Владимир Михайлович Саблин

Глагол времен. Семейные истории рода Лобановских

Дом Лобановских в Майкопе

История есть сущность бесконечного множества биографий.

Томас Карлейль

От автора

Когда я учился в школе, наша семья, как и многие ленинградцы, жила в коммунальной квартире. В нашей комнате на высокой стене на видном месте висел портрет мужчины средних лет с волнистыми русыми волосам, с серьезным взглядом. Мне говорили, что это мой дед инженер-гидротехник Владимир Иванович Морозов, родиной которого был далекий город на Северном Кавказе – Майкоп. По рассказам, он в юности носил синюю косоворотку, купался в реке Белой, ходил в горы с братом – и потому я считал его казаком, хотя он и прожил всю взрослую жизнь в Ленинграде. Закончил свою жизнь Владимир Иванович в блокаду: умер от голода. Со временем я познакомился с обрывками той нити, которая связывала наш ленинградский дом с Майкопом: увидел фотографии и письма родственников-макопчан, подержал в руках фотографии из архивов родни, подтверждающие наши майкопские корни.

Потом пришел интерес к личному дневнику, я записывал в общей тетради, что со мной происходило сегодня. Познакомился с блокадным дневником своей тети Ирины Морозовой, оцифровал его. После обнаружения архива Морозовой в мои руки попали письма, довоенные и времен войны, пришедшие из Майкопа. Войдя во вкус семейной истории, зафиксированной человеческой рукой, я, тесно общаясь с мамой и бабушкой, записывал эпизоды их воспоминаний, что время от времени открываются человеку в бездонном сундуке памяти.

Семнадцать лет назад вышла в свет книга о Саблиных, моем роде по отцовской линии, которую подготовила двоюродная сестра Вера Саблина. Проделав на этом пути титаническую работу, собрав родню из многих городов страны.

Когда ко мне пришел опыт журналистской и литературной работы, я почувствовал, что надо как следует изучить историю рода по матери и зафиксировать обрывочные знания, составив о нем книгу. Последовали поездки в Майкоп, Краснодар, запросы в архивы, поиск в интернете.

Зачем все это нужно?

Как пишет американский психолог Михай Чиксентмихайи, «хранение в памяти длинного списка предков, уходящего на десяток поколений в прошлое, особенно радостно потому, что так человек удовлетворяет потребность найти свое место в нескончаемом жизненном потоке. Вспоминание ушедших родственников помещает его в цепь, начавшуюся в таинственном прошлом и уходящую в непостижимое будущее».

Академик Д.С.Лихачев называл привязанность к своей семье, своему дому, селу, городу, стране нравственной оседлостью. Привязанность к данным понятиям является признаком нравственного человека. Именно так рождается чувство Родины, стержень общественного сознания, которое соединяет людей и держит народ. Ну, а как можно любить что-то, не зная этого?

В прошлые века знание и уважение к своим предкам в семье формировалось во многом религиозным чувством. Ребенок, познав грамоту, заводил книжечку-помянник, куда вносил даты жизни и смерти предков и родственников для поминания их во время вечерней молитвы.

Конечно, я не буду вспоминать о деде, о ком-либо из предков каждую секунду, и даже в текучке будней каждый день не буду этого делать. Но нравственные уроки его жизни и биографии помогут мне на поворотах судьбы, в тяжелые моменты, когда потребуется решать и выбирать, положа руку на сердце.

При подготовке книги использованы государственные архивы Краснодарского края, Республики Адыгея, Ростовской. Московской, Рязанской областей, фонды Российского государственного архива ВМФ и ЦА МО (архив ВМФ, г.Гатчина). Неоценимые источник – дневники Ирины Владимировны Морозовой и ее сестры Людмилы Владимировны Саблиной, воспоминания Агриппины Ивановны Морозовой, Людмилы Владимировны Саблиной, Натальи Владимировны Новицкой, письма Майи Шапошниковой и Бориса Хвастунова. Я благодарен четвероюродному брату Петру Косинскому и семье Канаян за предоставление материалов по истории рода и за постоянную поддержку в ходе поисков.

Родное село на Оке

Село Белоомут лежит в 160 километрах на юго-восток от Москвы, на левом берегу Оки. Река здесь является границей Леса и Лесостепи, по которой проходил рубеж защиты от набегов кочевников на Московское княжество. На восток, по левому берегу – Мещера, обширная низменность, занятая лесами, лугами, болотами, которая в весеннее время надолго затапливается бескрайним половодьем. Село лежит на песчаных буграх, но правый, западный берег все же выше, как и на всех реках.

Белоомут впервые упоминается в XV веке. За 1497 годом во вкладной книге Солотчинского монастыря записано: «Лета 7005 года в. кн. Федор Васильевич рязанский придал в дом пречистыя Богородицы на Солотчю к Григорьевскому селу уезд борть с белоомутцкими бортники от речки от Пилиса по Переделец и Чернятин-скую депрь …» К 20-м годам XVII века это крупное село, в нем крестьянских, рыболовных, бобыльских и вдовий 145 дворов, людей в них 148 человек.

В 80-х годах XVI века крестьяне села были включены в дворцовое хозяйство в качестве царских рыбаков: жалованная грамота об этом была выдана правительством царя Федора Ивановича в 1585 году. Она закрепила за белоомутскими рыбаками совместно с рыбаками соседних сел Ловцы и Любичи право монопольного лова в Оке от впадения Цны до Терехова монастыря, что за Старой Рязанью. Рыбаки делили речные владения на небольшие промысловые участки, каждый для артели, включавшей 15–20 человек.

Этими участками пользовались многие годы, почему связи рыбаков со своими участками и товарищами по артели значили больше, чем общесельские. Оттого в Белоомуте до начала XX века не отмечали престольных праздников. Улов шел в уплату царского оброка. В начале XVII века рыбаки должны были за год доставлять царскому двору 55 белорыбиц. 120 стерлядей, 90 щук, 90 лещей и 11 бочек остальной рыбы. Оставшаяся рыба шла себе на стол или на продажу.

Рядом с селом (названным вскоре Верхним Белоомутом) расположился еще в годы смуты, т. е. в XVII веке, укрепленный пункт охраны судоходства на Оке, в котором стоял стрелецкий отряд. Недалеко от него на речке Комарке в XVII веке вырос поселок Комарев (позднее Нижний Белоомут), где за высоким забором размещался кружечный двор (кабак) и таможенный двор.

Есть предположения, что царь Петр I мог заезжать в Белоомут во время Каспийского похода 1722 года.

В 7 километрах от Белоомута лежит Перевитское городище. Рязанская крепость Перевиток была возведена на северной границе княжества в конце XIV чека.

В 1860 году в Верхнем Белоомуте уже насчитывалось 619 дворов, число мужчин составляло 2184, число женщин 2318. В нем имелось две церкви, волостное правление, приходское училище, богодельня, базар проходил по понедельникам. На реке стояла пристань – с нее отправляли до 500 000 пудов сена в год, а еще камень и лес. Приходили по воде разные товары: железо, сельдь, соль, спирт.

В те же годы в Нижнем Белоомуте насчитывалось 603 двора, число мужчин составляло 2115, число женщин – 2416. Стояли две церкви, базар проходил по пятницам, в году проводилось две ярмарки – Покровская (10 октября) и Рожественская (25 декабря).

В Преображенской церкви веками была реликвия, хранилось древнее евангелие XVII века.

Занятием населения кроме рыболовства было прежде всего луговодство, отдача внаем лугов, торговля сеном, разработка торфа, бурлачество, ремесла, портняжное дело. Еще при крепостничестве белоомутский швец брал в котомку ножницы, аршин в руку – и шел по деревням обшивать народ. В начале XX века московские фирмы отдавали наиболее сложные заказы именно белоомутским портным. Крестьяне держали барки и суда, работали коноводами на баржах по Оке. Местные мастера освоили резьбу по дереву, роспись, столярное и позолотное дело, дабы исполнять заказы на иконы. Хлебопашеством народ почти не занимался.

Путники отмечали, что по берегам Оки народ бойчее и деятельнее, избы красивее, одежда щеголеватее. В селениях больше правильности, прочности и тщательности отделки. Даже в бедных семьях все вымыто, выскоблено. Порядок в доме удивлял сторонних наблюдателей. Журнал «Новое время» за 1883 год отмечал, что в Белоомуте «правильные порядки красивых, частью двухэтажных домиков с палисадниками, балконами и мезонинами, несколько больших церквей, два мужских и два женских училища. Все это делает Белоомут похожим на небольшой уездный городок».

Характерной чертой крестьян стало желание выделиться, проявить себя в одежде.

В середине XIX века Верхним Белоомутом владел Николай Огарев. Социалист и поэт решил отпустить крестьян на волю. Когда он в 1838 году объявил всенародно об этом на сходе, собравшиеся (около 700 человек) упали на колени, заплакали, закричали: «Не желаем, батюшка-барин, освобождения. Не кидай нас!». Николай Платонович вел себя либерально, в дела не вмешивался, наложил небольшой оброк. В 1846 году договор о переводе крестьян в разряд вольных хлебопашцев вступил в силу. Поэт задумал создать в селе автономную крестьянскую общину, но в итоге наделы бедных крестьян и отходников староста отбирал за долги и отдавал своим друзьям. Произошло расслоение крестьянства, стали появляться кулаки. Но бескорыстие Огарева запало жителям как образец заботы о простом человеке. Ужасов крепостничества они не испытали.

К началу XX века на местные нравы (ранее сдержанные, несколько суровые) благотворное влияние оказали развитие торговли, отхожие промыслы, рост грамотности, школьное образование.

В речи жителей этих мест характерно было употребление слов на – КЯ: нянькя, негодяйкя, злодейкя, редькя, копейкя.

В 1858 году, когда в селе Нижний Белоомут проводилась последняя ревизия, оно принадлежало помещику генерал-адьютанту, генералу от кавалерии Михаилу Григорьевичу Хомутову. По ее итогам в ревизской сказке под № 42 значится семья: Акул Феоктистов Лобановский 62 лет, жена Акула – Авдотья Емельянова 63 лет, его подкидыш Дмитрий 23 лет, жена Дмитрия – Катерина Иванова 20 годов, а также Дмитрия дети Павел – родился в 1855 году, и Петр – родился в 1856 году. В соседнем дворе (№ 43) значится семья Дмитрия Егорова Лобановского о 25 годов. Других лиц с фамилией Лобановский в селе не значится. От Дмитрия Акулова Лобановского по устному преданию и пошел наш род.

Яков – всему голова

Крестьянская семья Дмитрия Лобановского в 1860–1870-х годах, после того, как русский крестьянин получил свободу, подалась из Рязанской губернии на юг – в только что присоединенную к России Кубанскую область. В Белоомуте пахотной земли немного, а на юге вдоволь, черноземы. Выбрали Майкоп, форпост России на западном Кавказе, который с 1871 года стал городом. Приехали с детьми – сыном Павлом и дочерью Варварой, на месте же уродилось еще трое. Василий подался в машинисты паровоза, что было крайне престижно. Яков выучился на учителя и стал учить детей в Елизаветполе (нынешняя Гянджа) по иную сторону кавказских гор. Только сердце тянуло его домой – в Майкоп, и потому он настоятельно хлопочет о переводе. Направляет прошение.

«В Кубанскую дирекцию народных училищ:

Ваше Превосходительство! Только особая исключительная нужда заставляет меня беспокоить Ваше Превосходительство своею просьбою.

Почтительнейше прошу Вас выслушать меня и если можно удовлетворить мою просьбу.

У меня есть брат, который 15 лет служит народным учителем. В настоящее время от многих жизненных невзгод, а также вследствие честного отношения к своему делу здоровье его пошатнулось. К тому же он обремененный большим семейством: дети растут, он не может сделать для них ничего, кроме как кормить их, да и то с трудом. Он сам бьется как рыба об лед, но ничего не выходит. Он, например, целый год имел урок частный в три рубля с тем, чтобы отдать подготовить старшего сына в институт, а теперь оказывается труд пропал так как нет средств свезти его на экзамен. Между прочим и другие дети перерастают свой школьный период, так как отец не в состоянии платить за их подготовку. А также содержать в каком-либо учебном заведении.

Между тем мой прямой долг помочь ему, тем более, что я являюсь его единственною поддержкою. Долгом же своим я считаю потому, что с тех пор как только себя помню, был на его попечении, следовательно воспитывая меня, он имел право рассчитывать на мою поддержку. А что же я могу сделать для него за тысячу верст да еще на свое помощническое жалование? Будь я еще холостой! А то мне самому приходится содержать семью.

В виду всего вышеизложенного почтительнейше прошу ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО не отказать в просьбе моей назначить меня на вакантную должность учителя-надзирателя Майкопской горской школы. В этом городе служит в одноклассном училище брат мой ШАПОШНИКОВ. Удовлетворяя этой просьбе, Ваше Превосходительство удовлетворите просьбе двух человек семейных. (Если же по какой-либо причине Вашему превосходительству нельзя будет назначить на эту должность, то хотя бы на должность сверхштатного учителя Майкопского городского училища.) Зная Ваше милостливое внимание к своим подчиненным, имею надеяться, что не получу отказа в своей просьбе.

Ваш покорный слуга помощник учителя Елизаветпольского городского училища Яков Лобановский».

К прошению Якова были приложены аттестат об окончании курса (Тифлисского) Александровского учительского института за 1895 год, свидетельство о рождении и крещении, формулярный список.

Константин Шапошников состоял его свояком, был мужем сестры Екатерины и работал учителем – заведующим 2-м Майкопским народным одноклассным училищем. Преподавал также пение и гимнастику. Был известным в городе человеком, в 1901–1904 гг. состоял гласным городской думы. Имел несколько детей. Как вспоминал писатель Евгений Шварц, Шапошников в 1900-е годы был первым учителем будущего писателя, он готовил того к поступлению в реальное училище. Семья у Шапошниковых, в дом которых ходил Женя, была большая. Взрослые «моего учителя Шапошникова Константина Карповича прозвали за его рост и могучие плечи броненосец «Ретвизан». В день крестин брата будущего писателя «пришел крестный отец Константин Карпович Шапошников, большой, бородатый, в серой черкеске, постукивая деревянной ногой».

Раз пересеклась судьба Е. Шварца и с детьми Лобановского. Летом 1907 (?) года семьи директора реального училища Истаманова (Шварцы были с ними близки, взяли и Женю) и Якова Лобановского отправились на подводах в горы. «От избытка чувств, – пишет он в дневнике, – я влюбился в Валю Лобановскую, очень хорошенькую, смуглую, черноглазую девочку лет тринадцати, и глаз не спускал с нее, и выставлялся изо всех сил в ее честь».

Ну, да это будет потом.

Мечта Якова осуществилась, 2 сентября 1896 года его перевели в Майкоп, в горскую школу учителем-надзирателем. Школа эта была открыта в Майкопе в 1871 году с целью распространения просвещения среди горских народов. Руководство положило молодому педагогу жалованье в 400 рублей и столовые – 120 рублей. Квартирных в данном случае не платили, поскольку жил он у родных.

Таким образом, в Майкопе в начале XX века сформировался клан родственников-учителей: недалеко от Майкопа, в Курджипсе, учительствовал (заведовал народным училищем) брат жены Якова Лобановского – Николай Зейферт, там же преподавала жена брата Екатерина. В 1916 году стала учительницей дочь Якова – Валентина. Она поступила учительницей в смешанное одноклассное училище в станице Ханской. Дочь Шапошникова Евгения тоже стала учительницей.

В 1899 году на церемонии закладки Пушкинского народного дома в числе четырех ораторов вышел и учитель Лобановский, который «сказал несколько слов в защиту деятельности педагогов, воспитывающих молодое поколение на произведениях Пушкина».

В 1900 году горское училище было переименовано в Майкопское низшее механико-техническое училище имени Императора Александра III. Лобановский остался в нем учителем общеобразовательных классов. В том же году он был утверждение в чине XIV класса.

Как вспоминал писатель Е. Шварц, техническое училище помещалось за Пушкинским домом. «Без четверти восемь гудок, длинный-длинный, раздавался над его мастерскими, будил техников … до начала занятий у нас в реальном училище оставалось сорок пять минут». Курс обучения в техническом училище составлял пять лет, ученики находились на пансионе, были оборудованы хорошие мастерские.

В 1908 году Лобановский уже преподает географию в женской гимназии. Профессиональный рост несомненен!

С. Сиюхов, воспитанник Якова Дмитриевича по Горской школе и НМТУ, впоследствии крупный общественный деятель, педагог и организатор народного образования в ААО в 1920-е гг., относил Лобановского к передовым, прогрессивным русским учителям, придерживавшимся в своей воспитательной практике гуманистических принципов. Таких учителей уважали и любили горские воспитанники. Это отразилось, между прочим, и на бытовавшим в ту пору школьном прозвище «Лабаночка»…

Имя Якова Лобановского после большого перерыва мы встречаем в 1916 году на страницах газеты «Майкопское эхо». В номере за 14 января он дает объявление: «Лобановский Я. Д. открывает группу занятий для подготовки на звание вольноопределяющегося II разряда и возобновляет свою репетиторскую деятельность. Старый город против старой фабрики Терзиева». Идет Великая война. Принесший череду побед 1916 год начался победой на Кавказском фронте при Эрзуруме. Близость событий для жителей Северного Кавказа усилила их радость по поводу успехов русской армии. В Майкопе в феврале после взятия Эрзурума был объявлен перерыв в школьных занятиях на три дня. Город ликовал.

Тем не менее в смутное военное время 1916 года трижды сменялся городской голова Майкопа. Растут цены, в город прибывают турецкие военнопленные и предприниматели по желанию разбирают их как рабочую силу.

Неприязнь, межсословная рознь между окрестными станицами и Майкопом – «мещанским городом», – имела дореволюционные корни. Город брезгливо именовали многие «иногородним», «крестьянским»; так с негативным подтекстом именовался город и в тогдашней казачьей прессе.

В январе 1917 года Лобановский неожиданно выходит на первый план: он становится головой города. При этом его имя ранее ни разу не фигурировало ни в ходе выборов городского головы, ни на заседаниях городской думы. Власть шатается, все взоры устремлены в столицу империи. Февраль стал рубежом: рухнула монархия, Россия стала республикой. В стране и в городе все в брожении, все обсуждают политические новости, интересуются фракциями и течениями, смотрят, кто что обещает.

В Майкопе образован совет рабочих депутатов. Казалось бы, власть в области и в городе (дума и управа) должны подчиняться комиссару Временного правительства. На самом деле в крае наступило многовластие. По-прежнему действовала система казачьего и горского самоуправления, пользовались авторитетом атаманы и правления станиц. Ведущими партиями становятся кадеты, меньшевики и эсеры. А вот городская власть – она должна обеспечивать жизнь города и горожан. В условиях безвременья это становится сделать все сложнее.

В июле Кубанская рада объявила о роспуске областного Совета. Иногородние – а это переселенцы, не являющиеся казаками – лишались избирательных прав. Тут надо напомнить, что Лобановские – иногородние. Как вести себя городскому голове в такой ситуации?

И тут в городе появляется организация РСДРП(б).

Далее – один за другим выдвигаются политические проекты. Край в условиях идейного плюрализма становится ареной политического творчества. В октябре создается Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей, цель которого – образование Российской демократической федеративной республики.

Произошедший в октябре 1917 года в стране большевистский переворот Кубанское войсковое правительство не признало. В области было введено военное положение. В массе казаки к тому, что произошло в Петрограде, заняли нейтральную позицию. Усиливается поляризация сил. В декабре в Майкопе происходит съезд иногородних, которые в целом становятся опорой большевиков. Тем не менее съезд принимает эсеро-меньшевистскую резолюцию. А декабрьский объединенный съезд казаков и иногородних принимает воззвание о борьбе с большевизмом. Кубань и Дон становятся очагами контрреволюции.

В конце 1917 – начале 1918 года Северный Кавказ наводняют демобилизованные солдаты Кавказского фронта, стремящиеся каждый домой, в свою станицу. Они приносят новые настроения. Верховная власть в крае, Кубанское правительство, держит курс на Учредительное собрание. В его преддверии составляют списки избирателей.

Январь нового, 1918 года, приносит резкую смену власти. Большевики поднимают восстание и берут власть в городе. Создаются красные отряды, образован Майкопский революционный полк, затем Майкопская революционная армия. Назначен комиссар города Д. Швец, ширится грабеж и насилие.

В феврале 1918 года происходят выборы в городской Совет Майкопа. Городская дума распущена. А людям надо жить, питаться, работать, заботиться о детях. И этим занимается исполнительная власть, управа и ее голова – Лобановский.

К концу мая большевики захватили большую часть северо-западного Кавказа. События происходят с головокружительной скоростью. Полтора месяца существует Кубанско-Черноморская Советская Республика. Усиливается война всех против всех, упадок нравов и насилие, царит хаос.

С июня 1918 года развивается 2-й Кубанский поход Добровольческой армии Деникина. 7 сентября в Майкоп вошла 1-я Кубанская казачья дивизия генерал-майора В. Покровского. Войдя в город, он объявил, что за стрельбу по добровольческим войскам на три слободы Майкопа налагает контрибуцию в размере 1 млн. рублей. В случае невыполнения дома будут сожжены дотла.

За сентябрь в городе было убито около 4 тысяч жителей – иногородних, крестьян, рабочих, ремесленников, мещан …. Это страшное событие вошло в историю как «майкопская резня».

Таким образом в Майкопе установилась власть Добровольческой армии А.Деникина. Раз предпринимательство в упадке – нет и поступлений в бюджет. После ухода большевиков в городской кассе осталось 8 рублей. 26 октября 1918 года управа рассматривает вопрос об отмене самоохраны в городе, которая была введена после изгнания большевиков. Она утратила свое значение, хотя и ложится тяжелым бременем на казну города. Власти вышли с просьбой к атаману Майкопского отдела на месяц отменить самоохрану. Встает вопрос и о содержании городской стражи, на это требуется 700 000 рублей. В то же время весь бюджет города в прошлом году составил 840 000 рублей. А еще предстоят крупные затраты на «обзаведение», так как во всех отраслях хозяйства город как после пожара. При таких условиях содержание городской стражи становится непосильным бременем. В то же время, присматриваясь к деятельности городской стражи за 4 месяца ее существования, видно – этот институт становится общегосударственным. Управа выходит с просьбой к краевому правительству принять на свой счет содержание городской стражи.

Со временем фронт уходит на север, Майкоп становится тыловым городом. Добровольцы не вмешиваются в городскую жизнь, а вот повинности, налоги и сборы вводят. В 1919 году они объявят мобилизацию.

Ноябрь уносит жизнь любимого сына Лобановского – Бориса. Редкий случай, когда в графе «имена умерших» метрической книги рукой псаломщика написано «артелеристъ Борисъ». Значит, уличная перестрелка? Но Якову надо жить – и поддерживать семью, жителей родного города. Думать о хлебе, муке, сахаре, соли, топливе, скоте, лошадях. О ремонте дорог, колодцев, крыш.

Декабрь приносит вновь заботу о городской страже. Полковник Дроздов просит приобрести для стражи обмундирование установленного образца. А еще мыло, оплатить баню, а еще стража … изнашивает обувь, требуется ее ремонтировать. Деньги, деньги. Где их взять?

Заботы, заботы, заботы. Хорошо бы, коль вверху была стабильность. Но в Екатеринодаре разгорается нешуточное противостояние деникинцев с краевой радой и правительством. Несмотря на невмешательство командование стремится установить военную диктатуру, только самостийный характер казаков этого не приемлет.

В августе 1919 года встает вопрос о выдаче ссуд и пособий на постройки и покупку скота пострадавшим за время господства советской власти в Кубанском крае. И все это – на хрупкое Майкопское городское самоуправление.

Осенью 1919 года стремительное наступление Добровольческой армии выводит фронт на линию Киев – Орел – Воронеж – Царицын. Возвращение свободной России? Жизнь на территории, подконтрольной белым, налаживается. В сентябре 1919 года съезд городских голов Кубанского края рассматривает меры, необходимые для улучшения санитарного благоустройства города. А в октябре Лобановский отряжен городом в Харьков на совещание Всероссийского Союза городов.

Только Красная армия накопила силы, и на исходе 1919 года фронт стремительно спускается к югу, надвигается на Майкоп. 21 марта 1920 года 1-я Конная армия вошла в Майкоп. А двумя днями ранее не стало Якова Лобановского о 46 годах. Что это, фатальное совпадение?

… Жизнь Якова Лобановского, потомка крепостного в первом поколении, является примером, как человек из низов, смышленый, пересаженный, как и его братья, на благодатную городскую почву, вырос в гражданина, проявившего себя на различных поприщах. Он страстно хотел служить людям, и его не забыли.

Глеб Шапошников рассказывает о жизни в Майкопе

Жизнь родившегося в Майкопе Глеба Шапошникова с родным городом, за исключением войны, была крепко связана.

– Лошадь у деда была исключительно красивая, все ее члены были настолько ухожены… Очень привлекательна. Красавица! Дедушка Карп иной раз говорил: – Не надо ее трогать, пусть стоит в конюшне.

Лошадь понимала свои достоинства, стояла рядом с конем Рыжиком снисходительно.

Взрослые, разговаривая между собой, при виде того, как интересно складываются отношения между двумя лошадьми, сразу прерывали разговор. Лошади общались между собой взглядом.

Я был очень любопытный. Но я пребывал в такой среде, что как только я делал что-то, что выходило за рамки нормы, меня сразу осаждали. «Нехороший мальчик, непослушник». Все учителя – тетя Сима, тетя Лена, тетя Женя, дядя Котя.

Лобановские жили по Тюремному переулку, который позднее назывался Ханский (дорога в сторону станицы Ханской), а затем Челюскинцев. Переулок упирался в улицу Пушкина и шел к тюрьме.

Дедушка купил место с домом у Дубяги – коменданта крепости. На месте крепости сейчас военный госпиталь, а сторона крутого берега, на которой стояла крепость, была выложена кирпичом. Военкомат (ныне госпиталь) был построен в начале 1930-х годов.

Рядом с Лобановскими жили Чиковы, известнейший фотограф Лобунский. Этот район города изобиловал интеллигенцией, рядом – церковь, частная гимназия, рядом жил прокурор города Майкопа, батюшка церкви, наместник Грузии в Майкопе Кивалидзе (его белостенный дом стоит на самом обрыве). Население этого района было не только интеллигентнее, но и по возрасту старше. Я как-то подсчитал: в этом районе жило 11 врачей (к примеру, братья Алексей и Василий Соловьевы). Очень долго существовал старый базар, в честь его Старобазарная улица, так же назывался и район. В базарный день там кишмя кишело. 11 или 12 известнейших фамилий – учителя, врачи, писатели, певцы, батюшки. Церковь Св. Александра Невского стояла рядом, а также женская гимназия.

Через один квартал севернее находилась Дровяная площадь, где торговали дровами.

Мне очень нравилась установившаяся в Майкопе традиция: в пять часов начинался сбор народа в городской сад. Это то же, что нынешний горпарк, но река Белая съела очень много, 200 метров точно. Сперва идут пожилые.

Крутой берег реки с белым песком называли кручами, и мальчишки и девчонки там играли – рыли пещеры, прятались. Порой ходы засыпало, и кое-кто погибал от этого.

Революция – тоже баня

В 1905 году, во время Первой русской революции, Кустовы (породнившиеся в 1916 году с Морозовыми-Лобановскими) жили в Питере на Невском пр., 88. Во дворе доходного дома. Семью содержала мать Васса Степановна Кустова, которая после расставания с мужем держала прачечную.

Как рассказывала ее дочь Агриппина, однажды осенью девочки Кустовы (Анна, Антонина и Агриппина), пошли вечером перед сном помыться вместе со взрослыми женщинами в баню. Это напротив – на Пушкинскую улицу, дом 1 угол Невского, в Мальцевские бани. Купили билеты по 20 копеек, зашли в раздевальню. Диваны, на спинках крючки для одежды. На троих заняли два места, народу много.

«И вот в баню вбегает тетя Нюра, – вспоминала Агриппина, – и кричит, чтобы мы скорее шли домой. Мы все в мыле, не домылись, кое-как оделись и пустились бежать через улицу. Огни на Невском были потушены, темно, городовые на лошадях скачут. Во дворе нашего дома полно конных жандармов».

Стражи порядка облюбовали дом 88, так как двор не один, из дальней подворотни открывается новый, и все просторные. Заполнили двор крепкие, ладные молодцы, многие с усами. Сидят на конях, на каждом – фуражка с темно-синей тульей и голубым околышем. На левом боку шашка, на сапогах сияют шпоры. Китель затянут ремнем, на который крепилась кобура с револьвером. А кони, кони какие – заглядение! Девочки постарались незаметно юркнуть в свой подъезд – и затихнуть. Неровен час, что-нибудь жандармам не понравится! Это же сила какая! В тесной квартирке спали по двое на кроватях: Агриппина со старшей сестрой Анной, мальчики Георгий и Михаил вместе, младшие Антонина с Верой.

На другой день для вояк привезли походную кухню. Вот детям интересно – невидаль! Повар растопил ее дровами, раскочегарил, что надо в котел загрузил. Мальчишки – они посмелей – вокруг кухни так и вились, кругами ходили, ловили аппетитный дымок. А что они с восхищением разглядывали всадников, изучали амуницию, с завистью поглядывали на шашки, оружие – об этом и говорить не приходится. Дяденьки снисходительно заговаривали с пацанами, показывали амуницию, кокарду, портупею, оружие. Девочки держались в отдалении, и только самые смелые составили компанию мальчикам. Как повар объявил, что варево готово, жандармы наполнили свои миски и рассыпались по двору – кто где – чтобы не спеша навернуть армейского харча. «И мы, дворовая детвора, стали просить у них попробовать их суп с макаронами. Они дали еще хлеба солдатского – очень ароматный, ржаной. Как видно, они ждали сигнала, когда им вырваться на улицу. Мы смотрели во всю на события из окон лестницы».

И вот по Невскому проспекту пошла колонна курсисток и студентов, поверх толпы замелькали студенческие фуражки и реже – дамские шляпы. Все запели «Марсельезу», среди них была Антонина Кустова. Она состояла слушательницей высших коммерческих счетоводных и железнодорожных курсов М. Побединского. В один прекрасный момент распахнулись ворота на улицу дома 88 и конница врезалась в колонну, размахивая нагайками. Студентов окружили и погнали к Фонтанке. На углу Невского и Фонтанки их загнали в ворота (на набережной), а затем отправили в тюрьму. Впоследствии участников демонстрации отпустили на поруки, в том числе и Антонину Кустову. После волнений ее исключили с курсов М. Побединского. Она осталась без специальности и пошла работать продавщицей в филипповскую булочную, что была на Невском.

Альбом Владимира Морозова

Я знал из бабушек и дедушек только одну бабушку – по материнский линии. Один дед умер после репрессий 30-х годов, двое умерли в блокаду. А на стене в нашей комнате (жили мы в коммунальной квартире) висел портрет умершего в блокаду деда Володи – Владимира Ивановича Морозова. Спокойный взгляд умных глаз, волосы волнами над высоким лбом.

Владимир Иванович Морозов родился 21 апреля 1892 года в Майкопе. Отец Иван Иванович – мещанин. Мать Варвара Дмитриевна Лобановская – из крестьян. Оба родителя – рязанские: надо сказать, после окончания Кавказской войны и становления Майкопа как города туда потянулось немало переселенцев из центральных губерний. Семья поднатужилась, отдала Владимира в Алексеевское реальное училище. С 5 класса юноша помогал семье заработком посредством репетиторства младших товарищей и сверстников. Володя поставил себе целью выйти в люди, в специалисты как то повелось со всеми отпрысками рода Лобановских.

В 1910 году он переехал в Петербург и поступил на механическое отделение Санкт-Петербургского политехнического института имени Александра III. Учился на инженера-машиностроителя, но работал впоследствии по большей части гидротехником.

Денег в семье не было. Учебу в институте Владимир совмещал с работой, потому завершил образование лишь в 1921 году. Само собой, в число белоподкладочников (так называли студентов, у которых тужурка была на белом шелке. Они нередко нанимали за деньги кого-нибудь сдавать за себя экзамены) не входил. Ходил на занятия в косоворотке. Входил в кавказское землячество.

В качестве репетитора Морозов занимался со студентами, готовил также абитуриентов к поступлению в вуз по математике и физике. Работать по специальности начал с 1914 года: студентом поступил на службу в качестве техника отдела земельных улучшений в Министерство земледелия.

Жизнь гидротехника, геодезиста – экспедиции, вечно в разъездах. В 1915 году Владимир выезжает в Туркестан на обследование туземной ирригационной сети в связи с проектом ее реконструкции и расширения орошаемой площади.

Февральская революция 1917 года прервала учебу В. Морозова. В апреле Владимир поступил слесарем на механический завод “Людвиг Нобель”. В преддверии Октябрьской революции, в сентябре на заводе прошли сокращения. Он поступил счетоводом в Петроградскую продовольственную управу.

Жена Агриппина вспоминала: «После революции Володя сказал: «Пришел конец протекционизму и взяточничеству». Идеалист был!» Но на чудаках мир держится!

Гражданская. В 1918 году в связи с призывом на военную службу Морозов откомандирован на завод военно-врачебных заготовлений, где работает при техническом бюро.

По окончании института – череда проектов, внедрений: страна вставала из руин, налаживалась промышленность и хозяйство. Хотя, как мы знаем из романов Ильфа и Петрова, учреждения часто реформировались и закрывались.

В числе его работ – проект малой ГЭС на реке Кемь. Землеустройство в Петроградской и Псковской губерниях. Два года трудится на первенце плана ГОЭЛРО – Волховстрое, руку об руку с Г. Графтио. Потом – исследование реки Урал в связи с проектом ее утилизации для нужд строящегося Магнитогорского металлургического комбината. В 1927 году Владимир поступил на работу в управление строительства Волго-Донского канала. Довелось Морозову быть и безработным, но инженер ни от какой работы не отказывался. Пошел на завод.

Начались работы на Свири – тут снова пригодился опыт гидротехника Морозова. На заключительном этапе строительства Беломорканала Владимир Иванович проектирует затворы для ГЭС при 14-м шлюзе.

На отце держалась вся семья: жена занималась домом и детьми, росли две дочери. Потому часто Владимир брал работу на дом. И все же он сохранял увлечения прошедшей в предгорьях Кавказа молодости. «Мой идеал – походная жизнь, складная кровать» – говорил он. Когда-то он с братом ходил по горам, прихватив лишь кусок хлеба и кусок колбасы. А когда обзавелся семьей, отвозил родных летом в деревню, часто ходил с дочками по полям, по дорогам. Пел с друзьями и детьми распевные песни, художественно свистел.

И вот – его важнейший объект накануне войны: строительство Лужской военно-морской базы в Лужской губе (второй Кронштадт). Жаль: в первые месяцы войны грандиозная стройка в преддверии наступления противника взлетела на воздух.

Ко всему, что ему ни поручали, Владимир Морозов подходил творчески. Соответственно, к 1940 году у него уже восемь патентов. И длинный список публикаций в специализированных журналах.

В первые месяцы Великой Отечественной войны Морозов дежурил на аэродроме на Гражданке, чтобы получить рабочую карточку. С молодости он спал с открытой форточкой, а тут ночью как-то грянул мороз – вот и получил он хронический бронхит. Начало блокады приносит холод и голод, у него развивается воспаление легких. Умер мой дед Владимир Иванович Морозов, не дожив до 50-летия, в декабре 1941 года.

В сохранившийся в нашей семье юношеский альбом реалиста и студента Морозова, как и водится, в 1907–1911 годах заносились стихи и рукой автора, и друзьями. В период после революции 1905–1907 годов в обществе уже активно распространяются и печатные, и рукописные произведения демократического характера. По содержанию альбома видно, что освободительные идеи бродили и среди молодежи провинциального Майкопа. К сожалению, об этом периоде жизни Морозова в семье ничего не известно. Неравнодушие к жизни и радикализм юноши проявится в дальнейшем – в творческом подходе взрослого инженера к делу, в изобретательстве и увлеченности техникой.

По записям в альбоме видно: если поначалу ученик реального училища к русской орфографии того времени относился строго (употребление Ъ после согласных в конце слова), то студент уже этим пренебрегает – Ъ часто в стихах отсутствует.

Интересное совпадение: в альбом попало и стихотворение моего дальнего родственника, поэта, члена группы первомартовцев Николая Саблина (он покончил жизнь самоубийством после покушения на царя 1 марта 1881 года).

Блины от «Палкина»

Петроград. Декабрь 1914 года. Идет Первая Мировая война. Торжество по случаю производства выпускников курсов Владимирского пехотного училища в прапорщики было назначено в ресторане «Палкинъ», что на Невском. Уже два с лишним десятилетия заведение принадлежало Василию Соловьеву, но все в городе упорно именовали его именем прежнего владельца. И по-прежнему в ресторан любили захаживать петербургские литераторы.

Выпускник краткосрочных курсов Василий Капшук давно дружил с семьей Кустовых, в которой было шестеро детей: два брата и четыре сестры. В этот раз Вася попросил свою сестру Софью уговорить прийти на выпуск младшую Кустову – Агриппину, которая была ему по сердцу, нравилась. Гутю. Будущий офицер так объяснил свое решение: «Все же с девушками будут!».

Роста Василий был небольшого. Курносый. Парень рукастый, до курсов окончил ремесленное училище имени цесаревича Алексея в 1-й роте Измайловского полка. Поступил работать на телефонную станцию, что в те времена означало быть на переднем рубеже технического прогресса.

Один из самых известных в столице ресторанов на углу Невского и Владимирского был отмечен открытой террасой на изящных чугунных колоннах, нависавшей на всю ширину тротуара, и вывеской на белом фоне. Под стать первому снегу. Уже не первое десятилетие в столице было заведено: все подобные заведения заявляют о себе красными или синими вывесками. И лишь Палкин позволил себе не подчиниться, он выделялся на общем фоне.

Кроме Гути на торжество прибыл и друг Василия, брат Агриппины – Михаил Кустов. Из детей Кустовых они с Гутей были ближе всего друг другу. Для молодежи простого происхождения, из мещан, как они, посещение «Палкина» становилось невероятным событием.

Кустовы приехали по-простому – на трамвае № 9, что шел от самого их дома из Лесного. Агриппина, сдерживая себя и волнуясь, крутила головой по сторонам. Наряжали ее к выходу в свет всей семьей. Гутя надела в тот вечер синюю юбку и шифоновую кофточку. Семья Кустовых мещанская, небогатая, всех тащила одна мать. Что надеть поверх вечернего наряда? Шляпка у нее была, ну а по случаю несильных холодов вполне уместно было демисезонное пальто за неимением шубы.

Сойдя из вагона, она ухватила под руку брата. Только бы не свалиться на снежном накате! Пересекли заснеженную торцовую мостовую главной улицы города. Вот и витрина соловьевского гастронома, что рядом с «Палкиным». Чего здесь только нету! При подходе гостей к дверям «Палкина» швейцар предусмотрительно отворил дверь. Кавалеры пропустили вперед смутившуюся Агриппину.

Миловидная темноволосая двадцатилетняя девушка с карими глазами неоднократно уже пользовалась успехом в обществе. В свете уже бывала много раз благодаря тому, что некоторое время воспитывалась в благотворительном заведении князя Мещерского. По знакомству ее брали на балы в наполненный воздухом и светом зал Дворянского собрания, брали и на оперы в Мариинский театр. Когда она возвращалась домой в Лесной после театра, вокруг собиралась вся семья, и Гутя живо, в лицах изображала только что виденную постановку. Пела, в танце грациозно изображала номера, что легли на душу и не шли из головы. Особенно она полюбила оперетту Планкета «Корневильские колокола».

Но сейчас ступать в «Палкин», прославленное заведение, ей было боязно. Перед троицей предстала роскошная одномаршевая мраморная лестница на второй этаж. А вот и фонтан.

– Ой, как в Эрмитаже! – не удержалась девушка. Конечно, она не была в Новом Эрмитаже, но слышала об этом чуде. Юная душа жадно впитывала все, что было связано с нетленной красотой. Для выпускников военного училища отвели один из кабинетов ресторана, которых общим числом вместе с залами было два с половиной десятка. Были кабинеты разной вместимости, и для встречи тет-атет, и для шумной компании. В этом зале могло разместиться человек тридцать, что было вполне достаточно. Друзья сели вместе, Гутю усадили посередине.

Пока, оглядываясь, ждали подачи блюд, любопытный Михаил, набравшись храбрости (как-никак, скоро сам офицер), встал и предложил сестре прогуляться по заведению. Отчего же нет? Ого, вот тот самый бассейн, любование которым привлекало многих гостей. Чистейшую голубоватую воду бороздили то ли рыбы, то ли диковинные морские звери с зубчатым хребтом. «Неужели стерляди!» – осенило Михаила. Заглянули в большой двусветный зал – две зеркальные стены, много-много столиков на четверых накрыто белоснежными скатертями. Поверх стоит хрустальная посуда, лакеи во фраках без шума передвигаются по замысловатым маршрутам.

Вот и к их столу подошел лакей, чтобы обслужить господ офицеров с дамами. Михаил слышал, что вся обслуга «Палкина» – ярославцы. Молодец, заслышав вопрос, улыбнулся в усы и подтвердил. Подали блины с маслом, сметаной, сельдью и икрой.

Румяные блины лежали высокой стопкой на фарфоровой тарелке. Как хотелось Гуте по-свойски схватить парочку, окунуть в сметану – и в рот. Только она строго следовала этикету, с которым была знакома по званым встречам. Непременно с ножом и вилкой!

Подполковник, следивший за церемонией, предложил поднять бокалы шампанского за русское воинство. Высокие бокалы напоминали вытянувшихся во фрунт солдат. Хрустальные солдаты дружно взлетели в руках ликующих, почти не нарушив строя. Ура! Звон хрустальных ободков напомнил колокольный звон, его Гутя очень любила.

Еще один тост. Обстановка разрядилась, пошли разговоры, девушки смеялись. В разгар вечера пришел фотограф, поставил камеру на треноге, затем потревожил гостей и расположил их рядами. Шшик! – магний в держателе с шипением вспыхнул ослепительным солнцем. Кое-кто из девушек ойкнул, заслонил глаза рукой. Ничего, еще один дубль. Постепенно народ привык, и нескольких дублей фотографу хватило. Как эффектно вышли, должно быть, наши герои, особенно Агриппина в блузке и юбке!

Через полтора часа послышались звуки оркестра.

– Гутя, вы музыку любите? – Василий, собравшись с духом, решил действовать. – Пойдемте в зал, концерт начинается. – Концертный зал примыкал к ресторану, и все посетители могли беспрепятственно наслаждаться музыкой.

В ресторане засиделись поздно, ночевать пошли (Михаил охотно отпустил сестру, в Василии он был уверен) к родственникам Софьи, та была замужем за генералом. Извозчик быстро доставил компанию к доходному дому на одной из старых улиц в центре. Агриппине постелили на диване. Вот тут-то, в семье Капшуков, она начала догадываться, что семья виновника торжества считает ее Васиной невестой.

Через несколько дней, в хороший зимний денек, свежевыпущенных офицеров провожали на фронт. Василий в тайной надежде заполучить девушку в тот день сначала пригласил Гутю в дом отца на Галерную ул. (Софья жила на Церковной). Накрыли чайный стол, посидели. По-русски присели молча перед дорогой. «Ну что, по коням!» – первым встал (как самый старший) отец. Компания двинулась на Царскосельский (Витебский) вокзал. Взяли извозчика. … «Я еще глупенькая была – раз попросил, пришла» – вспоминала она. Построение воинов на перроне возле воинского состава, звонкие команды ротных командиров. Вот и посадку объявили. Все прощаются, матушки и невесты бросились родным воинам на шеи.

Вот колонны в серых шинелях стали залезать в вагоны. Паровоз шипел, стоял, окутываясь парами. Провожающие махали рукой. Гудок паровоза, удар сцепок – поехали. Когда поезд тронулся, Вася спрыгнул с подножки, подбежал и поцеловал ее. Он маленький, а Гутя стройная, высокая. «Тогда я совсем поняла!»

Пошли письма с фронта. Василий писал о фронтовой жизни, просил, чтоб Агриппина приезжала в Тернополь работать в его части. Она тогда на двухгодичных курсах медсестер училась «Я растерялась – еще рецептов выписывать не умела. Мама сказала: сиди дома, куда на фронт бежишь. Не чаявший во мне души Володя Морозов [будущий муж] в тревоге наблюдал».

Вася все писал и писал. В письмах спрашивал, что на лекциях сестричкам-медичкам читают. Пытался быть настойчивым: обратился в письме к Мише как старшему брату: переговори о женитьбе с Гутей. Миша отвечал: куда ей, она с бантами, лентами, тряпками, а ты серьезный! Не мог же он прямо написать, что сестра без образования, ей учиться надо!

…Пришел ли Василий Капшук с Великой войны? Не знаю. Лишь на довоенных фотографиях, «визитках», что сохранились в нашей семье, можно увидеть его юного, беспечного. Вместе с Михаилом – на охоте.

След Капшука теряется в сумерках времени.

Братья Кустовы

1. Письма с Кавказского фронта

В небогатой петербургской семье Кустовых старались дать детям, хотя бы мальчикам (а было еще и четыре девочки, в том числе Агриппина), хорошее образование. Старшего из двух сыновей, Михаила, мать определила в реальное училище Богинского. Семья жила в Лесном, и после его окончания смышленый юноша без долгих колебаний остановил свой выбор на только что открывшемся Политехническом институте.

В 1914 году грянула Мировая война. Толковым студентам-политехникам предложили пройти краткосрочную переподготовку на офицеров в Михайловской артиллерийской академии.

Вот он, Михаил Кустов: гордо стоит в фотоателье, спокойно смотрящий в будущее, в форме прапорщика. Снялся с любимой сестрой, снялся с друзьями. Знал ли он, что ждет его и страну?

К концу 1915-го учеба окончена. Назначение – в 66-ю артиллерийскую бригаду, на Кавказ. Соединение сформировано в июле 1914 года по мобилизации в станице Воздвиженской. Бригада вошла в состав Кавказской армии, в Эриванский отряд. Кустову поручено в тылу заняться комплектованием пополнения. Полетели редкие письма домой.

«Саратов. 5.12.1915

Милая Мама! …у нас сегодня был смотр перед заведыв. артил. частью Казанского воен. округа ген. лейтенант. …подготовляли солдат. Пришлось ходить с ними несколько раз в канцелярию батареи за теплыми вещами и другим необходимым обмундированием., я старший по команде и отвечаю за них и за их вид. Составили команду в 250 чел. разбили на взводы и на отделения и представили их молодцами. Устал возившись с ними ужасно. Каждого надо было осмотреть, все ли вещи у него в наличности, в порядке; каждому подписать его книжку, где записывается выданное жалование и вещи и так до сегодняшнего дня, каждый день чуть не до позднего вечера.

Вчера генерала ожидали в помещение команды. Выгнали всех людей на занятия на воздух и с 3 ч. дня до 5 ч. вечера на морозе занимались до наступления темноты. Он осмотрел только помещение и даже не спустился на берег, где я занимался с солдатами. Замерзли тогда все и офицеры, а солдаты еще больше. Третьего дня купил для солдат карту военных действий, рассказал им немного, но не мог заняться этим как следует т. к. надо было подписывать их книжки. Повесил карту в верхнем этаже в коридоре..

Они занимают каменный двухэтажный дом на берегу Волги. Дом очень теплый, старый. Не знаю, с какою целью устраивали смотр в полном походном снаряжении, с вещевыми мешками за плечами у солдат и главное не вся бригада, а только 2 команды от 2-х батарей. Говорят что готовят маршевую команду для отправки на фронт, но наверное не знаю. Жду от Вас письма. Адрес на батарею. Привет всем знакомым, навещающим Вас. Любящий Вас сын М. Кустов».

В начале 1916 года артиллеристов отправили на Кавказский фронт. Один из пяти для России в Первой мировой, по количеству сил и средств он значительно уступал любому из фронтов Восточно-Европейского театра военных действий. Для союзницы Германии Османской империи он был главным, там она сосредоточила более половины всех своих войск. В русской отдельной Кавказской армии был значительный процент казачьих кавалерийских и пластунских частей, профессионально подготовленных к ведению боевых действий в условиях горного ландшафта. Нередко Кавказская армия отдавала свои соединения на другие фронты войны.

В Петроград на Малую Спасскую улицу полетели короткие весточки на открытках. Да и чего посвящать в детали, расстраивать мать!

«23.3.1916

Привет с Кавказа. Через семь часов в Тифлисе. Масса нового, невиданного. На станции шкурка лисицы по четыре рубля, только некуда брать. М.Кустов»

Через неделю: «28.3.1916. Вчера вечером выехали из Тифлиса. Едем в Саракамыш. Подъезжаем к Александрополю. Поедем совсем среди гор, скалы нависают над путями. Были тоннели. Дикая страна совсем, голые скалы. Пишите на 66 арт. бригаду».

Да, это тот самый Сарыкамыш, где в конце 1914 – начале 1915 года Кавказская армия остановила наступление 3-й турецкой армии под командованием Энвера-паши на Карс, а затем и наголову разгромила их. Сарыкамышская операция представляет пример довольно редкого образца борьбы против окружении. Вначале русские оборонялись; усилив отпор, разжали кольцо окружения и стали преследовать остатки турецких частей.

После Сарыкамышской операции в русском тылу было создано семь укрепленных районов. Один из них – крепость Александрополь. В советское время назывался город Ленинаканом – второй по величине город в Армении. Теперь городу возвращено древнее имя Гюмри…

1916 год был для русских на Кавказе, да и на всех театрах военных действий, самым удачным. Русская Кавказская армия успешно продвигалась вглубь турецкой территории, к лету 1916 года она взяла под контроль большую часть Западной Армении. Угроза вторжения турок в Русское Закавказье миновала.

И – сразу прыжок в революционный 1917 год.

«12.2.1917. Гога! Склей карты и можешь проследить весь путь моего следования по жел. дор. Поезд скорый, направление хорошее. Миша».

Зимой 1917 года на Кавказском фронте стояло позиционное затишье. Суровая зима затрудняла боевые действия. Младшему брату Георгию – 16 лет. Короткие открытые письма ни слова не говорят о реальных трудностях, радостях и неудачах. Как будто война – это познавательная прогулка по экзотическим местам.

«13.5.1917. Георгию Ивановичу Кустову.

Привет из Карса! Буду жить в Караклисе Тифлисской губ. Если хочешь можно похлопотать о поступлении вольноопределяющимся к нам в бригаду. Целую. Миша».

Неужели Михаил Кустов не чует грядущей катастрофы? Иначе как можно тянуть брата-мальчишку в водоворот войны?

«29.5.1917, Караклис.

Милая мама! Вот наше место, где мы живем сейчас. Если бы Вы или кто-нибудь из наших мог приехать сюда, то не пожалел бы наверное. Жду писем. Любящий Вас Миша»…

Февральская революция 1917 года вызвала хаос и брожение в войсках Кавказского фронта. Солдаты дезертировали, и к концу года Кавказский фронт оказался развален полностью. Против турок оставались воевать практически лишь армянские ополченцы. Турция мечтала захватить Восточную Армению и все Закавказье. В 1918 году турки заняли и Сарыкамыш, Карс, Карикилис (в советское время – Кировокан, ныне Ванадзор). Встал вопрос: быть армянскому народу или не быть? В результате Сардарапатского и Караклисского сражения, блестяще выигранных армянскими войсками, турки в панике бежали.

Вот и все. Вихрь революций, сметая все, обрывает тонкий ручеек писем, связывавший молодого офицера и его семью в Петрограде…

Согласной семейным рассказам, после Октябрьской революции, которую Михаил принял, он воевал вместе с Николаем Подвойским. Последний с января 1920 года был членом реввоенсовета 10-й армии Кавказского фронта. Но с войны Михаил так и не вернулся: он умер на фронте от тифа в 1920 году. До сих пор в нашем доме (М. Кустов – мой двоюродный дед) о Михаиле напоминают куски привезенного с Кавказа и до сих пор светящегося ярким геометрическим узором ковра, да двухтомник Белинского в красном с золотым тиснением переплете. Книги – это награда за отличные успехи юного Михаила в реальном училище.

2. В водовороте гражданской

Его младший брат Георгий – на девять лет младше. Изо всех сил старалась Васса поставить сынов на ноги, а младший-то всегда любимый – его она отдала в 12-ю городскую гимназию. В семье любимца называли ласково Гога. Довелось ему проучиться всего три класса, и как началась в 1914 году Империалистическая война, по неуплате после третьего класса Георгий Кустов был отчислен. Учеба тогда стоила 75 рублей в год.

Повзрослев, в 1918-м, в первый год Гражданской, Гога ушел добровольцем в Красную армию. И … прослужил всего месяц-другой ротным писарем в 4-м Нижегородском Советском полку 1-й Нижегородской Советской дивизии. Последняя его весточка того периода: «11 ноября 1918 г. Теперь окончательно прибыли на фронт и встали в верстах 20-ти от позиции за гор. Борисоглебском…» Осенью дивизия почти в полном составе в ходе боя сдается в плен белым.

И только в 1920-м в Петроград приходит новое письмо: «(без даты) Дорогая мама! Только теперь после долгого отсутствия я могу Вам послать о себе весточку. Начну с самого начала, хотя многое по некоторым причинам написать не могу. В 1918 г., когда наш полк из Н. Новгорода прибыл на фронт, в первом же бою вся дивизия попала в плен. Что я там испытал, пережил, описывать не буду, лучше разскажу когда приеду домой. Служил я в казачей армии долго, был два раза ранен, но тоска по своим близким и собственное сознание заставили меня покинуть кадетов и я 1 марта 1920 г. перебежал в свою Красную армию. Теперь я служу писарем в 20-м Кавполку 4-й дивизии, нахожусь при обозе II раз. верст 30–40 от позиции. Если бы Вы знали, как мне надоел старо-режимный строй кадетской армии, насилие не только над своими солдатами, но и над жителями, невозможное обращение с пленными, прямо скотское обращение, и главное безжизненность, сухость во всем. Я часто там имел столкновения с офицерами и на всякое насилие отвечал резким протестом. Но теперь слава Богу я опять в Красной армии, и так хорошо и легко живется. Пишите мне, как Вы живете, может быть голодаете? При первой возможности пришлю денег. Дорогая мама я все время думаю о Вас и верю, что в частые минуты смертельной опасности только Ваша молитва спасала меня. Я почему-то все время думал что обязательно приеду живым домой. Целую мою старушечку тысячи тысячи раз. Мой адрес: 20-й Кавполк 4-й Кавдивизии хозяйственная команда письмоводителю Г. Кустову. Очень скучаю, ведь 11/2 года не виделись».

Его последнее письмо – с польского фронта.

«Сентябрь 1920 г. В один из редких моментов отдыха спешу послать Вам весточку. В прошлом месяце я перешел из обоза в кавалерию и уже был в нескольких боях, причем один бой имел с польской кавалерией. Вы за меня пожалуйста не беспокойтесь, мне живется очень хорошо, а домой не ходить разве только по окончании войны. Я же очень беспокоюсь что вы голодаете. … Мамочка, продуктов высылать Вам никак не могу, потому что всегда на позиции (Вы может быть слышали про кавалерию Буденного, вот я в ней и служу).

Все лето старался как-нибудь сколотить деньжат, но не удавалось. Да и откуда будут деньги когда жалованья получаем 300 р. хотя я в карты не играю и не пью. Но в последнее время жалованья не выдавали 2 мес. так что может быть удастся Вам прислать если сразу выдадут. Как вспомню о Вас, так даже сердце сжимается, но ничем помочь не могу.

А обо мне не беспокойтесь, в плену у кадетов не погиб, два раза ранен был, 2 мес. тифом в Ростове болел, а все жив-здоров. Мой адрес: 1-я Конная армия, 4-ая Кав дивизия, 20 кав полк, 1-й эскадрон, бойцу Георгию Кустову. Я Вас мамочка целую тысячи раз. Ваш любящий сын Г. Кустов».

Это было последнее письмо.

И все. Восхищает искренняя сыновняя любовь к матери мальчишки, знающего о непростом положении в Петрограде (в 1918 году норма выдачи хлеба составила 50 г). Его стремление хоть чем-то поддержать мать и сестер. Его политическая неангажированность и желание просто жить и радоваться. Молодая жизни канула в лету.

Пожар

Запах дыма вернул Агриппину Морозову из небытия. Ленинград, Лесной, осенний вечер 1924 года. Она только что уложила спать уставших с гуляния малышек-дочек, Ирину и Людмилу – и прилегла.

Тревога. Опасность удвоила силы матери, тем более, что она уже три недели была одна: муж Владимир Морозов уехал в командировку (только что устроился на строительство первенца плана ГОЭЛРО – Волховской ГЭС)…

В северное предместье города, Лесной, Кустовы переселились с Троицкой улицы перед 1-й Мировой войной по простой причине: у младшей из дочерей – Агриппины – оказались слабые легкие. Они и ранее приезжали сюда на лето, на дачу, а теперь вот и вовсе перебрались. Место это на северной окраине, самое высокое в городе, считалось наиболее здоровым.

Обвенчалась Агриппина с Владимиром Морозовым, однокашником брата по Политеху, в 1916 году в церкви Покрова, тут же, при Политехе. Лесной в те годы представлял собой город в городе, хоть и провинциальный. Окрестности площади составило изрядное количество каменных 3–4-этажных домов, с башенками и эркерами, а дальше – предместья, пригороды, провинция. Тишина. Неподалеку, по 2-му Муринскому – главной улице Лесного – дребезжа, катились красные трамвайчики. На Муринском всегда царило оживление, сутолока у магазинов, у аптеки. Вот из дверей писчебумажного магазина выходит студент с тетрадями в руке, за ним спешит гимназист. Если скользнуть взглядом, увидишь, как у булочной купца Сотова две бабушки делятся радостью покупки, одна откусывает и, наслаждаясь, жует сотовскую булочку.

В 1924 году молодая семья уже жила с двумя дочерьми у Муринской площади (ныне пл. Мужества). Жилье намеренно подыскали недалеко от дома Кустовых, где выросла Агриппина. К тому времени в родовом гнезде на Малой Спасской улице, дом 9 кв. 14 оставалась лишь одна мать семейства Васса Степановна. За годы испытаний – войн и революций – семья поредела, выжили лишь три дочери, да и те разъехались.

На Спасской, вблизи Беклешовского сада стояло немалое число искусно отделанных деревянных домиков. Тот, где поселились Морозовы на 2-м этаже, был деревянный, с резным карнизом и наличниками на окнах. Жить неподалеку от бабушки было удобно: всё же родная душа рядом. Она молодых не забывала: то яичек подкинет, то молочка, маслица. Ирине уже пятый год, девочка с удовольствием навещает бабушку, занимается, играет с козой, с курами.

У Круглого пруда, на углу 2-го Муринского и Институтского пр., еще стоял в ту пору приходской храм во имя Петра и Павла. До него благочестивой Вассе Степановне было поближе, чем до церкви Покрова Пресвятой Богородицы при Политехническом институте. Ее походы к Политеху наполнялись болью: вспоминала то время, когда в институте учился ее старший сын, ее кровинка – погибший в Гражданскую Михаил.

… Гутя знала, что в подвале их дома под лестницей недавно поселилась компания бездомных. Несколько раз по дороге домой она встречала пару измазанных неведомо чем грязных мужчину и женщину в опорках и тряпье. Они пытались с ней заговорить, просили подаяние, и хоть молодая семья не отличалась достатком, Агриппина выносила нищим то вчерашний хлеб, то мелочь протягивала. От них на лестнице снизу иногда тянуло дымом папиросы. Что с босяками делать? Время тяжелое, разруха, денег на житье не хватает и работающим, имеющим крышу над головой. Что же говорить о тех, кто выброшен на улицу.

…Агриппина тут же бросилась к входной двери. Отворила. Сунулась на лестницу. Дым полз по ступеням все выше и выше, заполнял уж и второй этаж. Она зажмурилась, глаза щипало от дыма. О том, чтобы прорваться вниз с детьми по лестнице, и речи быть не могло. Захлопнула дверь, рванулась в детскую. Малышки крепко спали. Что же делать? Молодая женщина вновь распахнула дверь на лестницу: «Гори-и-им!» – и лишь шипение огня и потрескивание в ответ. Пахнуло жаром и гарью, лестница уже занялась. Но живут же на этаже и другие семьи, так где же они?

Она бросилась в комнату. Что делать? Решение пришло мгновенно. В полутьме растормошила дочек. «Вставайте, вставайте! Ира, помоги одеть Люсю!» Малышки заспанными глазенками удивленно озирались, начали хныкать, младшая Людмила пыталась заплакать. «Детки, крошки мои, не расстраивайте маму! Срочно уходим из дома!» – уверенно командовала молодая мать, пытаясь подбодрить детей, да и себя. До конца не осознавая, на сколь рискованный шаг она идет, мать собиралась выкинуть детей из окна на землю, и для того хотела накидать вниз кучу мягкого тряпья.

Потрескивание огня все сильнее раздавалось на лестнице. Всполохи поначалу еле-еле, потом все сильнее освещали двор, полог дыма подымался над стоявшими возле дома кленами. Во тьме послышались тревожные голоса людей. Жители ближайших домов, тоже деревянных, проснулись в тревоге: пожар мог перекинуться на их строения. Выбегали в панике на улицу, судорожно оценивали ситуацию. Выносили вещи, уже ведра с водой притаскивали.

Она отворила окно, стала бросать вниз, на усыпанную листьями клена землю, подушки, перины, одеяла, ватные и детские. Цветастая куча из полосатых, усеянных турецкими огурцами, домотканых лоскутьев становилась все выше и выше.

– Пожар! Пожар! – донеслось до дома, где жила бабушка Васса Степановна. Рядом с ее квартирой в соседней комнате квартировали студенты Политеха. Конечно, молодежь еще не ложилась спать. Стол был уставлен стаканами с чаем. Кителя с галунами висели на спинках стульев, молодежь, разогретая прогулкой в компании девушек, перебрасывалась шутками. Четверо парней услышали шум на улице, выскочили, и недолго думая, полные сил понеслись к горящему дому. Решение пришло само. Не раздумывая, соорудили из досок помост, затем с него двое забрались друг другу на плечи – и… приняли присмиревших от ужаса девочек Морозовых из окна. Вот малышки уже на земле, показывают ручками на окно, где осталась их мама. Следом на руках студенты опустили на землю и Агриппину. Пожарная подвода с расчетом прибыла на место, когда от дома уже ничего не осталось.

Через месяц-другой приехал с Волхова Владимир. Семья к тому времени с уцелевшим скарбом обосновалась у бабушки Вассы Степановны. В тесноте да не в обиде! Растревоженный Морозов стал расспрашивать жену Агриппину. «Знаешь, сходили к нашему дому через несколько дней, когда улегся дым. Остались лишь почерневшие головешки да печи. Наши вещи как?… Пересчитали, из ценного сгорело две золотые и шесть серебряных ложек. Я нашла на пепелище одну чайную с витой ручкой. Еще одну нашла без ручки».

Зажили у бабушки дружно, хоть и в тесноте. Владимир вновь уехал, работа на Волхове затянулась на два года. Агриппина ходила каждый день за покупками на Спасский пятачок – перекресток со 2-м Муринским. Он был по-прежнему оживлен. По-прежнему жители Лесного расхватывали ароматные сотовские булочки.

В числе студентов, спасших Морозовых из пожара, был и студент Иван. Прошли три с лишним десятилетия жизни Страны Советов. Его уже как состоявшегося инженера Ивана Людвиговича Людмила Саблина (урожденная Морозова, одна из спасенных девочек) встретила в проектном институте «Гипробум». Она устроилась туда на работу, расцвела, только что вышла замуж. Он же состоялся как специалист. Вот так встреча – спасителя и спасенной!

Звезда едет на подкидыше

… Ленинград, Балтийский вокзал. Утро. Прозвучал последний удар вокзального колокола; в ответ свистнул паровоз, зашипел, пустив пар из цилиндров, и, выбирая люфт на сцепках, состав тронулся. Морозовы, мать и двое дочерей, ехали весной 1939 года навестить отца, занятого на строительстве 200.

Строительство № 200 – это начатое в 1937 году на западе Ленинградской области, на берегу Лужской губы возведение гиганта – Лужской военно-морской базы «Ручьи», прозванной в народе вторым Кронштадтом. На работах были заняты заключенные, потому объект именовался «строительство № 200 Лужлага НКВД СССР», или просто Лужлаг. Официально адрес базы – Косколово. Гавань предназначалась для военных кораблей и гидросамолетов. Строили заключенные числом не менее 10 тысяч.

Владимира Морозова в 1938 году командировали на строительство как инженера-гидротехника. Работал он в техническом отделе производства работ строительства, занимался проектированием металлоконструкций и силовых установок. Затем его перевели, и до 1940 года Морозов, сам заядлый рационализатор, возглавлял бюро изобретателей и рационализаторов (БРИЗ) строительства 200.

Для работников и строителей базы в Ручьях был построен благоустроенный поселок с четырехэтажными домами, домом культуры, магазином, баней, школой – все как у людей. Кое-кто из ИТР привез на стройку семьи, только у Морозова дочки в хорошей школе учились, старшая – уже в институте, и он не стал дергать семью.

Человек увлекающийся, Владимир Иванович в простых бытовых вопросах часто был неразборчив. Так, почти все мужчины в общежитии на ночь надевали ночные рубашки. Как-то раз утром у Морозова под галстуком оказалась одноцветная рубашка, он пришел так на работу. Коллеги ходили-ходили, приглядывались, да и решились сказать: «Владимир Иванович, Вы забыли снять ночную рубашку».

… Путь на закрытый объект для членов семьи был непростым. Выписали пропуска. Взяли билеты на рейсовый поезд на Веймарн через Котлы, далее прицепной вагон до Косколово.

К дороге Морозовы подготовились основательно. Одежда, обувь, постельное белье, посуда, кухонная утварь (отец на бытовые вопросы обращал мало внимания), книги, снаряжение для спорта (девчонки любили поиграть и побегать). Получилось несколько тюков. Плюс корзинка с продуктами: бутерброды, огурчики, вареные яйца, хлеб, яблоки. Взяли и кота Ваську, а любимца семьи французского бульдога Джима оставили дома с домработницей Мотей.

Для девчонок путешествие на поезде стало долгожданным приключением, до того редко им доводилось ездить по железной дороге. Ирина уже стала студенткой, она набрала в дорогу учебников, но не забыла и свое любимое увлечение: рисование. Карандаши и бумага были всегда при ней. Люся как старшеклассница взяла в дорогу любимые книги.

Как хорошо смотреть в вагонное окно, прижавшись носом к стеклу! Мелькают сельские домики, сараи, огороды. По дороге параллельно поезду бежит автомобиль. Обгонит или все же мы быстрее? Нет, отстает.

За Петергофом Люся взяла Васю на руки и пошла к окну. Держа кота, показывала ему и называла все, что видела. Дерево видишь? А это дымовая труба. А это мост.

Когда поезд медленно подошел к платформе в Ораниенбауме, на станции стояла группа военных. Красноармейцы увидели довольного, сытого Ваську через окошко. Заулыбались. «Где вы такого нашли, дайте нам» – было слышно через стекло. Людмила поначалу смутилась, но быстро пришла в себя и стала сердито мотать головой. Никогда!

Новая остановка в Лебяжьем. Можно выйти на платформу, размяться. Подойти к паровозу, разглядеть, какие блестящие, мощные у него колеса, шатуны, до чего впечатляет угрожающая махина всей машины. Но вот и свисток дежурного по перрону. Ответный свисток машиниста. Людмила еле успела обратно в вагон.

Снова Вася в руках младшей Морозовой – Людмилы. Ирина тем временем серьезна, углубилась в учебники, не оторвать.

По проходу вагона пробирается статный красивый мужчина театральной внешности. Неужели… Да, это он. Певец, тенор, солист Кировского театра Николай Печковский ехал выступать перед строителями, а тут такая милая девочка, а какой милый кот у нее на руках! Артист, любивший живность, подошел, похвалил пушистого. Потрепал его за ухом, погладил лапы и шею. И ушел.

– Вы знаете, кто это был, девочки? – Агриппина не могла скрыть волнение. – Сам Печковский! Мне довелось слышать его в театре, исполнял партию Германна.

В то время несравненный голос Печковского, не уступавшего Лемешеву и Козловскому, имел армию поклонников среди театралок. Сложились даже партии лемешисток, козлисток и печковисток. Каждая фанатка хвалила своего кумира.

К вечеру Морозовы прибыли в Косколово, где всех, кто направлялся на строительство 200, ждал автобус. Двинулись по грунтовой дороге дальше. Вот и забор из колючей проволоки, ворота. Боец проверяет документы прибывших. Автомобиль въезжает в зону – за воротами уже ждут родственники. И Владимир Морозов ждет и обнимает своих дочек и жену.

Остановились в комнате общежития этажом ниже комнаты, где жил Морозов. На следующее утро присмиревшие девчонки, возглавляемые строгой мамой, дошли до столовой. По дороге косыми взглядами озирали поселок. Школа, баня, дом культуры. А на нем – афиша о концерте! И портрет Печковского! Через два дня!

Конечно, взяли билеты на всех четверых и с нетерпением дождались заветного вечера. Маэстро пел, как никогда. Девочкам, правда, сравнивать было не с чем – они слышали певца первый раз. И хлопали, хлопали выходившему на поклоны артисту, как старому знакомому.

Печковский уехал, а Морозовы в Вистино остались. В день рождения Пушкина 6 июня руководство строительством затеяло концерт художественной самодеятельности. Владимир Иванович, услышав об этом, подумал: «А почему бы моим дочкам не выступить? Люсе, например. Она давно учится музыке». Вечером, за ужином, долго колебался – и решился, предложил. Младшая, Людмила, вспыхнула: «Ни за что!» – и убежала в коридор. Мать на следующий день ненавязчиво ее стала уговаривать. Репетировать? Давай, сходим в ДК, договоримся.

Какие приветливые люди там встретили Морозовых! Пожалуйста, играйте, приходите. Несколько раз Люся, в полной тишине большого зала, сыграла три пьесы. Лучше всего, без задоринки, получился у нее «Марш Черномора» М.Глинки. Вот его и будешь играть!

Приближался день концерта. Неужели Ирина, всегда смелая, бойкая, останется в стороне? Мать с отцом намекнули – она быстро согласилась прочесть стихотворение. В тот же день для тренировки читала стихи дома, перед своими – все в порядке. Надо повторять, чтоб тверже, без заминки знать. «Я играла на фортепьяно «Марш Черномора», Ика читала стихотворение «На смерть поэта» Лермонтова. Все получилось» – вспоминала Люся. Видя, какие способные дочки у Морозовых, ДК включил их в группу детей, которые готовили гимнастический номер – упражнения под вальс П.Чайковского из балета «Щелкунчик». Акробатика, групповые гимнастические выступления тогда были популярны.

Другой раз в ДК строительства был назначен бал молодежи. Люсю как опытную артистку пригласили участвовать в концерте. На этот раз она исполнила рондо Бетховена и ноктюрн Шопена. Концерт выдался насыщенным: были вокальные выступления, чтение стихов и прозы, сольные танцы. Во втором отделении гостям бала предложили массовые игры, выступления физкультурной группы, был и исполнитель на баяне. И – много танцев, танцев. Как Люся любила кружиться в вальсе, притопывать в краковяке, залихватски давать коленца в мазурке. Всему этому ее научила дома мама. Да и школьная компания ее поддерживала: нередко они собирались у кого-нибудь дома, у Раи, например, ставили варить картошку, к ней полагалась селедка, а главное – танцевали до упаду под патефон.

Концерт, бал позади, можно вдохнуть полной грудью. Насладиться теплом, летом. На рейде будущей военно-морской базы уже стояли линкоры «Марат» и «Октябрьская революция». В один из дней для семей работников строительства устроили экскурсию на боевые корабли. Да, девчонкам тоже интересно полазить по трапам, прикоснуться к толстой броне, к орудиям. Люся забралась на мостик «Октябрьской революции», военмор, улыбнувшись, предложил девочке посмотреть в дальномер. Ох, нитка горизонта, а сдвинешь – лесной берег как будто на ладони. На всю жизнь Людмила запомнила тот день.

Прожила Агриппина Морозова с дочерьми на строительстве две недели. Васю из комнаты не выпускали: мало что случится. Только выводили на прогулку. Скоро трое и кот с ними уехали домой в Ленинград.

Когда началась война, строительство второго Кронштадта было еще не закончено. Власти приняли решение взорвать недостроенную базу, чтобы она не досталась немцам. Теперь в Вистино о когда-то мощных укреплениях мало что напоминает.

Оборонные работы в Петяярви

1940 год. Каждый день в 10 классе школы Люся Морозова меняла планы, куда поступать. Поначалу хотела в Институт физической культуры им. Лесгафта – ведь там сохраняется здоровье. Или. Учительница музыки Гугель встретила ее на улице: «Куда хочешь идти? – Институт точной механики и оптики. – Как, аптека?» – И девушка сразу сникла, расхотела.

С затаенной надеждой Людмила думала об астрономическом факультете университета, ведь ей так нравилось на звездное небо смотреть, многие созвездия она уже знала. В доме занимательной науки на Фонтанке, куда Морозовы ходили семьей, было много материалов о звездном небе, о космосе. Но вот перед поступлением испугалась больших чисел, которые у астрономов встречаются.

В итоге после окончания 11-й школы в 1940 году Людмила Морозова поступила в Ленинградский институт киноинженеров. Кино любила без ума! Ах, этот «Большой вальс»! В 1941 года от секции легкой атлетики ЛИКИ она уже готовилась к физкультурному параду на Дворцовой площади, он был назначен на 26 июня в День советской молодежи. Белые полотняные туфли-спортсменки физкультурница посыпала и натерла зубным порошком, чтобы выглядели нарядно. Учила, как и все, «Марш энтузиастов». Но грянула война.

Несмотря на объявление войны 22 июня, Люся была уверена, что парад состоится – ведь война с финнами закончилась быстро. Но парад отменили. Эх! Значит, и летнему отдыху не бывать! Морозовы в кои веки собрались всей семьей ехать летом 41-го на юг. Пошили для всех костюмы из чесучи (шелк), шляпы соломенные с красной лентой приготовили.

Через некоторое время летом 1941 года студентов Ленинградского института киноинженеров направили на оборонные работы – рыть противотанковые рвы на Карельском перешейке, в район Петяярви. Это приозерское направление, за Рауту (позже названное Сосново). В ее детстве Морозовы летом выезжали на дачу, как правило, к югу от Ленинграда. А места на Карельском она знала, правда, не дальше Кавголово – там тоже семьей отдыхали летом. Теперь советские владения в Карелии увеличились: год назад советско-финская граница отодвинулась к северу от рубежа по реке Вьюн.

Направляясь к месту работ, девушки с особым интересом глядели в вагонное окно после того, как их паровоз, выпустив новую порцию дыма, пересек ту самую реку Вьюн. Финская граница! Финские леса, хутора – какие они?

Студенты – а это были в основном девушки – расположились в лесу. Группа подружек – в том числе и первокурсница Люся Морозова – поставили шалаш на четверых. Двое из девчонок были не из Ленинграда, им и карты в руки в природных затеях, только Морозова здесь тоже не новичок: на даче в деревне она сталкивалась со многими жизненными вещами. В том числе – как строить шалаш. По правилам поверх жилище накрыли лапами ели.

Рядом тем же самым, т. е. рытьем траншей, занимались женщины-рабочие. Военные выдали студентам лопаты, объяснили, каков профиль противотанкового рва, его глубина и ширина. Людмилу больше всего удивляло, что ближайшая к неприятелю сторона рва – отвесная. Несколько девушек – в том числе Морозову – через несколько дней сняли с земляных работ, им поручили собирать колючую проволоку, оставшуюся с финской войны.

В 1930-е годы финны построили на Карельском перешейке оборонительную линию Маннергейма, она проходила севернее тех мест, где работали студентки – по северному берегу Суходольского озера и системе Вуоксы от Ладоги до Финского залива. Южнее этой оборонительной линии было устроено предполье – несколько районов более простых укреплений с траншеями и колючей проволокой.

Леса в тех местах дивные, сосновый бор взбирается по косогорам – а затем спускается в низину. Глаз не оторвать. Любовь к природе, умение наслаждаться природными картинами с детства было воспитано в Людмиле. Наступил август, девушки группами прочесывали лес. В руках – рабочие рукавицы, клещи. А как иначе совладаешь с упрямой как змея проволокой? Собирали колючку, не забывая про ягоды. Ровным ковром между сосен расстилался темно-зеленый брусничник с яркими гроздями ягод. Класть ее в рот так удобно, целыми кистями в руки идет. Надавишь зубами – и во рту разливается бодрящая до озноба кислота северной ягоды. Но не все красные ягоды созрели, приобрели приятную горчинку и мягкость, так что девушка не спеша выбирала лишь спелые. Кое-где вдоль дорог попадались заросли малины, и хоть ее пик уже прошел, на рослых кустах висело немало спелых темно-красных, слепленных из комочков ягод.

В этот день компания не спеша шла по лесной дороге. Надвигался вечер. Собранную проволоку они кучками оставляли на обочине. Болтали, высматривали в лесу черные торчащие прутики, хотя отличить с такого расстояния колючку было сложно. Ели собранную в горсть малину. Лесная дорога двумя песчаными полосами-колеями приблизилась к насыпи железнодорожной линии. Перед Люсей в голове промелькнула мирная картина: она с сестрой, родителями едет навстречу непредсказуемым летним встречам – на дачу. Сколько раз это было! И будет ли еще?

Послышался гул, из-за поворота навстречу показался паровоз. Странно, что за ним не было вагонов. Железная машина шумно приближалась, из кабины выглянул, а затем наклонился машинист. Он что-то кричал и махал рукой. Сначала одна, потом и другие распознали, что он кричит:

– Вы что, девки! Враг наступает, я еду последний, там – враг. Срочно уходите!

Как ударом тока пронзила весть каждую из четырех. Быстро побежали они в лагерь (даром что Люся занималась бегом в институте!), собрали манатки. Хлеб, оставшиеся продукты, крупы распределили по вещмешкам – и быстрым шагом к Ленинграду. По этой проселочной дороге они только что шли, веселые, беззаботные – и так быстро все переменилось. За ночь дошли до Сосново, дорога песчаной лентой все так же разматывалась под их ногами. Пора белых ночей закончилась, но темно-синие отсветы еще долго светились на северо-западе, а на севере они слились с заревом пожара. Там полыхало, на горизонте слышались взрывы. Вот и Сосново, деревянный вокзал. Студентки помылись в ручье, вскоре и поезд подали. Здравствуй, Ленинград! Уже не мирный – настороженный, военный, но родной.

Треугольники летели в Ленинград

Раньше, в эпоху, когда и телефон был большой редкостью, люди любили писать письма и делали это регулярно. Переписка майкопчанки Майи Шапошниковой и ленинградки Ирины Морозовой в предвоенные и военные годы – тому свидетельство.

Разница в возрасте – девять лет. Для юности это очень много. Передо мной лежит стопка треугольников. Письма повествуют о дружбе девочки из провинциального городка на юге России с выросшей в Ленинграде старшей подругой – троюродной сестрой. Редко у кого из близких родственников встречается столь высокий градус искренности в отношениях. Конечно, письма – это не повседневное общение, это случай иной. Но столь глубокое доверие и преданность, какое демонстрирует Майя в отношениях с далекой сестрой Ириной, восхищает.

Они обе – потомки Дмитрия Лобановского, переселившегося на землю Кубани, в Майкоп сразу после окончания Кавказской войны. В 1930-е годы Майя с мамой Серафимой – те немногие из рода, кто остался на земле предков. При этом они поддерживали теплые отношения с родственниками, в том числе с Морозовыми, оказавшимися в Ленинграде. В 1939 году Шапошниковы гостили в Ленинграде. В тот же год Ирина ездила в гости в родной город отца Майкоп. Майя и Ирина быстро сошлись, и младшая сестра после расставания со всей искренностью, доверчивостью и острой потребностью в дружбе отдала себя переписке, бумажным посланиям, связавшим ее со старшей подругой. Быть может, тем самым она покрывала неудовлетворенную в своем кругу потребность, а может, в череде посланий находило воплощение желание облечь мысли в словесную оболочку и проанализировать ход жизни. Т.е. цепочка писем становилась аналогом дневника.

Первые письма написаны пером с нажимом, школярским почерком на листках в косую линейку. Ведь ей всего десять лет. От года к году почерк Майи становится более ровным, более убористым.

Итак, мы пускаемся в путешествие по письмам девочки из Майкопа.

… В 1939-м Ире в обратную дорогу майкопчане снарядили сетки с яблоками и грушами, и Майя буквально через несколько дней после расставания с детским нетерпением беспокоится: как фрукты, доехали? А еще ей не хватает сказок, что рассказывала Ирина. О чем сказки? В семье Морозовых о них никогда не говорили.

«Когда я остаюсь одна, я часто думаю о тебе, о том, как я, ты и моя мама ездили в Пушкин и вообще о Ленинграде. Сейчас я пришла из кино, смотрела картину «Золотой ключик». Эта картина мне очень понравилась».

До чего мило еще раз ощущать потребность юного создания в близком друге. Тому свидетельство – и искренно выраженная обида за редко приходящие из Ленинграда письма. Конечно, для Майи эта переписка значила куда больше, чем для ее старшей сестры, студентки Политехнического института. Ведь Ирина – вечно окружена людьми, знакомых – бездна, она в центре событий, она кипит, она хочет всего.

И все же сестра-студентка чутко выполнила просьбу родственников из не столь обеспеченного, как Ленинград, города. Снарядила посылку, и …

«Милая Ирочка, – пишет Майина мама, – большое спасибо за посылку. Она тебе очевидно доставила много хлопот. … Тысячи людей живут и не имеют знакомых и родственников в других местах. Все что ты прислала пришлось как нельзя кстати. Сахара у нас нет совсем. Ботинки Ляле, наверное, будут годны…. Ляля [Майя] тебе долго не пишет потому что с 20 сентября заболела скарлатиной, с 25-го свезли ее в больницу и она там по сей день. Завтра 41-й день и я ее думаю взять домой. … Боялись осложнений на ухо и почки, но пока все идет благополучно. … Музыку пока оставит на месяц, а после ликвидации пробела снова начнет. Ее очень беспокоит, что она может остаться на второй год. Что я перенесла за это время трудно описать, меня может понять только мать. Передай маме спасибо за ботинки Лялины. Ляля каждый раз через окно спрашивает нет ли от тебя писем. Передай привет всем вашим. Привет. Серафима».

Страшно подумать, но до Великой Отечественной войны сахар и мыло в Майкопе трудно было достать, сахар давали только к праздникам и то надо было выстоять большую очередь. Девочка не живет в безвоздушном пространстве, она живет радостями и горестями города и страны. Но главное, Майя любит жизнь, любит учиться. И после болезни она старается догнать одноклассников.

Приближался Новый год. Майе, как любому ребенку, хотелось иметь дома елку, но в южном городе на базаре елки не продаются. Важно, что она готовит подарки своими руками.

«Трудно поверить, но я себе к новому году связала берет, получилось. Я коплю деньги и хочу что-нибудь купить маме к новому году».

Вот и новый 1940 год наступил. Зима выдалась на редкость суровая не только под Ленинградом, где шла Советско-финская война.

«Каждый день минус 30. Все водопроводы замерзли и их никак нельзя оттаить. Сегодня у соседей его оттаяли, и вся улица бегала к ним за водой. .. Я все делала сама и сама ходила на базар (мама заболела). У нас большие очереди за хлебом. Я и Таня стояли до 12 часов ночи, но все-таки хлеб получили. За хлебом становимся с 3 часов утра, а то часто не достаем».

…К февралю с хлебом стало еще тяжелее. «Хлеб у нас получить почти невозможно. Если сегодня станешь то получишь через 4-5 дней».

Конечно, мимо внимания девочки не проходят культурные события, что происходят в городе. Ей близки литература, театр, кино. Она не пропускает «Ошибку инженера Кочина» и «Минина и Пожарского» в кинотеатре, с радостью идет на спектакль «Горе от ума» в местном театре.

Международная обстановка тем временем накаляется. Правда, Советско-финская война закончилась, подписан мирный договор. Майя искренне поздравляет с этим событием Ирину. «Мы очень рады договору с Финляндией, наши мобилизованные уже возвращаются домой, вы наверное тоже рады».

Несмотря на суровое время, девочка одержима детскими радостями. «Ивановы сбрасывали с крыши снег к нам во двор и я сделала себе снежную гору». С нетерпением ждет она намечаемый на каникулах поход в лес всем классом с учительницей по ботанике.

А вот и весна. «…по-настоящему пришла весна! Поют птицы, распускается сирень, скоро будут цвести и розы. Я посадила во дворе редиску и картофель мама мне не позволяла но я все-таки посадила». Знать, крестьянская жилка все же в девочке жива: ведь Лобановские из крестьян.

Увлеченная школьной литературой, Майя читает заданные по программе «Как завалялась сталь» и «Рожденные бурей» Н. Островского, ей романы нравятся. Накануне 1 мая: «…в школе был вечер, …присутствовали три человека, участвующие в борьбе с белофиннами, один из них награжден орденом «Красной звезды». Они нам рассказали много интересного.. Я сдала к первому мая на ПВХО, но значок еще не получила».

Ну, а летом дети юга тоже стремились на море. «Я была в лагерях и не так давно приехала. Жили мы на берегу Черного моря в Туапсе, купались каждый день, кормили хорошо, режим был нетрудный, несколько раз ходили на далекие прогулки. Вожатые у нас были очень хорошие, особенно двое: вожатый нашего 2-го отряда и вожатый 3-го отряда. Словом, жили весело!» – пишет Майя своей подруге. После возвращения на девочку навалилась проза жизни. Стояла в очередях за керосином, а в выходной все ходили на Курджипс [река, приток Белой].

Вскоре началась школа, встреча с одноклассниками, новые предметы. День школьница начинает с раннего (начало в 7.30) урока музыки. Зато в выходные она спит до 10–11. Первое сентябрьское письмо девочка заканчивает в 11 вечера, при свете керосиновой лампы: электричество уже выключили.

Школьный год пролетел незаметно. Вот уже июнь 1941-го. Еще ничто не предвещает грядущей войны. Она целыми днями читает или занята по дому. В выходные – кино или театр. И опять – до чего широки интересы подростка! «Тутовник и клубника уже поспели, а вишни скоро поспеют. Школьный исторический кружок выступал на городской и областной олимпиаде. Мы ставили поэму «Рустем и Зараб» и «Диалог Спартака и Красса». В поэме я выступала в качестве туранского воина. Я перешла в седьмой класс с похвальной грамотой.

Но все это пустяки по сравнению с войной. 22 июня мы с мамой лепили вареники, когда услышали, что по радио будет выступать товарищ Молотов, Мы внимательно слушали его выступление из которого узнали о варварском нападении Гитлера на нашу родину. Сейчас город наш на военном положении. Мама работает агитатором, а я позавчера приехала из колхоза, куда ездили пионеры и комсомольцы нашей школы. Мы каждый день с нетерпением ждем последних известий, чтобы из них узнать что происходит на фронте. … В июне к нам приезжал Глеб, который в сентябре заканчивает военную летную школу. [Г. П. Шапошников]».

Ирина Морозова в блокированном Ленинграде с первых дней войны служит медсестрой в эвако-сортировочном госпитале 1170. Писать письма времени мало, но она успевает это делать урывками, отправляет весточки далекой сестре. Конечно, Майя пишет чаще.

Ноябрь 1942 г. Эвакуация. «Сейчас мы в Ереване. Мама работает по своей специальности, а я учусь. В нашем классе почти все эвакуированные из самых разнообразных мест. Есть и из Ленинграда. Классная руководительница (она же завуч) тоже ленинградская. Сейчас нам, конечно, приходится нелегко. Я тебе скажу как другу, что все переживания выбили из меня ребячество. Я теперь совсем по-другому смотрю на вещи. Только теперь я как следует поняла, что значит быть культурным грамотным человеком, что значит иметь образование. В этом году, несмотря на все трудности, я буду учиться хорошо. Как приятно сидеть на уроке, сознавая, что ты можешь ответить на любой вопрос учителя. Правда, у меня и раньше почти не было «хорошо», но все эти отличные отметки были, как мне кажется, случайными. У меня есть довольно много упущений по алгебре. Но у меня по алгебре все равно будет «отлично». Я этого добьюсь. Ты может быть будешь смеяться и скажешь, что я самонадеянная, но это не так. Я уже не девочка, не ребенок, каким ты меня последний раз видела. Во мне, если так можно выразиться, заговорило сознание. Я думаю, что то, что я тебе написала о себе, будешь знать только ты. Мы с тобой далеко жили, а теперь еще дальше живем друг от друга, но несмотря на это ты для меня была и есть самый близкий человек. Мы с тобой по родству троюродные, но ты мне дороже родной сестры. Мама работает с утра до ночи, получает большие деньги, но нам их, конечно, не хватает. Если бы не обеды, которые мы опять-таки получаем через родственников, мы бы совсем пропали».

А вот на том же листке бумаги короткая приписка Майиной мамы Серафимы. «Здравствуйте, Агриппина Ив., Ирочка и Люсе-та! Вы, наверное, думаете, что мы у немцев в лапах. Но нет, пока нам удалось удрать. Как вы живете? Если это письмо дойдет до вас, напишите все подробно о себе. Выехать внезапно удалось мне, тете Лене и дяде Пане с семьями, а тетя Женя со всеми своими осталась на месте. Что пришлось нам перенести за все это время – трудно описать. Но теперь мы попали в условия более-менее сносные. Все время думаем о родных местах. Что там? Как там? Хочется скорее вернуться домой. Ляля вам, наверное, описала все подробности. Привет. Серафима».

Февраль 1943. Все мысли майкопчан в Ереване – о родном доме. «Мама как только узнала, что наши войска освободили Майкоп, готова хоть сейчас ехать туда. Мне это не совсем улыбается, хоть и очень хочется: у меня пропадет целый год. Но с этим придется смириться. Я каждый день вспоминала тебя, (у нас в классе много ребят из Ленинграда), и, слушая их рассказы, я всегда вспоминала тебя. Быть может, что следующее твое письмо меня уже здесь не застанет, но ты все-таки пиши. Пиши подробнее о своих, что с ними? Как они устроились на новом месте?»

Июнь 1943. Ереван. Война задержала майкопчан за Кавказским хребтом не на месяц и не на два. «Я не раз, еще будучи в Майкопе, а потом и здесь, задумывалась над тем, что вот предположим, налетят фашистские самолеты на город (здесь этого не случалось ни разу). Неосторожная случайность, и могут убить как поганую, никому не нужную собачонку. И я всегда приходила к выводу: если суждено погибнуть во время этой войны и не увидеть спокойного времени, то лучше погибнуть в борьбе за родину. Мне очень хочется быть там, рядом с тобой и вместе бороться, переносить все трудности. Но мне только недавно (в апреле) исполнилось 15 лет. Учусь я в 8 классе. 8-го июня сдам физику и буду в 9-м. Но не подумай, конечно, что я под давлением этого желания могу совершить какой-нибудь ребяческий поступок вроде того, что убежать на фронт или еще что-нибудь такое. Этого я, конечно, никогда не сделаю. Между прочим, у нас в классе один мальчик убежал на фронт с учеником арт. спец. школы, но его в Тифлисе поймали и торжественно доставили домой. На этом дело и кончилось».

Война заставляет посмотреть на знакомые вещи по-новому. «Помнишь, ты рисовала виноград яблоки и еще и еще что-то. А здесь. Здесь их когда-то (до войны) было много, и теперь они тоже есть (очень мало), но цены! … Я очень хотела устроиться на работу, но тут все делают исключительно по знакомству, а у меня ко всему еще и нет паспорта, так что пока ничего не удалось сделать. Скоро с девочками будем ходить в госпиталь».

Январь 1944. Возвращение в Майкоп, в родной дом на улице Челюскинцев, 6. «Как раз перед Новым годом мама сложила в комнате плитку и теперь мы сидим в комнате раздетые, а то (ты не поверишь) мы сидели в комнате в ватном пальто! 23-го декабря я начала заниматься после 6-месячного перерыва. Сначала было как-то странно после ереванских теплых светлых классов сидеть в холодном полутемном (окна процентов на 75 забиты фанерой) неуютном помещении. Но теперь уже привыкла. К чему только не пришлось привыкнуть во время войны! Можешь поздравить нас с зимой. Уже дней пять лежит снег и ужасный мороз! Для мирного времени этот мороз был бы, конечно, не ужасен. Но сейчас! А впрочем, это хорошо: немцы не любят зиму. Еще можешь поздравить с пятибалльной системой. Что ни день, то новости. В классе у нас ужасно холодно. Даже мальчики сидят в шапках, а о пальто и перчатках и разговору быть не может. Но зато очень весело.

… Задается в 1½–2 раза больше чем раньше. Но теперь мы люди взрослые, учимся по своей охоте и возражений никаких быть не может. Но удивительно то, что я никак не могу себя считать взрослой. Заниматься в основном приходится вечером и ночью. А тут как на зло что-то случилось на электростанции и уже ½ месяца нет света. А от коптилки глаза болят и ко сну клонит. Часто садимся около печки я, мама и Клава (ты не забыла кто она?) и мама рассказывает что-нибудь из своей студенческой жизни, рассказывает о своей семье, часто вспоминает дядю Володю [отец Ирины уроженец Майкопа Владимир Морозов], тебя и становится так грустно. Неужели никогда не вернется хорошее время? Учусь я терпимо (по литературе письменной 4, а по всем остальным 5)».

Весна 1944. «В прошлое воскресенье мы (весь класс) по ужасной грязи ходили на окраину города «на ямки». Это выражение для нас очень естественно и понятно, но у тебя сделались удивленные глаза и я спешу объяснить. Каждая школа получила задание озеленить определенный участок города для того, чтобы сажать деревья, нужно сначала вырыть для них ямки. В прошлое воскресенье мы этим и занимались. Ужасно устали, вымазались, но это не помешало нам вечером пойти в театр.

… У нас есть подшефная палата в госпитале. В ней стоит столько коек, сколько классов в школе. Каждый класс самостоятельно оборудовал одну кровать. Мы в этой палате были несколько раз. «Наши раненые» почти все ходячие, и все очень молодые. Приняли они нас очень хорошо. У нас в классе есть такая девушка Нина Кузина. У нее как мы говорим, «хорошо подвешен язык», т.е. она замечательно умеет вести разговор (я к великому сожалению, этой способностью не обладаю). Она разговаривает с бойцами, мы (все остальные) молчим. В общем, очень весело (не прими это за иронию) … Второй раз мы ходили в госпиталь восьмого марта. Нас там приняли как родных. Ведь многие раненые почти наши ровесники! Говорила уже не только Нина, но уже и я (немножко). А вечером этого же дня несколько раненых были в гостях у Нины. Славные ребята! Но война, фронт, обстановка госпиталя многих испортит».

«2.04.1944. У нас есть большая новость: прошлое воскресенье за Белой возле моста (ты помнишь это место?) было открытие строительства гидроэлектростанции. Может быть, через год-два у нас будет много света. Собираются строить в городе несколько крупных заводов. Если все это осуществиться, наш тихий маленький городок потеряет свою прелесть. Несколько дней у нас уже совсем, совсем весна».

Письма из Майкопа по-прежнему летят чаще, чем из Ленинграда на юг. «18.04.1944. Желаю скорейшего окончания войны и встречи с родными! Я теперь совсем уже взрослый человек: мне уже 16 лет. Как много! Сейчас уже начались полевые работы. Времени совершенно не хватает. Сегодня после уроков весь наш класс пикирует в кино. В жизни кино произошло очень редкое событие: сменилась картина. Город оживился. Везде на улице можно услышать: «Ты видела «Жди меня»?», «Когда ты идешь на «Жди меня»? Но оживление скоро пройдет, и Майкоп заснет до … новой смены картины. На первомайскую демонстрацию нам приказано выйти в темных юбках и белых кофтах (сейчас мы еще ходим в ватных пальто)».

Три года, как идет война. «Мама за эти три года совершенно изменилась, – пишет Майя в июне 1944-го. – Она чувствует себя все время плохо. Вчера на огороде она почувствовала себя очень нехорошо, до вечера пролежала там, а вечером нас подвезли до города».

Романтическая душа Майи не может не замечать преображения в природе. Ей близки растения, цветы, река Белая, рассвет и закат солнца, ночное небо. «Сейчас у нас стоят замечательные ночи. Про дни этого сказать нельзя, потому что они слишком жаркие, но ночи!.. Тишина, все залито серебристым сиянием луны. От всего: от домов, от темных силуэтов деревьев, из каждого уголка веет каким-то глубоким, ни чем не нарушаемым покоем. Высоко в необъятном темном небе мерцают звезды. В воздухе носится неуловимый аромат ночных цветов».

К июлю 1944 года жизнь в освобожденном советскими войсками городе налаживается. Майя пишет: «…[школьные] испытания. Сдала я неплохо. Кажется, по всем предметам 5, под сомнением стоит только немецкий язык: не знаю точно 5 или 4. Ирочка, в нашем классе сдали все и только одна по литературе получила 2. Был прощальный вечер. Ходили на лесоразработки!»

Декабрь 1944. Майя учится в выпускном 10 классе. С волнением думает о дальнейшем пути. А пока … «Краевые контрольные работы. По алгебре многие плавали … Военрук (всего 3 года назад ученик нашей школы, а теперь инвалид Отечественной войны) и учительница по радиоделу [они ассистировали на экзамене] решили наши задания и старались передать их нам. Но … безрезультатно».

Война кончилась – и тут же 17-летняя Майя Шапошникова успешно сдала выпускные школьные экзамены. В дальнейшем она приехала в Ленинград, поступила в Политехнический институт, окончила его, и, несмотря на гуманитарный склад, хороший русский язык, проявленный в письмах, связала свою жизнь с техникой. Она всю жизнь проработала в КБ Балтийского судостроительного завода. Вышла замуж, вырастила сына, прожила счастливую жизнь. И всю жизнь не прекращалась ее дружба с Морозовыми.

Бабушка из Лесного

В 41-м ей было за 80. Васса Степановна Кустова когда-то держала прачечную. Вырастила пятерых детей одна, без мужа. Сыны погибли на Гражданской войне, остались три дочки. У всех семьи. Перед Великой Отечественной войной она жила уже одна в Лесном, на Малой Спасской улице, в маленькой комнате в деревянном домишке. По воскресеньям – о, счастливые дни – иногда приезжала младшая дочь Агриппина с дочерьми: Ириной и Людмилой. Иногда к компании присоединялся и зять Владимир Иванович. По весне внучки успевали нарвать в парке Лесотехнической академии цветов. В 30-е, ей было тогда за 70, она держала кур, сажала картошку, лук, потом завела козочку. Пасла ее на полях, там, где теперь завод «Красный Октябрь» стоит. Коза потом принесла козленочка, его, только что родившегося, поставили на пол – а у него ноги разъезжаются! Внучки так радовались только что народившейся жизни.

И вот в 1941-м грянула война. Вокруг беда, бомбежки, горе, смерть. Внучка Ирина день и ночь служит в госпитале, Люся разрывается между холодным домом, умирающим отцом и госпиталем. Старый человек – как она может помочь своим младшим? И как самой выжить? А надо ли, все конец близок.

Ирина в войну порой умудрялась вырываться навестить старушку. Как-то осенью 41-го ее стремительная фигура в гимнастерке и сапогах появилась на пороге небольшой комнаты бабушки. То-то было радости! Бабушка снабдила внучку картошкой, пятком белых сухарей и даже вытащенной из самых тайников сундука половиной плитки шоколада.

Как старушка пережила зиму 41-го – уму непостижимо. Умирали молодые, а тут, видно, старая закалка сыграла роль. Окраинный район Лесного бомбили меньше, с дровами здесь проще, земля своя есть.

И вот уже лето 42-го. Июль. Шестое. На улице Чехова семья Морозовых села за стол в день рождения матери семейства – Агриппины. Как вспоминала Ирина, «мама сварила гороховый суп… Приготовили салат и подливку из соевого молока с сахарином и черный овсяный кофе. Не успела мама взять в руки разливательную ложку, как послышался стук в дверь. С огромным букетом зелени… появилась моя дорогая бабуся. Бабушка кошмарно изменилась, кожа на лице висит… Мама дала мне мысль о доме хроников».

Через несколько дней Агриппина с дочерью Людмилой выехала в эвакуацию. 19 июля Ирина вырвалась из госпиталя навестить квартиру на ул. Чехова – и видит… Вот что записано в дневнике: «Вот и наш скромный домик. Что я вижу? От ворот, согнувшись, опираясь на дубинку, старушка с накинутым на плечи пуховым платком. Голос перехватил подкатившийся клубок. Бедная бабуся, она приехала попрощаться со своими внучатами и дочкой! Вот она окинула взглядом в последний раз окна нашей квартиры, тихо нашептывая молитву. Дорогая бабушка, такая старенькая, такая слабая, а все-таки приехала. Я ее окликнула. Радость смешалась со слезами. Зашли домой. Мамин оставленный чай принес бабусе огромную радость. Бабуся взяла деревянную чашку и сечку (рубить траву), и кружечку с блюдцем. Пошли с бабусей к тете Нюре Белавиной [сестра Вассы]….Это живые мощи. Сидит дома, обдумывает, как бы ей не уехать из города, хотя прислали повестку. В общем, грустно! Трогательная была встреча двух старушек. От обеих остались одни тени. У бабуси на лице особенно выделяется нос, раньше он не казался таким большим».

Через несколько дней, 24 июля, Ирина уже сама зашла к бабушке в Лесной. Она договорилась поместить старушку в дом хроников на ул. Смольного (психоневрологический интернат № 1, бывшие Градские богодельни). «Меня встретила осунувшаяся, еще больше похудевшая. Сундук бабуся уже раскрыла и туда мы складывали оставшееся барахло. Комод свой она накануне продала за 100 р., 200 р. она получила пенсии, да барахлишко распродала. Внучке она вручила 400 р. на сохранение и немного взяла с собой. Уложили теплое одеяло, подушку и белье – в один тюк, и посуду, переложенную бельем – в другой. Отдельно старушка взяла свою черненькую сумочку с хлебом, солью, чаем, перцем и прочими продуктами». Бабуся шагала, опираясь на свою дубинку и держа в другой руке маленький кругленький сияющий самоварчик. Ирина держала эмалированный таз, нагруженный бельем – в одной руке, и мешок с солью – в другой. Выехали в шестом часу. На трамвае с пересадками, с помощью разных людей – и моряков, и военных, и даже дистрофиков – они добрались до больницы хроников. Бабушку посадили в ванну. Сестры приемного покоя порадовали, похвалили бабушку: «…много принимаем старушек, но эта очень хорошая». Седые, как серебро, волосы бабусе подрезали.

Снова из дневника Ирины Морозовой. «…Бабуся лежит под легким одеялом, но одета тепло. Была очень рада, увидев меня. Говорит, что чувствует себя здесь лучше, т. к. может спокойно лежать, отдыхать. Кормят неплохо. Она с восторгом сообщила, что накануне кушала настоящее яйцо. По утрам им дают 20 г масла и кусочек булки. Всего хлеба имеют 500 г – это замечательно. Чай не такой крепкий, как любит бабуся. Не случайна ее просьба привезти маленький самоварчик».

17 августа 1942 года Ирина, крайне уставшая после смены в госпитале, побрела к бабусе. Бабушки в палате не было. Вот она появилась, расплакалась: думала, что внучка заболела и потому долго не была. Посидели, поговорили, она заставила Ирину съесть кусочек хлеба с маслом, сэкономленный как будто специально с утра. Как младшая ни отказывалась, бабуся угостила ее замечательно вкусной конфеткой: какао с сахаром. Ира же ей в подарок принесла кусочек сахара-рафинада и три собственноручно высушенных в ночное время сухарика. Подарила бабусе букет ромашек.

В конце августа Ирина вырвалась и навестила оставленный дом в Лесном. «На бабусином деревянном (хоть и двухэтажном) домишке остались лишь зияющие отверстия окон. Дом разбирают на дрова. Заглянула я внутрь – не осталось от живших недавно хозяев. Бедная бабуся, как я ее опечалю этой вестью! Зашла я в ЖАКТ. Управхоз сказала, что из имущества сундук отдан на сохранение директору круглой бани Горшкову, и другие вещи тоже».

Новая встреча с родной душой – 7 сентября. «О радости, с которой меня встретила бабуся, не стоит даже говорить. Даже старшая сестра заглянула в палату, поздравив бабусю с неожиданным сюрпризом. Оказывается, бабушке нездоровилось, она мне собралась уже написать письмо… Принесла я ей красной материи на теплую кофточку, безрукавку. Бабушка тоже приготовила мне в подарок несколько шоколадок (дольки) – трогательная забота. Милая моя бабушка, всегда она верна своим принципам: хоть в ущерб себе, но делать приятное. Начала она мне носки вязать – к зиме. Мечтает бабуся о … свежей картошке! Как бы мне для нее раздобыть? Да еще вареной?».

12 октября. «Нашла бабусю в саду на скамеечке под одним из многих, уже потерявших значительную часть своего роскошного наряда, но сохранившим часть засыхающей листвы деревом, мирно беседующую со старушкой.

Встрече бабуся обрадовалась до слез. Посидели мы вдвоем, поговорили. От души пожалели маму с Люсей, что не можем их видеть. Горько вспоминает бабуся мамин отъезд, ведь они не успели съездить попрощаться с ней. Мама с Люсетой в каждом письме тоже вспоминают об этом, просят всеми возможными способами загладить их вынужденную вину. Милая, чудная бабушка, она немного лучше стала выглядеть, но еще зеленая, морщины на лице глубокие. Бедная, старенькая моя бабушка, сколько ей пришлось пережить! Бабуся умудряется, несмотря на вывих руки в плече, работать. Она штопает, вяжет. Связала мне носки теплые, мастерит шарфик, красный с зелеными и белыми полосками из старого гаруса».

Врач богодельни говорил: «Какой молодец ваша бабушка. Ясный ум…».

Ноябрь 1942. «Рада была моя старушка! … Да и соседки ее наперебой спешили рассказать, поделиться своими мыслями, маленькими печалями и горестями. Бабуся сказала, что ей сегодня – настоящий праздник. Я тоже очень рада. Принесла ей кусочек селедки, кусок сахару, хлеба грамм 250, железную кружку квашеной капусты (купила на рынке – 10 рублей за 100 грамм). Ведь я когда-то очень любила квашеную капусту и, помню, бабуся всегда заботливо приготавливала мое любимое: отварную картошку с кислой капустой, огурцами и постным маслом. Чудо, как вкусно! Она всегда заставляла меня есть, не стесняться и даже обижалась, когда я, с моим «маленьким аппетитом» уничтожала лишь одну тарелку этого деликатеса. Помню, как бабуся всегда охала, что я «худею», переутомляюсь от «усиленных» занятий и заставляла без конца пить козье молоко. Милая, чудная бабушка, она всегда, всю свою жизнь заботилась о своих родных, близких. Выглядит она неважно: бледная, худая. Говорит, что врач рекомендует прогулки, но … у нее нет галош! Вот здесь-то я торжественно извлекла купленные за 130 рублей галоши, поношенные. Они оказались не очень велики. И, ко взаимному удовольствию, в них были вдеты бабусины (а когда-то еще мои для путешествий в горах Кавказа) баретки, и было принято решение, что теперь непременно бабуся будет хоть немного гулять».

Осенью бабушка была переведена в больницу им. 25 Октября, что расположилась на проспекте Москвиной. Ее положили в коридоре на пол. «Ноябрь. Милая, дорогая бабуся, она мне бесконечно дорога, особенно в эти дни, когда жизнь ее поставлена в явную опасность», – пишет в дневнике Ирина. Внучка, активная по натуре, начинает бороться: пишет письмо в газету «Ленинградская правда». Жалоба сработала.

«Вот я у серенького невзрачного домика № 18. Что-то ожидает меня за его стенами? Жива ли моя дорогая старушка? Бабусю мою я нашла уже не на полу: ее перевели в небольшую комнатку, довольно теплую. Спит она на кровати, около самой печки. Милая старушка, она никогда меня сразу не узнает: беспомощно напрягая зрение, она смотрит на входящую фигуру. Нет слов описать нашу взаимную радость … Я ей хлеба принесла грамм 500 (дорогой не выдержала – кусочек съела, на морозе он показался изумительно вкусным), кусочек сахару и коробок спичек – все ей жизненно необходимо. Хим. грелкой я ее научила пользоваться».

В декабре 1942 года Ирина снова в больнице. «Плохо она выглядит, хоть и старается бодриться. С постели не встает. Милая, дорогая бабуся, как я тебя люблю. Дорогими и значительными кажутся ее маленькие житейские жалобы, сообщаемые «по секрету» на ушко. Кусочку хлеба и селедки, принесенным мною, бабуся была очень рада. Мне бесконечно тяжело, что ничего больше я ей не могла дать. Хлеб, и тот сырой, горький, и я почти весь его уничтожила в завтрак. Бабуся вопреки моим протестам засунула мне в карман конфетку, это та норма, которую они получают утром на весь день. Вот ведь всегда она была такая. Удовлетворение, большое спокойствие она чувствует, когда сделает кому-нибудь хорошее. До боли сжимается сердце, когда смотришь на ее сморщенное, так ужасно похудевшее лицо, на серо-землистый цвет кожи. Только глаза, всегда добрые бабусины глаза сияют, как всегда большой человеческой любовью и теплотой. Милая моя, бесконечно дорогая старушка. Что я в силах сделать для тебя?»

Жалоба на плохое размещение в больнице пожилого человека имела долговременные последствия. Пришла к бабусе еще одна комиссия. «Торжественно на ушко она рассказала, как вызывали ее к директору и один из представителей, обследовавших их больницу, долго и подробно с ней беседовал, спрашивал о жизни, о первых днях по приезде, как они валялись на полу и прочее. Бабуся так же шепотом сказала, что он передал «привет ее внучке». Старушки в палате меня окружили и наперебой рассказывали, что им стало жить значительно лучше и кормят лучше. Милая моя, чудная бабушка!»

Май 1943 года. «На подушке – сморщенное бледное, как воск лицо моей дорогой старушки едва выделяется на фоне светленькой косынки, которой повязана голова. Я испугалась, казалось, сердце перестало биться: неужели умерла? Бедная моя старушечка. Нет, она жива, жива! Бабушка очень обрадовалась. Ее лицо болезненно сморщилось, она радовалась и плакала. Милая, бедная, дорогая моя старушка. Она замерзает в казенной холодной кофточке, под одним лишь легким одеялом. А я? Мне не жарко и под двумя одеялами, одно из которых теплее. … много, очень много приходится ей переносить трудностей. Долго беседовали мы, много-много мне рассказывала бабуся. Она очень волновалась обо мне. Боялась, что случилось что-нибудь, что я заболела…быть может, ранена. Даже решила, что мое последнее к ней письмо написано чужим почерком. За что переживает она столько неприятностей? Мне безумно тяжело слушать эти горести дорогой старушки. Расстроившись, я не могла даже сдержать слез, бабуся вспоминала всех, и маму, и Люсёнку, и Хвастуновых, причем обязательно должны дожить до встречи со всеми, увы, уже очень малочисленными родными. Бабуся, смеясь, пообещала жить до 150 лет. Наконец, надо уходить. Я взяла квитанции на ее вещи, получить их из камеры и принести ей хоть немного теплого. Пошла я к директору, но разрешения на получение вещей мне он не дал, пообещав, что через пару дней вещи будут выданы больной на руки. Будет ли это так? Бедная моя старушка, чего только ей не приходится переживать? Рассказывала она о ночах, когда просыпалась в залитой огненным заревом палате. Бедная бабушка, она не боялась, нет. Она, как и все вокруг, становилась на колени и начинала молиться. Бабуся думала обо мне».

В 1943 году нормы хлеба увеличились, записей о еде в блокадном дневнике стало меньше. Осенью Ирина пишет: «Очень рада, что ее увидела. А бабушка проговорилась, что очень боялась моего отъезда в Ташкент. Она говорит, что не пережила бы. А я? Нет, я конечно пережила бы, но… мне бесконечно тяжело оставить ее одну. Нет, нет, я не уеду.

…она очень слаба. Как я рада, что снова вижу мою дорогую старушку. Милая, чудная, бесконечно дорогая бабушка, ведь ты единственный человек, который остался от всех близких и дорогих людей. И в этом полуразрушенном, но дорогом нам обеим городе, ты, как немногие стойко перенесла тяжелые лишения, выпавшие на твою долю.

Бабусина приятельница Елена Сергеевна, очень симпатичная седая старушка, рассказала мне, что бабуся неважно себя стала чувствовать. Рассказала мне в стихах даже (она поэтесса) о невзгодах их жизни в больнице.

Бедные старушки! Бабушка пообещала мне, что с завтрашнего дня будет стараться делать все, чтобы чувствовать себя лучше. О, как бы мне хотелось этого. Неужели моей дорогой старушке не удастся дожить до того огромного, радостного дня, с которого начнется вновь наша мирная, трудовая и счастливая жизнь?»

Ирина вспоминает в дневнике о том, что когда еще училась в школе, в Институте, она совершенно серьезно уверяла всех, что умрет вместе с бабушкой, так как любит ее больше всех.

В 1944 году после полного снятия блокады начались разговоры о возвращении эвакуированных ленинградцев. «С бабусей я просидела часа полтора. Выглядит моя старушка неплохо. Нет, не плохо! Чувствует себя сейчас относительно бодро, чему я очень радуюсь. Говорили мы много, сразу обо всем. Бабушке хочется, чтобы скорее вернулись все родные».

Васса Степановна Кустова прожила 91 год. После войны на членов семьи Морозовых навалились новые дела, проблемы, но они периодически навещали старушку в доме хроников. Пребывание в медицинском учреждении сказалось благотворно на ее здоровье. В том числе и благодаря вниманию родных она прожила столь долгую жизнь.

Разбитая банка с супом

Конец 1930-х годов. Тучи сгущаются. Пламя Советско-финской войны опалило Ленинград, напомнило об опасности. Ирина Морозова, поступив в Политехнический институт в 1937 году, организовала в вузе курсы медсестер военного времени под шефством зав. кафедрой Военно-медицинской академии, впоследствии заместителя главного хирурга РККА С. Гирголава. Стала политруком курсов. В финскую кампанию уже работала в госпиталях, организовывала там дежурство студенток.

С началом Великой Отечественной войны мама Агриппина дома все охала: «Что-то будет?»; отец же Владимир Иванович уверенно говорил, что «немцам этот номер не пройдет» и что война закончится в самое ближайшее время. А разговоры об эвакуации вообще излишни. Из города убегут только трусы.

На второй день войны Ирина побежала в военкомат, целый день осаждала его. То же – на завтра. Тут стало ясно: завтра пошлют на фронт. Настроение приподнятое. Через два дня, наконец, отобрана в военный госпиталь № 1170. Завтра ехать на фронт!

Но скоро сам Ленинград стал фронтом. Мать Агриппина Ивановна уже сложила рюкзаки на каждого: «на особый случай».

Эвако-сортировочный эвакогоспиталь № 1170 – один из 600, что появились в городе – стал госпитальной базой фронта. Он расположился в доме 17 по Обводному каналу (сейчас здесь размещается Духовная академия). По подъездным железнодорожным путям на территорию госпиталя привозили раненых с фронта, из медсанбатов.

Ирина стала военнослужащей, старшиной медслужбы. Она с ее активным характером, энергией, способностью осваивать новое бросается в дело. Привыкает к новым обязанностям. Работает плотно, но успевает вести дневник. «Мне нравится наша врач. В перерывах между выполнением назначения врача мы, как и дежурные палатные сестры, принимаем раненых (называем их по мирной привычке «больными»), заполняем на них первый, заглавный листок истории болезни, особо тяжелых лечить будем у нас. Какое-то совсем необычное отношение у меня к каждому раненому, хочется как-то особенно бережно ему помочь».

Но тучи войны сгущаются. Тревоги, налеты, в городе сокращается продуктовый паек. Ирина держит руку на пульсе сражений на фронте, успевает заскакивать домой, навещать родных. И снова дежурства, перевязки, короткий отдых в общежитии. «Поспать удалось совсем-совсем мало» – записывает в дневнике.

В ноябре нормы продажи хлеба населению (служащим, детям, иждивенцам) снижены до 125 г в сутки. Кроме того, в хлеб вводятся добавки – например, целлюлоза (до 20–25%). Налеты повторяются все чаще. Гудят моторы самолетов в небе. По тревоге служащим госпиталя полагалось бежать в подвал в бомбоубежище. Не всегда медсестры выполняют это требование, они привыкают к будням. И вот – налет, после которого девушки увидели в своей комнате зияющие окна и разбитые стекла.

Зато в минуты затишья, когда и с работой полегче, она выходила во двор и… «С каким огромным удовольствием дышишь этим свежим прохладно-влажным воздухом». От ее взгляда, взгляда художника, владеющего в равной степени пером и карандашом, не ускользает мир вокруг, она замечает изменения в природе, признаки осени.

Наступает самая тяжелая зима 1941 года. Декабрь. Холод, голод. Напрягаются последние жизненные силы. Ирина экономит еду как только можно, чтобы передать своим – отцу, матери и сестре. Как больно было смотреть на радость, с которой приносила Люсета в дом эти крохотные порции каши, суп-болтушку, хлеб, сэкономленный из выдаваемых в госпитале 300 г. Хлеб Ирина почти не ела, да и остальное пыталась максимально экономить.

«Помню, – записывает она, – эти стеклянные баночки с болтушкой (в одну баночку помещалось несколько порций), исподтишка передаваемые голодным родственникам через дырку в заборе. К этой дырке по снегу была протоптана дорожка, а на снегу – заледенели брызги пролитого супа или болтушки при неловкой их передаче. А с каким горем, со слезами сообщила мне Люсенька, что дорогой домой от сильного мороза банка лопнула… часть супа пролилась, примерно половина его сохранилась в одном, заледенелом куске …Эти морозы были ужасны!…»

«Отец ничего не ест. Он просит хоть кусочек белой булки и кусочек сахара. Где их взять? От коржиков из сладковатой смеси муки с дурандой, черно-земляного цвета, которые выдавались лишь на детские карточки, он отворачивает голову. А нам с Люсетой они казались роскошью».

Хлеб действительно хрустел на зубах от разных примесей, папа не брал его в рот. Со слезами умоляла она папу проглотить несколько ложек манной кашки (мамуля сберегла на страшный случай горсточку крупы) и выпить полстакана крепкого чая с принесенным опять-таки ею черным сухарем и солью.

Каждый день Ира болела душой и за работу, пеклась о раненых, решала массу текущих вопросов – и думала о своих родных, которые там, в родном доме на улице Чехова, в холоде, сопротивлялись как могли. Вновь и вновь ей удавалось навестить их. Например, 1 декабря. «Дома наши получили на карточки сахар, мясо, да я им принесла часть моего пайка сахара – так что получился целый праздник. Посидели, на столе самовар, попили чаю, они пообедали, поговорили».

Кусок блокадного сахара

Мужчины в блокаду Ленинграда нередко сдавали первыми. Отец семейства Владимир Морозов еще летом 41-го остался без работы. Замкнулась блокада. Осенью, в холод, мужчина таял на глазах. С какой теплотой Ирина Морозова пишет в дневнике, что в один из ее приходов домой «папа заявил, что я молодец».

Из ее дневника. 10 декабря 1941 года. «Папа не может есть черного хлеба (действительно там добрая половина дуранды), а белого не достать ценой жизни. Соседи уступили две детские карточки в обмен на одну из наших. Но и по ним покупают пряники из той же дуранды». 12 декабря отца не стало. Весть об этом Ирине в госпиталь принесла Люсетта.

…Война, страдания, но люди сохраняли человеческое достоинство, чувство сострадания. Однажды вечером за ужином в столовой госпиталя Дуся Ефремова, сидя рядом с Ириной Морозовой за столом, угостила ее кусочком сахара (у нее офицерский паек). «Она и не подозревала, ЧТО это значило для меня. И вот, делая вид, что я пью чай с сахаром, я незаметно его отложила. Следующим утром Люсенька его унесла с очередной порцией хлеба, сухарей и отложенной кашей – домой. Никто не в силах представить, что я пережила, слушая маму о том, как перед смертью отец все-таки получил стакан горячего чая с сахаром. Это был тот самый кусочек сахара».

12 декабря. Эльза с Люсей пошли в столовую, где пообедали, а второе Люсета забрала домой (и элино тоже) уж такая Эльза душевная девушка.

16 декабря. Похороны отца. Горе так было велико, что казалось весь воздух был им пропитан. «Каждый из нас чувствовал всю тяжесть, груз того горя и слезы, душившие горло с силой, останавливались».

1942. Январь. Ирина болеет – Эльза была так добра, что «собирала весь мой паек: 300 г хлеба в день, две порции супа и второго – и отсылала эти болтушки и черные макароны или кашу домой, Лю-сетке и маме. Далее – Люсёнка по-прежнему приходила через день, забирая то немногое из еды, что я успевала скопить ей. Посылая кашу и черные макароны, я ей говорила: «Смотри, чтобы мама холодным не кушала это, непременно согрей». На что она изумленно подняла глаза и с чувством горькой истины ответила: «Да ей не утерпеть, пока это греется».

Медсестре приходилось рассчитывать, чем принесешь больше пользы родным: тем, что сходишь домой и там что-нибудь сделаешь – но в этом случае наверняка проголодаешься. Или тем, что посидишь в общежитии без обеда и ужина, сэкономив их для домашних?

Ее гложет постоянное чувство голода, о котором стыдно говорить, т. к. каждый неодобрительно смотрит на тебя, зная, что ты помогаешь домашним. В каждом взгляде читаешь укор.

Май. У Агриппины Ивановны признали дистрофию 2-й степени. Депутат наложил свою резолюцию, и она получила возможность в течение двадцати дней питаться в столовой. Эти дни казались ей райскими. Еще бы, меню столовой состояло из: утром – каша, стакан сладкого чая, бутерброд с маслом. Днем – суп, каша, стакан кислого киселя или компота. Вечером – каша, стакан сладкого чая, кусочек белой булки. Особо приятным сюрпризом встретила мама в первый день этого режима пришедшую домой Люсету: принесла ей свою порцию – кусочек белой булки, намазанной маслом. До слез больно даже смотреть на это: ведь еще из памяти не изгладилось мирное время и мирная жизнь.

Июнь. Из дневника. «Люся работает в госпитале. Мы старались сделать все, чтобы помочь хоть немного маме. Люсета карточку целиком отдавала маме, мы вдвоем с ней питались на полагавшемся мне котловом питании. О последнем многого не скажешь. Одинокие девушки жаловались, что им не хватает еды».

Июнь. Огород, землю Морозовым дали на Малой Охте. Люсетта сажает капусту и уверена, что скоро будет собирать урожай. «Бедная девочка, они с мамой нарубили ботву от редиски, сварили из нее суп, говорят очень вкусно. Сажает редиску, свеклу в надежде собрать урожай. Хотя рядом копают окопы, что говорит о реальной угрозе огородам».

Ирина получила премию – овсяный кофе и килограмм сала.

В июле 1942 года Агриппина и Люсетта уехали в эвакуацию. Теперь в блокадном кольце только она и бабушка.

Из дневника Ирины. 3 августа. «Купила пол-литра молока за 250 г хлеба, это редчайшее удовольствие. Выпила сразу все утром. Как хочется еще! Паек 200 г масла и 25 конфет получила 1 августа вечером, а сегодня уже доела последние граммы. Скорее бы 10 августа, следующая выдача пайка».

5 августа. «Обед сегодня роскошный: щи из свекольной ботвы и зелени, а на второе кусочек мяса с картофельным пюре. О, как это замечательно после бесконечного пшена, овса и пшена…».

А вот еще один день. Утром Ирине как назло так хотелось есть, что она уничтожила все 700 г хлеба, ничего не оставив даже на обед. «У меня просто неприличный аппетит, я никак не могу «войти в норму», мне все время хочется есть. …Отчего я так хочу есть?»

Как-то Ирина зашла к своей тете Нюре Беллавиной, что жила на Литейном проспекте, дом 40. «Она все жалуется. Варит щи из свеклы, купила пару стаканов черники (как мне хочется ягод!), понемногу шьет, а заказчицы ей подбрасывают продукты…».

В некоторые дни Ирина обедала нарочно попозже, думала, что перебьет аппетит. Раз на обед дали пустые щи из листьев капусты и на второе попался кусок хряща с белыми макаронами, которые она даже не стала распробывать. После обеда она уничтожила тот кусочек хлеба, что сэкономила для бабушки за последние два дня…

19 сентября. «Я положительно не бываю сыта. … Люсенькина капуста разочаровала меня».

15 октября. «Обед гадкий: щи из воды и капусты (буквально), а на второе зеленая хряпа, вероятно, тоже из щей, горькая, ужас!»

У нее достает сил замечать (после смены) состояние природы, видеть небо, звезды. «Вышла на улицу. Воздух свежий, прохладный – это особенно ощутимо после бесконечно длинных часов, проведенных нами в операционной. Темно. Ярко на небе выделяются звезды. Выхожу на рампу. Как бесконечно дороги эти темные силуэты города!» Утром ушла спать на сено.

И вновь она зашла к тете Нюре. «Выглядит она неважно, говорит, что мучает бесконечный понос. Просит хоть немного хлеба. Я дала кусочек хлеба и кусочек селедки – сэкономила от ужина и обеда как-то уже давно. Даже сама удивляюсь, как я их сумела сберечь».

И опять ее взор обращен на природу. Сколько радости приносят простые земные вещи, которые не ценишь в мирное время! «Морозец легкий, мягкий пушистый снежок. Хорошо».

Январь 1943. «Ночью я часто оставалась добровольно дежурить в шоковой палате: люблю остаться одна – ведь сейчас это так редко бывает! Тихо, ночь. Сидишь, когда уже все назначения врачей выполнены, читаешь или пишешь письма, помечтаешь… И, кажется, забудешь всю суровость и холод обстановки …Но удары и грохот там за окном, передающиеся зданию так, что и в нашем подвале заметны его содрогания, содрогания почвы постоянно напоминают о ней.

Я восхищалась погодой, весенним ярким солнечным светом и возмущалась этим противоречием – истребительным действием орудий, техники, изобретенных человеком против человека же. Какое это зверство! Жить, мыслить, изобретать и…для чего? Чтобы искуснее убивать людей, чтобы уничтожить их больше и больше … да что там!».

Апрель 1943. В отношении питания и здоровья она замечает: теперь по сравнению с теми же днями прошлого года воскресла. «Аппетит у меня вполне здоровый: хлеба явно не хватает, съедаю весь в завтрак, изредка остается на обед и …никогда на ужин. Очень хочется хоть немного масла или жира, ведь целый год, как мы его не видим».

К бессонным дежурствам на отделении, операциям, политзанятиям, совещаниям, рисованию, шахматам прибавляется и необходимость бежать по тревоге на пост МПВО – на чердак. «Ночь мне опять дежурить на чердаке по тревоге. Даже трудно сейчас представить, что настанет день, когда всех этих эффектов не будет, когда над нами вновь станет мирное небо, небо, не внушающее опасений, небо, которым можно будет совершенно естественно и искренне любоваться. Сейчас так странно: ясное звездное небо с яркой красивой луной внушает отнюдь не чувство восторга и желания любоваться им, а наоборот – народ спешит укрыться в убежище и добровольно желает темных, мглистых вечеров».

Май. Весна в разгаре. От взгляда художника не ускользает преображение в природе. «Эти деревья, покрывающиеся на глазах зеленым одеянием, говорят об упорстве жизни, о ее величии. Если доживу вновь, то никогда ни я, ни другие люди не будут равнодушны ко многому замечательному из окружающей нас жизни, что раньше не замечалось нами, не ценилось. О, многому, очень многому должна всех научить война!»

Опять пост на чердаке! «Чудесное солнечное утро. Голубое небо. Яркие солнечные лучи исключительно приятны. Воздух кажется особенно ароматным и необычно свежим. Даже как будто бы пахнет черемухой! Совсем как в мирное довоенное время щебечут птички».

22 мая 1943 года. Ее день рождения. Ирине исполнилось 24 года. «В 23 часа мы сели за «чашку чая», нас было всего лишь четверо (Сима и Валя Ляпер, Над. Вас. и я). Угощение было очень скромным, хотя и необычным в наше тяжелое время в наших условиях. Хлеб с колбасой (случайно купленной у санитара), испеченные мною блины, которые даже «пахнут яйцами» (так определили Валя Ляпер и Сима Смирнова вопреки ворчанию Н.В. о том, что я вложила в муку много соды). Конфетки! Сахарный песок, какао! Вот как шикарно!!».

В свободные минуты, отданные свежему воздуху, природе, виду города и зелени удается кое-что заметить из быта госпиталя. «…идут работники кухни на территорию, огороженную колючей проволокой – за капустой. Белые большие кочны выглядывают из широких зеленых листьев, а дальше желтоватая зелень огурцов, мохнатые метелки моркови! Шура не вытерпела и вслух высказала желание погрызть морковь, огурец или даже капусту. Наступит снова время, мирные, чудесные дни, когда все это будет доступно…».

Сентябрь. Голод и бешенный аппетит способны иной раз подвести. «В общежитии у нас поголовная «болезнь»: впервые за два года в нашем военторговском магазине продается сладкое соевое молоко. Оно в первый момент кажется очень вкусным. Затем многих начинает тошнить и долго-долго тогда человек и смотреть не может на это лакомство».

29 декабря 1943 года. «Утро. Замечательно красивое утро. Снег выпал, хотя и тонкой пеленой, но покрыл все вокруг. Немного подмерзло, хорошо. Солнце, яркое зимнее солнце так красиво освещает все вокруг.

А ночь была очень темной: ярко как нарисованные сияли звезды. Я без труда нашла Медведиц, что-то вроде Лебедя, Капеллы, и другие звезды».

В январе 1944 года город окончательно освобожден от фашистской блокады. Отныне бомбы и снаряды не рвутся на улицах. Жители и бойцы воспрянули. Война катится к границам СССР, на запад.

11 февраля. Ее смена дежурить на отделении. «Наконец сижу за столом перед открытой форточкой. Каким чудесным кажется свежий морозный воздух. Какой контраст с окружающим, каких только запахов в себе не содержащим, воздухом».

Скоро приедут ее родные мама и сестра. Впереди – мирная жизнь.

Топливо для госпиталя

Во время блокады Ленинграда проблема топлива, как и хлеба – это вопрос жизни и смерти. Для медучреждения, эвакогоспиталя № 1170 – в том числе. Ну а в госпитале работали почти одни женщины, и потому медсестра Ирина Морозова в мае 1943 года по приказу со всеми выехала на заготовку дров. Путь лежал на Карельский перешеек, где фронт против финских войск стабилизировался: он остановился на старой финской границе. Вот что пишет И. Морозова в своем дневнике.

27 мая 1943 г. «Вечер. Отъезд в лес на заготовку дров. Первая бессонная ночь, комары, комары, комары. Работают здесь все с опухшими искусанными лицами. … привыкаем к работе. … За начальника остался Кацман Я. М. – советует выбирать бревна полегче. Танец блохи. Адски устаем. Я в бригаде с Казариной и Лелей Степановой». После 3–4 дней работы у нее появилась адская боль в правом предплечье, опухоль, крепитация. Диагноз, поставленный врачом: крепитирующий тендовагинит. «Не работаю три дня. Рука в шине. Затем легкие работы: дневалю, работаю на территории. Дни жаркие, комаров – тьма. Приезжает еще партия девушек. Тоже боевое крещение».

Лес, даже в условиях войны – это живой мир, буйство природы, свобода, неожиданные встречи. Особенно на пороге лета. Ну, и глаз художника находит на лесных перелесках, дорожках, полянах, пригорках массу интересного. Новые сюжеты, линии, которые ждут своего воплощения на бумаге.

Важно еще одно: лес дарит человеку не только топливо, веками мы находит в нем и пропитание. Начало лета, ягод еще нет, зато зелень трав – свежая, сочная, нежная. Напали на щавель – обрадовались, давай его рвать. А еще живописные холмистые картины на подступах к Лемболовским высотам вызывали в душе художника воспоминания о Кавказе.

10 июня из лагеря специально выехали за щавелем. Первый раз купалась. Дорога, лес, озера, горы замечательно красивы. Дорога напомнила Ирине путь между Сочи и Гагрой.

Свободное житье вдалеке от напряженного, полного боли и страданий госпиталя – это и возможность расслабиться. Однажды девушки получили подарок, вкус которого забыли с довоенной поры – выходной день.

11 июня. «Общий выходной день. Впервые за два года! Жарко. Многие загорали – сгорели. Я тоже заснула на солнце, но ненадолго.

Ночь. Комары. Бессонница. Вновь утро-день и комары, комары, комары…

…Мы вчетвером едем за щавелем [на грузовике]. Вот полянка между горами. Сочная трава, дальше – мох. Гимнастерка надувается, как воздушный шар. Дорога чудесная! Крутые подъемы сменяются неожиданными спусками, поворотами и переездами. Приятно радуют глаз блестящие белые столбики вдоль края дороги. Вспоминается дорога по берегу Черного моря.

…собирали листья щавеля. Вечер. Я закрываю глаза и ясно-ясно вижу эти свежие, сочные листья, прячущиеся в траве, во мху».

Жизнь заставит – научишься орудовать по-мужски пилой, топором, чем угодно. Тем более, что дома у Ирины – печное отопление, работа с колуном ей знакома. А вот впрягаться лошадью… Да, катают вагонетки не только каторжники и политзеки. И медсестры тоже.

13 июня. «Капитан Томилов поставил [меня] на сбор сучьев, разбросанных по вырубленным участкам леса. Через пару часов мы уже работали на вагонетках (это самый изнуряющий труд). Дождь, комаров меньше. Спать хочется невероятно, после бессонной ночи, борьбы с комарами, поисков тихого уголка (хоть в бане, лишь бы без комаров). Комары – это ужас, ад!»

Работа на вагонетках дает о себе знать. Помимо руки, боль в которой еще напоминает о себе, начинает очень болеть поясница. Скалывали землю лопатами, делали площадку. У Ирины очень болит поясница – это, несомненно, мышечная боль. Очевидно, от солидной физической нагрузки.

«Ночь прошла кошмарно. Просыпалась от каждого движения, ибо оно вызывало острую боль в пояснице. Вчера я легла поздно. Было партсобрание, довольно длинное. Между прочим, говорили о большом количестве заболеваний. С утра не могу ни согнуться, ни разогнуться. Одеть ботинки – пытка».

Стискивая зубы, она старается преодолеть боль. Томилов сказал, что с утра они с Валей Шаровой должны ехать за щавелем. Ей же не нагнуться! Что делать? Но она упорная.

«Говорить я никому ничего не буду! На участке в лесу мы работали трое: Андрей Вич., Валя Шарова и я. Мы были в роли учениц. А Андрей – в роли преподавателя. Я тоже научилась спиливать с корня огромные сосны, березы, ольху. Научилась по правилам обрабатывать сучки и распиливать ствол на двухметровые бревна. Хорошо в лесу! Тишина! Спокойствие! Какое величие природы чувствуется во всем! По-своему красив миг падения дерева, когда подпиленное у основания дерево-великан, качнувшись, начинает падать. Вначале оно летит медленно, цепляясь ветками за соседей, затем все быстрее и быстрее, ломая сучья и ветви. И, наконец, рушится на землю».

18 июня. «Опять день работы в лесу. Я устала, но чувство удовлетворения от работы искупает усталость. Обрубала сучья, пилила бревна, носила их к штабелю. Пилить, говорят, со мной еще трудновато. Но я непременно научусь хорошо пилить. За день сложили 9 кубометров (вместо нормы 7,5). Очень тяжело тащить большие бревна к штабелю. Их надо нести на плече или на спине. На руках же очень тяжело. Первые дни, естественно, очень трудно привыкнуть, все болит. Но, конечно, пройдет, ерунда!»

Наконец, банный день. «Долго ждали воды, пока она нагрелась. Всего часа три нам повезло сидеть там: ведь мы были последней партией! После обеда я рисовала заголовок газеты».

23 июня. «Работа в лесу. Сам процесс работы складывается так: приходим утром на участок, где уже повалены деревья в предыдущий вечер. Обрубаем сучки, распиливаем на двухметровки. Таскаем на себе каждое полено до штабеля, где укладываем их высотой до 1,1 м. После обеда, когда норма по 2,5 кубометра на человека уже сделана, начинаем спиливать с корня, подготавливая тем самым работу на завтра. Под вечер, уже к концу работы, я тащила к штабелю большое березовое полено. Вдруг очень сильно кольнуло между лопатками. Я бросила бревно, в глазах помутилось. Долго не могла очухаться. Больно дышать, не согнуться».

Назавтра Ирина с утра вышла на работу в лес, но адская боль не дала работать. Врач освободила ее от работы.

3 июля. «Работала я на вагонетках. Это изнуряющая работа, но в нее постепенно втягиваешься.

На каждой вагонетке работают три человека. Называется бригада. Я работаю с Мусей Яковитовой и Костей Ермолиным (бедный мальчуган, он 1924 года рождения и остался без глаза). Труд тяжелый. Сам путь, пока толкаешь эту нагруженную 4 кубометрами вагонетку, забирает массу сил, изматывает человека, я не говорю уже о погрузке и разгрузке, когда приходится ворочать толстенные бревна.

Дождь идет точно по расписанию. Мы успеваем уехать с вагонеткой по узкоколейке, нагрузить все 4 вагонетки, приехать обратно, разгрузить их, и как по команде, начинается дождь. Так все 6 рейсов».

Изнуряющий ручной труд, тем более у новичков, у женщин (!!!) – почва для непредвиденного, для травм. И все же, получив травму, медсестра Морозова и поставить ее на одну доску не может с ранами и страданиями бойцов, защищающих родной город.

Утром 1 августа на их вагонетку налетела следующая, с дровами. «Я попала между ними…Очень сильно ушибла грудную клетку. Наша врач Бобылева М.В. делала мне холодные примочки. Нельзя быть настолько невнимательными. Ведь могло кончиться не только переломом двух ребер, а гораздо более страшным».

Хорошо, что 3 августа лесорубы уже вернулись в город. «В Ленинград, в госпиталь приехали поздно вечером. На осмотр попала к доктору Шадриной. Она поставила диагноз: перелом 3-го и 4-го ребер справа. Рентгенолог отказалась обнаружить что-либо, говоря, что граница кости и хряща на пленке не видна. Доктор Михайлова написала освобождение от работы на 4–5 дней. Осталась жить в общежитии с девочками 2-го сортировочного отделения. Поставили еще одну кровать на середину комнаты. Все дни здесь бахают кошмарно. Какой резкий контраст с тишиной леса!

Больно дышать, больно повернуться».

Но разве Морозова может сидеть без дела? «Я пошла в палаты, помочь записывать больных. Мне очень больно дышать… но разве это можно сравнить с той болью, которую переносят они? Вот уже десять дней прошло с того момента, когда я увидела надвигающуюся вагонетку с дровами, и в следующий миг – удар».

Ирина вновь и вновь вспоминает мгновения того дня в лесу, принесшие ей боль и страдания. Только время лечит, ребра потихоньку затихают.

Но цепочка заготовки топлива имела и получателя, где это топливо ждали – госпиталь. Осенью она уже вновь пригодна для физической работы.

В октябре в госпиталь прибыли вагоны с торфом. «Сегодня третий день, как все мы (главным образом сестры и вольнонаемные санитарки) под дождем разгружаем вагоны. Носим далеко за линию железнодорожных путей. Переносили торф на носилках и строили домики».

На пороге зимы все больше сил – на заготовку топлива. 19 ноября с утра девушки не успели еще что-нибудь и сделать, как сообщили, что пришли вагоны с дровами. «Быстро переодевшись, мы были уже на рампе, где вагоны уже разгружались народом. Нашему отделению выпало на долю разгрузить два американских вагона, что равносильно пяти обычным [двуосным]. Дрова как на подбор. Девушки работали все дружно.

Мы, кажется, уже привыкаем к новому режиму работы: день дежурить на отделении в палате, а среди ночи подниматься на разгрузку вагонов с дровами. А как не хотелось просыпаться в 3 часа ночи! Зато – работали хорошо. Бригада у нас была дружная – 6 человек, все военные сестры и лишь одна санитарка. Разгрузили вагон в 2-2,5 часа!»

В декабре она пишет: «Последние дни у меня болит очень в области правого легкого. Больно дышать. Теперь я выхожу на улицу только в шинели».

…Доставленные в госпиталь дрова требовалось еще и распилить! Этим занимались на берегу Монастырки. Запасенное в летний сезон 1943 года топливо очень помогло персоналу и поступившим в госпиталь раненым пережить зиму. Впереди был 1944 год, январь. Полное освобождение Ленинграда от блокады. Вот тогда и вздохнула медсестра Морозова, по-настоящему почувствовала надежду на скорую победу.

Только борьба за топливо, за тепло стоила ей большого напряжения и немалого здоровья. Но характер победил.

Ох уж эти черные глаза!

16 июля 1942 года Людмила Морозова и ее мать Агриппина выехали с эшелоном Института киноинженеров из блокированного Ленинграда в эвакуацию. Медленный, со стоянками, поезд дополз до Ладоги. Самое трудное – переправа по Ладожскому озеру до Ко-боны. Посадка в грузовик, и уже в Войбокало они размещаются в вагоне. Людмила в дневнике с грустью пишет: «Наш милый дорогой Ленинград – неужели больше никогда я не увижу его?» Многомесячный путь эвакуированных лежал через Тюмень, Новосибирск, и далее – крутой поворот на юг. В дороге – голод, недоедание, бытовая неустроенность.

Тревоги юной девушки, которая всю жизнь провела в родном доме под родительским крылом, понятны. Но в войну все взрослели быстро.

В Среднюю Азию состав въезжал по проложенному за десять лет до того Турксибу. Где сойти с поезда и обосноваться, долго решить не могли. И вот через месяц с небольшим после отправления из блокированного города – Джамбул: там сахарный завод, патока, это и стало решающим. (Двухтысячелетний город Тараз в советское время носил такое имя. Древнее имя сейчас ему возвращено) Город расположился у северного склона Киргизского хребта на реке Талас. С севера его окружает пустыня.

В сентябре Морозовы уже нашли квартиру, правда, далеко от города. Они решили подыскать другую. Стали обживаться. Каждый день Люся ходит на рынок продавать вещи и на обратном пути тащит продукты. Мечтает устроиться на сахарный завод. Они с мамой обрастают знакомствами, чтоб доставать продукты.

И почти каждый день пишет в блокированный Ленинград сестре Ирине письма. Ждет весточек от школьных подруг. Эта связь для нее очень важна; наверное, так же, как для ребенка, пришедшего первый раз в детский сад – любимая кукла.

Но первым делом – быт. «…мы достали по 4 кг сахару, рис, манную. Обещали достать комнату. … Очень хотела бы знать об Ире, Нине, Рае, Яшке. О Борисе и Сашке я почти уверена, что их нет в живых. … Подходит вечер, вспоминается все старое».

На новом месте у юного создания, конечно, – перепады настроения. … ужасная тоска находит. Неужели не вернется прежнее время? Нет, не вернется, больше никогда не будет. … «Вчера, получая хлеб, я встретила девушку из Лен-да. Она говорит, что там очень плохо, по карточкам дают квашеную траву и старую норму хлеба, и больше ничего. Какой ужас! Там ведь все перемрут!».

Но приходит новый день – и в заботах грусть уходит. Из дневника: «Были на рынке с утра и до 6 часов, но толку от этого мало. Завтра опять идти за мукой». На другой день пишет. «Ходила на рынок. Продала юбку трикотажную – 180 руб. купила массу яблок на целую неделю – 3,5 кг. Наша хозяйка ходила в село за 30 км, там очень дешевая жизнь».

Ни поехать ли туда? – закрадывается мысль.

Но пока – Джамбул, и опять все по-старому – рынок, Пестер, Старо-Ташкентская, зеленый базар, сах. завод, а предложения комнат все нет и нет.

Задор и вкус жизни у молодежи пробивается при любых тяготах. «30-го ходили вчетвером в клуб: Сарра, я, Мира и Миша (на нашей улице живет студент желдоринститута). Там были танцы, немного я потанцевала, вспомнила школьное время».

Людмила всегда была большой фантазеркой. В Джамбуле она старалась каждый вечер наворожить себе хороший сон. «Неужели я никого не встречу? Я иду на станцию, и все мне кажется, что вот-вот появится кто-нибудь из знакомых …» И во сне, и наяву встречи – только в будущем.

Наконец – переезд, в начале октября двинулись в путь в Киров-ку (Киргизия, пос. им. Кирова) на двух подводах. Это было русское село, что и определило выбор. «Темнеть здесь начинает очень рано и всю дорогу мы ехали в темноте. … стало холодно. А я была без чулок в одних туфлях. Мама-то была в чулках и носках и то холодно. Хорошо, что Фед. Абр. взял теплое одеяло и мы им покрывались. Когда подъезжали к ущелью, подул ледяной ветер, даже одеяло не спасало от холода. Часов в 12 мы ехали по ущелью. Замечательный вид, с двух сторон поднимаются горы, а внизу рядом с дорогой течет быстрая река Талас».

Улицы Кировки – глухие глинобитные заборы. Мама, Агриппина, устроилась зам. зав. по хозяйству в детские ясли. И снова – ежедневные заботы: беспокойство о сестре, еде, деньгах, письмах, тепле, работе. Морозовы собирают посылку домой, кладут сала немного, масла, лук, чеснок и семечки (всего 5 кг). На почте простояли час в ожидании писем.

И здесь центр жизни – базар, бывали там и удачные дни. «Вчера поменяла халат серый и простыню – три пуда муки. Купила фасоль, сухие яблоки для Ики».

С ноября Морозовы живут в отдельной комнате. Печки еще нет, «мы почти без обеда сидим. Только один раз я на улице на камушках сварила суп. Сейчас мама принимает ясли – ее назначили заведующей».

Желание встречи с добрым, знакомым человеком на новом месте у Людмилы не пропадает. Днем просто из головы эта мысль нейдет. «Мне все время кажется, – записывает в дневник, – что вот-вот кто-нибудь придет, или на улице встречу». Как женщине, тем более молодой, не мечтать о принце, о веселой компании?

Неумолимо пришла зима. 13 ноября. «Сегодня чудесная погода, небо чистое, солнце, блестит белый снег. Я смотрела на горы, какие они красивые. Засыпанные снегом, они стоят неподвижно на фоне чуть голубоватого неба, как на картинке».

Еще одна проблема – директивы от сестры из Ленинграда. Издалека легко советовать. «Ика пишет, что необходимо работать (ну, с этим я согласна) и жить только на заработок, ничего не продавая. Каково! Надо учиться. Я бы с великим удовольствием, но где? Разве только в киргизской школе». А тут еще «во сне все снятся конфеты и пирожные. Как я хочу конфет!»

На носу – зима 42-го. «Вчера опять очень плохой базар. Продала одну простыню 740 р. да галоши мои отдала за 500 р. Зато очень хорошо купила два пуда картошки за 225 р.».

Иногда тягучую рутину будней скрашивали яркие события. Например, путешествия. Раз в декабре 1942-го «я с Мотей на тощей лошади поехали в к/х «Карасу» и … опять ничего не достали. Мне эта поездка напоминает путешествие в Новоржев. Гиканьем, свистом и криком приходилось гнать лошадь. Но она у нас все-таки прилично бежала. По дороге в колхоз ею управляла Мотя. Встретили недалеко от Кировки ослика, впряженного в тележку, а еще впереди киргиза на лошади. Моте я сказала криком гнать лошадь, но она идти прямо не хотела. Я крикнула Моте: «А ну, догнать и перегнать осла!». Ну, мы стали во всю гнать нашу лошадку и перегнали ослика, им управлял мальчишка лет 12. Его взял задор, он погнал осла, но наша лошадка не сдавала. Всадник тоже заинтересовался, стал помогать мальчишке. Взял ослика под уздцы и поскакал. Была такая смешная картина. Бедный ослик задрал голову и несся по весь опор, но все же нас не догнал. Так мы и уехали вперед. Потом всадник киргиз нам говорит: «То лошадь маленький, а это большой» – «Наша лошадь тоже джаман» – ответили мы».

Письмо от школьной подруги Раи Оленниковой вновь всколыхнуло в душе Людмилы поток довоенных воспоминаний. «С ее письма я прямо потеряла покой. Как-то иду по улице – впереди стоят два моряка. Боже мой, один – Яшка, я уже хотела повернуть обратно и бежать (глупая привычка – бежать от знакомых). Но заставила себя идти вперед, зная, что мне это просто кажется, что это не может быть. Ну конечно, не Яшка, а какой-то замухрышка».

«Эх, Райка, Райка! Лучше бы ты мне не вспоминала о прошлом».

И вот … «Что-то я стала дурить. Это меня письма от Раи и Геры с пути истинного сбили. В воскресенье я была «потрясена» одним глазом: стою я, как всегда, продаю барахло, и чувствую, что кто-то на меня смотрит (это иногда бывает, что чувствуешь взгляд). Оборачиваюсь – вот здесь-то и было мое «потрясение» – очаровательный глаз, но … только один. Второй, к несчастью, не то выбит, не то больной, но во всяком случае, он завязан. Но этот единственный глаз был очень красивый (без всякой иронии). Подхожу к Сарре сообщить ей об этом, а она мне собиралась про него же сказать.

Теперь мы с ней «таем» при встрече с ним – это маленькое отвлечение от … жизни. Как бы мне хотелось получить от него письмо!».

Двадцатилетняя девушка – во многом еще ребенок. «Вчера мы с Саррой дурака валяли. Следили за одним глазом. Как бы с ним познакомиться?» Глаз не идет ей из головы. «Он был на базаре. Какой день был! Почему-то выходило так, что мы были почти все время вместе. Но почему мы не познакомились? Дураки!

Сарра … сообщила: Мира знает, в кого я влюблена (громко сказано, до сих пор я еще ни в кого не влюблена). В Яшку!! Смешно сказать. Я Сарре ответила, что, слава богу, три года училась с ним, но влюбленные так не поступают, как я. Правда, я недооценивала его. Это теперь честно могу сказать: «Ой, парень ничего себе».

Самый чудесный – это Сашка (был в 9 и 8 классе). Веселый, забавный с белым вихром, шутник. Чудесный парень, голубоглазый. Но где он сейчас, этот веселый парень? Не хочу и думать, что его нет в живых».

Охота за обладателем глаза привносит в жизнь игру, флирт, щекотит самолюбие. «Мирка, ведьма, видела один глаз на базаре сегодня и сразу мне не сказала. Я побежала… и конечно его уже не было. Даже одним глазом не смогла его увидеть. А Мирке был такой удобный случай познакомиться: она покупала масло, а он подошел посмотреть масло. Она не познакомилась, вот банда! В это воскресенье (послезавтра) я должна познакомиться во что бы то ни стало».

Тяжесть домашних забот и неурядиц на фоне интриги отступает. … «Сегодня надо стирать и штопать чулки. Завтра … мы с Саррой в погоне за … ним».

Вот и настал 1943 год. Январь. Воспоминания о доме, о Ленинграде. В доме Морозовых всегда были животные. Здесь же у Людмилы – чудесный Васюнька, «мое утешение. Сидит все у меня на шее и ничего знать не хочет, что Люся страдает, мечтает и скучает. … Хоть бы куда-нибудь устроиться! Ни за что не останусь в Кировке еще зиму. Уеду учиться».

21 января 1943 года приходит радостная весть: на Ленинградском фронте победа! «Блокада снята! Просто даже не верится. В марте война кончится». Какая наивность! Людмила начинает мечтать: уедем в Лен-д, снова увидим наши любимые улицы, дома, проспекты, сады. Снова войдем в нашу уютную квартирку с диваном, с коврами, с телефоном и радио.

Но проза жизни сурова. Надо устраиваться на работу. Она начала действовать. Явилась на прием к Абдраимову – начальнику райисполкома. «Ой какой он страшный! А как разговаривает! Произносит какие-то еще непонятные звуки». Сама наивность! Видно, мало с чиновниками за короткую жизнь сталкивалась.

Время неумолимо. 3 февраля. Тропинка к очаровательному глазу становится все более явной. Люся познакомилась с девушкой Валей. «Она уже 1,5 года здесь живет. Хотя, если б я жила полтора года, то не знала бы все же всю Кировку – ведь я не умею знакомиться». Как-то вечером после лекции о международном положении в клубе было выступление школьников. «Потом я осталась на кино «Боксеры». Валя была со своими знакомыми. Я … сообщила, что в Кировке есть один очень интересный молодой человек с завязанным глазом. К моему удивлению, она его прекрасно знает: «Это ведь Мишка! Я даже с ним гуляла!» Он живет с прошлого года. Был в трудармии, где и повредил глаз. Его брат – Павлик. Она была в их компании, «вместе выпивали».

Так, шансы еще более увеличиваются. 8 февраля. «С.Н. обещала познакомить нас. Ее знакомая Вольф говорила с его сестрой. Сейчас я ходила на почту. Навстречу попался старший. Иду обратно – оба стоят посередине базара. Я забыла письма дома – пошла опустить их. Они идут медленно домой и десять раз оборачиваются, рассматривая что-то вдали. Посмотрим, что будет дальше. Соня Наум. уверяет, что скоро он познакомится. Посмотрим!»

Вот что записано в дневнике на следующий день.

«Ну вчера был и день! Вернее, вечер. … В 6 ч мы с ней [Саррой] пошли за билетами…. гадали, будет или нет. Чтобы нам попались билеты рядом с ним! Будет ли он вообще. … Вечер прекрасный, тихо. … Пришло время идти в кино. По дороге встретили еще С.Н. с Вольф. Кино, в фойе двери закрыты почему-то, а у кассы света нет. Никого из них не видно. … Сарра поднялась на ступеньки, а я осталась у дверей. Вдруг меня кто-то спрашивает: «Что, здесь впускают в кино?». Я оглянулась … ОН. Боже мой, я чуть не потеряла дар речи. «Нет, я не знаю, где впускают». Я побежала к Саррке, ущипнула ее: «Здесь?» – «Здесь». Настроение сразу поднялось. Наш ряд 12 середина, как раз в проходе. Подходим – он с товарищем сидят на наших местах. Что делать? Попросить встать? Неудобно. Ну, мы всех рассадили, а нам с Саррой негде сесть. Сзади них 2 свободных места. Мы сели туда. Рядом с ними сидят Саррина хозяйка и 2 соседки. Они говорят: «Девочки, садитесь на свои места. Попросите их сойти».

Он очень смутился, встал и предлагает нам пересесть. Нам тоже неудобно, мы сказали, сидите пока не выгонят. Ну, сели снова по местам. Входит вся эта компания и эта «выдра» в рыжем пальто. И этот нахал, его товарищ, просит уступить ей место! Он, конечно, уступил, но мы не выдержали – уступать места наши этой парочке? Ни в коем случае! Мы попросили их пересесть назад. Этот нахал стал сопротивляться. Прямо безобразие! Так и просидели мы все же на своих местах. А он сидел впереди один (это очень хорошо!)».

Вот и довелось Люсе оказаться рядом с милым сердцу человеком. О, молодость, молодость! Фантазии разгораются. «Только что пришла из бани. Причесала волосы. Мне надо их спешно высушить. Вечером идем в кино. Опять увижу. Что за погода на дворе? Весна! Самая настоящая весна! Солнце печет, даже жарко. Вышла на улицу, стало как-то радостно на душе. Широко, широко! Какой роскошный день!».

Если и не на следующий день, то через два дня Людмила записывает …

«Ну, вчера мы и нагулялись с Саррой! Взад-вперед ходили мимо базара (!). Я решила, что знакомиться не стоит. Если захотят, то пусть это будет не с моей стороны. Со вчерашнего дня вдруг изменилась погода. Снегу насыпало, точно в Ленинграде».

Кино становится манящим и отпугивающим местом, где крутится барабан жребия: увижу или не увижу его?

16 февраля. «Через 40 минут я иду в кино. Сегодня «Маскарад»! Как давно я мечтала его посмотреть! Будут ли они? Я давно не видела белой повязки, хотя не очень жажду ее видеть».

Что в итоге произошло, нам неизвестно. Только после кино …

«Вот сижу одна, коптилка горит, Васька [кот] на руках. Он сегодня пропал – забрался на крышу. Я его искала, кричала, а его нет. Мы уже чуть не плакали, что наш беленький катуська пропал, но он вернулся …».

28 февраля вводятся новые обозначения: «она», «ее сестра» и «просто сестра». Итак, «все были в сборе. «Просто сестра отказывается здороваться со мной. У «ее сестры» оказывается голубые глаза. «Ее» же глаза последнее время не видела, «она» их что-то отводит.

Дело осложняется. Сперва еще можно было познакомиться. Теперь же, когда обе стороны знают, что их знают, случайного знакомства не может быть. Еще этот «нахал», как-то идя мне навстречу и поравнявшись со мной, сказал прямо в лицо: «Симпатия». Чья? Они смеются.

Ерунда, глупости! Не надо ни о чем думать и фантазировать!».

И вот 2 марта – «Свершилось! Только не совсем еще. Идем мы с Саррой на базар. Подходим покупать мясо. Выдра продает мыло. (Мне ее неприятно теперь называть «выдрой», ведь она мне сообщила приятную вещь). Подходит она ко мне, просит на пару слов. «С вами хочет познакомиться один парень из Бессарабии». Боже мой! Что же это такое! Я только вчера потеряла всякую надежду. Оказывается, вчера, когда он сидел с ней (рыжей) целый день и когда я теряла надежду, он попросил ее познакомить его со мной.

Я этой «рыжей» не ответила ничего… Когда она спросила: «Знаете, здесь такой Миша ходит» – я говорю, что не знаю. «Да он с повязкой на глазу ходит. – А, с повязкой, видела, видела». Она предупредила меня, что он придет на базар и там она познакомит нас.

Но сейчас же я знакомиться не могу. Что я буду говорить? Это всегдашняя моя зацепка. Да еще Саррка-ведьма не хочет со мной вместе знакомиться.

Мы с Саррой пошли на почту, а он идет навстречу. Остановился со своей сестрой, разговаривает. На нас показывает. Нет, так скоро мы не познакомимся. Пускай несколько дней пройдет!».

8 марта. «Как-то вечером гадала у Вольф. Точно, все как она сказала, не помню, но все хорошее. Этому я, конечно, не верю, но интересно. Давно не видела (его)…Даже вчера в воскресенье тоже не было. Зато сегодня видела два раза и верхом на коне».

Конечно, ленинградская девушка из интеллигентной семьи не мыслит себя без книг. Людмила записывает: «Кончила «Байрон» Андре Моруа. Изумительная книга. Я ничего не могла делать, пока ее читала. Забросила все письма и дела. Прочла еще «Коварство и любовь» и «Дон Карлос». После этих книг ничего не хочется читать. Я сегодня злющая-презлющая».

Весна все настойчивее заявляет о своих правах. «Вот один день была хорошая погода. И я видела … брата … Миши в Кировке нет, куда-то уехал.

… Как здесь тоскливо! Мират [собака] – мой преданный друг. Ходит за мной по пятам. Носит в зубах все, что я дам. Киргизы, если увидят, охают и головами качают.

Стало скучно с тех пор, как их нет. Брата забрали в трудармию, а он в Джамбуле».

15 апреля. «Какие у него чудесные глаза!! Прелесть. С братом даже разговаривала (он вернулся временно). Я в воскресенье продавала зеленые туфли. Одна женщина их хотела купить, но с кем-нибудь посоветоваться. Так в советники она выбрала его брата. Ну, он, конечно, расхвалил их. Видела его еще в кино, а вчера они оба ушли: он – в Джамбул на работу, брат – в армию».

В Советской стране майские праздники – святое. Естественно, демонстрации, концерты, вечера. 2 мая. «Итак, мы пришли вечером в клуб. Они были там. Мы втроем сели на скамейку. По очереди танцевали друг с другом. Они сидели наискосок от нас. Некоторые из девушек ведь знают нас (его сестра, «рыжая», Нина). Но они не подходят к нам. …Сарра разговорилась с Ниной. Сарра пошла с Полей танцевать. Поля познакомила меня со всеми, кто сидел, в том числе был и «нахал» – отныне Петр Бонария. Я с ним пошла танцевать. С Мишей так и не познакомилась, т.к. он танцевал. Через некоторое время нас познакомили и с Мишей. Какой он был интересный в тот вечер – в черном костюме, волосы у него завиваются (чудесная шевелюра).

С ним я танцевала танго и фокстрот. Он очень хорошо держится, танцует просто. К сожалению, бал скоро кончился. После него мы вышли и разошлись.

Сегодня он уехал в Джамбул (я сама видела издали). Стало очень тоскливо! Вспоминается все, все, все старое.

… Сейчас пойду в кино, но его там уже не будет. Когда-то он еще приедет сюда? Смешно: раньше встречались не здоровались, а теперь встретимся – поздороваемся, а знаем друг друга ничуть не больше. Может, мне еще скоро придется забыть обо всем этом».

В тот год на своем огороде Морозовы вырастили много огурцов. Люся меняла их в яслях на яблоки. Посадили кукурузу, помидоров уродилось тоже много… На крыше дома ленинградки навострилась помидоры сушить.

Последняя капля в те же майские дни. 3 мая. «Сегодня мне уже и свет не мил. С утра я еще хандрила все из-за этого вечера. Но позже мне преподнесли более «приятное» – повестка в военкомат на комиссию. Мне кажется, что я уверена, меня не возьмут, т.к. у меня есть даже вызов в институт. Но состояние мое очень неприятное. Жизнь не мила стала. Помню, так же было, когда в Лен-де приносили повестки на окопы».

… В сентябре 1943 года Людмила уехала в Ташкент, поступила в Ленинградский политехнический институт, который там находился в войну.

Под общежитие политеха отдали Дом культуры железнодорожников. Люся Морозова нашла место для жилья, появились друзья. В большом зале ДК продолжали крутить фильмы, и студенты смотрели кино с другой стороны экрана. Под песню из фильма «В старом Чикаго» девушки отплясывали канкан. Жили весело, смеялись. Когда в городе было жарко, 40 градусов, с 6 утра забирались заниматься на крышу ДК, прятались за трубы в тень. В институте занятия шли до 12 часов, потом – жара.

Раз на собрании политехнического института Николай Меренищев – приятель Ирины Морозовой по комсомольской работе – торжественно объявил: «Среди нас есть награжденные медалью «За оборону Ленинграда». Он имел в виду Люсю Морозову. «Ирина написала из Ленинграда, что я есть в списке награжденных от госпиталя, и эта весть сразу разлетелась по вузу».

В 1944 году после полного снятия блокады Ленинграда Морозовы вернулись в родной город. Встречи и контакты в пору юности в далекой Кировке времен войны отложились в ее нравственном багаже, взрастили жизненный опыт, который позволил Людмиле стать глубоким человеком, хорошим специалистом и руководителем в пору зрелости.

Соль

2008 год, ноябрь. Самарканд. Заканчивается отпуск. Я сажусь в поезд, который повезет меня домой, в Петербург. В вагоне, в отличие от дороги на юг из дома, предпринятой неделю назад – свободно. В купе я один. Поездная бригада, как и в поезде Петербург–Ташкент – узбекская. Из коридора вагона, из мобильных телефонов поджарых, загорелых с хитроватым взглядом узбеков доносится национальная музыка, точнее, попса в национальном стиле. Это хорошо, народ хранит, так или иначе, свой дух, свои традиции, у нас же слушают музыку без русского колорита. Проводник и его компания суетятся, готовят плов, заваривают чай, едят лепешки. У меня все свое, только кипятком время от времени пробавляюсь. Его приносят в заварном чайнике вместе с пиалой, оба предмета расписаны по белому фону темно-синим орнаментом в виде традиционного тюльпана. Как красиво!

Мне в поезде – не скучно. Смотрю в окно, сидя или стоя у себя, или в коридоре, прильнув к окну, то и дело прижимаясь грудью к стеклу, дабы было удобнее пройти кому-то за твоей спиной. Листаю песенник, напеваю про себя, рисую в планшете маркером линии, орнамент, деревья, зверей – что придется. Все это стало моим привычным занятием еще во времена командировок по делам газеты. Вот проезжаю Чарджоу: одноэтажные мазанковые дома пегого цвета, заборы редко где, на дворе кое-где виднеется тандыр. Бродят голодные изнуренные жарой собаки. По высокому мосту не спеша состав пересекает водную гладь Аму-Дарьи. Средь скучного однообразного пейзажа непривычно видеть голубую гладь воды, буйство жизни по берегам. Где-то в верховьях во время эвакуации моя мама была благодарна этой реке, поившей по арыкам огороды узбеков и пришлых не по своей воле ленинградцев.

На остановке, конечно же, подходят местные в халатах, продают дыни. Этот сорт так и называется «чарджоу». Набравшись терпения, решаю купить дыню позже, ближе к границе.

… Я задумал это путешествие, зная, что во время эвакуации 1942-1944 годов мама и бабушка оказались в Узбекистане, Киргизии, а некоторое время жили в Казахстане. В качестве цели я выбрал древний, богатый сокровищами Самарканд, где мои близкие тоже жили некоторое время. У меня погружение в восточную экзотику на шесть дней получилось не столь глубоким, как у них, моих родных. И вот – путь домой. А как было у них?

…Лето 1944 года. Ташкент. Наконец, получены пропуска в освобожденный от блокады Ленинград.

– Люсетта, ты знаешь, ты знаешь! – Агриппина Ивановна захлебывалась от радости. – Мы получили! Получили пропуска наконец! – она вбежала в комнату, держа в руке листки бумаги.

Эшелон Ленинградского политехнического института отправлялся через два дня. Морозовы связали тюки, накупили лепешек в дорогу, взяли мешочек с яблоками и сливами. Ведь на юге все поспевает раньше!

Паровоз, окутав перрон и радостных от скорого возвращения домой студентов клубами пара, издал протяжный, совсем не тревожный, обнадеживающий гудок. Молодежь запрыгнула на подножку. Тронулись. Перед взором каждого – родной город, родной дом, близкие, оставленные в окруженном Ленинграде, выстоявшие блокаду. Как им теперь?

Путь – по Ташкентской дороге, самому короткому маршруту в центр страны. Стальная колея, стелясь вдоль Сыр-Дарьи, несет ленинградцев на север. В вагоне – приподнятое настроение, звонкие голоса, смех. Скоро все взмокли от жары, от раскаленной крыши вагона, несмотря на открытые окна. Парни выходят в тамбур, курят, открывают дверь наружу – только проводник, единственный на несколько вагонов, пробегая, ругает смельчаков. Поезд ползет, то и дело останавливаясь. Люсеттины подруги Лида Орлова и Тата Кракау устроились в том же вагоне, только в другом отделении. Девушки не могут долго друг без друга, то и дело навещают отсек, где устроились Морозовы.

За окном проплывает бескрайняя равнина, полупустыня, степь. Серый песок, черная галька. Временами осока, возле жилища – одинокие сиротливые деревья: абрикос, вишня. На остановках девушки высыпали на перрон. Наслаждались движением, гуляли вдоль состава, дышали воздухом. Лишь только раздастся гудок паровоза, запрыгивали, карабкались в вагон. Ползущий, как черепаха, состав не спеша вползал в большие поселения, останавливался у протяженных неустроенных низких перронов. Чимкент, Кзыл-Орда, Аральск… Железная дорога огибает Аральское море с севера. До чего жарко в вагоне! Неужели морской ветер не принесет свежесть?

Как только заскрипели тормоза на перроне в Аральске, в проходе вагона замелькали цветастые халаты казашек. «Туз, туз. Сол» – по-птичьи закудахтали чернявые узкоглазые жительницы востока.

Оказывается … Местные стали предлагать по дешевке соль! Город на одноименном море много лет живет промыслом соли. В десятке километров к востоку лежит озеро Жаксыкытыш, площадью 75 кв. км. На нем с незапамятных времен добывают самосадочную соль. Ну, и ленинградцы, каждая семья, да и Морозовы в том числе, заспешили вниз, на перрон. Все снуют, торгуются, выбирают. А потом волокут мешки к вагону, сопя, подымают, помогают друг другу.

Раздается удар вокзального колокола. Паровоз дает свисток. Состав медленно трогается. Поезд набирает ход, шлейф дыма вновь стелется вдоль состава и тает вдали. Змея вагонов ползет, ползет, оставляя станцию позади. Не спеша, как будто раздумывая, стоит набирать ход или подождать, поезд проезжает несколько десятков километров. Кряхтя, замедляет ход, потом вновь разгоняется. Высоким фальцетом запели колеса. Это что-то новое. И снова остановка. Что случилось? Стоим, ждем, пассажиры поминутно спрашивают друг у друга. Никто ничего не знает. Вот молодой деятельный мужчина, по виду уже не студент, может, преподаватель, спрыгивает с подножки и идет к смуглому проводнику, спешно бегущему вдоль состава. Тот ему что-то растолковывает, активно жестикулируя, и спешит дальше. Мужчина кивает головой, озадаченный, забирается в вагон – и объясняет скопившимся вокруг него попутчикам: убираем соль с прохода. Поезд не поедет, если все мешки будут стоять с одного борта. Потому что все вагоны от неравномерной нагрузки наклонились, это создает проблемы, в том числе при торможении.

Поднимается шум, суета в вагоне. Мешки переставляются, какие-то засовываются под койку по одному и другому борту, какие-то остаются там, где стояли. По вагонам проходит проводник-узбек вместе с кем-то в спецовке из паровозной бригады. Скользят цепким глазом, беглым, но точным взглядом оценивают расположение тяжестей. Идут дальше. Через час потихоньку, с натужным скрипом, медленно состав начинает движение. Все идет медленно, медленно, потом набирает по чуть-чуть ход. И, разогнавшись до привычных 60-80 км/ч, уже уверенно бежит домой, в Ленинград.

… 2008 год. Я еду домой, на север по другой трассе. В мое время уже была построена идущая вдоль Аму-Дарьи и через Астрахань более короткая железная дорога в центр СССР. В детстве лозунги с первых страниц газет застревают в голове автоматом. В 1960–1980-е годы славились ударные комсомольские стройки. Одна из них – железная дорога Бейнеу–Кунград. По ней я как раз и ехал мимо знакомой только по названию конфет пустыне Каракумы. Это – слева, справа у меня Кузылкумы. Если в первой – черный песок, то в Кызылкумах – красный, хотя я разницы не вижу. Пески – лишь местами, в основном каменистая почва, такыр – растрескавшаяся трещинами, словно пазлом из многоугольников, глинистая корка. Кое-где кочки сухой травы. Глаза искали известную со школьных лет верблюжью колючку. Вот и приземистое колючее деревце – саксаул, единственный вид топлива в здешних местах.

Аральское море подтачивала-подтачивала цивилизация – и вот оно почти исчезло. С детства я слышал о нем, знал о джейранах и сайгаках, об угрозе гибели. И оно случилось. Море разделилось на западный, северный Арал, и еще бог знает какой. До боли в глазах, нетерпеливо ожидая, когда серое каменистое плато упадет уступом и освободит горизонт, всматривался я на северо-восток, в заслоняющие друг друга барханы и плато. Не знал, что Арала нет. Да и в любом случае он далеко.

До чего озадачили и удивили меня стоящие вне поселений прямоугольные глинобитные заборчики с башенками по углам. Кругом – хоть шаром покати, и они вот такие аккуратные. Стоят, тесно прижавшись друг к другу, творения жителя пустыни – прямоугольники резных оградок, иные покрыты сложенным из камней восточным миникуполом. Совершенно непривычно на пустой до горизонта скучной равнине. Так это же кладбища! Последний приют жителя Востока. Встречают и небольшие группки заборчиков, и побольше. Конечно же, не отрываю глаз от лениво шагающего верблюда. Непривычно видеть старожила пустыни рядом с признаками цивилизации – емкостями для газа и нефтепродуктов, да и с телеграфными столбами. Они местами тянутся вдоль железнодорожного пути, потом куда-то убегают в сторону, а позже снова выстраиваются у рельсов.

…1944. После Арала за окном побежала бескрайняя степь. Стелился ковыль, не спеша вырастали покатые сопки. В вагоне – духота, жарко, все окна открыты. Вот и Актюбинск. Поезд, то поглощенный шлейфом паровозного дыма, то бегущий рядом с ним, уклонялся то вправо, то влево, извивался среди склонов. Это уже Мугоджары – гряды сопок, южные отроги Уральских гор. Родиной запахло! В лощинах замелькали скромными группами невысокие кривоствольные березы. Точно, скоро дом, и береза кивает нам издали.

Неожиданно стали чаще мелькать убогие сельские дома, заборы, пыльные дороги и палисадники. Застучали колеса на стрелках, скорость сбавили. Неужели большая станция? В дальней тягучей дороге это – всегда радость. «Соль-Илецк» было написано на крыше вокзала. Заскрипели тормоза, остановка. К двери вагона засеменили уже не узбечки, но все-таки южанки: в шароварах, кое-кто в халате. Каждая старается, с натугой тащит мешок. – Что даете, родимые? – загалдели сходившие со ступеней ленинградцы. Соль! Опять соль. Город издревле славится соледобычей. «Да мы-то уже набрали», – как бы извиняясь, бросают в открывшуюся дверь вагона ленинградцы. Тем не менее несколько покупателей нашлось. Всем нужна соль!

…Обратно из эвакуации летом 1944 года Морозовы ехали три недели. Въехав в город, маневрируя, часто останавливаясь, стуча колесами на стрелках, состав обогнул по кольцу железнодорожный узел, пересек Неву, и заехал по подъездной ветке на Выборгскую сторону, прямо во двор Политехнического института. Вот мы дома!

Щукарь Хвастунов

Отцом Бориса Хвастунова был Александр Георгиевич Хвастунов, до революции служивший бухгалтером в типографии издательства А.А. Суворина. А матерью – Анна Ивановна, урожденная Кустова. Через сестру Агриппину она породнилась с Морозовыми-Лобановскими.

Семья бухгалтера. И кто бы мог подумать, что сын станет моряком, к тому же подводником? Только детство его прошло в Петрограде-Ленинграде, городе на воде, и жил он тогда на Выборгской, недалеко от Невы, правда, Малой.

После семи классов парень пошел в школу-верфь «Юный водник», привлеченный, помимо увлекательной перспективы, стипендией, питанием и обмундированием курсантов. Учился на моториста: ведь на дворе гремел век моторов, автомобилей в 1930-е годы становилось все больше, советские самолеты бороздили воздушный океан, а корабли – водный. При этом ребята в школе получали и среднее образование.

Большому кораблю – большое плавание. После школы Борис идет на речной флот. Когда в 1937-м пришла повестка из военкомата, решение комиссии было однозначным: отличная профессиональная и физическая подготовка, годится для подводного флота. Как раз в это время в СССР активно сходили со стапелей подводные корабли. В воздухе пахло порохом.

Пять месяцев курсант штурмует науку подводника в подплаве (учебном отряде подводного плавания) им. Кирова, что расположился на Васильевском острове у самого залива. Уже пять лет, как в бывшей церкви была оборудована учебно-тренировочная станция с башней-бассейном высотой 21 метр, в нем курсанты отрабатывали выход из затонувшей подводной лодки. До конца 1930-х годов отряд был единственным в стране учебным заведением, готовящем моряков-подводников.

Окончил отряд – значит, парень с Выборгской и по теории успешен, и выдержал испытание барокамерой. Тут он получил назначение на недавно созданный Тихоокеанский флот (ТОФ).

На «Щуку» № 126, которая вышла с завода только что, в 1936 году.

Средняя подлодка с океанским форштевнем и обтекаемой рубкой лимузинного типа (согласно модификации) выглядела экзотично. Она при длине 58 метров и подводном водоизмещении 707 тонны могла погружаться на глубину до 90 метров, при этом рабочая глубина – 75 метров. ПЛ была рассчитана на непрерывное пребывание под водой до 10 суток, имела надводную скорость до 14 узлов. На вооружении состояли шесть торпедных аппаратов и две пушки калибра 45 мм. Оснащена двумя двигателями мощностью по 800 л.с. – на их обслуживании и предстояло служить мотористу Хвастунову. Всего экипаж насчитывал 38 человек плюс 6 человек командного состава. Лодку ввели в состав 33 дивизиона ПЛ, в 3 бригаду ПЛ ТОФ.

«Щуку» отличала простота конструкции, надежность механизмов и большой запас прочности.. Благодаря сравнительно небольшим размерам ПЛ была поворотлива и почти неуловима для охотников.

Вот Борис проник в свой пятый отсек, где ему предстоит прослужить годы. Два четырехтактных дизеля, придавленные низким сводом корпуса и шпангоутами, выглядят еще внушительнее. Выстроились в линеечку крышки восьми цилиндров. Здесь же масса механизмов, систем, газоотводных клапанов и устройств. Борису было приятно, что подлодку построили в его родном его Ленинграде.

Прибывший к месту службы молодой краснофлотец сдает зачет на знание корабля и уже в октябре выходит в море. 14 октября Щ-126 покидает главную базу ТОФ – бухту Золотой Рог, идет в залив Петра Великого – и до Находки (это километров 150), с возвращением через пять дней. О мелководье беспокоиться в плавании не приходилось: средняя глубина Японского моря – до 1500 м, максимальные же глубины перевалили за 3 км.

Здесь молодой подводник испытал, что значит, когда по команде командира «Полный вперед!» мотористы выжимают из дизеля все, что можно. Когда в ушах гремит и в голове стучит, жара, ребята снуют по узкому проходу, руки в солярке, а роба и брюки стоял колом от грязи.

Через четыре дня корабль вышел из Находки с охватом акватории Японского моря, и отшвартовался в 500 км к северу от «Владика» в заливе Владимира. В этом заливе и заливе Ольга в середине 30-х была создана Владимиро-Ольгинская военно-морская база (ВМБ). Всего за 1937 год подводная лодка прошла 2390 миль.

Можно представить, что испытывал 22-летний Борис, поднимаясь в редкие минуты надводного хода лодки (когда он не нужен у дизелей) в рубку и оглядывая волнистую линию прибрежных сопок, ощущая шелест волн у форштевня. Такого на Балтике не увидишь. И даже в ненастный день, когда в рубке свистел ветер, от картин, что менялись там, где лежал берег, и там, море сливалось с небом, дух захватывало.

За несколько месяцев краснофлотец Хвастунов хочешь – не хочешь привык к температуре до 50 град. в дизельном отсеке, но главное, освоил и полюбил движок лодки. Научился понимать его характер, настроение, особенности поведения – т.е. принимать его как живое существо. Ну, а жара в первую дальневосточную зиму даже стала козырем дизелистов: во всех отсеках, если шли поверху, матросы дрожали от холода, лишь пятый отсек жил, несмотря на неимоверный шум, припеваючи.

Освоился Борис и в базе. В декабре 1937-го Щ-126 с трудом протиснулась к пирсу в затянутую льдом Среднюю бухту, это одна их трех, которых обнимает дугой берега залив Владимира. Поселок Ракушка только начинал строиться. Для офицеров отвели избу, а рядовой состав отправился в барак – в казарму. Удобства невеликие, но тут можно уже было развернуть плечи, зажатые теснотой подлодки. Занимались хозяйственными работами, заготавливали дрова для печи – на дворе как-никак стояла зима. Отрабатывали наряды и дежурства. И боевая подготовка – о ней не забывали. Тренировались в стрельбе из винтовки, бегали кроссы, изучали матчасть, комиссар проводил политзанятия.

На них моряки почувствовали, что в воздухе все плотней запахло порохом. Японцы наращивают силы, стараясь достичь гегемонии в Азии. Идут на диверсии. Так, летом 1938 года произошел конфликт на озере Хасан. ТОФ при этом был приведен в готовность № 1.

По приказу командира лодки ст. лейтенанта В.Л. Жернакова корабль стал чаще выходить на боевые артиллерийские стрельбы по плавучим мишеням – в качестве них ставили старые шаланды. Торпеды берегли, но несколько раз давали залп из подводного и надводного положения. Так или иначе, ждали боевого столкновения с японцами.

В 1939 году Щ-126 неоднократно ходила под брейд-вымпелом командира бригады ПЛ и командира дивизиона ПЛ. Были заходы в базы в Находку, залив Америка (ныне залив Находка) и другие места базирования ПЛ.

Менее чем через год после Ханко произошел куда более масштабный вооруженный конфликт на реке Халкин-Гол. Японцы пошли ва-банк. А в сентябре 1939 года была развязана 2-я Мировая война.

В первые ее месяцы до советских моряков на Тихом океане через полмира докатываются вести об успехах германских подводников в Атлантике и о поражениях британского королевского ВМФ.

В феврале 1940 года хорошо проявивший себя в деле краснофлотец Хвастунов отправлен на трехмесячные курсы для переподготовки в качестве младшего командира. По окончании он стал командиром отделения, а в январе 1941 года Борису было присвоено звание старшина I статьи.

Подводная лодка ежемесячно выходит в автономку. Тут всякое бывало: штормовая волна захлестывала рубку, наверху продувало, как от винтов самолета. А при качке, когда жадно ешь, голоден, попробуй не переверни миску с макаронами!

Начавшаяся в июне 1941 года на западной границе СССР Великая Отечественная война, казалось бы, не коснулась восточных границ, поскольку весной 1941 года между СССР и Японией был подписан Пакт о нейтралитете. Тем не менее командиры настойчиво форсировали боевую подготовку экипажей. Изредка просачивались сведения о гибели товарищей по флоту. Так, летом на своих минах в районе Владивостока подорвались две «Малютки».

Декабрь 1941-го принес два громких события в противоположных точках мира, где велась борьба с державами «оси». После кровопролитных боев советские войска под Москвой перешли в контрнаступление, и тем самым усилилась вера в победу над врагом. А через два дня американцы вступили в войну, хотя этому и предшествовала трагедия главной военно-морской базы США на Тихом океане – Перл-Харбора. Это означало резкое изменение соотношения сил на Тихом океане в пользу Японии.

В марте 1942 года корабли ТОФ были приведены в полную боевую готовность. Лодки ТОФ продолжали боевое патрулирование. Однако не только командование настороженно прислушивалось к развертыванию военно-морских сил Японии и противоборству с США.

Еще в начале 1942 года распространился слух, что страна восходящего солнца, ободренная успехом в Перл-Харборе, готовится к вторжению в СССР. Наступил июнь, и за событиями на атолле Мидуэй подводники следили с особым вниманием. После первой схватки двух держав напряженность выросла. На этот раз японцы были повержены.

Ну, а Борис Хвастунов в 1942 году после прохождения обучения – уже главный старшина.

Пошел третий год Великой Отечественной войны. В 1943 году под командованием капитан-лейтенанта В. А. Морозова корабль регулярно ходил в автономное плавание с базированием в Находке. Между плаваниями, в береговой базе или у стенки плавбазы служба была более размеренная: подъем, приборка, питание в столовой, несение нарядом вахты.

В ноябре 1943 года на Тегеранской конференции, учитывая систематическое нарушение Японией пакта о нейтралитете и ее помощь гитлеровский Германии, Сталин заявил, что Советский Союз после поражения фашистской Германии объявит войну Японии.

Даже в условиях войны в 1944-1945 годах в бригаде ПЛ проводились мероприятия, обычные для армии и флота: строевой смотр, конкурс художественной самодеятельности, почетная вахта ко дню РККА, шлюпочные гонки, лыжная эстафета.

23 февраля 1944 года ПЛ Щ-126 была признана лучшей в 12 дивизионе. К празднику была выставлена почетная вахта. Прошли лыжные соревнования, концерт художественной самодеятельности.

1 мая 1944 года, когда подлодка стояла в базе Находка, Борис писал в Ленинград своей двоюродной сестре Ирине: «Сегодня первое мая, праздник и первый теплый весенний день у нас конечно сейчас не как в Ленинграде, там демонстрации, народу много, музыка, веселье. Мы же стоим на охране границ. У нас тишина и бдительность. Лишь слышно, как вода журчит по борту да радио дает музыку. И так весь день или играешь в домино или стоишь на вахте. Сегодня я сижу и пишу письма тебе, Ляле и Людмиле».

Ни слова о боевой работе, о службе. Как учили.

В 1944 году Красная Армия вышла к западным границам страны и погнала врага дальше в его логово. 11 сентября 1944 года Борис пишет сестре:

«Вот уже три раза как подойдем и почтальон сбегает на почту, я первый его встречаю и он мне подает маленький желтый конверт, но я сразу спрашиваю а еще из Ленинграда, он мне говорит, чернила разводят, ну а маленькие конверты мне присылает Люся. Ира! Лето пролетело так быстро, что не успел налюбоваться природой. Полчаса пришлось слушать морскую травлю одного друга Петю, пришел с деревни, ходил за сливами за 20 километров ну и стал рассказывать о жизни деревенской. Съел пять помидор и стакан слив. Сейчас мяучу как кот, облизываюсь и продолжаю писать. Да, вчера попробовал арбуза и больше в этом году их видеть не придется. Вообще на счет зелени у нас туго, потому что редко бываем у берегов как раз когда их снимают.

Посылаю тебе фото последнего производства фотолюбителей, т.к. специалистов тут не было и наверно не будет. Не сердись, что оставляю обратную сторону пустой, надо идти проверять корабли, а время уже 2330. Поэтому желаю отослать письмо утром с катером, мне приходится кончать».

В январе 1945-го на лодку пришли вновь призванные моряки. На Хвастунова как на командира отделения легла задача довести подготовку салажат, чтобы они стали равноправными членами маленького коллектива.

В феврале 1945 года ко дню РККА и ВМФ главному старшине Хвастунову приказом командира бригады была объявлена благодарность. Продолжаются занятия и во время плавания, и на берегу.

25 апреля 1945 года он пишет сестре: «Настала весна. Но еще не удалось посидеть на солнце и погреться и 1 мая конечно не придется так как солнце греет только у берега. Вообще жизнь исключительно глухая, однообразная и поэтому становишься как медведь, не интересуясь окружающим и имеешь только одно желание это поспать и я так натренировался, что если представляется возможность то могу сутки не поднять головы, хотя раньше этому удивлялся».

Весной и летом 1945 года Щ-126 многократно ходила в автономное плавание продолжительностью до 13 суток.

Вот письмо от 4 мая. Берлин уже взят Красной Армией.

«Видишь ли, не всегда у меня бывало время писать несколько писем, и поэтому я писал всем сразу одно письмо. … Я живу серединка на половинку; первое мая не встречал, т.к. нес вахту, день победы встречал с обеда, что так себе, основное что так это выпил и ходил навеселе. С тех пор как приехал друг от вас я жду с нетерпением письма и не могу его получить, тем более в посылке также не было написано ни одного слова. Зная по себе, времени на письма бывает мало, я спокойно жду, но в душе есть какое-то беспокойство. Знаешь, пишу стоя и наблюдаю за работой, так что в голове мысли двух направлений. Погода у нас стоит прескверная, дождь, туман и ветер и в общем гриппозная. Вообще тут как правило лето начинается в конце июля и кончается в начале сентября, и то его не всегда удается видеть. Вот и эта весна, уходил сопки были желты, а пришел уже зелень везде. Очень часто перебираю фото и смотрю на вас, Люсета осталась такая же как и была, губки надуты и сердитый орлиный взгляд, но ты изменилась исключительно. Знаешь, откровенно горжусь тобой перед друзьями, ибо все хвалят, а я расту».

В летние месяцы 45-го лодки наращивают продолжительность автономного плавания. В 12 дивизион ПЛ вошел еще один корабль – миноносец «Сталин». Вот что пишет Борис 24 июля:

«Живу по-старому, твои письма были подарком к празднику В.М.Ф. Ты спрашиваешь о сестре, я ничего не знаю и не получаю, только с тобой имею переписку, хотя ты больше их затруднена работой. Был позавчера праздник, но погода стоит скверная, солнца нет, ветер и туманы, холодно. Время провожу внутри в отсеке, только курить выхожу наверх, правда по работе нагрузка небольшая, но знаешь наше дело – дела не делаешь и от дела не бегаешь, сиди и жди».

Накануне боевых действий в июле главный старшина Борис Хвастунов назначен в школу партийного актива, занятия проходят раз в неделю. Только недолго пришлось заниматься политикой подводнику.

К лету растет список советских судов и кораблей, потопленных и задержанных японцами.

За четыре дня до войны на театре, 4 августа, он пишет сестре:

«Погода стоит на улице такая, что носа показать нельзя, дождь и ветер. За весь месяц вчера было солнце. Я конечно им воспользовался пока стоим у берега и постирал себе китель и брюки. А то носить прачкам потом опять ходить за ним надоело. Сегодня банный день [пятница], поэтому я после бани отдохнул пару часов и сел за письмо. Вчера получил от Оли письмо пишет что в конце августа собирается выехать в город, в котором жила перед войной, но просит денег, а я их как раз истратил, ведь вино у нас стоит 500–600 рублей литр, так что много не разгуляешься. Но сегодня я занял в счет будущей получки 559 рублей и ей послал не знаю хватит или нет но пока больше не могу».

И вот пришла война и для ТОФ. 8 августа 1945 года СССР объявил войну милитаристской Японии, в ТОФ была объявлена готовность №1. По соглашению с союзниками для боевых действий ТОФ отведена северная часть Японского моря и часть Охотского моря. Тем самым задачи сузились, т.к. основные коммуникации противника оказались вне нашего района действия, в южной части Японского моря. Основные морские силы японцев были привлечены для обороны портов и баз в Корее, которые Япония использовала на театре военных действий. Тем не менее флоту поставлена задача уничтожать транспорты и боевые корабли противника, вести неограниченную подводную войну. Подводные лодки (всего в ТОФ их 78) были расставлены по кромке разграничительной линии нашего флота и союзников.

Подводной лодке Щ-126 был определен район №5: южнее Владивостока, западнее о. Хоккайдо.

21 августа днем Щ-126 шла в надводном положении со скоростью 5 узлов. Легкий ветер поднял слабую зыбь. Волна до трех баллов, видимость хорошая – до 50 кабельтовых. Вдруг в 16.15 стоявший на мостике сигнальщик заметил в бинокль справа 200–220 силуэт мотобота. Сразу доложил через голосовую трубу по связи. Срочно прибыл командир лодки В.А. Морозов.

Ревун, сыграна артиллерийская тревога. Командир принял решение уничтожить судно артиллерией.

– ПЛ, к бою приготовиться!

– Артрасчету на мостик!

Застучали ботинки по трапу. Прислуга орудия заняла места на орудийной площадке.

Звенит машинный телеграф – это дизелистам поступает команда: самый полный вперед! Все быстрее вращается гребной вал. Право руля, «Щука» резко набрала ход до 11 узлов. Через 12 минут дистанция сократилась до 10 кабельтовых, японское судно прекратило движение. Уже через 15 минут после обнаружения противника при дистанции 7 кабельтовых звучит команда Морозова:

– Огонь из 45-мм орудия! Товсь!

Еще залп. Фонтаны от снарядов ложатся все ближе к мотоботу. Людей на палубе японского судна не видно, только ящики. Произвели 25 залпов, мотобот получил пять прямых попаданий и затонул.

– Приготовиться к погружению! – раздается команда командира.

Задраины люки. Заполняются цистерны. Лодка сразу ушла на глубину 20 метров. Для дизелистов это значит стоп-машина, движение за счет аккумуляторов. Лодка двигается зиг-загами. Гидроакустики прослушивали горизонт, тишина. Предположительно мотобот использовался как средство наведения ударных сил на обнаруженные позиции подводных лодок.

В другой день в ходе патрулирования на глубине гидроакустический пост Щ-126 доложил: слышу шум винтов. Японцы! Командир принял решение об изменении курса, и через некоторое время шум прекратился.

В целом за 20 дней боевых действий подводных сил ТОФ было потоплено два транспорта, один поврежден. 23 августа приказом Главкома успехам моряков-тихоокеанцев салютовала Москва.

28 августа все 22 лодки ТОФ вернулись в базы. Из них лишь шесть имели боевое соприкосновение с противником.

Война закончилась, и в душе Бориса стала расти вера в скорое возвращение на гражданку. Как-никак, восемь лет под водой. Но в сентябре 1945 года его задержали на один год согласно директиве военного совета ТОФ. Эх-ма, тру-ля-ля. Терпи казак – атаманом будешь! И все-таки в марте следующего года Хвастунов убыл в Ленинград.

Здравствуй, дом родной! Моряк пошел на завод «Русский дизель», где строили те самые дизели, что он эксплуатировал. Женился, пошли дети. Жизнь сына Анны (ур. Кустовой) и Александра Хвастуновых стала достойным продолжением традиций семьи Лобановских-Морозовых-Кустовых.

Художник-фантазер

В жены Роберт Авотин взял Наталью Новицкую, внучку Якова Лобановского. От предков-латышей с их крестьянским характером Роберт унаследовал терпение, упорство, работоспособность, умение полагаться на себя. Как-никак, его дед был краснодеревщиком; отец Жан и матросом служил, и на бронепоезде в Гражданскую воевал, и в качестве электрика работал в Кремле. И даже Сталина видел. При этом избежал репрессий. Кстати, «авотс» по-латышски – родник, так что неудивительно, что наш герой сумел стать высокоталантливым мастером.

После шести классов на второй год Великой Отечественной войны Роб пошел на московский завод МЭМРЗ учеником. Вскоре он уже самостоятельно как слесарь-сборщик слесарил, сверлил, ремонтировал «Катюши». Параллельно закончил семь классов. Отгремела война – и Авотина, уже познавшего цену ручного труда, потянуло в ремесло (сказались корни): он поступает в Московское художественно-промышленное училище им. М.И. Калинина, которое готовило художников в области декоративно-прикладного искусства (роспись по дереву, лаку и металлу). По окончании в 1950 году Авотин был направлен начальником ОТК промысловой кооперации в Горьковскую область, в артель «Красная Узола». Знаменитую Хохлому. Разрабатывал эскизы и внедрял образцы художественной росписи деревянной посуды и мебели; руководил живописным цехом.

Способный юноша решил учиться дальше: в 1951 году он поступает в Московский институт прикладного и декоративного искусства, где готовили на художников по обработке стекла, керамики, металла, а также скульпторов. Некоторое время директором института, кстати, был Александр Дайнека. Юный художник в том же году становится членом Московского товарищества художников. В 1952 году институт расформировали, Авотин перевелся в Ленинградское художественно-промышленное училище им. Мухиной, на специальность «монументально-декоративная живопись».

И здесь он встретил свою Музу. Наталья Новицкая, дочь архитектора, училась в его же группе на монументалке. Дипломная работа Роберта соединила его любовь к народному искусству и высокое владение монументальной техникой. Проект росписи нижнего вестибюля Училища им. Мухиной на тему «Декоративное искусство» воплотил глубокое знакомство автора с ДПИ, явил Роберта как талантливого живописца, отличного рисовальщика, способного решать сложные композиционные задачи. Реализованное для диплома красочное панно «Ковроткачество» демонстрировалось на Московском фестивале молодежи и студентов (1957) и на Всесоюзной художественной выставке (1958).

После окончания «Мухи» чета художников возвратилась в Москву: он получил распределение как иллюстратор в журналы «Техника – молодежи» и «Юный техник». Роберт сменил профиль: он стал осваивать графику. С нуля. Постигал все техники в этой нише – перо, карандаш, акварель.

– Не все получалось, – рассказывает его дочь Наталья Авотина. – Сидел ночами, в той, большой комнате. Мы с братом маленькие норовили к нему прокрасться, подглядеть, ведь интересно, но мать стояла стеной на пороге: не пущу. Папа и мама ночами сидели, рисовали, мудрили. По-настоящему встречались мы с отцом лишь в воскресенье за завтраком.

Первая обложка работы Авотина для журнала «Техника – молодежи», одного из самых популярных в то время, появилась в 1957 году. В итоге авторский стиль Авотина определил лицо журнала на несколько десятилетий. Читатель, подойдя к киоску Союзпечати, моментально узнавал «Технику – молодёжи» по обложке, на которой виднеется новая работа Р. Авотина.

1960-е годы – время эпохального освоения космоса, энтузиазма, комсомольских строек, перекрытия рек, открытий в науке, новых технических решений. Вся страна знала имена космонавтов, исследователей, спортсменов. Художник горел энтузиазмом вместе со всеми. Он познавал горизонты, которые открывала перед человечеством фантастика, вгрызался в сложные технические проекты и открытия, упивался романтикой строек. Скрупулезно вникал в конструкции, в существующие и проектируемые корабли, межпланетные станции, постигал космизм, строение звезд и планет и их поверхность. Стиль изобразительного искусства той поры нередко называют социалистическим футуризмом, и Роберт Авотин стал одним из его лидеров. Художнику одинаково хорошо удавалось передать и безмолвное величие космоса, и таинственный подводный мир, и даже манеру первых иллюстраторов Жюля Верна…

Не только молодежь страстно увлекалась фантастикой. Издательство «Молодая гвардия», под крышей которого выпускалась «Техника – молодежи», печатало много научно-фантастических книг, в том числе периодические сборники «Фантастика» и «Тайны веков», серию «Библиотека советской фантастики». Конечно, Авотин увлеченно постигал тексты и предлагал свой изобразительный ряд к романам и рассказам. Документальная точность и филигранная отточенность работ Р. Авотина очень нравились любителям научной фантастики. Всего им проиллюстрировано более двадцати книг.

Характерны слова, оставленные ВКонтакте почитательницей художника Вероникой Сидоренко

«Как большой любитель фантастики, не могу не отдать должное этому прекрасному иллюстратору. Где-то в пятом классе я плотно «подсела» на чтении приключенческих и фантастических сборников и антологий 60-х – только их и можно было добыть в школьной библиотеке. И одним из первых был именно тот, благодаря которому я открыла для себя мир НФ. Сборник 64-го года с иллюстрацией Авотина на обложке и повестью Стругацких «Суета вокруг дивана». Если бы меня не привлекла обложка, даже не знаю, как бы сложилась моя читательская судьба)) Но этот вольготно расположившийся «позагорать» робот, к счастью, заставил меня взять с полки именно эту книгу. Так что я бесконечно благодарна Роберту Авотину за эту и многие другие его иллюстрации к сказкам, фантастике и приключениям. Очень люблю его рисунки из сборника «Расскажи мне сказку». Думаю, у многих он есть».

Работы художника нашли отклик и за рубежом. Так, в 1977 году на обложке «Техники-молодёжи» он представил космический лифт. Специалисты из агентства NASA (США) обратили внимание на статью о разработке в первую очередь благодаря обложке Роберта Авотина.

Тепло отозвался об иллюстрациях кисти Авотина прославленный английский писатель-фантаст Артур Кларк. «Мой роман «Фонтаны рая» переведен на многие языки мира, – сказал он, посетив редакцию журнала «Техника – молодёжи». – Многие из этих изданий иллюстрированы. Но больше всех мне пришлись по душе иллюстрации Роберта Авотина, опубликованные в вашем журнале. Они показались мне наиболее точными и достоверными».

Роберт иллюстрировал роман Гамильтона «Звёздные короли», книгу А. Кларка «Одиссея 2010».

На страницах вышедшей в 1971 году двенадцатитомной «Детской энциклопедии» было представлено много красочных работ мастера. Темами статей стали перспективы развития той или иной отрасли науки, промышленности, иной области знания, и яркие иллюстрации помогали представить юному читателю будущее. Немало страниц детского многотомника было посвящено прошлому. И здесь также Роберту Авотину удавалось вывести на сцену и персонажи прошлого (например, портрет Ломоносова), и показать сцены древней истории (реконструкция «Кроманьонцы охотятся на мамонта»).

Но, пожалуй, лучше всего читатели его помнят по космическим сюжетам. К примеру, по рисунку «Автоматическая космическая станция исследует одну из планет, проходя вблизи её поверхности». По сути, это вариант орбитальной космической станции будущего от Авотина-фантазера.

Немало сил и фантазии художник отдал работе над иллюстрациями к сказкам. Прежде всего, сказкам Г.-Х. Андерсена. Автору графических работ удавалось столь тонко проникнуть в мир детских грез, мечтаний, снов, что эти работы к сказкам классика литературы интересны детям во все времена. Вот, к примеру, «Русалка», обожаемая девочками всех веков. Образ водной красавицы с хвостом близок малышкам и XX, и XXI века, несмотря на смену художественных стилей и трендов. Картинка к сказке «Новое платье короля» не только полна юмора, излучаемого простым народом, она передает страх и конфуз за короля со стороны свиты. Каким лиризмом светится сюжет к «Пастушке и трубочисту», в котором парочка сидит на дымовой трубе над шпилями старинного города! Графические истории Авотина погружают нас в старое время, приводят на улицу европейского города с нарядами и прическами той поры – и вводят в мир животных, уменьшая в росте до жука, воробья и рыбешки.

По случаю 50-летию журнала «Техника – молодежи в июне 1983 года в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» открылась персональная выставка Роберта Авотина.

– Было сказано много добрых слов, – вспоминает побывавший на этом событии сын художника Владимир Авотин. – Из всех выступлений запомнились слова дважды Героя Советского Союза, летчика-космонавта СССР В. Джанибеков. Он, кстати, сам художник. Был на этой встрече и легендарный летчик, заслуженный штурман СССР В. Аккуратов, учивший когда-то летать самолет-труженицу «аннушку» (Ан-2).

Дружил Роберт и с первым художником-космонавтом Алексеем Леоновым.

Через месяц выставочные работы Р. Авотина переехали на ВДНХ СССР, где открылась большая выставка научно-фантастической и космической живописи и графики «Время – пространство – человек», также приуроченная к 50-летнему юбилею журнала…

Над столом в доме Авотиных висит написанный энергичным мазком пейзаж «Соколовка». Среди родных известно несколько вариантов этой работы. В свободные от заказов минуты Роб работал в столь привычной ему смешанной и акварельной технике, в которой он достиг мастерства.

Интересны штрихи и детали о работе художника, сохранившиеся в памяти его дочери Натальи:

– В 1974 году мы купили дачу в Николо-Архангельском, – рассказывает она. – Точнее говоря, это была не дача, а экспериментальный дом профессора Василия Романова, построенный для Севера по особой технологии из облегченных материалов. Стена постройки представляла собой два сложенных из трех листов фанеры пакета, заполненных бумагой. Самое сложное в такой конструкции – сочленение стены и крыши. Когда-то все было герметичным и работало, но со временем стыки прохудились. В доме зимой было холодно. Папа жил там круглый год, ему так важно было уединение. Все соседи в поселке называли сооружение «домом Дон Кихота». Папа по утрам выходил в трусах на снег, делал зарядку, и все на это смотрели.

– Отец как человек творческий очень ценил уединение, тишину, свободу, когда его никто не беспокоит, – подтверждает и Владимир Авотин.

В наш прагматичный информационный век иллюстрации Роберта Авотина являют образец полного погружения в мир героя, в мир романтики и веры в человека будущего.

Все началось в Игдыре

В начале XX века население Майкопа было пестрым, бок о бок жили переселенцы разных национальностей. В том числе армяне. Так что, закончив гимназию в Майкопе в 1908 году, а вскоре по семейной традиции и учительские курсы и попав в 1910 году по распределению в лежащий у подножия Арарата армянский городок Игдыр, Елена Шапошникова не очутилась в абсолютно новой для себя среде. На конец XIX века 84% жителей состоявшего в составе Российской империи и лежащего в Араратской долине села составляли армяне, 12% – русские, и только 3% – мусульмане, курды и азербайджанцы. В сумме набиралось почти десять тысяч горожан. В основном они занимались сельским хозяйством, выращивали фрукты и бахчевые, часть жителей была искусными ремесленниками: каменщиками и гончарами, кузнецами, ювелирами и портными, а еще часть торговала.

Ярко-синее небо да пегие, охристые, желтые поля и строения с сахарной головой великой горы надо всем – вот краски, что заливали необозримый горизонт долины. Путник в ту пору, оставив позади болотца, тростниковые и камышовые заросли, характерные для Араратской долины, и пахнущие полынью поля, попадал в город по единственной мощеной улице. Чайхана на пересечении дорог, пирамида спелых дынь, арбузы, ароматные лаваши, развешанные на веревке в дверях пура-харчевни. Картина, тон которой задает Арарат, незабываемая, если тебя не накрывает при порыве ветра облаком пыли от разбитых дорог.

Девушка сняла угол в доме-мазанке у одной из русских семей. Познакомилась с учениками единственной мужской начальной школы, где ей предстояло учить их арифметике. Была еще в поселении и женская школа, была армянская школа да стояли три церкви. В городе имелась и почтовая станция, и телеграфная также.

Познакомилась Елена через несколько месяцев с ладным армянским парнем Рубеном Канаяном. Сыграли свадьбу по армянским канонам. А в 1912 году у четы уже появился первенец – Сурен.

И вот грянула 1-я Мировая война. Через Игдыр потянулись колонны повозок, застучали по камням арбы выселенных из своих домов и согнанных с земель изможденных армянских беженцев. Турецкие власти занялись национальной чисткой. Успехи русской армии в 1916 году вселили в жителей Игдыра надежду на мирное будущее. В семье Канаян уже подрастал Сурен, бегала по двору маленькая Белла. Великая война катилась к концу, но турки вновь стали теснить, продвигаться на север. В 1918 году, когда Армения стала независимой, разразилась уже Армяно-турецкая война. Турки вошли в Игдыр.

И хотя Игдыр вновь перешел в руки армян, семья решила обосноваться в Александрополе (позже – Ленинакан, ныне Гюмри), а позже переехала в Майкоп, под крышу родного дома Лобановских-Шапошниковых.

В юные годы Рубен учился в семинарии в духовном центре армянской церкви Эчмиадзине. Преподавал ему композитор и фольклорист Комитас. В жизни Рубен утверждал себя самообразованием, как самоучка.

Спокойные 1930-е годы, в доме растут трое (в 1928 появился на свет Левон). Ожидая рождение сына, семья решила его назвать Сергеем. И вот, когда Рубен пошел регистрировать младенца, он неожиданно записывает сына как Левон. Всю жизнь по паспорту сын так и числился – Левон. И когда звонили по телефону по работе, его всегда называли «Левон», а в семье, среди друзей его знали как Сергея.

Рубен занимается торговыми делами, работает представителем торгпредства АССР, часто бывает в Майкопе, где живет семья и где Елена Канаян учит детей в школе. Затем Рубен становится юристконсультом в арбитражном суде. В 30-х и дочь Белла стала учительницей, причем со временем среди ее учеников сидел и ее младший брат Левон.

К началу Великой Отечественной войны старший сын Сурен, окончив политехнический институт, уже работал в Ереване в республиканском министерстве транспорта. Осенью 1941 года начал действовать иранский коридор, по которому поставляемые по ленд-лизу вооружение, оборудование и материалы союзников переправлялись Красной Армии. Сурен, уже ставший офицером Красной Армии, обеспечивал прохождение грузов на своей территории. Работа ответственная, если что не так – под трибунал. Изабелла Канаян до войны работала по линии комсомола в Баку, а в 1941 году она уже занимается комсомольскими делами в родном Майкопе, работает 2-м секретарем горкома ВЛКСМ – и одновременно преподает в школе.

В начале августа 1942 года, при подходе немецких войск первый секретарь горкома вызывает Беллу и строго говорит:

– Срочно собирайся. Через несколько часов здесь будут фашисты. Часть актива уходит в леса, в партизаны, а ты с семьей немедленно – в горы. На юг. У тебя же есть родня в Ереване?

Прибежала домой, на ул. Челюскинцев. Конечно, мать и вся родня были ошарашены. Елена Константиновна и Белла покидали вещи в подводу, с ними четырнадцатилетний Сережа – и в путь. По горным дорогам.

Управляться с лошадью в семье умел каждый. Если по прямой до Еревана добираться – почти тысяча километров! Ущелья, перевалы, склоны, карнизы. Не доехать!

Решили двигаться к морю, а там – по воде на судне. Добрались до одного из портов Кубани, вышли на причал. Как раз стоит под погрузкой теплоход, еще можно успеть. Но …

– Нет, – говорит Белла. – Ни за что не сяду… – Слушай, дочка, другой возможности не будет. – Нет и все!

Что ж, Канаяны остались на берегу. Только отвалил теплоход от причальной стенки, взял курс в открытые море – налетели немецкие самолеты, посыпались бомбы. Одна из них угодила в судно – и на глазах провожавших транспорт затонул. Видно, у Изабеллы сработало шестое чувство. На память о бегстве из родного города мальчик поднял с земли увесистый осколок бомбы. Кусок металла с острыми краями долго лежал в доме, пока при очередном переезде не исчез.

В Ереване семья, наконец, воссоединилась. Зажили под одной крышей на улице Брюсова; если пройти по ней, не скажешь, что это столица республики: частные дома, сараи, строения покосились.

После войны Елена Константиновна ходила согнувшись, очень медленно: при бегстве во время войны из Майкопа она упала с телеги и повредила позвоночник. К ней домой приходили выпускники, очень ценили они добрую и терпеливую учительницу. Любила она наперегонки решать математические задачи с внучкой Ниной (девочка в совершенстве владела этим предметом).

Старший сын Сурен долгое время работал начальником управления шоссейных дорог министерства транспорта. Осуществлял надзор за строительством и ремонтом магистралей и инженерных объектов. До сих пор недалеко от Аштарака стоит мост, наблюдение за строительством которого вел Сурен.

Изабелла стала после войны учительницей истории. Во время уроков ее периодически проверяли: ведь педагог, да еще такого идеологического предмета – из рода Канаян, династии, из которой вышел известный дашнак.

Драстамат Канаян (известный как Дро) приходился Рубену Ка-наяну троюродным братом. Родился, как и Рубен, в Игдыре, стал членом национально-освободительной организации «Дашнакцутюн», которая ставила своей целью освобождение армян от турецкого ига и создание самостоятельного государства. В 1920 году он стал военным министром Республики Армения до вхождения ее в состав РСФСР. Эмигрировал из СССР в 1920-х.

Имя далекого брата висело черной тучей над Канаянами долго: движение дашнаков было в СССР признано антисоветским. В независимой Армении имя Канаяна было реабилитировано, партия «Дашнакцутюн» сейчас является парламентской партией.

После войны Левон стал биологом и зоологом. Ему было интересно все, связанное с животным миром. Мечтал он ездить по белу свету, знакомиться с новыми сообществами живых организмов, с экзотическими животными, защищать природу. Работал в зоопарке, с удовольствием ухаживал за животными. Потом поступил в аспирантуру, в 28 лет стал одним из самых молодых в Армении кандидатов наук. В институте животноводства возглавлял биохимическую лабораторию, – Был отец заядлым охотником и рыбаком, – рассказывает его дочь Валентина. – У нас в деревне, в Саратовке всегда жили охотничьи собаки. Держали лайку, была у нас и легавая. Раз на охоте на предгорья опустился туман, отец с товарищами идет по склону – и вдруг собака заливается лаем, тащит назад. И верно – впереди смертельный обрыв, пес предупредил об опасности.

Охотился Левон в основном на водоплавающую дичь, уток, а также на перепелов. На рыбалку выезжал в район Октомберяна, там много озер.

Конечно, Левон еще раз хотел взглянуть на старый дом в Майкопе, с которым связано было его детство. В 1970-х это желание осуществилось. И каким же маленьким показался ему тот дом, который до войны в семье называли «майкопская цитадель».

Дело деда – защита природы – продолжила внучка Зара, которая тоже стала биологом.

– Когда я училась в сельхозакадемии (академия образовалась в результате объединения зооветинститута и сельхозинститута), – рассказывает она, – преподаватели, когда узнавали, что я внучка Левона Канаяна, всегда с большим уважением и любовью отзывались о нем. Я им очень гордилась и горжусь.

В супруги Левон взял себе Ольгу, выросшую в семье молокан – русского религиозного движения, отделившегося от православия. Их дети, Валентина, а теперь и Зара каждый год бывают на родине Ольги в селе Саратовка, где сохранился старый дом родителей Ольги. Земли и села в округе – Фиолетово, Лермонтово, Новосельцево, Благодатное, Медовка, Привольное – долгое время населяли молокане. Голубоглазые и русоволосые потомки тех, кто был переселен в Закавказье в 1830-е годы. После 1990 года граница с православной Россией стала госграницей, и многие молокане переселились. Сейчас они остаются в Фиолетове и Лермонтове.

– Хорошо помню своих дедушку и бабушку Королевых, – рассказывает Валентина. – Здесь сохраняются чисто русские фамилии: Томилины. Жабины, Якушевы, Орловы, Караевы, Возниченковы. Живут обособленно, в сложенных срубом избах. Когда приезжают чужие, журналисты или блогеры, например, молокане запрещают фотографировать их. Трудолюбивы, в работе ответственны, потому как работников молокан ценят. Раз в неделю до сих пор из Фиолетова в Ереван приезжает машина, привозят на продажу молоко, творог, квашенную капусту, сыр, масло, яйца. Все очень вкусное и добротное. Народ сохраняет религиозные традиции, по воскресеньям на собраниях читают Библию.

Валентина вспоминает, как садилась семья за трапезу. Посередине стола ставили сковороду с картошкой или жарким, вокруг – домочадцы, у каждого деревянная ложка с длинной ручкой. Все по очереди берут еду ложкой. А торжественное застолье, например, свадьба, начиналось всегда с чая с кусочками сахара; затем на стол подавали борщ, рисовую кашу, компот, и все завершалось опять чаем. По воскресеньям бабушка Ксения Васильевна пекла в печи хлеб. А еще она готовила пышки и мочатые блины (готовые блины стопкой пропитывают молоком и маслом и ставят в печь).

Иногда бабушка и дед Григорий Федорович садились на балконе на лавочку и пели свои молоканские песни. По большей части это – духовные, обрядовые песни, сохранившиеся в крестьянской среде в российской глубинке, на севере.

Потомки Канаянов сохраняют в доме раритеты и память и о русских, и об армянских предках. Такова традиция. И это помогает жить и оставаться человеком.

Родословная роспись

Номер в третьей колонке показывает порядковый номер отца/матери

Фотоальбом

Село Белоомут Рязанской губ. 1900

Дмитрий Лобановский (1834–) с внуком. 1891

Катерина (1837–), жена Дмитрия Лобановского.

Павел Лобановский (1855–)

Василий Лобановский (1868–1930). 1883

Василий Лобановский

Яков Лобановский (1873–1920). Конец 1880-х

Яков Лобановский (1873–1920). 1890-е

Константин Шапошников (–1920), муж Екатерины Лобановской

Василий Лобановский, Яков Лобановский с женой Юлией и их дочь Валентина. 1897

Рубен Канаян (муж Елены Шапошниковой, 1886–1978), Константин Шапошников, его сын Пантелеймон (1890–). 1910-е годы

Юлия Лобановская (ур. Зейферт), жена Якова

Юлия, жена Якова Лобановского, и их дети: Борис, Ксения, Лариса, Валентина. 1909–1910

Лариса Лобановская (1900–1979). 1904–1905

Варвара Морозова (ур. Лобановская, 1864-1935) с сыном Владимиром (1892–1941). 1902–1904

Екатерина и Константин Шапошниковы с детьми – Николай, Серафима (на руках), Евгения, Пантелеймон (в ногах), Елена (стоит справа); Яков Лобановский, Василий Лобановский, неизвестная девочка на руках. 1892–1894

Екатерина Шапошникова (ур. Лобановская) с детьми: Николай, Евгения, Елена, Пантелеймон и Серафима. 1902–1905

Дети семьи Шапошниковых: Серафима, Елена, Пантелеймон, Евгения. 1912–1914.

Яков Лобановский (1873–1920). 1910–1914

Дети Якова Лобановского: Ксения, Лариса, Борис. 1911–1913

Яков Лобановский со своими учениками, 1904 (из газеты)

Борис Лобановский (1898–1918). 1911–1913

Борис Лобановский. 1917–1918

Валентина Лобановская (1896–1975). 1916–1917

Владимир Морозов (1892–1941). 1912-1914

Агриппина Морозова (ур. Кустова, 1894–1971), слушательница курсов медсестер. 1915-1916

Студенты Петроградского Политехнического института. Слева – Владимир Морозов, в центре – Михаил Кустов (1892–1920). 1912-1914

Агриппина и Владимир Морозовы в день венчания. 1916

Агриппина Морозова. Конец 1920-х

Агриппина Морозова с дочерью Людмилой. 1926

Ксения Новицкая (ур. Лобановская, 1902–1977) с дочерьми Ириной и Натальей. 1933

Владимир Новицкий (1886–1961) с дочерьми. 1933

Сестры Валентина, Лариса и Ксения Лобановские на юге

Лариса Лобановская (1900–1979)

Владимир и Агриппина Морозовы с дочерьми Ириной и Людмилой. 1927

В.Морозов с женой, дочерью Людмилой и товарищем на берегу Дона при изысканиях Волго-Донского канала. 1928

Владимир Морозов. Конец 1930-х

Людмила Морозова (1922–2008) с собакой Джимом. 1938

Старшина Борис Хвастунов (1915–1968) на подводной лодке Щ-126 во время Великой Отечественной войны

Фамильный дом Лобановских в Майкопе («майкопская цитадель»), ул. Челюскинцев, 6. 1958

Ирина Морозова (1919–1982). Конец 1940-х

Ирина Морозова на заводе. Конец 1940-х

Рубен Канаян (1886–1978) и его сын Левон (1928–2013)

Левон Канаян (1928–2013). 1980-е

Сурен Канаян (1912–1978). 1940-е

Майя Шапошникова (1928–1994). 1980-е

Пантелеймон Шапошников (1890 – ). 1936

Васса Степановна Кустова (1860–1951), мать Агриппины Морозовой. Конец 1940-х

Пантелеймон Шапошников с женой Марией и детьми – Глебом и Ириной. 1928

Пантелеймон и Мария Шапошниковы, их дочь Ирина и внуки. 1956. Новороссийск

Людмила Саблина на комбинате ЦБК во время командировки. Венгрия. 1967

Ирина Новицкая (1926–2008). 1972

Наталья Новицкая (1927–2021). 1980-е

Роберт Авотин (1928–1997). Живопись, масло. Автор неизвестен

Агриппина Морозова (1894–1971). 1970

Левон и Ольга Канаян, Изабелла (1914–1998), Ирина (1948–2021) и Багдасар Крищан (–1995). 1970-е

Нина (р. 1956) и Валентина (р. 1952) Канаян. 1980-е

Лиза, Людмила Владимировна, Сусанна Саблины, Н.Мороз, Владимир Саблин (р. 1951). 1994

Людмила Саблина. 2002

Глеб Шапошников (1921–2010). 1943

Глеб Шапошников с женой. 1999

Петр Косинский с женой Ларисой. 2017

Клан Косинских в сборе. Александр Косинский (1956–2014), Андрей Станиславович Косинский (1929-2018), 5-я – его дочь Любовь Косинская, 6-я – жена Александра Ирина Тюнькина, 7-я – жена А.С.Косинского Наталья Поповкина. Внизу слева – Петр Косинский (р. 1955). 2016

Брат и сестра Владимир и Наталья Авотины. 1990-е

Костя Амелин, 3-я – Сусанна Саблина, Ирина Крищан, Владимир Саблин, Ксения Амелина, Лиза Саблина, Людмила Саблина. 1995

Алла Николаевна Саливерстова (1936–2020). 2000-е

Михаил Таранов (р. 1985) и его жена Екатерина, Ольга Таранова (ур. Амелина, р.1950). 2009

Сусанна Саблина (р.1985). 2021

Елизавета Саблина (р. 1989). 2023

Зара Мамиконян, ее дочь Илона, муж Эмиль Мкртчян, дочь Мария, Валентина Канаян, Владимир Саблин. 2024

Зара Мамиконян, Нина Канаян, Владимир Саблин, Валентина Канаян. 2024

Content

Владимир Михайлович Саблин
Глагол времен. Семейные истории рода Лобановских

От автора

Родное село на Оке

Яков – всему голова

Глеб Шапошников рассказывает о жизни в Майкопе

Революция – тоже баня

Альбом Владимира Морозова

Блины от «Палкина»

Братья Кустовы

1. Письма с Кавказского фронта

2. В водовороте гражданской

Пожар

Звезда едет на подкидыше

Оборонные работы в Петяярви

Треугольники летели в Ленинград

Бабушка из Лесного

Разбитая банка с супом

Кусок блокадного сахара

Топливо для госпиталя

Ох уж эти черные глаза!

Соль

Щукарь Хвастунов

Художник-фантазер

Все началось в Игдыре

Родословная роспись

Фотоальбом