федос — совершенно другое дело! У него было всё, чего не было и не могло появиться у меня.

Он молчал и о чём-то сосредоточено думал, пока, наконец, не выдал то, от чего я буквально потеряла дар речи:

— Я тюрьме был.

— Что-о-о? — с трудом пискнула я, выдохнув воздух.

— В смысле – родился там. И жил. Примерно до года. Там, наверное, что-то типа дома малютки было или яслей, — он замолчал, посмотрел в лобовое стекло, на улице спешно двигалась толпа в сторону широкого пешеходного перехода, чтобы попасть к спуску к Неве и к Ростральным колоннам. — Они вместе что-то натворили, хотя бабушка всегда говорила, что отец пытался на себя её вину взять, вот и присел за компанию, точно я не знаю, не спрашивал, всё равно не ответят правду. Мать вышла, отвезла меня к родителям отца и свалила искать лучшей доли. Вышел отец, прописался к прабабке в Питере — у нас появилась комната, устроился на завод. В общем, жили… Только я такого для своих детей не хочу, и детей не хочу. Бросит их мамаша, что я буду делать? Как мой отец, лупить их, шмотки свои заставлять самому стирать, чтоб не повадно было, дерьмом кормить от которого вечно живот болит, на родительские собрания раз в год ходить, чтобы классную на хер послать, да бухать каждый выходной? Ребёнку мать нужна, чтобы заботилась, любила, баловала… вот как тебя.

— Меня? — мягко говоря, крайне удивилась я.

— Конечно! Только и слышно было от матери твоей: моя Илва то, моя Илва это, талантливая-приталантливая, учителя хвалят-не нахвалят, педагоги рукоплещут. Я про тёть Лену молчу, а как тебя кормили… эх, — вздохнул Федос, пока я моргала, пытаясь проглотить удивление на грани шока. — Нет, ты не подумай ничего такого, отлично, что у тебя такое классное детство было, и что мать тебя любила, бабка вокруг как наседка хлопотала, зато ты вон какая выросла!

— Какая? — моргнула я.

— Моей конфетой! — И меня тут же обхватили медвежьи объятия.

Я так и замерла истуканом, не в силах хотя бы как-то отреагировать на откровения Федоса. Моего Федоса! Чьё детство прошло на моих глазах, а я, выходит, ничего не знала о нём. Более того, я о себе ничего не знала! Оказывается, меня любили, мной гордились и мне рукоплескали… а я, где была в это время я? С ума сойти.

Между делом, видимо, чтобы окончательно меня добить, Федос рассказал, что с Нелькой — как он называл свою бывшую почти жену, — они расстались через два года бурных и страстных отношений. Она, естественно, захотела замуж за Фёдора — и тут, где-то в глубине души, я отлично понимала свою предшественницу, — а он не захотел жениться.

Они цапались, как кошка с собакой, не проходило и дня, чтобы молодые не орали друг на друга, доказывая свою правоту. Благо, вмешался отец Нелли, высокий чин из МВД, поднял биографию несостоявшегося зятя и в доступной для понимания форме объяснил дочурке, что такие родственнички им сто лет не нужны, а лучше тысячу. Нелли, как послушная дочь, вняла, успокоилась, а через несколько недель они тихо-мирно расстались.

Встретились случайно, буквально год назад, на показе какого-то знаменитого кутюрье, куда Федоса затащила очередная, сто десятая по счёту пассия, а он пошёл, потому что делать было нечего, а по подиуму ходят «ничего так девки».

И больше ничего между ними не было, Нелька хоть и огонь, но Федосу не заходит. Так и сказал «не заходит». К тому же, она теперь с Василием, чья биография подходит высокопоставленному папе, а может просто родные устали ждать, когда доченька созреет, и согласны на любого кавалера, лишь бы всё как у людей — ЗАГС, совместное имущество, дети.

— Мог бы сразу рассказать, — для острастки буркнула я.

— Ступил, — согласился Федос.

Мы отправились к спуску к Неве. На удивление погода стояла тёплая, почти летняя. Не было ни единого порыва ветра, воздух, словно остановился в преддверии осени, обещая ещё несколько дней ускользающего лета.

Там, по центру полукруглого выступа, покрытого булыжной кладкой, пронзительно и нежно играл саксофонист. Зрители устроились у стены набережной, украшенной львиными масками, или сидели прямо на гранитных ступенях, слушая, помимо мелодии плеск Невских волн.

Я опёрлась спиной на грудь Федоса, он обнял меня, заботливо, с какой-то непередаваемой нежностью прижал к себе, обхватив двумя руками. Иногда начинал покачиваться в такт музыки, подпевая, целовал меня в макушку или опускал губы на шею, чем отправлял неприличных, я бы сказала, распутных мурашек по телу, которые оседали в местах, не предназначенных для этого. Впрочем, почему не предназначенных? В этот момент, здесь и сейчас, я вся, от макушки до пяток, была предназначена для Федоса, а он для меня. Весь! Включая академически прекрасный член, между прочим, да.

У Ростральной колонны танцевали люди, некоторые из них были профессиональными танцорами, кто-то любителем, а были и прохожие, которые остановились, чтобы поглазеть на танцующих и невольно начали пританцовывать.

Летом, на улицах Питера, то здесь, то там встречались компании танцующих линди хоп, чарльстон, буги-вуги или всё разнообразие латиноамериканских танцев, у Ростральных же колонн был поистине эпицентр веселья. С одной стороны двигались в такт задорным мотивам сальсы или румбы, с другой отплясывали под джазовые композиции.

Мы с Федосом не умели ни того, ни другого, ни третьего, но это не помешала нам двигаться в унисон, получая нечеловеческое удовольствие от происходящего, друг от друга, от тёплого вечера и музыки.

Наверное, настолько счастлива я не была никогда. А может быть и была, например, поедая жареную барабульку на берегу Чёрного моря, придумывая небылицы про боевых афалинов. Целуясь с Федосом, бредя через бесконечные дворы Адмиралтейского острова или загибаясь от смеха посредине Поцелуева моста от очередной, за гранью приличия, сомнительной шутки Федоса. Или сидя на крыше дома, в котором выросла, смотря на лениво поднимающееся солнце, окрашивающее прохладными лучами город, который любила всем сердцем, почти так же, как Федоса.

Федоса я любила сильнее. Федос был моим Федосом, а значит, не любить его было невозможно.

* Тело Есенина нашли в гостинице «Англитер», тогда «Интернационал», впоследствии гостиницы «Астория» и «Англитер» соединили в один комплекс.

Памятная табличка о гибели Сергея Есенина находится на стене гостиницы «Астория».

Глава 16

Наступила на редкость тёплая осень, просто удивительно, насколько комфортная. Обычно промозглая осенняя погода наведывалась в любимый город ещё в начале августа, давая понять, что хорошенького – несколько дней лета, – понемногу, но в этот раз сентябрь радовал откровенно шикарной погодой.

В наших отношениях с Федосом ничего не менялось. В моих отношениях с родными тоже. Одним словом, уверенная стагнация. Не так и плохо, если в комплект входил целый Тор для личного пользования.

Пожалуй, я могу вспомнить только два события, которые произошли в те дни. Первое – Мальвина с Буратино, то есть мы с Федосом, получили главный приз зрительских симпатий на САП-фестивале Фонтанка. Полагался даже небольшой денежный приз. Ну, как «небольшой»? Уж точно больше бабушкиной пенсии, тем не менее, мы приняли единогласное решение перевести деньги в благотворительный фонд, который помогает сиротам. Мы – это Федос и я, бабушке с мамой о первой в своей жизни победе, которая никак не касалась художественного образования, я ничего не рассказала.

И второе – мне перевели деньги за работу моделью и предложили продолжить сотрудничество. От денег, честно заработанных, к слову, в отличие от приза, который свалился на нас буквально с неба, я не отказалась, а вот идею стать моделью решительно отвергла.

Отдельно надо отметить, что бабушка поддержала меня целиком и полностью, что стало едва ли не первым случаем в моей жизни.

– Пусть сами ляжками голыми перед камерами трясут! Ишь, чего удумали! Знаем мы, чем на самом деле мандели эти деньги зашибают! Сто лет не надо тебе такого добра! Чай, не на помойке себя нашла, высшее образование имеется!

На некоторое время я потеряла дар речи, всё, что сумела – кивнуть. Благо, всё быстро встало на свои места. Через пять минут я снова стала тощей немощью, на которую смотреть страшно, потому что есть надо нормально, а не шлындать целыми днями со своим обормотом.

Мало того днём, так ещё и ночью повадилась ночевать у него, теперь хожу – ветром шкандыбает. Ему-то что, кобелю здоровенному, на нём пахать нужно. Да на его довольной харе клейма ставить некуда, когда он меня домой привозит, а вот мне о здоровье нужно думать. О будущем!

Полученный доход я решила потратить с умом. Обновить осенний и зимний гардероб и отложить на курсы бровистов. Я успевала записаться на самые престижные по совету единственного знакомого мне гуру в этой области, Алёны.

Федос мои планы решительно и громогласно не одобрил. Заявив, что купить мне вещей он может и сам. Для чего мне тратить свои деньги, если есть его? Неужели он не купит мне пару-другую пуховиков, штук семь пар зимней обуви и даже шубу, если она мне нужна, конечно. Последний вопрос застал меня врасплох, я пообещала подумать. Правда, нужна мне шуба или нет?

А ещё его возмутило моё благое стремление стать бровистом, лучшим бровистом, на секундочку! В конце концов, у меня было художественное образование, я могла нарисовать что угодно, хоть на Марсе, если это не произведения уровня портрета Адели Блох-Бауэр I, Густава Климта, конечно, не то что парочку симпатичных бровей на женском лице.

— Ты не должна становиться никаким бровистом, — вещал Федос, хмурясь, шипя и запивая своё раздражение тёмным элем.

Мы сидели в пабе, поедали закуски к пиву, причём я, по неведомой мне причине, категорически отказалась от обожаемых мною крылышек баффало и даже от кальмаров в кляре с чесночным соусом — чудеса, да и только! Зато, за каким-то макаром, взяла грушевый сидр и форшмак из сельди с картофельными вафлями, а после и вовсе селёдку с луком и отварным картофелем. Смертельно хотелось солёного, пива же не хотелось совсем.

В общем-то, мне и сидра не хотелось, взяла за компанию с Федосом. Обычно мы напивались вдвоём, а потом занимались отвязным сексом, за который мне никогда не было стыдно. Не оставлять же в этот раз Федоса и его замечательный, академически прекрасный член в гордом одиночестве.

— А что я должна? — посмотрела я на друга, любовника, Криса Хемсворта, Тора, а главное — моего Федоса в одном лице.

— Ничего! — безапелляционно заявили мне. — Я думаю, нет, я уверен, что тебе надо писать картины.

— Почему это? — распахнула я глаза, готовая сорваться в безжалостный спор, скорее с самой собой, чем с оппонентом.

Писать… писать картины — единственное, что я хотела. Сколько себя помнила, столько и считала, что быть художником — моё призвание. По итогам это оказалось самым глупым, никчёмным и бесполезным стремлением из миллиона других, которые я могла бы выбрать.

— Потому что тебе это нравится, — сказал, казалось бы, очевидную вещь Федос.

— Можно подумать, ты занимаешься тем, что тебе нравится, — фырнула я.

— Конечно! — заявил Федос, да так уверенно, что я открыла рот.

Ничего себе заявочки от взрослого, состоявшегося человека, целого бизнесмена, между прочим. Где это видано, чтобы взрослые люди занимались тем, что им нравится? Оставим эти сказки юным школьницам, которой я больше не являлась.

Я точно знала, что мама никогда не хотела работать тем, кем в итоге работала — товароведом. Она забеременела в восемнадцать лет, сразу после школы, потом растила меня, постоянно думала о том, где заработать денег, на что жить, чем кормить, во что обувать единственного ребёнка. Ей точно было не до реализации своих желаний. Если честно, я сомневалась, что она их в принципе помнила, желания эти. Может быть, она хотела стать фигуристкой, трудиться флористом или покорить Эверест. В итоге единственное, что ей удалось покорить — относительную финансовую стабильность для своей семьи: она, я и бабушка.

К слову, о бабушке. Она тоже не поступала так, как ей хотелось, не делала того, чего желала. Всем было известно, что она терпеть не могла Питер с его влажным климатом, постоянной изморосью, переменчивой погодой, белыми ночами и всем, что так искренне и бесконечно обожала я.

В год, когда мама забеременела, бабушка собрала нехитрые пожитки, дочь и отправилась в большой город, потому что в маленьком южном городке, где они проживали до этого, не было работы. К тому же, многочисленная родня точно не обрадовалась такому повороту: не успела выпускной в школе отгулять, а уже с брюхом! Вот позор-то!

С какой такой вселенской радости я должна была поступать иначе? И главное, как Федосу удаётся по-другому?

— С детства любил машины, всегда знал, что профессия будет связана только с ними, — уверенно выдал Федос.

— Прямо всегда знал, что откроешь салоны по продаже новых автомобилей? — не скрывая скепсиса, проговорила я.

Федос, будь он в тысячу раз круче Тора — дитя Питерской коммуналки, выросший с отцом-одиночкой, который из воспитательных и образовательных методов знал только один способ — ремень. Он не мог иметь возможность даже подумать, что однажды станет кем-то, кто может покупать машины за миллионы тушканов или мотаться на Мальдивы, потому что задрала зима и хочется погреть задницу у океана — это словами самого Федоса, не моими.

— Нет, с салонами само вышло, просто попёрло. Но продаю-то я машины, а не картошку. Чуешь?

— Чую, — кивнула я.

— Вот и тебе нужно заниматься тем, чем хочется. Ри-со-ва-ть, — добавил он по слогам. — Вернее, писать картины, — поправился он, перехватывая на лету рвавшееся из моего дурацкого рта замечание.

Через час мы примчались в магазин товаров для живописи, в который я не забредала почти год, потому что приняла твёрдое решение стать человеком, если художника из меня не вышло. И потому что на всё, что там продавалось, у меня не находилось средств. Самым банальным, прямо-таки мещанским образом — денег не было.

— Бери! — заявил Федос, показав на стопку пастельной бумаги. — И это тоже, — ткнул он пальцем в прилавок с мастихинами всех возможных конфигураций. — Всё бери!

Я понятия не имела, как чувствуют себя наркоманы, которым показывают дозу и говорят: «Бери!» Однако смело могу сравнить своё состояние с их. На секунду у меня потемнело в глазах, сладкий, знакомый зуд разлился по всему телу, осел на кончиках пальцев, глаза загорелись, как под действием самого сильно афродизиака, и я…

Я ринулась покупать всё, в чём себе отказывала долгое время, даже когда ещё была уверена, что непременно стану востребованным художником.

В тот вечер, уверена, я сделала магазину недельную, а то и месячную выручку, сметая всё, что видела. Как ненормальная, я носилась по магазину и покупала, покупала, покупала… Федос же относил мои сокровища в машину и улыбался самой счастливой улыбкой, какую я только видела у него.

Ночевали мы снова у Федоса, уснула я поздно ночью, а проснулась как обычно после обеда с твёрдым намерением вытащить новенький мольберт на крышу и приняться за работу — оттуда открывался совершенно бесподобный, на сто процентов Питерский пейзаж. И может быть, он тоже заслужит рамку с золотой патиной в квартире Федоса. Чем чёрт не шутит?

Мои самые радужные мечтания и твёрдые намерения разбились о белоснежный унитаз. Да-да. В уборной, в которой, шутка ли сказать, стояла восстановленная кариатида, подпирающая потолок и взирающая сверху вниз во всех смыслах на происходящее…

Сначала я, естественно, начала винить форшмак с картофельными вафлями. Кто придумал эдакую глупость, вафли из картофеля? Не мудрено отравиться. Потом селёдку, которую зачем-то запивала сладким сидром. Следом сам сидр, вот не пилось мне, как нормальному человеку, эль. Ещё бы клубничный коктейль в пивном баре заказала, дурила картонная!

А чуть позже, посмотрев на календарь, сняла вину с общепита… Пришлось. Нет, безумная надежда ещё болталась, как неприглядная субстанция в мутных водах отчаяния, но, в общем и целом, всё было ясно, как божий день, даже такой бестолочи, шляпе и дурёхе, которая умудрилась уродиться в собственного папашу, как я.

Я-таки, принесла в подоле!

Для верности, на негнущихся ногах, я спустилась вниз и сходила в несколько аптек, где купила все виды тестов на беременность, которые только нашла в продаже. И знаете что? Все они, без крохотного, самого ничтожного исключения, показал положительный результат.

Вот тут я и поняла всю глубину бабушкиной мудрости: «Смотри, в подоле не принеси!»

Вся тяжесть мира свалилась на меня в одночасье, все ужасы, какие только можно вообразить из судеб матерей-одиночек, пролетели в моей голове. Знала бы — вообще юбки не носила никогда в жизни, честное слово! Нет юбки — нет подола. Нет подола — нет проблем.

И всё-таки, будучи девушкой образованной, я понимала, что тест, даже самый положительный — это не показатель. Нужна консультация врача. Заглянула в банковское приложение, что ж… после вчерашнего загула в магазине для живописи на пару каких-нибудь обязательных обследований у меня деньги оставались, и на приём у врача тоже. После, если повезёт, мне хватит на такси домой, а нет, значит, нет. Метро с маршруткой никто не отменял.

Врач мой нехитрый диагноз подтвердил, то же самое сделали анализ на загадочный ХГЧ, что бы ни значили эти буквы, и УЗИ, где мне на экране показали нечто, больше напоминающее фасоль, чем ребёнка.

Моего ребёнка. И Федоса, да… С ума сойти можно!

Вынырнув из дверей платной клиники, где я оставила остатки своих денег, я набрала телефон Федоса, чтобы сообщить новость. Вряд ли для него хорошую.

Буду честной, для меня известие о собственной беременности радостной не стала. Какая беременность, в самом деле, если единственное, что я хочу — это писать крыши Адмиралтейского острова Питера? И даже неважно, обрамят ли картину в золотую раму или нет, главное — я наконец-то возьму в руки кисти, и случиться самое волшебное на свете чудо.

— Я беременная, — сказала я в трубку, как только Федос ответил мне.

— Не может быть, — тут же заявил он. — Ну и шуточки у тебя, Конфета!

— Это не шутки, — обиделась я.

Шутки? Кто в своём уме шутит такими вещами? Даже не зная смысла выражения «в подоле не принеси», я не смела шутить по этому поводу, слова бабушки звучали по-настоящему угрожающе. Теперь тем более не стала бы шутить!

— Пять-шесть недель, — продолжила я докладывать обстановку.

— Нет, Конфета, — перебил меня Федос. — Не может быть никаких пяти-шести недель. И беременности никакой быть не может. Я не могу быть отцом! Не могу и всё! — заявил он и тут же положил трубку.

Вот так… Тором Федос быть мог, Крисом Хемсвортом тоже, а отцом — нет.

Как я доехала домой, не помню. В метро меня мутило, не столько от запахов, голода или ещё чего-то физиологичного, сколько от ужаса и обиды на весь белый свет, начиная, конечно, с себя, совершенно бестолковой, заканчивая белыми трусами Федоса, под которыми прятался академически прекрасный виновник моего положения.

Дома жутко воняло едой. Тушёной говядиной, щами и пирогами с яйцом, что добило мой несчастный организм, который тут же отправился к унитазу, да, не такому белоснежному, как в квартире Федоса, и без кариатиды, но с честью справившемуся с поставленной задачей.

Роль кариатиды виртуозно сыграла бабушка, которая стояла надо мной, пока я покачивалась на табуретке в нашей крохотной кухне и всхлипывала, отчаянно жалея себя, а ещё сильнее денег, которые накануне потратила на ненужные теперь товары для живописцев.

Отныне я была не живописцем, а воплощением живо-пипца во всей красе! Потому что вокруг меня творился полный, непроходимый пипец! Пипечище!

Мама глотала валерьянку и грозилась оторвать Федосу причиндалы до самой шеи, а голову скормить гиенам, а лучше родному папаше, в которого он пошёл. От осинки, как известно, не родятся апельсинки. И мандаринки не родятся, и даже финики с инжиром, а только такие же осины остолоповые!

Бабушка же вздыхала, прикладывала к моему разгорячённому лбу холодную сырую тряпку и приговаривала:

— Вот чего теперь реветь-то? Вредно это. Скинешь дитя-то… Поешь лучше, я бульон сварила куриный, петрушечки добавила, мяско ме-е-е-еленько покрошила, так лучше усвоится. А потом чаёк с лимончиком, или ромашки выпьешь.

— Какой чаёк, мама?! — взвыла мама, глядя в ужасе на меня.

— Чего зазря надрываться? Можно подумать, конец света случился. Возраст пришёл, вот и понесла. Мы с тобой для чего? Или дитя не вырастим? Ты вон, молодая ещё. Я в силах. Поднимем.

— Господи, когда же ты для себя-то жить будешь, мам? — взвилась мама, глядя на свою маму.

— Кто для себя жить хочет, тот дочерей не рожает! — отрезала бабушка. — Ты, доченька, попробуй всё же поесть, — обратилась она ко мне.

И погладила по голове, прямо как в детстве, когда я в той самой драке, в которой Федос стал Федосом, так ободрала колени, что врачам пришлось наложить пару швов.

Глава 17

На следующий день я проснулась далеко за полдень, впрочем, как и всегда со времён окончания академии. Смертельно болела голова, почему-то нос, словно мне съездил по лицу тяжеловес ММА, а ещё страшно ломили руки и ноги. Видимо, без боя я борцу не давалась и ожесточённо сопротивлялась. Жаль, что эпичного поединка я не запомнила.

Я глазела на люстру и думала о том, как буду дальше жить. Как вообще живут матери-одиночки? По всему выходило — плохо они живут. Работают круглые сутки, в редкие выходные пытаются уделить внимание ребёнку, а ещё наладить личную жизнь. Хотя… Какая личная жизнь? На личной жизни, похоже, придётся поставить крест.

Как там говорят: «не жили богато, нечего и начинать»? Вот и у меня, не было двадцать шесть лет личной жизни, нечего было и начинать. А я начала, попробовала, мне даже понравилось, а через несколько месяцев лежала на продавленном диване, почти моём ровеснике. Таращилась на выключенную люстру, придавалась отчаянной жалости к себе и вяло пыталась строить планы на будущее. Своё и ребёнка.

Вот как это могло со мной произойти? Что за вселенская несправедливость, спрашивается! Почему именно моим мечтам не суждено сбыться никогда в жизни? Никогда! Впрочем, понятно почему. Что ещё ожидать от такой бестолковой шляпы, которая умудрилась уродиться в собственного папашу?

— Пошли есть! — громыхнула за дверью бабушка, следом резко открыла дверь и уставилась на меня, лежащую под одеялом. — Пошли, — повторила бабушка, встав надо мною, как монумент и немой укор моей глупости в одном лице. — Уморишь, дитя-то, — вздохнув, добавила она.

Как-то ласково и потому совершенно неожиданно для меня. К ласковой бабушке я не привыкла. От внезапности я едва не разревелась, с трудом удалось сдержаться, лишь пару раз не эстетично шмыгнула носом.

— Вставай, пошли, — повторилась бабушка, растеряв всю ласковость.

Пришлось выползать из-под уютного одеяла и плестись на кухню. Я упала на табурет и уставилась на стол, покрытой клеёнкой с изображением ярких роз. Нарядной, по утверждению бабушки.

— Я вот чуть згонянки сварила, — глубокомысленно произнесла бабушка. — Мамка твоя всю беременность только её и ела, а нет — так суп с галушками ешь. Постный совсем, даже сливочное масло в зажарку добавлять не стала, — она шлёпнула по столу натруженной ладонью, словно несчастная конструкция виновата в моём плохом аппетите, который даже беременность не спешила исправлять.

— Не хочу, — заныла я.

— Дитя уморишь и себя уморишь, — бабушка, не церемонясь, поставила передо мной две тарелки с разными супами. — Горячее обязательно нужно есть, — резюмировала она. — Не было ещё у нас такого, чтобы девчонка уродилась недорослой, даже ты родилась три с лишним килограмма и щекастая, это уж потом, — махнула она в отчаянии рукой, демонстрируя степень своего разочарования от моего телосложения и вообще, всей меня в целом.

— Почему девочка? — для чего-то задала я вопрос.

Вообще-то, если честно, на тот момент я не думала о том, кто у меня родится, девочка или мальчик. Дочь или сын. Я была беременна, у меня должен был родиться ребёнок. Некий гипотетический ре-бё-нок. Нечто абстрактное, совершенно мне чуждое, непонятное существо, которое по нелепой случайности зародилось в моём тщедушном теле.

Неожиданно для себя, я вдруг поняла, что это существо, больше напоминающее фасолинку, если верить экрану УЗИ-аппарата, на самом деле живое и совсем скоро начнёт приобретать черты настоящего человека. Девочки, ну или мальчика, похожего на Федоса. Представлять сына, похожего на меня, у меня не хватило моральных и даже физических сил.

Надо же! Фантастика, честное слово! Не просто ребёнок, а девочка или мальчик. Чудеса, да и только…

— Отродясь по нашей линии пацанов не рождалось, — уверенно заявила бабушка. — Я так считаю, лучше дочь из роддома встречать, чем сыну передачки в тюрьму носить. От мужиков одни проблемы. Что муж он, что сын — одна беда. Так что девочка у тебя будет, не сомневайся. Ты ешь, ешь! Что на тебя смотрит, то и ешь. На второе курицу нажарила, пюре ещё натолкла, да запеканку сделала.

— Понятно, — кивнула я.

Интересно, а кто рождался по Федосовой линии? Осинки? Остолопы и обормоты? Хотелось позвонить и спросить, но я твёрдо решила — не стану. Он не звонит, и я не буду. Не буду и всё. Обойдётся. И я обойдусь. Мы — вдвоем с дочкой, — обойдёмся. Точка!

— Ты о деньгах не думай, — тем временем продолжала бабушка, не забывая мне напоминать жевать и глотать. — По нынешним временам государство матерям-одиночкам платит. Не миллионы, но с голоду помереть не позволят. Машина, опять же есть, копейку принесёт, если в аренду сдавать. Вон, у соседки нашей, сын берёт машину в раскат, шабашит, крутится, в случае чего, он и подскажет, что и как, я ещё вчера договорилась.

— На алименты можно подать, — проявила я невиданное ранее благоразумие.

А что? Фёдор Анатольевич человек не бедный, пусть платит кровиночке-то! Не чужой человек, как говорится.

— Никаких алиментов! — громыхнула бабушка. — С ума сошла, с остолопом этим на всю жизнь себя документами связывать? В нашем государстве без бумажки ты букашка. Оформишь дитя на папашу, и будешь по каждой надобности на поклон к обормоту этому ходить. Чего ради, спрашивается? Алиментов паршивых? Он справочку липовую в суд принесёт, что гол как сокол, начислят мизер, а потом и вовсе из страны смоется, бизнесмен доморощенный. Много папаша твой наплатил? И погоди, погоди, нагуляется, здоровье по койкам растеряет, сюда притащится и станет с тебя требовать, как-никак отец родной, содержать его должна. По закону платить обязана, будь он неладен, закон этот! Это-то ладно, я пока помирать не собираюсь, как прикатится, так в Европу свою и укатится, а вот ещё сорок лет не проживу точно, когда Федос твой, охламон паршивый, к дочери твоей придёт, вступиться будет некому. Мать твоя тоже ни рыба ни мясо, в интеллигенцию играет, а чего рядиться-то, коли ноги в лаптях? По нынешним временам государство — лучший мужик, так и знай. Много ли, мало ли, но платит стабильно, в отличие от кобелей этих окаянных. Чтоб у них у всех шишкарь отсох! Богом клянусь, дышать бы нам, бабам, стало легче. Поняла меня?

— Поняла, — кивнула я понуро.

Как не понять? В стройную бабушкину теорию идеально вписывалось всё происходящее. И то, что папаша мой непутёвый сбежал на родину при первой возможности и думать забыл обо мне и маме, и то, что Федос оказался-таки обормотом, а я дубиной стоеросовой, шляпой доверчивой. И даже с пожеланием, чтоб у всех мужчин планеты отсох «шишкарь», я была от всей души согласна. Правда, после этого у человечества возникнут проблемы с деторождением, только учёные-то нам на что? Светлые головы придумают что-нибудь. В конце концов, в банках спермы наверняка головастиков на пару средних Китаев заморожено — вот и пригодятся, на благое дело пойдут.

Кстати, о маме. У неё был выходной, тем не менее, я не слышала её голоса с самого утра, вернее, как мне казалось, утра. На самом деле с полудня, когда я просыпалась, чтобы сбегать по нужде.

— Так ясно где, к обормоту твоему поехала, — заявила бабушка.

— Зачем? — ахнула я.

— Ясно зачем, передок ему вырвать и в задок вставить, чтоб неповадно было!

— Ты же сама говорила, что ничего не надо, чтоб документами на всю жизнь не быть связанными и чтоб, чтоб, чтоб… — не находила я слов от возмущения, а может и волнения за Федоса.

— Всё я верно говорила! — взбеленилась бабушка. — Только с рук такое спускать нельзя! Наделал делов — пусть отвечает!

— Ка-а-а-к? С передком в задке? — пискнула я.

— Да хоть бы и так! — прогремела бабушка. — Пусть спасибо скажет, что у меня давление с утра поднялось, не доехала бы я до центра. Вот как только полегчает, уж я с ним поговорю, глаз куда надо натяну, до смерти заикаться будет. Ирод! Нашёл овцу бессловесную, потешился и в будку? Нет уж! Надо будет, я и в полицию напишу, и на телевидение, и на радио, вон, позвоню. Репутационных потерь бизнесмены страх как боятся.

Думать о том, откуда пенсионерка, несколько лет не покидавшая спальный микрорайон и не ходившая дальше ЖЭКа, знает, что такое «репутационные потери», было некогда.

— Бабушка! — воскликнула я, уставившись, собственно, на бабушку. На кого же ещё?

— Я уж двадцать шесть годков бабушка, и внучку свою единственную безнаказанно обижать не позволю. Ишь, чего удумал! Приварю так, что мало не покажется.

— Не надо вмешиваться, — пискнула я. — Я взрослый человек, сама разберусь!

— Курицу ешь, взрослый человек, — фыркнула бабушка. — После в комнату мою зайди, вещи свои глаженные забери. Не стала тебя будить утром, в шкаф складывать, уж больно ты сладко спала. Сейчас сон и еда — считай самое главное.

— Я сыта, спасибо! — подорвалась я.

— Сыта она, саму шкивает ветром, и дитё такое же родит… — привычно запричитала бабушка.

То, что я сделала дальше, не поддаётся никакой логике, но факт остаётся фактом, я это сделала. Вызвала такси на самые последние деньги и отправилась к своему Федосу спасать от своей же мамы. Или маму от Федоса. Или их друг от друга, а себя от сердечного приступа.

Ехали мы долго, как назло город настиг очередной транспортный коллапс, может, проходил очередной международный форум или приехал чиновник высшего ранга, благодаря которому я планировала получать пособие как мать-одиночка. Ну, или не буду. Вдруг рождаемость в нашей стране достигнет таких невероятных высот, что демографическая проблема решится сама собой за пару лет, а потенциальные пособия пойдут на… на что-нибудь более нужное, в общем.

На улице стояли сумерки, такие полупрозрачные, словно покрытые сизой дымкой, при этом каждый дом, каждый камень, каждая трещина на асфальте или фасаде домов была видна отчётливее, чем в самый яркий, погожий день.

Двор колодец встретил тишиной, скрипнула лишь калитка на старинных чугунных воротах, да взлетела стайка голубей, прилетевшая столоваться к местной старушке, которая щедро кормила птиц сухим хлебом и семечками, чем вызывала хроническое недовольство дворников.

Быстро поднялась на нужный этаж, взлетая по знакомым до боли ступенькам. В замешательстве уставилась на приоткрытую дверь Федосовой квартиры. Конечно, парадная была тихой и немноголюдной, всего-то семь квартир, в которых не менялись жильцы в течение не одного десятка лет. Я не помнила, чтобы встречала кого-то абсолютно незнакомого за всё то время, что жила здесь до своих четырнадцати, и за те несколько месяцев, когда гостила у Федоса. Но всё-таки коммунизм в отдельно взятом доме Адмиралтейского острова Санкт-Петербурга не наступил, потому двери закрывали все. Федос не был исключением.

Думала я в тот момент не слишком хорошо, хотя, если верить бабушке и фактам, я всегда была не слишком сообразительной, и потому заглянула в приоткрытую дверь, а после зашла вся. Целиком. Всем тощим телом, включая бестолковую голову.

В прихожей слышались голоса — женский и мужской.

Сначала я решила, что Федоса, но нет, не его. Голос был мне знаком, но быстро вспомнить обладателя не получилось. Отвечала смутно знакомому тембру мама. И я пошла на слышащийся диалог, как мышь на запах сы-ы-ыра.

— Что ты от меня хочешь? — говорил мужчина.

— Как это что? — взвилась мама. — Как что? Заставь своего сына держать ответ!

— Не должен он ничего держать.

— Научи Фёдора ответственности, Толя!

— Не стану я ничему его учить. Взрослый, как-нибудь проживёт без моих советов и учений. Что-то ты свою дочь не научила ответственности, а я, значит, должен?

— Какой ответственности ещё? — почти завизжала мама.

— Такой, что это твоя дочка беременная, а не мой сын. Ясно тебе? Девчонки головой думать должны, а не тем, что чешется, да так, что соображать перестают. А парню о чём думать, ведь не ему рожать.

— Ах, да, и как я забыла?! Наше дело не рожать: сунул, вынул — и бежать. Так ты, кажется, говорил?

— Говорил и сейчас говорю. Сама забеременела, пусть сама и воспитывает. Федьке этот хомут на шею вешать не позволю. Так и знай! Придумали, умные, посмотрите на них! Потом поминай как звали, сиди по самые уши с орущим младенцем. Сказал — не хочет детей, значит, не хочет. Сами разбирайтесь.

— Мы на алименты подадим, так и знай! Всё до последней копейки заплатит, ещё и должен останется.

— На алименты, если дитё его, подавайте, дело ваше, что по закону положено, то и будет платить, а ярмо не шею вешать не смейте. Бабское дело детей поднимать, мужику же мучение одно с ребёнком. Если бы мужик был заточен в няньках-мамках сидеть, природа бы позаботилась, чтоб мы детей без вас рожали, а если рожаете вы, то и забота ваша.

— Тёмный ты человек, Толя!

— Может и тёмный, зато не хитросделанный, как ты.

— Это где же я хитросделанная?

— Везде! Сначала меня хотела охмурить, на хребет сесть и ножки свесить, теперь дочку свою науськала. Ты тогда хитро всё придумала, любо-дорого смотреть, только не на того нарвалась. Учёный я, Татьяна, такая же хитрожопая, как ты, на всю жизнь научила.

— И что же я такого придумала-то, а? — взвилась мама, я едва уши не зажала, настолько высокий получился звук.

— То! Третьего родим, совместного, разменяемся, за три комнаты с доплатой двушку возьмём, поженимся, жить начнём по-людски, не хуже других — твои слова или Пушкина? Беременность выдумала. За дурака меня держала? Не вышло!

— И хорошо, что выдумала, что проверила тебя, урода несчастного, иначе растила бы второго одна, а я не трёхжильная.

— Я тоже не трёхжильный, — огрызнулся дядя Толя. — Мне одного сына за глаза и за уши хватало, то в школу вызывают, то в милицию, то свою башку разобьёт, то чужую.

— Воспитывать надо было ребёнка, время уделять, внимание, в кружки водить, кормить нормально, не бить почём зря, как минимум, и не стал бы он чужие головы бить!

— Много воспитывала, чудо-воспитательница? — гоготнул дядя Толя. — С Илвой с утра до ночи мать твоя занималась.

— И Федей бы занималась, между прочим, если бы…

— Сам вырос, без вашей помощи! — гаркнул в ответ мамин собеседник, пока я тихо отходила в сторону входной двери, пытаясь переварить полученную информацию. — Мне ваша женская помощь вот где сидит, как одна помогла тридцать один год назад, с тех пор и сидит. Ясно тебе?

— Да пошёл ты! — ответила мама, а я в это время выскочила за дверь.

Недолго думая, я выскочила туда, куда неслась сломя голову с того самого момента, как Федос показал мне это волшебное место — крышу. Проскочила чердак, быстро отыскав в потайном месте ключи, и выбралась на студёный северо-западный ветер.

Глава 18

На крыше меня ждал сюрприз. Ну, как сюрприз. Ещё пару дней назад я была бы в восторге от того, что вижу: надвигающийся закат, окрасивший стены домов во всевозможные оттенки охры, пронзающие серое небо оранжевые лучи солнца, которые отражались в кучевых облаках.

Расстилалась настолько восхитительная картина, что на несколько минут я забыла всё, что произошло со мной, перестала думать о том, что должно произойти. Всё, что я ощущала — желание написать всё, что вижу. Акварелью, именно акварелью, и никак иначе. Никакая другая техника не ложилась на то, что открывалось моему взору.

Разве могли существовать проблемы, волнения, переживания, когда Питерские крыши окутывало бледно-оранжевое солнце, а в лицо бил холодный ветер?

— Конфета, отойди от края, — неожиданно услышала я.

Вот это и было сюрпризом.

В это же мгновение тёплая рука Федоса обхватило моё запястье и потянула ближе к стене соседнего дома, вплотную примыкающего к нашему — небольшая приставная лестница, которую прятали местные, и ты на вершине если не мира, то мироздания.

Взираешь на Конногвардейский бульвар и отливающий всеми оттенками золота купол Исаакиевского собора. И, словно этого мало, можно было увидеть извилистую Мойку и тот самый мост, Поцелуев.

— Я не собиралась прыгать с крыши, — фыркнула я, силясь изо всех сил изобразить воительницу Амазонок — сильную и независимую.

Получалось у меня плохо, голос предательски дрожал, а взгляд метался по лицу Федоса, такого родного, такого настоящего, настолько моего, личного, что становилось невыносимо больно. Эта боль растекалась по венам, как темнота подкрадывалась к нашему убежищу, побеждая последние всплески солнца. Но за попытку я поставила себе твёрдую и уверенную пятёрку. В кои-то веки!

— Что там, внизу? — неожиданно для меня спросил Федос, скосив глаза на выход на крышу с чердака — полукруглое окошко, обычно закрытое, ключи были у управдома и Федора Анатольевича, как доверенного лица.

Доверенное лицо, называется, да ему кошку доверить нельзя, а тут ключи!

Стало сильно обидно. Мог бы поинтересоваться моим самочувствием, предполагаемой датой родов, полом будущего ребёнка, результатами скрининга, тем, чем обычно интересуются заботливые будущие папочки?

— Ругаются, — ответила я честно.

— Ясно, — лаконично ответил Федос.

После я замолчала, и мой собеседник замолчали. Так мы и молчали, за компанию с надвигающейся ночью и крышами, которые только настороженно гудели под шелест ветра.

— А ты зачем приехала? — спросил Федос, выделяя местоимение «ты».

Выходило, что для чего приехала моя мама, было совершенно понятно, а вот моё присутствие озадачивало. Мысленно я согласилась с Федосом, я сама не понимала, а зачем я приехала-то? Спасать от своей мамы великовозрастного тридцатидвухлетнего владельца салонов по продажам автомобилей? С какой стати, собственно?!

Он вон какой здоровенный. Красивый, шикарный, почти Крис Хемсворт, или вообще — Тор, а тот и вовсе бог! С молотом, да.

— Ты зачем забеременела? — вдруг выдал Федос, уставившись на меня со всем осуждением, на которое только был способен.

От неожиданности я растерялась и подумала, что вот так, так меня не осуждала даже мама за четвёрки в художественной школе и двойки за самостоятельные по геометрии. Так меня не осуждал Семён, когда я прогуляла все возможные зачёты, потому что мне было тоскливо таскаться в академию, добираясь на нескольких видах общественного транспорта. И даже бабушка никогда в жизни не осуждала меня так.

— Вообще-то, — взвизгнула я, — ты тоже принимал в этом участие! — напомнила, казалось бы, очевидное.

Не сама же от себя я забеременела, правильно? А от Федоса, собственной бесподобной персоной!

— И что мне теперь делать? — прошипел он, сжимая челюсти.

— А мне? — развела я руками. — По-твоему, что мне делать?

— Не беременеть, — отрезал Федос. — Я говорил, что ребёнка не могу. Не хочу. И не буду. Что я буду с ним делать?

— То же, что тысячи других отцов в этом мире! — пропищала я.

На этом мои знания заканчивались. У меня-то отца не было. Единственное, что он сделал — это дал мне своё отчество и отказался платить алименты, усвистел на родину, а потом совсем исчез из поля зрения моей мамы.

Конечно, у меня были приятели из полных семей, вот только мне почему-то не приходило в голову интересоваться ролью отца в их жизни. И был дядя Толя, который ходил на одно родительское собрание в год, выгонял сына в коридор, когда спал перед сменой или приводил даму сердца — в данном случае, вовсе не сердца, — а ещё лупил сына ремнём за непослушание. Воспитывал, выходит?

— Я. Не. Могу, — отчеканил Федос.

— Это почему? — уставилась я на вовсе не Криса Хемсворта, совсем не Тора и даже не Федоса, моего Федоса, я имею в виду, а на Фёдора — бывшего соседа по коммунальной квартире в самом сердце Петербурга — Адмиралтейском острове.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Я не знаю, что делают с детьми, понимаешь? Чтоб это нормально было, а не как у меня с батей. Что надо? На хоккей записать, на балет, в музыкальную школу? В гимназию или лицей? А если он тупой будет, как я?

— Какой же ты тупой?! — взвизгнула я.

Обидно стало за Федоса. За Фёдора, соседа по коммуналке, обидно не было, а вот за Федоса очень даже, и ещё немного за Тора, он всё-таки божество скандинавской мифологии, пусть Марвел и исказили сказания до неузнаваемости.

— Ты салоны открыл, дело своё, занимаешься тем, к чему душа лежит. Я вон вообще — гуманитарий, — выдала я свой последний аргумент. — И ничего. Живу!

— Не знаю, что теперь делать… — буркнул Федос и замолчал. — Ты ведь чего-то ждёшь от меня, да? — посмотрел он глазами не единожды побитого щенка.

— Вообще-то, да.

Внезапно я решила добить бывшего соседа и сказать то, что до сего момента не приходило в голову. Почему? Затрудняюсь ответить. Наверное, потому что привыкла катиться по течению, зная, что всё само собой решится. Не по мановению волшебной палочки, ведь в моей жизни не было ничего волшебного, кроме умения писать картины, только это бесполезное, совершенно не нужное волшебство. Лишнее в моей жизни, как оказалось. А просто как-нибудь, но всё же решится.

— Жду, что ты сделаешь мне предложение руки и сердца, раз уж мы забеременели, — заявила я.

Я преднамеренно подчеркнула «мы», ведь я не одна принимала участие в процессе зачатия. Правильно? То-то же!

— Как-нибудь красиво, сделаешь, а не просто скажешь: «Ну, выходи за меня, раз уж ты беременная», — прогнусавила я, изображая якобы голос несостоявшегося мужа. Выходило, не будущего, не бывшего, не настоящего, никакого! — И подаришь мне кольцо с настоящим бриллиантом! От какого-нибудь… Картье!

Имя ювелирного дома я вспомнила случайно, благодаря голливудским мелодрамам, которые поглощала в своё время в промышленных масштабах, заедая невезение в личной жизни. Вот же ду-ура! Невезение?! То, что происходило со мной здесь и сейчас — вот что такое невезение!

— Хочу, чтобы церемония у нас была во дворце на Английской набережной, как иначе, ведь это знаково. Понимаешь, зна-ко-во! А потом мы бы катались на теплоходе, и у нас даже был бы шоколадный фонтан, — вспомнила я ещё один атрибут роскоши, совершенно бессмысленный в моих глазах, но шиковать в мыслях, так уж шиковать. — И даже горка из бокалов с шампанским!

А чтобы окончательно добить Федоса, добавила:

— Хочу, чтобы из роддома ты меня встречал с воздушными шарами и… ростовой анимационной куклой! И, вот ещё, — мстительно протянула я. — Чтобы ты присутствовал на родах!

Я видела, как по мере моей речи Федос, уже не мой, к слову, бледнел, местами синел, отодвигался от меня подальше и что-то бормотал про себя. Может, заклинание для волшебной палочки, а может, молитву для сеанса экзорцизма.

— Вот, что я хочу! — выдала я, тут же почувствовав, что выдохлась.

Слишком много желаний на одну-единственную меня, к тому же, я вовсе не была уверена, что действительно хотела всего этого… Пожалуй, кроме свадьбы во дворце на Английской набережной и воздушных шаров после роддома. И самую чуточку — романтичного предложения руки и сердца, пусть даже без кольца с бриллиантом.

— Давай, я тебе квартиру куплю, — выдохнул Федос. — Или дом… да, дом куплю!

— Чего? — вытаращилась я, не зная, как реагировать на столь щедрое, сказала бы — царское, предложение.

— Я накосячил, Конфета… — опустив взгляд, ответил Федос и шаркнул носком кроссовка по жестяной крыше.

Чисто балерина больших и малых театров, посмотрите на него. Ножкой он шаркает, стоит. Выпускница Смольного института благородных девиц. Смолянка, ни дать, ни взять!

— А давай! — заявила я, явственно ощущая, как во всю стать и мощь во мне просыпаются гены бабушки.

Где только прятались двадцать шесть лет, спрашивается? Может, я бы уже стала знаменитым бровистом или даже моделью, а то и гладиатором-тяжеловесом, если существует такая женская лига, конечно.

— Только хорошую бери, премиум класса, — процедила я, не зная наверняка, существует ли такой класс на рынке недвижимости.

— В хорошем районе, с развитой инфраструктурой, чтобы в шаговой доступности были садики, школы, кружки и обязательно подземный паркинг! — выдала я.

Не отказывать же себе, правильно?

— И знаешь, что? — поставила я руки в боки, точь-точь, как бабушка. — За всю эту роскошь платить будешь сам. У нас с дочерью таких денег нет! Понял?

— Понял… — промямлил Федос, а я выбралась сначала на чердак, после в парадную.

У дверей Федосовой квартиры раздался грохот, как будто что-то огромное свалилось и разбилось вдребезги. Например, кариатида над унитазом, который, напомню, даже не золотой! Стыдоба, а ещё Тор называется!

— Ты представляешь, сколько это стоит?! — громыхнул из-за двери голос дяди Толи.

В это время из квартиры выскочила разгорячённая, взлохмаченная мама, одёрнула кофту, поправила причёску, схватила меня за руку, никак не выказав удивление моим появлением, словно знала, что встретит, и потащила вниз по лестнице.

— Татьяна, стой, я тебе говорю! В полицию позвоню, так и знай! — орал дядя Толя.

— Звони, звони. В следующий раз голову тебе разобью! Она бесплатная! — крикнула мама, не останавливаясь ни на секунду.

— Что ты разбила? — спросила я, когда мы выскочили из парадной и остановились в центре двора-колодца. — Зачем?

— Я же не специально, — всплеснула мама руками. — Он, главное, орёт, орёт, не затыкается. Я и схватила часы в виде совы, что на тумбочке с завитушками стояли. Швырнула их со злости, хотела в лоб этому козлу залепить, а попала в люстру. Кто же знал, что она на соплях держится?

Мысленно я содрогнулась, представив, как люстра проламывает пол и проваливается к соседям, настолько огромной была конструкция. Хорошо, что пол всё же не провалился.

Часы-сова, надо сказать, тоже не отличались изяществом. До того момента я вообще-то считала, что их невозможно сдвинуть с места. А мама сдвинула, так сказать, нанесла ущерб. Хорошо, если только материальный.

В это время в воротах появилась бабушка, тяжело переставляя полные ноги и точно так же тяжело дыша.

— Фу, — выдохнула бабушка, глядя на нас. — Чего порешали, решательницы?

— Ничего, — пискнула я.

— Так я и думала, — протянула бабушка. — Ничего без меня не можете. Что одна, что вторая! Когда только поумнеете, в кого только уродились, головы бестолковые? Эта-то понятно, — показала она рукой на меня. — В папашу родимого. А твой-то папка приличным человеком был, царствия ему небесного, — посмотрела она на маму. — Обормотки!

С этими словами она обогнула нас и направилась в парадную.

— Бабуль, — пискнула я, рисуя в воображении, как Федосу отрывают ноги, руки и ясно, куда вставляют, дяде Толику безжалостно рвут принчидалы, выкидывая бездомным псам. Вообще-то я художница, воображение у меня о-го-го какое!

И как несчастная кариатида всё-таки страдает от руку нашего семейства. Несчастная, по сути, женщина, трудной судьбы: всю жизнь подпирать потолок в туалете. Жуть!

— Я есть хочу, — пошла я сразу с козырей. — Пойдём домой, а? Уморю дитя, пока ты там решаешь… — привела железный аргумент в пользу того, что нужно срочно уйти.

И мы ушли. Потому что горе я луковое, шляпа бестолковая и овца непутная. Не додумалась ни дома добром поесть, ни с собой бутербродов взять, а всё почему? Потому что уродилась в папашу родимого!

Глава 19

Прошла неделя, а может быть две или даже три, со сцены на крыше. Федос не звонил даже по формальным поводам, вроде узнать о моём самочувствии. Я, естественно, не звонила ему тоже.

После пережитого шока на меня накатила волна какого-то странного равнодушия, мне стало совершенно безразлично, что происходит в мире, в родном городе, более того, мне было всё равно, что происходит и произойдёт в будущем со мной лично.

Автоматически я просыпалась, завтракала, закрывалась в комнате, там молча лежала до обеда, потом выходила, ела, не чувствуя вкуса, и уходила к себе до ужина. И так изо дня в день. Каждый день, словно заводная кукла.

Иногда мама вытаскивала меня гулять, заявляя, что погода стоит чудесная, и такой золотой осени не было в Питере уже очень и очень давно, а может и никогда. Я покорно выходила, садилась на лавочку, цепляла взглядом мамочек с колясками, с уже подросшими малышами, со школьниками, и пыталась представить себя на их месте.

Через год я буду ходить с коляской, через два смотреть, как моя дочь копается в песочнице, а через восемь поведу её в первый класс. Почему дочь? Потому что по нашей линии отродясь мальчишки не рождались, словами бабушки. А если она оказалась права в характеристике Федоса, то и тут знает, что говорит…

А ещё думала о том, что самого Федоса в моей жизни не стало. Как же так вышло? Ведь он был всегда. Всегда! Столько, сколько я помнила себя, столько и был Федос. Он был моей стеной, моей незыблемой опорой, моим всем, и вот… Вдруг оказалось, что его не было, как и не существовало на самом деле Тора — бога скандинавской мифологии. И, скорей всего, Криса Хемсворта тоже не существовало никогда в жизни. Так… показывали симпатичную голограмму, в которую влюблялись женщины, как я влюбилась в Федоса.

Время от времени в комнату заходила бабушка и требовала, чтобы я пошла с ней в магазин, помогла. Хватит, дескать, бока отлёживать, страдать по всяким обормотам, на которых клейма ставить некуда. По кобелю этому треклятому!

А что забеременела, так и ничего, так и хорошо, он вон какой здоровый, хоть в борону запрягай, коня холёного, значит, дитё родится здоровым, не чета мне, тощей немощи.

Я отлично понимала, что так меня пытаются поддержать, заставить двигаться, начать думать о чём-то, помимо тотального разочарования, поэтому смиренно шла в магазин, толкала тележку, складывала пачки гречки, риса и макарон по акции, а после тащилась вслед за бабушкой, которая не позволяла мне нести пакеты.

— Ой, саму ветром шкандыбает, а всё туда же, в помощницы, — заявляла она. — Есть нормально надо, тогда и на человека станешь похожа. Хотя папашка-то твой жрал в три хари, что говорить, а человек-то дрянь, как и обормот твой. Столоваться в первых рядах бегут, а как отвечать — хвост поджали. Паршивцы!

— Не реви! — тут же добавляла строго. — Ещё чего, из-за мужика слёзы лить! На твой век этого добра хватит. Не перевелись черти, как только земля-матушка обормотов этих родит, да носит потом.

Я и не ревела. Слёз, потому что, уже не было. Кончились. Были, были и пропали. Так и существовала, почти без чувств, слёз, радости, без всего, без чего раньше жизни не представляла.

Вот в таком состоянии меня и застала Алёна, которая заявилась ко мне без приглашения.

— Киснешь? — спросила она, устраиваясь рядом со мной на постели.

Просто завалилась рядом и крепко-крепко обняла, от чего я едва не разревелась, но быстро взяла себя в руки. Вот ещё, реветь из-за всяких обормотов, пусть это и целый Федос, собственной бесподобной персоной с академически прекрасным членом. Чтоб им провалиться! И Федосу, и половому органу его!

— Слушай, — сказала Алёна. — Мне один клиент подарил сертификат на катание на катере. Поехали?

— Ты же бровист, — удивилась я. — Какой клиент?

— А ты думаешь, мужчина брови не делают? — засмеялась она в ответ. — Поехали, а?

— Холодно, — возразила я.

— Золотая осень, бабье лето, теплынь, — отмела мои возражения подруга. — Развеешься, Майю позовём, тряхнём стариной, — рисовала она радужные картины.

— Стариной — это когда одна ревёт, две успокаивают? — засмеялась я сквозь накатывающие слёзы.

— Хорошее же время было, согласись!

— Хорошее, — согласилась я.

Разве плохое? Тогда я училась в вузе своей мечты, именно там, где всегда хотела. Вот сколько себя помнила, столько и хотела поступить в академию Художеств, нестись на лекции по Университетской набережной, толкаться перед зачётами в старинных интерьерах, тащиться со здоровенными папками, мольбертом, рюкзаком за спиной и раскладным стульчиком наперевес на очередной пленэр.

В моей личной жизни всё было плохо, потому что очевидно — какой нормальный мужик посмотрит на тощую, вечно бледную немощь, больше похожую на моль, чем на девушку, зато где-то там, на периферии сознания, существовал целый Федос, а это покруче, чем Тор и Крис Хемсворт вместе взятые!

— Вот и отлично! Собирайся тогда, — выдала Алёнка, подскочив на кровати. — Собирайся, одевайся понарядней, мы отправляемся кутить!

— Мне же нельзя кутить, — засмеялась я, глядя на довольную подругу.

— А мы будем кутить чаем с молоком!

— Тогда ладно, — согласилась я.

И правда, зачем киснуть, если можно не киснуть? Всё же отлично! Подумаешь, в моей жизни больше не было Федоса, зато в ней очень скоро появится кто-то важный. Целая дочка. Моя собственная! Любому совершенно понятно, что это куда круче личного Тора, пусть и в белых трусах.

Мы примчались в центр города, на пристань у реки Мойки. Я впитывала окружающую меня красоту и не могла нарадоваться тому, что вижу. Моё вселенское разочарование отходило на второй, третий, сто пятый план.

Экая ерунда, в самом деле, растить дочку одной, да и не одна я была. У меня имелась бабушка, которая при надобности открутит голову любому Тору, вместе с его молотом и открутит. Мама, которая сумела снести люстру за несчётное количество невинно убиенных тушканов в Федосовой квартире, часами-совой, между прочим, как и полагается, золотистыми. Подруги, одна из которых целый бровист. И мой любимый город. Отлично же!

Да мне сам Крис Хемсворт позавидовал бы, если бы узнал о моём существовании, конечно.

У пристани топталась Майя. Увидев меня, она бросилась обниматься и визжать, что ужасно рада за меня. Алёна в это время закатывала глаза и дёргала подругу за руку, пытаясь остановить приступ безудержной, почти щенячьей радости, недовольно шипела и подталкивала нас двоих к катеру, где уже ждал капитан.

На мгновение я поймала себя на чувстве дежавю, но быстро откинула дурные мысли. Да, в разгар лета я была на точно таком же катере, грелась в горячих объятьях Федоса, и с ним же страстно и бесстыже целовалась, когда вокруг проносились волны Финского залива. Ну и что?

Было и ушло, как ушло и само лето с белыми ночами Петербурга, чёрными Анапы, барабулькой на берегу Чёрного моря и ирландским элем в пабе на набережной реки Фонтанки.

Катер двигался с почти черепашьей скоростью, но я не роптала. Мы сидели с подругами втроём, пили чай из термоса, заедали бутербродами — спасибо бабушке, — и я даже чувствовала вкус еды, особенно мне нравилась докторская колбаса, что было совершенно несвойственно мне, зато отлично подходило моей дочери, которая развивалась в моём животе.

У Поцелуева моста я отчего-то заволновалась, сама не поняла почему. Уставилась на знакомую металлическую, арочную конструкцию и замерла, схватившись руками за рот, чтобы не заверещать от неожиданности.

Прямо передо мной развернулись буквы в виде золотых надувных шаров, которые гласили: «Илва, выходи за меня!»

Да, да, там была даже маленькая запятая и восклицательный знак. Перегнувшись через перила, свисал Федос, собственной бесподобной персоной, и повторял то, что было написано через весь Поцелуев мост, от одного гранитного берега до другого.

Вот прямо громко, во всеуслышание, орал:

— Илва, выходи за меня!

И чтобы вы понимали весь масштаб происходящего, на другой стороне моста, когда я обернулась, была точно такая же надпись, точно такими же золотыми буквами из надувных шаров. С ума сойти! Не то, чтобы я собиралась замуж за Федоса, связывать себя документами на всю жизнь я не хотела, но сам жест меня покорил в самое сердечко.

Впрочем, как и всех, кто был рядом. На мосту, на набережной, на теплоходе рядом. Все они дружно, в едином порыве, которому могут позавидовать болельщики «Зенита», — а это не слабые, неорганизованные ребята, — скандировали:

— Илва, выходи за него!

— Илва, выходи за него!

— Илва, выходи за него!

Совершенно ошарашенная, до одури счастливая, я уставила на Алёнку, понимая, что она и Майя — часть плана Федоса. А я, как я могла поверить, что какой-то клиент подарил подруге сертификат, который она не попыталась продать, чтобы купить материалы, они же стоили маленькое стадо тушканов, или оплатить аренду студии, а в будний день отправилась кататься на катере? Осенью?! Будто живя, в Питере, нельзя это сделать летом, в разгар белых ночей, и вообще… вообще!

— Что он тебе пообещал? — уставилась я на подругу, ища в себя хотя бы крошечные зачатки злости.

Должна же я была злиться за столь наглое, почти бесчеловечное нарушение личных границ.

— Оплатить аренду любого помещения под мою студию на год, а если ты согласишься — на три года, — выпалила Алёна. — Слушай, ну соглашайся. Классный же мужик! Шикарный! Космический! Фантастический!

— А тебе? — я перевела взгляд на Майю.

— Ничего, — отвела она взгляд. — Просто это по-настоящему романтично! Я так рада за тебя!

— Майя? — посмотрела я на прячущую взгляд подругу. — Говори сейчас же!

— Пообещал побыть моим натурщиком… — пискнула она, закрыв пылающее лицо ладонями со следами краски под ногтями.

Художница, прямо как я когда-то.

— Обнажённым? — ахнула я.

Нет, золотистые буквы «Илва, выходи за меня!» со всеми знаками препинания на Поцелуев мосту — это прекрасно, но вообще-то, демонстрировать обнажённого личного Тора я не планировала ни за что на свете!

Ладно Тора, он может показывать своё достоинство кому угодно, мне вот вообще не жалко, ни капельки. Член Тора — его дело, как говорится! А член Федоса, простите, очень даже моё. Личное. Индивидуального пользования, между прочим! Академически прекрасное, на минуточку!

Я его, вообще-то, сама не рисовала, и на тебе! Возмутительно! Просто обалдеть можно, какой кошмар! Как вообще Федосу пришло в голову распоряжаться собственным половым органом, если есть я?

Вот она я, стою, возмущаюсь, того и гляди искры из глаз полетят. Один в один Гера, когда узнавала об изменах Зевса. Ну, или Сиф, с учётом того, что Федос всё-таки не какой-то Зевс, а целый Тор.

— Нет! — взвизгнула Майя, подпрыгнув. — Ты что?! Ну… я вообще-то хотела, сама понимаешь, такая натура… — покаянно вздохнула подруга.

Я-то понимала, всё понимала, лучше всех понимала и совсем не злилась на подругу, ни чуточки. Натура и правда была шикарная, лучшая на свете, но что моё, то, простите, моё. И даже глазами лапать нельзя!

— Он отказался. В белье и тоге, — подвела итог Майя.

— В тоге нормально, — уверенно кивнула я, вспомнив, какая это адская работа — передавать светотени на тоге.

Так ему и надо, Федосу этому! Я мучилась почти две, а то и три недели и он пусть помучается! Отольются Мальвине слёзы Буратино, уж Майя это обеспечит, с её-то фанатичным перфекционизмом в работе.

С катера мы вышли прямо под растянутый баннер, который держали две ростовые куклы — зебра и конь Юлий, и гласил всё тоже: «Илва, выходи за меня!» Дополнял картину саксофонист, исполняющий что-то душераздирающее, тот самый, что играл на Стрелке Васильевского острова в тёплую, летнюю ночь, когда мы гуляли, целовались и танцевали, слушая помимо музыки шелест невских волн о гранит.

— Выходи за меня, — подошёл ко мне Федос. — Выйдешь?

— Как? — спросила я.

— Во дворце бракосочетаний на Английской набережной, конечно, — тут же ответил он. — А как иначе?

— Ты уже купил нам с дочерью квартиру? — спросила я, уставившись на Федоса, своего собственного, прошу не забывать!

Он с опаской покосился на мой совершенно плоский живот, нервно вздохнул, а потом твёрдо заявил:

— Нет, и не собираюсь.

— Почему это? — опешила я.

— У вас есть квартира. Моя. Извиняться надо словами через рот, ты сама говорила, — буркнул он смущённо. — Я потом куплю, когда подрастёт… вот… ребёнок в смысле подрастёт… в институт там поступит… — неуверенно жевал он слова, смотря на мой живот так, словно оттуда прямо сейчас начнут появляться дети в промышленных масштабах и начнут стройно маршировать под душераздирающие звуки саксофона и восхищённые вздохи окружающих.

— Выйдешь? — спросил он, собравшись духом.

— Выйду, — милостиво согласилась я.

Ну, а как откажешь воплощению Тора на бренной земле, настоящему, стопроцентному Федосу, моего личного пользования, на минуточку? Правильно. Никак!

В тот же миг на моём пальце оказалось кольцо с самым настоящим бриллиантом, наверняка в несколько карат и за много-много-много убиенных тушканов. От неожиданности я икнула и нервно оглянулась в поисках шоколадного фонтана, горки шампанского, пытаясь вспомнить, что ещё наговорила в порыве злости, стоя на крыше.

Господи, хоть бы там не было марширующего симфонического оркестра или парашютистов в карнавальных костюмов. Хоть бы, хоть бы, хоть бы…

Но нет, вокруг стояли только восторженная толпа зевак, которые фотографировали, снимали видео, перешёптывались. В стороне, обнявшись, топтались Алёна с Майей. Одна в полуобмороке от того, какой шикарный натурщик ей перепал, пусть и в тоге, другая в мечтах о собственной студии бровей или как это называется…

А марширующего симфонического оркестра не обнаружилось, даже стало немного жаль…

Но эту светлую мысль я решила держать при себе, так, от греха подальше. Человеку ещё позировать в тоге, что я, изверг что ли.

Глава 20

Наша с Федосом свадьба состоялась в самом конце декабря, что до глубины души возмущало бабушку — ведь у меня уже был виден живот. Небольшой, но вполне очевидный. Но по-другому мы поступить никак не могли.

Во-первых, оказалось, что во дворец бракосочетания на Английской набережной существует нешуточная очередь, а ни о каком другом мы с Федосом даже думать не собирались. Вот ещё! Это, между прочим, знаково! Во-вторых, если уж выходить замуж со всеми обязательными атрибутами, то не последнюю роль играют локации для фотосессии.

А локации у нас было две, даже три! Первая — моя любимая Академия художеств, где на самом деле не так и часто устраивали свадебные фотосессии, но для меня это было больше, чем знаковое место, больше, чем символ или желание, это было самым грандиозным событием тысячелетия. Не таким, как собственно свадьба с Федосом, конечно, не подумайте, но всё же, всё же, всё же…

Вторая — банальная, но обойти второй по значимости вуз, в котором я провела, кажется, три миллиона веков, когда училась мастерству, да и после тоже, я попросту не могла. В художественной академии имени Штиглица прекрасные интерьеры, которые даже Федос одобрил,

И, наконец, третья — на улице. На своём любимом, родном Адмиралтейском острове. Обойти вниманием Конногвардейский бульвар, Исаакиевскую площадь, Новую Голландию, набережную реки Мойки и, главное, Поцелуев мост? Ни за что!

Я готова была отложить свадьбу до лета или до любых других лучших времён, только бы получить свадебные фотографии из любимых мест, но Федос решительно отверг мой порыв.

— Так, Конфета, это не дело, — заявил он. — Фёдорович должен родиться в браке.

— Фёдоровна, — тут же парировала я, уверенная, что никакого мальчика я родить просто не могу.

— Тем более, — нашёлся будущий муж и отец моей дочери. — Знаешь, что? А давай на Новый год свадьбу забахаем, а? Иллюминация, Рождественские ярмарки. Красотища!

— Точно, — подпрыгнула я от восторга.

Ну, как подпрыгнула. Попыталась. Я лежала на широкой Федосовой кровати, устроившись на его плече, а на моей пояснице покоилась тёплая ладонь, которая несколькими минутами раньше совсем не покоилась, а доставляла мне много-много удовольствия. И не только рука, к слову, но и академически прекрасный член. Мой собственный, кстати. Эта самая рука и не позволила мне подпрыгнуть, получилось лишь дёрнуть конечностями, приподнять голову и нарваться на сладкий поцелуй от своего собственного будущего мужа.

С ума сойти… Федос был моим будущим мужем. Мужем, да…

В статусе будущего мужа он продержался недолго, всю осень и декабрь месяц. В конце декабря мы вошли в зал для торжественной регистрации во дворце на Английской набережной под красивую музыку, а вышли оттуда уже мужем и женой.

Ещё раз сойти с ума! Федос стал моим мужем. Мужем, да…

Зашёл в зал будущим мужем, а вышел настоящим. Действующим, так сказать. Не просто каким-то Тором с молотом наперевес, не Крисом Хемсвортом из далёкой Австралии, которого я никогда в жизни не увижу, да и видеть-то не слишком хочу, а самым настоящим мужем.

У лестницы я остановилась, привстала на цыпочки, задрала голову и уставилась на Федоса, чтобы отыскать изменения. Должен же человек как-то измениться после такого-то знаменательного события, правильно?

И знаете что? Федос оставался Федосом и никем иным. Единственным и неповторимым. Уникальным, не побоюсь этого слова. За одним-единственным исключением. Раньше он не говорил:

— Люблю тебя, Конфета, — растекаясь широкой улыбкой.

А сейчас говорил, причём во всеуслышание, так, чтобы никто не сомневался.

— Обожаю свою Конфету, как от Земли до Утренней звезды!

— Это которая Эарендель? — вставил дядя Толя.

— Ага, вот эта самая…. Эарендель, — засмеялся Федос, подхватывая меня на руки, словно пушинку, а я, между прочим, была не одна. Двое нас было, вместе с Фёдоровной или Фёдоровичем в животе.

Дальше всё было как в калейдоскопе. В голове смешалось всё и вся.

Поездка по городу, толпа друзей, некоторые из которых росли с нами в одном дворе и сейчас в один голос твердили, что всегда были уверены, что Федос и я поженимся. А как иначе? Иначе и быть не могло!

Федос ведь с детства меня любил, как от Земли до этой самой… Эарандель… Эарамлень… Эарам-рам-рамлеля, Эйрандели или вообще до Кренделя — версии названия звезды, которую обнаружили с помощью телескопа Хаббл и на данный момент самой отдалённой от нашей планеты, менялись пропорционально принятого на грудь.

Недовольная бабушка, которой не нравилось моё платье, не скрывающее положение. Интересно, зачем мне было его скрывать, если и так все знали, что у нас с Федосом будет ребёнок. Фёдоровна или Фёдорович. А на посторонних, уж простите, мне было начхать с высо-о-о-о-окой колокольни.

В конце концов, кто, как не я, прожившая двадцать шесть лет тощей немощью, умудрившейся родиться в собственного папашу, знала наверняка, что то, что мы представляем собой на самом деле, и то, что думают о нас окружающие, зачастую разные вещи.

Дядя Толя, галантно подающий руку маме на гололёде и её недовольное фырчание в ответ. И через несколько часов — машина такси, которая увезла пьяного новоиспечённого свёкра в сторону своего дома. Одного.

Родственники с обеих сторон, неизвестно откуда взявшиеся в таком-то количестве. О некоторых я даже не слышала до дня собственной свадьбы.

Что там, пришла даже Марго. Та самая соседка по коммуналке, наша знаменитая Марго!

— Девочка моя, я неимоверно рада за тебя, — сказала она мне. — Фёдор — достойный молодой человек.

— Берегите своё сокровище, Фёдор, — это Марго произнесла для Феди. — Как сказал Антуан де Сент-Экзюпери: «Любовь — это единственное чувство, которое растёт, делясь с другими».

Три фотосессии подряд, которые оказалось не так и просто вынести, как мне думалось. Если бы не верные Майя и Алёна, я бы сдалась ещё в академии художеств, но они не позволили мне сдаться и помогли с честью пройти весь свадебный квест, который я сама же и устроила.

— Ты что?! — говорила Алёна. — Замуж один раз выходят, необходимо, чтобы всё было безупречно!

— Откуда ты знаешь, что один раз? — огрызнулась я. — Может, я ещё пять раз замуж выйду!

— Ну-у-у н-е-е-ет, — протянула Майя. — Такая фактура… Если и выйдешь пять раз, то только за него, — она показала в сторону Федоса.

Он в это время нервно дёргал галстук, разговаривая с Григорьевым. Да-да, тем самым фотографом, который сделал снимки квёлой курицы в моём лице, от чего клиент — по словам Нелли, — носился по кабинету, орал, как орангутанг, и прижимал к груди мои фотографии.

К слову, я и сама была готова прижимать к груди собственные фотографии, настолько шикарно там получилась. На парочке я даже выглядела как роковая красотка, но чаще — как самый настоящий эльф: мифический, воздушный, с пронзительным и задумчивым взглядом светло-голубых глаз, бледной кожей, светлыми волосами и пухлым, не постесняюсь сказать, порочным ртом. Так-то вот, а не какая-то квёлая курица в танотозе.

До того момента я поверить не могла, что могу быть красивой. Что я действительно красивая. Привлекательная. Может быть, немного необычная, зато ни одна рыбка-попугай не сравнится личной Конфетой Федоса.

А вот Федос фотографии не оценил. Так и сказал:

— Ничего особенного, — и пожал плечами. — Какая в жизни, такая и на фотографиях.

— Я такая в жизни? — опешила я.

— Лучше, — тут же заверил Федос, от чего я на несколько минут потеряла дар речи.

Обрела, лишь когда Нелли стала предлагать долгосрочный контракт с тем самым клиентом и, раз уж всё так замечательно сложилось, и я в положении, с сетью магазинов для будущих мам.

— Нет, — в один голос ответили мы с Федосом.

Быть моделью мне решительно не понравилось, ещё сильнее это не понравилось Федосу. Я была полностью на его стороне, понимала и поддерживала. Мне тоже, знаете ли, пребывание моего личного Тора в тоге пришлось не по душе. Пусть его писала моя подруга, а я находилась рядом. Исключительно, чтобы помочь дельным советом в случае надобности, как вы понимаете. Да, да.

Мы с Федосом решили, что станем друг для друга исключительно личного пользования. Нет, на пляже, конечно, мне придётся делиться мужем, в смысле, на него будут пялиться — это неизбежно. Но смотреть и поправлять тогу на обнажённом теле — это в корне разные вещи!

Вот и как мне пришло в голову, что я могу выйти замуж второй раз, пусть и за того же Федоса? Ведь для этого придётся сначала развестись, а этого я делать не собиралась никогда в жизни.

С этой светлой, несомненно, гениальной мыслью я направилась к собственному мужу, да-да, мужу. С ума сойти можно! Кто бы мог подумать, до чего меня доведёт распитие спиртных напитков питерской белой ночью.

В это время Григорьев посмотрел на меня, кивнул Василию, тот начал выставлять свет, а я замерла в ожидании, когда Федос подойдёт ко мне, и мы начнём фотосессию.

Туда же, в этот калейдоскоп событий, можно уместить и ресторан с самым настоящим тамадой, которого я мечтала придушить к концу вечера, настолько устала, он же всё устраивал и устраивал конкурсы, которые на ура принимали весёлые, хмельные гости.

Был там и шоколадный фонтан, и горка с шампанским — всё, что я заказывала. И торт огромный, восьмиярусный, тоже был! Настолько большой, что на секунду показалось, что сейчас выскочит стриптизёрша. Но нет, обошлось. Федосов академически прекрасный член остался при нём, не пришлось отрывать прямо посредине торжества.

Фейерверк, кстати, тоже был. На всё тёмное, зимнее, питерское небо.

И даже свадебное путешествие, которое мы совершили в Лапландию, в деревню Санта-Клауса. Правда, в Финляндии его называют Йоулупукки, что, согласитесь, после Эарендель звучит вполне по-божески.

Правильней было бы отправиться на какие-нибудь экзотические острова, но, во-первых, я не была готова демонстрировать своего мужа на пляже. Мне требовалось время для адаптации и личного пользования. Во-вторых, восьми-двенадцатичасовой перелёт меня пугал.

Кто знает, чтобы потребовалось бы моему беременному организму, как бы он отреагировал на полёт и вообще… на всё, настолько экзотическое и непривычное. Рисковать Фёдоровичем или Фёдоровной я не собиралась!

Ведь это не просто ребёнок, живое существо, подросшая фасолинка, а наш с Федосом ребёнок. Можете говорить всё, что угодно, я же была абсолютно, на миллион процентов убеждена, что он родится не просто уникальным или особенным, а самым-самым лучшим. Так-то вот!

Поэтому свадебное путешествие в зимнюю Лапландию — отличный вариант, уж точно не хуже, чем летом в Анапу. Хоть на Луну, главное, мне всегда и везде было хорошо с Федосом. И как же замечательно, что мне достался не Тор, не Крис Хемсворт, а самый настоящий Федос.

Мой Федос, на минуточку, личного пользования!

По возвращению меня ждал свадебный подарок. Подарков было много, разных, начиная от машины с водителем, заканчивая ювелирными украшениями, но то, что ждало меня после Лапландии, поразило в самое сердце.

Одну из комнат квартиры, где мы теперь жили с Федосом, той самой, в которой выросли, переделали под мою личную мастерскую. У меня появилась своя, полностью оборудованная, с набором всего, чего я только могла пожелать, мастерская. Не уголок в комнате, в котором помещается мольберт, а очень просторная, окутанная мягким светом комната, с широкими окнами, выходящими на крыши соседних домов, которые я собиралась писать в ближайшем будущем.

И писала, к слову. Из этой самой мастерской меня и увезли рожать. В платное отделение, естественно. Правду сказать, ничего естественного я в цене на роды не видела, но повторюсь, рисковать здоровьем Фёдоровича не собиралась. К тому времени мы уже точно знали, что у нас родиться мальчик. Федос поломал стройную теорию моей бабушки.

Какое-то время я сомневалась, ведь и правда, откуда у меня мог появиться мальчик, если у бабушки была мама, а у мамы я? Изображение на мониторе УЗИ-аппарата не оставило места для сомнений. Какие сомнения-то? Что я, плоть от плоти не узнаю, если вы понимаете, о чём я.

Меня обезболили. Врачи подходили каждые несколько минут, один даже потанцевал со мной перед камерой, чтобы передать привет папе, который затрусил и от партнёрских родов отказался.

Нет, если бы я надавила, он бы пошёл. Но зачем? Достаточно того, что я сама боялась, начитавшись историй в интернете и выслушав целую лекцию о собственном узком тазе от врача в женской консультации. Бояться вдвоём казалось непродуктивно.

Представляете, появляется на свет наш с Федосом Фёдорович, а тут родители сидят, зубами цокотят от страха!

Одним словом, через восемь часов, точно, как описано в учебнике по анатомии, я спокойно, без рыданий, истерик и лишней боли родила нашего сына. Фёдоровича собственно бесподобной персоной.

В первые мгновения, когда на меня шлёпнули горячий кусочек, я чуть не заревела от того, что персона, кажется, родилась вовсе не бесподобная. Позже, уже в палате, я смотрела на своего беленького-беленького мальчика и чертыхала на чём свет стоит своего папашу.

Это же надо было наградить меня такими сильными генами, что даже сыну моему передалось. Чтоб ему провалиться, папаше этому белобрысому!

Я могла себе представить девочку, похожую на Федоса — высокую и кареглазую. Но мальчика, похожего на меня — нет. Даже в кошмарном сне!

Прекрасно, конечно, что я стала признанным эльфом, заработав на этом приличный гонорар, но мальчик-эльф… это же, это же… да быть такого не могло!

Я рыдала в палате, глядя на сына. Рядом топтался Федос, который примчался сразу, как только разрешили, и с ужасом глядел на малыша в голубых одёжках и, кажется, был в минуте от обморока. Клянусь, у него тряслись руки, ноги и дёргался глаз.

Мне же нечем было утешить Федоса. Я уже задыхалась от обиды на вселенную и собственного папашу, чтоб ему провалиться со своими генами!

— Чего устроила? — проговорила бабушка, войдя в палату. — Сейчас руки помою, подойду.

С этими словами она прошествовала в уборную. Потом вышла, подплыла, покачивая объёмными бёдрами, к прозрачной люльке, потёрла ладони друг о друга, видимо, чтобы стали теплее, и подняла правнука на руки.

— Крепенький, щекастый, — похвалила бабуля Фёдоровича. — Сразу видно, мужичок!

— Он на меня похож, — заголосила я и уткнулась в подушку, горько рыдая.

— А на кого ему быть похожим, не на соседку же. Сама родила, на тебя и похоже, — спокойно ответила бабушка.

— На Федоса, — захлёбываясь в слезах, ответила я.

— Тьфу ты, придумают кличек собачьих! А ты чего стоишь, обормот. Возьми сына на руки-то, чай родной кусочек, — посмотрела она на бледного Федю.

— Я не могу… — промямлил Федос и протянул вперёд широкие ладони. — Я же это… раздавлю его случайно.

— Горе мне с вами, — вздохнула бабушка. — Не реви, — обратилась она ко мне. — Молоко пропадёт. На кого бы ни было похоже дитё, кормить его надо не этой вашей химозой из банок, а мамкиной сиськой. Садись! — скомандовала она Федосу, показывая на кровать рядом со мной. — Ровней садись, не пяться, как рак. Сын это твой, какого заделал, таким и родился. Или ты думал, он сразу в университет пойдёт, своими ногами? Руки-то по-человечьи сложи, что ты клешни тянешь! Я же учила тебя, вспомни!

Федос выпрямился, сложил руки, чтобы принять ребёнка, бабушка ему положила на руки Фёдоровича, и… Федос замер. Застыл. Клянусь, он не дышал очень и очень долго. Столько, сколько люди вообще не могут не дышать. Он бы побил все возможные рекорды дайвинга, если бы рядом находился подходящий судья.

— Шевелится, — наконец, выдал он. — Щекастый, — добавил, проведя мизинцем по щечке сына. — Настоящий батончик.

Спустя три года Батончик немного опережал ровесников в росте, телосложением он точно пошёл в Федоса.

В развитии тоже опережал. Федос ничуть не сомневался в этом, не забывал сообщить радостную весть всем, даже если никто не спрашивал. Ещё бы, ведь похож Батончик был на меня, а это, по утверждению моего мужа, гарантия того, что малыш у нас рос незаурядный. Талантливый и умный, одним словом — самый лучший.

Батончика звали Алексеем, но об этом не помнил никто, кроме бабушки, которая ругалась на чём свет стоит, утверждая, что называть дитя Батончиком — издевательство. Креста на нас нет и ювенальной юстиции!

Примерял её с действительностью хороший аппетит Батончика, доставшийся ему от папы. И аппетит папы, то есть Федоса, конечно же. На меня, как на личность, не оправдавшую надежды, махнули рукой.

После родов я совершенно не поправилась, совсем. Так и оставалась тощей, бледной немощью, вернее — эльфом, чтоб вы понимали.

Вторые роды тоже ничего не изменили в моём телосложении, несмотря на то, что в этот раз родилась девочка, что, по убеждению бабушки и каких-то дальних родственниц, должно было гарантировать мне хотя бы десять килограмм веса в плюс.

Мария, или Мармеладка, родилась один в один Федос. Передался не только цвет глаз, кудри, но и обалденная, совершенно бесподобная улыбка, а так же сто килограммов харизмы в придачу, только худенькая, как я.

На рождении Мармеладки Федос присутствовал лично, заявив, что вообще-то он и сам может станцевать со своей женой.

Ну а третьего ребёнка мы пока только планировали, когда-нибудь… Федос расширял сеть своих салонов, теперь ему приходилось мотаться не только по городу, но и часто уезжать в другие города, решая то один, то другой вопрос. Бизнес, как оказалось, хлопотное дело, в этом я убедилась лично.

Ведь я… открыла паб в центре Адмиралтейского острова, недалеко от Поцелуева моста, который украсила собственными картинами. Чаще всего там были изображены крыши, но встречались и привычные Питерские виды: мосты, дворцы, набережные, площади, скверы, реки и каналы.

Вместе с элем и закусками, посетители часто покупали мои творения. Дарили их друзьям, рассказывали приятелям о необычном заведении, тем самым увеличивая мне выручку и запуская народную молву.

Семён начал брать мои картины крыш не из сочувствия, а потому что они стали ходовыми. Модными, если хотите. Мы даже наладили выпуск открыток и репродукций с моим творчеством, что приносило ощутимый доход.

Возможно, всё происходившее считалось не слишком этичным. Торговать произведениями искусства в пабе… Слава ко мне пришла не в галерее современного искусства, не в «настоящем» музее, словами Федоса, не на аукционе, а просто в пабе — в месте, где люди пьют эль и закусывают его куриными крыльями гриль.

Главным для меня стало то, что я получила возможность писать картины. Естественно, Федос никогда не заикался о том, что я должна работать, приносить доход. Он всегда настаивал на том, что я должна заниматься только тем, что мне нравится, и ничем другим. Однако мне, вернее парочке бабушкиных генов, которые затесались в мой организм, с возможностью заработка жилось спокойней.

Уверена, небольшая кондитерская в отдельно взятой квартире на Адмиралтейском острове — Батончик, Мармеладка, Конфета и бесподобный Федос, — от этого только выиграет. А там… и время Булочки придёт.

Конец

Content

Поцелуев мост

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20