Саперы

Фотография на обложке: Олег Кнорринг / РИА Новости

© ООО «Издательство „Яуза-пресс“», 2018

Колобов Владимир Сергеевич

Родился я в селе Сретенское Ильинского района Пермской области 3 октября 1923 года. Семья у нас была самая обычная: родители и нас пятеро, три сестры и брат: Александра, Михаил, Елизавета, Надежда и самый младший я.

Колобов Владимир Сергеевич, фронтовая фотография

Учился я в 25-й школе. Учился нормально, но после 7-го класса пошел работать. Помогать надо было маме, да и учиться надоело, поэтому сказал ей: «Хватит, пойду работать!» И она меня устроила учеником монтера в мединститут.

Как вы узнали о начале войны?

По-моему, по радио услышали. Радости никакой не было, я почему-то сразу понял, что война началась серьезная. Брата сразу призвали, но, к счастью, он вернулся живым. А я еще целый год работал в институте. Призвали меня только в августе 1942 года. Невесты у меня еще не было, так что провожали мама с сестрами. Мама сказала на прощание: «Воюй, как положено русскому парню!»

Привезли в город Кунгур, там стояла запасная часть — 55-я отдельная саперная рота. Месяца за три окончили курсы младших командиров, получили звания младших сержантов, и после этого мы уже сами стали готовить саперов для фронта. Учили по два-три месяца, сделали таких три выпуска, и только с последним поехали на фронт. В общем, на передовую я попал только в июле 43-го.

Почти все ветераны с ужасом вспоминают условия в запасных полках. Все признают, что в них кормили просто отвратительно, и многие даже признаются, что бывали случаи, когда курсанты умирали от голода и болезней.

Нет, у нас до такого не доходило. У нас же была отдельная саперная рота, и снабжение было более-менее нормальное. Конечно, давали не так уж много, но голодать не голодали. И дезертиров у нас не было. Ну что еще запомнилось. В армии я ходил в сапогах, а вот в саперной школе мы в ботинках и обмотках ходили. В них неплохо, есть свои преимущества, но уж больно много возни. Пока намотаешь, туда-сюда… А жили мы там в церкви. Места мало, узко, тесно, друг другу мешаем наматывать. Так что в сапогах, конечно, лучше, чем в ботинках.

Ну а как последний выпуск выпустили, то этим же составом все вместе поехали на фронт. Там два наших батальона включили во 2-ю Гвардейскую мотоштурмовую инженерно-саперную бригаду. И вот там на Волховском фронте мы приняли первый бой.

Помните его?

Ну, поскольку у меня специальность — минер, то в атаки мы не ходили. А вели разведку по минным полям, снимали немецкие мины, свои устанавливали. Как раз там, в болотах у города Кириши, получили свои первые навыки. На Киришском плацдарме немцы вклинились в нашу оборону, вроде как язык получился, а потом внезапно ушли. И когда мы зашли, то там минами было просто все нашпиговано, и при разминировании мы потеряли много людей. Я тогда был командиром отделения, и у меня тоже несколько человек погибло. После этого участвовали в операции по взятию Новгорода. В общем, в ту зиму нас там здорово потрепали, и пришлось нашу часть отправить на переформирование. (Некоторые подробности тех боев можно почерпнуть из наградного листа, по которому командир 9-го Отдельного Гвардейского батальона инженерных заграждений гв. майор Сухарников Иван Никифорович был награжден орденом «Отечественной войны» II-й степени: «…Рота, действовавшая совместно с 19-й и 26-й танковыми бригадами, несмотря на исключительно сильный огонь противника и бездорожье, обеспечила пропуск танков. Все завязшие танки были вытащены и направлены в строй. Батальон тов. Сухарникова в весьма трудных условиях обеспечил устройство проходов и пропустил транспорт и боевую технику на пути наступления 60-го стрелкового полка 65-й дивизии.

20.01.44, чтобы не пропустить бронепоезд противника к разъезду Нащи, одна рота батальона по болоту зашла в тыл противника и взорвала железнодорожное полотно между разъездом Нащи и станцией Люболяды. Хорошо продуманный план операции позволил выполнить боевую задачу, и рота вернулась назад без потерь. … За время боев личным составом батальона было уничтожено более 100 гитлеровцев и более 50 были взяты в плен…» — http://www.podvignaroda.ru)

Владимир Колобов на фронте

После этого опять на фронт. Участвовали в Оршанском летнем наступлении. Форсировали Березину и Неман. При форсировании Березины меня контузило. Днем проводили переправу, и когда началась бомбежка, мы кто куда. Я прыгнул в воду, а вынырнул, и ничего не слышу… Но часа за два оклемался. (Выдержка из наградного листа, по которому командир отделения разведки взвода управления 9-го Гвардейского Отдельного мотоштурмового саперного батальона гвардии сержант Колобов В. С. был награжден орденом «Красной Звезды»: «29.06.44 при форсировании Березины в районе дер. Б. Ухолоды гв. сержант Колобов форсировал реку сразу же за боевыми порядками и провел разведку для прокладки колонного пути. Несмотря на артобстрел, в срок доставил данные инженерной разведки. …В период боевых наступательных действий, следуя вместе с боевыми порядками пехоты, проводил инженерную разведку дорог, мостов и инженерных сооружений противника. …20.07.44, работая на строительстве мостов через Неман в районе дер. Немокойцы, часами не выходил из воды…» — http://www.podvignaroda.ru)

Но переправами мы почти не занимались, не наш профиль. Мы же бригада особого назначения, поэтому нас часто перебрасывали с места на место. Если на каком-то участке начинают готовить наступление, нас сразу туда. Чтобы мы провели разминирование, расчистили проходы. Часто нас придавали танковым частям, сажали на танки — и вперед. Если попадается на пути населенный пункт, быстро там все проверяем, и дальше поехали. Под конец войны все надо было быстро делать. За Минском, там иногда по 70 километров за день делали. Вот в основном такая работа. Соответственно в наступлении занимались только разминированием.

А примерно знаете, сколько мин вам пришлось снять и установить?

Ой, тысячи, наверное. Особенно на этом плацдарме в Кириши, мы же там, наверное, месяца два разминировали. Причем самые разные мины: и противотанковые, и противопехотные, но больше всего запомнилась шпринг-мина — подпрыгивающая. Когда ищешь мину, напряжение страшенное. Знаешь, что где-то здесь они есть, а где, какого действия? Ведь немцы чего только не придумывали. Бывало, даже на дереве их маскировали. А уж в домах, в печках — это очень часто. Открываешь — и взрыв… Или под половицей где-то. Особенно в этих Киришах. Немцы же там планировали отход, готовились, и столько «сюрпризов» оставили. Все что угодно минировали: дороги, дома, тропы, бани. Но особенно опасно разминировать ночью. Работали как кроты, в полной темноте, да еще нужно как можно тише. Вроде щупом тыкаешь, но бывало, что и щупом взрываешь… Недаром много людей потеряли…

А у кого мины лучше, у нас или у немцев?

Ну, у них более основательные. Вот эта шпринг-мина, конечно, штука серьезная. А у нас, что противотаковые мины в деревянных ящичках, что противопехотные — простая 200-граммовая коробочка. (Выдержка из наградного листа, по которому командир отделения 9-го Гв. ОБИЗ гвардии сержант Колобов В. С. был награжден медалью «За боевые заслуги»: «За время службы в 1-й роте тов. Колобов проявил себя как лучший командир отделения. Знающий в совершенстве свое дело, ему всегда поручаются самые ответственные боевые задачи. При разминировании Киришского плацдарма, благодаря отличному знанию мин противника, методов его установки, тов. Колобов с ходу разгадывал уловки врага. В землянках н. п. Н. Кириши лично обезвредил 27 мин-„сюрпризов“. На сплошном разминировании обезвредил и снял танковых мин: TMI-35–272 штуки, и S-35–42 штуки. Дисциплинированный, храбрый и находчивый командир. При выполнении задания по восстановлению понтонного моста в районе Городище также отлично командовал отделением. Маскируя жд тупик в районе Жарок, с отделением выполнил задание на 150–180 %. Лично работал на верхнем креплении рам, показывал мастерство сапера, быстроту работы и выполнил задание на 280 %» — http://www.podvignaroda.ru)

Ну а после Белоруссии мы освобождали Литву, Восточную Пруссию, участвовали в штурме Кенигсберга. В Кенигсберге тоже в основном инженерной разведкой занимались. Город был здорово заминирован со всех сторон. Штурм продолжался трое суток, и все это время мы очень много занимались разминированием, земляной работой. (Некоторые подробности боев за Кенигсберг можно почерпнуть из наградного листа, по которому командир 9-го Отдельного Гвардейского батальона инженерных заграждений гв. майор Мешков Алексей Никифорович был награжден орденом «Богдана Хмельницкого» III-й степени: «9-й Гв. ОМШБ в период подготовки и в ходе боевых действий при штурме города и крепости Кенигсберг в составе 9 штурмовых взводов был придан в оперативное подчинение 343-й стрелковой дивизии. Батальон построил 8 штурмовых мостов через противотанковый ров, проделал 16 проходов в минных полях противника, оборудовал 1700 метров танковых колонных путей, разминировал и привел в проезжее состояние 8 километров улиц. Подорвал с гарнизонами противника: 2 форта, 19 подвалов и 26 домов. Снял на дорогах 8 фугасов, подорвал и разобрал 8 баррикад и 16 перекрытий, снял и подорвал 820 противопехотных и противотанковых мин…» — http://www.podvignaroda.ru)

Владимир Колобов с однополчанами

А после Кенигсберга пошли дальше — на Земландскую группировку. Там нам тоже крепко досталось. Потому что остатки этих частей надеялись, что их успеют эвакуировать в Пиллау, и сопротивлялись по-страшному. Так что войну мы закончили на косе Фрише-Нерунг.

А тяжелее воевать, зная, что не сегодня-завтра конец войны?

Нормально. Даже наоборот.

Как-то отметили Победу?

Отметили, конечно. Выдали по сто граммов, повар чего-то там сообразил.

Как считаете, что вам помогло выжить? Ведь столько времени на фронте, и ни разу даже не ранены.

Осторожность. Все время в напряжении, поэтому максимальная осторожность. Недаром про саперов есть такая поговорка — сапер ошибается только раз в жизни. Вот отсюда и идет: осторожность, знание матчасти, своего дела, ну, и повезло, конечно. О боге не думал, я же комсомолец. И не видел, чтобы на фронте кто-то молился. Некогда было. Ведь все время или в пути, или что-то делаем. На Волховском фронте до того были заняты, что по месяцу не то что не мылись, не раздевались… Спали или в палатке, а то и в снегу…

А верили, что останетесь живым, или думали, что погибнете?

Всякое было. В разных переделках пришлось бывать: и под минометный огонь попадали, и под артиллерийский, под бомбежки, это страшная штука. В чистом поле лежишь, он цыкает тут, тут, тут, а ты лежишь, воткнулся носом в землю, тут уж кому как повезет.

А что было самое тяжелое и неприятное?

Пожалуй, вся саперная работа — вся сложная, вся интересная. Помню, на Волховском фронте, чтобы продвигаться по этим Синявинским болотам, надо было делать фашинные дороги. Это рубятся не очень толстые деревья, из них делается вроде такого веника, их выкладывают, и по ним идут танки и техника… Но все-таки самое трудное — это разминирование, минирование, в общем, работы со взрывчаткой в ночное время.

А какие бои можете выделить как самые тяжелые?

Это наши первые бои на Волховском фронте. И сами бои сложные, постоянные стычки, да еще морозы страшенные. Там нам очень хорошо досталось… А вот на 3-м Белорусском уже меньше, а в Восточной Пруссии совсем легко.

Приходилось видеть результаты своей работы?

Нам это сложно видеть. Нас же, как только мины расставим, сразу перебрасывают на новое место.

А самому пришлось убивать?

Стрелять приходилось. Ведь когда мы вели разведку на переднем крае, там и смотришь, следишь, и стреляешь, но попал или нет, не знаю. И в атаки мы тоже не ходили, у нас черная работа, из-за угла…

Как вы считаете, могли мы победить с меньшими потерями?

Не знаю, но на фронте я как-то не думал, что мы неправильно воюем. Мы же не пехота, а саперы — это все-таки люди обученные, подготовленные. Необученных у нас не было. А то, что погибали, так что ж, всякое бывает на войне…

Как вы относитесь к Сталину?

Считаю, он свой долг выполнил. Если бы не он, то может, немцы нас одолели. А так, его жесткая, решительная и справедливая линия привела к Победе.

Какое впечатление осталось от Германии?

Бросилось в глаза, что в Восточной Пруссии деревень в нашем понимании не было. Были отдельные усадьбы — фольварки, и жили они, конечно, лучше нашего. Бедных хозяйств я там совсем не видел. Но чтобы что-то отметить… Мы же быстро наступали, некогда там рассматривать. К тому же мы ребята молодые, в хозяйстве не шибко понимали.

Были у вас какие-то трофеи?

Кроме часов, вроде ничего не имел. Совсем. Хотя знаю, что некоторые ребята что-то подбирали, китель там хороший.

Благодарности Верховного Главнокомандующего

Как кормили: как на фронте?

Режима там никакого не было. Есть возможность, кормили. Но чаще всего раз в сутки. Рацион хороший. Суп обязательно, мясо. Чтобы голодать, я такого не помню. Американские консервы запомнились. В больших таких банках шпик нарезан длинными кусками, вытягиваешь, и он тянется. Я все никак не мог понять, как же они его в банку так пихают? И немецкое пробовали, ели все подряд.

А сто граммов часто выдавали?

Когда было, тогда и выдавали. Свою норму я выпивал. Здоровый тогда был, молодой.

В конце войны было очень много случаев отравлений техническим спиртом.

Об этом я слыхал, конечно, но у нас такого не было. Некогда было даже искать, все быстро, все на виду.

Вши заедали?

Вот на Волховском фронте, когда мы по месяцу даже не раздевались… И когда нас вывели под Москву на переформировку, то с нас первым делом все обмундирование содрали, прошпарили. Но вши надоедают, когда ты успокоишься и согреешься. Вот тогда они начинают ходить туда-сюда. А так и не обращаешь внимания.

Вы участник легендарного Парада Победы 1945 года. Расскажите, пожалуйста, об этом.

Вскоре после Победы у нас провели отбор, и из нашего батальона выбрали троих: комбата Мешкова, старшего сержанта Александра Флягина и меня. Начали тренировки еще в Кенигсберге, и целый месяц, наверное, тренировались. Потом на поезде приехали в Москву. Поселили нас в казармах возле станции Коминтерна, а тренировались в разных местах. И на ВДНХ занимались, но чаще всего на набережной Москвы-реки. Обычно до обеда пять часов тренировались, а потом гуляли по Москве. Много ходили по музеям, на концерты, в общем, посмотрели Москву. Кормили просто отлично, каждый день по сто граммов на обед выдавали.

Владимир Колобов с фронтовыми друзьями: Василием Брусовым и Виктором Трошиным

А в день парада встали пораньше, получили карабины и каски. Привезли нас, тут дождик начался. А там же 11 сводных полков было, всех построили, и стояли часа два. В уборную бегали в ГУМ. Ну а потом парад начался, но мы сами мало что видели. Я шел в саперном батальоне в составе сводного полка 3-го Белорусского фронта. Командиром батальона был подполковник Пешков. Прошли нормально, даже хорошо, правда, подбежать немножко пришлось, когда разворачивались у Исторического музея. У меня был рост 172 сантиметра, поэтому я шел в последнем ряду справа. А потом на банкет в Кремль от нас попали Флягин и Мешков, а мне не довелось. Зато в 2005 году довелось опять участвовать в параде на Красной площади.

Колобов Владимир Сергеевич в наши дни

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

После войны нашу часть вывели в Минск, и там на основе нашего батальона образовали учебный батальон. В его составе я еще послужил до августа 1947 года, дослужился до старшины.

А как вернулся в Пермь, месяц погулял и потом устроился на работу электриком в САМ (стационарные авторемонтные мастерские). Но через год устроился на ТЭЦ-6 и проработал там до выхода на пенсию. Вначале работал слесарем, потом окончил энергетический техникум и работал уже начальником смены, а потом и дежурным инженером. А закончил уже старшим инженером по технике безопасности.

Когда войну вспоминаете, о чем прежде всего думаете?

Гордость за свой народ! Потому что такая армада всю Европу захватила и на нас напала. Правда, сейчас у нас молодежь не шибко патриотичная. Но ничего, горе или угроза быстро перевоспитывают людей. Меня часто приглашают выступить, но я не особо разговорчивый. Но уж если выступаю, то всегда желаю молодым одного: «Желаю мирно трудиться на благо своего Отечества!» Не работать нельзя! Чуть-чуть отпустил себя, и все, пропал человек…

За помощь в организации интервью автор сердечно благодарит ответственного секретаря Пермского совета ветеранов Ташлыкова Геннадия Александровича.

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Левин Натан Маркович

Левин Натан Маркович, Киев, 2013 год

Я родился в Чернигове 19 декабря 1927 года. Мой отец в это время был студентом в Киевском сельскохозяйственном институте, а мама училась на рабфаке. До войны мы жили возле театра имени Ивана Франко, в самом центре Киева. Наши родственники приняли нас к себе в квартиру, потому что их должны были «уплотнить». Отец работал инженером-торфяником, его звали Марк Львович, он был 1903 года рождения, умер в 1970 году. Во время войны папа воевал командиром стрелкового батальона, имел ранения, контузии. После войны тоже работал в Укрторфотресте, главным инженером, а когда начались гонения на евреев, его перевели в организацию, которая строила Южно-Украинский и Северо-Крымский каналы.

Помните день начала войны?

Хорошо помню. В тот день должен был состояться какой-то футбольный матч — я уже не помню, какой именно, но все стремились попасть на Центральный стадион. Отец был в командировке, а мама не хотела пускать меня на футбол, поэтому я сидел дома. Рядом с нашим домом, на улице Заньковецкой, находился военкомат, там висел репродуктор, по нему кто-то выступал, и вокруг собралось много людей. Мы, пацаны, туда побежали и тоже слушали.

Еще раньше моя мама работала на Днепре, на судостроительном заводе имени Сталина — до тех пор, пока не родился мой младший брат Изяслав. В 1935 году мама бросила работу, но поддерживала связь с заводом, и как только началась война, она туда побежала просить, чтобы нас эвакуировали. У нас в семье хорошо знали, что творилось в Германии с евреями, — мы слушали радио. Мама пришла с завода и сказала: «Не знаю, приедут за нами или нет, но из дома никуда не уходите!» И где-то в начале июля к нам вдруг подскочила машина с завода, мы почти ничего не успели взять — только документы и самое необходимое. Нас привезли на вокзал, посадили в поезд, причем комфортабельный (вагоны были пассажирские) и эвакуировали в Марийскую АССР, поселок Звенигово. Отец потом долго нас разыскивал и все-таки каким-то образом нашел в декабре 1941 года.

И вот мы эвакуировались. Зима была очень тяжелая, мы фактически голодали. Мама сразу пошла работать на завод, который выпускал авиабомбы. Я пошел в 7-й класс, но учеба была посредственная, рассказывать о ней особо нечего. Осенью 1942 года приходим в школу в 8-й класс. На стене висит большой красный плакат, написано: «Молодежь — к станку! Заменим отцов и старших братьев, ушедших на фронт!» Тут же стоял стол, и всех записывали в ФЗО, хочешь не хочешь — записывали. И вот мы прибыли в ФЗО № 2 учиться токарному делу. В этом ФЗО были допотопные токарные станки, сначала на них учили пацанов-фэзэошников, а потом забрали и отправили на завод. Там их быстро установили, и нас, всех пацанов из ФЗО, тоже кинули на завод. В ФЗО мы проучились от силы месяц. Меня поставили точить втулки на старинный американский станок, который назывался «Юнион».

Отец. Марк Львович Левин, 1945 год

Раз в две недели мы ходили в военкомат на допризывную подготовку, нас учили окапываться, учили рукопашному бою, проводили строевую подготовку. Я стал просить военкома, чтобы он меня призвал в армию добровольцем. Военком говорит: «Нет, сынок! Придет время — призовем!» Я Вам объясню, почему я хотел в армию. Когда освободили Киев, у нас пошел слух, что всех эвакуированных в Киев пускать не будут, и многие останутся там, куда их эвакуировали. Киев разбит, жить негде — поэтому оставайтесь на месте. А с военного завода уехать было вообще невозможно. Один мой знакомый киевлянин, года на два меня старше, просил военкома, чтобы его призвали, и тот сообщил в отдел кадров завода, что такого-то нужно отпустить для призыва. И как только он получил повестку, то поехал в Киев, чтобы призваться оттуда. А если ты призвался в Киеве, то потом в конце службы показываешь документ — ты киевлянин, едешь домой. И он поехал в Киев со своей мамой, а она была подругой моей мамы и сказала ей: «Мы уезжаем в Киев». Я запомнил это, и тоже стал проситься армию. Долго просился, и в один прекрасный день военком говорит мне: «Ну, пиши рапорт!» Я написал такие патриотические слова, что прошу призвать меня добровольцем, хочу бить врагов и все такое. Это было уже летом 1944 года, мне еще не было семнадцати лет.

Написал рапорт, прошло еще месяца полтора, дело уже шло к осени, и тут я получаю повестку: «Прибыть в военкомат, при себе иметь кружку, ложку и смену белья». Мама — в обморок. Не получилось так, как у нашего знакомого — что меня рассчитают и я поеду куда хочу. Кстати, военком записал меня 1926-м годом. Я думаю, что пошел на фронт «за того парня», — должны были призвать кого-то 1926 года рождения, а он или был нужен на заводе, или по каким-то другим причинам его сохранили. Может быть, решили оставить стоящего специалиста (а такие были — молодые парни), а может быть, по блату — мне это неизвестно. Тогда я об этом не подумал, а уже потом, когда поумнел, понял, что пошел на фронт вместо другого человека.

С нашего завода собралась целая команда, прибыли в военкомат, нас обмундировали — дали фуфайку, шапку-ушанку со звездочкой. Брюки давали огромного размера, никто их не брал, и обувь была такая, что ее никто не брал. Так мы в своей обуви и в своих брюках и призвались. Дали мне карабин — укороченную винтовку Мосина (с этим карабином я потом фронт прошел) и привели к присяге. Мне дали солдатскую книжку, и там было написано: «Левин Николай Маркович, 1926 года рождения». Я сказал, что меня зовут Николай, и меня записали Николаем.

Потом нас собрали двое старшин-фронтовиков с автоматами и пешком повели на железнодорожную станцию. Там нас накормили — и в вагоны. Вот сейчас показывают в кино — едут на фронт сибиряки, вагоны открыты. Ни хрена подобного — в вагонах двери были закрыты, станции проезжали без остановок. На станциях стояли, только когда паровоз заправлялся водой и углем. И то вагоны только чуть-чуть приоткрывали, подходят бабушки, продают нам молоко, что-нибудь еще. А так в поле остановят, дневальный по вагону выносит парашу, потом принесет нам бачок с кашей, и едем дальше по «зеленой улице».

Привезли нас на Сандомирский плацдарм, поместили в казармы. И там мы проходили курс молодого бойца в течение месяца. Каждый день учения с боевой стрельбой, почти каждую ночь нас гоняли на марш-броски, поднимали по тревоге. Тяжелое было обучение, а кормили очень плохо. Каждый день приезжали с передовой «покупатели», брали солдат. Из нашей команды сначала никого не брали — мы еще не были обстреляны как положено. Потом в очередной раз приезжают «покупатели», нас построили, и ходит представитель части, спрашивает нас — одного, второго. Подходит ко мне: «Что ты делал до войны?» Я рассказал, что окончил семь классов, потом два года работал токарем на заводе. «О, выходи!» — взял меня к себе. Оказывается, это был старшина из саперного батальона, фамилия его была Носов. Он мне сказал: «Вы назначаетесь в 275-й отдельный саперный батальон 172-й стрелковой Павлоградской ордена Суворова дивизии». Дивизия входила в состав 13-й армии, 1-го Украинского фронта.

Отобрали несколько человек, и мы пешком пошли на передовую. Идем — грязь, дороги размыты. Вдруг обгоняет нас грузовая машина ЗИС-5. Останавливается, шофер говорит: «Братцы, садитесь, я вас подвезу!» Мы сели в кузов, старшина вместе с нами. Проехали недолго, и машина забуксовала. Хлопцы вылезли из кузова, толкают машину, а я взял доску и стал подбивать ее под заднее колесо. Подбивал-подбивал, и тут машина как хватит за доску колесом! Я не успел выскочить, мне ногу придавило доской, и машина сверху проехала по этой доске. Вдавило мне ногу в грязь!

Машина из грязи выехала, хлопцы меня оттащили в кювет, и тут как раз шли какие-то медики — не знаю, откуда они взялись. Рядом был медсанбат, и меня туда отнесли. Я посмотрел на свою ногу, а она у меня через пару часов стала вся черная! Меня перебинтовали, и на следующий день рано утром подходит доктор-старичок, раскрыл бинты, что-то там сделал, и меня сестрички опять забинтовали. Доктор говорит мне: «Сынок, ты к себе в саперный батальон иди! Если я тебя оставлю здесь и буду лечить, то ты уже в саперы не попадешь, а попадешь в ОИПТД! И там тебе крышка!» Знаете, что такое ОИПТД? Это отдельный истребительно-противотанковый дивизион — они «сорокапятки» выкатывают на бруствер и прямой наводкой лупят по танкам! Так вот он и говорит: «Раз ты в саперы попал, так возьми палку и потихоньку иди. Ничего у тебя страшного нет, заживет!». И я пошел и нашел свой батальон. Меня зачислили во взвод инженерно-саперной разведки, сразу определили в землянку.

Каждую ночь нас направляли на патрулирование вокруг землянки, в которой находился штаб батальона. Сначала отправляли по одному, и это было очень страшно. Почему страшно — потому что немцы часто выхватывали «языков». Потом стали отправлять по двое, дежурили по два часа, потому что постоянно шел дождь или снег — быстро промокаешь.

У нас при входе в землянку стояла «буржуйка», а топить ее было трудно, потому что все мокрое. Чем топили? Никогда не поверите — взрывчаткой! Аммоналом, — он прекрасно горит. Когда аммонала туда накидаешь, то уже и мокрые дрова разгораются. И был такой порядок — кто приходил с дежурства, тот ложился возле печки и сушился. А мы перед этим получили посылку из Казахстана — в ней был табак, урюк, изюм, все эти сладости, и кое-что из одежды. Посылку разделили по-честному, мне достались теплые носки из верблюжьей шерсти. И вот я пришел с патрулирования, лег возле печки и сразу заснул. А перед этим в печку заложили аммонал и дрова, она раскочегарилась. Я во сне протянул ноги к печке, и мои носки загорелись, стали дымить. Это сейчас смешно, а тогда… Пошел этот дым вонючий. А это же фронт, передовая! Все повскакивали, кашляют, в землянке дыма полно, никто не понимает, что случилось! Может, немцы кинули дымовую шашку! Паника поднялась, каждый схватил свое оружие, все стали выбегать наружу. Меня толкнули, я вскочил и начал кричать спросонья: «Не стреляй! Не стреляй!» Потом разобрались, в чем дело, успокоились, проветрили землянку. Прибыл капитан: «Что тут у вас такое?!» Ребята мне за это дело чуть, извините, люлей не надавали. И что интересно — меня потом до конца войны называли Нестреляй.

Когда я прибыл на фронт, то дивизия стояла в обороне, и нас обучали. Изучали мины — танковую мину ТМ-39 и противопехотную мину ПОМЗ (противопехотная осколочная мина заграждения). Тогда это были основные мины в Красной армии. ТМ-39 — это очень мощная мина, у нее внутри два пакета аммонала, а посередине двухсотграммовая толовая шашка, взрыватель, а сверху досточка. Когда танк наезжает на эту досточку, то он вбивает чеку во взрыватель, взрывается толовая шашка и подрывает аммонал. Чтобы такую мину обезвредить, надо поднять досточку, разогнуть чеку и вынуть взрыватель. Командир взвода учил нас ставить и снимать эти мины, вести разведку дорог, вести разведку мин, когда пойдем в наступление.

Какие были основные функции саперов?

Главной нашей работой было делать минные проходы. Допустим, группа готовится идти в тыл врага — такие группы ходили часто. Нужно сделать проход в минном поле, то есть снять мины. Моим первым боевым крещением было как раз разминирование. Однажды ночью пришли с дежурства, легли спать, и тут меня и еще одного парня поднимают, и вперед — на боевое задание. Заходим в траншеи и по траншеям идем на передовую, погода отвратительная. Смотрю — в окопах офицеры, наверное, разведчики. Тут у меня уже появилось какое-то напряжение. Командир взвода ставит задачу: «Вот ориентир. Тебе задание разминировать проход до колючей проволоки». Я смотрю вперед, а там ни хрена не видно! Немец кинет осветительную ракету, на парашютике, она быстро падает, и опять не видно. Ну, тут уже такой мандраж начинается… Потому что немец, когда ракету кидает, то как даст трассирующими из крупнокалиберного! Как чесанет по земле! Ну как там выживешь? Немцы же сразу убьют, если увидят что-то живое. Привязали мне трос-шнур на ремень, чтоб за мной потом не лезть, если меня ранит.

Ну, полез разминировать. Там стояли наши мины ПОМЗ — очень тяжело их снимать, потому что эта мина стоит на палке, замаскирована кустиком, и от нее идет проволочка, привязанная к колышку. Если кто-то идет, ногой зацепляет проволочку, чека выскакивает, мина подпрыгивает (у нее внутри два заряда — один ее подбрасывает, а другой боевой), взрывается и разбрасывает шрапнель. Это страшная вещь — вокруг на несколько метров все поражает шрапнелью. И задача сапера — аккуратно разогнуть чеку, а потом вынуть этот колышек. И вот я снял несколько этих мин, долез до колючей проволоки. Немцы несколько раз прочесывали из пулемета трассирующими. Когда стреляют, то я упаду и только и жду, что меня ударит, но Бог сохранил. А падать-то надо в грязь. Я когда вернулся в окоп, то на мне был сплошной комок грязи! Тот второй парень тоже сделал проход где-то подальше, и вот мы идем с командиром взвода, офицеры говорят: «Молодцы, хлопцы!» И нас повели в какую-то землянку. Заходим туда — там чисто, печка стоит. Разделись, давай соскребать грязь, сушиться. Оказывается, там жили девчата-снайперы, но их тогда в землянке не было, они куда-то ушли — наверное, на передовую. Мы там просушились до утра и прибыли на свое место. Вскоре после этого началось наступление.

Пошли в наступление. Первое, что было — переправа на Одере. Гитлер приказал своим войскам любой ценой не пускать дальше Красную армию. Мы сначала прибыли на исходные позиции, подвезли бревна, и была поставлена задача: с началом артподготовки эти бревна доставить к урезу воды и соединить в плоты. Там саперы наводили переправу под гужевой транспорт, и в случае ее повреждения плоты надо было подавать им для ремонта. Нас было человек шесть. Как только началась артподготовка, мы погрузили бревна на передки, быстро подвезли к реке и стали вязать плоты. Артподготовка шла где-то полчаса или минут сорок, потом пошла пехота. Там страшное дело творилось на берегу — немцы из всех видов оружия начали стрелять. А переправа в это время шла постоянно.

Благодарность от Верховного Главнокомандующего

Войска переправляются, а мы вяжем эти плоты — тут же, под обстрелом. Бревна соединяли скобами. Сделали четыре плота и держим их, и тут нам кричат быстро рыть щели для укрытия. Начали рыть эти щели, одного нашего ранило осколком. Вырыли щели, а там вода по колено — рядом же река. Но когда летит «юнкерс» немецкий, то прыгаешь в эту воду, а куда деваться? Бомбили они нас страшно… Но наши саперы быстро навели эту переправу, и пошла пехота. А когда пехота закрепилась на том берегу, то стали переправляться повозки. Несколько раз в переправу попадали бомбы, мы баграми подтаскивали свои плоты, и эти пробоины ликвидировали. И все это продолжалось до позднего вечера. Потом наши пошли в глубь вражеской территории, с того берега стали вывозить раненых.

На следующее утро наш батальон придали пехотному полку, задача была обеспечить их продвижение — если будут какие-то препятствия, подрывать их. Все необходимое оснащение везли с собой — боеприпасы, взрыватели, бикфордов шнур, щупы и все такое. И вот зашли мы в город Кельце, там пехота не могла пройти, прибежал их командир взвода, говорит, что их сосед слева и сосед справа наступают, а они не могут. Там была небольшая площадь, на которую выходила стена дома, и за этой стеной сидели немцы — с этажей и из подвалов лупили вовсю! Наша задача была подорвать эту стену. А как подорвать, когда на площадь высунешься — тебя сразу немцы расстреляют. У нас в батальоне был химик, старший лейтенант, фамилию уже забыл, и у него была группа солдат. Так вот они задымили всю площадь дымовыми шашками. И наш командир взвода говорит: «Вперед!» Повозку со взрывчаткой подогнали под этот дом, в подворотню, ездовой кое-как отстегнул коней, командир взвода кричит ему матом: «Забирай коней!» Тот забрал коней, побежал с ними назад. А мы бежали за повозкой, кидали гранаты. В том доме были полуподвальные помещения и в них амбразуры. И вот мы бежим, бежим и бросаем гранаты в эти амбразуры. Немцы стреляют, но им ничего не видно — сплошной дым! Правда, одного нашего все-таки тяжело ранило. Мы этих немцев на первом этаже, наверное, всех переколошматили. Отбежали назад, бикфордов шнур зажгли. И только мы спрятались за соседнее здание — взрыв, и стена села. Оставались там немцы, или они оттуда уже драпанули — я не знаю. Подорвали эту стену, и пехота пошла вперед.

Потом пошли дальше, и была следующая река — Нейсе. Это река небольшая, но с быстрым течением, а на другом берегу немцы держали оборону. Нам дали американские раскладные лодки из фанеры, на десять человек каждая, и поставили задачу — с началом артподготовки вкопать столбы на нашем берегу, форсировать реку, вкопать столбы на том берегу, укрепить столбы бревнами, чтобы их не вырвало, и натянуть через реку канат. Артподготовка началась ночью, мы выдвинулись вперед, тоже все задымили, подтащили лодки к урезу воды. Немцы вели постоянный минометный обстрел, мы несли потери, но, конечно, нас спасала дымовая завеса. Вкопали столбы на нашей стороне, увязали к лодке канат, переправились на ту сторону, там тоже вкопали столбы, натянули канат. И по этому канату стала переправляться пехота. Я почему-то запомнил, что было много солдат из Узбекистана. В лодку садили человек по десять, и, держась за канат, переплывали реку. Переправились, солдаты рассредоточиваются, окапываются, а я сразу переправляю пустую лодку назад, опять загружаю, опять везу. Настало утро, потом день, а я все это время перевозил солдат и был ранен осколком в шею. Все время падали немецкие мины, у нас были тяжелораненые, их сразу отправляли в медсанбат. А меня ранило небольшим осколком, меня перевязали и сказали: «Давай, работай!» И я продолжал перевозить солдат до позднего вечера. Потом с того берега повезли раненых, они кричат: «Мама!» Тяжелый был день… Потом немцев отогнали, переплывать реку стало неопасно.

И дальше продолжалось наступление, я помню города, которые мы брали: Штрогау, Шпротау, Грюнберг, Зорау, Виттенберг. Помню, что тяжелейшие бои шли за Виттенберг. Через какое-то время наш взвод получил приказ обеспечить продвижение танковой бригады по автостраде Бреслау — Берлин. Мы прибыли на эту автостраду на выходе из Бреслау, помню, что она была не только прямая как стрела, но даже без подъемов и спусков. Через пару часов подошла танковая колонна и их начальство на «додже три четверти». И пошли танки вперед. Наш командир взвода и знаменитый сапер Вася Зуйков ехали на переднем танке, а мы на повозке позади колонны. И откуда-то взялся лейтенант Лешка Молчанов, хотя он не был сапером, служил в разведбате. Но дело в том, что они с нашим комвзвода дружили, и тот его приставил к нам: «Вот он будет с вами за старшего!» Этот Лешка носил кожанку, офицерскую фуражку, такой крутой был по характеру — с нами не считался. Еще Лешка постоянно хвастался, что он москвич, хотя на самом деле он был никакой не москвич.

Поехали вперед, проехали километров двадцать, остановились, и по колонне передают: «Саперов — вперед!» Приехали вперед, а там мост, под мостом идет дорога. Собралось все начальство, и приказывают этот мост разминировать. А на мосту лежит немецкая дорожная мина «С» — больше метра длиной, желтого цвета, квадратного сечения. У этой мины ртутный взрыватель, она ставится на неизвлекаемость, и ее трогать нельзя, можно только подорвать. Немцы ее даже не замаскировали — на мосту стояли бетонные пирамиды, и она прямо возле одной пирамиды лежала, проволокой привязанная. Но это еще не все. Под этим мостом стоял фугас — огромные авиационные бомбы, и на них несколько штук таких же дорожных мин «С». Их нельзя трогать, а командир танковой бригады требует разминировать, ему надо быстрее ехать — уже под Берлином идут бои. Командир взвода у нас был мировой мужик, толковый. Он говорит: «Вы приказываете — я выполняю. Но вы все садитесь в машину и уезжайте отсюда. Если будет взрыв, то от вас тут и потрохов не останется!» Сели они в свой «додж» и умотали. Только они отъехали, комвзвода говорит: «Так, хлопцы — цепляем мину кошкой за танк!» Раз-два, потянули — и раздался сумасшедший взрыв! Мост упал. Мы смотрим — командир бригады стоит на своем «додже», руками машет, и у него пистолет в одной руке! Мог бы нашего комвзвода и застрелить. Ну, Вася Зуйков и остальные — к нему: «Успокойтесь, там у нас погиб человек. Хотели разминировать, а ничего не получилось». Хотя никто у нас не погиб, потому что мы и не пытались разминировать. Понимаете, наш комвзвода был порядочный человек — другой бы послал кого-нибудь на гибель, а он не послал.

Ну, что делать — танки съехали с дороги и пошли полем. И мы за ними на своей телеге. Объехали этот взорванный мост и поехали на Берлин. Проезжаем небольшие поселки — никого. Ни кошки, ни собаки — ничего живого не было! Едем дальше, слышим — уже коровы мычат, на улицах люди. Подъезжаем к пригородам Берлина, а там идут бои. Наш 1-й Украинский фронт шел к Берлину с юго-востока, но, как вы знаете, Сталин его повернул на Прагу. Наши основные войска уже пошли на Прагу, а мы вчетвером остались на повозке сами по себе, догоняли своих — я, Молчанов, ездовый и еще один паренек-западенец. Возле Берлина лежали горы немецкого оружия, мы себе взяли автоматы МП, положили на повозку и поехали дальше. Это было уже 5 или 6 мая 1945 года. Едем, а рядом, параллельно трассе, идут немцы — и вооруженные, и невооруженные. Они шли очень близко к нам — мы видели их, они видели нас. От этого страшно становилось. Ехали мы дня два или чуть меньше, числа 7-го оказались в каком-то небольшом поселке, и вдруг к нам бегут немецкие солдаты, машут белой тряпкой и что-то кричат. Лешка Молчанов кричит: «Автомат, сука!» Я беру автомат, схватил гранаты, а немцы уже близко подбежали, и один из них по-русски кричит: «Славяне, оставьте повозку, а сами идите — мы вас не тронем!» Им нужна была наша повозка. И второй раз кричит: «Оставьте повозку и идите!» Второй раз крикнул, а Лешка в него гранатой немецкой, на деревянной ручке — раз! Кинул одну, вторую, а мне кричит: «Очередь!» Я из автомата луплю. И немцы открыли сумасшедший огонь! Наш ездовый к этому моменту успел повозку и коней спрятать, куда-то отъехал. Он был уже немолодой мужчина — видимо, знал, что сейчас начнется колотьба. Этот наш западенец тоже был на повозке, поэтому нас было всего двое — я и Лешка. Он был такой отчаянный парень! Выскочил, еще гранату бросил, а немцы стреляют, и его сильно ранило в плечо. Ой, как он кричал! «Господи! Мама!» Упал, плечо у него перебито, я его схватил, уже не смотрел на стрельбу, перетащил его через дорогу к цивильным немцам. А они сидят в подвале, я кричу: «Доктор, шнелле! Доктор, шнелле!» Они увидели, в чем дело, и, видимо, позвали доктора. Откуда ни возьмись появился доктор с сумкой, перевязал Лешку, дал ему какие-то лекарства. И тут, на его счастье, идут «студебеккеры» с нашими солдатами — наверное, тыловики. Я выскочил, останавливаю их: «Братцы, возьмите раненого в кабину!» Посадили его в машину, нашего западенца посадили вместе с ним, и они поехали. В результате Лешка Молчанов остался жив, потом написал мне письмо с благодарностью. Ему просто повезло, что вовремя приехали эти машины, иначе он не выжил бы — он столько крови потерял. А так его быстро доставили в госпиталь и спасли.

На следующее утро мы поехали дальше. Едем-едем, и вдруг стрельба! Стреляют из всех видов оружия! Что такое? Мы скорее съехали на обочину. Едут навстречу нам машины с солдатами, и из кузовов стрельба. Увидели нас: «Братцы, победа!» У них с собой были и вино, и закуска. Тут же и отметили.

Через несколько дней приехали мы в город Хемниц, там стояла наша дивизия. Начальник штаба батальона посмотрел на нас и говорит: «И что с вами делать? Вы же дезертиры!» Мы стоим перед ним вдвоем с ездовым. Как ему объяснить, почему мы так долго отсутствовали? Связи же никакой не было, мы даже не знали, где наша часть! Хотя я вам скажу честно — мы не очень-то спешили. У нас часть повозки была свободна, и пока мы ехали по Германии, то в повозке кое-что появилось. Нам по дороге попадалось очень много брошенных магазинов, и мы по этим магазинам ходили, брали вещи. Да и не только по магазинам. Иногда заходили в брошенные дома и сразу шли в погреб. У немцев во всех погребах была курятина в банках и консервированный крыжовник. У них вообще было полно еды — и консервы, и заграничные фрукты. Чего в этих домах не было, так это хлеба, а остальное все было. Помню, один раз зашли в какой-то шикарный дом — ломом сорвали замок, зашли и давай там шарудить. Чутье у нас было саперное! Отодвинули шкаф, а за шкафом был ящик наподобие сейфа, разбили его кувалдой. Внутри лежал пистолет, украшенный узорами, и очень красивый морской кортик — офицерский, а, может, даже адмиральский. Сейчас этих кортиков полно, а тогда это было чудо! На лезвии были рисунки — мы такого и в сказке не видели!

И вот начальник штаба на нас посмотрел, еще кое-кто пришел из офицеров, был и замполит. Они не знали, как нас наказать, но когда увидели, что в нашей повозке что-то есть, то нас сразу «реабилитировали». А кортик и пистолет лежали у меня в вещмешке, и старшина говорит: «Ну давай, выкладывай, что там у тебя!» Я все выложил, и тут же и кортик, и пистолет забрали: «Не положено такое оружие солдату иметь!» Но мне тоже кое-что осталось — часы были женские, я их маме отправил. Еще шоколад остался — в общем, было кое-что и для нас. Солдату разрешалось отправлять две посылки по пять килограммов, а офицеру — две посылки по десять килограммов. И мы это все отправляли домой. Я послал маме шоколад, много ткани, разные мелкие вещи — это для нее было на вес золота.

Первые дни в Хемнице мы стояли в немецких казармах, и несколько дней была полная свобода — никто ни с кого ничего не спрашивает, все ходят выпившие. А потом начали наводить порядок. Девок наших заставили одеть форму, а то они понадевали на себя всякое шмотье. Появился режим — утром физзарядка, завтрак и идем на полевые занятия. Ну, а в поле «баланду точим» до обеда, потом идем обедать и так далее. Каждый день крутили кино, давали концерты, немцы приходили к нам, носили пиво, молоко, продукты. Стали проводить награждения, а спустя какое-то время пошел слух, что нас отправят на Дальний Восток — немножко приутихла наша радость.

Но потом отправку «на Японию» все-таки отменили, все вздохнули с облегчением. А через какое-то время, по-моему в июле, дивизия своим ходом, пешком, отправилась в Украину — через Германию, Польшу. Я помню, что была страшная жара. Шли, наверное, недели три и зашли в Западную Украину. Стали в лесу на постой, варим ужин, готовимся к отбою, и вдруг — взрыв! Вокруг, конечно, ходили наши патрули, но это не помогло — бандеровцы подкрались и кинули гранату в палатку. Там были два майора, прошедшие всю войну, и они оба погибли. На следующий день организовали похороны — стояли два гроба, мы все шли со снятыми пилотками. Когда я недавно выступал в колледже, где раньше преподавал, то меня спрашивали, как я отношусь к УПА. Я им говорю: «Сами подумайте — как я могу к ним относиться?» И рассказал про этот случай.

После того случая нас остановили, и дней десять мы прочесывали лес. Никого из бандеровцев не поймали, но находили их схроны, в которых было много немецкого оружия и боеприпасов. Но их самих мы не нашли — видимо, они прятались по селам.

Потом дивизия прибыла в Коростень, заняла казармы. Началась служба, и к нам стали приезжать «покупатели» из разных военных училищ. Ко мне приехали отец и мама, посоветовались со мной и решили, что мне нужно идти в училище. Другого выхода не было, потому что мне предстояло или семь лет служить срочную службу, или идти в военное училище. Из Киевского танко-технического военного училища приехал вербовщик, я написал рапорт, и мне дали добро. Но у меня было семь классов образования, а для поступления в училище надо было восемь, и мне приказали пройти программу восьмого класса в вечерней школе. Два или три раза в неделю я ходил туда на занятия.

Окончил я восьмой класс, поехал в училище, прошел медкомиссию и стал курсантом. Почти тридцать лет жизни я отдал армии, ушел в отставку полковником. Служил в танковых войсках в Одесском военном округе, заканчивал службу зампотехом полка. А так как танковый полк в мотострелковой дивизии один, то выше оценки танкового полка дивизия получить не может. Поэтому служить было непросто, нас «выжимали» по максимуму. В 1973 году я вышел в отставку и вернулся в Киев. Поработал на заводе, а потом пошел в техникум преподавать электротехнику. В 1993 году ушел на пенсию.

Хотел бы задать еще несколько вопросов. Какие межнациональные отношения были во взводе? Был ли антисемитизм?

Когда я задымил своими носками палатку, мне ребята крикнули: «Жид проклятый, что ты наделал?!» Но это было так, по-братски. Вот Лешка Молчанов, которого я вытащил, — тот был антисемитом. Когда мы выпивали, он мог что-то такое на меня сказать. Но чтобы меня как-то ограничивали или заставляли нести службу больше, чем несет кто-то другой, — этого не было. В солдатской среде случались такие разговоры, анекдоты, а от командиров я такого не слышал. Поэтому сказать, что у нас был антисемитизм, я не могу.

Как на фронте относились к Сталину, к руководству страны?

Вся вера была в Сталина, он был как бог. Все, что было сделано хорошего, ставилось ему в заслугу, мы только и слышали — Сталин, Сталин, Сталин.

Какие отношения были у вас с населением Германии?

Я встретился с цивильными немцами уже под самым Берлином. Они сидели в подвалах и очень нас боялись. Когда немцы видели, что едет наша повозка, то они убегали — я это видел своими глазами. Поэтому никакого контакта с ними у нас не было. А когда мы ехали в Хемниц, то уже с ними контактировали. Я немножко «шпрехал» по-немецки, мог у них что-то попросить. Все вежливо — «битте» и все такое. Немцы давали все, что мы просили — фураж для лошадей, а один раз помогли ремонтировать повозку. Я замечал, что они боятся нас, вооруженных до зубов. Лично я к ним относился нормально, потому что это были мирные люди. Молодые люди и те, кто пришел из армии, нам обычно не показывались. Если к нам кто-то выходил, то это был глубокий старик или старуха. Молодые девки боялись, что их изнасилуют, но мы таким не занимались. Не скажу, что мы были какие-то слишком порядочные в этом плане, просто мы боялись — мы же были одни на этой телеге. Что-то не так сделаешь, кто-то тебя и пристрелит — это ж война. Поэтому мы немцев не трогали.

Чем вы награждены за участие в войне?

Вот смотрите — это моя медаль «За отвагу», я ее получил за переправу на реке Нейсе. А вот орден Красной Звезды — это за то, что спас командира, Лешку Молчанова. Есть еще медаль «За освобождение Праги», хотя мы до Праги и не дошли. А вот это благодарность от Верховного Главнокомандующего за овладение немецкими городами.

Вы попали на войну очень молодым человеком, почти ребенком. Как считаете, участие в войне повлияло на ваш характер, привычки?

Я вам скажу больше — даже когда я пацаном по двенадцать часов в сутки стоял у станка, то все у меня получалось. Почему? Потому что я не был пай-мальчиком до войны, а дружил с хулиганьем. А когда мы прибыли в эвакуацию, то в Звенигово парни тоже были такие, с крутым характером. Но я сразу нашел с ними общий язык, они меня приняли в свою среду. И в школе парни были такие же, и драки случались, и хулиганство. И в ФЗО происходило то же самое. Так что я уже был тертый калач, когда попал в армию. Но повзрослел я, конечно, на войне. Горы трупов, крики раненых — все это я прошел и никогда не забуду.

Интервью и лит. обработка: А. Ивашин

Задунаев Павел Николаевич

Вообще я не добровольно пошел, а по «призову». Воевал в 40-м миндивизионе, минометчиком. Но до того еще сначала здесь учился. Недели с две мы изучали миномет. Потом попал под Смоленск, а со Смоленска к городу Белый — там мне сразу же пришлось командовать взводом. В первом же бою нашего лейтенанта сняли — фьють, и причем насмерть. Народ у нас разный был, и все с нового набора, только один я с 1923-го. Нас вечером подвезли, и в бой мы попали прямо с колес. Они (немцы) нас еще по дороге начали угощать. Вот мы давай из вагонов-то выпрыгивать: «Еб твою мать! Помирать — так в поле». А лето, август месяц 1942 года…

Задунаев Павел Николаевич в наши дни

Второй день бой только-только, — а я даже не видал, как лейтенанта-то убило — и уже никого из командиров нет. Раньше хоть парторги были, а тут — никого. Все рты раззявили. Кому-то ведь надо командовать. Был у нас один с Курска, 1912 года рождения, кричит мне:

— Давай ты! Как твоя фамиль-то?

— Фамилия моя Задунаев.

— Вот, Задунаев, давай командуй взводом.

— Так ты старше меня. Ты и командуй!

— Нет, я не буду…

Это дело мы «оформили». И все вроде бы пошло быстро и хорошо, и только одного ранило у меня во взводе в том бою, как вдруг приходит приказ — «Перейти в оборону». А кто тот приказ отдал, не знаю до сих пор. Сколько тогда захватили «жорива», о-о-о! Все немецкое, — мы ж их гнали в одних трусах. Хлеб мягкий, с датой от 1935 года, кирпичики такие маленькие; галеты от 1934 года, им даже ничего не сделалось; консервы, масло сливочное — все под винтом, как и мины у них. Отличные мины у немцев, не то что наша деревяшка — ящик в семь килограммов.

Тут же, неподалеку, где немцы сидели, на мине подорвался наш танк. И танкист давай крутить. Я подошел, говорю: «Парень, так ты чего крутишь-то? Ты найдешь себе сейчас тут проблем». А ему хоть бы что. Я плюнул — задавит еще нафиг. Они ж пьяные, — вина и «жорива-то», хоть залейся. Как я сказал, так и вышло. Проход они, понимаешь, пытались сделать. Спросили бы у меня, я ж знал про него — там флажок стоял…

До сих пор не знаю, где мы тогда окопались. Какое-то село сожженное, возле леса. За ним дорога и церковь. А дальше этот треклятый большак Смоленск — Белый. Ну, встали мы в оборону. Тихо, спокойно, никого нет. Но к вечеру появился «кукурузник», начал кружить. Потом давай нас шерстить — «Э-э, ты что это по нам-то? Других нет?». Ладно, еще ракеты-то имелись немецкие. Один из наших ракету дал, тот улетел. Потом, значится, их танк из-за леса вышел, давай нас тут утюжить, но ничего…

К вечеру кричат: «Начальник, солдаты пришли!» А у меня даже и звания-то никакого не было. Какой к черту начальник.

— Какие еще солдаты, откуда?

— Из лесу.

— Сейчас иду!

Смотрю — двадцать три человека, все молодые ребята. Одеты в нашу русскую форму.

— А где оружие-то ваше?

— Все покидали, командир. Мы из плена, с окружения.

— Зачем оружие-то покидали, ребят? Куда я теперь вас дену? У нас у самих-то тяжело с этим делом. Сдавать вас надо.

— Не сдавай, командир!

— Какой командир, я сам-то только взятый.

— Так ты и командуй.

Так заставили меня командовать.

— Вы, поди, жрать хотите?

— Да.

— Паша, иди, накорми их. Только не сильно налегайте, ребята. Давно не ели?

— Четвертые сутки.

— Так вы откуда вышли-то?

— Не знаем, мы все лесом шли.

— Сейчас накормят вас. В этой траншее будете вместе с нами. Сегодня вас тут никто не тронет.

Семь суток мы стояли в обороне, ели горячую пищу, и никого из начальства не было ко мне…

На восьмые сутки вечером пришли нас менять — мужики с бородищами и с охотничьими ружьями, наши русские дядьки. По каким сусекам собирали их?

Говорю им:

— И что вы тут собираетесь делать?

Они говорят:

— Да ничего не будем. Сюда после вас никто не придет теперь.

С бородой не с бородой — сменили нас. Мы все собрались и пошли. С километр шлепали, вышли на полянку. Тут, значит, привал. Кто-то из ребят говорит:

— Сейчас кухня придет.

— Да ты-то откуда знаешь, что кухня придет? Мы уже семь суток на немецком обеспечении живем. А тут…

Потом пошел дождь, да такой, что ужас. Мы с другом по стаканчику коньячка выпили, консервами с маслицем закусили. Хорошо, что у немцев две палатки взяли — вот так в них и заночевали.

Утром пришел какой-то лейтенант:

— Кто командовал?

— Я командовал.

— Сколько вас?

— Не знаю сколько. Все мои. Одного только потерял.

— Я теперь буду командиром.

— Пожалуйста. Я ни от кого не принимал, поэтому и передавать не буду.

Ну, заночевали другой раз. Утром пошли на Белый. Там влево да три километра лесом. Обходили с тылу, потому как по дороге было нельзя, перекосят всех. В лесу дорогу как делали — с обеих сторон хлестали лес, мостили полотно через болото. Так же и в Калининской, и в Ленинградской области делали, чтобы проехать куда-то или подвести снаряды — делался деревянный накат в три бревна и скреплялось все это дело скобами. И тут уж смотри не разевай рот, водитель, — машина только-только идет. И если сорвалась она с настила, то уж обязательно опрокинется вниз. Считай, ее надо поднимать, опять ставить на настил. Там были стре́лки, конечно, но редко. Абы как ездили. Так же жили, так же и воевали…

Вот поперли мы снова на тот Белый. Дали нам в поддержку два танка КВ. Когда мы подошли, они уж нас дожидались. С соседней стороны не знаю, кто шел. У меня эти танки двинули, по паре снарядов саданули, и в кусты. Мы до половины города дошли, и что… ни гранат, ни… ничего нет. У меня же тогда была десятизарядная СВД, с коробкой…

Капризная?

Да не, не капризная, она ржавая. Открутишь, а там… Вот с каким оружием воевали.

Немцы в Белом упорно сопротивлялись?

А немцев я там ни одного не видал. В том районе города никого не было. Вот мы до половины города дошли, я ребятам говорю:

— Вы тут пока посидите, а я к танку сбегаю.

К танку прибежал, а они мне:

— А ты что за хрен?

У меня ж документов нет.

— Так кто-кто, с пехоты, мать ети…

— Не имею права тебе подчиниться. И к тому же у меня всего лишь четыре снаряда. Это железный НЗ. Я не могу их выпустить без приказа генерала. Понял?!

А какой из меня генерал. Ну и тут он (враг), конечно, нам… Только я прибежал — опять зашевелились, началась их артподготовка. Вышибли нас оттуда немцы к х… И вот в городе при отступлении осколком садануло меня. Все рассадило — дырка 12 на 8. Разорвало так, что «шульники» раскрылись напополам к е… матери. Спасибо, две девушки, молодые-маленькие, вытащили меня. Потом какое-то время один я шел. Потом сидел под елкой. Ребята меня там перевязывали. Смотрим — мимо нас 24-й год идет на подмогу. (Призывники 1924 года рождения. — Прим. С.С.) Говорю им: «Идите, ребята, сейчас вас тоже перемесят». Так и вышло. А среди них один парень-то был знакомый, из той же деревни, где я жил. Гляжу — он тоже меня узнал. Его оттуда из-под Белого прямиком сразу домой привезли — покалеченным. А я под той елкой сидел до восьми часов, пока не приехала бричка. Втроем втащили меня на нее. Та бричка через бревна скачет. Как раненому ехать? Говорю им:

— Вы хоть бы чем-нибудь мягоньким мне постлали.

— Да как мы тебе постелим? Видишь, все в воде, как ты на мокрое ляжешь?

Вывезли оттуда. А вдоль дороги уже столько нашего пораненного брата лежит. Железкой нас той же дорогой повезли назад. Сгрузили прямо в лес. Всех кучей свалили, и мы лежали до темноты. В потемках подогнали другие вагоны, нас в них туда затолкали-покидали и повезли в Старую Торопу. Только приехали, только всех выгрузили из вагона — налетели немцы и снова давай утюжить, добавлять нам. Друг был, из другого взвода — Володька. Говорю ему: «Ну, все Володя, тут уже нам точно капут». Полезли мы с ним под колеса поезда. Кое-как он меня затащил, — а он был в руку ранен, — и сам тут же прилег. Где-то часов в одиннадцать пришли нас собирать. Кто жив — того на носилки и куда-то в сосняк. Потом уже совсем стемнело. Слышно, как кто-то говорит:

— Ничего, ребята. Сейчас там будут избушки, поужинаете.

А там не избушки, а плащ-палатки. Вот в них нас положили…

Утром покормили, и в Торопец. Там еще рядом был аэродром. А это, считай, тридцать километров опять. Вот уже только тогда обработали, обстригли с нас всю эту рвань — и пошло кровотечение. О, божья воля, вот тогда я крепко похудел — никак не могут остановить кровь, приглушить. Потом чем-то прижгли, и я заснул. Дальше плохо помню. Разбудили к ужину. Сил нет, говорю им:

— Ну, давайте приносите, что там у вас есть. Сам не смогу.

— Вам двойная порция. Сегодня много крови потеряли.

Пятнадцать дней мы пробыли в Торопце. Дальше, значит, в Осташков. Оттуда в Нелидово. Там около месяца пролежал. Остатки долечивал в Якушино, в школе рядом с церковью, до октября месяца. А в ноябре меня выписали, отправили в 126-й батальон.

Какой-то капитан выбрал меня и еще пару человек и направляет в Бологое. А там бомбят регулярно, как по расписанию, с восьми до трех. Спрашиваю капитана:

— Зачем мне в Бологое-то? Я один не пойду.

— Нет, три человека вас. Чем заниматься будете, в курсе дела?

— Нет.

— Неразорвавшиеся бомбы искать.

— Капитан, ты чуешь, что ты городишь? Они же на четыре метра уходят вглубь! Надо щуп делать. А может, там плавун. Ты ее в этом случае не ущупаешь. Надо сначала найти дырку, записать, когда она упала, взорвалась или нет…

— Тогда вам второе задание.

— Какое еще?

— Там должна быть банда, которая вызывает самолеты.

— Так ты попробуй, найди эту банду…

— Это приказание!

Ну, трое суток мы были там, ходили день и ночь. И показался нам подозрительным один старичок с бородой, в белой шубе — и это в октябре-то месяце! Потом выяснилось, что он еще и никакой не старичок. Я своим говорю: «Смотрите-ка ребята, опять идет, б…!» Мы его за шкирку: «А ну-ка раздевайся!» Смотрим — а он в военном, только шубой покрыт, и форма-то наша.

Давай трясти его:

— Показывай, откуда подают сигналы.

— Какие еще сигналы?

— Сигналы, ракеты. Мы видели вчера. Давай, ну!

Я ему тогда просто объяснил: «Скажешь — будешь жив, не скажешь — мы сейчас тебя за ноги». Тот показал на двухэтажный дом: «Вот туда, метров пятьсот. Там внизу подвал, в нем четыре девки и мужик. Не знаю, немец или наш, вроде бы говорил по-немецки».

Мы прибрали всех — куда им деваться. Все прошло спокойно: они все покидали, руки подняли. Один из нас связывал, а двое стояли, охраняли. Вывели их на улицу, я спросил:

— Что у вас тут есть поближе?

— Вон там милиция.

Пошли, в милицию, сдали их, да и все…

Там как у них было устроено: днем девки тянут провода, прикручивают к столбам ракеты, присоединяют боек, а потом ночью дергают — те взлетают. Вот ведь все как просто было сделано. И сколько они там таким макаром народу загубили…

И что этот дед?

Ничего, больше я его не видел. Мы его отпустили. А зачем, не наше это дело. Пускай вон капитан ловит…

После того в ноябре месяце я попал под Великие Луки в инженерную роту 26-й стрелковой бригады. А в декабре месяце наше отделение направили в разведку с заданием достать языка. Вечерком выдвинулись. Все шло хорошо, спокойно, погранзаставу (передовое охранение?) прошли. Потом деревушку разбитую. Говорю им:

— Ну что, ребята, давайте-ка «поразойдемся».

А нас хоть бы «погранотряд» предупредил, что впереди ловушки есть. Под Луками ведь бои-то шли не один месяц, там чего только не было. Недаром говорится: «Русь, возьмешь Великие Луки — до Берлина дойдешь без муки».

Надо ж так было получиться, что попал-таки я в колодец. И ведь столько снегу нанесло, и ловушки-то эти были прикрыты хворостом, и все равно… Какой-то момент начали по нам стрелять. Стал я перебежку делать, и меня автоматом как царапнет, диском-то… и я не могу…

Кругом земля. Что такое? Где я? О, божья воля… Потом стало доходить до меня. «Поодумался» маленько — как вылезать-то. Ухватился за сучок, который смог достать, на автомат встал. Первый обломился, второй — тоже самое. За третий взялся, который покрепче — да и вылез. А автомат-то мой в яме. Считай, надо снова лезть. А как лезть? Обмотки размотал, связал их между собою, прикрутил их к сучку и туда опять спустился. Взял автомат, вылез. Время-то уже одиннадцатый час. Декабрь месяц — темно. Туда-сюда… Опять в деревню пошел. Там стрельнул-свистнул — никого нету. Думаю — пойду дальше. Скрипит что-то. Семь домов, все разбитые. Прошел вдоль них, к крайнему. Свистнул-крикнул — опять никого. И только-только хотел посмотреть, что это скрипит-то… и вдруг меня — хоп. Пуля! Откуда что? Тут у меня повисло, потекло… Что делать? Один ничего не сделаю. Пошел на дорогу, что шла от Великих-то Лук. Опять скрип — по дороге лошадь запряженная идет. Лошадь одна не может ходить, значит, сзади должен быть человек. Подумал — может, он отошел, греется? Нет. Побежал, сел на ту коляску, лошадь дернул — побежала. Вернулся к заставе, ребята окликнули:

— Стой, кто идет?! Куда едешь!?

— Отойдите — сержант Задунаев.

— Где лошадь достал?

— Ранен я, давайте перевяжите.

— Как тебе пришлось?

— Да вот так да этак. Что же вы не предупредили про ловушки?

— А мы забыли…

Ребята, с кем я ходил, все пропали. Сколько я потом ни писал в часть, мне ответа о них так и не было. Может, так получилось, что не мы сходили за языком, а нас взяли тепленькими из-за тех ледяных ловушек. Приходи — забирай. Что ты там сделаешь.

Приехал — деревушка в три домика, «светик» горит. Говорят: «Поезжай. Там круглосуточно сидит врач. А может, сменяются, точно не знаю. Но там тебя точно „обделают“ получше». Приехал туда, шапку на «колик» накинул, захожу:

— Не ждали таких?

— Ждал, я все время жду. Что с вами?

— Ничего, давай расстегивай меня, развязывай. Вот рука перебита.

Накалил что-то на свечке, зажег, и туды, в рану полез…

— Так ты что делаешь-то?

— Осколка шукаю…

— Ты, еврей? Какой тут осколок! Ты что, не видишь? Тут же сквозная!

— А, теперь-то я вижу.

Забинтовал он меня, и поехал я к своей части в 26-ю. Была там у нас капитан медицинской службы из Ярославля, с медицинской школы. Ночью разбудил ее, говорю:

— Вот такое дело.

— О, Задунаев!

— Ты, будешь меня лечить?

— Нет, с такой раной не смогу. Завтра я тебя отправлю.

До марта месяца пробыл в госпитале. Потом попал в другой батальон — отдельный инженерный 238-й, под Старую Руссу, на Ленинградском направлении. Это уж был 1943 год. Вот так и жил…

Сколько у вас ранений?

Дважды раненный, и один раз контуженный под Старой Руссой. В тот раз ходили мы с разведкой. Капитан Калинин, Жилин, Чередняк Ванька и Кириллов Сергей Андреевич. Поставили нам задачу: узнать, какая у них техника, живая сила и прочее. Пошли вечером. А Кириллов был с 1908 года, сам родом с тех мест, из села Сергушкино. Это рядом с Рамушево. Так он кого-то там встретил знакомого и узнал, что его стариков и родителей немцы сожгли в сарае, а сына и дочку отправили в Германию. И потом, когда в Венгрии мы взяли человек сто или больше пленных, он подходит:

— Разреши мне их вести!

— Да я бы тебе разрешил, но ты на все семьдесят нажмешь! Ты меня понял?

— Да я-то понял. Паша, честное слово…

Метров триста, наверное, они отошли — застрекотало. Я говорю: «Ну, все…»

Отговорил я его перед начальством. Каталажка бы была точно. Разные были на войне люди. Были и узбеки, были и татары. Командир роты был татарин Хабибуллин, Герой Советского Союза. Он дурь захотел показать, так его сразу сняли — снайпер. А он как хотел…

Под Старой Руссой что еще запомнилось?

Под Старой Руссой первый бой сорвался по причине того, что наш майор перешел на сторону немцев.

Даже так?

Да, еще и сколько переходило, еще и полковники другой раз. А ведь было все подготовлено там, определено. Столько собрали «катюш»…

Под Старой Руссой стояли до января 1944-го. Ночами делали проходы в минных полях, для танков.

Опишите, как снимали мину.

Щупом. Потом стали «двойные» давать, с миноискателем, — у немцев же все мины железные. Была у них еще такая противопехотная, с нажимными ушами. На них кладется фанерка или ставится натяжной взрыватель. Наступил — она на полтора метра взлетела, и триста шестьдесят шариков разошлись. Еще встречалась хитрая мина с нижним взрывателем. Эту не разминируешь. Ее только кошкой на веревке. Только так, и никак иначе.

С ленинградского направления нас забрали на 4-й Украинский фронт, весь батальон. Мы там чуть не целый год очищали всю Украину от мин. Я со своим взводом снимал по двести штук на день. С Харькова начинали чистить. Там, как дров, было навалено немецких снарядов. Ведь город три раза переходил из рук в руки. Помню, сначала яму выкопаешь… хорошо, что еще они не были в полном боевом — не хватало взрывателей. Их вывозили за несколько километров от Харькова, потом заряжали и стреляли в штабель. У меня как-то один ящик улетел на три километра, до самых Крючков. Прислали мне депешу…

К бабке втроем пришли:

— Бабка, где у тебя тут гости?

— У меня никаких гостей нема.

— Сказали, у тебя один гость прошел через стенку.

Бабка тут задумалась. Смотрю — одна стена уже замурована и побелена. А в другой-то стене еще глина не замазана. Я тут «раскорикал», вытащил его, положил на крыльцо, говорю бабке:

— Ну, наливай нам горилки по «черепеньке».

— Не маю горилки.

— Эх, бабуля…

Потом ездил по городам, учил молодых, женщин учил разминированию. В Мерефе, в Купянске учил. Потом меня на Черное море посылают. В Ялы Мойнаке жил, на самом берегу Черного моря. (С 1948 года — Заозерное. — Прим. С.С.) Татарские деревни, метрах в двухстах санаторий «Чайка», как будто сегодня поставлен, — ничего не тронуто. И Евпатория была нетронута, и Симферополь. Потом еще посылали в Бахчисарай. Там немец отдыхал, поэтому они жили спокойно. Сказали, что там заминирован завод. Но оказалось, что ложная тревога.

Много всплывало морских мин. В ней тринадцать взрывателей, куда ни ткнись, все сработает. Поэтому «добавку» укладывали прямо на взрыватель и подрывали…

Один раз подрывали такую, а рядом рыбный завод стоял. Я велел двери открыть, рамы выставить. Не послушали. С директором все пришлось под расписочку оформлять. Он там не открыл одну раму — ее выставило. Будка стояла сторожевая — ее на другое место переставило. «Видишь, — говорю, — что наделал! Будка-то ладно. А раму ты будешь делать».

Потом как-то у моря обнаружились семь бомб по двести пятьдесят килограммов. Все лежат вместе, в Евпатории, прямо на берегу. Выкопано немножко, на метр примерно. Все культурно. Спрашиваю:

— Как к вам попали сюда бомбы-то?

— Не знаем, кто их привез, где выгружали…

В Крыму пробыл до 1944 года. В 1945-м войну закончил в Чехии. Но перед этим еще были Румыния, Венгрия, Вена… Румыния — там цыгане. Ее быстро прошли. Чудной народ, конечно. Русского там не встретишь ни одного. В Венгрии народ совсем иной — эти косо глядят. Австрию брали — тамошний народ более ласковый.

Трофеев не привез. Хоть бы какую-нибудь штучку привез домой — нет, ничего.

Участвовал в боях за Вену. Вот медаль. Вена — это уличные бои. Мы там стояли у Дуная. Вроде и особых боев-то не было. Но потом началось. Мы около недели держались, а после нас столкнули в Дунай. Командир взвода надел белую кубанку. Я ему говорю: «Санька, пропадет твоя кубанка и ты вместе с ней». С него сбили эту кубанку к е… матери, и в руку ему пуля попала. Но жив остался.

Потом в Чехию зашли. Там я под конец войны шел из разведки, и встречается мне капитан Тарабарин:

— Ребята, война кончилась.

— Ты капитан что-то не того. Не чокнулся? В самом деле?

— В самом деле.

— Да как же это, только что отбивались. Полчаса может…

— Мне не веришь, так поверь моим солдатам.

Мы потом на станции Хлум еще долго стояли. Из нас составили погранотряд. А потом мы из Чехии переехали под Белую Церковь, шестьдесят километров от Киева. Там дослуживал до 1947 года.

А чехи так себе народ… К одним сходил в гости, с девушкой познакомился, с чешкой. То да се, спросил ее:

— Поедешь ко мне в Россию?

— Нет…

А тут еще выяснилось, что отец-то ее пришел без ноги и воевал-то не где-то, а под Великими Луками. Против нас! Вот оно что. Она маленько говорила «по-хохлацки», а отец ее совсем ничего. Но худо-бедно пообщались. Рассказывал мне, как их приковывали к пулеметам…

А лично вы видели прикованных пулеметчиков?

— Лично я — нет. Так ведь на разных участках было по-разному. Немец их вообще не жалел, что австрияков, что мадьяр, что чехов…

Вам не запрещали встречаться с девушками?

— Нет. У нас с политруками все было нормально. И с командиром роты дружно жили. Он был старый солдат.

Так что вот, пиши, давай. Может, кто вспомнит о нас…

Интервью и лит. обработка: С. Смоляков

Базаренко Григорий Никифорович

Родился я 28 января 1926 года в селе Сырово Врадиевского района тогда Одесской, а сейчас Николаевской области. У нас была самая обычная крестьянская семья, по моим ощущениям, мы относились к середнякам. Не бедствовали, но и не жировали. Знаю, что после революции имели полтора гектара земли и при доме был большой огород. В войну на нем в кукурузе аж четыре немецких танка прятались.

Базаренко Григорий Никифорович, наши дни

Отец был 1894 года рождения, и я помню фотографию, на которой он в форме царской армии. Но где он служил, не знаю. А может, и забыл. И в Гражданской войне он вроде бы участвовал. Нас было пятеро братьев. Но самый старший еще в Гражданскую где-то нашел снаряд, попробовал его разобрать, стукнул о плуг и погиб… Была еще одна сестра, но она умерла четырех лет, так что нас осталось четверо: Николай, Демьян, Василий и самый младший я.

Сколько классов вы окончили?

Семь. После школы поступил учиться в учительский техникум в Балте. Тогда это модно было, да я другой профессии и не знал, можно сказать. Тем более дорога старшими братьями была протоптана. И родные братья, и двоюродные там учились. В общем, в 1939 году поступил, год проучились, а летом 40-го наш техникум перевели в Тирасполь.

22 июня помните?

Объявили часов в десять утра, но вокзал и консервный завод «Имени 1-го Мая» бомбили еще раньше, поэтому поднялась большая паника. А у нас как раз шла сессия за 2-й курс, и у меня до сих пор перед глазами картина — как мы с ребятами, четверо или пятеро, сидим в парке и обсуждаем положение. Как будет, что будет… Тут у нас на глазах патруль пограничников подошел и арестовал троих или четверых военных, видимо, шпионов.

Для вас начало войны оказалось неожиданным или все-таки ждали ее?

Лично для меня — полная неожиданность. Может, те, кто постарше, что-то еще знали, соображали, но мы совсем не ощущали ее приближения. У нас даже занятий по военной подготовке еще не было. Но настрой был самый боевой. Все были уверены, что война ненадолго — на месяц, два…

Не помню уже точно, но, по-моему, мы, несмотря на бомбежки, еще несколько дней прозанимались, а потом уже стало ясно, что дело принимает серьезный оборот, и всех студентов распустили по домам. Я дождался, только пока из Суклеи приехал брат Николай, он там работал директором украинской школы, и проводил его на аэродром. И как он уехал, мы о нем ничего не знали до самого 1944 года. Оказывается, все это время он учился в Москве в разведшколе. А как Колю проводил, я и сам поехал домой. Уже пошли в тыл платформы со станками, и я устроился в одну. Так доехал до Одессы, но там эшелон загнали в порт, продержали двое суток, и только потом отправили на восток.

Но уехали мы недалеко. На станции Вознесенск эшелон разбомбили. Меня деревянным осколком несильно задело, но пришлось делать перевязку. А я знал, что там начальником станции работал наш дальний родственник. Пробился к нему: «Дядя, что мне делать?» — «Шагай домой! Тебе одному в Россию не добраться…» И я оттуда пешком, а это километров семьдесят — восемьдесят, дошел до своего села.

Вернулся, а это уже август месяц. Мимо нас в сторону Врадиевки постоянно шли и шли отступающие части. Сплошной колонной… Но мы об эвакуации даже и не думали. Некуда и не на чем. Но я на проходящих солдат смотрел-смотрел, и — брысь на предпоследнюю повозку: «Дядя, я с вами!» Проехали метров триста, тут какой-то командир с треугольниками в петлицах спрашивает: «Родители знают?» Пришлось вернуться домой.

Кто пришел в ваше село, немцы или румыны?

Первыми пришли немцы, и только дня через четыре после них пришли румыны. На волах тащили свои пушки, но зато такие гордые: «Мы на Одессу!» Запомнился такой момент. У нашего села шли только небольшие бои, можно сказать, их и не было вовсе, но на дороге наша артиллерия подбила танк. Но немцы сразу прошли дальше, а из наших ребят нашлись какие-то смельчаки, так они убитого немца раздели и прислонили к танку. Так он там чуть ли не с месяц и простоял…

Как себя вели немцы с румынами?

У нас двор был большой, и к нам заехала пара машин. Привезли раненого немецкого офицера, перевязали, и эти, которые его обхаживали, стали нас грабить: «Яйки! Яйки!» Свинью убили, куриц постреляли, молоко и яйца забирали.

Кого-то из местных активистов они арестовали?

Нет, они никого не тронули. Ни когда пришли, ни потом. Если я не ошибаюсь, у нас в селе за все время оккупации никого не арестовали, не казнили. Во всяком случае я не слышал. Но когда они только пришли, мой папа прятался на нашем кладбище. Там был какой-то не то тоннель, не то ход, в котором раньше кто-то из людей держал улья. Папа взял с собой Демьяна, и они там пару недель прятались. А мы с Васей остались с мамой.

Как вы прожили эти два с половиной года в оккупации?

Я бы сказал, что в целом спокойно. Мы даже и румын почти не видели, потому что ближайший жандармский пост стоял только в Первомайске, а это 35 километров от нас. А у нас раз в месяц появлялся один солдат с пристегнутым к винтовке штыком, но и он никого не трогал. Кого-то они назначили старшим по селу, но этот человек работал на благо людей.

Как жили в материальном плане?

Осенью 41-го как собрали урожай, румыны вывезли его до последнего зернышка, тут же распустили колхозы, и всю оккупацию мы жили только за счет своего огорода. А меня с Ваней Сиваченко направили работать учителями в школу молдавского села Куборово, это семь километров от нас, и платили нам зарплату. Были такие полевые деньги, то ли оккупационные марки, то ли леи, не помню уже. И в нашем селе школа при румынах тоже работала.

Подпольщики, партизаны в ваших краях действовали?

С какого-то момента пошли слухи, что у нас в округе появился партизанский отряд, которым командует приятель брата Николая. Они вместе учились. Забыл сейчас его фамилию (выдержка из «Википедии» — «В годы оккупации в селе Сырово действовала подпольная антифашистская группа И. А. Гуртова»). Но они активно стали действовать уже ближе к освобождению. А так все тихо, спокойно было.

А вы знали, где фронт, что там творится?

Очень редко доходили какие-то новости. В основном какие-то слухи ходили. Но когда в феврале 44-го мы услышали канонаду, тут все стало ясно.

Как происходило освобождение села?

Нас освободили где-то в конце марта. В это время всегда грязь неимоверная, а тут как раз немцев хорошо прижали. А у нас в селе, как спускаешься, есть большая балка, так всю технику, что туда успела заехать, немцы там и бросили. Только в обход можно было проехать. Боев как таковых не было, но немцы пару раз стреляли по селу и разрушили два дома.

Еще до начала отступления немцев через село отступали власовцы. Так вот они собирали группы мужчин и подростков по 50–70 человек и угоняли их на нашу железнодорожную станцию. Поэтому, чтобы спрятаться от них, я ушел к тетке, которая жила в нашем же селе. Ее сын Миша был младше меня на год, и мы вместе с ним прятались.

Но в их доме тоже устроили шмон, меня нашли, за руку схватили и тоже в эту колонну. А для того, чтобы никто не сбежал, всем в руки давали что-то нести: кому кострюлю, кому зеркало, кому бра. Причем надо было нести над головой.

Пошли, но я уже соображал кое-что и понимал — надо бежать. Иду все медленнее-медленнее и постепенно смещаюсь к концу колонны. Расстегиваю брюки, оголяю задницу, и показываю конвоирам, хочу мол. Ну, давай…

Отбежал в кусты, и метров сто пятьдесят по-пластунски прополз на огороды, подальше от дороги. Залез в какой-то сарай и через щель наблюдал, как они уходили. Вот так я сам себя спас. Потому что никто из тех, кто попал в эту колонну, не вернулся. Я после войны специально интересовался, узнавал — ни один не вернулся…

Но домой побоялся идти и пошел к знакомому. Он меня спрятал на время в подвале. Папа с Демьяном опять прятались на кладбище в этом тоннеле, а Вася спрятался в другом месте. И слышим, все ближе и ближе гул канонады, вот так нас и освободили. Тут уже, конечно, все плакали, радовались.

А буквально на третий или четвертый день — призыв. Папу из-за возраста не призвали. В 41-м Демьяна не призвали из-за болезни сердца, но тут взяли без разговоров. А меня по возрасту еще не должны были призвать, но у меня и Вася 1925 г. р. и почти все друзья на год старше, поэтому я решил пойти вместе с ними. Сказал на комиссии, что я 25-го года, и меня тоже призвали.

Пешком дошли до Рыбницы, а там вдруг стали разбираться, как это так, два брата, не близнецы, но оба 1925 г. р. Так все выяснилось, и меня вернули обратно.

А Демьян с Васей попали служить в разные части. Демьян из-за своего здоровья служил где-то в обозе, с лошадьми. А вот где воевал Вася, он об этом совсем ничего не рассказывал. Начнем расспрашивать, а он скажет только: «Воевал…», и все. Он у нас какой-то скрытный был. И уже только его сын мне с его слов рассказывал, что как-то при бомбежке его засыпало землей. Вася потом рано умер из-за ранений…

А Ваня Сиваченко, с которым они тогда вместе призывались, рассказывал, что их долго даже не переодевали в форму.

Сколько мужчин из села призвали и сколько из них вернулось?

Таких цифр я никогда не знал. Знаю только, что из моих одноклассников с фронта вернулось всего трое: я, Чебан Иван и Коля Рок. Коля был награжден орденом Славы. (На сайте www.podvig-naroda.ru есть наградной лист, по которому разведчик взвода пешей разведки 125-го стрелкового полка 6-й стрелковой дивизии красноармеец Рок Николай Иванович 1925 г. р. был награжден орденом Славы 3-й степени: «13.09.44 красноармеец Рок с группой других разведчиков под прикрытием темноты пробрались в глубину обороны противника в районе села Сент-Домокош, и точно выявив его расположение и огневые средства, напали на него.

Разведчики смело бросились на врага и забросали гранатами траншеи и блиндажи. Противник, не выдержав натиска разведчиков, в панике, бросая оружие, отступил. В этом бою тов. Рок уничтожил 7 солдат противника и захватил ручной пулемет»).

Саша Савицкий, но тот постарше, тоже вернулся живой. Кобжилян вернулся после ранения в колено. Из нашего села, кстати, двое получили звание Героев Советского Союза, а один стал полным кавалером ордена Славы. (Выдержка из «Википедии — „На фронт ушли 442 жителя села Сырово, и 254 из них не вернулись с поля боя. 328 за ратные подвиги на фронте были награждены орденами и медалями. А двое уроженцев села: Сиваченко В. Г. и Чумак Д. М. были удостоены высокого звания Героев Советского Союза“.)

А вас когда призвали?

Дома я пробыл совсем недолго, и уже в середине апреля меня призвали на законных основаниях. Мама заплакала: „Береги себя, сынок!“ А в военкомате меня назначили командиром „взвода“. И грамотный, и голос как-то был поставлен.

Но команду, в которую я попал, направили не на фронт, а в запасной полк. Привезли аж в Рязань, и там мы проучились месяца три-четыре. С мая по август.

Как запомнилось это время?

Не очень хорошо. Потому что не особенно готовили, самым азам. Но главное — там очень плохо кормили. Так мы по ночам по-пластунски выползали под ограждением из колючей проволоки и на огородах выкапывали картошку.

Но потом в один прекрасный день нас всех вдруг переодели в новое обмундирование. Оказывается, за нами „покупатель“ приехал — капитан Бондаренко. Вот он сопровождал наш эшелон до самой Польши, и на передовую мы попали у крепости Осовец. Простояли там в обороне четыре месяца, и только в январе 45-го пошли в наступление.

В какую часть вы попали?

Я как попал сразу в 1093-й полк 324-й стрелковой дивизии, так до конца и служил в нем. Но вначале я воевал в роте автоматчиков, и только потом меня перевели в саперный взвод.

Первый день на передовой помните?

Как бы вам сказать, страх… Особенно страшно в боевом охранении. Там же в окопчике до немцев всего ничего — 100–200 метров. Ни кашлянуть, ни пернуть, ни поесть, только наблюдаешь и записываешь, что видишь. Где, какие перемещения у немцев.

Помню, на 19 ноября — в День артиллерии, немцы решили нам устроить „праздник“. Нанесли мощный артудар, и у нас оказались перебиты многие провода линии связи. Вдруг вижу, немцы кого-то из наших тащат. Потом выяснилось, что там у нас три сапера готовили проход для разведчиков и, видимо под прикрытием этого артналета, немцы схватили одного из них. Но я это дело сообщил, те дали сигнал, и на подмогу прибежали наши ребята и отбили этого сапера. Вот за это я получил свою медаль „За отвагу“.

На сайте „Подвиг народа“ я нашел наградной лист, по которому вас наградили медалью „За отвагу“. Но там совсем про другое: „… за то, что красноармеец Базаренко в боях за г. Арис и Зенсбург мужественно участвовал в отражении контратак противника, где уничтожил два немецких солдата“.

А я думал за того сапера.

Но такой эпизод вы помните?

Этот не этот, не знаю, но был такой эпизод. Как-то на опушке леса немцы пытались прорваться через наши траншеи. Но мы заметили это дело, передали по цепочке: „Проследить!“ Их там было человека четыре, может, и в стороне еще кто-то был. И вот в двоих я попал… Но я даже не знаю, чего они хотели, ведь живых никого не взяли.

А орден Славы знаете, за что получили?

За мост.

Вот что сказано в наградном листе: „Сапер саперного взвода 1093-го СП 324-й сд красноармеец Базаренко был назначен старшим группы, которой было приказано разминировать мост у дер. Бербарден, имеющий важное значение для наступающих стрелковых и артиллерийских подразделений.

23.02.45 под сильным артиллерийским и минометным огнем противника мост был разминирован. При этом было обезврежено и извлечено 24 мины, тем самым задание было выполнено“.

Я не знаю, почему штабные так написали, но там все не так было. Для того чтобы пресечь снабжение немецкой обороны, нам приказали взорвать мост на немецкой стороне. От наших окопов до него было где-то с километр. Деревянный, небольшой, метров на двадцать пять, он шел через какую-то речку в сторону фронта. Нас собрали, и начальник штаба майор Пустовалов говорит: „Нужны добровольцы! Ну чего, ребята, или грудь в крестах, или голова в кустах!“ И я оказался в числе тех, кто вышел из строя. Сейчас бы я, наверное, и не пошел бы, а тогда молодой был, вот и вызвался.

Тогда меня уже перевели в саперный взвод и назначили старшим из трех саперов. А всего в группу набрали человек восемь-девять. За старшего назначили одного младшего лейтенанта. Молоденький совсем. Когда со старшими разговаривал, краснел от смущения.

Но все прошло на редкость удачно, потому что мы под руководством нашего полкового инженера капитана Прибыткова очень хорошо подготовились. Три или четыре дня тщательно наблюдали за немцами и узнали их систему охраны. А ночью пошли через линию фронта и взорвали его. После взрыва поднялась стрельба, но все вернулись живыми.

А разве его не проще было уничтожить с помощью артиллерии?

Подробностей я не помню, но, наверное, нет, раз нас послали.

А почему вас перевели из автоматчиков в саперы?

Наверное, людей не хватало, вот и взяли. Интересно, кстати, как капитан отбирал себе людей. Просил написать на листке свои данные: фамилию, имя, отчество, дату и место рождения, и смотрел, хороший ли почерк. Видимо, так определял твердость руки, это же очень важно при разминировании. А у меня и почерк был хороший, и рисовал я хорошо. Даже рисовал игральные карты офицерам полка. Когда мы всю осень в Польше простояли в обороне, то командир полка с офицерами любили играть в преферанс. Вот я им и рисовал.

И когда же вас подготовили на сапера?

Там же, в Польше. Пока стояли в обороне, все время занимались учебой и тренировками. Без дела не сидели. Но когда меня ранило, я уже был не сапером, а пулеметчиком.

Когда на Кенигсберг стали наступать, то из-за больших потерь меня, как более грамотного и с опытом, назначили командиром пулеметного расчета. Дали двух помощников. Но пулемет же надо таскать. Я сам тогда весил 47 килограммов, а станина пулемета 22 килограмма, но я ее нес… Днем спим, а ночью идем. Как получил тогда грыжу, так до сих пор с ней и мучаюсь… Так что быть сапером мне нравилось больше, чем пулеметчиком. Там как-то более конкретно чем-то занимаешься. И командиры были очень хорошие: капитан Прибытков, и Николай Рудаков — командир взвода.

Когда и как вас ранило?

Во время штурма Кенигсберга. Первое кольцо немецкой обороны брали другие части, а мы пошли в наступление на 2-е. Взяли его, но было ведь еще и 3-е. Помню, ночью подавили огневую точку прямо напротив нас, а как рассвело, опять пошли в наступление. Последнее, что помню, стреляли из кювета дороги, и тут где-то сзади — взрыв. Если бы я был без каски, то сейчас бы с вами не разговаривал. А так осколочек пробил каску слева-сзади, но далеко не вошел. Долгое время я хранил пробитую пилотку, а потом сдал ее в музей института.

Прихожу в медсанбат, тут один спрашивает: „Где автомат?“ А я одной рукой зажимаю рану на голове и отвечаю: „Там! Иди посмотри!“ А там в яме остались двое из моего расчета… Бойчук, что ли, белорус, хороший парень, и еще один. А у меня ранение оказалось легкое. Все быстро зажило, но больше я не воевал.

День Победы как встретили?

Мы стояли на окраине Кенигсберга, и в тот день я был дежурным по роте. Утром вдруг команда: „Строиться!“ Что случилось? — „Победа!“ Командир полка расцеловал всех офицеров, все расплакались… Но стрельбы у нас никакой не было.

Как сами считаете, что вам помогло остаться живым?

Даже не знаю. Бог, наверное, меня спас. Я ведь когда почувствовал теплую кровь на голове, то сразу вспомнил про Бога. У нас мама была верующая, а отец — нет, поэтому нас в принципе не приучали. К тому же я был убежденным комсомольцем, статьи пару раз писал в дивизионную газету, даже перед солдатами доверяли выступить. Но видишь, как в жизни: пока все нормально, то иногда веришь, иногда не веришь. Но как только коснулось, моментально вспомнил о Боге. И пока делал себе перевязку — вспомнил свое детство, маму…

А на фронте у вас было ощущение, что людей у нас не берегут?

У меня таких мыслей не было. Уже сейчас, когда появилось столько информации, когда узнал столько нового, на многое по-другому смотришь, а на фронте не задумывался и не вникал.

В таком случае хотелось бы узнать о вашем отношении к Сталину. Вы же знаете, что именно его сейчас принято обвинять во всех смертных грехах: и жили не так, и победили не так. Но почти все бывшие фронтовики мне говорят, что без него бы мы не победили.

Я тоже с этим согласен — без него Победы бы не было! Буквально перед самым началом штурма Кенигсберга я написал какую-то маленькую статейку в нашу дивизионную газету, и вдруг меня находит наш комсорг и просит выступить на митинге перед солдатами: „Надо!“ Я там что-то коротко сказал, а закончил такими словами: „Вперед, ребята! За Родину! За Сталина!“ Так и сказал, потому что одно его имя поднимало людей на смерть. И поверьте, такой авторитет пустыми словами не заработаешь. Только делами! Большими делами!

Со стороны особистов какое отношение было? Спрашиваю, потому что многие ветераны из числа тех, кому довелось пережить оккупацию, признаются, что чувствовали к себе некоторое недоверие.

Я недоверия не чувствовал. Рассказывал, как было. Может, он искоса и посматривал на меня, но это у них работа такая. А таких, как я, у нас было 90 процентов — молодежь с освобожденных территорий.

Какое отношение было к политработникам?

Мне вообще на людей везло. И командиры, и политработники мне хорошие попадались.

Люди каких национальностей вместе с вами служили?

Самые разные. Молдаван, правда, я больше не встречал. В основном русские, украинцы, белорусы и немного из Средней Азии.

Были у вас друзья на фронте?

На фронте все просто — с тем, кто поближе, с тем и дружишь. Поэтому я с этими белорусскими ребятами хорошо дружил. Но Бойчука убило, а Осмоловский остался жив. И с ним и с Русецким я потом долго переписывался. И был еще один памятный слуйчай.

Уже как война кончилась, я встретил в Кенигсберге Володю Измана, с которым мы до войны в Тирасполе в институте спали на одной кровати. В клубе был как раз какой-то концерт художественной самодеятельности, собралось много народа, и вдруг я его заметил через забор. Он шел с какой-то девушкой-врачом. Крикнул ему: „Володя! Володя!“ Он оглядывается, а никого нет, одна солдатня кругом, и кто ему, капитану, так может кричать? Но потом узнал меня, такая встреча была… И когда разговорились, выяснилось, что его саперный батальон в Польше тоже стоял под Осовцом. Фактически четыре месяца жили в трех километрах рядом, но ни разу не встретились. Володя был постарше меня на несколько лет, поэтому в 41-м его сразу призвали, и к моменту нашей встречи он командовал ротой. (На сайте http://www.podvignaroda.ru есть наградные листы, по которым командир роты 217-го инженерно-саперного батальона Изман Владимир Харитонович был награжден двумя орденами Отечественной войны и орденом Красной Звезды. — Н.Ч.) А на той девушке он потом женился. Одно время они тоже в Кишиневе жили, но потом уехали в Витебск.

Разрешите задать пару „бытовых“ вопросов». Как кормили на фронте?

В последний период кормили неплохо. Уже регулярно ели гречку и американские консервы. Очень вкусные. Конечно, не совсем досыта, но уже и не как раньше. Раньше — хуже. А в Восточной Пруссии уже и в домах можно было что-то найти. Вот такой пример.

Заходим в городок, а там в домах еще свет горит. Кого-то нашли, спрашиваем: «Где солдаты?» — «Зайдите в другую комнату!» Заходим, а там на столе еще все теплое. Оказывается, с отступающими частями домой забегал попрощаться сын хозяев. Ну мы, конечно, поели.

Не боялись, что отравленное?

Еды — нет, а вот отравиться техническим спиртом боялись. У нас таких случаев не было, но разговоры такие ходили. И боялись, когда попадались цистерны со спиртом. Тут такое начиналось… Кто-то с автомата врезал, котелки подставили и берегов не видят… Но я не курил, не пил и свои сто граммов отдавал старшине. А вместо них он мне выдавал сахар.

Были у вас какие-нибудь трофеи?

Часы имел. Но часы у всех были. Их со всех немцев поголовно снимали, и потом между собой играли на них в карты.

А уже при наступлении на Кенигсберг я в одном месте снял с одного из убитых немецких пулеметчиков отличный маскхалат. Темный такой, пятнистый. А с другого снял ремень и сапоги. Мои ботинки с обмотками мне уже осточертели, а тут такие отличные сапоги попались. Причем не обычные, а хромовые. Носил их с удовольствием, но когда в феврале нас перебрасывали в состав 3-го Белорусского фронта, я там на привале у костра уснул, и подошвы у них прожег. Вот эти вещи я носил, а больше вроде ничего не имел. Я молодой совсем был и как-то не верил в богатство. Поэтому и посылки домой не посылал. Вот мой брат Вася прислал одну посылку, а я нет.

Многие ветераны признаются, что некоторые старшие офицеры и генералы в «трофейном вопросе» откровенно злоупотребляли.

Я тоже видел, что некоторые офицеры полка часто ходили на почту. Что сделаешь — оккупанты… Но немцы и не чирикали. Сколько они у нас натворили…

Сейчас принято считать, что красноармейцы насиловали всех немок подряд.

В том доме, где был накрыт стол, командир разведки пошел в женскую комнату, и там одну немку трахал… Вот это единственное, что я видел. А чтобы поголовно — это неправда. В нашем полку этого не было.

Какое впечатление осталось от заграницы?

Польша, там, где мы наступали, была вся разрушена. А в Восточной Пруссии, конечно, очень понравилось. Очень чисто кругом, культурно, достаток. И особенно понравилось, что у них законы четко работают. У нас ведь законы тоже хорошие, но не работают. А у них только попробуй на красный свет проехать…

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

После демобилизации окончил в Кишиневе мединститут, и меня направили на работу в Бельцкое медучилище. Вскоре стал его директором, но поработал совсем немного, как меня опять призвали в армию. Дали звание старшего лейтенанта и обещали, что пошлют рентгенологом в госпиталь Тбилисского гарнизона, но послали начальником медпункта в полк. А я и так не хотел служить, а тут еще где-то жить в общежитии. Долго терпел, а потом не выдержал и написал в Министерство обороны: «Как же так? Зачем меня призвали, если на это место поставили грузина…» И вскоре меня перевели в БАО возле Гродно.

Встреча с однополчанами

Но вскоре последовало первое хрущевское сокращение армии, и я с радостью демобилизовался. Осели с женой в Кишиневе и всю жизнь работал рентгенологом. В общей сложности проработал 52 года и окончательно ушел на пенсию только в 2003 году.

При слове «война» что сразу вспоминается? Может, снилась она вам?

У-у-у, очень долго. Причем то, чего со мной не было. Какие-то общие картины… А вспоминается прежде всего 9 апреля, день, когда меня ранило. С тех пор это мой второй день рождения…

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Федотов Николай Степанович

Родился в 1925 году и провел все детство до войны в Архангельской области. Жили мы: я, сестра и отец с матерью. После школы в техникум не получилось поступить, и я занимался на курсах — бракер лесной промышленности. Работал в леспромхозе, мы выполняли заказы для Америки и Англии — экспорт древесины. Уже шла война, меня призвали в семнадцать с половиной лет, попал я в запасной стрелковый полк, а оттуда направили в Пуховичское пехотное училище. Оно находилось в Беларуси в Пуховичах, а эвакуировалось в Великий Устюг Вологодской области. Там готовили лейтенантов и младших лейтенантов, два-три месяца — и на фронт. Война шла, и нам продлили срок учебы до шести месяцев.

Николай Федотов, 1945 год

Подготовка была сильная, выпускали же командирами пехотных взводов. Знание стрелкового оружия до автоматизма — пулемет, «мосинка», ППШ, СВТ. СВТ не прижилась потом, а «максим» все войну отработал. Помню, на Днепре пулеметчики так научились стрелять, что разные мелодии выстукивали. Почти шесть месяцев я проучился, но внезапно, по приказу Сталина, без присвоения званий отправили на фронт. Погрузили все училище в баржу, 1000 человек, там город есть Котлас, потом на поезд и повезли под Курск. Это был сентябрь 1943 года.

Через неделю после окончания Курской битвы мы приехали, выгрузились и разместились, недалеко от города, Курск горел, я впервые увидел горящие дома, дым. Стали распределять по частям. Я попал в 3-ю танковую армию Рыбалко, 6-й танковый корпус. Меня и моих товарищей взяли в 120-й саперный батальон этого корпуса. В батальоне было две саперных и одна минрота. Задачей нашей роты было разминирование в полосе наступления бригад нашего корпуса. Пока неделю стояли, изучали мины и наши и немецкие, там же разнообразие большое: противопехотные, противотанковые, прыгающие. Позанимались с недельку, на машины — и к Днепру.

Помню, уже шли мы пешком, конопля невысокая недалеко, и налетели немецкие самолеты — «Юнкерсы». Не много, несколько звеньев, и давай нас утюжить. Тут кто как, окопаться никто не успел. Они несколько залетов сделали, после первого захода появились убитые и раненые. Санинструктор роты был сержант.

До налета — я по себе сужу, молодой же был, а многие уже обстрелянные, после Курской битвы. Я выбирал из окружающих, кого взять в пример, на кого равняться. Мы уже познакомились, были бравые ребята из Краснодара. Один кубанец говорил: «Я окопы никогда не рыл, и не буду. Если убьет, то все равно убьет, хоть в окопе хоть так». Я подумал: вот смелый, надо, наверное, его держаться.

После налета многих убило или ранило. Со мной был земляк, с одной мы деревни. У нас были курсантские ранцы пехотные, хорошие. Миша был повыше меня, поплотней. Я какой был такой и остался, но тогда — конечно, похудее, а он такой медлительный и ко мне во всем прислушивался. После налетов я пошел его искать, а он от меня отполз метров на двадцать, и пуля попала ему в живот — разворотило все. Он мне успел сказать, чтобы я взял в ранце его документы. У нас там лежали письма из дома, от девушек, фотографии и документы.

Тут слышу санинструктор кричит: «Помогите перевязывать, кто может!» Я пошел к нему, взял бинты, неподалеку кубанец тот лежал, я его приподнял, штаны в крови, я их расстегнул, а там желтая жидкость течет. Пуля попала ему в пах — месиво, он на руках у меня умер. Тут же кричит командир взвода, парень 1922 года, самый молодой был из командиров взводов. Орет: «Пристрелите меня». Ревет. Ему одну ногу совсем оторвало, а другая на жилах висит. Он наган достал, но ребята отобрать успели.

Дальше я увидел казаха. Воевали же казахи, узбеки, киргизы. Это были трудяги. Мы успевали только сесть, лопатку достать, а они уже окоп заканчивали. Смелости и отваги у многих из них не было, но трудолюбия не занимать. Этот казах успел окопаться и лежал на животе в неглубоком окопе, разрывная пуля попала ему в лопатку, всю спину разворотило, он уже не шевелился.

Рядом кричал кавказец, я его не помню, знаю точно что с Кавказа, у него не было руки, и нижняя челюсть разбита. Он говорит что-то, а не поймешь. Я прижал культю и стал перевязывать, намотал бинт, а он проваливается между рукой и туловищем, и кровь идет, не получается. Саниструктору кричу: «Я не могу, не получается, помоги». В общем управились мы. Такое получилось у меня боевое крещение.

Ведь получилось так, когда я лежал под пулями, они бились в землю прямо рядом со мной, меня присыпало пылью, а когда я поднял голову, я разглядел силуэт летчика, так низко они пролетали. Это очень страшно! Очень. Я все запомнил досконально, но до сих пор я не могу понять, почему они не попали в меня. Ведь все, кто был рядом, были или убиты, или тяжело ранены, а у меня ни царапины! Почему?

Живые пошли дальше, на Днепр. Поодаль от того места нас подобрали «полуторки», раненых — на восток, а мы — на запад. Кстати, через бюро розыска я нашел, кто где похоронен из погибших там ребят. Миша похоронен в Полтаве, а до нее сколько, я не знаю. А кто там погиб, мы не хоронили, приказ: «Живые, вперед!».

Доехали мы до Днепра, там были очень сильные и жестокие бои. После них от нашего взвода осталось пять человек, кто погиб, а кто и утонул. Из листовок мы поняли, что немцы будут держаться тут крепко. Они писали: «Скорее Днепр повернет свои воды вспять, чем Красная армия переправится через него».

До форсирования немецкая авиация бомбила беспрерывно, с утра и до вечера. Они не давали нам пошевелиться, я мог только считать налетающие самолеты. Мы окопы вырыли и в них лежали. В основном по 30 самолетов налетало на наш участок. Только досчитаешь — 25, 26, 27, смотришь, уже новая группа летит, и так — дотемна. А ночью они вешали над рекой осветительные ракеты. Ну и попробуй переправляться! И так было долго — две или три недели.

Кухня от нас была в километре. Как-то пошел ужин принести или обед, не помню я. И почти весь этот километр с термосами то ползком, то на карачках. Давали супы, второе, в основном перловка, мне хватало. У нас были круглые котелки, они неудобные, объемные, места много занимают. С круглыми котелками вся еда получалась на двоих, в один котелок первое наливали на двоих, а во второй — кашу, и вдвоем сидели кушали. Когда в конце 43 года стали выдавать плоские котелки, то кушать можно было одному. Суп налить в котелок, а кашу — в крышку от него. У немцев сразу такие котелки были.

Над Днепром я почти не видел наших самолетов, где они были, не знаю. Помню только, два воздушных боя смотрели, очень было неприятно, когда наш истребитель загорелся. По истории, по книгам, превосходство в воздухе наши завоевали на Кубани, а кто был на Днепре, любой скажет, что никакого превосходства там не было.

Правый берег Днепра высокий, а наш просматривался очень далеко. Ночью если кто закурил неосторожно, то сразу прилетал снаряд. Я тогда курил. В окопе ложился, сигарету в рукав, и курил. Если кто неосторожно, то матом заругают, так что…

Еще помню, ночью ходил на Днепр, не помню, зачем, попить, наверное. В котелок воды набирал, из пилотки, помню, пил, вода была такая приятная, даже вкусная казалась.

Со временем потихоньку началось форсирование. На нос лодки ставили «максим», несколько человек садились и плыли. Помогали там очень активно партизаны. У нас в корпусе была мотострелковая бригада, и они начали ночами пытаться под огнем переправиться на тот берег. Первыми из наших переправились Петухов, Семенов, Иванов, Сысолятин. Петухов, по-моему, погиб там, а трое остались.

Другие лодки тоже доплывали, потихоньку все больше людей закреплялись там. А танки же тоже надо переправлять, и наши роты помогали в этом. На понтон помещался один танк и несколько пехотинцев. За ночь удавалось отправить 4 танка. А как-то получилось восемь. Так образовался Букринский плацдарм. Саперы стали строить низководный мост, и построили его. Уже по мосту пошли войска, в том числе и наши танки.

Когда построили переправу, ее очень сильно стали прикрывать наши зенитчики. Танки, машины идут по этому низководному мосту, а немцы-то налетают. Очень запомнил, как зенитки били по самолетам, и главное, они ставили стену огня. Они только сунутся, хоп — и отворачивают. Только благодаря зенитчикам мы более-менее спокойно могли переправлять танки и сами перейти.

Западный берег весь в оврагах. Кстати, потом командование признало, что это направление и этот плацдарм были неудачными. Когда мы, да и все, кто переправлялся, сразу же укрывались в балках и оврагах, а там все было забито людьми и техникой. Там промахнуться нельзя было. Прилетел снаряд в один овраг — обязательно убитые и раненые. Прилетел в балку — то же самое.

Начали стараться расширять плацдарм, а наступать как? Все выходы из балок заминированы. Вот тут и началась наша работа. Балка была не широкая, на выходе из балки стали мы снимать противотанковые мины с одним ефрейтором. Противотанковая круглая металлическая мина, вес ее около 5 кг. У нее есть донный взрыватель, он ставится на неизвлекаемость. Так же обычный взрыватель сверху, и один сбоку. Боковой и донный — эти взрыватели натяжного действия, а самое страшное — это донный взрыватель. Если верхний снимешь, боковой снимешь, а донный, или не знаешь или забыл, начнешь поднимать — и все.

А извлекали так: подкопаешь с боку выемку, отсоединяешь и выкручиваешь донный взрыватель, а потом верхний и боковой, не так сложно. Мы с этим ефрейтором, тоже кубанцем, делали проход из этой балки, снимали мины, а край разминированного места обозначали вешками. Чтобы механики танков видели. Но не знаю… первый танк пошел, чуть за вешку заехал — взрыв, гусеницу порвало, танк встал. Слева пошел другой танк, объехать хотел, тоже заехал за вешку, тоже взрыв — встал.

Атака сорвалась, а снаряды так и летят через наши головы туда, в балки. Мы стали расширять проходы, и в итоге мы там сняли более 100 мин, они там одна рядом с другой стояли. Танки прошли удачно. Мы там днем снимали мины, а дальше — и в Польше и Германии, в основном ночью.

Танки пошли в атаку. На плацдарме бои были такие: 5 км вперед, 4 км назад, 2 км вперед — 3 км назад. Кто там был скажут: очень жестокие были бои. Очень много там положили людей.

Какие у вас были инструменты и приспособления для обнаружения мин?

Все было, что нужно, и щупы, и миноискатели. Щупом работали стоя. Забегу вперед. Когда мы воевали под Бреслау, там шла автострада Берлин — Бреслау. Асфальтированная дорога, справа-слева лес. А в лесу вдоль асфальта обязательно есть просека с грунтовой дорогой. Шло наступление и по шоссе и по просекам. У нас уже появились ИСы, ИС-1, ИС-2, тяжелые танки «Иосиф Сталин». Один ИС шел впереди и подорвался на тяжелом фугасе, воронка была большая. Наступление остановилось, а немцы обстреливают из леса. Танки встали, танкисты люки закрыли. Пехота залегла, все попрятались. Мне с товарищем пришлось разминировать проход, чтобы танки могли пройти мимо воронки. Помню, ползали там под огнем и снимали мины, подкапывали.

На Букринском направлении и Конев, и потом Сталин признали, что наступление невозможно. Командование принимает другое решение.

Ведь за Днепр дали двум тысячам человек Героев Советского Союза. Ты, наверное, слышал эту цифру? Я считаю это правильным. Вот у нас говорят, что, мол, за Сталингадскую битву мало награждено ГСС. И это я считаю правильным. Кто был на Днепре, подтвердят.

Конев приказал Рыбалко переправить обратно армию. Оставили мы ложные окопы, ложные артпозиции, макеты делали. Все было сделано ложное, и в строгой секретности проходило обратное форсирование. Стреляли специально, даже артиллерия, чтобы имитировать присутствие.

Потом был двухсоткилометровый марш на Лютежский плацдарм. Нескончаемая колонна людей и техники без фар шла. По-моему, шли мы двое суток, только ночами, курить строго запрещалось. Перешли опять на западный берег. Началось новое наступление. Не знаю, разгадали немцы этот марш или нет, но на Лютежском плацдарме получилось прорвать оборону. Там танки атаковали с зажженными фарами и пошли на Киев.

Очень жестокие были бои за Фастов, но вошли мы в него легко. Мы с товарищем ворвались в одну украинскую хату, на окраине города. Там хозяйка была, смотрим, на стуле китель немецкий висит, я тогда впервые близко увидел планки ихние. Хозяйка говорит: «Я делала офицеру ванную». Мы на рассвете же ворвались, и он в нательном белье сбежал.

Погода была туманная, и их самолетов не было, все спокойно было. В Фастове захватили несколько эшелонов трофеев. До Фастова я шел в обмотках, а здесь одел немецкие сапоги, но у них кожа твердая, наша кирза лучше была. Два дня стоял сильный туман, и мы там жили, как на курорте. Колесами сыр, шоколад, чего только не было. Туман кончился, и полетели самолеты, и опять без передышки начали бомбить. Постепенно немцы окружили Фастов и начали наступать со всех сторон. Я видеть не видел, но говорили, что они наших мирных сгоняли и пускали между танками.

Сорок дней и ночей шли бои. В газетах писали, что эти бои были самые жестокие на всем 1-м Украинском фронте. Пошли мы дальше по Украине. У Т-34 была пушка 76 мм, а у немцев появились «тигры», и он брал нашу «тридцатьчетверку» на 1,5 километра в лоб. Когда наши стали ставить 85 мм пушку, то могли пробивать «тигра», но все равно с меньшей дистанции. Мы когда на окраине города были, справа пошли в атаку танки. Только высунулся — горит, высунулся — горит.

Выбьют наши танки, пехота погибнет, и нас выводят на формировку. Потом опять на фронт. Опять перед наступлением выползаем снимать мины. В роте было человек 70, в зависимости от задания ходили на один участок от 5–7 человек. Если проволочные заграждения, то накрывали их шинелями, чтоб пройти. Это в наступлении.

В обороне танки корпуса окапывались. Один раз был такой момент. Немцы где-то захватили нашу «тридцатьчетверку» на ходу. Командиры обходили траншеи и предупреждали. Т-34 с немцами подходил к нашим окопам. К тому времени я по звуку мог определить, чей танк или самолет гудит. Ну и немцы подойдут вплотную, расстреляют наших и уматывают. Нас предупредили, но я не видел и не знаю, подловили их или нет.

Еще я помню, что в наших танковых бригадах, а их было три в корпусе, были немецкие танки, один или два в каждой бригаде, и «Тигры» были. Некоторые перекрашивали, рисовали номера наши, звезды, но как их использовали, я не знаю, наверное, как огневые точки.

На границе с Германией один танк поставили в засаду в перелеске. Я впереди танка поставил мины. ЯМ-5 были мины, деревянный ящик 5 кг веса, один взрыватель нажимной, но мина хорошая была, если наехал танк, то все. Вечером тихо стало, а впереди городишко Герлиц, и слышно: гыр-гыр-гыр, по-немецки разговор, и слышно, — как техника их гудит. Но немцы вперед так и не пошли, а утром наше наступление началось.

Я не знаю, как в других армиях, думаю, что тоже, а у нас в 3-й танковой практиковали следующее: когда фронт стабильный, нас минеров вызывали в штабы, показывали на карте, где скопление немецких танков, и мы ночью шли их подрывать.

Вот немецкая танковая часть заняла село в тылу. Они же танки ставили около хат. Маскируют соломой, ветками, ставят часового, а сами спят в хате. Разместятся они в селе, и их часовые перестреливаются короткими автоматными очередями.

Я когда шел на задание, всегда брал с собой немецкий автомат. Никогда он не отказывал, не было случая. Хорошее оружие. Беда только в том, что патронов иногда не было, а так возьму его, и ни хрена не страшно.

Подходим мы к селу — короткая очередь, берем правее или левее. Подползали, иногда снимали часовых. У нас были ножи наши с деревянной ручкой. Немецкие я видел, у них выкрутасов много: «Адольф Гитлер», «Мертвая голова» и прочие, не любили мы их, лучше нашей финки нету.

Кладешь мину на моторное отделение, шнур 50 сантиметров, 1 сантиметр горит 1 минуту — 50 секунд, надо успеть уйти. Иногда к бикфордову шнуру крепили пеньковый фитиль, он долго тлеет, потом шнур прогорает, и все.

Были у нас задания по уничтожению мостов в тылу у немцев. На Украине это у меня было первое задание. Там начали практиковать засылку диверсионных групп в тыл противника. Провожал нас весь батальон, обнимали, желали удачи. Это было в том месте, где пехота рассказала про пулеметчика, которого немецкая разведка утащила вместе с «максимом».

Командир роты у строя спрашивал: кто желает? Вперед шагала молодежь. Даже если вызывались старики, то мы их не брали. Стариками мы называли тех, кому за 30, у них же жены, дети, а мы-то холостые, ну убьют и убьют. А бывало, что нужно пять человек, а шагнуло трое, тогда командир назначал, он же людей знал. Я так тогда думал: отец на фронте, мать одна, ну поплачет. Было так, что приходили с задания, и нас два дня не трогали, давали отдохнуть. Но тут же роту строят перед следующим заданием, и мы все равно вызывались идти.

Я тогда отделением командовал, и комбат и корпусной инженер, помню, жаловались, что мои не слушаются никого. Смелые парни были, как говорится «оторви и выкинь». На смерть же шли, поэтому дисциплина хромала.

Перед заданием сдавали награды, у меня, по-моему, был уже орден, я его в платочек завернул и старшине отдал, и документы тоже. На первое задание нам дали 700 граммов водки на троих, сухари, сахар, и все.

С охранением посоветовались, как лучше пройти. Еще светло было, пока ждали темноты, выпили водку, а стемнело, и мы поползли. Передний край мы прошли, подошли к селу, там техники много было, а за селом река и мост деревянный. Цель была взорвать мост, чтобы после завтрашнего наступления немцы не смогли с техникой отступить.

Каждый нес две мины ЯМ-5, подползли к мосту, по нему ездили машины. К полуночи движение прекратилось, и мы стали крепить мины к сваям, у нас не хватило веревок, и поясными ремнями пришлось привязывать.

Когда уходили за край, то предупредили пехоту, чтобы они нас не постреляли на обратном пути. После взрыва немцы всполошились, начали стрелять, а наши в ответ. Когда мы добрались до окопов, я в плащ-палатке насчитал несколько дырок. За этот мост меня наградили Красной Звездой.

У меня товарищ был — Закревский, вологодский, мы с ним на задания ходили. Он тоже выжил, у него было две Красные Звезды и две Славы и у меня тоже, а командир роты у нас был Герой Советского Союза. Его вызовут в штаб и ставят задачу — сформировать пять групп, здесь уничтожить танки, там мост, там еще что-то. Он — к нам, и мы начинали изучать оборону немцев, где лучше пройти. Иногда по несколько дней смотрели, а иногда на подготовку времени не было.

Приказали уничтожить мост тоже на Украине. Грязь была страшная, мы подошли к селу в тылу у немцев, в окошки позаглядывали — немцев нет, одни наши украинцы. Нас трое было, командовал сержант Андерсон, деловой такой был парень. Постучались в один дом, там семья, зашли поговорили. Хозяйка угостила галушками, я тогда впервые попробовал полтавские галушки. Спросили их про мост, что где-то недалеко должен быть. Они сказали, что подойти к нему будет трудно. Я сержанту предложил: «Пусть ее муж нас проведет, чтоб хоть не заплутали». Хозяйка в слезы: «Его убьют, не берите!» Сержант сказал, что ладно, не будем: «Не плачьте». Но мужик потом сам сказал: «Я покажу дорогу». Провел нас через балку и по берегу вывел к мосту. Мы ему: «Спасибо, иди домой». А он: «Нет, я хочу посмотреть». Взорвали мы этот мост, а утром началось наступление.

Мы когда возвращались, то перед этим селом увидели поле, усыпанное трупами наших солдат, и главное, все как один в новеньких шинелях, и все лежали лицом вниз. Наверное, как бежали вперед, так и падали.

На фронте я заметил такую особенность, что в атаке люди кучковались. Если бежишь, то обязательно рядом с кем-то. Если прячешься, например в воронку, а там никого нет, то становится не по себе. Это машинально получалось, все боялись остаться одни.

Мы когда вернулись, нас в штаб батальона вызвали, и мы там сидели, пока разведка не подтвердила выполнение задания. Они доложили, что движения там нет. Всегда был контроль и подтверждение от разведчиков.

Наступление началось, и на следующий день наши две саперные роты восстанавливали этот мост, передовая недалеко, их обстреливали, а нас они материли, никто спасибо не сказал. И так было.

На одном мосту обстоятельства сложились так, что необходимо было быстро взорвать. Мост был железобетонный, железнодорожный двухколейный. Это во время Львовской операции, станция Судовая Вишня. Я просто не могу сейчас вспомнить, почему мы не могли поставить заряд на долгое время. Мы сняли пеньковый фитиль, и осталась зажигательная трубка 10 сантиметров. На входе на мост, с обеих сторон, стояли наши ребята, предупредить в случае чего.

Нас было два младших сержанта и комвзвода лейтенант. Мы лейтенанту говорим: «Уходите, мы все сделаем». Он нам: «Нет, вы уходите, я сделаю». В общем, никто не ушел.

На войне и после войны я никогда не видел специальных «зажигалок» для шнура, а у немцев они были, и мы ими пользовались. На конец шнура одевался металлический цилиндрик, потом за него дернешь, а там искра, пороху немного, и шнур загорается. Это грамотно было придумано. Мы же спичками зажигали, спичкой чиркаешь или зажигалкой ночью на мосту, ощущения не из приятных. Наши такого не придумали, а убьют, и хрен с ним. Я с некоторыми саперами про эти штуки разговаривал, никто не вспомнил, а у нас они долгое время были, и мы ими пользовались.

На мосту мы подожгли трубку и побежали кто куда. Охранники наши отошли подальше. Я почему-то побежал по шпалам. После войны я несколько раз спрашивал у спортсменов про 1-й разряд по бегу, добежал я до рекорда или нет, ну, за те 10 секунд (смеется). Я боялся, что нас поубивает кусками бетона, они летели во все стороны, но мы все выбежали с моста. Немцы стали стрелять. Недалеко станция была, там стояло несколько эшелонов. Мы проходили мимо, когда шли к мосту, и я в щелочку посмотрел, в несколько вагонов заглянул, а там одни снаряды. Приказ был взорвать мост перед нашим наступлением, чтобы фашисты не смогли все это вывезти. За это нас — двух сержантов и одного солдата — наградили Славой 3-й степени, а лейтенанта — Красной Звездой.

На границе Польши и Германии было серьезное задание по уничтожению моста. Когда мы до него добрались, то увидели, что на каждом берегу позиции зениток, какие-то тыловые части, пекарня. В нашу сторону летели их самолеты, наших бомбить. Нас была группа 10 человек, перед заданием сказали, что по выполнению всем присвоят Героев Советского Союза, и настроение у нас было боевое. Мы долго наблюдали и думали, как лучше сделать, пока думали, выпили всю самогонку, что с собой брали. Хотели повозку минами загрузить, еще что-то… но при любых вариантах получалось, что все 100 % гибли. С нами был офицер, который руководил нами. В итоге мы получили команду «Отбой», я так и не знаю почему.

За войну я участвовал в уничтожении пяти мостов.

Как удавалось мыться, постираться?

— В оврагах на Днепре никак не удавалось. В затишку делали бани из палаток.

Помню, у меня зуб заболел, что только ни делал, и махорку прикладывал. Сержант-санинструктор отвел меня в санбат. Зашел к ним в палатку, там коридорчик был. И так я испугался, что там они делать со мной будут? И я убежал обратно в окопы, и с тех пор зубы у меня не болели до 45-го года. Когда по Германии шли, белье меняли каждый день.

Как мирное население встречало?

На Украине — как родных. Когда дожди пройдут — танки застревали, и машины с продовольствием сильно отставали. Есть нечего, и мы по хатам ходили просили, люди последним делились. Маршем идем, командир роты командует: «Привал». Наши старики уже храпят, а мы по хатам, чем, кстати, западнее, тем больше было «герман забрал». У таких отбирали. «Герман забрал», в дом зайдешь, а у него шпика до черта, «а ну давай!». Пока привал, мы с десяток хат обойдем, вещмешки набьем салом.

В Польше хуже — «wszystko zabrał niemiec» — все забрал немец. Тоже на слово не всем верили. У них в селах сразу смотрели, где церковь. Рядом дом попа, а у него всегда чего только нету. И на квартиры когда становились: кому отделение поселят, кому полвзвода, те, кто попадал к попу-батюшке, хорошо жили.

В Германии мы уже никого не спрашивали. Политработники предупреждали, что еда может быть отравлена, и мы сначала опасались. А потом входим в дом, в подвал, ставим на стол маринады всякие, чего у них только не было, помидоры, огурцы, фрукты разные, даже курицу мариновали. Попробовать-то охота. Я открываю банку, съедаю ложку, подожду немного — вроде ничего — налетай, ребята! Случаев отравления маринадами не было. Травились техническим спиртом, это везде было, и под Фастовым. Немцы часто оставляли бочки древесного спирта. Мы-то пили всю войну, не разбавляя, но не технический, конечно. И всю войну нас предупреждали об отравлениях.

Из взвода трое ушли — и нету. Мы слышали, что спирт где-то рядом, и пошли их искать, а они выпили технического, а от него сразу тянет в сон, полежать. Мы нашли одного и не давали ему уснуть, когда не спишь, отравление легче перенести, и его таскали и тормошили, пока он не отошел, а двоих нашли мертвых. А что писать им домой, не напишешь же правду! Ротный писал — погиб в бою, а штаб батальона отправлял.

В Германии вся пехота шла в хромовых сапогах, я тоже переобулся. Куртки хорошие кожаные носили, танковые, по-моему. Одевались кто во что, и смех и грех, пол-Германии прошли, стали наказывать, заставляли соблюдать форму одежды.

Из ленд-лиза что-нибудь помните?

Тушенка была американская, выручала нас. Но мне больше английские консервы запомнились. Молодые же, все ели. Английская королева подарки присылала.

Ко Второму фронту как относились?

Я во взводе был агитатор, даже записи с собой носил про то, как там союзники наступают с запада.

Когда мы были в 50 километрах от Берлина, немцы нас засыпали листовками, что, мол, у них скоро появится новое оружие, новая техника, и нам — конец. Мы всерьез это не принимали, завтра уже в Берлин, какая может быть техника? Союзники хотели первыми войти в Берлин, и немцы этого хотели, поэтому на Восточном фронте они сопротивлялись поболее.

С представителями особого отдела общались?

Был у нас во взводе один парень, меня года на два постарше. Когда я пришел, он уже воевал и был награжденный. Нас выведут из боя, и мы отдыхаем в шалашах и землянках. Землянка была на взвод. Вот из боя выйдем, а его тут же СМЕРШ вызывает. Каждый раз приходит от них, как в воду опущенный. Мы ему сочувствовали. Я не помню, по-моему, он где-то в плен попадал, и таскали его. СМЕРШ есть СМЕРШ.

Штрафников видели на фронте?

— Они частенько рядом стояли. ШБ, наш штрафной батальон. Погон нет, майоры, капитаны бывшие. У них трофеи кончатся, они ночью пойдут, атакуют немцев, ворвутся в окопы, наберут трофеев и возвращаются. Без приказа, без ничего, а кто им что скажет?

Каких национальностей были ребята в минроте?

На Украине, когда шло наступление, призывали местных с освобожденных территорий. Крепкие мужики лет по 30–40, но некоторые в руках не держали винтовку. Их кое-как обучали, и не всегда успевали переодеть, а завтра опять в наступление. С теми, кто выжил в первых боях, мы познакомились, нормальные ребята. Мы обзывали их хохлами, а они нас кацапами, но беззлобно. Никто не обижался. Были у нас казахи, да кого только не было.

Личное оружие какое у вас было?

Перед Днепром у меня была винтовка, а когда моего кубанца убило, я взял его карабин, он покороче.

У нас ездовые были, все возились со своими телегами. Это были первые паникеры. Когда «тигры» появились, уже про них стало более-менее известно. Кто-то закричит, и слышим, телеги заскрипели, они — драпать, и пехота за ними. Чего только не было.

Был такой эпизод. Наши танки пожгли, и нас вывели за 20 километров от фронта. А там корреспонденты приехали, фотографы. Меня, помню, фотографировали, а рядом стоял танк немецкий, и я должен был показать, как мы минируем, как подрываем. Мина настоящая, все как положено. Я им и предложил: «Поехали, тут 20 километров, я вам покажу все по-настоящему». (Смеется.)

На переформировках к нам приезжали специалисты от штаба фронта, нас обучали премудростям подрывного дела.

В наступлении где находилась минрота?

Ехали за танками, нам давали «полуторки». Один раз нашу роту окружили немцы, мы прорвались и еле ушли. Кухня осталась, у нас повар был грузин. Вернулись мы через некоторое время, а он живой, спрашиваем: «Как тебя немцы не тронули?» — «А я под кухню залез».

Саперов использовали как пехоту?

По-всякому было. Один раз мы шли в атаку за танками. Пылища, ни черта не видно, стрельба кругом. Мне пуля попала в ногу, я вижу — в обмотке дырка, а ногу не больно. Все вперед идут, отставать неохота. Шел-шел, плюнул, сел, размотал, оказывается, всю ткань пуля порвала, а на коже ни царапины.

Расскажите о боях в Берлине?

Во время штурма Берлина в нас стреляли из каждого подвала, из каждой форточки. Очень много было фаустников. Танк за угол завернул, бах — вспыхнул. На каждый танк выделяли по пять автоматчиков, чтобы они прикрывали наши танки. Ночью наступление остановилось, и танкисты наваривали на броню металлические сетки, листы металла, чтоб как-то защититься. Это помогало, мы дальше стали продвигаться.

Многие улицы были перегорожены как бы толстыми стенами: из камней, из кирпича и бетона. Танк не пробивал, и снаряды, даже крупных калибров, их не брали.

Взвод минроты 120-го гв. Краснознаменного Перемышлевского саперного батальона, 6-го гв. Киевско-Берлинского танкового корпуса, 3-й гв. танковой армии, участники захоронения погибших воинов при штурме Берлина. Май 1945 г.

Бойцы минроты 120-го гв. саперного батальона с жителями города Мельник, Чехословакия, май 1945 год. (Федотов Н. С. в центре с гармонью)

Бойцы минроты 120-го гв. саперного батальона с жителями города Мельник, Чехословакия, май 1945 год. (Федотов Н. С. крайний справа)

У нас был такой танкист Шендриков, и он попросил командира танка в стене пробить брешь. Разогнался на своем танке и пробил, пролетел стену, но на той стороне его расстреляли из нескольких орудий. Танк сгорел вместе с экипажем. Он это сделал по своей инициативе, никто ему приказ не отдавал.

Вы пользовались фаустпатронами?

Я в бою ими не пользовался. Когда они появились, у нас даже были организованы курсы. Как правильно использовать, как стрелять. Некоторые наши солдаты стреляли из них в бою, в окно, например, я видел.

В Берлине немцы активно использовали подземные сооружения: все метро было связано между собой. И они проходили к нам в тыл и нападали. Два раза я взрывал их метро. Мы спускались на станцию, заходили в тоннель, под рельсы укладывали мины и соединяли их детонирующим шнуром. Выводили шнуры наверх и подрывали. Проход полностью заваливало.

Из Берлина нас развернули на Прагу, по-моему, седьмого мы вышли из Берлина, а ночью восьмого мы ехали через Рудные горы, по рациям танков сообщили о капитуляции. Победу мы отметили в горах, а потом вышли на автостраду и пошли к Праге. Немцы тоже знали про капитуляцию, выходили из леса группами и бросали оружие в кювет. Но некоторые — упертые — якобы сдавались, а сами подпускали наших и в упор расстреливали. Многие так погибли.

Девятого утром мы подходили к городу, а нам навстречу шли колонны безоружных немцев. Под охраной вели только эсэсовцев, а остальные сами шли. Мы на грузовиках едем выпившие, навеселе, кричим им: «Криг капут». Они: «Капут, ком на хаус, майне фрау, майне киндер». И опять же, у нас многие потеряли родных. Давай их матом крыть — суки фашистские.

Мир. Так трудно было понять, как так?

Чехи встречали изумительно, в каждой деревне подходили к колонне с ведрами вина. Прям на улицах ставили столы — все навалом — «Братушки, освободители!». Расселили нас по квартирам, не помню, с кем, нас двоих поселили в квартиру, в многоэтажном доме. Впервые я спал тогда на перине. Долго не мог заснуть. А утром опять стол. Изумительный был прием. В Праге мы охраняли мосты через реку Влтава.

Власовцев видели?

— Нет. Власова поймали наши из другой дивизии. Я никого из РОА не встречал.

Воевать мы закончили 11 мая в Праге, через некоторое время наш взвод отправляют в Берлин для участия в перезахоронении участников штурма города. Приехали в Берлин, а у них там строжайший режим. Хотели зайти в дом переночевать, а немцы и разговаривать не хотят: «Только с разрешения коменданта». Кричим: «Во твою мать, только что вас били, а тут и зайти поспать нельзя!» Так ведь и не пустили.

У них есть Панков-парк, Трептов-парк и еще… В Панков-парке решили создать единое кладбище погибших при штурме. Там много было привлечено войск, на «студебеккерах» свозили со всего Берлина погибших, их эксгумировали. Это же в центре, мы по домам пройдем, соберем немцев, человек 20–30, и их заставляли копать могилы. Потом приказали офицеров хоронить отдельно от рядовых и сержантов. Замысел, наверное, был, или проект какой. Там потом поставили мемориал, скульптор Перчудцев его сделал. Я с ним встречался в Волгограде, рассказывал ему, как мы там хоронили наших.

К миру трудно было привыкать?

Не особо, меня в 20-х числах мая направили в Москву, в военно-инженерное училище. В училище очень долго привыкал к дисциплине, к уставу. На войне же ничего этого не было.

На учебу направили 30 человек, среди нас было два Героя Советского Союза, ни у кого меньше четырех орденов не было. Демобилизации еще вообще не было.

Ну и мы поехали. Сразу договорились: в каждом городе будем гулять по два дня. В городе Котовице, в Польше, пошли в ресторан, сразу нам накрыли стол, у нас с собой были немецкие марки, а там — злотые. Встали мы и ушли, не заплатив, никто слова не сказал. Так мы на поездах проехали всю Польшу.

Перед границей нам кто-то сказал, что пограничники все отбирают. Мы, конечно, как начальство, машинами барахло не везли, но и своего отдавать не хотели. Границу мы проехали, пограничники отбирали только оружие.

Старшим у нас был один старшина, но он был формальный начальник, мы его ни хрена не слушали. Перед границей у многих появилось желание разъехаться по домам, погостить, а потом к назначенному сроку собраться в Москве. И этот старшина сказал, что помяните мое слово, но мы потом не соберемся, и он нас убедил, что не надо так делать. Честно говоря, в училище мы не торопились, на хрен оно нам нужно. Старшина предложил: «Давайте поедем к тому, кто ближе всего живет». Нашелся один парень: «Моя деревня недалеко, на Украине». Все согласились.

Пришли в его деревню, все к нему не поместились, и пошли по другим хатам. По двое-трое человек на дом. Не помню, сколько мы там жили, с неделю, наверное. Гуляли каждый день, каждый день танцы — у нас аккордеон был. Все эти дни никто из деревни не работал, вся деревня пьянствовала. Там было разливное вино в бочках, и пока мы его все не выпили, не уехали. Провожали нас всей деревней, девки плакали, некоторые там чуть не поженились.

Доехали мы до Москвы, а в училище идти ой как неохота! Воротничок же надо будет застегивать, дадут ХБ, кирзу. А ехали в хромовых сапогах, брюки бостон, хорошие. У меня еще генеральские брюки были, светло-голубые без лампас, в одном доме в Германии нашел.

Начали все пропивать, сапоги — литр, брюки — пол-литра. Пока мандатная комиссия, пока то се, пропили все трофеи, золотишко. Где-то треть наших в училище не пошли, на комиссии: «Не хочу учиться, хочу домой». И поразъехались. Многие, в том числе и я, остались. Помню, до начала занятий посылали на сенокос в Загорск, дали старшего лейтенанта командовать нами. Стали ходить в отлучку, он нас пытался наказывать, а на следующий день все ушли.

С ветеранами союзников общались после войны?

Я ездил во Францию, им говорю: «Пока не покажете мне этот берег в Нормандии, я отсюда не уеду!» С американцами беседовали, мы их упрекали, что они тянули со вторым фронтом. А они и не отрицали. В Нормандии видел кладбище погибших при высадке. 9000 белых плит, со стороны смотришь — белое поле. Что бы ни говорили, но Францию освободили американцы, и французы это ценят и благодарны им.

Вы встречались с ветеранами вермахта. Расскажите, как проходило общение?

Первая крупная встреча с немцами произошла в 1993 году, их приехало в Волгоград около ста человек. Арендовали зал хороший в молодежной гостинице, заказали совместный обед. Они впервые к нам приехали, и мы, вояки, впервые их видели. Я вел эту встречу. Сразу начались расхождения. Они говорят, что у них не было концлагерей, это немцы говорят! И смело так говорят! Мы, конечно, начали возражать. Я выступал и говорю: «Как же так, я освобождал лагерь Освенцим, мы на танках подъехали туда, люди высыпали на улицу. Англичане, французы, наши, кого только там не было». Толпа к нам кинулась, все в полосатых робах, лезут обниматься, плачут, не поймешь, на каком языке говорят, но точно помню, что несколько наших рядом со мной были. Немцам говорю: это же было. Некоторые: «Яволь, яволь».

Еще вот что хочу рассказать. Мы стояли на границе с Германией, а что за Германия, я знать не знал. Каждый день митинг. Статьи Эренбурга — сильная вещь. Командиры и замполиты много нам рассказывали. Мы видели, что стало с Украиной, узнали про сожженную Белоруссию, знали, что в каждой семье кто-то погиб. У нас были солдаты, у которых вообще все родственники были уничтожены. В общем, мы были на них злые и были готовы их рвать. Шли мстить за своих и ждали, когда перейдем границу.

И мы ее перешли, у границы немцев вообще не было, убегали на запад все, оставались в домах только немощные старики. Города пустые, заходим: вся мебель стоит, посуда, все чистенько, и никого. Был грех — из автоматов и по мебели и по всему. Дальше на запад стало все больше и больше появляться мирных жителей.

И на встрече немцы сказали, что наши солдаты насиловали их женщин, их жен. Я им ответил, и не только я, еще говорили те, кто был в Германии: «Вот взять нашего солдата у которого повешена, сожжена, вся семья, как он должен к вам относиться?» Я говорил, что знал таких ребят, они не брали пленных, они не жалели мирных, единственное, что на детей рука не поднималась. «И что нам, честь ваших баб беречь, что ли?» Немцу говорю: «Поставь себя на его место, что бы ты делал?» — «Яволь, ферштейн». Вот на таких примерах.

На Украине было: идут бои, село переходит из рук в руки, в итоге нас выбили, и мы сидим в окопах. Вдруг смотрим: хаты одна за одной загораются — значит, немцы отходят. Выжигали они все.

Эта первая встреча чуть не закончилась скандалом. Все же это на повышенных тонах, встали друг напротив друга. Я думал, дело дойдет до рукопашной, но слава богу, кто-то додумался налить по стопке, выпили одну, вторую и отошли. Потом брататься начали.

Я был на конференции в Москве, и там один немец сказал, что в Германии было изнасиловано 100 000 немок. А у нас кто-нибудь такую цифру считал? Это, конечно, было, что греха таить, и если говорить, то, может быть, эта цифра занижена.

Был у нас случай во время боев в Берлине. У высотного здания внизу подвал, и там все прятались. Мы никогда не расстреливали гражданских, за исключением тех, кто мстил, в том подвале был госпиталь. Мы ворвались туда, дали очередь из автомата в потолок, раненые, кто руку поднял, кто ногу. Следом за нами забежали из пехоты, а там была медсестра, немка, в белом халате и колпачке, с красным крестом. Пехотинец ее за руку, в другой руке автомат, утащил ее куда-то в угол и изнасиловал, прям там.

Удостоверение к золотой медали Германии «За взаимопонимание и примирение»

На полпути до Берлина стали зачитывать приказы: за мародерство, за изнасилование — трибунал. Начали расстреливать, разжаловать, снимали ордена, даже Золотые Звезды. Но все равно за всеми не уследишь.

При всей жестокости на войне наша армия была гуманная. Был случай, когда три немца на высоте сдерживали наступление мотострелков, они в окопе сидели. Нам приказали их уничтожить. Мы обошли их и окружили, и они подняли руки, по-хорошему их надо было пострелять, как иной раз в горячке боя бывало, но мы не стали, хотя у них оружия в окопе было полно, и наших атакующих они положили. Здоровый рыжий немец заплакал, сказал, что у него четверо детей, и мы не тронули — отвели и сдали в штаб батальона. К концу войны они пачками сдавались, им только показывали, куда идти.

Потом еще приезжали группы немцев. Один раз решили их пригласить на ужин к себе домой, к 15 нашим ветеранам на квартиры пришли 34 немца. Они не ожидали — накрытые столы, выпивка, начали выворачивать карманы, хотели подарить хоть какой-то сувенир. Потом говорили нам: «Никто, кроме русских, так нас не принимал, дома не поверят, что мы с бывшими противниками вот так вот посидели». С одним немцем сидим выпиваем, он рассказывает: «Я воевал на Днепре и за Киев» — «Я тоже» — «На бомбардировщике» — «Вот ты, паразит, как я от вас натерпелся!»

Кстати, немцам никогда не рассказывал, что взрывал берлинское метро, а то обидятся еще.

Я с сотней немцев разговаривал, и ни один не признался, что служил в СС.

Говорят же, что все злодейства творили эсэсовцы, но на оккупированной территории Сталинградской области находилось более 30 концлагерей, и для военнопленных, и для мирных, а в Сталинградской битве никакие эсэсовцы участия не принимали.

В Совете ветеранов мы принимали очень много делегаций из разных стран мира. За работу по примирению немцы меня наградили золотой медалью Германии «За примирение и понимание». Я ездил в Берлин, там мне вручали.

Интервью и лит. обработка: А. Чунихин

Шоп Соломон Гершевич

Соломон Гершевич Шоп, 2000-е годы

Родился 15/6/1921 в Румынии. Мой отец перед Первой мировой войной оказался в Париже, и в 1914 году, с началом войны, вступил волонтером во французскую армию, был ранен под Верденом. Затем вступил в Иностранный легион и прошел с ним почти всю Африку, после чего, в 1916 году, ему удалось пробраться в Россию, где при сходе с парохода в порту он был немедленно мобилизован в русскую армию. Отец рассказывал, как в дни Февральской революции на службе его окружила толпа солдат, уже успевших расправиться со своими офицерами. Солдаты сказали отцу: «Мы тебя знаем. Ты хороший парень», отобрали револьвер, саблю, сорвали погоны, кресты и медали, отобрали документы, и все это бросили в канализационный люк, и добавили: «А теперь иди на все четыре стороны…» Отец пошел на Красную площадь, где шел митинг и выступал Троцкий. Несмотря на все красноречие последнего, отец решил в большевики не записываться, а разыскал отделение партии «Бунд» и попросил выправить ему документы, что он родился в Кишиневе. И такую справку он получил. Это дало ему возможность беспрепятственно добраться до границы, там, в районе городка Спекуляны, он ночью переплыл Прут и появился в Яссах, где, верный своему слову, женился на любимой девушке и остался жить в Румынии. Родилось шестеро детей: три сына и три дочери. Отец работал начальником участка по заготовке леса, но с приходом румынских фашистов к власти остался безработным — евреям не разрешалось работать на государственной службе. В кредит в лавке нам продукты больше не отпускали, платить за еду нам было нечем, и наша семья стала голодать. И тогда отец написал письмо с просьбой о помощи во Францию, командованию Иностранного легиона, хотя надежды было мало, прошло больше двадцати лет. Оказалось, что во время службы в легионе на него был открыт счет во Французском банке, и за эти годы там накопилась значительная по тем временам сумма! Прибыл чек на 5000 франков — в Румынии это были очень большие деньги, целое состояние. Наша семья не только расплатилась с долгами, но и оделась с ног до головы.

В 1940 году Красная армия вошла в Бессарабию, и наша семья, восемь человек, уехала на советскую территорию, в Кишинев, где «родился» отец — справка Бунда сыграла свою роль еще раз! Говорили, что это был последний день и последний поезд, когда желающие евреи могли уехать в Советский Союз. Во всяком случае, я хорошо запомнил, как румыны стреляли вслед поезду из пулеметов. В Кишиневе я устроился на работу в КЭЧ (квартирно-эксплуатационную часть) местного гарнизона, работал заведующим складом лесоматериалов. Русского языка я не знал, но начальство, увидев, что в лесном деле я прекрасно разбираюсь, выделило для работников склада переводчика по фамилии Коган. Мы, беженцы из Румынии, три семьи, всего 22 человека, ютились в одной комнате в старом доме, спали на полу, еду готовили на трех примусах. Об этом случайно узнали начальник КЭЧ полковник Глауберман и его заместитель Макаревич. Они сразу организовали бытовую комиссию и вместе с ней пришли проверить, как мы живем в старой хибаре. В Кишиневе было много пустых квартир, оставшихся после бегства «буржуев» в Румынию, эти квартиры предназначались для прибывающих в гарнизон семей командиров Красной армии. Прямо на месте полковник вручил для нашей семьи ключи от квартиры на улице Армянская № 35 и приказал выделить машину для перевозки наших пожитков. Решили жилищный вопрос и для остальных обитателей нашей лачуги. Мы не верили своему счастью… 22/6/1941 года начались бомбежки города. Немецким самолетам ракетами указывали цели корректировщики. Меня и коммуниста Мазилова отправили дежурить по ночам на станцию Вистернечены, рядом с городом. Возле нас лежали штабеля авиабомб. Пятого июля я получил повестку о призыве в Красную армию. Пришел в КЭЧ за расчетом, а мне денег не дают, сказали, чтобы шел к начальству, мол, с тобой давно хотят поговорить. Прихожу в кабинет к новому начальнику КЭЧ майору Минаеву. Он предложил мне остаться на «брони» и не идти в армию. Я ответил: «Хочу воевать с немцами! Мне „бронь“ не нужна!». Минаев тут же распорядился выдать мне расчет и вызвал начальника транспортного отдела — «Для нас выделено на эвакуацию восемь машин. Запиши фамилию Шоп в список, и пометь — семь человек. Их эвакуировать в первую очередь!». Мне даже сообщили номер грузовика, на котором моя семья должна была отправиться на восток. И я со спокойным сердцем пошел в военкомат. И до конца войны о судьбе своих родных ничего не знал. В военкомате не было никаких комиссий, просто собрали еще не обмундированную, не вооруженную и не обученную группу призывников из 500 человек и отправили пешим ходом в сторону тыла. Мы перешли по мосту через Днестр в районе Дубоссар, нас направили рыть окопы и противотанковые рвы. Возле села Григориополь нас сильно бомбили. Вскоре нам объявили, что отныне мы являемся солдатами саперной части — отдельного саперного батальона, и приказали отходить на Украину. Мы отступали, периодически задерживаясь на назначенном рубеже, где рыли траншеи и рвы. Отходили через Буг, потом через Днепр. По дороге отступления очень многие дезертировали, разбегались по домам. Только евреям некуда было бежать. Как-то на Украине копали в жару противотанковый ров, устали до чертиков. Командир взвода послал меня и еще одного украинского парня Василия Дехтяря за арбузами. Бахчи были неподалеку. С голодухи набросились, наелись, нагрузили мешки, а тут стемнело, и напарник куда-то подевался. Я стал его звать, кричать: ни ответа, ни привета. Дехтярь так и не появился, и я понял, что перебежал напарник к немцам. Поле ровное, большое, куда идти? Потерял ориентировку и, устав бродить с мешком, лег на землю и заснул. Разбудил меня патруль: «Руки вверх!»… и привели в штаб другого батальона. Здесь меня стал допрашивать уполномоченный особого отдела вместе с начальником штаба. Я мог говорить по-румынски, по-французски, по-немецки, на идиш, но русского языка почти не знал, и на многие вопросы ничего вразумительного не ответил. Я знал только фамилию взводного командира, а кто ротный или комбат — не имел ни малейшего понятия. И когда выяснилось, что я еще и родился в Румынии, то мне сказали, что все им ясно — я шпион, без сомнений! Написали протокол допроса, постановили — расстрелять! — и подписались вдвоем под протоколом. Я даже не понял, что значит слово «расстрелять». Для приведения приговора в исполнение нужна была третья подпись, комбата, а его, как назло, не было, он уехал в штаб на совещание. Меня посадили в сарай под усиленной охраной, сутки не давали ни пить, ни есть. Жара, духота, жажда была такая, что думал о воде, а не о смерти. Приехал командир батальона. Ему сунули бумагу — подписать расстрел, но ему вдруг вздумалось посмотреть на «шпиона». Меня привели к нему. Я увидел на столе графин с водой, схватил его и стал пить большими глотками, думаю — хоть напьюсь перед расстрелом. Комбат спросил: «Сам откуда?» — «Из Кишинева». — «Где работал?» — «В КЭЧ». Он встал и пристально на меня посмотрел — А меня знаешь? Я так волновался, что не узнавал его, тем более в КЭЧ работало много гражданских, а этот — военный, капитан. Он продолжил: «Ну вспоминай, я же тебе ключ от квартиры давал!» Я не знал слова «ключ», но комбат жестом, поворотом руки, показал, о чем речь. Это был Георгий Афанасьевич Кучеренко, начальник отдела, ведавший квартирами. Кучеренко начал орать на особиста и начштаба: «Вы кого хотели шлепнуть?! Вам все крови мало?!» Потом всех выгнал, позвал старшину и приказал меня одеть во все новое, накормить и напоить и на бричке отвезти в мой батальон. Кучеренко черкнул сопроводительное письмо на листе бумаге. Когда после войны я встретил Кучеренко в Кишиневе (он руководил Межколхозстроем), то мы вспоминали этот случай с горькой улыбкой. Так я снова оказался вместе с товарищами. Мы продолжали отходить на восток, снова рыли противотанковые рвы на указанных рубежах. Строили оборону под Донецком. Здесь я подружился с двумя людьми, ставшими мне верными товарищами на всю жизнь. Первый — Андрей Шевченко, из села Дивизии Измаильского района, знавший идиш, поскольку в свое время учился на портного у еврея в Констанце. Второй — Арон Авербух, еврей-«бессарабец» из Оргеевского района. Я работал в паре с Шевченко, а напарником у Авербуха был молдаванин Чумак. Работали мы на износ, на пределе своих физических возможностей. За ударную работу можно было получить от политрука лишний кусок хлеба. Здесь наш саперный батальон пополнили шахтерами, людьми средних лет. Появилось в батальоне какое-то оружие, по несколько винтовок-трехлинеек на взвод. Мы отошли в Сталино, потом откатились дальше. Мы уже были полностью оборваны, начались холода, а у многих даже шинелей не было. Продовольственное снабжение батальона фактически полностью прекратилось, мы ели от случая к случаю, только когда местные жители делились с нами едой. Они же давали нам какие-то теплые вещи. Но не всегда местные жители «встречали нас с распростертыми объятиями», зачастую нам были не рады. Представьте себе картину. Заходит в станицу под Новочеркасском толпа оборванных, голодных отступающих солдат-саперов. На весь батальон всего штук пятьдесят винтовок. На улице мороз 20 градусов с ветром, а казаки отказываются нас пускать в дома. Мой друг Шевченко просто передергивает затвор винтовки и говорит: «В дом не пустите — всех постреляем!»… После того как наши отбили ненадолго Ростов, саперную бригаду перебросили под Таганрог, и здесь произошла окончательная формировка 28-го отдельного саперного батальона, состоявшего из донецких шахтеров и бессарабских евреев. Началась распутица, грязь по колено, подвоза к передовой — никакого. Мы заняли старую немецкую землянку с печкой-«буржуйкой» посередине на свой взвод, на 30 человек, и фактически помирали с голоду. Нам с самолетов У-2 сбрасывали черный хлеб в мешках, так мы этот хлеб делили по маленькому кусочку на брата. Это были такие крохи, что я просто клал этот кусочек в нагрудный карман гимнастерки, и не ел хлеб (там есть было нечего), а нюхал… Особенно страдали от голода бывшие шахтеры, привыкшие до войны после тяжелой работы в забое нормально питаться. Они быстро опухали от голода, и их отправляли в тыл. Немцы при отступлении отравили запасы пшеницы, но многие из-за голода ели это зерно и травились до смерти. Мы, трое друзей — Авербух, Шевченко, Шоп (нас в батальоне так всегда и называли — «тройка», даже если мы были вдвоем) — наловчились шомполами выискивать и выковыривать из-под снега старую кукурузу в поле. Ночью толкли по очереди эту кукурузу в каске и варили. Только это и спасло. А потом нам повезло. Нашли скотный двор, сожженный немцами при отступлении. Там лежали под землей гниющие обугленные куски от тел животных, спаленных вместе с сараем, так сказать «окорок». Так мы стали это мясо кушать. Наш врач, жена командира батальона Марья Петровна Васильева, пыталась нам объяснить, что мы помрем от болезней, если будем кушать эту «жареную падаль», но куда там. Дошло до того, что возле этих сараев выставили посты, запрещавшие приближаться к «нашему пищеблоку». Совсем не было соли. Но вдруг выдали сахар. Решили его обменять на соль, без которой было совсем невмоготу. Кинули жребий — кому идти за солью. Выпало мне. До ближайшего села — 12 километров. Все село обошел — ни у кого соли нет. Осталась последняя изба, именно там у пожилой крестьянки нашлось немного соли в обмен на довольно большое количество сахара. Я принес эту соль в нашу землянку. Ребята брали по щепотке. Шахтеры и «молдаване» — одна фронтовая семья… У нас во взводе было много бывших жителей Оргеева и Калараша. Со мной вместе во взводе были Штивельман, Хаймович Даня, Тойберман, Володя Шестопалов, Изя Вишкауцан, Гриша Крейзель, два брата Гальпериных, бывший пианист Патлажан. И все они, кроме Штивельмана, погибли на этой проклятой войне.

Я ненадолго прерву ваш рассказ. Меня интересует следующий вопрос. Почему вас и ваших товарищей оставили в действующей армии? Ведь еще осенью 1941 года, если я не ошибаюсь, вышел приказ Сталина, предписывавший немедленно убрать всех «бессарабцев» и бывших подданных «боярской Румынии» с передовой. Вместе с «западниками», как не заслуживающих доверия. Я за последний год встречался с пятью «западниками», угодившими под этот приказ, и потом, всеми правдами и неправдами попавшими обратно на передовую в качестве добровольцев. И насколько я знаю, под этот приказ «зачистили» даже многих «советских молдаван» и отправили вместе с «румынами» в тыл, в трудовую армию. Только вроде уроженцев Тирасполя не тронули. А как вам удалось остаться на фронте?

Осенью 1941 года о нашем батальоне, наверное, просто «забыли», и серьезной чистки не было, да и после дезертирства большинства украинцев и молдаван во время летнего отступления наш саперный батальон сохранил только свой еврейский и русский «бессарабский» костяк. Может, поэтому и не тронули? Может, «особисты» видели, что мы евреи, знали, что к немцам не перебежим, и смотрели в «нашем случае» на этот приказ «сквозь пальцы»? Кто знает… Этот запретный приказ распространялся, как мне кажется, только на стрелковые и танковые части и действовал, строго соблюдался только до начала 1944 года. Но оставляли на передовой не только тираспольцев, но и оргеевцев, и бендерских. Например, Шабса Машкауцан получил Героя Советского Союза будучи наводчиком орудия, а он — оргеевский. Но недоверие к румынам имело место, и уже в конце 1942 года, когда повторно «шерстили» армейские ряды в поисках «западников» (я тогда уже служил в минно-горной саперно-инженерной бригаде), мне пришлось побывать на «отборочной комиссии». И только благодаря заступничеству и поручительству комбата и «писарским махинациям» в красноармейской книжке в графе — «Место рождения» — мне удалось остаться в своей части на фронте, вместо того чтобы в составе «румынского стройбата» оказаться на Урале. Чуть позже я вам расскажу подробно, как проходила эта комиссия.

Что происходило с вашим батальоном после завершения весеннего наступления под Таганрогом?

Мы снова отошли к Ростову. Нашему взводу было поручено «обслуживать» Аксайский мост, то есть восстанавливать его после каждой бомбежки. Мост высокий, почему-то без зенитного прикрытия. Вот под этим мостом мы и жили. Оставалось нас целыми после непрерывных бомбежек всего 15 человек. На всех — пять винтовок. Над нами постоянно висели немецкие бомбардировщики, мы спали и ели в вырытых щелях. А потом через нас потоком пошли отступающие войска. Последними через мост прошли на левый берег девушки, какая-то женская воинская часть, все в добротном новом обмундировании. Кто такие — мы так и не поняли. И сразу после этого снова налетела немецкая авиация и полностью разрушила мост. Восстановить полотно уже было невозможно. Подъехали танкисты на шести танках, но технику переправить уже не могли, так танки просто потопили, сбросили в Дон. На правом берегу скопилось много транспорта с различным воинским имуществом, и его стали взрывать и поджигать. Мы подошли к нему, нашли там все для себя: новое обмундирование, продукты и даже спирт. Переоделись с ног до головы. По мосту уже даже нельзя было пройти пешему. Можно было только переползти на четвереньках. Некоторые, чересчур «перегруженные», срывались и тонули… Кто-то пытался переправиться через широкий Дон на подручных средствах и вплавь. Мы, остатки саперного взвода, до последнего момента ждали, что нам дадут приказ на отход. Но никто из батальона не присылал к нам связных. Потом появился какой-то старший лейтенант из «драпающих» и приказал нам «занять оборону и держать мост до подхода подкреплений!». И сам ушел вниз, к срезу воды. Мы залегли со своими винтовочками на подступах к мосту, подобрали еще брошенное оружие. За нами уже никого не было. Последний заслон… Подъехали немецкие мотоциклисты, и мы стали по ним стрелять. У немцев были с собой легкие минометы в колясках, они открыли из них по нам огонь. Один из осколков мины попал мне в стопу ноги, но я мог самостоятельно передвигаться. Немцы ретировались. А вскоре появились основные силы. Мы когда увидели, сколько на нас немцев движется, то спешно перебрались по остаткам моста на противоположный берег. Иначе бы нас за минуту смели, как хлебные крошки со стола. И сразу за нами на нашу сторону стали переправляться немцы. Они пошли главной дорогой, а мы свернули на проселок и дошли до какого-то села в низине. Наши силы были на исходе, мы были предельно измотаны. Там, в селе, мы встретили нашего батальонного доктора Васильеву. С ней был ездовой и бричка с медикаментами. Она сказала, что штаб батальона ушел на восток, и возможно, уже рассеялся по степи. Нас обступили местные жители, в основном женщины, и стали уговаривать остаться «в примаках». И даже ездовой сказал нашей докторше, кстати, очень красивой женщине: «Давайте здесь останемся, медикаментов с собой у нас много, прокормимся!» Она в слезы. Тут мы услышали звук мотора. На улицу села вихрем ворвался одиночный мотоциклист. Это был ординарец комбата, его Васильев прислал за своей женой. Он посадил доктора на заднее сиденье мотоцикла и умчался, успев только сказать, что немцы нас окружили, находятся уже впереди нас в двадцати километрах, и больше — ни слова! Мы смотрим на дорогу, а по ней немцы идут нескончаемым потоком. А у нас — только винтовки у некоторых, да и то с десятком патронов на каждую… Все! Конец!.. Нам из этого капкана никак уже не вырваться… Нами овладело отчаяние, шансов — никаких. И тут с земли поднялся Шевченко и сказал: «Кто хочет спастись?! За мной!» И мы втроем, наша «тройка», поднялись и быстрым шагом двинулись в сторону лесопосадок. Остальные бойцы не сдвинулись с места… У них уже не было сил и веры, что мы сможем прорваться…

Судьба тех, кто остался в селе, вам известна?

После войны я пытался узнать, что произошло с нашими товарищами, не решившимися на выход из окружения. Долго искал хоть какую-то информацию о них. Поехал по их адресам, но все напрасно… Кроме одного, из них никто в родные края после войны не вернулся, видимо тогда же, в сорок втором году, все они и погибли. Выяснилось, что вслед за нами по нашему следу пошел на восток только один сапер, Штивельман. Он выжил на фронте, и как я слышал от его родственников, он после войны работал парикмахером в Подмосковье.

Как самим удалось прорваться к своим?

Пошли от села в лесопосадку. И увидели там артиллерийскую часть: кони, орудия, снарядные двуколки. Артиллеристы были полностью деморализованы. Дорога, по которой шли немецкие колонны, была у них как на ладони, но никто и не помышлял открыть огонь по врагу. А снаряды у артиллеристов были… Вдруг они погнали куда-то на лошадях, частично бросив орудия. Мы метались между «передками», но никто не захотел нас взять с собой. Когда артиллеристы умчались, то мы, почти в отчаянии, проклиная все на свете, сели на землю. Что дальше? А потом взяли свои винтовки и побежали… Не было слышно канонады, мы смутно представляли, где сейчас проходит линия фронта. Шли по степи, были дни, что проходили по 50 километров в день. На больших дорогах и в больших селах — кругом немцы! В каком-то колхозе взяли себе брошенных кем-то лошадей без седел. Так я все себе отбил, ходил потом на четвереньках. Одна плащпалатка на троих. На каком-то проселке увидели девушку-военврача. Она плакала — «Меня в полк направили, а полка нет!». Взяли ее с собой, военврач еще долго шла с нами. Мы знали, что надо уходить в направлении на Сальск. Заночевали в каком-то селе. Утром открываем глаза, а везде слышна чужая речь, немцы возле дома в десяти метрах. Мы стремглав бросились бежать. Бежим по какой-то дороге, впереди роща. Оттуда выезжает «катюша» и дает залп прямо по селу. Но нам сначала показалось, что реактивная установка бьет по нам. Это было такое потрясение… Но мы моментально опомнились и побежали к «катюше», которая уже разворачивалась, чтобы уехать. Там лейтенант: «Кто такие? Понятно. Сзади машина со снарядами, она вас подберет!» Но никакой другой машины мы не нашли. И снова шли на восток, прячась от врага, по ночам заходили в села. Сунулись как-то в одно село и сразу нарвались на немцев. Мы кинулись назад в поле, нас искали, но облава быстро закончилась. Идем дальше. Видим: старик-пастух пасет скот. Взгляд злобный. Дед вроде как с немецкой колонии. Шевченко говорит нам на идиш: «Давай какую-то скотину заберем для еды, а деда грохнем прямо здесь». И тут пастух все понял, что сейчас прозвучало. Видать точно — немец. Он запричитал с мольбой: «Ребята! Не убивайте! Я вам точно скажу дорогу, как отсюда выбраться и спастись! Только поклянитесь, что не застрелите!» Мы карандашиком на обрывке бумаги записали весь маршрут следования, рекомендованный дедом, и оставили его в живых. Через несколько суток мы вышли на перекресток дорог, а на ней стоит колонна наших бензовозов-заправщиков, 12 машин. Старший колонны — молодой лейтенант. Спрашивают: «Ребята, может, знаете, как в Сальск проехать?» Шевченко в ответ: «Если с собой возьмете, тогда мы дорогу покажем!» Теперь мы уже к своим «ехали с ветерком». Неподалеку от Сальска мы остановились в лесопосадке. Все голодные. Станция перед нами в огне и дыму. Водители не могут оставить свои машины, обратились к нам: «Ребята, разведайте, что там творится. Может, еще жратвы какой-нибудь добудете». Пошли в город. А там полная анархия. Местное население грабит склады, разносит все по домам. Никаких организованных воинских частей не видно. Идет по улице ветхая старушка и с огромным трудом тянет мешок муки. Мы помогли ей донести муку до ее дома. Она быстро испекла нам лепешки. Принесли их ребятам. Вернулся лейтенант, старший колонны и сказал: «Я не нашел танков, для которых мы везем горючее! Они должны были находиться в трех километрах от станции. Но там никого нет! Это — измена! Ребята! Все по машинам!» Только выехали из леска, как над нами сделала круг в воздухе немецкая «рама» и быстро ушла. Выехали на шоссе, навстречу нам легковая машина «эмка». Мы остановились. Из легковушки вышло трое: генерал-майор, капитан и боец. Я впервые видел человека в генеральской форме. Генерал сказал: «Я генерал-майор такой-то! Куда вы едете!? Какое у вас задание? — и услышав от лейтенанта, в чем состояла задача колонны, приказал: „Немедленно возвращайтесь назад! К танкам!“ И мы снова поехали в Сальск. Вернулись в город, снова пошли к знакомой старухе, снова искали еду. Лейтенант собрал нас и своих водителей: „Братцы, тут дело нечистое! Генерал этот, — явно шпион переодетый! Он хочет, чтобы наш бензин немецким танкам достался!“ Все посовещались и пришли к выводу, что трое на шоссе, без сомнений, немецкие диверсанты. И мы поехали в сторону Кавказских гор. Это нас спасло. В те дни, кто не бежал, — погиб или попал в плен… Добрались до Елихотовской. Здесь уже стояла крепкая оборона. Мы слезли с машин. С нами быстро разобрались, кто такие и откуда, и нас взяли к себе в „местный“ саперный батальон. Мы попали во взвод, которым командовал бывший школьный учитель, азербайджанец лейтенант Хусаинов. Этот взвод заготавливал бревна, пилил деревья вдоль дороги Нальчик — Орджоникидзе, грузил их на машины и отправлял для строительства оборонительных сооружений. А потом немцы обошли наш участок, мы снова оказались в „мешке“. Хусаинов был формалистом и отказывался отходить без приказа из штаба батальона. А потом, когда нас разбомбили в щепки сразу 15 немецких самолетов, лейтенант сказал: „Уходим!“ Шли под обстрелом, пока не оказались возле села Кизил, это примерно в десяти-двенадцати километрах от Орджоникидзе. Мы по дороге отступления нигде не видели нашей пехоты, а тут стояли хорошо оснащенные части, сибиряки. Когда они увидели нашу жалкую толпу оборванцев, только отдаленно напоминающую собой воинское подразделение, то сразу дали команду: „Руки вверх!“ Пришел ротный, лейтенант-сибиряк: „Вы остаетесь у нас! Будете нам помогать. Старшина, покажи им, как гранаты заряжать, а то эти саперы ни хрена не умеют!“ Нас заставили разносить боеприпасы по траншеям и ходам сообщения, потом показали, как надо бросать гранаты под танки. А вскоре со стороны Нальчика пошли немцы. Шли массой, фактически на нас надвигалась „черная туча“ пьяных немцев. А мы, саперы, по-настоящему еще не были обстреляны. Стало страшно. Лейтенант навалился на бруствер и выкрикнул: „Кто откроет огонь без моей команды — сразу получит от меня пулю в лоб!“ Немцы шли в полный рост и непрерывно кричали: „Хайль! Хайль!“ И когда они подошли к нашей линии обороны на 30–40 метров, лейтенант скомандовал: „По немецким захватчикам — огонь!!“ Сибиряки открыли такой убийственный огонь, что немцы сразу залегли. Они снова поднялись в атаку, но не тут-то было! Теперь с поля боя доносилось не „Хайль!“, а крики раненых: „Майн гот! Майн муттер!..“ Мы отбили еще две атаки. И тут по шоссе, в обход на нас пошли танки. В шести километрах от Орджоникидзе их ждал сильный артиллерийский заслон, и, понеся большие потери, немецкие танкисты повернули обратно и снова вышли на нас, уже с тыла. Лейтенант-сибиряк собрал ударную группу бойцов, кинулся по ходам сообщения навстречу отступающим танкам, и гранатами подбил эти танки. Еще несколько машин! Жаль, что моя память не сохранила фамилии этого геройского командира. После этого боя нас, саперов-„окруженцев“, хорошо накормили, выстроили, объявили благодарность за оказание помощи и отпустили. Добрались до города, вымылись там в бане, и оттуда нас направили в Грозный, где происходило формирование 1-й минно-горной бригады.

Что происходило на формировке?

Попал в батальон, находившийся на формировке в 30 километрах от Грозного, в горах. Батальоном командовал майор Шаронов. Несмотря на то что я плохо знал русский язык, меня зачислили в школу младших командиров. Здесь мы впервые начали изучать минное дело. Нам показали мины: противотанковые С-30, противопехотные ЯМ-5. Обучали, как снимать и ставить мины, как делать проходы в минных заграждениях, и многому другому. Там со мной один случай произошел. В один из дней, когда в перерыве между занятиями я вышел во двор, меня заметил наш старшина и крикнул: „Шоп! Садись в машину! Поедешь в лес, на заготовку дров для кухни“. Я подбежал к машине, схватился за борт, поставил одну ногу на колесо, занес другую, водитель уже завел мотор. И тут окрик за спиной: „Отставить! В чем дело? Шоп, немедленно вернуться на занятия!“ Это был комбат Шаронов, он как раз и проводил занятия. Машина уехала без меня. И не вернулась… поехали искать. В лесу нашли пять трупов наших товарищей. Всех их зарезали чеченцы… Шаронов собрал батальон и сказал: „Смотрите, вот Шоп стоит в строю. Он второй раз сегодня родился!“… Прошло три месяца формировки, и нашу бригаду бросили на передовую. Начали наступать на тот же Кизил. Из опытных и смелых солдат при батальоне создали взвод управления под командованием старшего лейтенанта Чернякова, выпускника Военно-инженерной-академии имени Куйбышева. Он был очень грамотным сапером, всегда первый добровольно изучал обнаруженные новые немецкие мины и потом составлял инструкцию по снятию этих мин. Смелейший был командир, удостоенный за короткое время нескольких орденов. Интеллигентный, добрый и порядочный человек. Пользовался безграничным уважением и авторитетом в батальоне. Задачей этого взвода было ведение инженерной и обычной разведки. В этот взвод шел тщательный отбор, туда набрали в основном, скажем так, бывших „бандитов и головорезов“, было очень много бывших зэков. Был Азаров, „мотавший срок“ 10 лет за убийство, насильник Петров, профессиональный вор Зайцев, были еще Плясунов и Баранов, другие ребята. Отобрали туда и меня. А дальше начались бои на Кубани.

Ваша бригада, судя по архивным материалам, почти полностью погибла в боях за станицу Крымская.

Бригада не погибла, а понесла тяжелые потери, в строю осталось только 20 % личного состава. Там много чего происходило весной и летом 1943 года. Станицы Славянская, Киевская… Помню, как с Плясуновым пошли на разведку, переправились через Кубань и зашли в совхоз „Гигант“. Там нас люди так тепло встречали. А под Крымской действительно было кровавое месиво, здесь немцы оказали ожесточенное сопротивление. Мы как-то сделали и обозначили проходы для танков в минных полях, а наши пьяные в стельку танкисты помчались вперед не глядя, напрямую, и стали подрываться на своем минном поле. Немцы открыли бешеный огонь, а потом, поняв, что дорога нами разминирована и под таким огнем ее нам снова не закрыть минами, кинулись по ней в контратаку. И был у нас один боец, еврей Николаевский, которого все звали „Дудель“ или „Цыган“. Он бросился один на дорогу и снова ее заминировал. Я стоял рядом с начальником штаба батальона и слышал, как наш начштаба Бестужев кричал Николаевскому: „Давай! Молодец! К Герою представим!“, но Николаевский был тяжело ранен в ноги прямо на этой дороге и истек кровью от смертельного ранения еще до того, как к нему сумели подобраться товарищи… Теперь на минах стали подрываться немецкие танки. Они отошли назад, и все затихло… В июне 1943 года нашу бригаду должны были перебросить на другой участок фронта. Перед этим дали задание заминировать всю полосу обороны и передать участок сменщикам, стрелковому полку. В батальоне оставалось в живых намного меньше ста человек из пятисот. Все сделали ночью. На мою долю выпало вставлять взрыватели. Но при передаче минного поля стрелкам их полковой инженер обнаружил, что на отдаленных участках поля мины лежат без взрывателей. Меня и Плясунова, к тому времени ставшего из старшин младшим лейтенантом, вызвали в штаб и приказали: проверить все минное поле, и где нет взрывателей — поставить. Легко сказать! Лето, пыль, жара, немцы совсем рядом… Я навсегда запомнил этот день — 15 июня 1943 года. Мой день рождения. Нам дали сухой паек: сухари, консервы, спирт и даже шоколад. Я даже не подозревал, что мне, как некурящему, полагается шоколад. Добрались до речушки, и там под деревом закопали все припасы. Решили, что, если после выполнения этого задания мы останемся живыми, вот тогда и выпьем и закусим… Это была адская работа. Ползали по-пластунски, снимали грунт, извлекали мины, проверяли, есть ли взрыватель в мине, если нет — вставляли, снова ставили и маскировали мины. Стали черными как негры, друг друга не узнавали. Кончили эту каторжную работу, вернулись к речушке, выкупались, и только тогда поели и выпили спирта. Пришли в батальон, доложили. А кого послать в штаб стрелкового полка за актом приемки, сопровождать нашего зам. начштаба? Опять меня. Только подъехали к переднему краю на тачанке, как начался артобстрел. Офицер успел заскочить в блиндаж, а я нет. Кинулся в воронку, но осколок снаряда достал меня и там, попал в бедро. Я даже сразу не понял, что произошло, почему кровь течет? Привезли назад в батальон. Ранение было легким, но… Наш врач, нацмен в звании майора, сначала меня обматерил, а потом стал настаивать на моей немедленной эвакуации в госпиталь, мол, он не хочет брать на себя ответственность, вдруг я загнусь от заражения крови?! Но майор Шаронов сказал: „Я приказываю лечить его в дороге. Шоп остается в батальоне, будет охранять мою машину, а ты давай, лечи!“ Так снова майор Шаронов, мой славный комбат, своим решением счастливо решил мою судьбу. Я остался в своем батальоне вместе со старыми боевыми товарищами. Это был уже третий случай, когда Шаронов меня выручил. А до этого он спас меня на „комиссии“. Помните, я вам говорил, что в конце 1942 года в нашей бригаде сделали очередную проверку личного состава, чтобы выявить всех „бессарабцев“ и „западников“ независимо от национальности, снять их с передовой и отправить в тыл на трудфронт. Приехал какой-то полковник и стал вызывать к себе по одному. Мои друзья, сержанты Авербух и Шевченко, прошли комиссию благополучно. Но когда в моих документах полковник увидел запись „место рождения — город Яссы“, то у него глаза на лоб полезли. Вначале он говорил со мной „по-доброму“, сказал: „Зачем тебе оставаться на передовой? Тебя же, не ровен час, ни сегодня, так завтра убить могут!“ Я показал рукой на находившегося рядом нашего одноглазого „бессарабца“, писаря Котова, и на своем ломаном русском языке спросил у офицера: „Почему он может остаться на фронте, а я — нет?“ Полковник повысил голос: Ты хочешь специально остаться, чтобы перебежать к румынам!..» Я вышел расстроенный из комнаты и столкнулся с комбатом. Шаронов поинтересовался: «В чем дело?» — «Нашу „тройку“ разъединяют. Меня отправляют в тыл». Шаронов: «Пошли, зайдем назад». Начал уговаривать полковника, но тот ни в какую: «У меня инструкция, как я могу ее нарушить?! Он же из Румынии!» Шаронов ему ответил: «Я хорошо знаю этого солдата и за него ручаюсь. Давайте бумаги, я подпишу, что беру на себя всю ответственность». И наша «тройка» сохранилась в батальоне.

А вообще, ваша национальность как-то влияла на отношение к вам со стороны боевых товарищей и непосредственных командиров?

Нет, ко мне всегда было хорошее отношение. Меня в инженерно-штурмовой саперной бригаде как-то пытались в штабе записать в документах русским, Семеном Георгиевичем Шоповым — я отказался. И несмотря на то, что в нашем взводе разведки большинство бойцов было из бывших уголовников, никто меня «жидком» и так далее не называл. Наоборот, всячески помогали и даже оберегали. Мой товарищ Вася Азаров, с которым мы часто работали в паре, всегда прикрывал меня собой и заботился обо мне. У всех разведчиков были командирские ремни со звездой на бляхе, а у меня — нет. Как-то ползем в разведку по трупам, лежит убитый старшина с командирским ремнем. Азаров снял с него ремень и дает мне: «Держи на память. Когда меня убьют, вспомнишь Васю Азарова…» У него была одна странность. Когда начиналась бомбежка, он вылезал из окопа и ходил возле, не обращая внимания на разрывы бомб. И погиб потом на Сиваше, во время бомбежки… Родом он был вроде из Брянска… Иногда сам комбат Шаронов, или Бестужев, или наш взводный Черняков меня спрашивали: «Шоп, как ты там с урками? Отношения нормальные? Не обижают?» Я понимал, что их интересует, не прижимают ли меня из-за национальности. Но действительно ничего такого не помню. И когда был в 28-м отдельном саперном батальоне под Таганрогом, состоявшим из шахтеров и румынских евреев, — не было никакой ненависти к нам. Подыхали вместе от голода, никто не вспоминал, кто какому богу до войны молился… Мой взводный ленинградец Черняков, предчувствуя свою скорую гибель, как-то на отдыхе, перед возвращением на передовую, позвал меня к себе поужинать. Сидим в избе, он говорит: «Сеня, знаешь, почему я тебя сегодня позвал?» — «Нет». — «Хочу тебе признаться. Я еврей. Об этом никто не знает, кроме лейтенанта Бозина. Он тоже еврей, но по документам мы с ним числимся русскими. Но мне недолго осталось, и я хочу, чтобы ты об этом знал. Мой отец крестился, а мать осталась набожной, соблюдает все традиции. Не веришь?» — и тут он стал произносить вслух молитву на иврите… А внешне Черников выглядел чистым русаком.

Предчувствия Чернякова не обманули?

Он вскоре погиб. Как-то ночью на машинах перебросили нас к передовой. Село, бывшая немецкая колония. Хорошо подготовленная линия немецкой обороны. Замполит толкнул речь перед боем. Заняли позиции. Штаб батальона расположился под сгоревшим танком. Рядом со мной один старшина только закурил — и в то же мгновение ему снайпер попал точно в голову. Утром получаем приказ — сделать два прохода для наступающей пехоты через минное поле и ряды колючей проволоки. На первый проход пошли командир роты Гончаров со своими бойцами. Все погибли. Огонь такой — что головы не поднять. Пошла группа Пономарева — все убиты. Меня Бестужев отправляет с пакетом в штаб бригады. Навстречу мне Черняков, чуть подвыпивший. Он как раз получил в штабе бригады очередной орден и возвращался в батальон. Я говорю ему: «Подождите немного с возвращением. Там такая свалка началась, все там сегодня поляжем». Он ответил: «Нет, там бой идет, мне туда надо!» Он пришел на передовую, посмотрел, что творится, и сказал: «Я сделаю проход!» Взял ножницы для резки проволоки, лег на спину и сделал проход под огнем. Вернулся к танку, где разместился штаб. Бестужев ему: «А второй проход попробуешь?» Черняков только кивнул в ответ. Он прополз на спине какое-то расстояние среди рядов проволоки, но видно, что не смог ее прорезать. Вдруг Черняков поднялся, и ему сразу снайпер всадил пулю в сердце…

Когда ваша бригада стала штурмовой?

Летом сорок третьего года нас отправили на переформировку под Москву, в Воскресенск, и здесь бригада стала именоваться 12-й штурмовой инженерно-саперной бригадой. Командовал бригадой генерал-майор Павлов. Начальником штаба был Борисов. Майор Шаронов остался командиром батальона, получившего новый номер — 59-й батальон. К нам пришло массовое пополнение из курсантов военных училищ. Личный состав переобмундировали, всем выдали «панцири» (прообраз бронежилетов). Нас стали называть «сталинская армия», но не от имени «вождя народов», а от слова сталь. Впрочем, в Крыму, в жару, все эти «панцири» побросали куда попало. На переформировке нас гоняли на учениях день и ночь. Вскоре нас перебросили под Мелитополь. Отступая от этого города, немцы оставили нетронутым большой спиртзавод, и, подождав, пока наш народ перепьется, кинулись в контратаку. Удержать их было нечем и некому. Немецкие танки беспрепятственно мчались по дороге, заминировать которую мы не успевали. И тогда командир одного из наших батальонов, капитан Серпер, вместе со своим адъютантом залегли в кюветы по обе стороны дороги, перебросили друг другу веревки, пользуясь тем, что танк прямо перед собой почти ничего не видит, когда очередная, ничего не подозревавшая машина поравнялась с ними, подтаскивали веревкой мину прямо под гусеницы. Так они подорвали несколько танков. Дорога оказалась блокированной подбитыми машинами, съезжать с нее на старое минное поле немцы не решались, и атака немецких танков захлебнулась. Адъютанта комбата тогда убило, а Серперу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Фронтовое фото. Слева С. Г. Шоп

Серпера вы знали лично?

Я немного общался с ним. У него в батальоне был разведчик, польский еврей Штрамер, мой хороший знакомый, и мне через него пришлось познакомиться с Иосифом Лазаревичем. Он пришел к нам в бригаду после ранения и штрафбата. В 1942 году Серпер попал в плен, оттуда бежал, прошел проверку в спецлагере где-то под Ереваном и был «за плен» направлен в штрафбат, «искупать вину кровью». Хороший был человек. Я слышал, что он умер в Америке лет пять тому назад. А Штрамер еще живой, ему сейчас 90 лет, он здесь с 1956 года, приехал с польской волной эмиграции.

После Мелитополя бригада пошла на Крым?

Мы застряли на берегу Сиваша на целых полгода. Готовили переправу — три километра. Работали только по ночам. С напарником Жильниковым выкопали себе окоп, вернее — просто нору, подбрустверный блиндаж под берегом на плацдарме и поддерживали связь с Большой землей. Двенадцать раз мне довелось переходить Сиваш вброд. По горло в соленой воде. Соорудили себе какую-то печурку, но дров нет, так собирали колючки для растопки, но ни согреться толком, ни обсушиться. Нам выдавали четвертинку водки — 250 граммов на двоих в сутки, а ходили мы через Сиваш по очереди. По очереди сушились, по очереди выпивали все 250 граммов — ста двадцатью пятью граммами после такого купания в ледяной гнилой воде не согреешься. Переправу готовили по частям, под берегом, звенья приготовленных мостов тщательно маскировали. Появилась «рама», ее нужно было сбить во что бы то ни стало, и ведь сбили! Двух летчиков взяли в плен. Кто знает немецкий? Прибежали за мной, переводи! Комендант переправы требовал узнать только одно: успели они передать своим об обнаруженной переправе или нет?! Что немцы знают? Немцы молчат. Раздели их. Холодно. Все равно молчат, отказываются с нами разговаривать. Разделили их. Один говорит: «Я француз». Но французский язык я тоже знал. Спросил его уже на французском: «Вы успели передать?» — «Нет! Мы не сообщили». Летчиков снова одели и отправили в наш тыл. И все равно немцы обнаружили переправу и стали ее нещадно бомбить. Смотришь, то наш сбитый самолет, то немецкий падают в Сиваш или врезаются в берег на плацдарме. В конце марта или уже в самом начале апреля все было готово к наступлению в степной Крым. Но вдруг разразился сильнейший снегопад, а потом ударили морозы. Много народа замерзло насмерть. Нас, засыпанных снегом, нашли случайно по телефонному проводу. Мы уже были в жутком состоянии. Наступление отложили. Штаб укрылся в блиндажах, там обошлись «малой кровью». Бестужев приказал отправить в лазарет, перевести своего офицера, ПНШ, через Сиваш. Я повел его, и мы нарвались прямо, примерно, на взвод немцев. Успели упасть в снег. Немцы были от нас в десяти метрах, но мы смогли скрытно отползти назад. Прошло несколько дней, наступила настоящая весна, жаркие дни. Мы ворвались на полуостров, дошли до Джанкоя, и потом первыми вошли в Симферополь. А дальше — на Севастополь. Под Балаклавой были такие моменты, что и не передать в устной форме. У немцев кончились боеприпасы, так они сверху бросали в нас камни, дрались до последнего. Принес пакет в штаб бригады, там со мной разговорился наш начштаба Борисов. Он подробно расспросил меня, что я и откуда я, а потом произнес: «Вот что я тебе, сержант, скажу. У нас, таких как ты, кто с сорок первого года в армии, в бригаде очень мало осталось. Когда дойдем до твоей родины, я заберу тебя в штаб, будешь моим помощником или адъютантом. Мне обязательно будет нужен переводчик с румынского. И спорить со мной не думай, считай, что это будет приказ». А потом была первая атака на Сапун-гору. Мы должны были идти вместе с бригадой морской пехоты, кажется с 84-й. Морякам перед атакой дали здорово выпить. Они пошли вперед с криком «Полундра!», но все сложилось тогда неудачно. Начштаба Бестужев лично пошел в разведку, меня взял с собой. Насилу добрались до какого-то места, он говорит: «Отсюда, будем вести наблюдение!». Но видно плохо. Ближе не подобраться, сильный заградительный огонь. И тут Бестужев решился перемахнуть через бугор. Но дело-то днем происходило. Проскочить успели, а потом нас зажали. Лежим на земле, а рядом с нами полусгнившие останки моряков, погибших здесь в 1942 году. Истлевшие тельняшки, бляхи от ремней… Мы рванули обратно и попали на старое минное поле. Лежали на этом поле до темноты, притворяясь убитыми. Только в сумерках оттуда выползли. Но пришли и для нас счастливые дни. Я до сих пор отчетливо вижу перед собой события майских дней сорок четвертого года. Взяли высоту, прямо над морем. Два немца-офицера, не желая сдаваться в плен, с криком «Хайль Гитлер!» кинулись с высокой скалы вниз. Ведем пленных к себе, конвоируем к штабу батальона, а нам навстречу матросы из морской пехоты. Под дулами автоматов забрали у нас пленных, отбили и стали их убивать прямо на месте. А нам говорят: «Мы с этими суками за все рассчитаемся! Попомнят гады сорок второй год! А вы не дергайтесь, а то и вас постреляем!»… Из Крыма нас перебросили на Малую Лопатиху, потом мы форсировали Днестр. Здесь нашим взводным командиром временно стал Плясунов. Наш начштаба Бестужев ушел на повышение, комбатом в 57-й батальон. За Тирасполем, в районе села Слободзыя, 20 августа сорок четвертого года к нам в батальон приехал Борисов на «виллисе» и приказал: «Шоп, собирайся. Думаешь, я забыл про свое обещание?» Так я стал адъютантом начальника штаба бригады. И мы втроем — полковник Борисов, его шофер и я — поехали в Румынию. Батальоны бригады ушли с танкистами на Бухарест. А мы поехали в Тульчу, переправились через Дунай, и дальше — в Констанцу, присмотреть место для будущего базирования бригады. Позже отправились в Добруджу, на границу с Болгарией. Здесь на железнодорожной станции я случайно встретил Карагина, своего соседа по Яссам, но он ничего не знал о судьбе моей семьи. А потом поступил приказ — прибыть в город Стары Загоры. Я не мог привыкнуть к своей новой службе: сытая жизнь, никаких боев. Все было так непривычно и странно. И тут судьба нам напомнила, что все мы смертны, в тылу или на передовой. На горной дороге в наш «виллис» врезался «студер» с пушкой на прицепе. Наш шофер погиб сразу, меня вышвырнуло от удара метров на десять, я потерял сознание. Очнулся — рядом Борисов, тоже весь в крови. Нас нашли, привезли в город Сливен, там как раз проходил парад по случаю изгнания оккупантов. Отлежались — и в Югославию, где находилась наша бригада. На каждом шагу партизаны, угощают: «Выпей с нами, братишка!» В Югославии мы стояли в немецком селе, которое до войны финансировалось богатыми немецкими меценатами, живущими в Америке. Шикарные двухэтажные дома, амбары и дворы, конюшни, хлевы, сараи, склады, все забито отборным добром, лошадьми и скотом. В подвалах огромные бочки с вином и настойками. Партизаны закрыли местных немцев в здании школы и выставили охрану, опасаясь расправы со стороны других партизан. А мы устроили себе «рай на земле». В последний день, перед возвращением на передовую, был настоящий пир. Сибиряки лепили пельмени, евреи жарили куриц, а нацмены резали овец на «бешбармак». Мы отмечали то ли окончание отдыха, то ли возвращение на встречу со смертью. Но было весело. Утром никто не мог встать. Командование разрешило нам остаться в селе еще на один день. А дальше нас ждали бои в Венгрии. Нашего начштаба, полковника Борисова, в ноябре отозвали в Москву в штаб РГК на новое место службы. Он имел право взять с собой одного человека. И он сказал: «Соломон, готовься, поедешь со мной». Но потом сходил к комбригу, вернулся и говорит мне: «Комбриг не хочет тебя отпускать. Приказал забрать в тыл беременную медсестру из саперного батальона». Борисов вызвал майора Бестужева: «Заберешь Шопа к себе в батальон. Береги его, он у нас один из последних живых ветеранов бригады». Бестужев: «Что я, не знаю об этом? А Шопа живым до конца войны как-нибудь дотянем. Он это право заслужил». Простились с Борисовым. Было жалко расставаться с этим умным, образованным и приличным человеком, которого уважала вся бригада. Я взял вещмешок и пришел в бестужевский батальон. Бестужев налил мне стакан водки и сказал: «Будешь у меня в штабе, вперед тебя больше не пущу». Я попросил: «Товарищ майор, отпустите». — «Чем тебе тут плохо? Сиди, будешь моим ординарцем». Но у него уже был ординарец, одессит Каневский. И почти весь штурм Будапешта я провел при штабе батальона в качестве «свадебного генерала». У нас убило писаря из ПФС, и начальник этой службы взял меня на его место. Я отказывался, мол, плохо знаю русский язык. Но 12-го февраля 1945 года нам объявили приказ Верховного, взять Будапешт. Приказ на последний и решительный штурм. А накануне «власовцы», переодевшись в красноармейскую форму, вырезали у наших соседей из стрелковой дивизии боевое охранение, зашли к нам в тыл и устроили резню, и нам пришлось занимать круговую оборону и отбиваться от них. Но двенадцатого я сам пошел в штурмовую группу. Тогда все пошли вперед. Я даже видел, как в одной из групп в бой шел полковник с наганом в руке. И немцы стали массово сдаваться в плен. Но наша группа продолжала зачищать квартал и подавлять последние очаги сопротивления. Несколько раз мне пришлось ходить парламентером и уговаривать противника сложить оружие без лишнего кровопролития. И когда весь город уже был фактически взят, мы еще продолжали воевать. В одном из домов засела группа смертников и держала под прицелом две улицы, стреляли во все стороны. Взяли две стены этого мадьярского дома. Взводный говорит: «Это точно — эсэсовцы, смертники. Надо взрывать дом. Соломон, пошли двух бойцов за взрывчаткой». Идти надо было далеко, скоро бы бойцы не вернулись, да и стало обидно: вся армия уже гуляет, одни мы тут застряли по самое не могу. Отвечаю ему: «Давай попробую их уговорить сдаться». Пополз вдоль стены. Только начал «агитировать»: «Дойче, их зин гефанге…», как сверху полетели гранаты. Лейтенант: «Я же предупреждал, что это дело пустое. Угомонись, Соломон. Давай их рванем к такой-то матери!» — «Нет, давай подождем, я еще разок попробую». Снова подполз по-пластунски к дому, кричу им, что даем десять минут на раздумье. В ответ стрельба. Но я не унимался, пополз в третий раз. Снова кричал, что мы даем шанс подумать, что мы не воюем против простых немцев, а наш враг — гитлеризм. Кричал, что мы обещаем сохранить их жизни, у них будет шанс увидеть свои семьи, жен, детей. А если не сдадутся, мы взорвем дом, и никто не узнает, где лежат их кости. Стрельба прекратилась. Стали спорить. Я снова дал десять минут на размышление. Потом еще пять. Поднялась штора. Высунулась винтовка с белым платком на штыке: «Мы сдаемся!» Приказываю: «Выбросить оружие!» Накидали целую кучу: пулемет, автоматы, пистолеты… Оказалось, что в этом доме они блокированы. Хозяин-мадьяр заколотил двери толстыми досками, а другого выхода в доме не было. Было небольшое слуховое окно, но нам показалось, что пролезть в него невозможно. Подошел с товарищем, с Петровым, чтобы как-то открыть эти двери. И тут из глубины двора появились два немецких офицера, которым как-то удалось протиснуться в это слуховое окно. А из окна еще показалось дуло снайперской винтовки. Я успел развернуться и дать очередь из автомата по ним — и точно попал. Это движение спасло мне жизнь, разрывная пуля летела в сердце, а попала в правое плечо. А напарнику еще одна пуля попала в бедро. Добили этих двух, да еще большими булыжниками размозжили им головы. Снайпера тоже прикончили. Рука безжизненно повисла. Мне даже показалось, что ее оторвало и она держится только на сухожилиях. Подбежал санитар, кричу ему: «Отрежь!» — «С ума сошел?! Меня за такое под суд отдадут!»… Он перевязал меня и Петрова. А в это время ребята открыли дверь в дом. Вышли немцы. Построились в шеренгу. Показывают на своих двух убитых, мол, мы не виноваты, знали, что они собираются бежать, но не думали, что они окажут сопротивление. Четырнадцать немцев в шеренге. Все офицеры СС. Командир взвода сказал мне: «Ты с ними вел переговоры, ты пострадал и тебе решать их судьбу. Они договор нарушили, и мы имеем полное право их расстрелять тут же, на этом месте. Одни, черт, тут сплошь эсэсовцы». Я возразил: «Они сдались, и мы должны отнестись к ним как к военнопленным. Мало, что ли, крови сегодня уже пролито?» Лейтенант: «А мы сейчас, давай посмотрим, с кем имеем дело?» Я подошел к шеренге: «Я хотел спасти вам жизнь, а вы…» — все опустили головы. Начали проверять. Первым стоял немец из Дюссельдорфа, имевший чин в переводе на армейские звания — полковник. Имя запомнил — Ганс, фамилию — нет. Ганс показал нам фото, где он с женой, один ребенок в коляске, второй стоит рядом, а потом добавил: «Мы решили умереть, но не сдаваться, но когда вы заговорили о наших семьях…» Вторым был майор, который помимо фотографий показал письмо своего друга из концлагеря, в котором тот упрекает его за то, что он вышел из компартии и примкнул к фашистам! Ничего себе, эсэсовец — бывший коммунист… Лейтенанту показалось, что я слишком мягко с немцами разговариваю, он оттолкнул меня в сторону и далее продолжил сам. Подошел к третьему, взял его за подбородок, приподнял: «Ты откуда сволочь! По-русски отвечай!» Немцы страшно удивились, но головами на третьего кивают: «Я-я, русиш». Его сразу в сторону. Немолодой капитан. Он молчал, и смерть принял молча. Потом еще одного спрашивает: «Ты кто?» В ответ: «Руссише швайн!» В расход его… Дошел до седьмого: «А ты, землячок, с каких мест? По-русски отвечай, сучара!». Седьмой решил, что, может, спасет себе жизнь, и назвал какое-то село под Днепропетровском. Не спасло… Застрелили. Лейтенант мне говорит: «Дальше ты сам продолжай». Еще один презрительно мне бросил: «Юде!» Его туда же, к немецким праотцам… В строю осталось стоять всего девять немцев. Командир сказал: «Решай с остальными скорее, как скажешь, так и будет. Пусть идут в плен». Оставил им жизнь. И то, что мы расстреляли нескольких офицеров, то я не считаю это каким-то преступлением. Тем более что убили эсэсовцев, а за этих сволочей с нас бы никто не спросил. Ожесточение было велико. Надо это понять. Была война, фронт, передовая, бой. Бой… из которого мы только вышли. Или — еще не вышли… Плечо мое было раздроблено. По рукаву стекала кровь. Было больно за себя, за всех и за все… В госпиталях я пролежал полгода. Последний госпиталь — в Тбилиси. 7/6/1945, ровно через четыре года после моего призыва в армию, день в день, я инвалидом вернулся в Кишинев, поступил работать в Главснаблес и проработал в этой системе сорок три года. Свою трудовую книжку я так ни разу и не видел.

Что-то о судьбе своей семьи удалось узнать?

Однажды в трамвае меня окликнул человек, перед войной работавший со мной в КЭЧ: «Ты что-нибудь знаешь о своей семье?» — «Нет». — «Слезай». Вышли, сели на скамеечку, и вот что он рассказал. Машин для эвакуации семей работников КЭЧ не дали, предложили место в поезде. Этот поезд был последний. Две семьи, этого человека, тоже еврея, и моя семья Шопов, собрали вещи и пошли на станцию. В пути их застала бомбежка. Все спрятались под мостом. После отбоя моя мать вдруг наотрез оказалась эвакуироваться: «Поедем в Яссы. Там родители, брат, сестра». Легла на землю и ни с места. Стали тащить ее силой, но это не помогало. Вторая семья быстро пошла к станции и успела сесть в поезд. Прямо за их спиной, в трехстах метрах от станции, появился выброшенный немецкий десант. Началась перестрелка, эшелон ушел под огнем. Больше поездов из Кишинева на восток не было. Они остались. Семь человек. Отец с матерью, два брата и три сестры… В другой раз кто-то окликнул меня по фамилии, и на возглас обернулся один рабочий, молдаванин. Подошел ко мне: «Ты меня не узнаешь?» — «Нет». — «Я вам приносил продукты в гетто, хлеб, сало, старался поддержать… Помнишь, как жандарм за это меня сильно ударил прикладом? Неужели не помнишь?» И я понял, что он принимает меня за моего младшего брата. Сказал ему: «Я не был в гетто. Я был на фронте!» и показал изуродованную руку. Парня звали Думитру Лупашку из села Трушень, да будет всегда добром помянуто его имя. Думитру рассказал, что когда он пришел к гетто с передачей в очередной раз, в гетто было пусто. И добавил, что мой отец прекрасно знал, что их ждет… В районе Дубоссар немцы расстреляли 18 000 евреев, но именные списки есть только на две тысячи жителей Дубоссар и Григориополя. На остальных данных нет, но я думаю, что именно там покоится прах моих родных… Светлая им память…

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Демура Василий Петрович

Я родился в декабре 1922 года в Тамбовском районе Амурской области. Местом моего появления на свет стала деревня Козьмодемьяновка, которая была основана в конце XIX века переселенцами из Тамбовской и Воронежской областей. В 1924 году мой отец был расстрелян, в 1938-м — расстреляли брата. Мы стали семьей врагов народа. Было тяжело, но это мне не мешало оставаться патриотом своей Родины.

Было ли в стране ощущение надвигающейся войны?

Да, что было — то было. При этом я хоть и был молод, но очень активно читал газеты. В каждой организации проводились лекции, в советское время этому уделялось большое внимание. И мне врезался в память один момент — в 1940 году я поехал Хабаровск, чтобы поступить в городе на фабрично-заводское обучение.

Василий Петрович Демура в г. Висмар, 1945 г.

Уже в июне 1941 года меня призвали в Красную армию. Окончил я к тому времени полных шесть классов. Попал в г. Зима Иркутской области, и не куда-нибудь, а в 40-ю стрелковую дивизию им. С. Орджоникидзе. По прибытии в часть нам рассказали, что летом 1938 года дивизия в составе 39-го стрелкового корпуса 1-й Приморской армии участвовала в боевых действиях в районе озера Хасан, где была награждена орденом Ленина. Так что довелось начинать службу в боевой части. После учебки меня направили в 107-й гаубичный артиллерийский полк. Но я стал проситься на фронт, и меня перевели в запасной полк, где стали готовить на сапера.

В итоге после 6 месяцев обучения я попал в 276-й отдельный инженерно-саперный батальон, впоследствии (в марте 1944 года) наша часть была переименована в 929-й отдельный саперный батальон. В ходе учебы нас в первую очередь обучали минному делу и рассказывали о том, как правильно наводить переправы для форсирования водных преград.

На Дальнем Востоке наш батальон находился до октября 1943 года, после чего его перевели на фронт, где он был придан 70-му стрелковому корпусу. Добрались мы туда к ноябрю, и в составе батальона я прошел, начиная от подступов к Днепру, такие города, как Смоленск, Рудня, Орша, Горки, Могилев, Борисов, Минск, Новогрудок. Затем мы освобождали Беломостье, польские города, дошли до г. Шведт (Одер), подошли к р. Эльба и закончили войну в г. Висмар. Во время войны нам довелось форсировать такие серьезные реки, как Днепр, Висла и Одер.

Вы помните свой первый бой?

Как в таковом бою я не участвовал. Понимаете, саперный батальон не предназначен для боя, мы же не пехота. Мы занимались минированием, разминированием и форсированием водных преград. А что такое передовая, где постоянно находились пехотинцы, я знаю — мне дважды пришлось быть на нейтральной полосе, расположенной между советскими и немецкими войсками. В первый раз расстояние составляло между нашими траншеями и немцами около 800 метров, во второй — 500 метров. Впервые мы разминировали полосу во время стояния наших войск на р. Проне, а во второй раз — перед наступлением 22 июня 1944 года, т. е. прямо перед началом знаменитой операции «Багратион». Тут было такое дело — немцы минируют полосу, и мы минируем, потом нужно войскам пойти в наступление, необходимо подготовить проходы. Естественно, в дневное время невозможно заниматься таким делом, враг засечет и либо откроет по саперам огонь, либо после того, как ты уйдешь, снова заминирует подготовленные проходы. Поэтому мы занимались разминированием исключительно в ночное время. На подготовку каждого прохода выходило отделение в составе 6–7 саперов. Где ползком, где пригибаясь к земле, мы разминировали нейтральную полосу. После того как найдены все мины и обозначен безопасный проход, ты идешь в штаб батальона, все докладываешь и расписываешься в специальной книге о том, что все разминировано. Если там осталась хотя бы одна мина, то мы виноваты. К счастью, у меня в обоих случаях мин не нашлось, а ведь проверяли мои проходы — по ним проходила или батальонная, или полковая разведка.

Какие мины чаще всего использовали немцы?

Противопехотные и противотанковые. Наиболее опасная немецкая мина — это S 35, «шпринг-мина», или «мина-лягушка», имевшая мощность в 500 граммов тротила. Она была очень опасна, так как действовала на принципе нажимного действия, кроме того, уже в 1943 году немцы активно использовали принцип натяжки, т. е. мина срабатывала после того, как солдат отходил от нее на 1–1,5 метра. Об опасности «мины-лягушки» судите сами — ее поражающая возможность составляла примерно до 40 метров в каждую сторону, т. е. радиус поражения был около 80 метров. Мина S 35 представляла собой массивный гладкий цилиндр, внутри которого находился заряд, а взрыватель состоял из трех зубчиков, закрывающих капсюль-детонатор. При активизации заряд выбрасывал мину на высоту примерно в 1,5 метра от земли, и она разрывалась, при этом во все стороны летели металлические шарики. Такие мины погубили много наших солдат, в том числе и саперов. Но и противотанковые немецкие мины были опасны — они имели мощность 4–5 кг тротила и представляли собой вытянутые блины примерно 50 см в длину. Для того чтобы такая мина взорвалась, нужно давление на взрыватель не менее 150–200 кг, при другом давлении, например от солдатского сапога, она не взорвется. А если пройдет машина или танк, то обязательно взрывается. Поэтому нас всегда предупреждали о том, чтобы мы очень внимательно осматривали проселочные дороги, где немцы любили ставить противотанковые мины. Во время одного из таких заданий я и был ранен осколком в первый раз.

14 сентября 1944 года наши части расположились около г. Новогрудок — был очень хороший и ясный день, на передовой стояло затишье, я и подумать не мог, что в такой прекрасный день буду ранен. Утром в штабе батальона дали задание разминировать проселочную дорогу, потому что на подступах к городу шли бои и пехота нуждалась в танковой поддержке. А для этого нужно было срочно разминировать все дороги, ведущие к реке. Мы подошли к опасному участку и начали довольно быстро находить немецкие мины, как тут нас заметили вражеские корректировщики и начался сильный минометный обстрел. Среди саперов появились раненые. Меня тогда вот что спасло — рядом с тем местом, где мы проводили работы, росло картофельное поле, очень сильно окученное. Поэтому, когда обстрел только начался, я упал между грядок — и у меня было только касательное ранение в правое колено и голову, а осколками срезало со спины и автомат, и щуп, и плащ-палатку. Кстати, там же, в картофельных грядках, я потерял медаль и орден Славы третьей степени. Обычно перед боем или заданием мы снимали свои награды, а тут было обычное разминирование, поэтому я поленился сдавать награды и пошел с ними. Одно радует — записи о награждении остались в солдатской книжке, так что и орден, и медаль мне восстановили еще во время войны.

После ранения я попал в госпиталь, вылечился, и был направлен снова в свою часть. Правда, перед этим я съездил в отпуск домой на Дальний Восток. Мама, естественно, пыталась меня оставить в деревне, тем более, что и местный врач был готов выдать мне справку об инвалидности после ранения, я ведь прихрамывал. Но я служивый человек и не мог оставить свой батальон во время войны. Мама все причитала: «Что ты снова поедешь, уже ранен, и опять на фронт!» Но я твердо отвечал: «Мама, надо, значит, надо!»

В январе я отправился из деревни обратно на фронт и 22 января 1945 года был в Москве, где видел салют. Оказалось, что салютовали в честь следующего события — войска 2-го Белорусского фронта овладели городами Алленштейн и Дейч-Эйлау. А уже где-то около 30 января я догнал свою часть. Кстати, мне попался в Москве попутчик, он служил в батальонной хозчасти баянистом. И из Москвы я с этим товарищем на р. Висла догнал наш 929-й отдельный саперный батальон. Только прибыл в роту — здесь снова нужно идти в бой, необходимо было построить переправу. Точнее, в зимних условиях укрепить лед настилом, чтобы могли пройти наши танки. Поэтому мы разбирали близлежащие дома и усиливали лед, т. е. клали настил, который мог выдержать вес танка. Во время наведения переправы немцы нас сильно обстреливали, даже не меньше, чем на Днепре, а там обстрел был сильнейший, только в нашем взводе было разбито несколько плоскодонных лодок. Впрочем, я об этом подробно не рассказываю, ведь при обстреле запоминается одно — внутри всегда страшно и стремишься как можно скорее окончить работу, но при этом сделать ее качественно. Сколько было убитых саперов при наведении переправы через Вислу, — страшно вспоминать.

Среди саперов были большие потери?

Конечно. Сейчас многие знают такую присказку: «Сапер ошибается только один раз». И я полностью согласен с данным утверждением: раз я сейчас рассказываю о своем боевом пути, это значит, что в ходе войны не ошибся. А вообще, у нас многие гибли, в том числе и по неосторожности. Бывало, солдат возьмет мину, особенно противотанковую, что-то неправильно сделает — и ничего не оставалось от человека. Особенно в Белоруссии нам было очень трудно — там болота, леса и пески. Трудно приходилось, ведь перед генеральным наступлением в 1944 году наш батальон два месяца делал лыжневую дорогу — для этого мы заранее заготавливали лес и делали две колеи, чтобы можно было на автомобилях подвозить различные грузы, в первую очередь снаряжение и боеприпасы, прямо к передовой. Это тоже саперные работы. А так, чтобы в атаку ходить, нам не доводилось. Правда, когда немец прорывал нашу оборону, то мы минировали танкоопасные направления и места, где могли наступать немцы.

Как часто доводилось бывать на передовой?

Не так, чтобы часто, но доводилось. Мы приходили на передовую чаще всего в двух случаях. Во-первых, как я уже рассказывал, когда надо было разминировать нейтральную полосу и сделать проходы. Во-вторых, когда наша пехота заняла вражеские траншеи, — тут нужно много разминировать. В основном же у нас было очень и очень много работы при освобождении городов — немцы при отступлении никогда просто так не отходили. Они всегда минировали важные промышленные или стратегические объекты. Помню, зачастую целые здания были полностью заминированы. Или подготовлены к подрыву, да и в обычных жилых домах стояло много мин-ловушек, мы их называли «фрицевыми сюрпризами», они их и на передовой разбрасывали, и в городах. По сути, как только освобождался город, мы обязательно должны его быстро проверить. Причем проверяли каждое строение, даже сараи, и после проверки писали на фанере или картонке, которые устанавливали рядом со зданием: «Проверено. Мин нет». Эти моменты в кинофильмах часто показывают. Правда, сейчас смотришь фильмы о войне, а они какие-то нарисованные. Единственный настоящий фильм о Великой Отечественной войне, который мне действительно понравился, — «Шел солдат». Это документальный фильм Константина Симонова, посвященный бессмертным подвигам советских воинов-освободителей.

Использовали ли немцы мины, поставленные на неизвлекаемость?

Да, но мне не доводилось с ними сталкиваться. Гораздо чаще я сталкивался с минами-сюрпризами, которые немецкие саперы зачастую ставили под трупами своих же солдат. Тут фрицы пользовались простой жадностью наших ребят — ведь советские солдаты часто обшаривали трупы врагов, особенно чтобы найти часы и снять их с руки. Честно признаюсь, мы ведь были настоящей голытьбой. Тут надо отметить, что немецкое снаряжение было намного лучше советского: если у нас, к примеру, был простой вещмешок, то у них — ранец с несколькими отделениями.

Чем вы были вооружены и снаряжены?

Автомат ППШ или винтовка, точнее карабин. Когда я призывался, то мне выдали очень длинную винтовку Мосина образца 1891 года со штыком. Кстати, в наших частях на Дальнем Востоке почему-то вообще не было автоматов, только на фронте нам выдали автоматы и карабины. Кроме того, как у саперов, у нас были миноискатели, кусачки и обязательно у каждого щуп — это деревянная палка с металлическим стержнем, с помощью которой можно находить в земле мины. Кстати, мы скоро стали брать с собой в основном щупы, а не миноискатели, потому что немцы часто использовали мины в деревянных оболочках или в коробках из папье-маше, которые трудно найти советским миноискателем. Там ведь было очень мало металла — только взрывчатка и взрыватель. Так что немцы, по сути, к концу войны переняли наш опыт в производстве мин в неметаллических оболочках.

Как бы вы оценили советские мины?

Неплохие. Они имели в основном деревянный или картонный корпус, правда, противопехотных мин почему-то было очень мало, нам выдавали в основном деревянные противотанковые мины надавливающего действия. Хотя тут надо отметить, что в отличие от дивизионных батальонов мы, как саперы корпусного подчинения, работали в основном на танкоопасных направлениях. При этом я как командир отделения, обязательно составлял минные карты. Что это такое? Нужно с местности на бумагу перенести расположение мин. На планшете закрепляешь лист бумаги и привязываешь мины к ориентирам на местности, например к кустам, деревьям или холмам. Зачем нужна такая карта? Ведь после того как немцы отброшены назад на свои позиции, надо разминировать дороги, и без такой карты ты свои же мины никогда быстро не найдешь. В основном мы привязывали такую карту к азимуту, очень удобно при разминировании: от ориентира прямо идешь и сразу их снимаешь. В соответствии с требованиями мы противотанковые мины располагали обязательно в шахматном порядке. Ну а противопехотные ставили беспорядочно, преимущественно в таких местах, где человек может свободно пройти.

Какие еще задания вы выполняли как батальон корпусного подчинения?

В основном мы для корпусного начальства строили блиндажи, это тоже входило в наши обязанности как части корпусного подчинения. Мы делали очень крепкие блиндажи и наблюдательные пункты, преимущественно на опушке или на том месте, где имеется хорошая видимость. Причем нельзя сказать, что такие вот небоевые задания были простыми и неопасными. Как-то я даже безымянный палец на левой руке повредил. Мы как раз делали третий накат бревен, и мне между бревнами защемило палец. Два дня пробыл в санчасти, а потом бросил это дело и пошел в свой батальон, где принял участие в форсировании очередной водной преграды.

Как вы получили орден Славы 3-й степени?

За форсирование Днепра и освобождение Могилева. Тогда при форсировании немцы открыли очень сильный огонь, и я понял, что если мы будем медлить и прятаться по укрытиям, то переправу никогда не наладим, и враг нас постепенно всех выбьет. Поэтому я, как помощник командира отделения, приказал своим саперам работать быстро и слаженно. В итоге мы оперативно навели переправу, а мне вручили орден Славы. Затем я был награжден медалью «За боевые заслуги» — это за выполнение задания особой важности. Тогда нейтральная полоса проходила по р. Проня, и мне пришлось со своим отделением разведывать местность, перед тем как строить мост, ведь надо было узнать, какие нужны сваи и все такое. А потом необходимо приготовить нужные стройматериалы, и я разведку делал для того, чтобы уточнить на карте рельеф местности и глубину реки. Задание мы выполнили успешно, несмотря на сильный обстрел противника, и все данные, что были нами собраны, полностью подтвердились. Орден Славы 2-й степени я получил за форсирование реки севернее деревни Одри в марте 1945 года. Тут тяжело пришлось: там была запруда, и немцы спустили из нее всю воду, в итоге получилась непролазная грязь, поэтому моему отделению было поручено сделать специальный настил грузоподъемностью до 16 тонн, чтобы могли пройти автомашины 238-й стрелковой дивизии, потому что близлежащий мост был взорван. Здесь немецкий обстрел напомнил мне Днепр — немцы постоянно били по нам в основном из минометов. Вообще, минометы — это очень удобное оружие для обстрела саперов, наводящих переправы, ведь снаряд мог врываться в землю на берегу, а мина только коснется поверхности, — и сразу же взрывается. Кстати, здесь я был легко ранен осколком во второй раз.

Какова была штатная структура саперного взвода?

Три отделения по 6–7 саперов в каждом, т. е. вместе со взводным было до 22 человек. А в роте служило около ста человек. У нас ротным всю войну был Александр Павлович Чепурик, а вот взводных поменялось двое или трое — они шли на повышение: или на ротного, или в штаб, вместо них присылали новых офицеров. Я, кстати, в 1944 году окончил полковую саперную школу и получил сначала звание ефрейтора, затем младшего сержанта, принял командование отделением и закончил войну старшим сержантом.

Как бы вы оценили уровень подготовки комсостава вашей роты?

— Мне сложно судить об этом, ведь рота как таковая вместе крайне редко работала — только на больших объектах, а в основном работал максимально взвод. К примеру, при наведении переправы работала рота, ротный участвовал, но непосредственно моему отделению все приказы отдавал взводный. К примеру, на Одере это был Дроздов, учитель с Волги, кстати, он в нашем взводе демобилизовался раньше всех, ведь как только закончилась война, всех учителей сразу же отправили обратно в школы. Мы с ним сдружились, Дроздов даже уговаривал меня переехать с ним на Волгу, все приговаривал: «Приезжай к нам, Вася! У нас хорошие девчонки!» Он, кстати, был очень грамотным офицером и никогда не чурался солдатской работы — всегда был вместе с нами при разминировании и минировании. А уже я, как командир отделения, формировал при разминировании команды по три человека: один проверяет землю щупом, второй ставит флажки, а третий разминирует. В саперной работе самое главное — внимательность и аккуратность. Если хочешь жить — ты быстро учишься. Так что в целом командиры находились на своих местах и дураков среди них не было.

Под авианалеты довелось попасть?

Было дело. Трижды немецкие самолеты налетали прямо на нашу роту — это действительно страшно, ты вжимаешься в землю, а вокруг беспрерывно падают бомбы. Такое ощущение, что каждая бомба летит прямо на тебя. А вообще на фронте я больше всего боялся тяжелых ранений, ведь в этом случае люди часто оставались инвалидами без руки или ноги. Сейчас некоторые знакомые ветераны рассказывают мне, что им не было страшно на войне, но я так не думаю — на фронте всем страшно. Я вот дважды был на нейтральной полосе или делал замеры реки — все время страх был, ведь в любую минуту тебя может найти смерть. И это при условии, что нам было намного легче, чем пехоте. Честно говоря, я очень боялся попасть в пехоту после госпиталя — ведь там нужно было идти в атаку. И наступать надо постоянно, причем не просто так, а на обороняющегося врага. Так что пехотинцем я не стал, но считаю, что исполнил свою роль на войне и отдал Родине свой долг.

Личный состав роты 929-го отдельного саперного батальона, в которой служил В. П. Демура, июнь 1945 г.

Как мылись, стирались?

— На Дальнем Востоке мы регулярно ходили в баню, а также мылись в специальных помывочных, которые передвигались на конной тяге. А на фронте за гигиеной солдат должен был следить старшина и ротный, которые не меньше чем раз в месяц организовывали помывку. Но тут такое дело — помывка, это, конечно же, хорошо, но больше всего нам нужна была не столько чистота, сколько обеззараживание одежды от вшей, ведь бывало, что мы не раздевались неделями. Делалось это просто — где-то находили бочку, чаще всего пустую, из-под топлива, под ней разводили костер. После этого в бочку наливалась вода, и как только она вскипала, то над ней вешали две-три шинели. Особенно такие прожарки помогали весной или летом, вши прямо гроздьями сыпались в воду от пара. Надо отдать должное, за регулярной организацией прожарки у нас постоянно следил старшина. Он вообще строго подходил к подобным вещам. И все-таки вещевую прожарку для нас организовывали не так часто, как хотелось бы. Вшей было ужасно много, ведь тело постоянно запаривалось, и паразиты заводились после прожарки буквально на следующую неделю, если не раньше.

Как кормили саперов?

Весьма неплохо. Главная проблема заключалась не в том, как кормили, а в том, насколько регулярно мы ели. Так как саперы часто шли в наступление вслед за пехотой, то тылы частенько запаздывали, и в кормежке обязательно бывали задержки. Приходилось терпеть голод и есть сухпаек, так что в наступлении в основном перекусывали сухариками.

Как вы встретили Победу?

Это было в семнадцати километрах от Эльбы, на саму реку я так и не попал. Дело в том, что непосредственно к Эльбе вышли только передовые части, а наш саперный батальон остановился в одной деревне. После того как узнали о капитуляции Германии, был организован корпусной парад — но какой это был парад, ведь все обмундирование на нас было оборвано, смех сквозь слезы. Но конечно, шагом мы прошли, до парада тренировали нас несколько дней, так как на фронте строевой не было. Сейчас в фильмах показывают, что во время войны все солдаты, даже на передовой, были прекрасно одеты, ходили в форме с иголочки — естественно, на самом деле все было далеко не так. Чем нам больше всего запомнилась Победа — после парада был накрыт обед и всех покормили на славу.

С американцами довелось встречаться?

Нет, мне не довелось. Единственное, уже в августе 1945 года мы входили в г. Висмар, который незадолго до этого покинули американцы и англичане в связи с тем, что по договору город отходил в советскую зону. И тут я впервые увидел нетронутый европейский город — все магазины работали, на прилавках были хлеб, масло и сыр, даже колбасу можно было купить. А мы получали на руки марки, и конечно же, быстро приобрели себе продукты. За все время войны я не видел таких прекрасных и чистых населенных пунктов, а ведь немцам понадобилось только два месяца, и они полностью восстановили порядок у себя в городе. Кстати, мы расположились на постой в прекрасных немецких казармах, где вплоть до ноября 1945 года занимались строевой и спортом.

Парад в 929-м отдельном саперном батальоне, посвященный Дню Победы

Как вас встречало мирное население?

По сути дела, не особо радостно, я не видел, чтобы кто-то из немцев выходил к нашим солдатам с цветами. Но в то же время они никогда не покушались на жизнь солдат — немцы считали себя побежденными. А вот в Польше у нас столько погибало людей, что ужас. Их и травили, и расстреливали из засады. По Польше вообще было опасно передвигаться в ночное время. А про немцев расскажу такой наглядный случай — в свое время я остался на ночь с боевым оружием в доме у немца. Мы тогда стояли на Балтике и время от времени ходили на катере на о. Рюген, я хорошо стрелял, поэтому корпусное начальство время от времени брало меня на охоту, и недаром — я подстрелил двух оленей. Добычу мы погрузили на катер и морем добрались до г. Штральзунд. Здесь мы сошли с катера, погрузили туши животных на «полуторку» и поехали через дамбу в расположение части. Но тут машина, как назло, поломалась, нужно было идти пешком. В охоте же принимали участие три офицера: полковник, майор и капитан, и я. Но во время пути у меня разыгралась ангина. Дело в том, что за несколько дней до охоты я как-то опоздал на обед и поел снега, чтобы дотерпеть до ужина. Результат не заставил себя ждать — при переходе по дамбе я почувствовал, что у меня сильная температура, и я еле шел. А уже стемнело, впереди еще 12 километров, нужно переходить дамбу. Все, чувствую, что не перейду. И тут мы, на счастье, увидели, что невдалеке огонь горит — там стоял домик, в котором жили немолодые немец и немка. Меня у них оставили, я к тому времени немного научился говорить по-немецки, попросил горячей воды, сделал себе компресс, после чего приставил карабин к кровати и прилег. Я не думал спать, но чувствую, что засыпаю, и помню последнее — показал немцу на циферблат часов, мол, разбуди меня утром в шесть. Просыпаюсь, а немец меня будит, приговаривая: «Камрад! Камрад!» И только тут до меня дошло — ведь мой карабин был полностью заряжен, да что там, бери и прикладом одним убивай. У меня было с собой 10 рублей с портретом Ленина, я им отдал купюру на память, они только и приговаривали: «О, Ленин, Ленин». А вообще немцы жили лучше нас — дисциплина у них была на высоте. К примеру, им также ввели карточную систему, но никаких эксцессов у них не случалось: что положено, то по карточке каждый получал, и больше никто из них не попытается получить дополнительный паек. Что меня больше всего удивляло по время службы в г. Висмар: к примеру, идешь рано утром по штрассе после войны — бидоны стоят у домов, едет машина и забирает их. И никто никогда даже не попытался их украсть, а у нас бы и десяти минут без присмотра такой бидон не простоял бы! В садах тоже был образцовый порядок. Очень дисциплинированная нация. И все-таки мы их победили!

Бойцы и командиры, сражавшиеся в составе 929-го саперного батальона с первых дней его пребывания на фронте, июнь 1945 г.

В заключение хотел бы сказать несколько слов. Военная работа — это самая трудная и опасная работа. Я был на фронте с конца 1943-го по май 1945 года. Конечно, это было тяжело. За весь период войны я ни разу не выспался нормально, простыней даже и не видел, кроме как в госпитале. Но я не считаю себя каким-то героем, просто выполнял свой долг, долг солдата и гражданина. А сейчас я живу и радуюсь жизни — построил в Алуште дом и посадил деревья, пусть сына нет, зато у меня две дочери, уже есть и внуки, и даже правнуки.

Демура Василий Петрович, 2011 год

Сейчас читаю дневник Павла Пущина с говорящим названием: «1812–1814 годы». Автор подробно описал весь путь лейб-гвардии Семеновского полка, его участие в важнейших сражениях Отечественной войны и заграничных походах. Там прямо по числам указано, где русские войска проходили во время войны с Наполеоном. И указаны те самые польские и немецкие города, которые освобождал в том числе и наш саперный батальон в ходе Великой Отечественной войны. Так что наши солдаты дважды были в этих местах — и оба раза с победой!

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Григорян Азат Артемович

Я родился 5 декабря 1925 г. в г. Ахалцихе Грузинской ССР. Окончил неполных 9 классов, в семнадцатилетнем возрасте (мне 5 декабря 1942 г. исполнилось 17 лет) 17 мая 1943 г. я получил повестку. Из нашей школы в мой призыв уехало на фронт 50 человек разных национальностей, в том числе Таиров Мамед из турецкой школы, он оканчивал 10-й класс, сын командира стоявшей у нас до начала войны дивизии Басов (вся дивизия пропала под Харьковом, в числе погибших был и его отец). С фронта из 50 человек вернулось 13.

Азат Григорян, фронтовая фотография

Направили меня в Краснодарское минометно-пулеметное училище, несмотря на название, оно располагалось под Ереваном, т. к. было сюда эвакуировано из Краснодара. Нас привезли в пос. Канакер, который располагался от Еревана в 8 км (ныне пригород столицы Армении). Тут же нам выдали ботинки, обмотки, портянки, причем стоял специальный человек, который учил, как правильно портянки одевать, особенно как верно заматывать.

Попал в первый пулеметный батальон в 1-ю роту лейтенанта Панкратова. И пошли занятия, вот они проводились очень интенсивно, это был ужас! Поначалу первые несколько дней подъем был назначен на 5 утра, с ума сойти, а отбой в 11, получалось, что всего 6 часов сна! К счастью, потом почувствовали, что это слишком, и сделали подъем в 6, уже полегче было. После подъема — физзарядка интенсивная, потом политинформация, завтрак, надо сказать, что кормили хорошо, и начинаются занятия. Обучение длилось уже месяц, и тут к нам приехал генерал-лейтенант Ремизов, в июле месяце, собрали все училище, минометный батальон и 2 пулеметных, представьте себе, сколько народу, больше 2 тысяч человек, мы стоим в строю, а он выступает перед нами и говорит: «Дорогие курсанты! Фашистов мы уже бьем, разгромили их под Сталинградом, впереди освобождение Украины, Смоленской и Ленинградской областей! Я обращаюсь к вам — кто добровольно хочет ехать на фронт, сделайте 4 шага вперед через 10 минут. Посоветуйтесь, соберитесь с мыслями». И вот Таиров, и Басов, и Геворкян Сергей, и я, и Церцвадзе, и Барингольц, короче, из тех 50 человек 35 добровольно вышли из строя. А всего из училища на фронт было отправлено около 1100 человек, в том числе добровольцем был командир нашей роты лейтенант Панкратов. В нашем батальоне не было никаких экзаменов, говорили, что в других отсеивали по знаниям, нас в 10 часов утра всех переодели в абсолютно новое обмундирование, уже с погонами.

Я попал в 1-й батальон 161-го стрелкового полка, распределили в роту, которой стал командовать Панкратов, я попал в роту вместе с Таировым Мамедом, Геворкяном Сергеем и Григоряном Габриэльсом. Остальных распределили по всей дивизии, Барингольц попал в одну часть, Церцвадзе в другую, Басов еще куда-то. Я стал обыкновенным стрелком, мне выдали самозарядную винтовку СВТ. Это было, конечно, неважное оружие, часто допускавшее перекосы патрона, стреляешь, раз или два выстрелило, а потом перекосило, пока не починишь, ты безоружен, наверное, поэтому ее и сняли с вооружения через полгода. Но я с ней не мучился, перекос только один раз был, и дальше я уже из нее не стрелял. Попал я во взвод, которым командовал какой-то очень нервозный младший лейтенант, крикливый такой и шумливый. И вот через 2 дня мы пошли в наступление, перешли границу Украинской ССР, подошли к крупному населенному пункту Ровеньки.

Вышли за эту деревню, идем повзводно походным порядком, впереди командир роты, я был во втором от головного взводе, топаем, а впереди уже слышен гул канонады, самолеты немецкие летают. Мы их видим в небе, но наши самолеты там тоже были, и было их побольше немецких. Вдруг, когда мы были уже в 15 км от населенного пункта, была дана команда: «Немедленно рассредоточиться!» Вся рота рассыпалась, друг от друга — метра 2–3, впереди 2–3 и сзади 2–3 метра, когда мы вышли, впереди лежало огромное поле, и тут я понял, что цепью идет в атаку весь полк, видим, летят наши штурмовики Ил-2, по-моему, целая девятка прошла, потом еще и еще. И вдруг через некоторое время один самолет из своих «катюш» дал залп по нашим порядкам. Это был кошмар! Потом все прекратилось, самолеты ушли, у нас же два человека убиты, а три ранены. Каким только матом мы не ругали их, как шумели, елки зеленые! Невозможно было, но война есть война, и такое бывало. Мы пошли дальше, тут же бой произошел слева от нас, полк его принял, а вот немцы не стали сопротивляться, бежали от нас на машинах. Вскоре по нам открыли пулеметный и ружейный огонь, потерь у нас почти не было, мы залегли, тут слева пошли 3 танка, и справа 2 прошли, тут же пулеметы прекратили огонь. Видимо, танкисты засекли их позиции и как дали огонь, что немцы ушли. Мы даже четко видели вдалеке, как они отступали, там было километр с небольшим, не больше. Шинели были у немцев темные, на траве четко видно, как они уходят. Тут наши минометчики дали по ним несколько залпов, и противник поспешил уйти за большой холм. Мы же пошли дальше, и так мы километров 30 прошли без боя. Периодически раздавалась стрельба, но тут же прекращалась. При первых же выстрелах мы рассредоточимся, как все выяснится, опять в колонну, и снова походным порядком вперед. Немцы отступали капитально уже, это чувствовалось. Мы шли на Миус, август месяц, по направлению к Саур-могиле, говорили, что она сейчас вот-вот будет. Вскоре начались мелкие стычки, какие-то небольшие бои, но вот за р. Миус немцы зацепились.

Мы как раз уже подходили к реке, как поступила команда, и вдруг мы ночью повернули на Таганрог. Это был маневр, но мы же не понимали тогда, там боев не было, опять назад повернули нашу колонну. И вот во время возвращения произошел один случай: мы шли колонной, командир говорит: «Через 20 км будет стоянка, отдохнем, пообедаем, переночуем, а потом дальше пойдем. Наш полк сейчас во втором эшелоне, другие полки дивизии в первом». Уже 1 сентября, идем, степь кругом, конечно, посадки встречаются, но так кругом одна степь. За час прошли километров 5, привал объявили, потом снова идем. Вдруг команда: «Батальону занять там-то позиции». Сразу раз-раз, заняли, до возвышенности какой-то ну километра 2–3, не больше. Мы заняли оборону, по приказу окопались. Вдруг смотрим, что такое, впереди какая-то пыль страшная столбом висит, и появляются два румынских самолета, похожих на наши «кукурузники», летают над нами, видимо, засекли наши позиции. Причем летели настолько низко, что я увидел лицо летчика, он помахал нам кулаком и бросил несколько гранат. Конечно, не попал, совсем в другой стороне взрывы раздались. Мы рассердились, залегли и начали стрелять по ним, они тут же растворились, вроде все успокоилось, и вдруг крик: «Ребята, немецкие танки!» Смотрим, действительно, за пылью прятались немецкие танки, еще ближе к нам их бронетранспортеры, пехота на танках, идут от нас в километре. Елки зеленые, у нас на весь батальон было два противотанковых ружья, и все. Конечно, у нас в вещмешках были противотанковые гранаты, командир роты Панкратов отдает приказ: «Не стрелять! Без моей команды строжайше запрещаю открывать огонь! Сейчас же надо максимально замаскироваться!» Рядом со мной лежат Таиров и Геворкян, мы зарылись в землю, слились с ней, все. Тихо переговариваемся между собой, я спрашиваю:

— Что делать будем… этих фрицев.

— Что будем, драться будем, — отвечает Таиров, — надо вытаскивать противотанковые гранаты.

— Как вытаскивать, это же надо вставлять запал, после этого нельзя их трогать, — возразил я. — Подождем, а то как отдадут приказ, долго что ли: вещмешок сняли, гранаты быстро приготовили к бою.

Тем временем все ближе к нашим позициям становились немецкие танки, и вдруг у нашего Сережи Геворкяна забегали глаза, быстро-быстро, он скороговоркой выпалил:

— Задавят нас, мы здесь погибнем! — У него начался настоящий психоз.

— Ты что, ты же комсомолец, как тебе не стыдно, — зашипел я на Сережу, но было уже бесполезно, это было уже все, нервный срыв.

Мы спокойно лежим, приготовились, лимонки уже готовы, все ждут, командир взвода лежит там, шепотом приказывает: «Прекратить всякое шевеление!» И в это время смотрю, Геворкян тихонечко встает, шинель-скатку сбросил с себя, раскатал, и бежать. Мы все ему вдогонку тихо кричим: «Ты что, с ума сошел, назад!»

Я кричу Геворкяну: «Вернись!» Таиров мне вторит: «Застрелю!» Но все бесполезно. А трава высокая такая, он пригибается, падает, снова подскакивает и бежит к лесопосадке за нашими позициями. Немцы, видимо, заметили, в чем дело, видно же, что человек бежит. Дали два выстрела из танка, но бесполезно, он добежал до посадки и ушел.

Тем временем танки подошли совсем близко, осталось около 500 метров, видно уже все. И в это время вдруг что-то вздумалось немцам, и они повернули влево, а там большой холм и деревня за ним, где-то в 5 км, уже было послеобеденное время. У нас же по цепочке передали:

— Командирам взводов и замкомвзодам, всем подразделениям, как только стемнеет, отступать к посадке, там сосредоточиться!

Понятно, мы лежим и ждем, фляги уже пустые, пить хочется так, что кошмар, не знаем, что делать. Как только начало темнеть, Панкратов быстренько вызвал командиров взводов, нашим был Рожков. Вернулся он, когда уже стало темновато, и говорит:

— Тихонечко и спокойно, по отделениям, собраться вон там, — и дает ориентир в лесопосадке.

Как только стемнело, мы уже там были, тут же командиров взводов снова собрал Панкратов, что-то они обсудили, Рожков быстро на этот раз вернулся и приказывает:

— Идем в обход деревни, уходим.

Ведь получилось так, что нас практически окружили, по другую строну деревни наши, весь полк там, а мы тут застряли. Где полк, далеко ли, мы не знаем, только комроты это известно. Идем, ночь, пить кошмар как хочется, нам еще и приказали: «Не курить! Громко не разговаривать, двигаться обыкновенным шагом, только не в ногу». Тихо идем, деревня попалась, прошли ее, потом опять куда-то шли, в общем, к часу ночи мы подошли к той деревне, где засели немцы. Панкратов послал, видимо, разведчиков, причем они не должны были вступать в стычки, а просто посмотреть, там ли немцы, есть ли охранение. Мы слышим, как немец крикнул: «Хальт!» И тишина, тут пришли разведчики, я слышу, как они докладывают, что немцы спят, и в это время кто-то крикнул:

— Ребята, вода! — Вай, остановить солдата, испытывающего жажду, невозможно, быстро мы как кинулись, а там пруд какой-то, уже засыхающий, я вытащил пилотку, черпаю воду вместе с илом, вода течет из материи, я подставляю рот и пью вот так. Во рту скрипит песок, но черт с ним, думаю. И так минут пять мы все пили, потом наполнили фляги. Как ни шумел наш командир взвода, ничего мы не прекратили. Через 10 минут мы встали, мокрые, но утолившие жажду. Тем временем пришел приказ, опять собрались командиры рот и взводов у комбата, пришли назад и говорят:

— Идем прямо в деревню.

А там в деревне была фактически одна широкая улица, и командование решило идти по ней до тех пор, пока немцы не обнаружат нас. Как только поднимается тревога, мы начинаем стрелять, причем заранее определили, что какой-то взвод стреляет вправо, а другой влево. В окна мы должны были бросать гранаты и вот так с криком «Ура!» пройти через всю деревню.

Представьте себе эту картину: идем по деревне, в первый раз такая ситуация, я поставил винтовку на боевой взвод, самозарядка на этот раз меня не подвела, даже наоборот, с ней было очень удобно, ведь там было в обойме 10 патронов. И как мы тихо без единого выстрела приблизительно одну треть деревни прошли. А почему так? Заранее послали 6 человек разведчиков, и они сняли тихо часовых. Но тут, видимо, нас кто-то заметил, как пошли крики, кстати, перед входом в деревню была дана команда: «По танкам не стрелять, а по бронетранспортерам бросать гранаты!» Но кто-то бросил гранату в танк, он загорелся, крик, шум, немцы выскакивают в одном белье, мы стреляем по ним. Это у меня был единственный раз на фронте, когда война происходила так, как в кино показывают. Темнота, понимаете, но мы стреляем. И тут немцы выпустили осветительную ракету, а это нам помогло. Дурачье. Как мы пошли косить немцев, капитально перебили их, километр длилась деревня, мы его пробежали, в итоге все живы, только двое ранены, мы их забрали с собой. Вышли где-то в три утра, смотрю, командир взвода смело так приказывает:

— Построиться в походный порядок, мы где-то через часа два будем у своих.

Построились, конечно, оставив арьергард на всякий случай, если немцы все-таки опомнятся и начнут на нас жать, но немцы никуда не двинулись, я думаю, там мы не меньше 40–50 человек только убили или тяжело ранили, там же встал на ночевку целый немецкий батальон. Так мы топали, потом начало светать, командир роты построил нас, смотрим, костры горят, начинаем думать, что такое. Панкратов заметил наши взгляды и объяснил:

— Не смотрите, не смотрите, это наш полк, сейчас туда пойдем.

После комроты выступил перед нами:

— Благодарю вас за службу, молодцы! Это было для нас первое настоящее сражение, ребята, хвалю вас, а теперь вперед марш!

Мы пошли, и слушайте, километр какой-то, и мы уже у своих. Все, нас, наконец накормили. Боже, это было чудо какое-то! Днем авиация наша господствовала уже в воздухе, мы уже совсем не прятались днем, ведь шла вторая половина 1943 г. Потом мы пошли дальше, уже приближаемся к г. Донецку, прошли города Есеноват, Амбросиевку. И вот за 5–7 км до самого Донецка нам приказали занять оборону, впереди — дорога, кукуруза растет, и как только поле заканчивается, нам было приказано там окопаться, приказали всей роте, и наш взвод тут же, копаем себе, Габриэль через 3–4 человека от меня, только закопались по коленки, и тут взрыв. Оказалось, что то ли шальной немецкий снаряд из 75-мм пушки прилетел, то ли они увидели нас и зацепили. Снаряд разорвался всего в каких-то десяти метрах от меня. Все произошло так внезапно, я тут же лег, на меня посыпались комки земли, гарь, порохом пахнет. И я слышу стон, крик, несколько человек были ранены. Один раненый, Косарев, кричал все: «Ребята, застрелите меня, я больше не могу!» Ему осколок в позвоночник попал, но кто же будет стрелять, вы что, и вдруг выстрел, видимо, он сам добрался до своей винтовки. А у нас ручной пулемет разбило вдрызг, ничего целого не осталось. Мамед стонет, вижу, Габриэль сидит на земле, кровь хлыщет так, что все лицо залито. Он на меня взглянул и говорит:

— Что это ты на меня так смотришь?

— Ты что, быстренько вытри лицо, я сейчас приду, перевязать тебя надо!

Он лицо протер гимнастеркой, я же подбежал, вытащил индивидуальный пакет и вижу, что у него осколок прошел через весь лоб по касательной, кусок кожи снял, тот болтается, а кровь хлыщет. Я кусок этот на место поставил, сразу перевязал все это дело, намоченным бинтом лицо протерли, все смыли, я говорю своему другу:

— Надо бы тебе в медсанбат:

— Да какой медсанбат, ничего, пройдет!

Видишь как, другой бы на его месте обрадовался. Затем я подскочил к Таирову, смотрю, он весь бледный лежит, я спрашиваю:

— Мамед, что с тобой?

— Живот, — только и смог произнести мой друг. Я быстренько открываю ему живот, а там две дырки, кошмар, мы же недавно поели. И в это время командир взвода Рожков отдает команду, видимо, приказ комроты Панкратова:

— Сменить позицию, выйти к дороге! И там ждать!

Я докладываю Рожкову, что пулемет разбит, а Таиров в тяжелом состоянии. Тот спрашивает:

— Можешь Таирова забрать?

— Могу. — Взваливаю его и винтовку Таирова на себя, 200 метров прошли к дороге. Уложил я его, в это время, откуда ни возьмись, появилась повозка, на ней санитар пожилой лет под 50, с повязкой красного креста на рукаве. Я говорю ему:

— Вот раненый.

— Немедленно надо осмотреть. — Я же побежал, там кричат, что надо немедленно взять сухпаек. Я взял себе и Таирову две буханки хлеба, селедки, сахар, махорку, еще что-то такое, принес, смотрю, что там, а санитар говорит мне:

— Не надо везти, он умирает.

— Как умирает? Не может быть.

— Все. — Таиров смотрит на меня и говорит по-армянски: — Конец, Азат.

Я смотрю, он еще сильнее побледнел, и все. Весь взвод малыми лопатами копал ему могилу около дороги, выкопали, завернули его в плащ-накидку и положили туда. Нашел я где-то небольшую досточку, а химический карандаш мы все носили, и написал им: «Таиров Мамед, 1925–1943 гг. Село Сухлиси, Ахалциский район, Грузия». Постоял, наши вперед пошли, я же стою, и тут мне командир арьергарда говорит:

— Давай назад в строй.

Пошли мы дальше, уже темно, 10 км медленно топаем, никакой стрельбы, но тут увидели, что лежат человека 4 гражданских, видимо, их немцы расстреляли, нашего брата. Двигаемся дальше, в 4 часа утра входим в город Сталино (ныне Донецк), в первый раз я видел такой огромный город, слева и справа горят многоэтажные дома, мостовая, слышен только топот солдатских сапог и треск падающих горящих бревен. Абсолютная тишина, и вдруг крик наших разведчиков:

— Товарищ лейтенант, факельщиков поймали!

— Стоп, — Панкратов остановил роту. Остальные роты батальона пошли дальше, ведь между нами была дистанция 100–300 метров в походном порядке. Идут наши разведчики и ведут 2 немцев, отобрали у них уже автоматы. Панкратов задает вопрос:

— Почему вы считаете, что это факельщики?

— А вы сами почувствуете, когда они поближе подойдут.

И действительно, только они подошли, мы сразу уловили запах керосина. Тогда командир роты приказал одно:

— Расстрелять! — И тут же немцев расстреляли, мы не успели опомниться.

После Сталино так получилось, что мне дали станковый пулемет, пришли мы уже утром в основную часть города, там было какое-то большое озеро или пруд, и командир Панкратов приказал:

— Отдыхать, сейчас будет завтрак!

Какой там завтрак, никто уже ничего не хочет, все упали и уснули, просыпаемся где-то часов в 12, и обедаем и завтракаем, все вместе. Поступила команда, что после обеда мы выходим. Прошли через Сталино, идем на Волноваху, боев уже нет, так, мелкие стычки где-то, немцы отступают, и вдруг, темно уже, мы прошли 25–30 км, лейтенанту Панкратову докладывают:

— Товарищ командир роты, там, в поле, стоит большой деревянный сарай, в нем засело человек 10 «власовцев», их уже наши окружают.

— Быстренько туда, — скомандовал Панкратов.

Мы подошли туда, до сарая оставалось где-то метров 50, и тут власовцы начали бить, мы залегли, стрельба прекратилась. Тогда Панкратов поднялся на колени и говорит:

— Я лейтенант Панкратов, командир роты, вы окружены, обещаю жизнь, но только сдавайтесь!

В это время открылась стрельба из сарая, и Панкратов падает, подскочили мы к нему, он мертвый, прямо в сердце попала пуля. Мы все в шоке, наш командир взвода кричит:

— Уничтожить сарай!

Мы открыли шквальный огонь трассирующими, я засел за пулемет «максим», мы все бьем. Сарай загорелся, и ни один человек не смог вылезти. Он полностью сгорел, упал, балки рухнули, и все. Мы даже не стали обломки осматривать, а пошли дальше. Вот такой был трагический случай.

И вот мы пошли дальше. Есть в Запорожской области такой город, как Большой Токмак, достигли мы его всего лишь через 3 дня, потому что немцы отступали очень быстро, но они бомбили здорово Большой Токмак, догадывались, что в этом городе, который в районе был единственным более или менее большим, обязательно остановятся войска. Мы обошли город, прошли километров 20 и заняли оборону у небольшого села, там сосредоточился весь полк. Причем сказали тут сделать не только окопы, но и траншеи вырыть, приготовить ходы сообщений. Я установил свой пулемет. Немцы нас ожидали, ведь им было понятно, что просто так, без поддержки танков наша пехота не пройдет такой ров, а для танков необходимо сделать проходы, понимаете. Вот мы и стояли три дня, и тут 26 сентября командир взвода говорит:

— Завтра будет атака, сначала артобстрел, затем мы наступаем, быть всем готовыми.

В расчете пулемета «максим» нас было 4 человека: двое тянут его, а двое несут ящики с патронами. В 6 часов утра началась артподготовка, первыми ударили «катюши», затем в дело вступили орудия, всю войну я видел, что как только дает залп дивизион «катюш», в дело вступают все остальные орудия и минометы. Подготовка была довольно мощная, но по деревне ни один снаряд не попал, видимо, все немецкие позиции наша разведка засекла. Длилась подготовка не очень долго, где-то час. Потом дошло дело до нашей атаки, мы вышли все, и у меня как сейчас стоит перед глазами картина: слева видно примерно с 1 км, справа где-то полтора км, везде все покрыто нашими наступающими частями. Деревню прошли, потом идет возвышенность, она закончилась, опять возвышенность, мы сразу после артподготовки как ринулись вперед, только были слышны крики: «За Родину! За Сталина!» Все поднялись и пошли, мы тянем пулемет, казалось первое время, что мы все позиции немцев выявили и подавили артогнем, но нет, с фланга два немецких пулемета открыли огонь и, главное, били трассирующими пулями. Почему такими? Чтобы сами пулеметчики видели, правильно ли они бьют. Они стреляли очень точно, буквально в 50–60 см от земли, так низко. Ведь как пулеметчик я знаю, что это очень сложно, особенно когда пулемет на высоте стоит, надо целиться на уровне с землей, чтобы так далеко бить и при этом так низко. Пули летят, я вижу падающих солдат. Но мы все равно тянем «максим», лежим, поднимаемся, бежим, опять залегли, снова поднялись. В это время очередной раз упали, командир взвода Рожков что-то кричит, я поднимаюсь, а вторым номером у меня был Орехов, спрашиваю его:

— Ты что залег? — Он был на год моложе меня, 1926 г. рождения. Я подошел к нему, он лежит весь белый, прошло всего секунд 10–20, как я от него отвернулся, и в это время пуля попала ему под горло, а где вышла, я так и не понял. Тогда я крикнул комвзвода:

— Товарищ младший лейтенант, Орехова убило.

— Немедленно вытащить документы, — закричал Рожков в ответ. Надо же человека похоронить, хотя я понимал, что мы этого не сделаем. Похоронная команда есть, она его заберет и похоронит. Мы дальше двигаемся, вдруг командир роты кричит:

— Ложись всем!

Мы залегли, после передали по цепочке, что по нам какие-то снайперы стреляют, командира роты ранило в руку, тут один упал, второй упал, одного убило. Что интересно, я помню, как он падал, упал и крикнул: «Мама!» И все. В общем, одного убило, трое ранены, комроты тоже ранен. Командир взвода кричит мне:

— Григорян, разверни пулемет!

Я установил «максим», а там впереди были развалины какие-то кирпичные, то ли сарай, то ли дом это был раньше. Рожков подполз и говорит мне:

— Там торчит немецкая каска, дай-ка туда очередь!

Я прицелился, дал 3–4 очереди, комвзвода орет:

— Ну что ты никак не попадешь, надо правее немножко взять, хотя бы на миллиметр правее.

Я взял правее, нажал на гашетку, все мимо. Тогда Рожков подскочил ко мне и говорит:

— Так, давай я сяду, а то ты что-то теряешься. — Прицелился, дал очередь, после встал в рост и сказал одно слово. — Готово.

Вот что значит, человек имел боевой опыт, Сталинград прошел, год воюет. Пошел дальше, в это время командира роты во второй раз ранило, но он приказал быстро его перевязать и вот руками в бинтах показывает нам вперед, кричит:

— Быстренько перейти через противотанковый ров!

Мы сразу туда кинулись, а его высота была чуть ли не два с половиной метра, елки зеленые, ширина метров шесть, немцы же заставили местное население копать. Тут пехота сразу почувствовала, что нужно прикрытие, со всех сторон раздались крики:

— Пулеметчиков позвать!

Один сел, подставил спину, другой встал ему на плечо, так я через него поднялся наверх, за мной подняли пулемет и затем весь расчет. Все вышли к этим развалинам, там оказалось трое немцев, двое убитых лежало, одного из них прикончил я, я знал это. А третий ранен, вишневое дерево, вот так сидит и на нас смотрит, живой еще, это один из этих тварей. Пехота не выдержала и на штыки его подняла, первый раз видел такое. Пошли дальше. Рвемся вперед, мимо нас прошел танк, но подняться наверх холма не хочет, потому что если он поднимется, могут дать по нему из противотанковой пушки. Открывается люк на башне, и командир танка нас спрашивает:

— Ребята, далеко ли немцы?

— Не знаем, сейчас поднимемся, посмотрим, там видно будет.

Выскакиваем на возвышенность, уже видно, что немцы идут в контратаку, мы тут развернули пулемет, я еще не начал стрелять, как танкист кричит:

— Ну, где?

— Метров пятьсот, — отвечаю я, и показываю рукой направление, — они там бегут.

Хорошо, я сел за пулемет, думаю, гады, все равно достану, дал несколько очередей, и тут по ним пошло, я же все вижу, туда летят танковые снаряды, немцы сразу замельтешились. Тут второй пулемет наш подключился, затем третий, тогда все немцы поднялись, и в это время, видимо, их засекли наши минометчики и открыли шквальный огонь. Это была немецкая рота, на нее наступал наш батальон, так было, как правило, в атаке. Как дали мы им, слушай, что там творилось, и тут наши ринулись вперед, в атаку. Немцы бежать, мы за ними, тащим пулемет, бежим, пришли к этому месту, а там лежат человек 10, но я убежден был, что после залпа артиллерии и моего пулеметного огня многие были сражены, видимо, раненых они всех вытащили, а вот убитых всех не смогли. Помню, один лежал такой здоровый, рыжий, метра два ростом, видимо, потому и не взяли его. Автомата нет, но на руке кольцо, часы торчат из кармана. Сам такой рыжий, понимаешь. И тут я понял, что значит передовые солдаты, никто из нас ни на часы, ни на кольцо не позарился, все мимо прошли. Эти вещи снимают или похоронная команда, или тыловики, хотя они тоже вслед за нами сразу идут. Дальше мы не прошли, видимо, у немцев там был подготовлен рубеж. Остановился пулемет, в это время мощный взрыв снаряда, пулемет разбило и отбросило в сторону, а я почувствовал, что у меня рука отлетела в сторону, смотрю, на ней кровь, командир взвода говорит:

— Ну, Григорян, ну как же так?

А я что, при этом дикая боль, попросил перевязать, быстренько наложили повязку, тут и командир роты раненый, я и еще двое раненых, команда из 4 человек немедленно была отправлена в медсанбат. Мы отошли от позиций всего на каких-то 200 метров, дорожка такая небольшая, мы идем по ней, и неожиданно откуда-то появились два немецких «мессершмита», сбросили несколько небольших бомб, нас не тронуло, но тут как раз появилась на дорожке повозка, вдруг резко остановилась, и мы видим, что возница валяется. Прибежали к нему, ему лет 38–40, руки нет, оторвало, он кричит:

— Ребята, скорее жгут наложите. — Мы быстренько пакет вытащили, вместо жгута использовали бинт, кто одной рукой, кто как, командир роты вообще не может помочь, но все-таки перетянули руку. Все сели на эту повозку, надо же, но лошадей не тронуло, и поехали в медсанбат. И вот уже перед самым приездом в санчасть возница потерял сознание. Как только мы приехали, его тут же отнесли на операционный стол, через некоторое время мы пошли по очереди, у командира роты кость не задело, надо же, а вот у меня немножко зацепило. Так что нас перевязали, как мы вернулись в палатку, там уже лежал возница, без руки, но ничего, жив остался, самое главное.

Из медсанбата нас на машине повезли в госпиталь, я был ранен 27 сентября. В конце концов прибыли в Буйнакск, там уже большой госпиталь. После выписки попал в штурмовую инженерно-саперную бригаду, в Моздоке дислоцировалась 3-я ШИСБр (запасная), которая готовила саперов, бывших одновременно и подрывниками, и минерами. Занятия длились не менее 10 часов в день, и все время проходили на специально оборудованном для саперов поле.

Григорян А. А. (слева) в папахе товарища по госпиталю, дагестанца Разата (справа), Буйнакск, 1943 г

Надо отметить, что давали нам в первую очередь практические знания, началось все с толовых шашек, которые различались по весу: 75 г, 100 г или 200 г. Сначала нам объясняли, что шашка собой представляет, потом показывали, как она вставляется в маленький ящичек, это было 75 г, вставляется капсюль-детонатор, со всеми пружинами, объясняли, как и что делается, чека маленькая, как только наступаешь, то такая мина подрывается моментально. Ноги нет, если 200 г, а если 75 г — то полноги нет или полруки. И тут же к дереву привязывали шашку, вставляли бикфордов шнур, мы отходим на 50 метров, и взрывают 200 г, все — дерева нет. Елки зеленые, от 100 г половины дерева нет, а от 75 г узкое маленькое деревце сносится. Показывали и объясняли, как использовать бикфордов шнур. Инструктора объясняли, что он используется прежде всего для того, чтобы сделать удлиненный заряд, тут было очень важно вставить шнур правильно, 100-граммовые толовые шашки привязываем на палку, сверху шнур, с одной стороны вставляем запал, все как полагается. И вот когда подрывается одна толовая шашка, то взрываются одновременно все. Мы спросили инструктора:

— А для чего это?

— А для того, чтобы проволочные заграждения полностью поднимать в воздух.

Кстати, инструкторы у нас были великолепно знающие свое дело, они каждые полмесяца писали на фронт, чтобы их отпустили, но не пускали их, и все. И лейтенанта — тоже, который нас сманил, он был хороший и толковый парень, пел замечательно. И так занятия проходили каждый день, кроме толовых шашек мы изучали наши мины, которые хранились в деревянных ящиках небольшого размера, кстати, в противотанковых минах было по 5 кг тола. Потом пошли противотанковые немецкие мины, TMi-43, затем особое внимание мы уделяли немецким «шпрингель» — минам, так называемым «прыгающим». У них было трое усов, расположенных друг к другу под углом в 60 градусов, ее немец любил устанавливать следующим образом: сначала натягивали проволочку или нитку на усы, и где-то в пяти метрах забивали колышек и привязывали эту проволочку к колышку. Только человек дернул за натяжку, мина сразу выскакивала и поднималась от земли на 1,5 метра, внутри у нее было 300 шариков различных, т. е. в итоге человек обязательно или убит, или ранен тяжело. Обезвреживаются такие мины довольно просто, но есть риск, потому что иногда немцы делали донный взрыватель, ты должен проверить. Но разве есть время при настоящем разминировании заниматься этим. На фронте помогало только то, что немцы были, как правило, ленивы в этом плане, поставил 100 мин, с донным взрывателем делает только 101-ю. Так что мы вскоре вычислили эту немецкую особенность. И нам объясняли, что если вдруг случайно ты зацепил или, скорее, наступил на такую мину, то если успеешь лечь, тебя не зацепит. И на фронте бывало, что знающий сапер успевал прижаться к земле, когда наступал. Эти шарики шли по наклонной к земле, конусом таким, так что если сразу упал, то можешь целым остаться. Вот свои противотанковые мины немцы часто ставили на донный взрыватель, и мы, пожалуй, как и учили нас инструкторы, такие мины старались каждый раз проверять на донный взрыватель. Еще нам рассказывали о минах затяжного действия, когда взрыватель закручивается, оттягивается специальным образом, нужно для взрыва такой мины давление в 50 кг, машина может проехать по ней спокойно, а вот гусеница танка только надавит, и все, сразу взрыв. И когда солдат наступает, такая мина не взрывается. Тут, конечно, нельзя торопиться, сильно поднимать нельзя, тихонечко все это делаешь. И знаете, один раз я нарвался на такой взрыватель, ой, как я его тихонечко вывинчивал. Кстати, плохо очень вывинчивался, судя по всему, немецкий сапер специально не вкрутил, а забил его, чтобы резьбу сбить, и было невозможно вывинтить взрыватель. Но мне все-таки удалось мину обезвредить в итоге, хотя попотеть пришлось с вывинчиванием.

Вот устанавливать мины нас учили обычным способом. Противотанковые мы ставили на расстоянии 1–2 м друг от друга, следующий ряд в шахматном порядке. Противопехотные нас учили устанавливать на расстоянии в 1 м, также в шахматном порядке. На фронте мы обязательно приносили схему установки мин с указанием ширины, глубины поля и основных ориентиров. Причем такие карты делались у нас обязательно в двух экземплярах, один оставляли себе, второй передавали командиру стрелковой части.

Щупом нас учили пользоваться капитально, у меня всегда с собой он был на фронте. Кроме того, мы также носили всегда с собой маленькую такую проволочку, чтобы, когда разминируешь наши мины, там есть специальная дырочка, я должен туда вставить эту проволочку, а потом спокойно снимаю мину, вытаскиваю взрыватель, выбрасываю толовую шашку, капсюли вывинчиваю и складываю в каску. Кроме собственно саперного дела, стрелковые занятия у нас проводились, но мало, вообще же мы все там были фронтовики, сами умели стрелять. Также на учебе нам рассказывали о такой кирасе, которую нам выдадут для защиты от пуль, но саму ее мы так и не увидели.

Обучали ли вас навыкам механического, огневого и электрического способов взрывания?

Нам давали электрический способ взрывания только в теории. Вот если где-то заряд, к нам идет шнур, и мы поворачивали ручку, далее должен был следовать взрыв. Но нам давали его только в теории, на войне мне также не пришлось применять электрический способ. А вот огневым и механическим способами мы постоянно пользовались.

Учили ли вас подрыву дотов и дзотов?

Да, нам давали специальные удлиненные заряды, и это был сложный момент, потому что надо близко подойти. Тяжело пришлось нашей бригаде на Сапун-горе, там оказалось очень много таких укреплений. Но так мы их редко встречали. Во время учебы ни в каких приближенных к боевой обстановке операциях мы не принимали участия. Нам просто объясняли, что вот дзот, вот там сидит пулеметчик, так надо подползать, близко нельзя, не пустят, значит, заранее снайпер должен приготовиться, чтобы снять пулеметчика. И заряд делается максимальной длины, мы стремимся подойти максимально близко. Мне вот пришлось применить эти навыки прежде всего против немцев, которые засели в зданиях в Будапеште, но там проще, чем с дотами, так как с зарядом ты мог подползти со всех сторон. Учили этому очень тщательно и притом долго, до тех пор, пока ты не научишься по-пластунски нормально ползать, пока все отделение не выполнит задание, не уходили с полигона. И наблюдатель был специальный, за всем следил: и как командир взвода командует, и кого командир учебного отделения назначает в группу подрыва. Обычно такая группа состояла из двух человек, и заранее определялось расстояние, на которое надо поднести заряд. Все это мы изучали капитально.

Изучали ли вы устройство немецких мин-«сюрпризов»?

Нам рассказывали самые различные способы такого минирования. Могли подбросить даже еду с подрывным зарядом, к примеру тюбик с сыром, солдат хватает его, и все, там рядом взрыв, и готово, использовали они всякие ручки красивые, флягу, котелок немецкий, эти вещи немцы любили минировать. Даже оружие надо было, остерегаясь, подбирать. Этому нас учили. На фронте у меня было два случая, когда наш батальон столкнулся с такими «сюрпризами». В первый раз это было во время Яссо-Кишиневской операции, я лично не видел, но командир взвода Эдемский рассказывал, что наши стояли около Кицканского плацдарма за Днестром, он был размером примерно 10 на 15 км, и когда ребята только подошли к немецким окопам, вот там нарвались на такие сюрпризы. Один нарвался на флягу, думал, что там спирт, взрывом был только ранен, но очень серьезно, и его увезли. Кстати, это был не наш, а стрелковый сапер, он минировал передний край, тот самый, который нам потом так трудно пришлось разминировать. А второй такой случай произошел под Мелитополем, перед тем как я попал в 60-й батальон, тогда наши ребята подошли к окраине города, и там валялись всякие «сюрпризы», но там комбатом был еврей Серпер, ставший впоследствии Героем Советского Союза, его Булатов потом сменил. Так вот, он все четко организовал, не позволил рыться в немецких вещах, и потому многие спаслись.

Обучали ли вас разминированию мин замедленного действия?

Нет, и я с такими на передовой не сталкивался. Но вот с донным взрывателем пришлось столкнуться на фронте, особенно на противотанковых минах, но когда срок назначали нам, что до темноты надо разминировать, мы сначала лазили туда, а потом уже и рискуешь. По идее, мы должны были отвинчивать взрыватель, потом привязывать шнур, отходить и, потянув за веревку, взрывать такие мины, но это очень долго, времени надо много, просто некогда было этим заниматься. Поэтому я тихонечко поднимал мину, подрывал землю, всех так учили, кстати, и меня также. И только поглубже подрыл, чтобы рука прошла, чувствуешь, что колышек забит, снимаешь его тихонько, а раз он снят, то мина не сработает. Потом ее снимаешь спокойно и вывинчиваешь донный взрыватель. И основной также вывинчиваешь.

После обучения мы прибыли на какую-то железнодорожную станцию перед Новоалексеевкой, там нас очень хорошо накормили, мы подъехали под вечер к Новоалексеевке, здесь приказ:

— Выходи!

А снаружи идет мокрый снег с дождем, мы же без оружия, ничего нет, построили нас, был ведь большой эшелон, нас было очень много, целая саперная рота, около 200 человек, и из других учебных заведений, т. е. всего около тысячи человек стояли, и вот нам говорят:

— Вы все идете в 12-ю штурмовую инженерно-саперную бригаду, знаменитую. Они штурмовали Мелитополь, сейчас на Сиваше стоят, мы идем туда. Отправляемся в путь, как только стемнеет.

А уже вечер, до темноты совсем немного осталось, нас только успели накормить, и мы пошли. Хоть поели хорошо: американские консервы, второе было, в общем, после запасной бригады шик и блеск. Идем, идем, конец октября, с неба снег с дождем, идем, уже шинель в три раза тяжелее стала, все обмундирование промокло, кошмар. Пошли пешком до села Громовка, располагавшегося недалеко от Сиваша в 5–6 км. Через 2 дня пришел приказ строить мост через Сиваш. Это легко сейчас сказать, а вот сделать было далеко не так просто. Тем более, что мост должен был быть не обычный понтонный, а свайный. Господи, ведь до крымского берега целых 3 км, так выбрали место, где остров Русский поближе, чтобы к нему можно было провести, потом от острова до берега тоже сваи забить, там было всего 700 метров, но от нашего берега до острова 2 км. Слушайте, вся бригада строила этот мост, начальником строительства был командир бригады полковник Павлов Петр Павлович. Мы тогда еще не знали, что он болгарин по национальности, что с 1923 г. в СССР, эмигрировал после неудачной революции в Болгарии, учился в нашем инженерном училище, потом на русской женился, все это я позже узнал. Проект моста подготовил одессит капитан Симоновский и ст. лейтенант Белявский, его утвердили, мост должен был быть деревянным, но идея была необычная, т. к. настил должен был быть на 5–7 см ниже поверхности воды, чтобы сверху немцы не могли разглядеть его. И вот 1-го или 2 ноября мы начали строительство, ничего же нет, вода в Сиваше соленая, еще более соленая, чем везде, температура воды не больше 8–10 градусов, мы делали сваи и все для того, чтобы подготовить опоры моста, но ничего не получается, они уходят в Сиваш, и все. Сколько ни мучились, не получается, тогда пришла идея разобрать узкоколейку в Херсонской области, которая служила для перевозки огромной массы зерна колхозов, чтобы делать это не на машинах, а прямо по железной дороге, и через полобласти от элеваторов шла узкоколейка. И вот, не спрашивая разрешения ни у кого из начальства, мы стали разбирать и делать специальные железные козлы, т. е. сваривали две рельсы вместе, делали такую своеобразную огромную сваю, и знаете, пошло дело. Мы стали строить очень быстро, тут же накладывали деревянные части сверху. Немцы бомбили стройку каждый день, за исключением туманных. В 3,5 км выше нас на Сиваше строили дамбу, тоже длиной 3 км, он, конечно, неглубокий, но что такое возвести дамбу, это сколько надо засыпать земли, чтобы она получилась хотя бы односторонней шириной в 4 м. Тысячи людей возили тачками и засыпали землю, рыли ее там и засыпали. А немцы бомбили и бомбили, зенитное прикрытие наших работ было колоссальным, каждый день сбивали 1–2 вражеских самолета, но летают-то 9–18 штук. С немецкой точностью они обычно прилетали в 12 часов дня, и туман вроде к тому времени рассеивался. И вот было 10 ноября, комвзвода у нас был ст. лейтенант Костовский, уже мост на две трети сделан, даже немного больше, мы побежали, это километр, думаем, что к половине двенадцатого мы уйдем. Но тут немцы впервые нарушили время и прилетели в 11 часов, назад бежать было километр, мы просто не успели бы, нас разбомбили и наверняка уничтожили бы, впереди вода, и виднеется остров Русский, тогда Костовский приказал:

— Ложись!

Павлов (Панчевский) Петр Павлович, ГСС, командир 12-й ШИСБр. Румыния, 1945 г.

Немцы обычно целились не по краям, а в середину моста, и мы настолько любили своего командира, что все бросились на него, накрыли своими телами, он орал, кричал: «Что вы делаете?» Но все 35 человек не поднимались. Вообще в стрелковом отделении на передовой было обычно по 7–8 человек, а в саперном отделении по штату должно быть 11, у нас отделения также были неполные, но по 35–40 человек во взводах было, конечно, не считая больных и раненых. Мы лежим, а немцы бомбят, мы были для них ориентиром, потому и несколько бомб разорвалось недалеко, но только двое были ранены, в плечо и в мягкое место. Они вскрикнули и упали в воду, но мы их вытащили, и все обошлось. Я хочу сказать, что это неписаный закон войны, конечно, в уставе записано любить и беречь командира, но не написано какого, хорошего или плохого. Были и плохие, чего там говорить, редко, но были. Таких мы бы не закрыли телами, это неписаный закон войны. Человек внутренне, конечно, был благодарен нам, кто его знает, что случилось бы, попади в группу бомба.

Как строилась работа по прокладыванию моста?

Работали мы быстро и энергично, шуму было очень мало, раздавались только команды. К примеру, Костовский скажет: «Быстро, поднести настил», или «Где там скобы, давай, давай, неси быстрее». Спокойно и споро мы все делали, температура воды была 8–10 градусов. Только 30 минут проходит, он уже кричит: «Все, закончили работу, готовься, очередной взвод». Мы уходим, на наше место уже бежит замена. Там был большой косогор на Сиваше, метров 20, и вот внутри были сделаны и заранее готовы землянки. Там рядом находился штаб батальона, сидели наши девчонки, санитарки, телефонистки, им особенно тяжело на войне было, господи. Это я сейчас понимаю, тогда не совсем осознавал. Там же батальонный врач сидела и командир роты Ярошевский, он был сам из Куйбышева, как раз он распределял очередность взводов. После работы мы заходили в землянку, здоровая такая, нары двухэтажные, а посредине огромная железная бочка с водой, докрасна раскаленная соляркой, мы тут же раздевались: брюки на себя, а рубашку и все это дело сушили. Полчаса сушим, а полтора часа отдыхаем. Представляешь, потом команда: «Подъем!» Мы выскакиваем почти в сухом уже, и все то же самое повторяется. И так 15 дней мы строили этот мост, его строили все батальоны. Мы работали каждый день. Сильно помогало то, что кормили великолепно, но вдруг в землянках завелись вши, тогда нас построили, мы перешли на крымский берег, там уже плацдарм был глубиной 10–15 км, а потому саперы в походном порядке, пока туман, перешли через свой родной мост на херсонский берег, там уже развернулся банно-прачечный батальон. Была даже специальная прожарочная машина, все разделись, нам намазали подмышки и пах какой-то зеленоватой мазью, и все волосы улетели, говорили, что это «персидская» мазь. Постригли нас, помыли. Новое белье выдали, обмундирование было свое же, но уже прошедшее прожарку, никаких вшей, ничего не осталось. Появились вши только через 15–20 дней, тогда один наш «старичок» из взвода говорит мне:

— Слушай, сынок, ну чего ты мучаешься. Пойди, порви индивидуальный пакет, сними все с себя, с ног до головы обмотайся бинтом, потом одень белье. Через 3–4 часа разденься снова, останутся вши на бинтах.

Я так сделал, и вот был результат — на обмундировании и белье ни одной вши, чисто, все они на бинтах. Я тут же, стоя около костра, снял бинты и бросил их в костер, все там затрещало страшно. Оделся после и две недели ходил без всяких насекомых.

Наша армия заняла боевые позиции на плацдарме, немцы только летали и бомбили, часто устраивали артобстрел, но не показывались вживую. Но мы окопались капитально, кухни даже так были замаскированы и врыты в землю, что их совершенно невозможно заметить было. Топили только ночью, утром рано кушали, и поздно вечером. В бригаде все штабы были в первом эшелоне, смотрели и изучали вражескую передовую линию, особенно размещение противотанковых полей немцев и противопехотные мины, и проволочные заграждения. У нас было в каждом батальоне подразделение управления, в него входили разведчики, они все излазили и осмотрели. А мы в это время рыли окопы, отдыхали и спали. Но были также постоянные тренировки. Подумайте, мы стояли в 10 км от передовой, а все равно тренировались, как разминировать, как минировать. И тут разведка постаралась, нам уже доложили, где и что у немцев расположено, какие минные поля. Все мы уже отлично знали. Все это время стояло затишье, но я помню, как у нас забирали двух раненых, прилетели 2 «кукурузника», двоих как уместили, не представляю, но посадили на один. И в это время прилетел немецкий самолет и начал за нашими «кукурузниками» гоняться. Один, который с ранеными, сразу сел. А второй самолет начал водить за собой немца. Скорость у «кукурузника» маленькая, ну 120–150 км/ч, а немецкий истребитель летал на скорости не меньше 400–500 км/ч. Но представляете, «кукурузник» выкручивался, то резко изменял направление полета, а то раз — и сбавит скорость, и как-то он очень низко летел над землей. И вот вдруг резко спустил еще ниже, немец не рассчитал и врезался в землю. Боже, что творилось на земле, мы же все видели произошедшее, орали «Ура!». Оба «кукурузника» больше рисковать не стали, ушли под вечер. Вот это мне сильно запомнилось.

Дамбу, кстати, тоже построили, и по ней пошли танки, одновременно работали понтоны, на которых перевозили танки и тяжелую артиллерию. Наступление было запланировано на 30 марта, за день перед ним мы должны были выдвигаться на передовую, разминировать свой передний край, а потом во второй половине дня разминировать передний край противника, ночью в проволочных заграждениях сделать проходы. А это 40–50 м от боевого охранения противника. Мы спим, вдруг холод такой, кошмар какой-то, ужас, я спал рядом с Юркой Поплавским, поднимаю плащ-палатку, снег. За ночь выпало сантиметров на 30 снега, ужас, тут же приказали: «Немедленно идти на передовую и помогать откапываться!» Там же все в окопах сидели, мы пошли, стали откапываться, и в 150 м немцы также откапывались, вы можете себе представить, ни та сторона, ни наша за все 4 часа работ не сделала ни одного выстрела. Опять неписаный закон войны, здесь никакой команды не надо было давать, все понимали. Хотя с точки зрения тактики нам было это выгоднее, ведь мы наступающая сторона, и благодаря откапыванию засекли все опорные точки немцев. Но наступление отодвинули на 8 дней.

И вот пришло время разминирования для саперов, свой край ничего, быстро, мы боялись только за эти маленькие противопехотные мины ПМД-6 и ПМД-7, они ведь пролежали в земле несколько месяцев, корпусы деревянные, в каком они там сейчас состоянии, никто не знал. Нас, конечно, предупреждали, но это дело такое: надо разминировать, а они на волоске висят, там чуть тронешь, и взорвется. Но я должен сказать, что ничего, все прошло удачно.

Поплавский Юрий, боевой друг и соратник

Впереди немецкие минные поля, мы щупами находим и разминируем, тут миноискатель не поможет, ведь с ним надо вставать, немец сразу тебя на землю положит. А так ползешь ужом, быстренько, кроме того, нам сильно помогло то, что из стрелковых полков нам перед выходом выдали приблизительные карты немецких минных полей, которые были выявлены их саперами. Мы все изучили, но заранее послали несколько человек, перепроверили. И я не помню, чтобы в это время кто-нибудь подорвался. Кстати, что у наших, что у немецких разведчиков в минных полях были специальные проходы, которые они использовали для вылазок. Но мы не знали даже своих путей, категорически запрещалось туда нам идти, там единое минное поле, и все. А разведчики знали, они устанавливали флажочки при вылазках, потом уходили и снимали их, так что мы все равно не знали этих тропинок.

Обычно мы делали такие проходы в минных полях, шириной приблизительно так, чтобы можно было пройти танку, и по человека три слева и справа от танка, т. е. такой проход должен был быть метров 10–12 шириной, не меньше. Но здесь делали сплошное разминирование, ведь впереди большое наступление, оставлять мины нельзя было.

И вот мы дошли до проволочного заграждения, тут стало по-настоящему страшно, это был ужас, немцы рядом. Я до сих пор считаю, что наша артиллерия достигла уже такой плотности, что от этих проволочных заграждений и даже от тех же мин, которые стояли внутри между проволокой, ничего не оставалось. И мы зря туда ходили, только теряли людей. Но для верности надо было, война. Очень часто там подрывались, потом немцы же вешали на проволоку всякие пустые консервные банки, только до нее дотронешься, сразу дребезжание разносится по передовой. Поэтому при подходе мы всегда старались в первую очередь снять эти банки, при малейшем движении они тут же срабатывали. Кроме того, немцы ведь всю ночь пускали осветительные ракеты, что создавало дополнительные трудности. Так что я сейчас считаю, что в редчайших случаях такая тактика нужна была, но в основном заграждения спокойно убирались артиллерией. В нашей бригаде под Сивашем мы потеряли человек 10, для саперов очень много, ведь нам ошибаться нельзя было, тут только один раз в жизни ошибешься, и все, мы были очень осторожны. Наше отделение сработало четко и проделало в проволочном заграждении проход шириной 10 метров, кстати, это была обычная длина для таких проходов. Но не везде все прошло так гладко. У нас был один в роте пулеметчик казах, он не расставался с ручным пулеметом, его послали вместе с группой разминировать передний край противника, это от проволочных заграждений еще 50–100 м. Но видимо, немцы ожидали, мы слышали этот страшный бой, тут запросто струсить и испугаться. Этот казах, недолго думая, расставил ручной пулемет и начал бить, тут же немцы моментально прекратили стрельбу, замкомвзвода приказал немедленно отступить, в итоге был ранен только один сапер. Этот казах получил орден Боевого Красного Знамени. Досадно сказать, но позже он погиб под Будапештом.

И вот 8 апреля наступление началось с мощнейшей артиллерийской подготовки. Господи, мы сидели на брустверах окопов и уже не знали, думали, вдруг шальной недолет будет от наших снарядов, так много их было. Когда «катюши» дали залп, тут уже как сигнал, все артиллерия и минометы, как 80-мм, так и 120-мм, 76-мм пушки нового образца, гаубицы, все начали стрелять по окопам. Полтора часа все длилось по первой линии, и на полчаса перенесли огонь на вторые и третьи траншеи.

И вот когда мы пошли вперед, вы знаете, мы живых немцев не увидели, но, с другой стороны, видимо, немцы знали о том, как мы будем готовиться к наступлению, и поэтому оставили мало солдат в первой линии. Мы с Курской дуги научились сразу переносить огонь на второй эшелон и дальше, где и были скопления немцев. Конечно, немцы нас ожидали, но как тут создашь нормальную оборону, когда такая махина ударила по тебе, и поэтому уже через два часа даже мы, саперы, были во второй линии траншей, а пехота к тому времени ворвалась в третью линию, немцев там уже не было. Но мы шли четко сзади передовых частей, как только стрелки кричат «мины!», мы тут же должны заняться разминированием. Но вот чтобы немцы свои блиндажи минировали, я таких случаев не помню. Вот наши огнеметчики шли вместе с нами, и когда немцы в каком-то месте засели и продолжали сопротивляться, тогда из огнеметов по ним как фуганули, расстояние небольшое, всего 30 метров, но эффект был страшный, все горело, ужасно. Тут же немцы сбежали. В итоге мы прорвали оборонительные позиции и стали преследовать отходящие немецкие части. Вы знаете, немцы сильно сопротивлялись в Армянске, где наши шли со стороны Перекопа, 2-я гвардейская армия, здесь же немцы уже не сопротивлялись сильно, а предпочитали отступать. Но знаете, картина была, конечно, интересная, немцы двигались на машинах и повозках в основном, а мы пытались их нагнать пешком.

Стали подходить к Джанкою, развернулись цепью, видимо, немцы там установили батарею, и она дала по нам несколько залпов, одним из снарядов я был ранен в ногу. Причем так получилось, что мы шли, расслабившись, цепью, километров 10 до Джанкоя оставалось. Ничего не предвещало стрельбы, и вдруг взрыв, мне показалось, что оторвало ногу. Я упал, дикая боль! Представьте себе, коленка на левой ноге, ею даже куда-нибудь стукаешься, уже больно, а тут попал осколок величиной с мизинец, врезался и даже вылез с противоположной стороны. Я катаюсь по земле, прибежали ко мне ребята:

— Что такое с тобой, Азат?

— В ногу, — еле выдавил я, — ранен.

На мне уже были проваренные сапоги вместо тех ботинок, смотрю, торчит такой кусок, и второй, видимо, тоже в ноге, боль постепенно утихла, но нога распухла сразу. Не то что ходить, я на нее ступить не могу, командир роты Ярошевский распорядился вызвать санитара, надо же меня вести куда-то, тут ротный говорит:

— Григоряна в медсанбат!

А он находится на той стороне моста около Херсона, ротный спрашивает молодого парня сержанта-санинструктора:

— Ты же знаешь где?

— Знаю, конечно.

Взвалил меня на плечи и потащил, потом попадалась по дороге какая-то повозка, он посадил меня на нее и сам довез до переправы, волок опять меня на себе. Притащил, спустился вниз, надо через мост, а как тут пробраться, когда вся 51-я армия, столько повозок, машин, и все идут на крымскую землю, а мост односторонний. Никого туда не пускают, санитар попытался было объяснить, что раненый, но кто там слушать будет, какой раненый. В это время идет понтон, танк переправляют, только к берегу привели, танк сразу вжик и пошел дальше. Санитар спрашивает у солдат:

— Раненого возьмете, ведь все равно пустой пойдете?

— Садись. — Сели мы, на тот берег переправились, дальше сержант опять меня тащил. И так долго тащил, потом уже стало темно, он говорит:

— Слушай, подожди, мы что-то не так делаем, я же знаю, что вот здесь должен быть медсанбат. Я уже могу тебя волочь, ты хоть на палочке можешь?

Я попытался, ну ничего не получается, нога уже втрое больше обычного стала, он говорит:

— Сиди здесь, отсюда никуда не уходи. Ориентир — 100 м Сиваш, справа то-то, слева еще там. И никуда, иначе и сам потеряешься, и ногу потеряешь. А то я вижу, что у тебя там нагноение уже, надо что-то быстро делать. До утра сиди, если я не найду!

И пошел сержант. Не помню, конечно, сколько я сидел, наверное, часа три, уже или 12 часов, или 1 час ночи, вдруг я услышал крик:

— Григорян! — Я в ответ как заору:

— Я здесь! Я здесь! — чтобы он на голос шел.

— Молодец, спасибо! — Этот сержант меня старше был на год. Пришел, опять меня на плечи, и говорит:

— Ты знаешь, недалеко, полтора километра всего!

Хорошее дело, полтора километра тащить меня надо! Я говорю:

— Да давай отдохнешь хоть!

— Нет-нет, надо идти.

И он меня тащил эти полтора километра часа 3, и уже светать начало, к 5 или 6 часам мы были в медсанбате, где не было никого из наших раненых. Только одного меня привели. Немцы драпали капитально, меня тут же в палатку, две медсестры и врач. Обработали рану, ничего пока не делали с осколком, потом медсестры о чем-то со мной заговорили, я уже не напрягаюсь, и, видимо, врач в это время так дернул осколок, что я потерял сознание. Пришел в себя, когда уже в эту дырку бинт с ливанолью засовывали, и уже закрывали и перевязывали. Он мне показывает:

— Смотри, — а там такой осколок. — Твое счастье, что он попался не заржавленный, а чистый.

Письмо, направленное матери с Днестровского плацдарма

Все, дали костыли, и мы здесь были три дня, палатки стояли, спокойно, немцы никаких налетов не организовывали. Потом нам разрешили на машинах переправиться через Сиваш. Я вот тут как-то впервые заметил, что мы, оказывается, до острова Русский где-то метров 100 недостроили, потом понтоны сделали, видимо, не хватило или досок, или железных свай. И машины идут, понтон пускают, все отлично, прошли мы через родной мост, привезли нас в Джанкой, а 13 апреля наши взяли Симферополь, туда пошел один 58-й батальон, а наш медсанбат и ансамбль песни и пляски пришел туда 16-го числа.

Письмо, направленное матери с Днестровского плацдарма

В июне вернулся в часть. В роте осталась от первоначального состава, когда мы наступали от Сиваша, одна треть. Мне присвоили звание «мл. сержант», назначили командиром отделения, сели мы в эшелоны в Каче и в Бахчисарае, каждый эшелон вез по батальону, я все так же был в 60-м отдельном ШИСБ. Проезжаем через всю Украину, но нигде не останавливаемся, Одесса уже освобождена, половина Молдавии освобождена, в итоге разгружаемся на ст. Раздельная. После пешком идем до с. Слободзея, на этой стороне Днестра, и на другой стороне реки такое село с тем же названием Слободзея, только там живут молдаване, а здесь и молдаване, и русские. Короче говоря, километрах 30 от Бендер, километрах 25 от Тирасполя. Впереди река Днестр, там наши уже форсировали реку и взяли плацдарм еще с апреля месяца. А тут август на дворе, они там сидят 5 месяцев, получается. Стоят в обороне и немцы, и наши, но плацдарм шириной 15 км, а глубина около 10–12 км. Тогда у нас в бригаде принимают решение создать сводный комсомольский батальон, со всех батальонов берут хороших ребят, комсомольцев, коммунистов, я уже кандидат в члены. В итоге меня назначили командиром отделения, в котором, кроме меня, еще 10 человек. Мы здесь в Слободзее тренируемся, к тому времени мы приблизительно уже знаем, как и чего у немцев выстроено. И тут нас отправляют на разминирование своих мин, которые на нашей территории размещены. Мы все разминировали полностью, очень хорошо получилось, потерь не было, все нормально, вдруг командир взвода говорит:

— Все, нам надо идти к пехотинцам, будем на передовой в окопах сидеть! Я не знаю, почему такой приказ, но, видимо, скоро наступление.

Полгода стоим друг против друга, немцы у себя подготовили поля глубиной до 150 метров, и наши здесь сидят в 25–50 метрах до еще не разминированных передовых полей, и у немцев от передовых позиций по 25–100 метров до полей, и вот мы сидим и ждем. Вдруг командир взвода говорит:

— Тебя вызывает командир стрелкового батальона. Иди, он тебе задание даст.

Этому батальону был придан наш взвод, я спрашиваю взводного:

— Что такое?

— По-моему, то ли через дня два, то ли уже завтра наступление.

Нам никто ничего не говорит, но уже немцы листовки бросили, там были такие слова: «Мы уже знаем, что 20 августа у вас наступление». А нам не говорят, и все. Пошел я к комбату, в маскхалате, вхожу, докладываю:

— Товарищ старший лейтенант, младший сержант Григорян, командир саперного отделения, прибыл по вашему приказанию.

— А, ну давай, подходи. Так, ты знаешь, где наши передовые минные поля?

— Приблизительно знаю, но вы мне сейчас точно на карте покажете.

Он в ответ говорит:

— Давай. В картах разбираешься хоть?

— Так точно, разбираюсь.

— Тогда смотри, вот батальон, 250 метров занимает участок обороны, вот здесь противопехотные мины (а это было всего 20–25 метров от наших позиций), дальше противотанковые мины, все это надо разминировать. Если ты мне хоть одну мину, черножопый, оставишь в земле, я не знаю, что с тобой сделаю!

Он, в общем, прав, но меня это так вывело из себя, так оскорбило, я молчу, а комбат продолжает:

— Каждый капсюль-детонатор в каске принесешь, я не скажу, сколько там мин. — И стучит пальцем по столу.

— Я и так знаю, — ответил ему, — у нас лежит карта минирования.

— Тем более, все.

— Можно идти?

— Можешь идти.

Я повернулся к нему и говорю:

— Нас пойдет 11 человек, там три черножопых, я не знаю, сколько из нас вернется, потому что вы сказали идти днем разминировать, под носом у противника. Мы выполним приказ. Но я посмотрю в наступлении, где вы будете, товарищ старший лейтенант. Вы меня оскорбили, я этого не забуду! Капсюли-детонаторы принесу.

— Как!

— А вот так, вы сказали: так вот, … мать. Понял? Я уже два раза ранен, а ты тут меня оскорбляешь. Ты не человек, ты собака. — Вышел и закрыл за собой дверь. Оборачиваюсь, смотрю, а землянка сделана в три наката, сам приготовил автомат и отхожу. Думаю, если он выскочит с пистолетом и начнет кричать, то расстреляю его, и все, черт с тем, что будет. Но знаете, я сразу понял, что если землянка сделана в три наката и он там сидит, мне понятно, что это за человек.

Я вернулся в наше расположение, тут же собрались командиры стрелковых рот, так по-человечески пожалели нас, потому что мы ведь должны идти на виду у противника, все 4 отделения, а это 44 человека, идут разминировать, мне дали 60 метров на 11 человек, а это ведь по 5–6 метров на человека. И так каждому. Документы мы отдали командиру взвода, офицеры, и те все понимают. У нас был такой Деденко из Запорожской области, такой добряк, он был таким же командиром отделения, как и я, говорит:

— Ну, Азат, давай, пока! — Мы все обнялись, целуемся, тем временем командиры рот и сказали своим пулеметчикам:

— Взять на прицел этих фашистов, чтобы никто не стрелял по саперам!

Все приготовились нас защитить. И сотни людей на передовой оказались в сто раз умнее, чем тот придурок. Но, к сожалению, и на фронте такие были.

Потом началось разминирование, во время которого из моего отделения погиб один узбек, подорвался на своей собственной мине ПМД-6, видимо, надавил в области живота или груди, естественно, взрыв. Вытащили его тело, между прочим, стрелки, которые нас прикрывали, потому что это же было днем. И я слышал его крик, когда узбека тащили через траншеи, когда мы уже закончили и вернулись, я увидел его мертвым. Только в моем отделении четверо были ранены, одному оторвало стопу, второму кисть — ранения остальных не помню. Но больше всего врезалось в память то, что со мной случилось в это время. На меня это подействовало, когда ребята подрывались, и я слышал крик моего узбека. И вдруг во время разминирования я почувствовал под локтем небольшой бугорок, или это мне показалось так, не знаю. Я же делал все очень быстро, потому что до вечера надо было закончить, ведь такую задачу поставил командир. Потом в темноте я ничего не увижу. Командир батальона в принципе правильно говорил, но в ужасно грубой форме, оскорбил меня. Так вот, я поднял локоть, щупом проверил, точно, деревяшка. Открываю дерн, там мина противопехотная, обычно все делал быстро, капсюль буквально отбрасывал, а здесь все сделал по всем правилам, установил чеку, маленький щупик, и вытащил, очень осторожно делал. Но потом позабыл и опять полетел, ведь время прижимает. Попадались и румынские двойные мины, на донную установку не проверял уже. В итоге полностью разминировал свой участок.

Все нормально, вот только нога у меня страшно болела. Я уже чувствую, что не могу ходить почти, санинструктор меня опять на плечи взвалил и отвел на кухню. А время такое, что уже темнеет, на вечер меня не отвезли, сказали, мол, повозок нет, сейчас наступление, так что я и остался там лежать, на кухне. В 6 утра я проснулся, и как раз началась артподготовка, сильнейшая, такая, какой я еще не видел. Сначала сильнейшие залпы «катюш», но не такие, как я видел, а здесь мощь какая-то новая. Я еле поднялся на какой-то бугорочек, сел, передний край наш и противника виден. Разрывы там, где немецкие позиции, видны прекрасно. Сам я находился, самое большее, в 150–200 метрах от наших «катюш». И тут же мощнейшая артподготовка. Такой я не видел, хотя и находился рядом, но даже мне не были слышны отдельные выстрелы, только сплошной гул как выстрелов, так и разрывов. На немецких позициях была сплошная каша, я специально посмотрел, от этих проволочных заграждений ничего не осталось вообще. Там была вот такая картина. Два часа длилась артподготовка, потом перестали стрелять по переднему краю, перенесли огонь дальше. И мне было видно, как слева пошла наша огнеметная рота, затем с криками «Ура!» пошла наша пехота. И тут стали поступать раненые, ребята и сапера одного привели, в ногу был ранен, начали тут же перевязывать, ждали повозку, и, пока ждем, я к нему подполз и спрашиваю:

— Ну что там, как?

— Азат, там из твоего отделения двое погибли.

— Как? Что случилось?

— Одна группа пошла в одном направлении, в метрах 30–50 от них шла другая. И вот немцы первую засекли, устроили засаду и поймали. А вторая сделала проход. А когда мы проходили немецкие траншеи, из той несчастной группы один валялся убитый, а второму проволокой отрезали голову, и она, и тело в проволоке завязаны были. — Это зверство немцев меня до сих пор удивляет, откуда такое в них было.

Отвезли нас всех в медсанбат, но я бы не сказал, что там много было раненых, потери были незначительные, потому что немцы здесь уже совсем не так сильны были. После такой артподготовки немецкая передовая не могла сопротивляться, как раньше, я не видел той пулеметной стрельбы, под которую мы атаковали, когда я служил в пехоте. Тогда немецкие точки словно оживали со всех сторон, а здесь нет. Сосредоточение наших войск, особенно артиллерии, было очень мощное, вдвое больше, чем даже на Сиваше, и еще больше, чем возле Большого Токмака, наша мощь уже чувствовалась.

Когда меня выписали, наши уже были в Измаиле, готовились к форсированию Дуная. И когда я пришел, все обрадовались, взводный говорит:

— Давай, принимай назад отделение.

— Пополнение есть? — спрашиваю его.

— Есть, конечно, четверо, т. е. вас всего будет 7 человек.

— Ну ничего, будет нас как в стрелковом отделении. Справимся.

Тут же дали автомат, саперную лопату, вещмешок, т. е. полностью экипировали, и мы пошли вперед. На пароме нас переправили на румынский берег, и мы пошли пешком. В этой операции, Яссо-Кишиневской, было окружено 22 немецких дивизии. Часть успела прорваться и проскочить через Румынию в Венгрию, но большая часть из них была ликвидирована. И как раз когда мы переправлялись, остатки немецких частей все еще шатались по виноградникам, их везде искали и ликвидировали специальные группы. Сопротивления эти окруженные почти не оказывали, нас не включали в группы, мы должны были заниматься разминированием или штурмом городов, все это было у меня еще впереди.

Дунай в этом месте был очень широк, и на различных лодках, понтонах мы пересекали реку, переправы там не было, видимо, она имелась в другом месте. Надо сказать, что дисциплина была потрясающая, страха не было, а ведь любое форсирование на самом деле это очень серьезная вещь. Настроение хорошее, везде наши самолеты, истребители полетели, «илы» летят, видели тогда снова американские самолеты «Бостон», где они бомбили, я не знаю. Но плавательных средств на нашем участке было очень много, понтоны, и чего только не было, переправлялось множество различных частей. А ведь кроме нас были и просто инженерно-саперные части, и ведь при каждой дивизии свои саперы имелись, а также отдельные саперные роты. Я переправился на пароме, мы смеемся, хохочем, как-никак уже на румынской территории, ведь это земля врага, слева нас обгоняют мелкие лодки, настроение у всех прекрасное.

И почему-то наш 60-й батальон собрался очень быстро после переправы, и мы пошли. В день делали 30–40 км, не очень при этом боялись противника, дело в том, что господство нашей авиации было неоспоримым. И вы не представляете, какое приподнятое настроение было в войсках, когда над нами барражировали наши самолеты. Свои в небе! Мы видели, как «илы» шли бомбить немецкие позиции и отступающих немцев, они ведь бежали, уже на переправе было 150–200 км от фронта. Они нигде не задерживались на нашем участке, вот на 2-м Украинском фронте они пытались немного сопротивляться, там шли на Белград через Трансильванию, а наш 3-й Украинский под командованием генерала Толбухина довольно быстро приблизился к болгарской границе.

Нас направили прямо на Бухарест, мы уже слышали, что Румыния хочет выйти из войны. И не только слышали, она вскоре действительно вышла из войны. Когда мы вошли в столицу, которую освободили 31 августа, тут король Михай объявил о том, что Румыния объявляет войну Германии, Антонеску сами они расстреляли. Румынская армия на нашей стороне, но население никаких торжественных встреч не проводило, не было и «Ура! Ура! Да здравствует русская армия!». Это нас еще ждало в Болгарии.

После Бухареста мы направились к г. Добруджа, затем к г. Силистрия, затем в г. Сливен. В начале ноября поступил приказ: «Погрузка батальона начинается с 8 ноября на станции Стара-Загора». Уже открыто говорили, что эшелоны пойдут до тех пор, пока можно идти, на Югославию. Я не помню, где мы разгрузились, но еще километров 70–100 оставалось до югославской границы. Там была остановка, каждый батальон получил свою задачу, свое направление, но сухпайки не выдали, кухни работали четко, вообще после Болгарии мы сухпайков не получали, был приказ всем частям обеспечить двух-трехразовое питание.

И потом мы стали двигаться к Белграду, по дороге уже были небольшие стычки, но серьезных боев не было, дело в том, что югославская армия совместно со 2-м Украинским фронтом на Белград шла, и немцы отсюда отводили войска, чтобы сосредоточиться под Белградом. Город пал 20 октября, мы шли немного южнее, немцы отступали к итальянской границе. И вот здесь, в горной местности, они начали здорово сопротивляться. 12-ю ШИСБр бросили вперед, чтобы разминировать проходы, но комбат всегда четко говорил на все требования от стрелков:

— Подождите, надо разобраться! — Посылал своих из штаба, и если что, всегда отвечал: — Подождите, зачем вам штурмовики, когда там какая-то мелочь. У вас же есть свои саперы, пусть они и делают.

Но в случае серьезного поля, если сверху команда пошла, то мы шли. Был там момент, когда под г. Ниш надо было разминировать серьезное препятствие. Мы подошли, рассказали нам обстановку, мы разминировали поле с полкилометра шириной, тут без потерь уже обошлось, мы уже опытные были. Кроме того, немцы тут торопились устанавливать мины и не могли отойти от своего шаблона, который мы хорошо знали. Они обязательно ставили мины друг от друга в 50–70 см, вот я не помню, чтобы они нарушали это правило, это мы тяп-ляп могли ставить, поэтому такое и разминировать трудно. Кроме того, они, как и мы, размещали мины в шахматном порядке. Когда мы все разминировали, на следующий день была назначена атака, и вот началась артиллерийская подготовка, мы готовились штурмовать город; пока мы разминировали, наша разведка уже изучала, где и какие укрепления, какие дома превращены в опорные пункты обороны, доты, дзоты, где там все. Мощная артподготовка — и пошла пехота вперед, мы за ними, но оказалось, что настолько сильно сработала артиллерия, и там, где, как мы считали, были замаскированы пулеметы и закопаны танки, ничего не осталось. Я видел 2 таких танка, так у одного ствол опущен, у другого башня свернута. Штурмовать там опорные пункты не было необходимости. Конечно, в нескольких местах пулеметы открывали огонь, тогда взводный приказывал:

— Саперы, ложись! — И все, пехота пошла, у них свои саперы.

Ансабль 12-й ШИСБр

После Ниша мы отдохнули немного и пошли в направлении на г. Самбор, уже югославы были с нами, они докладывали о передвижениях немцев. Немцы тогда уже сопротивлялись сильно, причем все сильнее, потому что они оставили город, но дальше уже венгерская территория, там идут бои. Венгрия — союзник Германии и продолжает сражаться на ее стороне. Пару раз два наших взвода участвовали в разминировании немецких позиций, наш взвод не попал. Но потерь никаких не было, быстро все сделали, и пехота пошла. Подходили мы к г. Печь, в это время наши взяли Белград окончательно, мы недалеко были, слышали, как эти бои шли, раненые мимо проходили, кстати, пленные немцы рассказывали: за месяц до освобождения американцы жестоко разбомбили город, это позорище было. Для чего, спрашивается, эти летающие крепости сделали такое? Конечно, были большие потери со стороны населения. Но немцы не хотели сдавать город, несколько дней шли бои. Мы же подходим к Будапешту, и помню такой случай. Батальон остановился в деревне, дороги развезлись до ужасного состояния, машины стоят, пехоте тяжело идти даже, понимаете? И поступила команда с чего-то вдруг собрать местное венгерское население ремонтировать дороги, наш взвод этим занимался, остальная часть роты была на передовой и разминировала.

Мы подходим к таким населенным пунктам, как Будакеси и Будафок, это уже не что иное, как пригороды Будапешта, немцы здесь не минировали, видимо, не успевали. И мы вошли в город, немцы кое-где постреливали, подходим, нам говорят, что нужно взять здание, где засели немцы, я попросил стрелков, мол, постреляйте из пулемета, они дадут очередь, мы уже видим, из каких этажей, где и чем стреляют. Нас интересует первый этаж, и вот я помню, как стемнело, командир взвода сформировал три группы, а четвертое отделение в запасе у него. Мы снарядились: в руках автомат ППШ, в вещмешке 6 гранат, как ни удивительно, уже капсюль был заранее вкручен, а то когда я буду его в бою вкручивать. Лимонка была надежная граната. Чтобы она взорвалась, нужно было нажать на скобу, вытащить чеку, и только тогда через 3 секунды после броска она взрывается, так что мы не опасались. У каждого было по 6 гранат, вообще это не регламентировалось, брали, кто как хочет, но разве можно тут экономить, мало ли что, мы брали побольше. У меня было 2 диска к автомату, один в автомате, один в вещмешке, в каждом 71 патрон, с собой в вещмешке еще один пустой диск, если эти кончатся, чтобы я мог укрыться и набить новый. Дело недолгое. Взрывчатку с собой не брали, и из нас только один взял противотанковую гранату на всякий случай, она нам не нужна, это была очень опасная вещь, ведь взрывная сила полкилограмма тола, шутка, что ли. Три больших дома перед нами, у меня в отделении 9 человек, помню, что улица называлась Бильбо. Стемнело, мы потихоньку подкрались, ползком распределились, подползаем, и я им сказал:

— Как только кто-то выстрелит со стороны немцев, немедленно бросаем в подвал одну гранату каждый и в окна первого этажа.

И тут как раз раздался выстрел с верхнего этажа, мы бросили лимонки, взрывы, и мы мгновенно ворвались на первый этаж, и тут же два человека в подвал, там никого не оказалось. А вот на первом этаже несколько человек убиты и двое ранены. Я знаками приказал немцу перевязать его товарища, который лежал на полу. Наши вступили в схватку с засевшими на верхних этажах, тут я крикнул по-немецки, и немцу приказал кричать, говорю ему:

— Кричи, чтобы спускались и сдавались, иначе все они будут расстреляны или убиты. Пусть спускаются вниз и сдаются.

Слушаю: прекратилась стрельба. Я одному немцу говорю:

— Перевяжи их, иди и скажи, что мы не фашисты, не гестаповцы, а советские люди, мы не можем расстреливать раненых или пленных. Понимаешь?

— Ферштейн, ферштейн. Я, я, херр официре?

— Их нихт официре, — ответил я. — Иди.

В общем, может, обороты у меня были неправильные, но слова правильные. И слушай, один пошел, шум там какой-то, и вот он спустился к нам и приносит оружие, гранаты, потом потихонечку спускаются немцы с поднятыми руками. Представляешь? Их было там 7 человек: здесь 2 раненых, 3–4 были убиты. Все, дом взят. Я быстренько послал человека к командиру взвода, тот пришел со своим резервом, пленные в одной комнате, мы не охраняем даже их, они сидят себе. Нам принесли кушать, мы немцев немного угостили хлебом и американскими консервами. Так вся наша бригада, в том числе мое отделение, 2 дня брала дом за домом. И все, все дома мы взяли.

Во время штурма произошло два события в бригаде. Ст. сержант из другого взвода нашей роты, года на полтора старше меня, прошел Сталинград, и с ним еще 3 человека получили приказ на лодке подъехать к взорванному мосту, он соединял Буду с Пештом, проверить, в каком он состоянии, можно ли туда как-то проехать, а то немцы не давали нам подойти к нему, он находился недалеко от Королевского дворца. Ну и пошли они, представьте себе, оказалось, что немцы охраняли этот мост, они обстреляли их, наши еле-еле вернулись. Сказали, что разведка оказалась опасной, доложили только, что мост очень серьезно поврежден, и ни танки, ничего из техники не пройдет. Кроме того, во время штурма погиб тот самый казах-пулеметчик, он уже был командиром отделения, ходил с пистолетом, такой храбрый человек, из второй роты, уже имел ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медаль «За отвагу», в то время сержанту получить такие награды было не так-то просто. И вот каждый в его отделении взяли по две противотанковые мины, они хотели подложить их для подрыва под Королевский дворец, но тут начался обстрел, и они решили переждать его в огромной воронке. К несчастью, в их укрытие попал снаряд, мины сразу же сдетонировали, и все погибли, 8 или 9 человек, в том числе казах. Это был настоящий траур для нашего батальона. На следующий день ночью тревога. Бежит командир взвода и кричит:

— Немедленно разбирай оружие, все берите, больше не придем сюда!

— Что такое? — раздались непонимающие голоса.

— Немцы прорвались из Королевского дворца!

Вот теперь я могу сказать, как прорвались, — основная часть через канализационные трубы прошла, там же диаметр в рост человека, и так они оказались у нас в тылу, ведь штаб бригады там и располагался. И колоннами в час ночи шли немцы: темно, впереди и по бокам были «власовцы», они кричали: «Все, немцы сдались!» И такие колонны прошли до тех пор, пока их не раскусили, но передовые части уже прошли. А это 40 тысяч, во главе с генералами. Их командир знал, что ему грозит расстрел за парламентеров. И вот в это время, как мы выскочили, началась стрельба, информации нет, смотрю: машины наши уже подошли, ведь штаб бригады был полностью моторизированным. Все, мы выносим сейфы, документацию, знамя. И за каких-нибудь 10 минут мы двинулись дальше, а куда, я-то солдат откуда знал. Едем, выехали почти за город, я не пойму до сих пор, как так получилось, но под нами была железная дорога, высота от моста до нее метров 10–15, не больше, и длина моста небольшая, метров 20, проехали его, и вдруг с той стороны бежит пехота, человек 30–40, их окликнули:

— Что такое?

— Немцы идут! Огромная колонна! Их тысячи!

Тогда вперед выходит наш командир бригады и говорит:

— Ну, кто из вас хоть немного не трусливый, а то мы за 40 немцами бегать не будем.

— Нет, — спокойно ответил кто-то из стрелков, — колонна немцев действительно очень большая, мы еле оторвались от них. Двое легли, видимо, они погибли, а мы вот оторвались в итоге.

Павлов подумал, что делать, потом приказал немедленно из машин вытащить документацию, особенно секретную, и все ценное, все сделали очень быстро. Пошла перекличка, нас оказалось всего человек 70, не больше. Офицеры, машинистки и наш взвод, 30 человек. Тогда мы пошли к мосту быстрым темпом, и уже слышим топот огромной массы людей. Видимо, метров 100–150 от нас, комбриг приказывает:

— Немедленно занять оборону впереди моста! И за мостом!

Сашка Шалохин мне говорит:

— Давай здесь будем, впереди моста!

— Да ты с ума сошел, какое «впереди моста»? — Но он же на 4 года моложе меня, наш сын полка, поэтому ему объясняю: — Ни в коем случае, немедленно за мост идем и еще дальше.

И мы легли около каменного указателя пути, по обе стороны от дороги, их там было два. Лежим. Топот-топот-топот, и вдруг абсолютная тишина. Никто не стреляет, у нас все готово, а колонна стоит в 40 метрах от моста. И что характерно, это была ночь с 12 на 13 февраля 1945 г., вдруг раздался крик «Ура!». Мы думаем, елки зеленые, тут немцы, и вдруг такой крик. Но там, видимо, были власовцы, крик и шум подняли, гранаты бросили. Но мы не бежим, они хотели психологически нас взять, чтобы мы побежали, как та пехота. Но никаких, мы не только не побежали, но и открыли огонь на поражение, прямо море огня, видно все четко, белый снег кругом, хотя луны не было, и пасмурная погода была, температура 1–2 градуса мороза, но все равно все видно. И опять абсолютная тишина, минуты 2 прошло, то же самое повторилось, но теперь пошли немцы напролом. Мы стреляем, но я вижу, что уже наши сцепились с немцами в рукопашную, несколько человек упало вниз, кстати, упал вниз и замначштаба подполковник Александров. Потом он, как ни удивительно, жив остался. Мы дрогнули, такая огромная масса, отступаем, побежали назад метров 200. Вообще, представьте себе, идет дорога, а сверху косогор большой, и чувствуется, что там дома, это были дачи. И тогда командир бригады приказал:

— Немедленно принять вправо и засесть в дачных участках!

Нас-то была горстка, а как позднее мы узнали, на нас шла колонна в 2000 человек! Какие умные были наши командиры, приказал комбриг:

— Не стрелять! — Он знал, что немцы уже двигаются туда, где их ждут, видимо, по рации ему сообщили. И тут же добавил находившемуся неподалеку мне и Юрке Поплавскому:

— Ребята, быстренько снимите знамя, а древко выбросьте!

Мы раз-раз, и все сняли, древко куда-то отбросили, Панчевский же взял знамя и обернулся им вокруг живота и говорит:

— Вот теперь я спокоен за знамя!

Через 10 минут топот прекратился, а уже 5 часов утра, февраль, еще не светает. И вдруг где-то полшестого мы услышали такой грохот, такие взрывы, я даже подумал, что же могло так взорваться. Потом мы прислушались и поняли, что «катюши» бьют, и когда в 6 утра, уже светало, комбриг говорит:

— Спускайся вниз! Все! Покончено с немцами.

Выходим, быстренько шофера побежали за машинами, кстати, все было цело. Ждали мы, они подогнали машины, видимо, немцам было не до того, и они ничего не испортили. И тут оказалось, что один наш старший лейтенант спал в машине, в кузове, машина была закрытая. И представляете, все проспал бы, но тут один немец, видимо из колонны, начал шарить и увидел, что лежит офицер, сразу ему сказал:

— Афштейн! — т. е. «встать!»

В итоге в кузов залезли два немца, наш старший лейтенант лихорадочно соображает, что же делать, он немного немецкий язык знал и говорит им:

— Ну, на что вы рассчитываете? Вас ведь все равно разобьют! Давайте-ка сдавайтесь в плен, а я вас приведу к своим. Я даю слово офицера, что вы станете пленными. Но только сейчас же сдавайте мне оружие.

Представляете, тогда немцы сдали ему оружие, колонна прошла, он же их взял и привел к нам. Александрова, к счастью, не было, тот был очень жестоким, если только узнает, что эсэсовца привели, сразу расстрелять требует. Привел к начальнику особого отдела, полковнику, немцев — сразу в военнопленные, а вот старшего лейтенанта три дня таскали, он уже и не рад был, что привел их. Все подозревали, что это такое, как это он немцев привел, может, он сам шпионом стал. Вдруг завербовали, в то время вообще до дикости доходило. Но в итоге его отпустили конечно же. Наш комбриг Павлов и полковник Степанидин своих не сдавали.

Мы сели на машины и поехали. Вдруг машины остановились, наш шофер сбегал и выяснил, что проехать невозможно. В чем дело? Оказалось, что по немецкой колонне ударили 2 дивизиона «катюш» и вся колонна превратилась в месиво. Это был кошмар! Я своими глазами видел то, что было. Тут был лесочек такой, видимо, они пытались в нем спрятаться, но их и там залпы накрыли. Короче, проехать было невозможно. Мороз 2–3 градуса, тела уже начали подмерзать, мы освобождали от трупов дорогу. Сколько в живых от них осталось, я не знаю, пехота, видимо, в плен взяла. Вот это мне запомнилось, было уже 13 февраля. И мы услышали по радио приказ Сталина о том, что Будапешт освобожден, голос Левитана. А потом нам стало известно: человек 70 во главе с генералом все-таки прорвались. Но что такое 70 против 40 тысяч! Из них 10 тысяч мы взяли в плен.

После Будапешта наш взвод перевели обратно в батальон, и всех нас направили на Секешфехервар, дело было в том, что во время боев немцы повторно ворвались в этот город, и наш госпиталь не успел уйти, около 100 раненых и весь медицинский персонал был вырезан. Ну, две армии, фашистская и наша, но где же милосердие, как же можно было, какими зверюгами надо быть, чтобы уничтожить госпиталь и расстрелять там всех?! И вот мы подходим к этому городу. В это время немцы начали очень серьезное танковое наступление, целая армия танковая была у них, прямо перед городом. Они давили очень сильно, и наши начали отступать, елки зеленые. Что делать и как быть? Немцы очень сильно прорвались, им оставалось до Дуная 30–40 км, если дойдут, то весь фронт будет окружен. Поэтому сопротивление наше было мощным, все заняли оборону, а наша бригада была брошена на передовую, чтобы не дать немецким танкам пройти. И что мы делали: видим передний край немцев, до него 200–300 м, тогда ночью вся рота, каждый сапер берет по 2 немецкие противотанковые мины (не хватало мин, мы таскали ящики с толом), копаем, зарываем без всякой схемы, без ничего, и даже карт не делаем. По фронту ясно, а в глубину метров 50, не меньше, и все за одну ночь. Как все заминировали, что удивительно, противопехотные мины мы не ставили. Тогда я не мог понять причины, теперь же понимаю, как все продумывали — немцы высылали танки, мы отбиваем, а потом опять пойдем в контратаку сами. И что бы мы делали с нашими собственными минами? Это серьезная вещь, сами же подорвемся. И вот пошли немцы, а наши окопы, казалось бы, так близко, всего 200–300 метров, и в глубину еще до километра, мы и пехота, пушки стоят на прямую наводку, 76-мм уже были нового образца, мощные, 45-мм уже к тому времени отпали. Некоторые танки были закопаны.

И началось знаменитое Балатонское сражение, немецкие танки пошли, но знаете, такое у нас было настроение, страха не было никакого, все понимали, что уже 1945 год, наши под Берлином стоят, Зееловские высоты видны. И вот тут немцам дали. Немецкие танки не могли пройти, подрывались на наших минах, а потом ударила наша авиация, она господствовала полностью, наши штурмовики так пикировали на немецкие танки и пехоту и в таком количестве, что на земле разверзся ад кромешный! Мы счастливы были, смотрели на все это, а сами находились чуть дальше от передовой, готовы были контратаковать, у нас, как всегда, гранаты, одна висела у меня всегда на поясе, и автоматы. В этот день мой взвод не получил противотанковые, но в роте два взвода получили противотанковые, они сидели в окопах, и если только танк подошел к ним, то они пропускали его и сзади били, или бросали прямо под гусеницы. Это было очень непросто, потому что противотанковые гранаты, они ведь мгновенного взрыва, т. е. пока она летит, ты должен успеть лечь или юркнуть обратно в окоп. Тут мы сделали интересную вещь — вырыли один окоп, и в метрах 50 другой окоп, был такой тонкий канат, привязали 2 мины на каждой стороне каната. И я мог дернуть себе или мой товарищ в соседнем окопе, и как только один танк прорывался, мы подтягивали мину ему под гусеницу. Это был мелитопольский опыт, как мне рассказывали ветераны бригады из моего отделения, тогда наши впервые из подвалов применили такую тактику.

Остановили немцев, у них были такие огромные потери, что страшно, появились потом наши танки, авиация безраздельно господствовала в воздухе, немцы отступали до Секешфехервара, где окопались капитально. Я очень хорошо помню, как к нам пришел командир взвода и сказал:

— Тут требует командир стрелкового полка от саперов представителя, чтобы он был у него под рукой. Кого же послать? Нужен грамотный человек, подойдет только командир отделения. Короче, Григорян, иди!

— Да что такое, мое отделение пойдет, я же командир:

— Ничего, отделение я беру на себя, а ты иди, найдешь с командиром общий язык, я тебя знаю.

Пошел я, сутки я был возле комполка. Он был по званию майор, фамилию не помню. Штаб его в окопах, там такое хорошее оборудование, я сидел от него в 10 метрах, меня представили как сапера из 60-го батальона 12-й штурмовой инженерно-саперной бригады. Он окинул меня взглядом и проговорил:

— А, сапер, там уже разминирование идет. Свои саперы и ваши стараются.

Была небольшая возвышенность, на ней окопы, и полк там засел. Командир полка работал очень четко, без шума, телефоны там и рация, постоянно говорил:

— Так, что в этом доме? Что с этой кирхой?

— Там пулемет, — я слышу, как ему отвечают.

— Так сделайте что-нибудь!

— Уже сколько раз стреляли, ну никак не можем попасть из пушки. Снаряд мимо пролетает, и все.

— Тогда снайперов посадить в дома.

И вот так, четко, шел штурм города. Рано утром начался штурм. Саперы перед этим все разминировали, доложили ему, что минные поля немецкие полностью сняты. Артподготовка длилась всего один час, для того времени уже короткая подготовка. Но была очень мощная, и пехота пошла, вдруг комполка докладывают:

— Ворвались в город.

— Хорошо, немедленно ликвидировать очаги сопротивления. Будьте внимательны.

И тут докладывают по телефону, что командир одного из батальонов подорвался на мине. Командир полка аж вскипел весь:

— Как на мине?!

— Да, оторвало руку.

Он на меня смотрит:

— Что такое, чей это участок?

— Товарищ майор, — отвечаю ему спокойно, — как на мине, если оторвало руку? Прошу вас, надо разобраться, у нас ведь обычно наступают на мину, как правило.

— Правда, — задумался он и говорит в трубку: — Ну-ка разберитесь, что там такое!

Наконец через минут 20 ему докладывают, что не на мине, а снаряд разорвался. Тогда он повернулся ко мне и говорит:

— Спасибо, сапер.

И наши пошли, штаб двинулся за ними. Причем мы шли пешком, даже командир полка! Город уже взят, там небольшие бои продолжались, но немцы уже бежали, у них потери были огромные, в наших частях намного меньше, потому что наша и авиация, и артиллерия имела громадное превосходство над немецкой, кончилось то время, когда мы пригибались к земле. Вели человек 50 немцев, я помню, командир полка приказал:

— Немедленно разобраться, все ли немцы. Есть ли среди них власовцы?

Нашли одного, и тут же майор приказал его расстрелять, приказ был выполнен немедленно. Я, например, считаю, что мы не брали в плен власовцев; если он сдавался, были такие случаи, хотя я их сам глазами не видел, но говорили, что вот там власовец сдался. Таких не расстреливали, потому что туда попадали по-всякому. Но если он дрался, а мы его пленили, то таких мы не щадили и расстреливали. По крайней мере, я не видел, чтобы какого-нибудь власовца пожалели.

После Секешфехервара нас бросили под Веспрем, походными колоннами, немцы удирают на машинах, а мы снова пешком их догоняем. Повозки проносятся, машины, но мы топаем пешком. Танки шли впереди нас, входили в прорыв, в качестве десанта нас не использовали, там сидела наша пехота со своими же полковыми саперами. И пошли, а немцы отступали очень крепко, здорово. Вот уже март, и мы были в Австрии, стали подходить к Вене, сказать, что немцы здорово сопротивлялись, нет, но бои были. В боях за взятие Вены принимали участие два наших батальона в качестве танкового десанта 57-й и 59-й, а наш 60-й шел во втором эшелоне, мы даже не понадобились. Ведь наш опыт был уже колоссальный, а у немцев под конец дрались мальчишки из «Гитлерюгенда» и 50–55-летние старики, ведь потери немцы за войну понесли огромные. Несколько человек из саперов погибли, но мы захватили Вену 13 апреля. И хоронили их с почестями, у меня осталось даже фото, там погибло 3 человека.

Как были организованы штурмовые группы в Будапеште?

Я знаю, что была группа подрыва, которая отвечала за взрыв здания, потом отделение целое вместе с огнеметчиками, они отвечали за штурм зданий, к которым было трудно подобраться. Мы очень берегли людей, когда мы подходили к Будапешту, командир роты собрал всех командиров взводов, я находился недалеко и слышал, как он говорил:

— Вот наш район штурма в городе, немедленно изучить, где расположены минные поля, где какие укрепления. И мне доложить, причем сделать карту с нанесением всех укреплений, я должен доложить комбату.

То есть наши командиры уже имели всю необходимую информацию, знали, кого и куда направить. Вот мое отделение входило в группу, которая отвечала за следующее — если где-то между зданиями немцы сделали дзот, мы ночью должны были разминировать участок перед дзотом, а потом днем говорили нашим пехотинцам, они подводили «сорокапятку» и на прямой наводке уничтожали дзоты, 45-мм снарядов вполне хватало. И вот я был удивлен, что, когда подвели мощные 203-мм орудия, то они плохо брали Королевский дворец.

В городах сталкивались ли со случаями минирования немцами входных дверей?

Да, в Будапеште было два случая, когда вдруг начали стрелять мы по зданиям, и тут произошел взрыв дверей, тогда взводный нам сразу сказал:

— Все, ребята, осторожно, двери будут заминированы.

И после этого не было случая, чтобы кто-нибудь подрывался, потому что мы обязательно открывали стрельбу, или солдата с ПТР приглашали из первого взвода, он бил по двери, и если была мина, то сразу взрыв происходил.

Конец войны. Виннер-Нойштадт, 1945 г.

После Вены мы в сильных боях не участвовали, потому что немцы старались убежать от Советской армии туда, к американцам, через австрийские Альпы. В Вене на окраине мы обосновались, вся бригада, город, кстати, не был сильно разрушен, но 1 или 2 бомбы упали на знаменитый Венский оперный театр, на купол. Я же музыкант был в детстве, мне интересно, и я другу говорю, мол, пойдем, посмотрим. Приходим, купол разрушен, но разрушений сильных не было, в целом здание хорошо сохранилось. Думал я, что же мне на память оставить, в итоге отрезал бархотку и в карман положил. Куда она потом делась, до сих пор не знаю.

Война закончилась! Виннер-Нойштадт, 1945 г.

В Вене мы стояли недели полторы, кстати, стояли в эсэсовских казармах. Ничего там не указывало на прежних хозяев, наши квартирьеры все заранее посрывали к черту, когда готовили казармы для нас. И в это время мы посетили могилу Штрауса, официально начальник политотдела приказал всем батальонам солдат повести на могилу великого австрийского композитора. А потом мы пошли дальше в г. Виннер-Нойштадт. В итоге обосновались там. Это был конец апреля — начало мая 1945 г., город абсолютно не был разрушен и от него уже пошли Альпы, нашей роте дали трехэтажный коттедж, мы обосновались, Ростика забрали в управление батальона, а мы с Юркой Поплавским так и вместе в одном взводе. Свободно себя чувствуем, ходим по населенному пункту, и было где-то 8 мая, мы спим, отдыхаем, но вооружены, все как полагается, у Юрки Поплавского даже пистолет был, он его где-то у немцев нашел и спрятал, ни мне, никому не говорил. И вдруг в час ночи командир роты кричит:

— Тревога! Занять круговую оборону!

— В чем дело? — спрашиваем мы.

— Наверное, — отвечает взводный, — власовцы сюда прорвались.

Еще этого не хватало, мы заняли круговую оборону, я приготовил гранаты, Юрка говорит:

— Вот елки зеленые, ведь скоро конец войны, а эти собаки прорвались!

Тем временем стрельба все ближе. Били-били, и вдруг бежит солдат, в 2 часа ночи, и кричит:

— Товарищ капитан! Победа! Заключили мир!

Боже, как мы начали стрелять, Юрка Поплавский от радости, он же здоровый такой был, даже гранату взял и бросил метров на 100, командир роты бегает между нами и орет:

— Прекратить стрельбу! Сволочи, что вы делаете, своих же побьете!

Однополчанин Хальковский, Румыния, Морены, 1946 г.

Но мы стреляли до тех пор, пока не осталось патронов в диске автомата. Так что я закончил войну младшим сержантом, командиром саперного отделения 60-го отдельного ШИСБ 12-й Мелитопольской орденов Красного Знамени, Суворова II степени, Кутузова II степени и Красной Звезды штурмовой инженерно-саперной бригады. Я в годы войны был награжден орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», «За взятие Будапешта» и «За взятие Вены», «За освобождение Румынии» и «За освобождение Болгарии».

Из Австрии домой. 1945 г.

Когда закончилась война, мы оставались в Австрии до июня 1945 г., после я уже был в оркестре как музыкант, вся бригада через Австрию, Венгрию, Румынию отправилась пешком. Из Румынии мы ушли в октябре 1945 г., шли по Молдавии, по всей Украине, затем через Ростов в Краснодарский край, в итоге через Тбилиси пришли в Мцхету, древнюю столицу Грузии. Там мы стояли какое-то время, оттуда нас уже не как 12-ю ШИСБР, а как 83-ю инженерно-саперную бригаду перебросили в Цхинвали, и там мы стали 37-м инженерно-саперным полком, в котором я прослужил до 1947 года.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Осипов Сергей Николаевич

Я родился 31 августа 1921 года в селе Дмитровское Медновского района Тверской области. Родители были крестьянского происхождения. Окончил десять классов в 1939 году. В те времена требования были серьезные, нужно было стремиться к учебе и дисциплине. В августе сдал конкурсные экзамены в Московский институт стали имени И. В. Сталина. Так как у меня квартиры не было, то жил в Подмосковье в общежитии. Надо было ездить электричкой на учебу. Денег не хватало, поэтому мы садились без билетов, нас все время ловили и штрафовали, после чего давали в институт информацию об этом, но ее бросали в корзину. Была взаимная договоренность между студентами и администрацией института, потому что с нас нечего было взять. Проучился один месяц и восемь дней. Почему? Потому что меня забрали в армию. Всех первокурсников призвали, ведь в сентябре произошел освободительный поход на Западную Украину и Белоруссию, нужно было новое пополнение для войск. Направили в 390-й гаубичный артиллерийский полк 17-й стрелковой дивизии. На вооружении у нас стояли орудия калибром 122-мм и 152-мм. Вскоре выдвинулись в Прибалтику, на границу, где уже стояли немцы. Я сначала был рядовым, потом, после обучения в полковой школе под руководством капитана Линькова, стал сержантом. Выполнял обязанности командира радиоотделения радистов. В моем отделении служил рядовым будущий писатель Михаил Стельмах. Мы с ним крепко подружились, потому что я заметил, как он катает пушку и при этом по вечерам что-то пишет. Решил, что ему делать при орудиях, лучше пусть станет радистом. В отделении сложился дружеский коллектив: я и украинцы Романченко, Медведь и Стельмах. Что интересно, тогда у нас в головах ни у кого не было понятия национальности, и не важно, кто ты: еврей, украинец или русский. Так вопрос вообще не ставился. Сейчас национальный вопрос раздувают, все делают так, лишь бы была вражда. А надо наоборот, чтобы всегда была дружба, пусть даже методом уступок. Когда двое спорят и каждый старается победить, то культурный человек должен уступить по каким-то вопросам, чтобы выиграть в других. А со Стельмахом так получилось, что мы с ним стали вместе засиживаться по вечерам. За мной, как за командиром отделения, был закреплен учебный класс, и после команды «Отбой!» все идут спать, а я учу Уставы, чтобы экстерном сдать экзамены на среднего командира запаса. Михайло Стельмах же рядом что-то пишет.

С. Н. Осипов, 1945 год

До лета 41-го мы стояли в лагере под Москвой, в бывшем имении князя Юсупова, а к июню 1941 года 17-я стрелковая дивизия была передислоцирована в район Полоцка. Потом нас выдвинули ближе к границе, 22 июня мы находились в 50 километрах к востоку от Лиды. Война началась неожиданно, никто этого не ожидал и не знал. Конечно, общая подготовка к войне велась, но никто не думал, что Германия нападет так скоро. Все утро 22 июня мы видели в небе только немецкие самолеты. Не понимали, в чем же дело, почему наших самолетов нет. Все страшно возмущались этим фактом, ведь не знали, как складывалась обстановка в первые дни войны. Стрелковые полки дивизии контратаковали наступающего врага, а наш 390-й гаубичный артиллерийский полк, который недавно перешел с конной тяги на механическую: орудия возили трактора, решили приберечь, и мы начали отступать по белорусским лесам. Отступали к Минску, морально тяжело переживалось это дело, мы были воспитаны наступать, а не отходить. Первые бои с врагом были тяжелыми, честно говоря, даже не хочу вспоминать этот период, он был очень и очень трудным. Я, как радист, в боях не участвовал, мог только беспомощно констатировать тот факт, что наши маломощные рации 6ПК абсолютно не отвечали реалиям маневренной войны.

Остатки полка отвели в Гороховецкие лагеря под Горьким на переформировку. Как-то летом приехал к нам неизвестный майор, нас выстроили, и мой товарищ, Коля Гончаров, высокий и статный парень, что-то разузнал и кричит мне: «Осипов!» Я не вижу, где Коля, тогда он выскочил из строя и машет рукой, мол, давай сюда. Я подхожу к нему, и он шепчет: «Приехали набирать десятиклассников в военно-инженерное училище!» А у меня тогда было понятие, что в таком училище будут обучать копать траншеи саперной лопаткой. Поэтому, когда майор Осипов, наш будущий командир батальона, подошел к нам, я не испытывал радости, но вскоре переменил свое мнение.

Нас определили в Ленинградское Краснознаменное военно-инженерное училище имени А. А. Жданова, которое было эвакуировано в Кострому. Учили нас кадровые военные. Обучали всему, что требовалось: сначала общеобразовательным дисциплинам, затем чисто военным по специальности. В инженерном деле перечень специальностей весьма и весьма разнообразен, я попал в 1-ю роту и стал понтонером, а Коля Гончаров в 10-й роте изучал минное дело. Вскоре мы с Гончаровым стали старшинами своих рот. Комбат Спицын даже стал давать мне на выходные бессрочную увольнительную, и в целом относился с большим доверием. Но были и сложности. Обучавшие нас офицеры, воспитанные старой кадровой армейской школой, на занятиях предъявляли высокие требования и грозили самым слабым курсантам отчислением. Тогда вмешался начальник училища подполковник Александр Давыдович Цирлин. Он пришел на занятие к майору Соломонову, который показывал нам макеты понтонов на учебном столе. Внезапно заходит Цирлин, видный и представительный мужчина. Соломонов спокойно ведет занятия, начальник училища спрашивает: «Майор, кто у вас самый слабый курсант?» Тот отвечает, что курсант Мирошник. Цирлин замечает: «Товарищ Мирошник, подойдите к столу с макетами». Подошел, начальник указывает на один из макетов и интересуется: «Это что?» Мирошник четко отвечает, что полупонтон, рядом расположен полупрогон. Тогда Цирлин говорит: «Товарищ Соломонов, так он же знает, а вы говорите, ничего не знает». Понимаете, какой подход? Не хватало офицерского состава на фронте, нельзя было негодных отчислять. Надо всех учить. Дальше Александр Давыдович задал новый вопрос: «А кто у вас сильный?» Соломонов называет меня, Цирлин мне несколько вопросов задал, я ответил, потом задал еще несколько вопросов, намного сложнее, на которые не удалось ответить. Начальник училища заметил: «Вот, товарищ Соломонов, видите, что и сильные не все знают. Продолжайте занятия». И ушел. Это был метод умного человека. С этого времени Цирлин меня запомнил, и до самого конца его жизни мы с ним были дружны, встречались, я у него неоднократно гостил на квартире в Москве.

Нас выпустили в мае 1942-го и направили на фронт. Я попал под Харьков. Сначала определили заместителем командира саперной роты. Но там я пробыл недолго, вскоре перевели в 107-й отдельный моторизированный понтонно-мостовой батальон 2-й отдельной понтонно-мостовой бригады, заместителем командира 2-й понтонной роты. Этому батальону, с которым я прошел всю войну, 31 марта 1943-го был вручен орден Боевого Красного Знамени, а за форсирование реки Тиса 31 октября 1944 года ему присвоили почетное наименование «Сегедский».

Перевод в понтонно-мостовой батальон спас меня от окружения в Харьковском котле. Первую переправу я наводил через Дон в станице Вешенская. Тяжелейшая была переправа, о ней даже и рассказывать тяжело, потому что бомбежка была сильнейшая, ведь что такое мост на реке — это не то, что самолет ищет цель, тут все четко с воздуха видно. Но выполнять задачи надо, и переправу держать также нужно, ведь переправляли отступающие войска. После того как все смогли перейти на другой берег, мы отступали вплоть до Сталинграда.

Первый бой оказался для меня очень поучительным, потому что я заметил, что немецкие самолеты, когда бомбят переправу, то пикируют, как правило, в середину моста. Поэтому бомбы обычно падают на мост или понтон ближе к берегу, ведь они еще по инерции летят на некоторое расстояние. И кроме того, последние бомбы вражеские летчики обычно сбрасывают при выходе из пике, поэтому между окончанием мостового настила и берегом образуется своеобразная «мертвая зона», где при бомбежке даже осколки не летят. Причем что такое аэродинамические расчеты, я тогда не понимал, но интуитивно уже чувствовал это дело.

Когда мы переправились через Волгу, то стали держать переправы напротив заводов «Баррикады», «Красный Октябрь» и тракторного. Непростое это дело, ведь на мосту пехота, от летчика деваться некуда. Командир зенитного взвода, переданный в мое распоряжение, решил выкопать землянку подальше от переправы, на берегу. Я подошел к нему и приказал копать ее ближе к берегу. Многие солдаты крутили пальцем у виска, мол, молодой командир от тяжести боев рехнулся. Когда же произошла первая бомбежка переправы, наши старые позиции заняла какая-то стрелковая часть. Мы все уцелели, а бомбы попали точно в то место, где первоначально хотели копать землянку. Так что моя голова соображала, а солдаты стали без разговоров все делать так, как я прикажу.

Когда начались бои за сам город, мы первое время стали возводить мосты для подкрепления. Но это оказалось невозможно: только ночью наведем мост, как днем его немцы разобьют в щепки. Опять ночью наведем, и снова тот же результат. В итоге решили от мостов отказаться, и перешли на паромные переправы. Паромы по ночам таскали бронекатера. Наш батальон обеспечивал переправу войск 62-й армии. Сначала мы перевозили их на острова Зайцевский и Спорный, затем на лодках, реквизированных у населения, переправляли солдат в сам город. Из-за артобстрела лодки приходилось постоянно смолить и чинить, а это очень трудоемкая работа. Да еще и представьте, как ночью мы перетаскивали их от протока Денежная Воложка через остров, чтобы переправлять войска дальше. И все это под бесконечными авианалетами и артобстрелом. Люди валились с ног от усталости. Но это еще ничего, вот стрелки, те несли страшные потери. Так получилось, что мы часто обеспечивали переправу подкреплений и боеприпасов для 138-й стрелковой дивизии, которой командовал полковник Иван Ильич Людников, каждую ночь налаживали связь со Сталинградом. Эта дивизия за несколько недель боев переформировывалась на моих глазах три раза. Что это такое? Погибло людей столько, что хватило бы на два полных состава. В нашем батальоне я бы не сказал, что были большие потери. Старался беречь людей.

Здесь мы научились делать и ложные мосты. Точнее, командование научилось. Нам приказали навести мост на остров Спорный. За ночь навели — днем началась бомбежка. Тогда я звоню комдиву стрелковой дивизии Ткаченко и докладываю: «Как же так, мост навели, войск нет, а бомбят беспрестанно, при переправе люди могут погибнуть!» Комдив ответил неожиданно: «А, бомбят, это очень хорошо». Тогда я понял, что нам приказали возвести ложный мост. Они отвлекли авиацию противника от 62-й переправы, где и переправлялись войска. Делали все, что мозг придумывал. Сталинград стал для нас хорошей школой, научились многим хитростям. Это неповторимое явление в истории Великой Отечественной войны.

19 ноября 1942 года началось контрнаступление наших войск. Готовились долго к окружению врага. Но даже после того, как кольцо замкнулось, немцы сбрасывали листовки, в которых писали о том, что мы рассчитываем в Сталинграде на армии Жукова, а они уже окружены и уничтожены подо Ржевом. Листовки эти никто особо не читал, но подбирали, потому что в лесах бумаги было не достать, а махорку куда-то же надо насыпать. Я не препятствовал этому делу, потому что не видел никакой опасности. Понимаете, мы наступали. И наступали удачно, впервые так удачно окружили врага за все время войны. Радовались сильно.

В конце 1942 года мне присвоили звание старшего лейтенанта, я стал командиром роты, а вскоре сделали заместителем комбата. Кроме того, вручили первую награду: орден Красной Звезды.

Бригаду перебросили на ростовское направление. Комбригом у нас тогда был подполковник Ян Андреевич Берзин, очень толковый и грамотный офицер, очень жаль, что пробыл недолго. Только немножко перебарщивал со строгостью. Но мы с ним были в очень хороших отношениях, и он приказал в феврале 1943-го после освобождения Ростова-на-Дону сформировать в городе ускоренные курсы для того, чтобы подготовить младших командиров в бригаду. Организовали полковую школу в составе двух взводов по 25 человек в каждом. Первым взводом командовал Волошин, другим — Мультянер. Учили прежде всего инженерно-понтонному делу и, кроме того, занимались и строевой, я, правда, этим не сильно увлекался, потому что времени мало было, но все равно надо было проводить такие занятия, ведь именно строевая делает из гражданского человека военного.

Внезапно нам пришел приказ заминировать Буденовский мост. Боялись, что к нам прорвутся немецкие танки. Это был большой, высоководный мост, минированием руководил начальник разведотделения штаба бригады старший лейтенант Воробей, до войны работавший горным инженером. Очень толковый человек, мы с ним сдружились, он помогал расчеты делать, и мы этот мост заминировали всего за неделю. Правда, взрывать его не пришлось, мы выпустили курсантов школы и отправились догонять свою бригаду. Снова эту историю пришлось вспомнить уже после войны. К нам в штаб бригады пришел письменный запрос о том, сколько зарядов было заложено в береговой опоре. К счастью, все чертежи сохранились, и мы ответили, что ровно три заряда. Позже выяснилось, что саперы, которые после нас занимались разминированием, в спешке или не хотели работать, или не нашли все заряды, но сняли только два. Так что мост активно использовался, а внизу все еще находился заряд, который случайно обнаружили. Начали выяснять, в чем дело, так что меня и Воробья спасла аккуратность в сохранении бумаг, так как саперы, естественно, стали валить все на нас, мол, это мы не указали на чертежах все заряды. Выдали справку, что у нас в документации было подтверждение наличия всех зарядов.

В Ростове-на-Дону я также встретил свою судьбу. Встал на квартиру в одной семье, где мать жила с дочерью и сыном в маленькой комнатке. Я увидел Марию, познакомился, она была очень покладистой. Всегда внимательно слушала. И мы решили пожениться. Перед этим Маша прошла через особый отдел, проверили ее, все оказалось чисто, и нам дали согласие на нашу женитьбу. Работала, точнее числилась, у меня в штабе писарем.

Первым самостоятельным боевым заданием для меня стало наведение понтонного моста у Мариуполя в сентябре 1943 года. Здесь я руководил всей батальонной колонной. Думаете, что самое тяжелое в понтонном деле — навести сам мост? Как бы не так, самое главное — это скрытно подвести к месту будущей переправы транспортную колонну. Понимаете, колонна состоит из 200 автомашин, и еще катера едут на прицепе. Если авиация противника обнаружит нас, то все, катастрофа. Поэтому я бедокурил: втыкал иголочку в телефонную линию стрелковых войск и слушал, о чем они говорят. И когда узнал о том, что командир переправляющегося стрелкового полка доложил в штаб о том, что уже подошел к берегу, то тут же колонной на всей скорости выскочил к берегу, к большой пойме реки Кальмиус. Мариуполь стоял подальше, поэтому противник расположился не на самом берегу, а ушел в город. И мы сумели за несколько часов беспрепятственно мост навести, чем обеспечили переправу. А дальше налетела авиация противника, и мы понесли потери: пять или шесть убитых. Но здесь по-другому нельзя было, если бы мы чуть помедлили, то нас засекли бы на равнине и всех рассеяли. За эту операцию мне вручили орден Отечественной войны II степени. Но в целом я всегда старался выполнять все задания так, чтобы люди не гибли.

Дальше был Сиваш. В ноябре 1943 года мы прибыли к берегу. Когда готовили эту переправу, нужны были переправочные средства. Сначала прибыли два управления оборонительного строительства, они начали возводить песчаную дамбу и с нашего берега, и с плацдарма. Дело шло трудно, но за несколько недель управились, а дальше выяснилось, что где-то на станциях «потерялись» понтоны. Тогда меня вызвал к себе командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Федор Иванович Толбухин и приказал срочно отыскать понтоны. Дали мне самолет У-2, хотя до этого я ни разу в воздух не поднимался. Летчик впереди, я сзади. Полетели по станциям срочно искать понтоны для переправы, чтобы быстрее их перенацелить на Сиваш. Беспрестанно садились, поднимались, круглые сутки, в том числе и ночью летали. У-2 удивительная машина, очень верткая. И выполнили задание, ускорили движение всех составов с понтонами. Так что перемычку от южной дамбы к северной сделали из понтонов длиной свыше 1300 метров. В конце января 1944 года началась переправа. Потом, уже после войны, используя те идеи, которые были положены в основу конструкции этого моста, я изобрел разборный металлический универсальный копер, который за 2,5 часа с помощью деревянных свай собирал мост длиной 100 метров. Мне за данное рационализаторское предложение выдали денежную премию.

Зимой 1944 года мост было трудно сохранить. Когда начался ледоход, пришлось толом взрывать льдины. Напутали много, стекла выбивало в окрестных домах. Но делать надо было, огромные глыбы льда летели вверх. В ночь на 28 марта разразилась страшная буря, поднялась низовка, раскидала понтоны и дамбы. Многое смыло, но не все, основная часть осталась. Потребовалось немного времени, чтобы все восстановить. По ночам решили скрыто переправлять танки. Только первый стали переправлять, он стал переходить с песчаной насыпи на понтоны, те от тяжести осели, и танк застрял. Надо было его вытащить назад, ведь вперед не свалишь никак. Гладко не всегда делается. Но ничего, все получилось. Переправу постоянно бомбили, но чтобы у меня в батальоне были большие жертвы, нельзя сказать, хотя потери мы несли. Спасло то, что немцы отличались пунктуальностью, бомбили строго по часам. Это нас спасало, мы учитывали график бомбежек, все успевали сделать до и после. Шаблонная тактика все-таки мешала врагу.

После Крымской операции меня назначили командиром 107-го отдельного моторизированного понтонно-мостового батальона. Моим общим заместителем стал грузин Левон Давыдович Гоглидзе, а заместителем по технической части армянин Вазген Шанович Джамагорцян, которого я уважительно называл «кацо». А вот заместителем по политчасти стал Иван Васильевич Панчук, с которым мы долгое время воевали бок о бок. Познакомились с ним еще тогда, когда меня назначили заместителем командира понтонной роты, а он был тогда общим заместителем командира нашей роты. Будучи на восемнадцать лет старше меня, его сильно задевало, что я с ним спорю по многим вопросам. Но он был из политработников, а меня учили в военно-инженерном училище. Так что мы с ним все время спорили, до ругани не доходило, но как-то это все вносило напряжение во взаимоотношения. Помог сдружиться случай. Я решил подшутить над Иваном Васильевичем, и когда мы заняли после немцев один блиндаж, я рассказал ему, что у врага появились новые мины, которые реагируют и взрываются при пересечении полоски света. Причем когда ты заходишь в блиндаж, то все нормально, взрыватель срабатывает при выходе. И драматическим шепотом говорю: «По-моему, такая мина установлена у входа в наш блиндаж». А там действительно была полоска света. Теперь важно, кто выйдет первым, и он уперся, чтобы я выходил. Препирались какое-то время, и я сказал, что раз он такой трусливый, то я первым пойду. И вышел. Он ринулся за мной. Потом долго смеялись над этим случаем и как-то сблизились. Дружили после войны крепчайшим образом. Он был человеком оригинальным, всегда со своим мнением.

Мы переправились в молдавский город Рыбница. Выполняли задачи на Днестре. Трудностей больших не было, тем более что вскоре Румыния перешла на сторону союзников. Переправы обеспечивали достаточно удачно. А дальше произошла интереснейшая история. Нам была поставлена задача повернуть через Карпаты на Бухарест, а я со взводом разведки и зенитно-пулеметным взводом самостоятельно отступил от маршрута движения и ринулся в Джурджу, на Дунай. А по пути следования располагался болгарский город Рущук на противоположном берегу реки. Когда мы туда добрались, я и два взвода, там плавало восемнадцать пароходов и сотни барж. Все разных стран. Мы стали сигналами приказывать судам пришвартоваться к берегу. Одна из самоходных барж, румынская «Быстрица», решила послушаться и подплыла к пристани. Ею руководил молодой и энергичный капитан, который спрыгнул на землю и стал интересоваться, кто я такой. Отвечаю: «Вы знаете что, это мы должны спросить вас, кто вы такие?» И засмеялся. Ко мне подошли солдаты, я приказал ему взять нас на борт и переправить на тот берег. Решил с зенитно-пулеметным взводом это сделать. Переправились, никаких выстрелов, ничего нет, суда спокойно плавают на воде. Со мной в качестве переводчика был сержант-еврей, которого я называл «вундеркинд» за то, что он свободно разговаривал на нескольких языках. Сошел на берег, он переводил мне плакаты, которые были установлены на рокадных дорогах, идущих от берега. Там было написано: «Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Красная армия!» И я увидел, что по всем дорогам стоят такие надписи. А рядом с побережьем лежат металлические понтоны: это крупповский понтонный парк, целое сооружение для двух полос, которое выдерживает 100 тонн веса. Я сразу же обратно переправился, выдал машину разведчику Пузенкину и приказал срочно ехать к Александру Давыдовичу Цирлину, бывшему моему начальнику училища, а ныне начальнику инженерных войск 2-го Украинского фронта. Одновременно звоню по телефону комбригу генерал-майору Сергею Сергеевичу Тюлеву. Докладываю ему, что надо принимать решение о реквизиции крупповского понтонного парка. Тот отвечает, что он не имеет права принимать подобное решение, нужно разрешение болгарского правительства. Возвратился на тот берег, набрал кого-то через местную власть, разговаривал с большим начальником, представился, а он перенаправил меня на председателя болгарского правительства. Мне надо было записать, с кем я говорил в итоге, но не стояла такая задача. Председатель правительства дал команду своему полковнику, чтобы он нам все передал. И этот крупповский парк оказался в ведении бригады. В итоге мы организовали по всему Дунаю прекрасную переправу для войск на этих понтонах Круппа и на баржах, и длительное время ее обслуживали. К тому времени прибыл лично Цирлин, который приказал мне: «Мы будем переправлять три стрелковых корпуса». Я удивился, зачем такие большие войска, ведь там нет никакого противника. Тогда Александр Давыдович объяснил, что это сейчас там никого нет, но если не появимся мы, то переправятся союзники и возьмут под контроль Балканы. Так что мы переправили туда три корпуса. Мне за эту операцию вручили орден Суворова III-й степени.

Потом стали наступать по Венгрии. Тяжелые были бои, но благодаря трофейному понтонному парку мы в рекордно короткий срок переправили через Дунай войска 2-го гвардейского Николаевского Краснознаменного механизированного корпуса. Он соревновался с 4-м гвардейским механизированным Сталинградским Краснознаменным, орденов Суворова и Кутузова корпусом, которым командовал генерал-лейтенант танковых войск Владимир Иванович Жданов, кто первым прорвется к Будапешту. Первым по графику шел 2-й корпус, мы его благополучно переправили, но тут наш мост снесло. И комкор-4 Жданов тогда сильно забеспокоился, вызвал меня по телефону, сказал: «Ну придумайте, что же сделать, я вам все, что угодно организую, только сделайте так, чтобы наши танки срочно переправили». У них уже несколько танков на том берегу, и я договорился, что мы к танкам перебросим трос, подтянем понтоны, и будете быстро переправляться. Все так сделали и спокойно восстановили понтонный мост. На следующий день после переправы комкор Жданов возвращается в расположение батальона, я не ожидал от него такого: он привез мешок швейцарских часов. Сказочное богатство по тем временам. Приказал построить всех солдат батальона, и каждому лично вручил швейцарские часы. Но в целом важно то, что Владимир Иванович Жданов оказался очень порядочным командиром. Его поведение резко контрастировало с поведением командира 4-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенантом Дмитрием Даниловичем Лелюшенко, который часто позволял себе некультурные и даже хамские высказывания.

После этой операции мы двинулись на Кечкемет и Будапешт. Держали на Дунае переправы. В любых условиях, какую бы должность я ни занимал, позволял себе спорить с начальством, если был уверен в своей позиции. Подошли мы в ноябре 1944-го к Дунаю в районе села Эчер под Будапештом. Все залито водой возле дамбы. И дальше произошел неприятный инцидент. Если бы моим начальником был не Цирлин, а более горячий командир, то я бы с вами сейчас не разговаривал. Что там случилось? Мы подошли к реке, сделали артподготовку, авиация налетела на позиции противника, и пришло время «Ч»: момент отправки первого рейса саперов и понтонеров со своего берега. Обстрел закончился, но я чувствую, что отдавать приказ о переправе нельзя, потому что оборона противника не подавлена, пулеметные точки продолжают вести интенсивный огонь. Звонит Цирлин, он находился в четырех километрах в тылу, связь проводная, мой связист ее держит. Спрашивает, послали ли рейс. Я отвечаю, что нет, потому что очень сильный огонь с вражеского берега. Александр Давыдович кричит в рубку: «Как это так! Немедленно послать разведку!», и тут перебой в связи. Я никого не посылаю, он звонит через минуту, снова спрашивает, опять отвечаю, что не отправил. Цирлин возмущается и кричит в трубку: «Что вы делаете, я приказываю немедленно отправить!» Рапортую: «Отправлять нельзя, люди погибнут, задача не будет выполнена». Снова минуты четыре или пять не было с ним связи. Только восстановили линию, Цирлин звонит и спрашивает: «Что вы предлагаете делать?» Отвечаю, что нужно непосредственно по противоположному берегу дать артналет и направить авиацию. После этого можно будет переправляться, иначе невозможно. Короче говоря, выполнили мою просьбу, дали беглый налет по берегу. Только тогда я приказал начать переправу, которая прошла удачно. А у меня был катерист Вахарловский, ему шапку в первом разведывательном рейсе пробило пулями, зато голова осталась цела. Но мне и медали не дали. И не наградили, правильно: за непослушание. Зато не расстреляли. Вообще тот артобстрел и минометный огонь, на котором я настоял, был предназначен для работы в глубине обороны противника, а все боекомплекты были истрачены в подготовке для переправы. Но у меня тогда в голове даже и мысли не было, что должны дать награду, думал только о том, чтобы не попало. Зато в декабре 1944 года за поддержание переправы для 24-й истребительной противотанковой артиллерийской бригады мне вручили орден Отечественной войны I-й степени.

Дальше было сплошное наступление. Мы подошли к словацким речкам Грон, Нитра и Морава. Надо их форсировать. Организовали переправы. И здесь ранило одного из ротных командиров. Нашу колонну обстрелял танк противника, в котором, по всей видимости, засел сумасшедший немец, счастье только, что после нескольких выстрелов он повернулся и ушел с берега. Затем прямо на дорогу сел самолет с Цирлиным, который приказал нам наступать на Брно. Поехал вперед на легковом автомобиле вместе с женой. Дорога была интересная: она шла вровень с местностью, по обочинам асфальта не имелось канав, сразу же шли поля. И какой-то немец начал нас обстреливать. Сзади ехали солдаты на грузовиках, они спрыгнули, словили врага, тот до последнего отстреливался, так что его забили насмерть прикладами со злости. Что его заставляло сражаться? Сдался бы в плен, да и все, а он решил драться до последнего.

Командный состав 107-го отдельного Краснознаменного Сегедского моторизированного понтонно-мостового батальона. В центре сидит комбат майор Сергей Николаевич Осипов, слева от него заместитель командира батальона по политчасти Иван Васильевич Панчук, справа — заместитель по технической части Вазген Шанович Джамагорцян, начальник штаба батальона Семен Самуилович Хабер и заместитель комбата Левон Давыдович Гоглидзе. Фотография сделана чешским фотографом в районе реки Морава в 1945 году.

Объехав реку Свитава, мы приехали в Брно, и здесь командир мостовой роты Заграйский чуть было не сделал фатальную ошибку. Я приказал ему возвращаться в тыл, потому что большая техника была не нужна, мост немцы сохранили в целости и сохранности. Он поехал, но так как река делала в этом месте крюк, то комроты перепутал дорогу и вместо нашего моста заехал на немецкую территорию. Но немцы их не раскусили, не тронули, те спохватились и повернули обратно, их начали обстреливать только тогда, когда последняя машина уже обратно уходила. Так что мы всем батальоном собрались в Брно в ночь с 8 на 9 мая. Легли спать, утром на следующий день началась страшенная стрельба из автоматов и пулеметов. Все вверх били. Я соскочил с походной койки, по тревоге поднимаю батальон, думаю, что немцы прорвались. Сам выезжаю на дорогу, а там один мотоциклист с горки съезжает, остановился на самом верху, поднял автомат и стреляет. И я понял, что война кончилась. Вот так я встретил Победу. Но большого праздника не получилось, потому что все солдаты находились в машинах на боевом дежурстве, спали прямо в понтонах. Понтонно-мостовой батальон всегда должен быть в боевой готовности. В то время и в голове не стояло, чтобы торжество организовывать. Сразу же после Победы нам ставились новые задачи. Мы форсировали Влтаву.

Когда бои наконец-то закончились, в Чехословакии я встал на одну квартиру. Оказывается, я ночевал в доме знаменитого врача, мы разговорились с хозяином, шли с ним по дороге, а ему все кланялись. И он мне в итоге подарил легковую машину «Опель Капитен». Это была прекрасная машина, я отказывался от нее, но он настоял. А Гончар из штаба бригады забрал ее к себе, Цирлин же, когда приехал к нам и увидел эту машину, переписал «Опель Капитен» на штаб фронта. Когда Александр Давыдович уже уволился, то эту машину сделал личной. Я не вспоминал ему этого дела, но некоторый осадок остался. Если бы это была просто трофейная машина, то и мыслей бы не было, но все-таки это был дареный автомобиль, нет права его отбирать.

Помните первого немца, которого увидели воочию?

В первые недели войны мы видели немцев только пленными. Вели они себя по-разному, но в основном кричали одно: «Хайль Гитлер!»

Какое в войсках было отношение к партии, Сталину?

Это была истинная вера. Тут ничего изменить было нельзя. В Иосифа Виссарионовича Сталина все мы верили, хотя ведь знали, что он жестокий человек. В довоенное время арестовывали у нас в селе порядочных людей. Был врач, бесподобнейший человек, лечил все болезни, его даже в Тверь брали на консультацию, когда нужно было. И его арестовали. Все население жалело врача. Учительница была у нас, очень хорошая, ее тоже арестовали. Мы-то же видели человека, понимали, что аресты были незаконными. Это видели все. Но молчали. Время было такое.

Какое у вас было личное оружие?

Пистолет ТТ. Но я им ни разу не пользовался.

Было ли вам известно о больших потерях в Красной армии в 1941–1942-х годах?

Мы видели эти потери своими глазами. Не понимали, почему так произошло, отчего беспрерывно отступаем. Но настроение все равно оставалось боевым, никто не верил, что мы будем побеждены. Все понимали, что отступление — это временное явление, и все равно мы станем наступать. Никто в этом не сомневался.

Какое отношение в войсках было к Жукову?

Среди офицеров Георгия Константиновича Жукова почитали и считали, что он может все сделать. Но он был деспотичный человек. Он побеждал за счет того, что ему давали все необходимое вооружение и резервы. А если брать по качествам знаний, командования и умений, то я лично выше ценю Константина Константиновича Рокоссовского и Родиона Яковлевича Малиновского. С Рокоссовским я отдыхал вместе в Гурзуфе, в военном санатории. Он садился обедать в общий зал, никогда не ходил в отдельную комнату, и в волейбол играл вместе с нами. Все время общался с обычными офицерами. Это был особый человек. Будучи поляком по национальности, он сделал для Советского Союза очень многое, и я лично считаю, что Победа — это во многом его заслуга.

Трофейный крупповский понтонный парк, захваченный авангардом 107-го отдельного Краснознаменного Сегедского моторизированного понтонно-мостового батальона под руководством комбата Сергея Николаевича Осипова в 1944 году на реке Дунай

Как вас встречало мирное население на освобождаемых территориях?

Очень хороший вопрос, и отвечу на него обстоятельно. Начну с украинцев. Когда мы отступали к Сталинграду в 1942-м и наступали по Украине в 1943-м, нас одинаково встречали очень хорошо. Делали подарки, выносили к обочинам сало и мед. Не было вопросов по Украине. А вот когда мы перешли к Дону, то, с одной стороны, встречали хорошо, а с другой — плохо. Я помню, что в одной казачьей станице встретил одну дивчину, к которой мы вошли на постой в дом, она побежала и нарвала нам перьев лука. А ее отец это увидел и за шиворот схватил. Тогда я тут же взял отца за руку и сказал ему: «Если я буду живой, то обязательно сюда приеду, и если узнаю, что вы что-то сделали со своей дочкой, например плохо к ней относились, то вам не жить. Запомните это!» После войны я туда, естественно, не ездил, но во всяком случае такой факт, такая ненависть к нам ощущалась. Теперь о Молдавии. Когда мы вошли в Рыбницу, к нам прибыла с того берега реки делегация из восьми местных жителей на лодках, и они в один голос уверяли, что все молдаване согласны быть в составе Советского Союза. А вот румыны встречают всех одинаково: они не имеют понятия о чести. Кто придет, с теми и будут вести дела. Некоторые офицеры у нас нарушали поведение, ходили на свидания к румынкам. Мы с этим боролись, не из-за того, что он там переспал с кем-то, а чтобы не подхватил при этом заразу, потому что венерических заболеваний было в Румынии много. И наши офицеры заражались, врачи их лечили. Конечно, из армии за такое не увольняли, но строго наказывали. Болгары встречали изумительно, между нами исконно историческая дружба, в ней ничего и никогда нельзя изменить. Когда мы переехали на ту сторону во время реквизиции крупповского парка, болгары приготовили для офицеров обед на берегу в ресторане, еще до того как мы с ними пообщались. Они с большой надеждой ждали Красную армию. Я выступал во время застолья, и что заметил: когда болгары говорили тост, они били рюмкой об стол и выпивали ее залпом. А дальше проявились качества румын. Мне комбриг Тюлев дал задачу в трехдневный срок доставить трофейный парк в румынский город Тимишоара. Как это сделать, ума не приложу. Тут замечаю, что мимо наших позиций идет румынская стрелковая дивизия. Она двигается по своему заданию, я ее останавливаю, говорю, что есть приказание сверху, сам маршал Родион Яковлевич Малиновский приказал погрузить крупповский парк в эшелоны. Переводчиком у меня был вундеркинд-еврей Витя, я его всегда с собой справа в машине возил, и я попросил: «Скажи им, что надо погрузить, а я им сахар из баржи выдам». Только Витя перевел мои слова, как они тут же стали выполнять поставленную задачу. Погрузили мы этот парк, и когда я приехал в штаб бригады докладывать, то говорю комбригу: «Прибыл с заданием». Он отвечает: «А на черта вы мне нужны?! Я вам сказал парк доставить!» Рапортую, что парк здесь. Тюлев несказанно удивился, не поверил, поехал проверить. Как только осмотрел три эшелона, которые я за сахар добыл, то схватил меня в обнимку и начал целовать. Так что в нашей армии все делалось от души, а румыны любили получать награду за свою работу. Вот венгры встречали по-разному. Они не готовились встречать хорошо, но когда пообщались с нами, то все изменилось. Когда мы освобождали город Сегед, то местные жители очень боялись, что мы начнем грабить и убивать, и дали каждому солдату кожаные куртки и пальто. Но когда они поняли, что мы армия освободителей и не будем разбойничать, насиловать, убивать или грабить, то все успокоились.

Я ходил по ночам с пистолетом, который иногда даже оставлял в машине, и сам расставлял посты. Причем ходил по дворам, среди венгров, и никто пальцем не тронул. Первый случай нападения на батальон был, как ни странно, в Чехословакии. В Брно из окна расстреляли насмерть нашего уполномоченного контрразведки СМЕРШ и начальника штаба батальона. Потом стали расследовать, думали, неужели это чехи, но оказалось, что это были немцы, засевшие в чешском доме. Словили их там и, конечно, расстреляли на месте. Жалко, что люди погибли. А в целом чехи встречали великолепно, как и болгары. Словаки в особенности хорошо угощали. Мы после войны стояли примерно месяц в чешском селе, за это время сдружились с местным населением, и даже решили сыграть в футбол. У них все взрослое население играло в него. Мы выставили команду батальона, а чехи прислали здоровых ребят, настоящих футболистов. И они, конечно, были намного сильнее нас, им проиграли со счетом 4:1. Тут же приехал из города советский комендант, начал нас страшно ругать. Я не понял, в чем дело, что тут особенного, ведь проиграла команда батальона. Комендант тогда совсем раскричался: «А где видно, что это всего лишь ваша команда, по радио передают, что команда Красной армии проиграла чехам!» Ну, по радио, наверное, так и передали. Все бывает. Вскоре приехала команда ЦСКА, стала играть с командой Моравской Остравы, и наши футболисты выиграли 2:1. Что еще интересно: когда мы пришли на обувной завод «Бата», то чехи предложили нам бесплатно обменять наши ботинки с обмотками на сапоги. Но никто из солдат не захотел обмотки снимать, потому что сапоги трут ноги, а обмотки очень удобны на марше.

Встреча однополчан, слева направо: заместитель командира батальона по политчасти Иван Васильевич Панчук, заместитель комбата Левон Давыдович Гоглидзе, комбат Сергей Николаевич Осипов и заместитель по технической части Вазген Шанович Джамагорцян

С особым отделом довелось иметь дело?

У них служба была очень закрытая, имелись свои сексоты в части, которые все докладывали. Никто не знал их имен, я, как командир, тоже не знал и не интересовался. К счастью, у меня служили очень порядочные смершевцы. Один, Лукьянов, погиб на фронте в Мелитополе, второй, Скопец Семен Самуилович, был убит в Брно. Но через них я не узнавал информацию о солдатах. Сам знал солдат лучше, чем СМЕРШ. Как-то приехал из бригады их начальник, майор, и ко мне подошел с такой претензией: мол, что вы не ловите шпионов. Спрашиваю его: «Что вы ко мне имеете, занимайтесь своим делом, а я буду своей работой заниматься». Моих смершевцев этот майор все время ругал, требовал отыскать шпионов. Не было у нас шпионов, откуда им взяться. Майор мне при встрече всегда говорил: «Такого быть не может, в каждой части должен быть шпион». А я ручался, что у нас в части шпионов нет, причем могу подписаться в этом.

Сравнивая наши понтоны и немецкие, что бы вы могли отметить по поводу их эффективности?

Они не могут сравниваться в одинаковых плоскостях. Почему? Потому что мы воевали, исходя из своих возможностей, заготавливали количество понтонов, при этом у нас не верили в металлические понтоны, ведь при бомбежке они тонут. А деревянные плавают. Кроме того, их можно было транспортировать от машин к берегу пешком, на плечи себе взял и перенес, а вот металлические ни за что не возьмешь на плечи. Конечно, крупповский парк — это большое и сильное сооружение. Мы таких вещей у себя не изготавливали. Надобности в металлических конструкциях при отступлении не было. А в наступлении мы стали активно использовать трофейное имущество. На Дунае, где наводили металлические конструкции, мы уже были победители, там переправу охраняли и авиация, и зенитки. Другое время было, другое соотношение сил стало.

Ветераны 107-го отдельного Краснознаменного Сегедского моторизированного понтонно-мостового батальона на встрече в городе Рыбница, 1980-е годы

Часто ли приходилось брать лодки у местного населения при наведении переправ?

Лодки частенько изымались, тут нет вопросов. Мы в Сталинграде 50 лодок на остров Зайцевский перетаскали. И население с пониманием к этому вопросу подходило — война, жертвы, ведь мы шли на смерть. А лодка — это только средство для ловли рыбы, ее можно восстановить. Но и помогать людям я всегда старался. Когда мы пришли в Рыбницу, там пятнадцать человек местных жителей от голода умерло, и я организовал ловлю рыбы толовыми шашками. Это категорически запрещалось, поэтому отъехал вверх по течению на 15 километров, и мы ловили рыбу, привозили ее и кормили население. И я не считаю себя преступником, потому что людей надо было спасать. Как иначе поступить?! Но строгость, конечно же, сохранялась. Хорошо помню случай, произошедший на квартире в Рыбнице, где я стоял. Мы остановились в семье у поляка, они нам с женой выделили отдельный вход. Однажды ночью хозяин, поляк, приходит ко мне, кладет на стол пистолет и говорит мне: «Я сделал преступление, делайте со мной что хотите». Он толом подорвал рыбу, по моему примеру. А у него жена кормила. Я отмахнулся, ничего не стал делать, хотя он боялся, что его все равно будут судить, и лучше уж я его расстреляю. Ответил ему одно: «Вот что, иди к себе в комнату, ложись спать, а судить тебя не будем, но больше таких вещей делать не нужно». И все на этом.

Сергей Николаевич Осипов, г. Львов, 23 сентября 2013 года

После войны я все время работал. Служил в армии до 1969 года. Был начальником квартирно-эксплуатационного управления Прикарпатского военного округа. Построил здания для Львовского высшего военно-политического училища, штаба военного округа, выстроил военный госпиталь, многоквартирные дома для офицеров. Также строил ракетные комплексы. Выбивал деньги в Москве для строительства, доходил до председателя Госплана СССР. Сейчас, после увольнения, активно занимаюсь общественной деятельностью в Львовской организации ветеранов войны, труда и военной службы.

Интервью и лит. обработка: Ю. Трифонов

Калиберда Иван Афанасьевич

Родился я на Украине в 1920 году. Село Великий Бурлук, сейчас это Харьковская область. После окончания школы поступил в Ленинградское военно-инженерное училище. На курсе было три батальона: саперный, инженерный и понтонный, я как раз учился в понтонном.

И. А. Калиберда, фотография времен войны

Через пару недель после начала войны училище эвакуировали в Кострому. Мне, кстати, очень понравилась Костромская область. Красивая природа, дома, как мне казалось, напоминающие древнюю Россию. Проучились там почти год, уже готовились к выпуску, и вдруг, весной, наверное, нас поднимают по тревоге. Ни приказа не объявили, ни званий не присвоили, сказали только: «На месте уже получите!» Просто подняли, быстро собрались и погрузились на корабль. Причем корабль оказался древний, колесный еще, так мы на нем аж девять суток плыли до Камышина. Лопотал там себе, а мы мучились. Нам же выдали сухой паек всего на двое суток. Доехали до Куйбышева, там обратились в комендатуру, и нам выдали еще. В общем, доехали.

В Камышине как раз началось формирование инженерных частей, и меня назначили командиром саперной роты в один из батальонов. Только сформировали, начали строить укрепления по берегам Хопра, как вдруг получаем приказ — прекратить работы и расформировать некоторые батальоны! Наш батальон тоже попал под расформирование.

Приехали в Сталинград, и в штабе инженерного управления Округа меня назначили командиром понтонного взвода в 6-й Отдельный моторизованный понтонно-мостовой батальон. Перед отъездом успел встретиться в городе со старшим братом, он служил в рабочем батальоне. Сказал ему, что получил назначение и еду воевать. И он мне потом рассказывал, что был уверен, что я не доехал живым до батальона. Потому что уезжал я 23 августа — в день, когда состоялся первый массированный налет на Сталинград. Казалось, что в тот день горел весь город: дома, заводы, нефтяные хранилища… Даже Волга горела от разлившейся нефти…

Но я все-таки добрался. Представился начальству. Они посмотрели, а я одет не по уставу — один сапог хромовый, другой — яловый. А это когда мы отступали с Хопра, то мой товарищ по училищу очень сильно натер ноги и прямо мучился. В одном месте присели, и я ему предложил: «Обувай мои!» Только он один надел, как машина поехала, он сел и уехал. А вторыми мы так и не успели поменяться. Вот так я и приехал оборванцем. Командир строго так спрашивает: «Почему партизанская форма одежды?» Так и так, говорю. Он тут же приказывает старшине: «Переодеть!»

Свой первый бой помните?

Ночью с командиром роты пошли на переправу. Мы там через какую-то небольшую речушку, приток Дона, переправляли десанты. Полностью загрузимся, причалим к берегу. Пехота выскочила, а мы, саперы, разгружаем боеприпасы. А там же стреляют, снаряды, мины рвутся… Вот это было мое боевое крещение.

Потом наш батальон перебросили в станицу Трехостровская, это чуть севернее Калача-на-Дону. Там начали строительство низководного моста через Дон. Вскоре нас перевели на какой-то хутор, в 4–5 километрах выше по Дону, и мы приступили к строительству нового моста. Но не успели достроить, как тут немцы напирают. Пришлось его заминировать, и мне начальник инженерного управления фронта приказал: «Не допустить немца на мост! Взорвать!»

Сталинградская битва. Из альбома Калиберды

Жду от него команды, тут налетают два «мессершмита», бросают бомбу, и часть моста взрывается, а часть нет. Причем целой осталась та часть, что со стороны противника. Видимо пехота, когда переходила, повредила какую-то сеть. То ли огневую, то ли электрическую. И примерно 15–17 пролетов остались невзорванными. Комиссар начал кричать: «У-у, такой-сякой, не взорвал!» — «Сами, — говорю, — попробуйте!» Комиссар приказывает: «Взорвать!» А у нас даже не на чем поплыть на ту сторону, чтобы довезти спички или подрывную машинку.

Ходим с сержантом Поповым по берегу, среди деталей взорванного моста ищем, из чего можно сколотить плотик. Немец это заметил и давай стрелять. Первая мина — перелет, вторая — недолет, а одна из последующих угодила в оставшуюся часть моста, и он взорвался. Говорю Попову: «Ну что, Павел, поехали докладывать комиссару, что выполнили задание!»

Там на берегу стояла бесхозная лошадь, сели на нее вдвоем и поехали докладывать. Доложили, но не рассказали, как все получилось на самом деле. Потому что он был противный человек. Неприятная личность…

Потом получили новое задание — совместно с другими батальонами построить в районе Камышина понтонный наплавной мост через Волгу. Только построили, закрепили на якорях. Вроде все отлично, обрадовались. А уже октябрь, что ли, ночью разразился ураган, поднялись волны, и часть моста унесло по течению…

После этого наш батальон опять отправили в район Трехостровской — обслуживать переправу. Там стоял мост — с одной стороны эстакада, с другой, а между ними ходил паром. Но на светлое время суток, чтобы не попасть под бомбежку, его уводили в заводь и маскировали.

И как-то утром, в шесть часов утра, как раз я был дежурным на переправе, подаю команду: «Вывести паром!» Вдруг подходит высокий человек в кожаном пальто: «Сынок, отставить!» Я удивился: «В чем дело?» — «Мне надо переправиться, я — генерал Крюченкин!» (На тот момент генерал-майор Крюченкин Василий Дмитриевич командовал 24-й армией. — Прим. ред.) — «Товарищ генерал, мы днем не переправляем!» — «А сегодня будете переправлять! Доложи своему командиру!»

Это было утро 19 ноября 1942 года. Как раз тот день, когда началось наше контрнаступление. Стали переправлять пехоту, машины, повозки. А уже с вечера по нашей переправе в обратную сторону пошли большие колонны пленных. Не только немцы, но и румыны, мадьяры. Все грязные, оборванные, несчастные… На нас это произвело очень сильное впечатление — вселило уверенность в скорой победе.

Техника 6-го ОМПМБ, 1943 г.

После завершения Сталинградской битвы нас направили на Курскую дугу. Стояли чуть южнее Белгорода. Перед нами Северский Донец шириной пятьдесят метров, не больше. И нам приказали сделать переправу через него, прямо под носом у противника. Мы приняли решение — из верхнего строения переправочного парка, это такие металлические балки шесть метров длиной, 250 килограммов весом, выложить их поперек реки. И мы на этой переправе в одну ночь потеряли целую роту… Наутро подошел танк, ударил по колокольне в селе Топлинка и сбил корректировщика. Но в итоге оказалось, что мы сооружали не действительную переправу, а ложную. Для обмана противника. А войска переправлялись по другим переправам, ближе к Белгороду. (На сайте http://podvignaroda.mil.ru есть наградной лист, по которому командир взвода 6-го ОМПМБ лейтенант Калиберда И. А. был награжден орденом Красной Звезды: «2.8.43 при выполнении боевого задания по устройству брода через р. Северский Донец в районе с. Топлинка тов. Калиберда, под сильным ружейно-пулеметным и минометным огнем, производил работу взводом по подноске и укладке лесоматериала на дно реки.

Находясь в воде в течение четырех часов, лейтенант Калиберда лично руководил каждым отделением и не ушел оттуда до полного завершения работы. Задание было выполнено в срок.

7.8.43 во время строительства моста, под ураганным огнем противника, презирая смерть, находясь все время в воде, тов. Калиберда со своим взводом устанавливал и укреплял рамные опоры, руководил укладкой прогонов и настила. Благодаря самоотверженной и героической работе л-та Калиберда, задание по постройке моста было выполнено в срок»).

Офицеры 6-го ОМПМБ

После Курской битвы постоянно двигались вперед. В наступлении нашей главной целью было обеспечение переправы войск через водные преграды. При этом мы постоянно находились в самом авангарде. Также приходилось заниматься и минированием, разминированием местности, но основная задача — сооружение переправ.

К Днепру мы вышли чуть южнее Кременчуга. На правом берегу уже было захвачено около двадцати плацдармов. И когда настал и наш черед выполнить боевую задачу, возглавить первый десант поручили мне. Приказали переправить разведчиков и установить связь. Причем сделать все это, не дожидаясь темноты, днем. Обычно ведь переправу проводят ночью, под прикрытием тумана или дымовой завесы, под прикрытием авиации и артиллерии, а мы без ничего… Ну, приказ есть приказ…

А еще под Сталинградом мы подобрали себе трофейные понтоны. Приезжал Жуков смотреть и сказал: «Ребята, берите, понадобится!» Они были грузоподъемностью 16 тонн, но на Северском Донце мы из этого парка сконструировали мост грузоподъемностью 30 тонн.

В общем, 29 сентября в четыре часа дня мы загрузились на четыре понтона и поплыли. Они с моторами были, но чаще всего мы на солдатском пару шли (смеется). В смысле, сами гребли.

Отплыли на сколько-то, а в том месте Днепр был метров 800–900. Далеко… Вначале тихо было, никто не стрелял. Как будто мы на прогулку вышли… Но ближе к середине неподалеку разорвался первый снаряд. После этого начался ураганный огонь. Разрывы мин и снарядов швыряли понтон из стороны в сторону. Огневая стена казалась непреодолимой… В итоге до берега добрался только наш понтон…

Я стоял на носу, стрелял из пулемета, когда меня прошило насквозь… Последнее, что помню, мне один солдат махнул: «Товарищ лейтенант, я ранен!» — «Я тоже», и свалился без сознания… Меня заменил сержант Фадеев, он и выполнил задание до конца: разведчиков высадили, связь установили. (Красноармейская газета 2-го Украинского фронта «Суворовский натиск» № 257 за 1943 год в заметке фронтового корреспондента «Под ливнем огня» писала: «Командир вызвал лейтенанта Ивана Калиберда и приказал: „Вы — командир первого десанта! Вам надо первыми переправиться на правый берег!“ Лейтенант коротко ответил: „Есть, будет выполнено!“ Ливень огня обрушивался на первый паром, но он шел по намеченному курсу. И достиг берега. Только не довелось ступить на правый берег командиру десанта. Его боевые друзья, вступив на правобережье, похоронили тело своего командира на заветном берегу. Героя нет в живых…» — https://ru.wikipedia.org/wiki)

Художественная самодеятельность

А когда стемнело, меня переправили на наш берег. Помню, так хотелось пить, а врач кричит: «Не давать ему воды! Не давать!»

В госпитале я лежал в Харькове. Видишь, сейчас на груди только царапинка, а вот на спине след побольше. Меня даже не оперировали, ранение-то сквозное, и быстро пошел на поправку.

Вернулся в батальон уже через несколько месяцев, но меня назначили в другой взвод — технический. Отвечал за всякие машины: мостостроительные, лесопильные, камнедробильные и прочие.

А как узнали, что Героя получили?

Из Харькова нас повезли на лечение куда-то в Россию. Но проезжали через Купянск, а от него километрах в пятидесяти мое родное село. Где я жил, десятилетку кончал. И я обратился к начальнику поезда: «Не хочу ехать в глубокий тыл, а тут недалеко моя родина. У нас и больница есть, и условия дома, так что сам долечусь. Дайте мне историю болезни, я выйду!» Думал, откажет, а он вдруг согласился: «Пожалуйста!»

А дома приходит как-то председатель колхоза — мой двоюродный брат, правда, старше раза в два. Принес с собой газету: «Тут про тебя что-то пишут!» Дает прочитать, а там Указ Верховного Совета СССР. Моя фамилия под номером 59, а Фадеев Алексей — № 164. Так и узнал.

А вручал мне награду начальник инженерных войск 2-го Украинского фронта генерал Цирлин, который был у меня начальником училища. (Цирлин Александр Данилович (1902–1976) — советский военный деятель, генерал-полковник инженерных войск (1945), доктор военных наук (1956), профессор. С 1946 года — начальник военно-инженерной кафедры Академии Генштаба, с 1961 года — начальник Военно-инженерной академии имени Куйбышева — https://ru.wikipedia.org/wiki)

Удостоверение ГСС

А всего у нас в батальоне было пять Героев. Четыре живых: Фадеев, катерист Климов, я, кто-то еще и Погосян посмертно.

Калиберда и Козлов Иван Андреевич, 1945 г.

Техническим взводом я где-то с год командовал, а потом меня назначили помощником командира мостовой роты. Перевозили понтонные парки. И закончил войну старшим лейтенантом.

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

Еще война не кончилась, а меня с Ваней Козловым направили в Высшую инженерную офицерскую школу. Приехали в Нахабино, тут как раз война кончилась, и я ему говорю: «Ваня, это нам ничего не дает. Чтобы получить высшее образование, все равно придется учиться в Академии или в институте. Я буду просить, чтобы меня отпустили!» Он согласился: «А ты знаешь, я тоже!» И нас из школы отпустили.

Белоглазов Иван Васильевич

Но потом я не стал поступать в инженерную академию, потому что здоровье стало подводить. Поступил в юридическую. После академии меня направили в Житомирскую область. Прослужил там год, только освоился, приходит телеграмма — «откомандировать Калиберду в штаб округа!». С тех пор живу во Львове. Много лет проработал в военной прокуратуре. Здесь, кстати, мы вместе работали с моим товарищем, который принял мой взвод, когда меня ранило на Днепре. Потом под Житомиром при разминировании ему оторвало правую кисть. Так он научился левой писать, окончил юридический институт.

И. А. Калиберда (в центре), 2013 год

Потом меня назначили помощником прокурора Прикарпатского военного округа по делам о государственных преступлениях. Много занимался реабилитацией репрессированных. И оуновцев, которые случайно попали.

И много таких было?

Много. Например, та молодежь, которую бандеровцы заставляли грипсы носить. А что ему остается? Отказаться? После форсирования Днепра наш комбат Потопольский ушел на повышение на бригаду. От него командование принял Маркарян. И уже в Карпатах он вместе с Белоглазовым поехал в штаб округа, и пропали. Так и не нашли. Не для того их бандеровцы взяли, чтобы нашли…

Сейчас все жалуются на трудную жизнь, экономические проблемы. Как живется вам?

В своем родном селе я пережил голодомор. Разве после этого меня может что-то напугать? Есть хлеб, есть молоко, что еще нужно старому человеку? Был бы покой…

Но я прожил счастливую жизнь. То, что остался жив, это мое первое счастье. То, что получил такую награду, это второе счастье. Что всю жизнь прожил с любимой женой, есть дети, внуки, правнуки, это тоже счастье…

Интервью: С. Смоляков

Лит. обработка: Н. Чобану

Данич Семен Антонович

Я родился 22 февраля 1921 г. в с. Незавертайловка Слободзейского района, тогда Молдавской АССР.

С. А. Данич. Фото времен войны

Семья у нас была типичной для крестьянства того времени — шесть детей. Жили мы трудно, но в то время мало кому легко жилось. После окончания семилетней средней школы я окончил в г. Балта (столица МАССР) педагогический техникум и год отработал учителем в родном селе. Но учителем я быть не хотел, а мечтал быть военным. Вы себе даже не представляете степень авторитета и престижа армии, которые были в то время. Наше село тогда было пограничным, и у нас постоянно был контакт с пограничниками. Но особенно я хотел быть летчиком, во многом из-за того, что у них была шикарная форма: невиданные кожаные шлемы, куртки и сапоги мехом наружу, не говоря уже об аэропланах, которые тогда казались волшебными машинами. Во время работы в школе я связался с райвоенкоматом и попросил направить меня в летное училище, если появится такая возможность, но вскоре меня вызвали и предложили вместо летного поступить в Борисовское военно-инженерное училище в Белоруссии. Я согласился и отучился там с 1938 по 1941 г. Экзаменов при поступлении не было, только медкомиссия и собеседование.

Как вы оцениваете подготовку, которую вы получили в училище?

Раз я остался жив, выходит, что ни разу не ошибся, и благодарю за это не только удачу, но и своих учителей. Это были высококвалифицированные специалисты, офицеры с боевым опытом Гражданской войны, Хасана, Халхин-Гола, войн в Испании и с Финляндией. Например, начальник училища был удостоен звания ГСС за штурм линии Маннергейма. Нас готовили на основе боевого опыта, изучались не только успешные операции, но и неудачные. Несмотря на то что в начале обучения плохо говорил по-русски, я все-таки окончил училище успешно и получил звание лейтенанта, а за менее успешную учебу присваивали звание младших лейтенантов.

Училище было большое, количественно и структурно напоминало полк, т. е. 2–2,5 тысячи людей, а еще в Ново-Борисове (пригород Борисова) было танковое и кавалерийское училища. К сожалению, я не знаю, сколько из моих сокурсников остались живы, просто мы потеряли связь. Знаю лишь, что из тех 16, кто вместе со мной попал в 294 сд, уже к сентябрю 1942 в живых осталось нас двое…

Вы были патриотом, верили партии, Сталину?

Конечно. Я, как и вся окружавшая меня молодежь, был воспитан в духе патриотизма, и верили и партии и Сталину, шли с его именем в бой. Сейчас многие говорят, что они Сталину не верили, но я таких людей не встречал. Хотя, например, у меня родную тетю, сестру отца, вместе с ее двумя детьми депортировали во время коллективизации, и об их судьбе мы так ничего больше и не узнали, вплоть до сегодняшнего дня… Я знал об этом, но нас так воспитывали, что мы верили и не сомневались. В комсомол я вступил еще в техникуме, а в партию меня приняли в сентябре 1941 г.

Было у вас ощущение, что приближается война?

Вот говорят, что она началась внезапно, но это в том смысле, что если она начнется сегодня или завтра, а так мы, конечно, знали, что война будет. Нам открыто говорили, что мы должны готовиться к войне, и к войне именно с гитлеровской Германией. На каждом митинге наши преподаватели подчеркивали, что скоро будет война, но никаких особых примет приближения войны в Борисове не было, шла самая обычная жизнь.

Как вы узнали, что началась война?

В мае 1941-го я окончил училище и был направлен в 294 сд, в 565-й отдельный саперный батальон на должность командира саперного взвода. Наша дивизия была укомплектована резервистами, в основном из Смоленской области, призванными на 6-месячные сборы. Командиры были кадровые, а сержантский состав из резервистов. Дивизия располагалась в лесу под Липецком, офицеры жили в палатках, а солдаты в шалашах. Из нашего училища в эту дивизию было направлено 16 человек, и временно, пока шли назначения, мы жили дружной командой в одной палатке. У кого-то из наших ребят возникла идея отметить окончание училища. Идея всем понравилась, и организацию пикника поручили самому опытному и старшему по возрасту из нас лейтенанту Дерешеву. Пикник решили провести на красивом острове посреди р. Воронеж, ниже Липецкого металлургического завода. Заготовили закуски, шампанское. С помощью знакомой девушки пригласили весь ее выпускной класс. Праздник начался вечером 21 июня и продолжался до утра 22 июня. Шампанское лилось рекой, я, кстати, тогда его первый раз попробовал, казалось, что веселится весь город — такой был шум и радостный хохот. Такого веселого и красиво оформленного кострами праздника я больше не видел за всю свою долгую жизнь…

Данич С. А. в нижнем ряду справа, с товарищами по училищу

Утром, переправившись на берег, мы шли по городу шумной ватагой. Горожане смотрели на нас с удивлением и осуждением. Мы еще не знали, что началась война, поэтому нас удивляло их недружелюбие. Мы поняли все только тогда, когда шедшая нам навстречу женщина спросила нас: «Ребята, вам весело оттого, что война началась?» Мы срочно вернулись в часть, где уже шел митинг. Так мы узнали, что началась война.

Спустя примерно месяц нас погрузили в эшелоны и медленно повезли на юг, но затем повернули на север, и очень быстро, дня за два, довезли до ст. Мга, это под Ленинградом.

Расскажите про ваш первый бой.

3 августа мы выгрузились и отправились к деревне Хандрова, для того чтобы занять оборону, но по дороге наш взвод дважды обстрелял одиночный немецкий самолет. У меня промелькнула мысль, что всех убило, и только я один остался в живых. Это было жутко. Но никого даже не ранило, такое у нас было боевое крещение, первый страх и первая радость, что все остались живы. А первый бой случился дня через три в районе деревень Хандрова, Липки, но дивизия уже успела более-менее подготовиться к обороне. Мы, саперы, оборудовали линию обороны, строили ДЗОТы, производили минирование. Несмотря на отсутствие боевого опыта у дивизии и слабую подготовку личного состава, мы упорно оборонялись, а немцы несли большие потери. Например, на минах, которые поставил наш взвод, в первом же бою подорвались 2 немецких танка. В один из дней меня контузило, недели две я пробыл в медсанбате, и хотя слух полностью не восстановился (и по сей день), меня отправили обратно в часть, где через пару дней назначили командиром роты. По дороге я впервые попал под сильную бомбежку, и сам понял, какой это ад… А с этого рубежа дивизия отошла только в конце сентября, и нас оставалось только процентов 30 из тех, кто начинал… Причем отходили беспорядочно, паники не было, но было как-то неприятно. Но уже в декабре дивизия была полностью укомплектована.

Вы знали или догадывались, что Красная армия понесла в начальный период войны большие потери?

Мы слушали сводки и видели, какие территории оставили, но подробностей, конечно, не знали. Это был тяжелый период, неудачи наших войск и их отход вызвали у многих людей моральную подавленность. А еще тяжелее было, когда население, в основном старушки, подходили к нам и спрашивали: «Вы не пустите сюда немца? А?» или «Может, нам уезжать отсюда?»…

Не появились сомнения в нашей победе?

Определенные сомнения были, и не у одного меня. Был, например, такой эпизод, еще до контрнаступления под Тихвином. На нашем участке к немцам перешла целая стрелковая рота!!! вместе со всеми командирами. Только политрука они застрелили. И временно мою саперную роту расположили на переднем крае вместо нее. Но когда началась блокада, была уже полная уверенность, что мы победим, хотя положение было очень серьезное. Особенно подняло боевой дух наше удачное контрнаступление под Тихвином. Причем немцы там отходили, как мы, беспорядочно. Бросили уйму транспорта, везде валялись трупы немецких солдат. Я все это видел лично.

А в январе 1942-го меня назначили полковым инженером нашей 857 сп дивизии. Запомнились кровавые бои за ст. Погостье, причем было понятно сразу, что наша обескровленная дивизия не справится с этой задачей. Станцию немцы очень сильно укрепили, а вокруг нее были топкие и непроходимые даже для легких пушек болота… Фактически от дивизии остался только ее номер, но нам повезло, нас заменила другая часть.

А нашу дивизию передали в состав 8-й армии, и мы стояли в обороне между Ладожским озером и ст. Мга. Служба там запомнилась мне на всю жизнь… Труднопроходимые лесные заросли и болотные хляби. Постоянные дожди и никакой возможности окопаться. И в этих условиях, под огнем противника в сжатые сроки мы возводили оборонительный рубеж. Делали земляные насыпи, ДЗОТы (клали в один сруб, второй поменьше, наподобие матрешки, а пространство между ними заполняли грунтом), а вместо окопов делали заборы… Вообще я бы хотел сказать о саперах. Вы, например, знаете, как отбирали в саперы? Когда приходило пополнение, первыми выбирали людей разведчики. Тут все понятно. Вторыми всегда выбирали саперы. Я старался выбрать людей с какой-нибудь подходящей гражданской специальностью, например плотник, и, конечно, привыкших к физическому труду. Ведь, помимо всех фронтовых опасностей, сапер — это еще и постоянный, тяжелейший физический труд… Солдаты, которые уже служили саперами, придя в новую часть, не хотели вновь становиться саперами. Но их желания и не спрашивали… И только после нас выбирали связисты, а уже потом артиллеристы и пехота.

Там был такой забавный эпизод. Мы с подчиненными возвращались после минирования к месту нашей стоянки, и тут из-под куста выскочил заяц, а это же мясо. Я выхватил у одного из солдат винтовку и, гоняясь за зайцем, начал стрелять в него. Ко мне присоединились несколько солдат, и со стороны могло показаться, что идет бой. Я несколько оторвался от солдат и наткнулся на немца в маскхалате, который следил за стреляющими солдатами. Увидев меня, он начал поворачиваться, чтобы выстрелить в меня, но я его опередил. Я хотел выстрелить еще раз, но патронов больше не было. Я «сдрейфил», прямо говорю, и побежал за солдатами. Мы вернулись, но кроме лужи крови никого не нашли. А на следующий день этот немец сам сдался в плен сержанту Никишину, т. к. был ранен мною в бедро и понимал, что уйти далеко не сможет. Сержанта, который отвел немца в штаб, наградили медалью «За боевые заслуги», а про меня солдаты шутили, что их «геройский командир стрелял в зайца, попал в немца, но ни того, ни другого не поймал, а вот Никишин, как жених невесту, привел немца в штаб». Оказалось, что это была у нас в тылу разведывательно-диверсионная группа, которая корректировала бомбежки и артиллерийский огонь. И это был единственный раз в моей жизни, когда я видел, что стреляю в человека…

В начале августа 1942-го нашу дивизию перебросили к Черной речке, где нас отделяло от Невской Дубровки всего 16 километров. И вскоре мы поняли, что здесь готовится наше наступление, хотя местность для этого была совсем непригодная: сплошные леса с обширными участками болот, труднопроходимых даже для пехоты. Но все-таки 27 августа наступление началось — это была первая попытка по прорыву блокады. За два дня наступления в тяжелейших условиях нам удалось продвинуться на 7–8 километров. Но затем мы остановились, т. к. немцы поменяли тактику, а главное, нам не давала житья их авиация. Налет сменялся налетом, от леса, где сражался наш полк, не осталось ничего… К середине сентября до соединения Ленинградского и Волховского фронтов местами оставалось 2 километра. И я по сегодняшний день задаю себе вопрос, почему нам не отдали приказа закончить начатое? Почему мы остановились? Нам казалось, что еще одно усилие, один бросок, и блокада будет прорвана.

В то же время немцы начали свое наступление, и мы, оказавшись в окружении, в конце сентября получили приказ отойти на исходные рубежи. Естественно, полностью прекратилось снабжение боеприпасами, продовольствием и медикаментами… Наш полк оставался прикрывать отход дивизии. От полка к этому времени осталось только около сотни солдат и пять командиров, старшим из которых был я, капитан… С большим трудом, истощенные и уставшие, но вышли вместе с тяжелоранеными к сборному пункту. Там собралось несколько десятков тысяч солдат, превратившихся в неуправляемую толпу, которая никому не подчинялась. Никакого «коридора» не было и в помине. Слышны были только ругань, стоны раненых и крики о помощи попавших в трясину, но на них никто не обращал внимания… Положение усугублялось еще и тем, что вокруг этого пятачка были болота, и разбежаться было нельзя… А немцы постоянно обстреливали и бомбили эту толпу… Каждый, каждый осколок находил себе цель… Трудно передать словами ад, творившийся там… Это была фабрика по производству человеческого мяса… И вдруг на разбитую машину поднялся невысокий, худой человек в форме полковника и крикнул: «Кто желает идти на штурм немцев у Черной речки — за мной!» Задохнулся и добавил: «Кому повезет, будет жить». И эта серая масса людей всколыхнулась, поднялась и двинулась по болоту на немцев… Огонь был фактически в упор, напирающие сзади бойцы бежали по трупам погибших… Этот ужас невозможно описать словами… Фактически задавили немцев своими телами… И на небольшом участке мы все-таки прорвались, и, несмотря на сильнейший фланговый огонь, достигли наших позиций. Все поле было покрыто телами наших солдат… Хочу подчеркнуть, что этой толпой никто не командовал, каждый действовал на свой страх и риск, и выжили только те, кому сказочно повезло…

В пункте сбора выяснилось, что от нашего полка осталось только 7!!! человек… Я до сих пор помню их имена: комендант штаба Симяков, Мария Ивановна — хирург полка, Вера и Аня — санинструкторы, солдаты Трусов и Вакуленко, и я, полковой инженер… И все!.. Сколько всего прорвалось из пошедших на прорыв наших солдат, я даже приблизительно сказать не могу, т. к. мы были настолько измождены, что сразу легли спать. Ни сил, ни воли не осталось и в помине, у меня даже не было сил доложить о прибытии. Но поспать мне не дали…

Меня разбудили и отвели в палатку к представителю СМЕРШа, которого я, кстати, знал. И он стал задавать мне вопросы, не доходившие до моего уставшего сознания. Не перешел ли кто к немцам, и прочую ерунду. Меня поразило и взбесило, что его совсем не интересовало, сколько нас уцелело и как мы вышли из окружения… Видит бог, что ни до того случая, ни после я матом не ругался, но крикнул ему «пошел ты на…» и отправился спать… Такое поведение, конечно, могло иметь для меня роковые последствия. Я уже представлял себя в штрафном батальоне. Но мне везло на хороших людей.

На следующий день меня вызвали к начальнику СМЕРШа полковнику Руденко, и встреча с ним не предвещала ничего хорошего… Но он задал мне только один вопрос: почему я повел так себя с его подчиненным? Я подробно рассказал ему, как все было, объяснил, в каком я находился состоянии и что нам довелось пережить, а он, к моему удивлению, меня внимательно выслушал. В конце разговора он встал и попрощался со мной так душевно и тепло, что я понял: все будет хорошо. А того уполномоченного, который пытался меня допросить, я так больше никогда и не видел. Кстати, к вопросу о СМЕРШе. Кроме этого случая, я с ним особо и не сталкивался, их представители, конечно, были, но глаза особо не «мозолили» и занимались своей работой.

Хотя нет, был случай еще, когда я был командиром роты. Меня, как представителя части, направили для участия в показательном процессе военно-полевого суда. В боях местного значения кто-то дрогнул, и судили молодого солдата. Он оправдывался: «разрешите мне искупить, может, я немца убью…» Но «тройка» уперлась, нашли, на ком свою суровость показывать. А я молодой был, глупый. Меня мой политрук «костыльтрест» потом так распекал: «Тебе что, жить надоело? Хочешь, чтобы тебя „врагом народа“ сделали?» Но я решился написать в протокол свое особое мнение, чтобы дать этому солдату возможность исправиться, т. к. особой его вины я там не видел. И оказалось, что эта моя запись имеет юридическое значение и нужно рассмотреть дело еще раз. И когда пересматривали дело, командир дивизии сказал: «Я этого офицера не знаю, но он думает правильнее, чем вы. Пусть солдат даже никого не убьет, но оттого, что он в атаку пойдет, и то пользы будет больше». В общем, спасли мы его, не дали расстрелять.

Черная речка и Синявино — названия, которые навсегда остались в моем сердце. До сих пор эта трагедия помнится мне во всех подробностях… Участие в попытке прорыва — это самая трагическая военная операция, в которой мне довелось участвовать…

Мы, оставшиеся в живых, еще долго были в шоковом состоянии, но именно после выхода из окружения у меня появилось страстное желание жить.

В январе 1943-го нас пополнили, в основном сибиряками, и поставили в оборону вдоль Черной речки. Там мы простояли в обороне до мая 1943-го, сдерживая попытки немцев перерезать участок, соединивший Ленинградский и Волховские фронты. Хотя местность там была тяжелейшая, ниже уровня моря, и состоявшая из болот и торфяных полей. Вместо траншей мы возводили насыпные земляные заборы, гати для артиллерии.

Вы знали, какое тяжелейшее положение было в Ленинграде?

Знали. Не так подробно, как сейчас, конечно, но то, что в городе голод и много трупов лежит прямо на улицах, это мы знали. Некоторые бывали в городе по делам, и, приезжая, рассказывали подробности. Еще зимой сорок первого от нашего пайка хлеба в 600 граммов 100 граммов мы пожертвовали ленинградцам, и пару недель буквально отдавали еще по 100 граммов. Мало было боеприпасов, особенно снарядов, но все знали, что горожанам еще тяжелее. Зима сорок первого и весь 1942-й — это был самый тяжелый период войны. Очень было тяжело, но морально стало полегче, т. к. уже появились первые победы. Но случаев, чтобы от голода умирали солдаты, я не знаю. От авитаминоза многие страдали «куриной слепотой», это было, но от голода никто не умер. Был такой эпизод, кажется, зимой 1941-го. В окопы пожаловала инспекция с проверкой, во главе с самим Ворошиловым. И эта группа проверяющих нарвалась на солдат, которые ели НЗ, нам его в первое время еще выдавали. Он их спрашивает: «Вы что, НЗ едите?» Те растерялись, это же нарушение. Но он сказал: «Ничего, ничего, я бы тоже так делал». Вообще к нему относились с уважением и даже с любовью. Хотя сейчас, когда читаешь, как его критикует Жуков…

Какое у вас было отношение к политработникам?

Когда я был командиром роты, то у меня было два политрука. Это были прекрасные люди, которые пользовались уважением у солдат. Обоим было за 40, и они мне казались пожилыми. Первый был призван из запаса, на «гражданке» он был директором дома инвалидов в Рязани. Он знал всех солдат роты по именам, никогда не повышал на них голоса и пользовался непререкаемым авторитетом. Солдаты, любя, называли его директором «Костыльтреста», но он не обижался. После его гибели политруком роты назначили одного сержанта, т. к. нового политрука не присылали. Это был печник из Смоленской области, и его назначили политруком именно потому, что он пользовался у солдат уважением. Он тоже потом погиб. У него в вещмешке нашли после гибели парашют, который он хотел переправить семье на одежду. У него остались шесть дочек и один сын…

А вот когда я воевал в румынской дивизии, то вместо политработников там были священники в каждом полку и был дивизионный священник. Кстати, в одном из полков священником был еврей по национальности, участник гражданской войны в Испании. Очень был добрый человек, после войны мы жили рядом в Кишиневе. И был еще отдел культурно-просветительной работы. В него входило три офицера из молдаван, а заведовала им Анна Павкер — генеральный секретарь Румынской компартии, член Коминтерна.

За что вас наградили орденом Красной Звезды?

В мае 1943-го нашу 294 сд перебросили из-под Ленинграда на Воронежский фронт в состав 52-й армии. Мы с боями освобождали Воронежскую область, Новый и Старый Оскол, Белгород, Сумскую, Полтавскую и Черкасские области. Там был эпизод, когда дивизия уже была сильно измотана и обескровлена, но нам поставили задачу с ходу форсировать р. Псел. Сложность форсирования заключалась в том, что берег противника был выше на 10–15 метров и заминирован. Ночью я с группой саперов переправились, не обнаружив себя, и успели подготовить проходы в минных полях. А утром начался штурм. Потери были небольшими еще и потому, что очень хорошо «работали» артиллеристы, они просто не давали немцам выйти из укрытий. Мы были совсем близко к ним и видели, как их обстреляли «катюши». Это что-то страшное, там действительно можно было сойти с ума… Еще там был такой интересный случай. Один из саперов, Дерешев — мой сокурсник, наступил на мину и услышал щелчок. Но он уже был опытный и знал, что у таких мин есть «мертвая» зона около 1,5 м. Он не растерялся и с криком «ложись» бросился на землю. Никого не ранило, даже его. Повезло, конечно. Вот за организацию форсирования р. Псел меня наградили Красной Звездой, а всех остальных участников этой операции медалью «За отвагу». Возле г. Золотоноша на участке нашего полка были обнаружены рвы с засыпанными в них телами красноармейцев и мирных жителей. Моих саперов привлекли для проведения эксгумации, но, насколько я знаю, ничего там установить не удалось, т. к. все погибшие оказались раздеты…

Насколько это характерный случай, какие случаи зверств фашистов вы знаете?

Сталкивались, конечно. Например, еще когда освободили Тихвин, то успели в самый последний момент отбить у фашистов большой сарай, заполненный людьми. Не дали их сжечь… Но например, когда наша Румынская дивизия стояла в с. Дзыговка Винницкой области, а это было большое и богатое село, в котором жило много евреев. Так представьте, эти евреи пережили там всю оккупацию! Их, конечно, полностью обобрали румыны, которые там стояли во время оккупации, но они ведь остались живы!

От Золотоноши до Днепра где-то 6–7 км, но мы их преодолевали неделю… Наш полк переправлялся через Днепр чуть ниже г. Канева. Трудно словами передать, что там творилось и какие там были бои…

От саперного батальона после форсирования Днепра в строю оставалось 10 человек… Я думал, ну не может же быть, чтобы мне так постоянно везло: из окружения вышел, в других тяжелейших боях уцелел. И в этот раз мне повезло — я уцелел, а я же не в блиндаже сидел, а руководил переправой под огнем… Удивительно, но факт. Хотя в полной мере степень моего везения я осознал только после войны.

Как вы оказались в Румынской дивизии?

Сразу после форсирования Днепра меня отозвали в Москву и направили в Селецкие леса под Рязанью, где формировалась Первая Румынская добровольческая дивизия им. Т. Владимиреску. Дивизия полностью копировала по структуре советскую, т. к. создавалась по нашим Уставам. В дивизию набирали только добровольцев из числа пленных румын, но прислали нас, 150 офицеров Советской армии, из числа молдаван, знающих язык (румыны и молдаване говорят на одном языке).

Причем желания этих офицеров, как и у меня, никто не спрашивал. Когда шел отбор офицеров, прошел слух, что это готовится десант в Молдову, и мы обрадовались, думали увидеть Родину чуть пораньше. Начиная с командира батальона, при каждом румынском офицере был советник-инструктор из числа советских офицеров. Они не имели права командовать, но любое мало-мальски серьезное решение румынский офицер должен был принимать, только посоветовавшись с инструктором. Форма у нас осталась наша — советская, а у румын была их прежняя форма, но с новыми эмблемами. Вооружение было советское, причем довоенного производства. Я был назначен дивизионным инженером, будучи направлен инструктором (советником) в саперный батальон. Румынских офицеров очень удивляло, что на такую высокую должность (полковничью) был назначен майор 22 лет… Взаимопонимание достигалось постепенно: с солдатами — быстрее, с офицерами — медленнее, но в целом служба шла нормально. Дивизия формировалась под Рязанью до марта 1944-го, а потом нас перебросили в Ямпольский район Винницкой области, где проходило боевое обучение до августа 1944 года.

Румыны не рассказывали, как они воевали против нас?

Мы не спрашивали, это же неприлично. Да и не особо доверительные отношения у нас были с офицерами, побывавшими в плену, чтобы вести такие откровенные разговоры. Некая дистанция всегда была между нами.

Как там к вашей дивизии относилось местное население, тем более что и во время оккупации там стояли румыны?

Как ни странно, прекрасно. Тем более что мы очень сильно помогали местным жителям в сельхозработах и восстановлении хозяйства. На церковные службы, которые проводились в полках, собиралось много жителей, в основном, конечно, женщины. А сколько там должно было остаться румынских детишек… В целом я должен отметить, что исполнительность, да и в общем дисциплина в румынской дивизии была выше, чем в наших частях. Не было расхлябанности, это меня удивило. Отличий от наших частей было немного. Например, у них офицеры все-таки были более обособленной кастой и держались от солдат на дистанции и с некоторым высокомерием. Поначалу солдаты приходили жаловаться на румынских офицеров, которые позволяли себе называть солдат, как в королевской армии, «скотиной». С такими явлениями мы, советские офицеры, нещадно боролись, и эти случаи стали единичными. И случаев рукоприкладства не было. Или, например, такая деталь. Вначале у нас было два разных туалета для офицеров и солдат, но по нашему настоянию туалет сделали общим.

Как вы оцениваете боевые качества Румынской дивизии?

Я считаю, что она воевала так же, как и любая другая советская часть. Не лучше, и не хуже. Но тут что нужно учитывать? Во-первых, она же полностью состояла из добровольцев, которые знали, на что идут. А во-вторых, они дрались хорошо еще и почему? Потому что они отлично понимали, что их ждет в плену, попадись они немцам или венграм. Плена они боялись как огня. Еще что должен отметить. Поначалу были опасения, что после вхождения на территорию Румынии, начнется массовое дезертирство. Но эти опасения не оправдались. За год моей службы в дивизии в саперном батальоне пропал без вести всего один солдат, и то не факт, что он сбежал.

Конечно, надо учесть, что и офицеры и солдаты были добровольцами, отобранными после долгой «обработки». И все равно помню, что нескольких профашистски настроенных офицеров выявили, и предали трибуналу. Среди них был даже командир одного из батальонов.

Какое отношение было к пленным и как они себя вели?

Первых пленных я видел уже в августе 1941-го, и вели себя они по-разному. Кто смирно, кто наглее, но случаев зверского отношения к пленным я не знаю. Если они попали в плен, то их уже не расстреливали. И в Румынской дивизии над пленными не издевались. Вот к власовцам было совсем другое отношение. Я знаю даже случай, когда отправили пленных власовцев в штаб, но конвоиры по дороге их все равно расстреляли. Старались в плен их не брать, но они и дрались с ожесточением смертников…

Когда дивизия приняла боевое крещение?

Во время Яссо-Кишиневской операции дивизия с боями двинулась на Бухарест по двум направлениям. Должен отметить, что на территории Румынии упорные бои были лишь местами. Хотелось бы рассказать о двух из них. Возле села Делень третий полк напоролся на колонну немцев, которая двигалась в сторону Карпат, стремясь вырваться из окружения. Но полк успел развернуться и занять оборону. Повезло еще и потому, что у немцев не было танков, а были только легкие пушки. Дико кричащая, пьяная, полубезумная толпа немцев, не считаясь с потерями, бежала прямо на пулеметный огонь… Это побоище живо напомнило мне синявинский прорыв… Несколько тысяч немцев было убито, и несколько тысяч взяли в плен. А уже почти на границе с Венгрией, в Карпатах, был другой памятный бой. Второй полк без боя занял курортное местечко «Бэйле-Феликс». Командиры расслабились и допустили непростительную ошибку: размещение на ночлег было пущено на самотек, охранение не выставлено. Солдаты разбрелись, начали купаться в бассейнах и ваннах, многие напились и легли спать где попало. Фактически полк стал неуправляемым. А утром немцы в сопровождении двух танков подошли к зданиям пансионатов и в упор начали нас расстреливать… Сонные раздетые солдаты, многие с похмелья и без оружия, выскакивали и бежали через лощину в тыл. Никто никого не слушал и не подчинялся. Началась паника. А тут прилетели еще два немецких самолета… Вся лощина была завалена разбитой техникой и трупами наших солдат. Ужасающая была картина. Почти весь второй полк там погиб… Но мы, саперы, разместились компактно на 3 этаже. Там такая особенность, пансионаты стоят в лощине, и если смотришь с фасада, то у здания три этажа: а с тыльной стороны третий этаж являлся единственным. Поэтому нам удалось спокойно вывести солдат батальона через горы и лес, совершив 25-километровый марш, и к концу дня соединиться со своими. Там был еще такой момент, что когда мы только начали отход, то выяснилось, что нужно вернуться и забрать жену советника командира дивизии. Он, не стесняясь, возил за собой ее и грузовик с барахлом. Пришлось вернуться, с трудом нашли, и еще пришлось ее уговаривать бросить все «с таким трудом нажитое имущество»… К тому же она оказалась в туфлях на высоком каблуке, и пришлось одному солдату отдать ей свои сапоги, а самому проделать весь сложнейший марш босиком. А она еще и капризничала…

В течение октября и ноября мы освобождали Венгрию. 10 ноября участвовали в боях по освобождению г. Дебрецен, за что дивизия получила почетное наименование Дебреценской, а всем военнослужащим повысили звания на одну ступень. Бои в Венгрии были ожесточенные, причем венгры дрались, наверное, еще упорнее, чем немцы. Но это может быть связано с очень непростыми отношениями между Румынией и Венгрией, их давним территориальным спором.

Как вас встречали на территории Румынии?

Прекрасно встречали везде! А когда мы одними из первых вошли в Бухарест, то там вообще был восторженный прием. С транспарантами: «Слава воскресшим из мертвых под Сталинградом!», «Да здравствует новая демократическая румынская армия!» и т. д. Конечно, все это было организовано, но люди были нам искренне рады. Со мной в Бухаресте произошел интересный случай. И.о. командира батальона по фамилии Бужор попросил меня составить ему компанию и посетить его семью, мотивируя это тем, что с 1941 года его считали погибшим. Мы отправились к нему домой. Это был хороший двухэтажный особняк в центре города, но оказалось, что его жена, спасаясь от бомбежек, уехала на дачу. Слуга в дом нас не пустил, а направил к брату жены, который работал главным инженером в департаменте коммунального хозяйства. Брат жены его не узнал, и особой радости от встречи не было ни у одного из них. Но тем не менее очень быстро накрыли большой стол, а когда мы вошли в большой зал, весь аппарат департамента стоя встретил нас аплодисментами. А мы с ним договорились, что он представит меня русским, не владеющим румынским языком. Нам очень хотелось узнать, как присутствующие действительно относятся к нашей дивизии, воюющей на стороне СССР? Речи выступающих были сдержанные, доброжелательные, а некоторые даже дружелюбные. Мне переводили, но в разговорах за столом можно было услышать всякое, даже профашистские высказывания. В конце слово предоставили мне, даже не спросив моего согласия. И я на румынском языке поблагодарил за теплый прием, за хлеб и соль, за добрые слова и пожелал всем успехов в труде и построении нового демократического государства. И в конце добавил: «Жаль только, что среди нас есть люди, которые даже здесь не стеснялись высказывать желание о возврате фашизма. Думаю, что это останется только их желанием. Ваш народ не допустит этого! Еще раз благодарю за прием. До свидания!» Все были в шоке: кто покраснел, кто побелел… Мы встали и ушли. Не знаю, как бы оценило наше начальство встречу с чиновниками капиталистического государства, но майор Бужор был мною доволен. «Хорошо ты утер им нос!» — сказал он мне.

Вы участвовали во многих боях, какие из них были самые жестокие?

Выход из окружения под Синявино и форсирование Днепра. И там, и там не верилось, что можно остаться в живых… Но в чем принципиальная разница в этих боях? Одно дело отступать, и совсем другое обеспечивать успешное наступление. Там такой душевный подъем, совсем другое настроение, несмотря на потери.

Как вы можете оценить немцев как солдат?

Стойкие и дисциплинированные. Но была ощутимая разница между тем, какие они были в начале и в конце войны. Вначале они были заметно увереннее и наглее. Не могу припомнить, чтобы мы что-то перенимали у них, просто сами нарабатывали опыт.

С заградотрядами вам доводилось сталкиваться?

Нет. Мы знали, что есть такой жесткий приказ, но ни разу не пришлось. И я не верю, чтобы кто-то мог стрелять сзади по своим. И с «штрафниками» сталкиваться мне не приходилось. Но я могу, например, такой эпизод рассказать, который я лично видел. Когда 8-я армия беспорядочно отходила из Эстонии, то для того, чтобы остановить солдат, привезли женщин. Они были разного возраста, в фуфайках, с винтовками, но без патронов. И эти женщины сделали буквально чудо, причем они не угрожали, а просто стыдили солдат, говорили с ними по-женски, по-матерински, шутили. И никто из солдат от них не посмел отмахнуться.

Наградной темы коснемся?

В начале войны почти совсем не награждали. У нас в полку был только один Герой Советского Союза. Пулеметчик, кажется, рязанский парень. Они оказались в окружении, а когда к ним пробились, то вокруг него было очень много немецких трупов… А самая дорогая награда для меня — медаль «За оборону Ленинграда». Все-таки почти два года воевал там в тяжелейших условиях. Это под конец войны стали награждать щедро, и то многое зависело от активности начальства. В штабах, конечно, себя не забывали, но и явной несправедливости я не помню. Хотя, например, за форсирование Днепра обещали меня наградить, но это так и осталось пустыми разговорами. Было обидно.

Были у вас друзья на фронте?

Самые близкие друзья у меня были с училища, но к весне 1942 из них почти никого не осталось… Леша Лычев, ленинградец, очень начитанный и эрудированный. За три года училища 90 дней пробыл на гауптвахте, и если бы не высокопоставленные родители, то его, конечно, отчислили бы. Но все равно хорошо окончил училище и был у меня отличным заместителем роты. Погиб зимой 1941-го под Ладогой… А когда у меня на глазах умирал Масюков, я плакал… Нас, 12 саперов, послали уничтожить ДОТ, а вернулось только пятеро… Кишки вываливались наружу, говорить он уже не мог, только смотрел на меня… А тот ДОТ мы так и не уничтожили.

Случаи трусости вам довелось наблюдать?

Почти нет. Когда под Ленинградом стояли, прислали нам двух лейтенантов с Кировского завода. К ленинградцам, рабочим, тем более с Кировского завода, очень уважительно относились. Но эти оказались такими трусами, что мы не знали, как от них быстрее отделаться. Держались они вместе, постоянно о чем-то шушукались. На них не было никакой надежды, приходилось их заместителям дублировать задачу. Вскоре одного из них арестовали за то, что он умышленно нанес себе страшный ожог, и больше мы его не видели. А второго, чтобы избавиться от него, мы… отправили на курсы повышения квалификации. И что вы думаете, вернулся к нам через шесть месяцев старшим лейтенантом. Но он не изменился и все равно погиб. Считаю, что труса смерть все равно настигнет…

Со снайперами вам доводилось сталкиваться?

В обороне под Ленинградом их было очень много, и они очень досаждали. Старались «выбивать» командиров и расчеты орудий. Было много «кукушек», причем многих из них приковывали цепями. Некоторые не стреляли, и их брали в плен, а некоторые отстреливались до последнего… С нашей стороны были «охотники за кукушками», причем были и девушки-снайперы. Они своим присутствием очень поднимали настроение солдатам.

Вообще женщинам на фронте было очень тяжело. Что доводилось видеть и испытывать санинструкторам… Хотя про них и ходили всякие анекдоты, но я презирал таких рассказчиков.

Почему Вас демобилизовали из армии в 1944-м?

Я потом узнал, что еще когда отбирали офицеров-молдаван для румынской дивизии, то одновременно велся отбор и офицеров специалистов в с/х, и меня ошибочно занесли в этот список. После боев за Дебрецен мне сообщили, что у меня новое назначение. Мне нравилось служить, я любил инженерное дело, у меня хорошо получалось. И поэтому когда меня, не спрашивая моего мнения, уволили в запас и направили в распоряжение ЦК КП Молдавии, я был очень огорчен и разочарован. А нашу дивизию, хоть она и отличилась в боях, расформировали, а людей передали различным румынским частям. К тому времени из 150 офицеров-молдаван оставалось в строю 50 человек.

Как вы узнали о победе?

Я был на партийной работе, нас вызвали в райком в Тирасполе, сообщили, и мы разъехались по селам проводить митинги. А через пару дней уже начали встречать первых демобилизованных солдат, и мне довелось встречать отца. Из нашего села 494 человека не вернулись с фронта…

Часто вспоминаете войну, снилась она вам?

Сны мне стали сниться только в последнее время. А чаще всего вспоминаю, конечно, выход из окружения под Синявином…

Еще что хотел бы добавить. Когда я начал работать в Молдавии, то мне довелось организовать работу по разминированию нашего района. Обучили молодежь, в основном это были девушки 16–17 лет. И к весне 1945-го полностью закончили работы по разминированию, но некоторые из минеров погибли… Мне очень обидно до сих пор, что за этот опаснейший и тяжелейший труд никого из этих молодых минеров никак не отметили и не наградили.

Интервью и литературная обработка: Чобану Н.

Бин Натан Соломонович

Родился 25 ноября 1924 года в Кицманском районе Черновицкой области. В то время Северная Буковина входила в состав Румынии. Мой отец учился на механика в Чехии, после учебы работал в селе Южинец, где сам построил водяную мельницу, а в начале двадцатых годов семья перебралась в местечко Кицмань.

В Первую мировую войну отца призвали в австро-венгерскую армию, в одном из боев он попал в русский плен и вернулся из России домой только в 1918 году.

Н. С. Бин, фронтовая фотография

Отец работал механиком на мельнице, был образованным человеком, при этом оставался религиозным и имел твердые сионистские убеждения, мечтал получить «британский сертификат», позволявший уехать в Палестину. Но эмиграционная квота, выделенная британскими властями на въезд в Палестину, была небольшой, и оставалось только ждать, когда нам выпадет удача. Кроме меня в семье росли младшие брат и сестра.

Кицмань находился рядом с польской границей, и я помню, как в начале тридцатых годов в местечке закрыли гимназию, и в ее здании разместилась пограничная комендатура.

Я рано попал под влияние коммунистической пропаганды, и в возрасте 13 лет уже вступил в подпольный комсомол Румынии, но со временем увлекся сионистскими идеями.

В 1940 году я учился на столяра-краснодеревщика в профессиональном техническом училище «Моргенрот».

Как жители Кицмани отнеслись к приходу советской власти?

Каждый по-своему. Не было общей радости, так как многие не знали, чем все это обернется. В местечке встал на постоянную дислокацию артиллерийский полк Красной армии, и вскоре после красноармейцев к нам прибыли с востока партийные работники и стали заниматься организацией колхозов. Всех прибывших к нам местные называли «москалями».

За ними прибыли трактористы с Восточной Украины вместе с техникой.

Одновременно с организацией колхозов представители новой власти стали закрывать частные магазины и лавки, их национализировали и переделали в кооперативы, и на этом деле почти все местные начальники у нас «погорели».

Председателем горсовета поставили местного, Ивана Павлюка, так он сделал склад из конфискованных и забранных в «еврейских магазинах» лучших вещей, и все новое районное начальство на этом складе бесплатно одевалось и обувалось, а через месяц за это дело всех начальников-«восточников» арестовали как расхитителей «социалистического добра» и в Народном доме устроили над ними показательный суд. Посадили всех, кроме Павлюка, которого только сняли с работы, но еще больше повезло Первому секретарю райкома, он на этот склад лично не ходил, ему все шмотки на дом помощники приносили, и он «вышел сухим из воды».

Лично наша семья к приходу Советов отнеслась положительно. Отца назначили главным механиком электростанции. Я пошел учиться во вновь образованную школу-десятилетку и незадолго до войны вступил в советский комсомол, нас тогда со всего городка только троих приняли в комсомольцы.

Как вашей семье удалось спастись от оккупации?

Как только объявили о начале войны, то наш «кицманский» артиллерийский полк сразу ушел к «новой» границе. Знаю точно, что еще до подхода к линии фронта этот полк потерял семь человек убитыми во время обстрела с самолетов. Семьи военных и партийных работников покинули Кицмань и были отправлены на восток уже вечером 22 июня.

Я вступил в истребительный батальон, а отец неотлучно находился на электростанции.

Уже в последние дни июня советской власти в городе фактически не было, и только истребительный батальон пытался хоть как-то обозначить, что «все под контролем».

Через Кицмань пошел поток беженцев, и 4 июля стало ясно, что нам оставаться на месте нельзя, иначе мы попадем «под немцев». Отец прибежал с электростанции, отдал ключи от дома и всю скотину соседу, мы погрузили на подводу какие-то пожитки, посадили на нее малых детей и ушли из местечка. Шли пешком, держась руками за подводу. Вместе с нами двигались к мосту десятки тысяч беженцев, но через мост переправляли только отступающие армейские части.

Мы были в отчаянии, и тут отец увидел, что мимо нас проходит колонна «кицманского» артполка, а многие артиллеристы знали нашу семью, и они нам помогли перейти через мост.

Мы двигались к «старой украинской границе», по направлению на Проскуров, у нас быстро закончились продукты, и в одну из ночей мы остановились на привал в селе Фроловка.

Утром встаем, а со стороны Проскурова началась сильная стрельба. Загорелись лесосклады, и нам местные говорят, что это прорвался немецкий десант и нам надо уходить на Умань.

Но по дороге на Умань навстречу нам шли беженцы и говорили, что немцы у них фактически за спиной, и нам пришлось снова куда-то поворачивать. Мы уже имели советские паспорта, так их спрятали в ботинки, но внешность сразу выдавала в нас евреев.

Мы дошли до Кировоградской области, и тут в одном из селений местные активисты моего отца приняли за шпиона, схватили и притащили в сельсовет, сразу же доложив в райцентр, что пойман диверсант. Отец носил шляпу, говорил по-русски с акцентом, и этого активистам было достаточно. Когда местные докладывали о поимке «шпиона», то отец услышал, что они обращаются к «товарищу Колосову», и сразу узнал голос в трубке.

Колосов перед войной был у нас в Кицмане партийным секретарем, и хорошо знал нашу семью и очень уважал моего отца. Когда стали разбираться, и Колосов узнал, что задержали Соломона Бина, то приказал нас накормить и доставить к нему в райцентр.

Район считался прифронтовой зоной, и все управление осуществлялось «тройкой», в которую входили — секретарь райкома, начальник отдела НКВД и какой-то армейский генерал.

Колосов выдал каждому из нас документ со всеми тремя подписями, что «…семья Бин эвакуируется в тыл страны, и просьба ко всем местным властям оказывать содействие и помощь». Нам еще выдали хлебные карточки. Мы простились с Колосовым и отправились дальше в путь, добрались до станции Кобеляки Полтавской области, где впервые увидели такую диковинку для нас, как ливерную колбасу. В Кобеляках мы на ходу сели на поезд, шедший на Харьков, но на станции Лозовая появилась милиция и приказала всем покинуть вагоны, в Харьков беженцев не пускали. Прямо на месте, на товарной станции, нас всех переписали и стали распределять по окрестным колхозам, от каждого колхоза прибыл «агитатор» и звал людей к себе, обещая всем записавшимся «златые горы». Мы попали в село Раздольевка, где первые дни я работал на обмолоте зерна, а потом меня вместе с молодежью отправили на рытье противотанковых рвов, где работавших неплохо кормили, для кухни резали эвакуированный скот, которого хватало.

На этих рвах нас просто забыли, никто не сообщил, что линия фронта приблизилась вплотную, и я удивился, когда за мной на телеге с ездовым приехал отец. Оказывается, немцы уже рядом, и отец отдал свою рубашку ездовому, чтобы тот согласился за мной поехать. Узнав о приближении немцев, все разошлись по домам.

Мы с отцом вернулись в Раздольевку, где полным ходом шла эвакуация колхоза.

Нам с другими колхозниками поручили перегонять колхозный скот, свиней в Донбасс, где в пригородном совхозе в Сталино у нас местное начальство согласилось принять свиней под расписку. И тут нам колхозники говорят: «Уходите, с глаз долой, куда хотите. Нечего вам, жидам, с нами идти»… Побоялись, видимо, что в случае чего немцы их вместе с нами расстреляют. Мимо шла красноармейская часть, отец подошел к одному из командиров, поговорил с ним, и тогда командир достал из кобуры револьвер, подошел к колхозникам и произнес: «Дайте им подводу с волами и поросенка, а иначе я вас сейчас на месте пристрелю!»

Мы двинулись дальше на восток, по дороге обменяли волов на лошадь, и в итоге уже ближе к зиме добрались до Республики немцев Поволжья, до Саратовской области, где в одном и бывших немецких сел был размещен эвакуированный из Харьковской области колхоз имени Шевченко. Нам местные русские рассказали, как в начале войны в этом селе НКВД проверяло немцев «на лояльность к советской власти». Пустили слух, что выброшен немецкий десант, а потом «диверсанты», которых изображали переодетые в штатское энкавэдэшники, появились в этих местах, якобы скрываясь от погони, и местные немцы их усердно прятали…

Наша семья оказалась в Ремениковском районе, в колхозе «Заветы Ильича», и мы пошли вставать на учет в военкомат. Моего отца, несмотря на возраст, как механика, сразу мобилизовали в железнодорожные войска НКВД, а затем настала и моя очередь.

Когда я пришел в военкомат вставать на учет, то показал справку бойца истребительного батальона, полученную в Кицмане, и, оказывается, что по такой справке я считаюсь мобилизованным и военнослужащим еще с конца июня 1941 года.

Меня моментально отправили в запасной полк, где я попал в учебный батальон, готовивший саперов и дислоцированный в районе Лебяжьего.

В первую ночь нам приказали начать рытье землянок для себя, и я вслух, при всех красноармейцах, произнес, какая норма выйдет на человека и сколько кубометров мы должны вырыть. Сержант из запасного полка спросил: «Откуда знаешь?», а потом пришел взводный с каким-то арифмометром в руках. Они подсчитали, я все правильно сказал.

Тогда явился ротный, поговорил со мной, и через несколько дней меня отправили на курсы для подготовки комсостава для инженерно-саперных частей.

Никого не смутило, что я «западник» и что мне только недавно исполнилось 17 лет, никто меня не проверял, просто зачислили на курсы без долгих разговоров — «за образование».

На этих курсах мы изучали строительство фортификационных сооружений, наведение мостовых и понтонных переправ, минирование и разминирование.

Днем учились, а по ночам нередко на станции разгружали вагоны с бомбами для находившихся рядом с Лебяжьим авиационных бомбардировочных полков. Наш набор в основном состоял из бывших дорожных мастеров и техников, и через три месяца мне вместе с другими курсантами было присвоено звание младшего техника-лейтенанта, еще дали справку, что мне присваивается квалификация «техника-строителя», и вскоре я стал командиром взвода в 450-м УВСР (Управление военного строительства оборонительных рубежей).

Весной 1942 года, если мне не изменяет память, все наше управление ввели в состав Отдельной саперной армии, и мы строили оборонительные укрепления и переправы на Дону и Осколе.

С этим 450-м Управлением я отступал до Сталинграда, а потом шел вперед от Волги, обратно, снова на запад, но летом 1943 года нас переформировали в 85-й ВСО (Военно-строительный отряд) и передали в 36-й УОС (Управление оборонительного строительства) РГК, с которым я дошел до Вены и Праги. Наш 36-й УОС являлся частью РГК и обычно находился во фронтовом подчинении, с конца 1943 года мы действовали в полосе 3-го Украинского фронта и все время занимались наведением мостов и переправ.

Что такое ВСО и УОС? Какие структурные подразделения входили в такие части? Как и кем управлялись действия ВСО?

ВСО обычно состоял из 5–6 саперных рот, которые занимались наведением переправ через реки, строительством понтонных и стационарных мостов на только что захваченных плацдармах. Каждый ВСО имел права отдельной части и свое знамя, и в отряде служило до 500–600 человек личного состава. В свою очередь пять или шесть ВСО входили в состав УПВС (Управление военно-полевого строительства), в моем случае это был 29-й УВПС под командованием инженера-подполковника Чепайкина, которые образовывали костяк УОС (Управление оборонительного строительства). Такая вот трехступенчатая структура.

УОС имел в своем подчинении, кроме 5–6 ВСО, еще всевозможные различные отдельные подразделения, начиная от своего автотракторного батальона, заканчивая техническим батальоном, имевшим технику для наведения переправ, и отдельной гидротехнической ротой фронтового подчинения.

Штаб УОС имел свой политотдел, свои производственный, механический и технический отделы, свой СМЕРШ, отдел планирования, отдел механизации и так далее, и тому подобное.

Одним словом, это была довольно большая структурная единица… на бумаге — куча народу и всевозможной техники, а на деле… в основном голыми руками и топорами наводили переправы, постоянно, днем и ночью под немецким огнем, теряя своих товарищей.

Нашим 36-м УОС командовал полковник Маренный Исаак Шаевич. Моим, 85-м ВСО, командовал инженер-майор Сергей Петрович Куличенко, сорокалетний инженер, которого еще в 1939 году призвали в армию на строительство оборонительных рубежей на «новой границе». Я был командиром взвода в 1-й роте капитана Хольдзева Григория Петровича, инженера-подрывника по специальности. Хольдзеву тогда было лет сорок, и в армию он уходил из города Шахты. В штабе ВСО служили зампотех Шаронов, помощник командира ВСО старший техник-лейтенант Кружилко, замполит — капитан Скворцов, на должности инженера-фортификатора был старший техник лейтенант Солдатенков, кроме того, была должность старшего инженера, которую у нас занимал старший сержант Иванов.

Была своя производственно-техническая часть, но специальной техники в ВСО не было.

Теперь по составу саперных рот — в каждой роте по 3–4 взвода, и, например, когда я принял свой первый взвод, то в нем было 47 человек в четырех отделениях.

Кого набирали служить в ВСО?

В сорок втором году в нашей части большинство саперов были уральцы в возрасте от 20 до 40 лет, к нам, в 450-й УВСР, целенаправленно из запасных частей отбирали служить бывших дорожных мастеров, бывших шахтеров, взрывников и крепильщиков из угольных шахт, но после того как нас разбили в донских степях и большинство личного состава не вышло из окружения к Сталинграду, то на пополнение к нам присылали людей без какого-либо специального отбора. На Украине в конце 1943 года и в начале 1944 года мы — часто необученное пополнение из украинцев, только что призванных полевыми военкоматами в армию в освобожденных областях. Для них это был предел везения, сразу попасть в ВСО, а не «чернорубашечником» в пехоту.

В 1943 году, перед Днепром, было большое пополнение из Сибири, с ним пришел Леонид Андреев, мой помкомвзвода и близкий друг до самого конца войны. Леня был с 1919 года рождения, родом из Башкирии. Периодически на замену выбывших из строя прибывали солдаты из госпиталей, но были и вовсе «исключительные» случаи. Так, например, в нашу роту прибыл солдат, который служил в Кремлевском полку НКВД и был отчислен и направлен на фронт за какой-то промах по службе. Или, помню, как к нам прибыл с пополнением бывший старший лейтенант, политработник, разжалованный в старшие сержанты. Разные люди были…

Национальный состав роты?

Большинство саперов в моей роте были русскими, но было немало татар, несколько евреев и, что надо отметить особо, по 4–5 среднеазиатских нацменов — узбеков в каждом взводе. Старшина роты был татарин по национальности. Был в моем взводе один сапер — карелофинн и в роте — один грек. С сорок четвертого года, как я уже сказал, ВСО пополняли в большей степени украинцами.

И как младший техник-лейтенант, «западник», плохо говорящий по-русски, которому еще и восемнадцати лет не исполнилось, мог найти общий язык с бойцами, которые в два раза старше его, а уж про жизненный опыт и упоминать не стоит?

Человеком надо оставаться в любых ситуациях, тогда будешь для солдат своим, и они за тобой пойдут на смерть. Я всегда был вместе со своими солдатами, ел с ними из одного котелка, для себя отдельных блиндажей и землянок не требовал, а доппаек сдавал в «общий котел».

Своих людей старался сберечь и зря не погубить, заботился о людях, как мог…

Я вам на простом примере объясню…

Были у меня в 1942 году во взводе четыре узбека средних лет, которые по-русски ни в зуб ногой, они владели русским языком только на уровне — «моя твоя не понимай».

Когда отступали до Волги, то постоянно от нас требовали людей передать в пехоту, на верную смерть, или использовалась такая формулировка — «передать в соседнюю часть» — откуда никто назад к нам уже не возвращался…

Я никого своих людей не давал, несмотря на требование-«разнарядку» из штаба, отвечал так: «Вам в пехоту люди нужны? Я сам пойду, а моих ребят не трогайте!»

Тогда мне начальство: «Ну, хоть узбеков отдай. Они все равно в саперном деле ничего не смыслят! Другие своих нацменов уже отдали стрелкам, а ты чего уперся?» Но я стоял на своем и свой взвод разобрать «на запчасти», на «живых и мертвых» не дал. Потом ко мне узбеки подошли, стали что-то говорить, а старшина-татарин перевел: «Теперь они за тебя горой, они знают, как ты их спас…» Но только там, на Дону, спасай не спасай, а всем нам так досталось, что до сих пор вспоминать не хочется.

Или вот получаем мы приказ навести переправу, и первым делом надо строить «причал», но берег нередко оказывался заминированным. Те, кто понимал в немецких минах, те, кто успел на формировке закончить курсы саперов, погибли еще в 1942 году, и я всегда сам, в одиночку, шел на разминирование берега, никогда никого с собой не брал, чтобы мои солдаты лишний раз жизнью не рисковали, она и так у нас недорого стоила…

Народ у нас в ВСО был разный, бывало, что и своих офицеров убивали, могли и старшину запросто угробить, если тот совсем зарвался.

Вся работа у нас под артиллерийским огнем и бомбежками, так ночью на настиле моста спокойно могли любого офицера в воду столкнуть, и с концами, никто вытаскивать не будет, а «если надо» — то и потонуть «помогут»…

У вас за войну три ранения, три контузии, с фронта вы вернулись инвалидом. Как в первый и в последний раз ранило?

Когда отступали через донские степи, то к Сталинграду отходили тысячи людей.

Где организованно шли на восток, а где просто остатки разбитых частей толпами драпали.

Из нашего, 450-го УВСР, еще сохранилась довольно большая и сплоченная группа, и тут нам приказывают занять оборону, так как больше некому задержать немцев.

Мы заняли оборону на подготовленной нами же линии ДОТов, которую мы строили незадолго до немецкого наступления. На нас пошли немецкие танки, и когда наша линия стала «огрызаться» огнем, то моментально прилетела немецкая авиация и стала бомбить. Мне осколок попал в голову, но я остался в строю. Затем немецкие танки пошли в повторную атаку, обходя ДОТы, мы один танк гранатами подбили, а другой просто раздавил своей массой ДОТ, да еще прокрутился на месте, и нас полностью завалило. Ночью нас, нескольких живых, другие бойцы вытащили из развалин, и мы смогли уйти по степи на восток, а немцы двигались параллельно нам, но, видимо, просто не хотели на нас тратить время и снаряды… Потом у меня еще были осколочные ранения в руку, в спину, до сих пор немецкий металл во мне сидит…

Когда строили мост под Будапештом, то меня при бомбежке взрывной волной скинуло с моста, и пока меня бойцы вытащили из воды, то я уже был в «ледяном панцире», да еще контужен и побит осколками. В санбат привезли без сознания, и когда я глаза открыл, то сначала увидел пелену, как будто снег перед глазами, и тут слышу женский плач, сидит санитарка у изголовья и рыдает.

Я спрашиваю: «Что случилось?» — «Вот, „похоронка“ на брата пришла…»

Отправили меня в госпиталь, и если с ранениями и очередной контузией еще обошлось, только противно было смотреть, как черви из-под бинтов выползают, то пребывание в холодной воде Дуная спровоцировало гнойное воспаление одного легкого, которое мне на своем консилиуме врачи решили полностью вырезать. Но майор, военврач-еврей, начальник госпиталя, успел меня предупредить, сказал мне на идиш: «Говори, что не согласен на операцию» И, действительно, иди, знай, чем бы такая операция закончилась.

После 1942 года саперам 85-го ВСО приходилось принимать стрелковый бой?

Нет, мы больше никогда не попадали в такие ситуации, что кроме нас уже некому воевать или, допустим, мы попали в окружение, и надо отстреливаться или прорываться.

Саперы были вооружены винтовками, но к концу войны многие набрали с полей боев брошенные наши или немецкие автоматы, никто к этому особо не придирался, не требовали строго, чтобы каждый имел только «штатную винтовку»…

Часть бойцов вообще не имела личного оружия, им это было ни к чему, если у сапера в красноармейской книжке записано: «военная специальность — плотник», то он делает свою работу с топором в руках, а не с пулеметом.

После нашего наступления на Дону ваш ВСО занимался возведением оборонительных сооружений или специализация отряда была определенной — только мосты и переправы?

Только на Украине в начале 1944 года, весной, был еще короткий период, что мы строили оборонительные линии, прокладывали дороги, укладывали гати, а так, после Сталинграда и до самого конца войны, наш 85-й ВСО наводил мосты и переправы.

Что такое «быстрый мост»? Какие неординарные решения принимались при наведении переправ?

«Быстрый мост» — это когда переправа наводится прямо в ходе боя за плацдарм, всегда под огнем артиллерии противника и под бомбежкой, все «лепится» на скорую руку из «подручных средств» — порожние бочки в два ряда крепятся между собой, сверху ветки, веревка используется как ограждение с двух сторон. Технику такой мост не выдерживал.

Обычно для наведения переправы использовались понтоны, отделение саперов полагалось на каждые два понтона…

А насчет «оригинальной» переправы. В 1945-м под Веной через Донару-канал был наведен мост следующим образом. Посередине канала немцами была затоплена баржа, так с двух сторон построили деревянные причалы и одновременно повели настил к барже, каждый со своей стороны, и внешне такой мост выглядел просто странно.

Где саперы понесли наибольшие потери?

Как нам пришлось отступать к Волге, я вам уже рассказал, и там погибли или не вышли из окружения очень многие… В Будапеште, когда мы наводили понтонный мост из Пешта на Буду, то нас там буквально всех перебили. Постоянные бомбежки, потом, кроме бомб, на нас сбрасывали «кассетные шпринг-мины». Соседним взводом командовал лейтенант, татарин, фамилию его я уже запамятовал, но помню, как он, смертельно раненный, умирал на моих глазах, осколками ему раскроило живот, все кишки наружу…

На Днепре строили переправу в районе Кривого Рога, там тоже много наших погибло…

Помню, как ночью строили причал, а нас все время то бомбят, то обстреливают из орудий, и такой огонь, что просто людей жалко, как смерть с косой прошла, и под утро нам приказывают уйти с настила и рассредоточиться. Я с саперами залез в какой-то подвал, а там уже вроде наши бойцы отдыхают, так я притулился к кому-то и моментально заснул, а потом, когда встал, то увидел, что это я к «старому» немецкому трупу прислонился, так и спал. Вернулись на настил и попали под такую бомбежку, что от роты остались «рожки да ножки»…

Люди погибали от осколков бомб и снарядов, подрывались на минах, замерзали и тонули…

А зимой, так вообще понтон скользкий, если ночью в воду упал, так не достать, камнем на дно…

У нас в 85-м ВСО очень много народу погибло…

Вы считались «западником». Это факт как-то влиял на отношение к вам со стороны командования или СМЕРШа?

Командование ко мне относилось нормально, им было все равно, «западник» я или «сибиряк», еврей или еще кто-нибудь…

А вот с «особистами» мне из-за своего «происхождения» пришлось пообщаться.

Я родителям с фронта писал письма на немецком языке, так сразу особист (кажется, его фамилия была Василенко) обратил на меня внимание, вызвал к себе и начал «копать», а мои объяснения, что я плохо пишу по-русски, ему очень не понравились.

Он в последний год войны завербовал в моем взводе «стукача», украинца по фамилии Шевчук, и тот ему докладывал, что у нас происходит… Мы знали, кто «стучит»…

В конце войны этот особист пошел из ВСО на повышение, стал начальником отдела контрразведки УОС, имел звание подполковника. Увидел меня как-то с одним из офицеров и сразу «выдал» в мой адрес, обращаясь к этому офицеру: «Да что ты с этим бандеровцем разговариваешь?!» Саперы его ненавидели, он у нас несколько человек за «лишнее слово» подвел под трибунал. Этот особист занимался наглым мародерством, в конце войны нахапал себе в Вене много золота и барахла, жил в отдельной квартире с очередной ППЖ — зубным врачом из Днепропетровска, а потом бросил ее в Румынии. Когда нас выводили из Восточной Европы назад, в СССР, то он вывез два вагона награбленного добра, но, по слухам, его под Москвой задержали на железной дороге вместе с этим барахлом и отдали под суд как мародера.

После захвата Вены быстро навели порядок в австрийской столице?

Вену в первые дни после захвата грабили, как хотели, кто брал понемногу, только на посылку родным, а кто из офицеров узлами и чемоданами хапал, и тогда командование решило принять меры, на борьбу с мародерами были посланы патрули, в том числе из нашей части.

Но мы не особо старались кому-либо мешать и не пытались кого-либо арестовывать, поскольку нам это было не по душе, и в вопросе «Кого защищать? Своего, или немцев с австрийцами?» мы были на стороне своих, что бы они ни делали. Кстати, грабежи и мародерство были, а вот насилия в Вене почти не было…

Как кормили и одевали мостостроителей 85-го ВСО?

Кормили по-разному, когда сытно, когда впроголодь, иной раз мясо убитых лошадей казалось самым вкусным деликатесом. В 1942 году постоянно были проблемы с продовольствием, но мы тогда о другом состоянии, кроме «полуголодного», и мечтать не могли… В конце войны наелись. В Австрии мы собирали брошенный ничейный скот, забивали его, и один из наших, старшина, черновицкий еврей, делал шикарную колбасу.

А с обмундированием у нас в ВСО всегда было плохо. Мы все были оборваны, в дырявой и латаной форме, ведь постоянно находились то в грязи, то в воде…

Как отмечался наградами ратный труд саперов-мостостроителей 36-го УОС?

Награждали у нас редко и очень скупо, рядовым и сержантам давали только медали «ЗБЗ» и «За отвагу», а офицеров стали представлять к орденам уже в Венгрии.

Наградные листы заполнял командир роты, дальше их передавали в штаб ВСО, где их подписывали в штабе части и в обязательном порядке заверяли у особиста, а потом все наградные документы отправляли в штаб инженерных войск той армии или фронта, которым мы были приданы на данный момент. Мы ведь были частью РГК, а командир такой части своей властью не имел права награждать подчиненных.

Поскольку наш 36-й УОС принимал участие в наведении переправ и участвовал в операциях на территории пяти восточноевропейских стран, то многие саперы были отмечены медалями за города: Будапешт, Белград, Прага, Вена, а у ветеранов части, в том числе и у меня, была еще медаль «За оборону Сталинграда»… Кстати, когда отношения между Югославией и СССР испортились, то имевших медаль «За освобождение Белграда» вызывали в военкоматы и предлагали сдать эти медали, мол, все соберем и отошлем продажной клике Тито, пусть «предатели-югославы» подавятся… Взамен обещали дать медаль «За отвагу».

Я отказался сдать эту медаль…

После окончания войны что происходило с вашей частью?

Сначала нас привлекли к демонтажу немецкого радиозавода «Шрэк — Эриксон», и руководство таким «мероприятием» было возложено на прибывших из Союза гражданских инженеров, а немцев использовали на «черной работе». Потом наш УОС перебросили в Румынию, где мы строили мост через Серет и где 80 % личного состава заболело малярией.

Н. С. Бин в наши дни

И только после завершения строительства этого моста в нашей части началась демобилизация старших призывных возрастов.

Нас отправили в Одессу, где поместили на территории пехотного училища, и ВСО должен был заняться строительством дорог для ОВО. Вскоре я отбыл из части на курсы «Выстрел» и не знаю, была ли наша часть полностью расформирована или сохранена в армейских рядах.

Как складывалась ваша послевоенная жизнь?

Из Одессы меня направили на учебу на курсы «Выстрел» под Москву. По прибытии я прошел собеседование с кадровиками и особистами и был зачислен на учебу.

Через два дня меня вызвали на комиссию, где заседали три генерала из Политуправления, которые, полистав мое личное дело, задали вопрос: «Ты с сорок второго года на фронте был, трижды ранен, орденоносец. Почему до сих пор не коммунист? Иди, готовься вступать в партию». Через десять дней мне вручили карточку кандидата в члены ВКПб.

Но долго я на этих курсах не проучился, у меня развился рецидив гнойного плеврита, дышать не мог, любые нагрузки мне были противопоказаны, и медкомиссия списала меня с курсов, и я еще четыре месяца лежал в госпитале и уже не мог самостоятельно передвигаться.

Меня демобилизовали как инвалида войны, но я долго ждал сопровождающего, который бы помог мне добраться до Кицмани. Наш городок после войны находился в режимной пограничной зоне, и чтобы туда попасть, требовался специальный пропуск не только для меня, но и для сопровождающего. В конце концов мой родной дядя получил проездной литер и отвез меня домой в Кицмань. Прошел еще год, пока я смог работать и хоть немного оправился от всех недугов.

Все послевоенные годы я работал и жил в Кицмани.

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Content

Саперы

Колобов Владимир Сергеевич

Левин Натан Маркович

Задунаев Павел Николаевич

Базаренко Григорий Никифорович

Федотов Николай Степанович

Шоп Соломон Гершевич

Демура Василий Петрович

Григорян Азат Артемович

Осипов Сергей Николаевич

Калиберда Иван Афанасьевич

Данич Семен Антонович

Бин Натан Соломонович