Евгений Викторович Анисимов

Петербург времен Петра Великого

© Анисимов Е.В., 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

Глава 1

Основание Петербурга

Молодой город на молодой реке

Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря[1]. Так около 2–2,5 тыс. лет назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. – их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву[2].

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води не позднее XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже – России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое для России сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тыс. человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр[3]. Примерно таким же было и население Спасского погоста.

План дельты Невы. 1643 г.

После Смуты конца ХVI – начала XVII вв. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название Ижорская земля. Название Водская земля исчезло из употребления[4]. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на многочисленных переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А дальше, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства[5]. Лишь после продолжительных и трудных переговоров, ценой уступки Ижорской земли правительству нового царя Михаила Федоровича удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Отступление:

Не просто болото, а таежные, болотистые дебри

Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т.К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные «парковые» леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые»[6]. Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса»[7]). Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Неслучайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки[8].

Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город[9]. Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти, подплывший к городу в 1739 г., писал, что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей»[10].

Допетербургские жители, или Освоение заморской колонии

У полноводной Невы, судоходной реки, никогда не замирала торговая жизнь. Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А.И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние сказывают, что в нынешние времена всегда то место заливает»[11]. Как пишет, опираясь на данные переписей устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари не было «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»[12]. Но так было не везде. Уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре «Фонтанной», или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С.В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (то есть вдоль тракта на Нарву от Спасского – современное месторасположение Смольного – по левому берегу Невы к побережью Финского залива, а также вдоль тракта на Выборг и вдоль тракта Нотебург – Ниен. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне – Усть-Славянка); Костина (Kostina by, ныне – Рыбацкое); Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской); Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»[13].

Отступление:

Ничто не забыто, никто не забыт

В переведенной с финского языка книги Сауло Кепсу «Петербург до Петербурга. История устья Невы до основания города Петра» («Европейский дом», СПб., 2001) мы можем узнать о расположении буквально каждой деревни, стоявшей здесь, на месте будущего Петербурга, в течение всего XVII в., прочитать все варианты и разночтения в их названиях, узнать имена людей, когда-то в них живших. На основе картографических данных, переписных книг и шведских описаний финский историк «ведет» поразительно детальную «экскурсию» в допетровское время Петербурга. Приведу лишь один, типичный для этой книги пример: «На южном берегу Фонтанки, почти напротив нынешней площади Ломоносова, была деревня под названием Медина… Хотя о названии деревни в XVI веке сведений нет, можно предположить, что поселение возникло не позднее средних веков и первоначально, возможно, называлось Миеттиля („Miettila”), которое русские писари записали в форме Меттина и Медина, а позднее – Медино. Самые поздние формы написания – Метала, Меттала – могут быть финскими образованиями русских искаженных форм. Если первоначальное название было Миеттиля, то население может происходить из Кивеннапа (Первомайское), где находилась деревня Миеттиля (Mettalaby, 1602)… В 1634 году в Миеттиля было два православных хозяина: Офонька Яковлев, родившийся в деревне, и Фомка Андреев, родившийся в соседней деревне Калганицы. В 1639 году сюда переселился ижор Мортен Корвойн (1644) из Ревонненя в Корписелькя, где в деревне Пальён проживал род Корвойненых. Корвойнены переехали в Корписелькя из Эюряпяя в 1590-е гг… Православные роды в Миеттиля оставались на местах до Русско-шведской войны 1656–1658 гг. и частично даже после войны. Еще в 1690-е гг. половину населения составляли ижоры. В 1680-е гг. переселенцами были: Давид Пупутайа, Даниэль Пупутайа и Матс Нуйя (1688), все, вероятно, православные из губернии Кякисалми, так как в начале 1600-х годов имя Пупутти встречается еще в Хийтола, Ряйсяля и Каукола, а имя Нуйя – в деревне Раасули в Рауту»[14]. И так детально сказано о населении всех десятков деревень в устье Невы.

Местное население было пестрым – здесь жили водь, ижора, финны, русские, шведы, немцы. Включив Ингрию в состав королевства, шведы проводили политику вытеснения русского населения с завоеванных территорий. По подсчетам С.В. Семенцова доля русских в общем составе населения Ингрии сократилась с 89,5 % в 1623 г. до 26,2 % в 1695 г., что позволило исследователям справедливо усмотреть в этом фактическую смену населения[15]. Уже по условиям Столбовского мира 1617 г. русским дворянам, не желавшим стать подданными шведского короля, предоставлялось всего две недели, чтобы покинуть пределы Ингрии. Вскоре после завоевания ее население, исповедовавшее православие, оказалось в тяжелом положении. Шведские власти усиленно насаждали лютеранство, которое, как известно, было весьма суровой религией, не терпевшей религиозной конкуренции. Перешедшие в лютеранство православные христиане получали налоговые и прочие льготы. Но многие предпочли перейти границу на русскую сторону и обосноваться на новгородской земле.

Шведские короли активно привлекали в Ингрию иностранцев, обещая им земли и иные блага. Сюда зазывали переселенцев из Германии и Голландии, предоставляя им столько земли, сколько те могли освоить. Однако эти неприветливые, холодные места не особенно манили западных европейцев[16]. Одновременно стокгольмские власти охотно раздавали приневские земли дворянам – выходцам из самой Швеции. Новые помещики строили здесь усадьбы, перевозили сюда крепостных, и это предопределило перевес переселенцев в общей массе населения Ингерманландии.

К моменту появления русских войск в устье Невы в 1703 г. земли, на которых вскоре начал строиться Петербург, были уже разделены между крупными шведскими землевладельцами. Самые большие владения принадлежали губернаторам, управлявшим этим краем, – Бернхарду С. фон Стеенхузену, Карлу-Карлсону Юлленъельму и Юхану Шютте. Первому принадлежали обширные земли вокруг Ниеншанца, а центр его владений находился в усадьбе Бьенкергольм Хоф на острове Койвусаари (будущий Городовой, Петербургский остров). Вдоль правого берега безымянной реки (Фонтанки) и у «малой речки», получившей в петербургский период название Мойка, располагались земли братьев Аккерфельт. Их усадьба «Аккерфельт» стояла примерно в том месте, где теперь располагаются Михайловский замок и цирк. Часть этого имения в середине XVII в. отошла к выходцу из Германии, моряку шведского флота Эриху Берндту фон Коноу, который построил усадьбу «Коносхоф» (Konos hoff). Усадьба находилась как раз в том месте, где река Фонтанка вытекает из Невы[17]. Фон Коноу был, по-видимому, хозяином усердным, он разбил в имении хороший сад, который в 1704 г. и стал основой для Летнего сада Петра I.

Местное население занималось в основном рыболовством, охотой, сеяло яровую рожь, овес, ячмень, в городах было много ремесленников. Годы, предшествовавшие русскому вторжению в Ингрию, оказались очень трудными для местных жителей. В 1695–1697 гг. Восточную Прибалтику поразил неурожай, который привел к памятному в истории Швеции «Великому голоду», массовой смертности людей, падежу скота, исходу людей в более хлебные места. С. Кепсу пишет: «Условия жизни в Ингерманландии на рубеже двух столетий были ужасными. Генерал-губернатор Отто Веллинг в своем письме в Стокгольм от 13 января 1700 года писал, что земля находится в запустении, что только Бог и Его королевское величество могут вывести ее из этого состояния». На основе судебных дел Кепсу показывает, как среди жителей распространилось мало встречавшееся ранее преступление – воровство из амбаров разных продуктов, и прежде всего зерна, которое похищали «через щели в полу. В полах также просверливали дырки, из которых зерно бежало из ларя прямо в мешок. Ворами часто оказывались маленькие девочки и мальчики, которые могли пролезть в тесные пространства под полами. От голода люди были готовы на все, как, например, Ахвонен Пентти из Шанцев, который для того, чтобы добыть мясо, залез через крышу в коровник и задушил единственную корову Килкки Антти»[18]. Если в 1696 г. численность населения интересующих нас мест составляла 66 тыс. человек, то в 1699 г. она сократилась более чем на треть. Не будем забывать, что впереди население Ингрии ждало еще военное разорение начала Северной войны 1700–1721 гг.[19]

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

В шведской Ингрии было несколько городов-крепостей: Нарва, Иван-город, Ям (Ямбург), Копорье, Корела (Кексгольм), Орешек (Нотебург), а также Ниен (Nuen), или Ниеншанц (Шанцы, Канцы). Ниеншанц (т. е. Невская крепость) был построен по указу шведского короля Густава II Адольфа в 1632 г. в устье реки Охты. Это не было первое поселение в этом месте. Раньше здесь стояла шведская крепость Ландскрона, возведенная в 1300 г. военачальником Тергильсом Кнутсом. Однако вскоре дружина великого князя Андрея Александровича захватила крепость, и ее сооружения были разрушены. Затем возникло русское поселение Невское Устье, на смену которому и пришел Ниен. Вообще место это было очень оживленным. В начале XVII в. здесь, на самой русско-шведской границе, шла пограничная торговля, собирали таможенные пошлины. Город Ниен у русских был известен как «Канцы». Городская крепость (цитадель), называемая Ниеншанц, стояла на мысу, возникшем в месте впадения Охты в Неву. Неслучайно поэтому на гербе Ниена шведский лев был изображен между двумя реками. Крепость была небольшая и слабо вооруженная. Сам же город Ниен располагался на другом, правом берегу Большой Охты и с цитаделью на мысу соединялся деревянным разводным мостом. В городе были три большие улицы: Королевская, Средняя и Выборгская. Последняя имела выход на Выборгскую дорогу, которая связывала Ниен с Выборгом посуху. В самом Ниене жили в основном шведские и немецкие бюргеры, а предместье заселяли не входившие в число горожан финны, ижора и русские. В городе были кирха (развалины ее обнаружены недавно археологами[20]), школа, многочисленные лавки. Из книг счетов и судебных материалов за 1680—1690-е гг. следует, что в городе насчитывалось свыше 60 специальностей, в том числе и такие редкие, как мастер по изготовлению люстр, а также настройщик органа[21]. Наверное, Ниен был похож на другие прибалтийские города – узенькие улицы, аккуратные домики, уютная рыночная площадь, звон колокола на церкви с традиционным островерхим шпилем и петушком-флюгером…

Вид крепости Копорье в конце XVII в.

Городом управляла выборная ратуша во главе с тремя бургомистрами, ратманом, членами суда, секретарем, городским палачом. Сколько народу жило в Ниеншанце на протяжении XVII в., сказать трудно. В конце XVII в. в нем числилось около 400 дворов, или примерно 1,5 тыс. жителей[22]. Горожане – шведы и немцы вместе с многочисленными финнами, русскими, карелами, ижорами, а также заезжими голландцами – придавали городу интернациональный оттенок[23]. Путешественник петровских времен писал о нем (со слов очевидцев) как о городе «хотя и малом, но красивом и зажиточном, где велась значительная торговля по воде, хорошо тогда обеспечивавшая богатых людей». Когда Петр I подошел под стены Ниеншанца 26 апреля 1703 г., то в письме А.Д. Меншикову он заметил: «Город горазда бол[ь]ше, как сказывали, аднакож не будет с Шлютельбурх…». Шведы успели укрепить крепость так, что Петр отметил: «Выведен равно изрядною фортофикациею, только лише дерном не обложен, а ободом бол[ь]ше Ругодива (т. е. Нарвы. – Е. А.)»[24].

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Современники отмечали, что Ниен жил в основном за счет приграничной торговли. Исторические исследования это подтверждают: торговля в устье Невы процветала весь XVII в.

Основу ее составляли транзитные товары, которые везли из Швеции и Западной Европы в Россию и из глубины России на Запад. Кроме того, в этих местах торговали лесом и хлебом. Русские купцы в ниенской торговле занимали не последнее место, благо пошлины и налоги в Ниеншанце были невысоки. Для русских купцов отсюда начиналась прямая водная дорога в Стокгольм и другие порты Балтики, чем они и пользовались постоянно и беспрепятственно – не в интересах шведов было полностью перекрывать выгодную русскую торговлю.

План Ниеншанца. 1648–1649 гг.

На левом берегу Невы (в окрестностях будущего Смольного) в конце XVII в. находилось село Спасское, или Спасский погост, с православной деревянной церковью, стоявшей почти напротив Ниеншанца. Археологические раскопки 1994 г. показали, что в нашем городе самый толстый культурный слой – свидетельство давней жизни человека – находится прямо на берегу Невы перед Смольным монастырем[25]. Спасское располагалось в удобном месте – на перекрестке водных и сухопутных торговых путей. Сухопутная дорога вела отсюда в Новгород и Нарву. Переправившись из Спасского на правый берег Невы, можно было ехать по Выборгской дороге в Финляндию. Известно, что паром через Неву обслуживал в конце XVII в. живший в деревне паромщик Мортон Фериекарл, почту в сторону Нарвы возил посыльный Давид Матсон, его соседями были кабатчик Карл Томассон со своим кабаком, красильщик Симон Данилов, белильщик Матс Блекаре и солодовник Якоб Мялттаре[26].

Важнейшей водной коммуникацией этих мест оставалась Нева. По ней, как известно, с древнейших времен пролегал знаменитый торговый путь из Скандинавии к Черному морю и на Балканы – «Из варяг в греки». На просторе широкой реки можно было увидеть не только челн «убогого чухонца», но и десятки шведских, голландских, английских, гамбургских кораблей, приходивших по Неве к Ниену за товарами. Под Ниеном на берегах полноводной в ту эпоху Большой Охты стояли вместительные лесные склады и хлебные амбары, возле которых и загружались иностранные корабли. Лес, пеньку увозили в Голландию, Англию на верфи, а зерно (главным образом, рожь) – в Швецию, которая в те времена (да и позже) остро нуждалась в продовольствии и без хлеба заморских провинций (а после Ништадтского мира – России) обойтись не могла. Лесные склады на берегах Охты сохранились и в эпоху строительства Петербурга. В Ниен приходило немало и русских кораблей с товарами из Великого Новгорода и других городов. По данным К. Бонсдорфа, в 1640–1645 гг. порт Ниен принял 612 кораблей, в том числе 211 шведских и 401 иностранный, из которых русских было 291[27]. Иначе говоря, ежегодно в навигацию в Ниен прибывало более сотни кораблей, что довольно много для тех времен. Примерно так же обстояло дело и в конце XVII в. В 1691 г. в Ниен приплыли 93 иностранных судна, из них 35 были русскими. Они везли сюда и дальше на Балтику рожь, пеньку, поташ и другие традиционные товары отечественного экспорта[28].

Город Ниеншанц. 1650 г.

Мысли шведской Кассандры, или Нападение как лучшая защита

Нельзя сказать, чтоб шведы не понимали стратегического и экономического значения дельты Невы для своего королевства, как и необходимости ее надежной защиты. Шведские инженеры и фортификаторы, приезжавшие сюда с инспекцией в конце ХVII в., в своих донесениях не раз предупреждали стокгольмские власти, что при первом же серьезном наступлении возможного противника (то есть русских) крепости Ингрии падут одна за другой – они стояли в неизменном виде с XVI в., а поэтому безнадежно устарели, обветшали и для обороны не годились. К такому выводу после поездки 1681 г. по крепостям Ингрии пришел и Эрик Дальберг – крупный шведский фортификатор и инженер, генерал-губернатор Лифляндии. В своем отчете он дал уничижительную характеристику городским и предмостным укреплениям Ниеншанца, что они «более вредны, чем полезны», так как противник легко их захватит и потом использует как плацдарм для нападения на расположенную в устье Охты цитадель. Это, кстати, и случилось в конце апреля 1703 г.

Дальберг оказался провидцем и в другом. Он отмечал ключевую роль Ниеншанца в системе обороны Ингрии, когда подчеркивал: «Если не удержать Нюен, то ни Кексгольм, ни Нотебург не помогут защитить Карелию, и Кексгольмский лен, и даже сам Выборг… а русские благодаря большой численности своего войска легко могут навсегда осесть в этом месте… и таким образом, не дай Бог, получат выход к Балтийскому морю, о котором они мечтали с незапамятных времен». Дальберг предлагал усилить всю систему обороны устья Невы, но этого не было сделано ни в 1681 г., ни позже. Семнадцать лет спустя, в 1698 г., Дальберг снова писал о Ниене как о «маленькой никчемной крепости»[29], в Стокгольм были посланы проекты усиления обороны устья Невы, но все осталось без изменений.

Почему же стокгольмские власти не спешили укреплять Ниеншанц и другие важные стратегические пункты Восточной Прибалтики? Дело заключалось вовсе не в беззаботности шведских стратегов. Они исходили из традиционной военной доктрины великодержавной Швеции, согласно которой считалось, что лучшим средством защиты собственных владений является наступление на противника – именно так действовали шведские короли со времен Густава II Адольфа и, надо сказать, почти всегда добивались успеха. (Замечу, что Петр I, отдавая должное достижениям фортификации, никогда не считал мощные крепости основой безопасности страны. Он даже говорил, что за крепостными стенами хорошо отсиживаться, когда воюешь «против азиатцев», европейские же армии нужно побеждать в полевом сражении.) Кроме того, шведы были слишком уверены в своих силах, и в канун исторических событий начала XVIII в. на берегах Невы в Ниеншанце (а также на укрепленной мызе Дудергоф) была расквартирована лишь небольшая группировка генерала Абрахама Крониорта – всего около 6–8 тыс. человек. Она и должна была прикрыть Ингрию от возможного нападения русских с востока. Забегая вперед, скажем, что только после падения Нотебурга осенью 1702 г., то есть за полгода до прихода огромной русской армии к укреплениям Ниеншанца, шведы предприняли поспешную попытку усилить оборону в устье Невы – на месте села Спасского они построили кронверк с тремя бастионами[30], но было уже поздно. Оказать сопротивление огромной армии Петра I в той обстановке Крониорт уже не мог.

Конец натянутой русско-шведской дружбе

В 1699–1700 гг. по инициативе Петра I сложился Северный союз (Россия, Саксония и Дания, позже к ним примкнули Речь Посполитая и Пруссия) для борьбы со Швецией, владевшей фактически всем побережьем Балтийского моря и многими землями вдоль берегов Северного моря. Перед собой Петр I ставил общую задачу выхода к Балтийскому морю. В официальных российских документах того времени цель войны была сформулирована как возвращение земель предков – «отчин и дедин» – когда-то несправедливо отторгнутых Швецией у России, а также месть за «обиду», нанесенную Великому посольству во время его пребывания в Риге в 1697 г. (Тогда упомянутый выше генерал-губернатор Дальберг не позволил русским, среди которых инкогнито был сам Петр I, произвести замеры городских укреплений Риги.)

Петр I

Замечу при этом, что, согласно нормам международного права, Россия, внезапно начав в 1700 г. войну против Карла XII, фактически аннулировала все прежде подписанные и неоднократно подтвержденные ею мирные договоренности со Швецией. Незадолго до нападения на Нарву, 26 июля 1699 г., в Москву прибыло шведское посольство барона Иоганна Бергенгельма с известием о восшествии на престол нового короля Карла XII. Оно получило письменные заверения царя о соблюдении Россией всех русско-шведских соглашений, начиная со Столбовского мира[31]. Однако на деле эти заверения оказались ширмой, неуклюжей уловкой Петра I, который на следующий год, как только из Стамбула были получено известие о заключении русско-турецкого «вечного мира», открыл военные действия против Швеции. При этом накануне объявления в Москве войны шведам в Стокгольм прибыло русское посольство во главе с ближним стольником князем Яковом Хилковым, вручившим Карлу XII грамоту Петра I с выражением дружеских чувств, которые якобы испытывал царь к своему северному соседу. Совсем незадолго до этого шведы передали русским 300 морских орудий для кораблей Азовского флота.

Это вероломство Петра I, в целом характерное для политиков тех, да и других времен, стало причиной взаимного ожесточения противников во время Северной войны. Карл мстил Петру: он заточил посольство Хилкова в тюрьму, потом казнил нескольких военнопленных, раз за разом отвергал многократные попытки царя начать переговоры о заключении мира. Петр, в свою очередь, жестоко обходился со шведскими военнопленными, а гражданское население завоеванных прибалтийских территорий почти поголовно отправляли в Россию, где продавали в холопы.

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Несмотря на внезапность, начало войны было проиграно Россией. По «неотступным просьбам» своего союзника Августа II (курфюрста Саксонии и одновременно – польского короля), безуспешно осаждавшего Ригу – столицу шведской Лифляндии, русская армия предприняла поход к границам Эстляндии и осадила крепости Нарву и Иван-город. Цель похода заключалась в том, чтобы оттянуть силы шведов от Риги. Молодой шведский король Карл XII действовал решительно и смело. Сначала он заставил капитулировать Данию, а затем высадился с армией в Эстляндии, в Пернове (Пярну), броском достиг Нарвы и под ее стенами в ноябре 1700 г. разгромил войска Петра I. После этого Карл направился под Ригу и освободил город от саксонской блокады.

Тем временем остатки русской армии отошли к Пскову и Новгороду, ставшим на это время главными центрами обороны русской территории. Но уже первые месяцы после поражения под Нарвой показали, что Карл XII не собирается идти на Псков и Новгород. Все свое внимание он сосредоточил на Августе II – более сильном, по его мнению, противнике, чем Петр I. Преследуя отступавшего от Риги Августа, шведский король двинулся в Польшу. Прибалтику, Ингерманландию он считал второстепенным театром военных действий. Так оно, собственно, и было. Основные события первого этапа Северной войны (1700–1709 гг.) развернулись на полях Польши, Литвы, а потом – Белоруссии и Украины. Расчет Карла строился на том, что слабую армию разбитого под Нарвой Петра I в Восточной Прибалтике можно будет сдержать и минимальными силами.

Отвлекающие набеги Шереметева, или О пользе секретности

Однако Карл не оценил по достоинству такого противника, каким был русский царь. Во-первых, после поражения под Нарвой царь не отчаялся и решительными действиями в чрезвычайно короткий срок сумел создать фактически новую армию, подготовить и обучить ее солдат и офицеров, так что уже год спустя, в 1701 г., по численности и боеспособности она существенно превосходила все шведские силы, оставленные королем Карлом в Восточной Прибалтике. К тому же чуть позже выяснилось, что здесь были сконцентрированы не лучшие шведские войска. Корпус Крониорта был набран преимущественно из жителей заморских провинций Швеции (немцев Лифляндии, Эстляндии, а также финнов). Они оказались недостаточно патриотичны в защите на своей земле интересов шведской короны. Неудачным оказалось и стратегическое расположение шведских войск: полки шведов были растянуты на огромном пространстве от Риги до Кексгольма и Выборга, что в целом ослабляло систему шведской обороны Ингерманландии.

Во-вторых, втайне даже от своих союзников Петр и его генералы подготовили новый план военных действий на осень 1702 г., который строился на самостоятельных действиях русских войск по завоеванию шведской Ингрии. Цель, которую поставил перед армией царь, была хотя и трудная, но выполнимая: быстро овладеть опорными точками обороны Ингрии в истоке и в устье Невы – крепостями Нотебург и Ниеншанц. В случае успеха русская армия оказывалась в очень выгодном положении. Она рассекала шведскую систему обороны Восточной Прибалтики надвое: карельская (финляндская) группировка войск оказалась бы отрезанной от войск генерала Шлиппенбаха, находившихся в Эстляндии и Лифляндии.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русская армия под командованием Б.П. Шереметева в течение 1701–1702 гг. вела активное наступление в Южной Эстляндии и Лифляндии. При этом действия русской армии больше походили на карательные акции устрашения. Вторгаясь в Лифляндию – житницу Шведского королевства – большими массами, войска Шереметева не только разоряли укрепления, но и сжигали селения и посевы, а людей и скот поголовно угоняли в Россию на продажу. Как писал бывший осенью 1702 г. в Москве голландец де Бруин, «14 сентября привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и по 4 гульдена за голову, но, спустя несколько дней, цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю – положение самое плачевное»[32].

Петру удалось ввести в заблуждение шведов, считавших, что действия русских сводятся только к набегам Шереметева. По материалам первой русской гезеты «Ведомости» и по другим данным выходит, что из Архангельска с кораблями в Амстердам было послано ложное сообщение о планах царя. Там говорилось о том, что царь занят преимущественно любимыми им морскими забавами на Белом море и строительством Новодвинской крепости, предназначенной для обороны Архангельска. Ведь еще недавно, в 1701 г., шведы неудачно пытались прорваться на кораблях к этому единственному морскому порту России[33].

Наконец, план Петра I блестяще удался еще и потому, что наступление в направлении Невы началось поздней осенью. А в те времена военные действия по обыкновению к зиме заканчивалось и противники уютно устраивались на зимних квартирах до весны. Успеху начатого похода способствовала и тщательная разведка будущих мест боев, проведенная инженером Василием Корчминым, и общая хорошая подготовка войск для успешного штурма крепостей.

Без риска и суеты

Успех похода Петра был связан и с весьма удачными действиями в 1701–1702 гг. в районе Невы пятитысячного отряда воеводы П.М. Апраксина. Имея базу в Ладоге (ныне – Старая Ладога), Апраксин должен был по заданию Петра лишь наблюдать за возможными действиями группировки Крониорта. Но Апраксин этим не ограничился и уже с лета 1701 г. постоянно беспокоил шведов: посылал на их территорию усиленные разведывательные диверсионные разъезды и отряды. Они нападали на небольшие укрепления и мелкие группы противника, разоряли жилье, захватывали пленных. 10 августа 1701 г. Апраксин взял Ижорскую мызу, а 13 августа на берегах Ижоры произошло кровопролитное сражение русского войска с пришедшим из Ниеншанца отрядом Крониорта. Битва закончилась победой русских, шведы потеряли около 500 человек и отступили к реке Славянке и Сарской мызе (в будущем – Царское Село). Подошедший на следующее утро к Сарской мызе Апраксин нашел там только брошенные противником телеги с припасами и амуницией. Крониорт отступил к Дудергофу и вскоре, опасаясь быть отрезанным от Финляндии осмелевшими русскими войсками, переправился через Неву на правый берег и отошел по Выборгской дороге[34].

Самым серьезным недостатком русских сил в этом районе было отсутствие у них военных кораблей, без которых контролировать большие водные пространства Ладоги, Невы и взморья было трудно. Но и здесь Петр многого сумел добиться. В самом начале 1702 г. на только что основанной Сясьской верфи голландский мастер Воутер Воутерсон приступил к строительству первых кораблей. Одновременно были выстроены две другие верфи – Новоладожская и Лодейнопольская[35]. Так начали создавать будущий Балтийский флот. Сюда, на Ладогу и Онегу, приехали нанятые в Европе моряки и кораблестроители, среди которых было особенно много голландцев, а также греков и иллирийцев – лучших строителей и шкиперов гребных судов.

Из Белого моря по знаменитой «Осударевой дороге» – проложенной в дремучих лесах просеке – на берег Онежского озера (в местечке Повенец) отряд солдат под началом самого Петра I с помощью местных крестьян перетащил на руках яхту и несколько мелких судов. Они были спущены в Онежское озеро, хотя упоминаний об участии их в позднее развернувшихся военных действиях не встречается. Зато отряд казаков под командой полковника Ивана Тырнова на тридцати лодках 27 августа 1702 г. совершил удачное нападение на Ладожскую флотилию шведского вице-адмирала Нуммерса, стоявшую у Кексгольма. Потеряв пять судов из шести и 300 человек, шведы уже не могли прикрывать Ингрию со стороны водных пространств Ладоги.

Словом, русское наступление в районе Невы было тщательно подготовлено. Как писал военный историк конца XIX в., «ни один шаг Петра I на сухом пути не был рискованным, был обдуман заранее»[36]. Сосредоточенная в начале сентября 1702 г. в районе Старой Ладоги 35-тысячная русская армия 27 сентября появилась под стенами Нотебурга, и подтянутая осадная артиллерия начала обстрел крепости. Группировка генерала Крониорта, находившаяся на правом берегу Невы и прикрывавшая Выборг, пыталась воспрепятствовать движению русских, но была ими легко отброшена[37].

Успешное начало, или Как разгрызли Орешек

Крепость на Ореховом острове, у самого истока Невы из Ладожского озера была построена в 1323 г. московским князем Юрием Даниловичем[38]. По Столбовскому миру 1617 г. она отошла к шведам и стала называться Нотебургом. Значение Нотебурга в обороне всего Приневского района было огромно, взять же эту островную, хорошо укрепленную крепость с высокими стенами было нелегко. В 1656 г. при отце Петра I царе Алексее Михайловиче русская армия, несмотря на все усилия, овладеть Нотебургом так и не сумела. Иначе развивались события в 1702 г.

С самого начала русское командование прибегло к мощному и длительному обстрелу островных укреплений крупнокалиберными осадными орудиями (всего было выпущено около 3000 бомб и ядер), что вызвало многочисленные пожары и разрушения в крепости, в ее стенах образовались проломы. После обстрела, 11 октября, царь послал на лодках штурмовые группы, однако шведский гарнизон, насчитывавший 500 человек, мужественно встретил противника и не позволил русским сходу преодолеть стены. Шведы сопротивлялись 13 часов.

Взятие Нотебурга в 1702 г. С гравюры А. Шхонебена. 1703 г.

Вообще на этот раз противники оказались достойными друг друга. Среди штурмующих особо отличился своим мужеством подполковник Семеновского полка князь М.М. Голицын, решительно остановивший своих солдат, которые, не выдержав яростной контратаки шведов, начали «от той неприятельской жестокой стрельбы бежать». Но и повторный приступ оказался неудачен. Позже прапорщик Кудрявцев и 22 солдата были повешены за то, что «с приступа побежали»[39].

Вскоре подоспела помощь во главе с бомбардир-поручиком, будущим светлейшим князем А.Д. Меншиковым. Войска пошли на новый, третий по счету приступ, но вновь русских ждала неудача. Шведы, как написано было в специальной прокламации для населения Шведского королевства, отбили третью атаку «с наибольшим трудом, так как больше не было гранат и вместо них пришлось пользоваться камнями… ружья также из-за продолжительной стрельбы разрывались, вместе с тем все пули были израсходованы, так что во время происходящей атаки вынуждены были довольствоваться такими, какие можно было обтесать (из кусков металла. – Е. А.), и гарнизон был совсем ослаблен… Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть»[40].

После совещания комендант постановил сдать крепость русским. Петр, всегда высоко ценивший воинскую доблесть, разрешил гарнизону выйти из крепости «с распущенными знаменами, барабанным боем и пулями во рту (столько военных припасов, по обычаям того времени, разрешалось выносить сдавшимся по договору. – Е. А.), с четырьмя железными пушками». Шведы, сев на суда, ушли вниз по Неве, в Ниеншанц[41]. Царь же тотчас приказал начать восстановительные работы в завоеванной крепости, ввел на остров двухтысячный гарнизон, а также переименовал крепость в Шлиссельбург (в переводе с немецкого языка – «Ключ-город»). Как человек XVIII столетия, Петр, склонный к аллегориям, выбрал такое название неслучайно – взятая крепость являлась действительно ключевым пунктом в обороне Ингрии.

Портрет героя на фоне города:

Фельдмаршал Михаил Голицын, или «Прямой сын Отечества»

Екатерина Великая поучала потомков: «Изучайте людей… отыскивайте истинное достоинство… По большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не высовывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе». Эти слова как будто сказаны об одном из лучших генералов армии Петра I князе Михаиле Михайловиче Голицыне. Потомок древнего рода Гедиминовичей, сын боярина, он начал службу барабанщиком Семеновского полка и с тех пор безмерно полюбил военное дело. Современники в один голос говорили о нем: «Муж великой доблести и отваги беззаветной – мужество свое он доказал многими подвигами против шведов». Особенно запомнился всем поступок Голицына 12 октября 1702 г., когда во главе штурмового отряда он высадился под стенами островной крепости Нотебурга. Когда первые атаки стены захлебнулись кровью, царь Петр, внимательно наблюдавший за штурмом, приказал Голицыну отступить. Однако от Голицына, согласно легенде, пришел дерзкий ответ: «Я не принадлежу тебе, государь, теперь я принадлежу одному Богу». Потом на глазах царя и всей армии военачальник приказал оттолкнуть от берега пустые лодки, на которых приплыл его отряд. Подвиг красивый, поистине античный, в духе спартанцев или римлян!

М.М. Голицын

Да и потом Голицын блистал мужеством, никогда не отсиживался за спинами своих солдат. Он имел обыкновение, как пишет современник, «идя навстречу неприятелю, держать во рту трубку, не обращая внимания на летящие пули и направленное на него холодное оружие». Михаил Михайлович отличился в сражении под Полтавой, а в 1714 г. стал героем завоевания Финляндии, добился нескольких важных побед над шведами, в том числе на море – в Гангутском сражении. Позже, в 1720 г., он, сухопутный генерал, одержал победу над шведским флотом при Гренгаме.

Голицын принадлежал к особому типу генералов русской армии, которых все любили: и солдаты, и офицеры, и начальство. Невысокий, коренастый, с темным от загара лицом, ясными голубыми глазами и породистым носом, он был у всех на виду. Его любили не только за отвагу, но и за «природный добрый ум, приветливое обращение с подчиненными», приятные, скромные манеры, что, как известно, среди генералов достоинство редкое. Да и сам Петр I высоко ценил Михаила Михайловича – какой же государь не любит полководца, из ставки которого никогда не улетает богиня Победы! Он называл Голицына так: «Прямой сын Отечества».

Мы почти ничего не знаем о его семейных делах: конечно, была жена, да и дети, но разве это главное в жизни истинного воина? Как пелось в старинной солдатской песне, «наши жены – пушки заряжены, вот кто наши жены!». Как и многие выдающиеся полководцы, князь Михайло Голицын был наивен и неопытен в политических делах и во всем слушался старшего брата – хитроумного Дмитрия Михайловича. Говорят, что израненный в боях фельдмаршал не смел даже сидеть в присутствии старшего брата – так его почитал… Близость к Дмитрию и сгубила Михаила. После прихода к власти императрицы Анны Иоанновны в начале 1730 г. и роспуска Верховного тайного совета, который возглавлял Дмитрий, фельдмаршал был изгнан из армии и в конце 1730 г. умер – я думаю, от тоски, ведь старый орел в клетке долго не живет.

«Время, время, время»

Позднюю осень сменила зима, и Петр отложил поход вниз по Неве до весны 1703 г. В ту зиму отряды Меншикова, как сообщала газета «Ведомости», нападали на мызы и деревни в окрестностях Кексгольма и захватили «простых шведов мужеска полу и женска 2000» человек. Уже с середины марта 1703 г. Петр был в Шлиссельбурге и спешно готовился к будущему походу. Он боялся упустить время, не хотел, чтобы шведы перехватили инициативу. 6 апреля он писал Шереметеву, что ждет его с полками и что «здесь, за помощию Божиею, все готово и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после»[42].

23 апреля армия Б.П. Шереметева от Шлиссельбурга двинулась вниз по Неве, по ее правому берегу, и вскоре подошла к Ниеншанцу. Комендант крепости Йохан (Иоганн) Аполлов прекрасно понимал, что силы сторон неравны. Уже в октябре 1702 г. он со своим гарнизоном в 800 человек изготовился к обороне: подготовил все 49 пушки цитадели, а 20 октября приказал поджечь город и казенные склады на берегу Охты. Но русские тогда не пришли, из Риги и Выборга помощи Аполлов не дождался, и 9 апреля 1703 г. он писал королю: «Как только лед сойдет с Невы, противник, вероятно, придет сюда со своими лодками, которых у него имеется огромное количество, обойдет крепость Шанцы и встанет на острие Койвусаари (Березового острова), откуда у него будет возможность препятствовать всему движению по Неве». А 26 апреля Аполлов уже доносил о действиях противника: «Около трех часов он штурмовал бастионы Пая и Сауна. После двухчасового сражения атаку русских отбили… В моем распоряжении 700 здоровых мужчин. Командира полка нет, я сам настолько устал, что меня должны сажать в седло, чтобы я мог проверять построения обороны. Я вижу сейчас, что они идут вдоль берега с развевающимися белыми флагами»[43]. После неудачного приступа войска Шереметева начали рыть апроши и ставить батареи, следы позиций которых, согласно Н. Цылову, сохранялись еще в 1705 году[44]. 28 апреля Петр I во главе флотилии лодок с гвардейцами проследовал вниз по Неве мимо Ниеншанца, с бастионов тщетно пытались огнем этому воспрепятствовать[45]. Так в самом конце апреля 1703 г. Петр в первый раз оказался в тех местах, с которыми впоследствии навсегда связал свою жизнь. Плавание вниз по Неве имело отчетливо разведывательный, рекогносцировочный характер – русское командование опасалось, как бы флотилия адмирала Нуммерса, базировавшаяся в Выборге, не подошла на помощь осажденному гарнизону Ниеншанцу. Поэтому Петру необходимо было знать о силах и расположении шведских кораблей. Лодки дошли до взморья, шведов видно не было, на Витсаари (Гутуевском острове) Петр оставил заставу из гвардейцев и на следующий день, 29 апреля, вернулся в лагерь под осажденным Ниеншанцем.

Первое морское сражение в устье Невы в 1703 г.

30 апреля русскими была предпринята попытка нового штурма, который гарнизон вновь отбил. Нужно согласиться с теми историками, которые считают, что взятие Ниеншанца было достататочно кровопролитным с обеих сторон. Впрочем, было ясно, что крепость обречена. Поэтому комендант Аполлов, исполнив свой долг, перед лицом этого подавляющего превосходства осадного корпуса противника (особенно после продолжительного, 14-часового обстрела и взрыва порохового погреба[46]), согласился на почетную сдачу. Это произошло 1 мая 1703 г. Согласно условиям капитуляции Аполлов на следующий день, 2 мая, вручил на серебряном блюде городские ключи фельдмаршалу Шереметеву и под барабанный бой вместе с гарнизоном, семьями солдат и офицеров, а также сидевшими в осаде горожанами, покинул крепость[47]. Русские вступили в крепость, был устроен праздничный молебен в Шлотбурге – так переименовал русский царь шведский Ниеншанц. Тогда же состоялся знаменитый военный совет, решивший судьбу Петербурга. Историк Г.Г. Приамурский считает, что между названием стоявшего у истоков Невы Шлиссельбурга («Ключ-город») и названием переименованного после взятия Ниеншанца Шлотбурга («Замок-город») существует устойчивая аллегорическая связь (ключ – замок)[48]. Впрочем, скорее всего, слово «замок» читалось с ударением на первом слоге.

Портрет героя на фоне города:

Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев

Когда после очередной военной кампании Шереметев приезжал в Москву или в Петербург его приветствовали как никого другого из генералов Петра I – почти всю Северную войну он был главнокомандующим русской армии, ее старейшим фельдмаршалом! Боярин Шереметев всегда верой и правдой служил государю. Он воевал с турками, татарами, шведами, душил мятежи казаков и стрельцов. Крупный, даже толстый, с бледным лицом и голубыми глазами, Шереметев выделялся среди прочих вельмож своим благородными, спокойными манерами, любезностью и воспитанностью. Петр – государь деспотичный, склонный к непристойным розыгрышам и шуткам над подданными, никогда не позволял себе проделывать их со старым воином.

Однако при всех своих заслугах Шереметев не был выдающимся человеком. Борис Петрович – личность вполне заурядная, неяркая, без воображения и духовных исканий. «Не испытлив дух имею», – признавался он в письме своему приятелю Ф.М. Апраксину. Но зато он обладал другими достоинствами. В нем была та солидная надежность, которая внушает подчиненным уверенность и придает мужество даже в самом жарком бою. Возможно, поэтому Петр и вверил ему свою армию. Шереметеву случалось поступать не так, как хотел государь – человек порывистый и стремительный. Часто царь требовал от Шереметева быстроты, активности, бывал недоволен, когда фельдмаршал мешкал. Письма Петра I к нему полны понуканий и угроз. Но при этом царь не спешил расстаться с Шереметевым. Он знал наверняка, что старый конь борозды не испортит и что российский Кунктатор зря не будет рисковать, не бросится, подобно плебею Меншикову, на авантюры. Шереметев вел «негероическую», но рациональную войну, насколько она возможна в России.

Жизнь этого богатейшего вельможи была тяжелой, изнурительной. Грозный для врагов, он был придавлен страшной ответственностью, все время боялся не только за врученную ему армию, но и за себя. Петр I, используя способности и опыт Бориса Петровича, все-таки чуждался его и не пускал в свой ближний круг. Шереметев вечно страшился прогневить царя, лишиться его милости, пожалований и похвалы. А государеву холопу они всегда так нужны! В письме к секретарю Петра I А.В. Макарову он с тревогой вопрошал: «Нет ли на меня вящего гнева Его величества?» В конце жизни, уже смертельно больной, фельдмаршал боялся, как бы царь не заподозрил его в симуляции, в нежелании судить царевича Алексея Петровича – ведь он в 1718 г. получил строгий указ царя явиться в Петербург и участвовать в суде над наследником. Шереметев слезно умолял, чтобы врачи освидетельствовали подлинность его болезни. Он умер в Москве 17 февраля 1719 г. В завещании он просил похоронить себя в Киево-Печерском монастыре – святом месте, особо почитаемом им. Но государь решил участь покойного иначе: даже последние желания подданных для него ничего не значили. Тело Шереметева привезли в Петербург, и его могила стала первой в некрополе знатных покойников Александро-Невского монастыря. Так, даже смерть старого фельдмаршала, как и прожитая в вечном страхе и трепете его жизнь, послужила высшим государственным целям.

Б.П. Шереметев

Выбрать место, или Прощание со Шлотбургом

Заняв Ниеншанц (Шлотбург), Петр I, по-видимому, поначалу намеревался здесь обосноваться как в Шлиссельбурге. Однако вскоре царю стало ясно, что ни местоположение крепости, ни ее оборонительные сооружения не отвечают критериям тогдашней фортификационной науки. Из Шлотбурга, весьма удаленного от устья Невы, трудно было контролировать самый выход Невы в залив. Тогда и возникла идея строительства более мощной и расположенной ближе к взморью крепости. Замечу, что это не было такой уж новой, оригинальной идеей. Как говорилось выше, об этом думал и Эрик Дальберг. В 1698 г. он писал, что для упрочения шведского господства в устье Невы нужно или перестраивать существующий Ниеншанц, или построить новую крепость при впадении Невы в Балтийское море.

Петр I и его советники, независимо от Дальберга, взвесили оба эти варианта и остановились на втором из них. Произошло это на военном совете в лагере под Шлотбургом 2 мая 1703 г., когда, согласно «Журналу, или Поденной записке Петра Великого», решался вопрос: «Тот ли шанец (Ниеншанц-Шлотбург. – Е. А.) крепить или иное место удобнее искать (понеже оной мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать нового места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место – остров, который назывался Люст Елант (то есть Веселый остров)»[49]. Естественно, что окончательному выбору места для крепости предшествовала тщательная рекогносцировка. В источниках есть противоречия относительно времени ее проведения. Из цитированного выше отрывка «Журнала» следует, что поиски начались после принципиального решения военного совета в лагере под Шлотбургом о строительстве крепости в новом месте. Та же версия изложена и в сочинении анонимного автора «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга». Автор этот причудливо сочетал в своем труде легенды и действительно происходившие события. Он упоминает, что Петр плавал в устье Невы 14 мая и «усмотрел удобный остров к строению города»[50]. Отсюда следует, что Петр был на Заячьем острове после занятия русскими Ниеншанца 1 мая 1703 г. Однако известно, что «Журнал, или Поденная записка» писался уже после 1721 г. и мог неточно, как и сочинение анонима, отразить происшедшие события. Зато в другом источнике – «Журнале Кабинетском» за 1703 г., который заполнялся ежедневно подьячими Кабинета Петра I в течение всего его царствования – говорится, что еще во время осады Ниеншанца, «господин капитан бомбардирский (Петр. – Е. А.) изволил осматривать близ взморья удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил отыскать единой остров, зело удобной положением места», на котором и основали крепость[51]. Иначе говоря, Петр обследовал это место, уже плывя на Гутуевский остров или возвращаясь с него, то есть в самом конце апреля 1703 г. Впрочем, правы могут быть оба источника – дело было весьма ответственное, и осматривать берега Невы пришлось, видимо, не раз. Впрочем, сколько не смотри – всюду, как писал впоследствие один из первых строителей Петербурга Доменико Трезини, «там были только пустоши, леса и вода»[52].

Отступление:

Соблазн обмана

Несколько лет тому назад мне показалось, что, благодаря архивисту С.В. Казаковой, я ухватил-таки птицу истории за хвост и теперь станет возможно ответить точно на один из важнейших вопросов истории Петербурга – кто подал мысль основать в устье Невы Петербург; и знать, на кого сетовать, когда месишь грязь со снегом и сгибаешься под ледяным ветром на улицах города. В фондах Российского государственного исторического архива хранится копия грамоты Петра Великого некоему крещеному в православие финну Семену Иванову, который получил от царя награду – урочище Красный Кабачок на Петергофской дороге – за то, что, будучи лоцманом, толмачом и проводником, «указывал где быть корабельному строению и зданию (то есть строительству. – Е. А.) для Санкт-Петербурга». Но, увы, анализ копии грамоты и сопутствующих ей документов убедительно показал, что грамота эта – типичная фальшивка, составленная потомками лоцмана Семена Иванова, и фраза о «здании» – строительстве Петербурга придумана и вставлена, очевидно, подкупленным родственниками канцеляристом[53].

Нет, не мог действительно существовавший и награжденный царем за лоцманскую работу Семен Иванов указывать Петру место, где лучше построить Петербург! Основание города явилось не следствием удачной находки Семена Иванова, а результатом продуманного замысла Петра I и многих окружавших его людей. Весной 1703 г. царь, отыскивая место для будущей крепости, тщательнейшим образом осматривал побережье Невы. Он исследовал территорию не один, а в сопровождении различных специалистов – основание крепостей в то время было серьезнейшей наукой, требовало рекогносцировки на местности, анализа чертежей, промеров глубин, обсуждения многих технических вопросов с фортификаторами, артиллеристами и моряками. Скорее всего, прав Феофан Прокопович, который писал в своей «Истории императора Петра Великого», что царь, «сед на суда водныя, от фортеции Канцов по реке Невы береги и острова ея даже до морского устья прилежно разсуждати начал, не без совета и прочиих в деле том искусных»[54].

Нам известно, что в свите Петра в то время были два специалиста-фортификатора: французский генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн и немецкий инженер В.А. Киршеншейн. Первый делал чертежи восстанавливаемой после штурма 1702 г. крепости Нотебург-Шлиссельбург, рукой же второго сделаны два первых плана крепости на Заячьем острове. До самой своей смерти в 1705 г. Киршеншейн руководил строительством Петропавловской крепости. А.М. Шарымов, вслед за военным историком Ф.Ф. Ласковским, считает, что проект Киршенштейна был положен в основу проекта крепости на Заячьем острове. Он также отводит большую роль Ламберу, продолжателю школы великого Вобана. Неслучайно осенью 1703 г. Ламбер получил в награду орден Андрея Первозванного. Петр никогда не был щедр на награды высшим и единственным орденом России той эпохи, возможно, так он особо отметил заслуги своего генерал-инженера при основании 16 мая 1703 г. крепости на Заячьем острове[55]. Кроме того, после Азовских походов 1695–1696 гг. царь и сам приобрел большой опыт в фортификации – ведь тогда ему пришлось долго выбирать место для основания Таганрога, а также крепости Святой Петр в устье Дона. Неслучайно один из рабочих чертежей крепости на Заячьем острове сделан, как предполагают историки, рукой царя[56].

Отныне и навсегда

Итак, в конце апреля – начале мая 1703 г. Петр I и его помощники выбрали место для будущей крепости у правого берега Невы на низком острове, известном как Енисаари (в переводе с финского на русский язык – Заячий), или, по-шведски, Люст-Эйланд, Люст-Гольм (Веселый остров). В фортификационном смысле остров был очень удобен для обороны устья Невы – огонь с построенных на нем бастионов перекрывал два основных, сходящихся поблизости от крепости корабельных фарватера по Большой и Малой Неве.

16 мая по старому стилю (27 мая по новому) 1703 г. на этом острове началось строительство крепости. Сначала было решено возвести земляные валы с шестью бастионами (больварками), получившими названия по именам тех приближенных Петра I, которые под личную ответственность наблюдали за ходом строительства. Так же Петр действовал в 1696 г. в Азове и в 1707–1708 гг. в Москве, когда возникла опасность наступления шведов на Москву и потребовалось укрепить стены Белого города. Ближе к карельскому берегу располагался бастион, названный по фамилии воспитателя Петра и судьи Ближней канцелярии Н.М. Зотова (Зотов бастион). Другой бастион увековечил имя ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина (Головкин бастион). Получили «свои» бастионы А.Д. Меншиков (Меншиков бастион), боярин князь Н.Ю. Трубецкой (Трубецкой бастион), родственник Петра по материнской линии К.А. Нарышкин (Нарышкин бастион). Эти последние два бастиона смотрели на Неву вместе с Государевым, или Капитанским, бастионом, строительство которого «поручалось» самому Петру I.

Г.И. Головкин

То, что строительство крепости началось с бастионов, кажется важным и символичным. Видный церковный деятель Гавриил Бужинский, первым воспевший в художественном произведении новый город, писал, что Петербург строился сначала не как город, не как столица, а как стратегический объект, оборонительное сооружение[57]. Для Петра I и командования русской армии именно строительство крепости было делом первостепенной важности. Укрепление устья Невы входило в общий план целостной системы обороны Ингерманландии. Этот план подразумевал оттеснение шведов от обоих берегов Невы, а также строительство оборонительных сооружений на занятой русскими войсками территории.

29 июня 1703 г., в Петров день (то есть в день святых апостолов Петра и Павла), а значит, и в день тезоименитства государя Петра I, произошло важнейшее событие в истории города – он получил имя. До выхода в свет в 1885 г. книги П.Н. Петрова «История Санкт-Петербурга…» ни у кого не было сомнений в том, что 16 мая 1703 г. на Заячьем острове был основан город, который тогда же и получил свое имя – Санкт-Петербург. Вывод этот вытекал из сообщений многих источников, преимущественно позднейшего происхождения. Так, в «Журнале, или Поденной записке» Петра после цитированных выше слов «…Веселый остров» сказано: «…где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетерсбург». Примерно о том же пишет в «Истории Петра Великого» Феофан Прокопович: «Когда же заключен был совет быть фортеции на помянутом островку и нарицати ея оной именем Петра Апостола Санктпетебург». В анонимном сочинении «О зачатии и здании… Санкт-Петербурга» подробно описана легендарная история о том, как Петр I 16 мая 1703 г. установил на месте основания города золотой ковчег с мощами Андрея Первозванного, на крышке которого якобы было вырезано: «…основан царственный град Санктпетербург». В конце этой церемонии Петр будто бы сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан град Санктпетербург»[58].

П.Н. Петров усомнился в том, что город при своем основании был назван Санкт-Петербургом. Он вообще заявил, что город основан не 16 мая, а 29 июня, и именно с этого дня нужно вести отсчет его истории. Петров сделал столь неожиданный для многих вывод потому, что в исторических документах до 29 июня название города не упоминается вовсе, и только с Петрова дня, когда митрополит Новгородский Иов освятил деревянную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла на Заячьем острове, в документах появляется название «Санкт-Петербург»[59]. Мнение Петрова было сразу же оспорено коллегами, заявившими, что следует разделять два события – день закладки крепости на Заячьем острове (16 мая) и день наименования крепости (29 июня), как различаются день рождения ребенка и его крестины.

Однако все попытки опровергнуть утверждение Петрова о том, что полтора месяца крепость оставалась безымянной, ни к чему не привели. Обнаружилось, что еще 28 июня 1703 г. Петр I пометил свое письмо: «В новозастроенной крепости» без упоминания ее имени и только 30 июня на письме, полученном им от Т.Н. Стрешнева, проставлена помета: «Принята с почты в Санкт-Петербурхе». 1 июля 1703 г. уже сам царь писал: «Из Санкт-Питербурха», а в письме от 7 июля мы читаем: «Из новой крепости Питербурга»[60]. Историк Н.В. Голицын, пытаясь найти аргументы против точки зрения Петрова, наткнулся на письмо ближнего стольника, будущего канцлера Г.И. Головкина, датированное 16 июля 1703 г., в котором он сообщал своему адресату: «Сей город новостроющийся назван в самый Петров день Петрополь и уже онаго едва не с половину состроили». На письме помета: «Из Петрополя»[61].

Нельзя не заметить, что в приведенных документах город называется по-разному. Это характерно для начального периода его истории: привычное нам имя – название Санкт-Петербург – привилось не сразу. В документах петровской поры он называется и Петрополем, и Питерполом, и S. Петрополисом. И вообще как только не называли город, получивший впоследствии свое классическое название Санкт-Петербург: Санкт-Питербург, Санкт-Петербурк, С. Петерзбург, Санкт-Петер-Бурх, Санкт-Питер-Бурх, Санктпитербурх, Санктпетербург, Санктъпетербург, Питербурх. По письмам и бумагам Петра I видно, что сам царь чаще всего называл город Санкт-Питербурх, останавливаясь на голландском написании и произношении имени Петр как Питер. Кроме того, в его письмах встречаются и такие варианты: St. Питербурх, St. Питеръбурх, Spбурх[62]. В те времена не задумывались о написании топонимов. Только что появившийся Шлотбург писался и как Шлотбурх, и как Шлотбурк. Но более всего коверкали название Шлиссельбурга – ну никак русский язык не справлялся с этим словом: Шлюсенбург, Шлютельбурх, Шлютенбурх, Шлиселбурк, Слюселбурх, Слишелбурх[63], что в конце концов привело к упрощенному народному Шлюшину. Непреодолимым для языка русского человека оказалось и название Ораниенбаума – его можно узнать в Рамбове, Рамбоме, Ранибоме, Ранимбоме, Араним-боме[64]. Сам Петр, как известно, и вовсе не ломал голову над подобными вопросами и часто писал так, как слышал: «Ингермоландия»[65] и т. д. То же самое можно сказать и о названии Петербурга. При этом не совсем ясно, когда на смену голландскому написанию названия Санкт-Питербурх (а также Питер-гоф) пришло немецкое написание Санкт-Петербург (а также Петергоф).

А был ли основатель при основании?

Большинство историков Петербурга, опираясь на «Журнал, или Поденную записку» Петра Великого за 1703 г., утверждают, что 16 мая, то есть в момент закладки крепости, царя на Заячьем острове не было – с 11 по 20 мая он находился в Лодейном Поле. О присутствии государя во время закладки крепости пишет только автор анонимного сочинения ХVIII в. «О зачатии и здании…». В последнее время аноним получил поддержку современного историка – А.М. Шарымова, который, используя архивные документы, предпринял попытку опровергнуть традиционное суждение об отсутствии Петра на Заячьем острове 16 мая и утверждал, что царь там непременно был – не мог пропустить это событие исторического масштаба. Исследователь провел интереснейшие изыскания, но так и не сумел бесспорно доказать, что Петр оказался 16 мая именно на Заячьем острове[66].

Мне кажется, что нужно различать закладку крепости и ее освящение. Закладка была делом чисто техническим, менее значимым, чем ее освящение. Точно известно, что Петра I не было при основании форта Кроншлот в 1703 г., а потом – крепости и города Кронштадт в 1720 г. Примечательно, что оба раза при закладке отсутствовало и духовенство, непременно участвовавшее во всех государственных торжествах в России. Но зато царь счел для себя обязательным прибыть к моменту освящения и наименования форта Кроншлот весной 1704 г., а также к освящению церкви в 1720 г. в новооснованной Кронштадтской крепости в присутствии духовенства. То, что нам спустя триста лет представляется важнейшим историческим событием – основанием будущей столицы Российской империи, для Петра и его современников в 1703 г. было делом важным, но техническим – закладка крепости, укрепления, не то, что освящение. И вообще, если бы Петербург не стал имперской столицей, вокруг его основания и не было бы никакого «венка легенд», как их нет вокруг основания Таганрога, который также мог стать столицей России. Словом, традиционная точка зрения об отсутствии Петра при закладке крепости на Заячьем острове, по существу, остается неизмененной.

Чье же имя носит наш город?

Не менее важен и другой вопрос: чьим именем назван город – именем святого Петра или именем царя земного Петра Алексеевича Первого? Большинство историков считают, что город назван по имени небесного покровителя. Ведь в 1696 г. прецедент уже был на берегу Азовского моря – там основали форт, названный по имени Святого Петра. Впрочем, в заметке от 4 октября 1703 г., помещенной в «Ведомостях» сказано, что государь основал крепость «на свое государское имянование прозванием Питербургом обновити указал»[67], то есть назвал крепость своим именем. В этом нет нечего удивительного для страны, где уже были города Царев-Борисов и Романов, а потом возникли Елизаветоград, Екатеринбург, Екатеринослав, Николаев. Но при окончательном, устоявшемся варианте названия города – Санкт-Петербург, – переводимом как «город Святого Петра», приоритет имени святого патрона царя над именем самого царя очевиден. Символично, что на главных (Петровских) воротах крепости после их перестройки в 1717–1718 гг. была установлена фигура Святого Петра с двумя ключами. Иностранец, видевший в 1720 г. трон Петра I, усмотрел, что на нем был вышит орел с регалиями, а также святой Петр с ключами[68]. Все это подкрепляет символические аналогии с Римом – городом Святого Петра[69].

Отступление:

Первый ледоход на Неве в истории города

Еще один памятный факт из самой ранней, «младенческой» истории города. 3 апреля 1704 г. Василий Порошин, руководивший работами в Шлиссельбурге, писал Меншикову: «У нас тихо и воздух тепл, з дождями, речной лед выше и ниже города прошел и в острог переезжают в лотках, а с озера начал лед иттить с сего числа».[70] Значит, ладожский лед первый раз в истории города прошел по Неве 4–5 апреля, или же 15–16 апреля по новому стилю.

Наконец, нет окончательного ответа и на вопрос: если Санкт-Петербургом называлась крепость на Заячьем острове, то когда же это название стало обозначать собственно город как населенный пункт. Неясно также, когда сама крепость стала называться Петропавловской. Авторы «Очерков истории Ленинграда» решают эту проблему достаточно просто: «Крепость первоначально свое название Санкт-Петербурх получила 29 июня того же года в церковный праздник Петра и Павла. Позже, когда в крепости был построен собор в честь Петра и Павла, она стала называться Петропавловской, название же Санкт-Петербург закрепилось за городом, возникшим вокруг крепости»[71]. Однако этот довольно распространенный вывод принять полностью нельзя. Что такое «позже»? Собор в честь апостолов Петра и Павла построили в 1704 г., и он многие десятилетия назывался: «Церковь апостолов Петра и Павла, что в Санкт-Петер-Бургской крепости», или «В Санкт-Петербургской крепости церковь Петропавловская», или «Церковь Петра и Павла, что в городе»[72]. Сама же крепость при Петре I, да и позже, называлась нередко «Гарнизоном» (вариант «Гварнизон», «Санкт-Питер-Бурский гварнизон»[73]), или «Городом». В 1728 г. Д. Трезини распорядился перевезти кирпич «из болварка Е.и.в. чрез город в болварк же Зотова»[74]. Так в России всегда называли собственно крепость, детинец, кремль, замок, цитадель. В 1715 г., давая распоряжения о содержании в Шлиссельбургской крепости шведского канцлера графа Пипера, царь разрешил выводить пленника гулять «только в городе и по городу, а за город не выпускать». Коменданту Шлиссельбурга в голову не пришло бы вывозить Пипера на прогулку за пределы острова-крепости в посад на левом берегу Невы. Речь явно шла о прогулках внутри крепостных стен[75]. Крепость на Заячьем острове долго называлась «Санкт-питербурская фортеция» и даже «Санктпитербургская фортификация» (или «Санкт Питер Бургская фортофикация» (1721 г.)[76]), «Крепость» (так было даже в середине 1730-х гг.[77]), а также «Санкт-Питербургская крепость» и «Петропавловская крепость». На изображении 1705 г. есть даже такое название «Isles de Petersborg» (то есть, вероятно, «Остров Петербург»)[78]. В указе 1714 г. о построенной образцовой мазанке на Петербургском (Городовом) острове у Петровского моста сказано, что она стоит «у Санкт-Петербурга близ моста»[79]. Совершенно ясно, что так называлась именно крепость. Как и в истории с названием самого города, это говорит о том, что название крепости устоялось и прижилось не сразу. Разнобой виден не только в документах, но даже в позднейших надписях на надгробиях Комендантского кладбища у стен Петропавловского собора. Умерший в 1814 г. генерал П.А. Сафонов назван «Петропавловской крепости комендантом», а его скончавшийся в 1839 г. коллега Крыжановский назван «комендантом С.-Петербургской крепости»[80]. По-видимому, перенос имени крепости на город и появление у нее собственного названия (по главному собору) происходили постепенно, на протяжении многих десятилетий.

Глава 2

Тревожные годы Петербурга

В первые годы жизни Петербурга было долго неясно, выживет ли юный город или погибнет под натиском неприятеля. Все это время вокруг Петербурга шла война, которая порой подступала к самому его порогу. Русское командование проводило в Ингерманландии довольно сложные войсковые наступательно-оборонительные операции. Наибольшую опасность для Петербурга представляла группировка упомянутого выше генерала Крониорта, стоявшая у реки Систебок (Сестры). 8 июля 1703 г. русские войска во главе с Петром I сумели оттеснить шведов от Сестры на северо-запад. Крониорт отошел в глубь своей территории, к Кексгольму и Выборгу – центру обороны Карельского перешейка и Южной Финляндии.

Сразу же после занятия Ниеншанца началось наступление на южном направлении – армия фельдмаршала Шереметева двинулась к Яму (Ямбургу) и Копорью и в конце мая 1703 г. легко завладела этими слабыми крепостями. Тотчас начались работы по их укреплению – русские не скрывали, что устраиваются здесь надолго. По-прежнему важную роль в обороне русских позиций играл Шлиссельбург. Эту крепость тоже поспешно восстанавливали, укрепляли и достраивали. Сюда же из России стекались первые отряды строителей, которых потом переправляли в Петербург. Для них в Шлиссельбурге построили казармы, госпиталь, магазины и склады с продовольствием[81]. Словом, Шлиссельбург в то время был не только ключевым пунктом обороны, но и главным перевалочным пунктом, через который в Ингерманландию шли припасы и люди. Отсюда на судах можно было пройти как до Петербурга, так и до Новгорода. Не будем забывать, что проехать в Петербург посуху, особенно осенью и весной, было очень трудно. 8 апреля 1704 г. голландский гравер И.Г. Шхонебек писал Меншикову из Новгорода, что выехал было в Петербург и даже проехал 15 верст, «но понеже дорога худа и за водою, что она розлилась, не мог проехать, опять воротился в Новгород»[82]. Служилые, государевы люди так поступить не могли и тащились по пояс в грязи в петровский парадиз.

Крепость, ставшая огородом

Жители Ниена, согласно договору о сдаче крепости, либо ушли к Выборгу, либо растворились среди первых петербуржцев. Как уже сказано выше, сам город прекратил свое существование осенью 1702 г., когда Аполлов его сжег, чтобы не позволить русским зацепиться в его зданиях вблизи цитадели. После занятия крепости армией Петра, строения ее были буквально растащены по кирпичику и бревнышку – как только царь решил не усиливать крепость, а строить новую, дома и оборонительные сооружения Ниеншанца пошли в виде материала на строительство первых домов Санкт-Петербурга. Но еще долго в устье Охты возвышались земляные валы бывшей крепости с остатками ее каменных укреплений. При наступлении шведов на Петербург в 1704–1708 гг. их стали рвать пороховыми зарядами, чтобы сократить линию обороны, не дать шведам возможность использовать Шлотбург как плацдарм для наступления на Петербург. Ведь шведские силы находились поблизости от Шлотбурга, на Выборгской дороге – самом опасном для молодого Петербурга направлении. Уже 18 января 1704 г. первый комендант будущей Петропавловской крепости генерал К.Э. Ренне писал Меншикову: «И тот город (Шлотбург. – Е. А.) розрыт». Но из того же письма следует, что в это время там находились какие-то провиантские склады. Ренне пишет, что по 8 января «из Шлотъбурха перевезено [в Петропавловскую крепость] ржи 502, овса 27 четей»[83]. Возможно, какие-то складские помещения были не в самой крепости, а там, где находился укрепленный лагерь (шанец) русской армии, пришедшей под Ниеншанц в апреле 1703 г. Датский посланник Юст Юль в своем дневнике писал, что «к шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза». В декабре 1709 г. Юль записывает, что от бывшей крепости «уцелела часть вала», на котором Петр испытывал мощные взрывные устройства. Они, по словам Юля, «пробили вал на половину его толщи»[84]. На рисунке художника Федора Васильева конца 1710-х гг. Шлотбург напоминает бесформенную груду развалин и земли[85]. В 1718 г. по указу Петра I во внутреннем, укрытом от ветров пространстве между валами бывшей крепости был основан плодовый питомник – «Канецкий огород», которым ведал садовник Летнего сада Г. Фохт. Питомник просуществовал до начала XIX в. Позже территория крепости пошла под застройку[86]. И все же остатки бывшего Ниеншанца еще долго, до начала XX в., можно было заметить в устье Большой Охты. Ныне есть проект увековечить памятным знаком место, на котором был Ниеншанц.

Отступление:

Неизведанное будущее Ниеншанца

Однажды автору этих строк довелось пожить несколько недель зимой в Голландии, в маленьком городке Нарден, под Амстердамом. Таких городков много в Голландии, Германии, Франции. Тиха и размеренна их жизнь, уютны и безопасны их вечерние улицы, приветливо светятся в темноте вывески редких ресторанов и пивных. Вечером, проходя по улочке, сплошь заставленной автомобилями, невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрываться от людей. Вот он сидит в уютном кресле с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака (у них все собаки почему-то с добрыми физиономиями). На длинном цветастом диване с десятком подушечек примостилась его семья – жена, сын и дочка, – смотрят телевизор. Мир спокойный, неведомый…

Но Нарден поразил меня не этим. Представьте себе Петропавловскую крепость – болварки, фланки, батардо, равелины, казематы, мосты, а внутри этого каменного кольца «вставлены» не Монетный двор с кирпичной трубой, а узкие улочки старинного средневекового города, в центре не выложенный грубым булыжником бескрайний плац, а уютная торговая площадь. Она оживает два раза в неделю рано утром, когда со всех концов городка к ней устремляются за провизией и непременно – за цветами хозяйки с корзинками. Рядом – не барочный Петропавловский собор, а могучая церковь периода поздней «пламенеющей» готики, а в теле колокольни еще с XVI в. застряло каменное ядро, посланное осадными пушками войска герцога Альбы.

Нарден занимал важное стратегическое положение на пути к Амстердаму и со времен Альбы он повидал разных врагов. В 1813 г. его даже осаждали русские войска под командованием генерала А.Х. Бенкендорфа. Свою роль он сыграл и в последующих войнах. Укрепления постоянно перестраивали, модернизировали, но вобановские универсальные начала прильнувшей к земле крепости сохранились и в последующие века – равелины, фланки, орильоны, фасы, все как у нас… Теперь гарнизона уже нет, укрепления разоружены, все заросло травой, иногда приезжают туристские автобусы из Чехии – здесь находится гробница великого чешского просветителя Яна Амоса Каменского. И когда длинная громада автобуса с трудом протиснется по узкой улочке и прогремит по чугунному разводному мосту через канал, опять наступает тишина провинциального городка…

Идя по укреплениям и улочкам Нардена, я думал не о Петропавловской крепости, а о Ниеншанце… Физики говорят о параллельности времени, вариантах истории, которая развивается одновременно по нескольким путям за некими невидимыми, недосягаемыми «стенами» пространства и времени. Может быть, там, за этой невидимой стеной стоит наш Нарден – Ниеншанц. В том времени не было никакого Петра I (с трудом образованный ниеншанец вспомнит: «А, это тот самый взбалмашный русский царь, который в молодости поехал в Голландию и случайно погиб в Саардаме, сунув руку в мельничный механизм»), там шведский король Карл XII послушался своего генерал-инженера и перестроил слабые укрепления Ниеншанца по принципам Вобана, и крепость успешно отбилась от многих русских осад, а теперь, во время безмятежного мира, наступившего на этой земле, старинный шведский городок тихо живет внутри бетонного крепостного кольца и по его уютным, провинциальным улицам так хорошо идти вечером из ресторана. Только невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрываться от людей…

Городовое дело многотрудное

Сложность строительного или, как писали тогда, «городового дела» с самого начала состояла в том, что Заячий остров оказался слишком узким для полномасштабной крепости, построенной по законам тогдашней фортификации. Засыпать протоку, отделявшую остров от карельского (будущего Петроградского) берега, и тем самым расширить территорию для крепости было бы опрометчиво: протока служила отличным широким и глубоким естественным рвом. Поэтому территорию крепости расширяли в сторону Невы, так как вдоль ее берега пролегала песчаная коса и глубины были тут невелики. Грунт на этой отмели нашли слишком слабым, так что решили не забивать сваи, а прибегнуть к старому, испытанному способу: использовали так называемые ряжи – сосновые квадратные ящики из бревен толщиной до полуметра. Плотники рубили ряжи на берегу, затем в разобранном виде стаскивали их на кромку берега, там собирали, а потом рабочие наполняли ряжи камнями и грунтом. Скорее всего, участки берега, где ставили ряжи, выгораживали плотинами. Впрочем, возможно, ряжи опускали прямо в воду, на мелководье. Примерно так же делались и первые морские причалы для судов. Вот описание типичного для Петербурга ранней поры строительства пристани в Стрельне в 1721 г.: «К морской пристани десять ящиков дорубить, да вновь срубить семь ящиков и, положа перекладины, в них намостить мосты (то есть настил, дно ящика. – Е. А.), и нагрузить диким камнем, и опустить в море, и около тех ящиков побить сваи»[87].

Современные архивные изыскания и археологические раскопки показали, что на том пространстве Заячьего острова, куда в первый раз высадился Петр, поместились только Зотов, Головкин и Меншиков бастионы, а для остальных остров пришлось расширять. Когда с 1706 г. вместо земляных бастионов начали возводить каменные, линию южного берега отодвинули еще дальше в Неву. В итоге центральный Нарышкин бастион фактически целиком построен за береговой чертой, то есть «в Неве», а Трубецкой и Государев большей своей частью «вылезают» за линию бывшего берега Заячьего острова[88]. И впоследствие плотины защищали бастионы от воздействия Невы. В начале 1721 г. возле Нарышкина бастиона возвели плотину, в основу которой забивали паженные сваи длиной 4–5 саженей (8–10 м), причем Д. Трезини приказывал забивать их в землю до половины, «а болше 2-х саженей в землю бить не надобно»[89].

Земляные работы в крепости оказались очень сложными. Сам остров был очень низок и едва виднелся над поверхностью воды. Наводнения дали о себе знать уже летом 1703 г. Как уже сказано, неожиданное повышение воды в ночь с 30 на 31 августа привело к затоплению стройки. Тогда же стало понятно, что крепость заливает при первом же сильном западном ветре – так низко она сидела в воде. В январе 1704 г. первый комендант крепости генерал К.Э. Ренне писал А.Д. Меншикову: «А вода, государь, когда прибывает со взморья, и она в город входит опричь (кроме. – Е. А.) канала в Капитанском (то есть Государевом. – Е. А.), и в твоем (Меншиковом. – Е. А.), и в Трубецком болварках, а в которых местах входит, того не знать, только в тех местах бывает вода небольшая, а больше приходит каналом между больварков Трубецкого и Зотова… для того, что тут в гварнизуне место ниско, а обруб в том месте еще не поставлен для того, что в канале воды много и ставить за водою невозможно»[90]. Если мы посмотрим на план Петропавловской крепости, то увидим, что вода затопляла восточную часть Заячьего острова (между Меншиковым и Государевым бастионами), а также западную часть – между Зотовым и Трубецким бастионами. Крепость напоминала порой севший на мель полузатопленный корабль.

С этим несчастьем боролись, подсыпая в низких местах землю. Использовать грунт с самого Заячьего острова было невозможно, поэтому землю доставляли всеми подручными средствами с близлежащего Городового острова, для чего через протоку устроили мост. Это и был первый в городе мост, получивший позже название Петровский. В том же письме Ренне пишет: «А в которых запасных амбарах была вода, и их подрубают и поднимают выше»[91]. Этот способ использовали часто и впоследствии: пол здания поднимался за счет увеличения числа нижних венцов сруба. В итоге периодические подсыпки грунта и подрубы привели к тому, что уровень земли, на котором стоит крепость в настоящее время, на несколько метров выше первоначального[92].

Посредине крепости, с запада на восток, прорыли канал, который позже обсадили кленами и липами. Он выполнял две задачи: обеспечивал гарнизон водой при осаде и служил для подвоза в крепость материалов и припасов. По-видимому, он должен был еще и осушать низкую часть острова, однако из письма Ренне видно, что канал как раз облегчал воде доступ в крепость. Одновременно с валами и бастионами вдоль канала и в других местах возводили казармы, пороховые погреба, амбары, склады, служебные помещения. Земляные работы на укреплениях стремились закончить в кратчайший срок: уже к середине сентября 1703 г. на бастионах новой крепости установили 300 орудий, в том числе немало шведских трофейных. Пушки везли из центра, а также отливали на Олонецких заводах. Это были плохие орудия. В апреле 1704 г. из испытанных 13 олонецких пушек двойной заряд пороха выдержали только 2, остальные разорвало[93].

По некоторым данным, к весне 1704 г. строительство крепости еще не было полностью завершено. Так, из инструкции стольнику Федору Вердеревскому (май 1704 г.) следует, что даже год спустя после начала работ Зотов бастион все еще оставался недостроенным. Вердеревскому поручили Зотов бастион (больварк) «совершить и совсем привесть ему нынешняго лета в отделку против других зделанных болварков на срок августа к 25-му числу ныняшняго 1704 году». Вердеревскому предстояло поднять земляной насыпкой общую высоту бастиона и обложить внешнюю сторону укреплений дерном, как это следует из перечня работ. По обычаю, ему, как всякому начальнику, при неисполнении в срок порученного дела кратко и сурово было обещено «по Ево государеву указу быть на каторге»[94]. 18 июня 1704 г. Вердеревский сообщал Меншикову: «Мой господин! К вашему превосходительству посылаю при сем чертеж здешной крепости Санкт-Петербурка и при том назначено как кавалеру (кавальер – вспомогательное оборонительное сооружение внутри крепости. – Е. А.) быть, такожде трех обрасцов равелины и двух обрасцов фозсабреи (фоссабрея – земляной вал впереди главного вала крепости. – Е. А.)»[95]. Вообще Зотов бастион был все время в «отстающих» – его перестроили в камне последним и еще в 1728 г. он назывался «Земляной»[96].

Отступление: Плод «архитектуры милитарис»

Естественно, что при строительстве крепости на Заячьем острове Петр велосипеда не изобретал, а использовал достижения тогдашней «архитектурис милитарис», или фортификации – науки о строительстве крепостей. Богом тогдашней военно-строительной науки был великий французский фортификатор и инженер Вобан (1633–1707 гг.). Даже если бы мы ничего не знали о подготовившем при участии царя проект крепости на Заячьем острове французском генерал-инженере Жозефе Гаспаре Ламбер де Герэне, то вряд ли ошиблись бы, сказав, что он был учеником или последователем Вобана. Такими, как Петербург, низкими, как бы прижавшимися к земле крепостями была усеяна вся тогдашняя Европа. Сверху крепости эти выглядели как вытянутый овал с бастионами, которые в век огнестрельного оружия заменили старинные башни.

Пятиугольные бастионы были опорными пунктами обороны крепости, их строили по строгим законам оборонной инженерии: в центре – повернутая к противнику фронтальная сторона укрепления («фас»), с боков ее подпирали две стены («фланки»). Впрочем, фасов могло быть и больше, как и фланков, – все зависело от места и целей строительства крепости. Так и возникал угловой пяти-шестиугольник, называемый «люнет», а по-русски – «мысок», или «оголовок». Фасы, то есть лобовые части люнета прорезались амбразурами – боевыми оконными проемами, которые расширялись внутрь помещения в толще крепостного вала – каземата. Через амбразуры крепостные пушки обстреливали противника. Сами казематы образовывали две параллельные крепостные стены, перекрытые сверху мощными балками. Над Головкиным бастионом возвышался кавальер – сооружение, с которого можно было далеко обстреливать окружающую местность. Фланки бастиона соединялись куртинами. Перед ними для укрепления обороны возводились равелины, напоминающие бастионы, а также кронверки, более укрепленные земляные сооружения. Кронверк строили на самом опасном для обороны крепости направлении – там, откуда противник легче всего мог подойти к крепости. Вобановы крепости со всех сторон окружала вода. Их строили либо на острове (как Петербург), либо водной преградой становились близлежащие озера, болота, низины, которые наполнялись водой. В итоге любая вобановская крепость оказывалась островной.

Между кронверком и крепостью, а также между бастионами и равелинами прокапывали рвы, а чтобы враг не проник в такой ров извне, строили бастардо – плотину, перемычку с воротами для прохода своих судов и турелью – башенкой, с которой велся огонь по судам и лодкам противника.

Проектный план крепости Ниен. Май 1644 г.

Но вернемся на Заячий остров. Первоначально крепость там была земляной. Иначе говоря, ее укрепления были насыпными, а внешняя сторона фасов и фланков выкладывалась дерном. 30 мая 1706 г., в день своего 34-летия, Петр положил первый камень (мраморный куб) в основание Меншикова бастиона[97]. Так началось каменное «одевание» крепости. С 1705 г. развернулись работы и на Карельской (Петербургской) стороне. Здесь по французским образцам подобных сооружений строился Кронверк, который огнем со своего бастиона и двух полубастионов был готов отразить нападение неприятеля с Выборгского направления – ведь с этой стороны протока была довольно узкая[98].

Одновременно от Кронверка к берегу Большой Невки протянулась система временных укреплений – палисад со рвом и рогатками (врытыми в землю заостренными кольями). Такие же рогатки были поставлены и возле Адмиралтейской крепости в 1705 г. Рогатки на Городовом острове установили уже в начале 1704 г. В ответ на беспокойство Меншикова Ренне писал 18 января 1704 г.: «Рогатки около города и кораблей (стоявших в протоке. – Е. А.) поставлены»[99]. Раньше, в 1703 г., на оконечности (стрелке) Васильевского острова соорудили батарею, которая вместе с артиллерией крепости на Заячьем могла вести перекрестный огонь по неприятельским кораблям, которые пытались бы пройти мимо как по Большой, так и Малой Неве. Позже, в 1709 г., Петр, как установил историк крепости С.Д. Степанов, задумал создать на юго-западной оконечности Заячьего острова перед Трубецким бастионом еще один кронверк, о чем царь писал Р.В. Брюсу, однако проект осуществлен не был[100].

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море, и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 гг. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»[101].

Вид «Кроншлотской башни»

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г. в присутствии царя новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (перевод со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Впрочем, сходство с кораблем усиливалось тем, что построили его из дерева, следовательно, он боялся огня. Поэтому в инструкции коменданту форта давалось довольно непривычное для комендантов крепостей предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»[102]. Тогда же напротив форта на самом Котлине соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийской Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина-чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»[103]. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине в присутствии Петра состоялось освящение деревянной церкви, «и веселились довольно на Котлином острове»[104].

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в Походном журнале, «были в Остерии и веселились»[105]. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно[106], однако из письма Меншикова И.Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»[107]. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек.

Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль – шпиц[108]. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А.Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г. во время Русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов.

Мазанковое Адмиралтейство. 1704 г.

Об этом 7 июля 1704 г. Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скампавеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург[109]. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И.Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев[110]. Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»[111]. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Отступление: Отчего галера – каторга?

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков лучше всего пригодятся галеры. Собственно с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления других галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе и с годами греки надолго укоренились в Петербурге. (Как не вспомнить стихи Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) С 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время надолго «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер напоминало сборку заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного) и скампавеи и полугалеры – малые галеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок – скамей, на которых сидели по 6 гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скампавеи имели не более 15–19 банок с пятью гребцами на банке. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710-х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами. Так, в 1713 г. известны 83 «рыбных» названия скампавей: «Осетр», «Лещ», «Карась» и т. д. А в 1725 г. в поход против Дании готовили целую «стаю птиц»: «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых»[112]. Число построенных галер ни на Галерном дворе, ни на других галерных верфях точно никем не подсчитано – речь идет о сотнях судов. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скампавеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов[113].

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это неслучайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручкам. Только загребной держался за конец весла, обработанный под человеческую руку. Сложнее всего при гребле было координировать движения всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как бы сейчас сказали) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир гребцов – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники. Они постоянно расхаживали по проходу на палубе. Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или усталого каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, и некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Русские галеры. Гравюра «Сражение у мыса Гангут» А.Ф. Зубов. 1714 г.

Верфь в расчете на строительство больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скампавеи – начали делать в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – любимое судно царя, ласково называвшего ее «Лизеткой». Возможно, имя шнявы получила и дочь царя Елизавета. В 1716 г., к прискорбию царя, во время шторма неподалеку от Копенгагена «Лизет» была выброшена на скалы и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки[114]. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так ласково Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных, многопушечных кораблей. К концу жизни Петром была утверждена программа создания фактически нового флота, состоявшего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог было справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование оживилось, наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из-за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людьми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[115]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в десяти милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны, и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию», что и произошло уже ближе к лету[116]. Конечно, на местных жителей производили особо тяжелое впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[117].

Отступление: «Чухна не смирны…»

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А.А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российскиа под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше»[118]. На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания»[119]. Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божии и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поимали»[120].

Русское воинство в этом мало отличалось от шведского – в те времена война без грабежей и насилия была невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (в смысле – поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

План Петербурга. 1705 г.

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно, вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка, бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Однако суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из-за форсмажорных обстоятельств [121]. Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полоняников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Как писал путешественник де Бруин, «14 сентября (1702 г. – Е. А.) привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и 4 гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские тоже покупали многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы, в неволю – положение самое плачевное». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербург в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга сообщал, что «в Петербурге женщины и дети повсюду продавались задешево, преимущественно казаками»[122].

Бегство населения из Ингрии шло, несмотря на распоряжения Петра о рассылке по всей Прибалтике предупредительных извещений о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (то есть в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит»[123]. Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б.П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорянах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно, и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам»[124].

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны – Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И.Г. Манделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»[125]. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на свою мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П.М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»[126]. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбурском уезде «шпика», которого генерал И.И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: “Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»[127]. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге: были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости[128].

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П.М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно[129].

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А.И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы[и] из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых солдатам и драгуном не досталось стоять»[130].

Синие мундиры на Выборгской дороге

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А.Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местах те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день посланный по Выборгской дороге отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева за восемь верст от реки Сестры неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Манделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

Роман Брюс, оценив и соспоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга[131]. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева. Однако Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы.

23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Мандель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось[132]. Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот. Поэтому кроншлотские постройки оказались неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять из корабельной артиллерии Кроншлот, но из-за дальности дистанции, шведские пушкари не сумели ни разу попасть в его укрепления[133]. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»[134].

И все же, вопреки шведской угрозе, первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были и тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне – Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выровнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р.В. Брюса находилось не более 6 тыс. человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тыс. штыков. Шведские генералы, сначала барон Мандель, а потом Г. Любекер с финлядскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной, фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы перешли на Каменный остров и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс, со своей стороны, укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.

Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Мандель побывал на флагманском корабле Анкерштерна. Затем Мандель предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.

Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.), а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень удачными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровская). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту») Котлина стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей[135].

Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале Петра Великого», фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.

Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силой между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»[136].

Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда[137]. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берегу у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло: песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.

Вскоре по просьбе Крюйса из Петербурга на Котлин были переброшены шесть больших пушек и две мортиры. Началась артиллерийская дуэль: Анкерштерн хотел повторить высадку, но для этого нужно было подавить огонь русских пушек на Ивановской батарее, в Кроншлоте, на наиболее крупных 24-пушечных русских фрегатах (их было восемь) и прежде всего на фрагмане Крюйса – фрегате «Де-Фам». Однако русские артиллеристы оказались удачливее шведских, и несколько их точных попаданий в корабли шведов заставили Анкерштерна отвести корабли подальше в море. 14 июня после артиллерийской подготовки шведы вновь пытались захватить Толбухинскую батарею, но огонь 15 русских пушек и 2200 ружей солдат отбил новый десант. На берегу было подобрано множество трупов шведских морских пехотинцев[138]. В конечном счете предусмотрительность и энергия, с которой была организована Брюсом и Крюйсом оборона города, решили исход дела – шведам так и не удалось приблизиться хотя бы на пушечный выстрел к новой крепости на Заячьем острове.

Портрет героя на фоне города:

Вице-адмирал Корнелий Крюйс, или Любовь к Сенеке

Так, летом 1705 г., через два года после основания крепости на Заячьем острове, судьба Петербурга повисла на волоске. Можно представить себе, как горизонт на западе заполнился парусами огромной шведской армады Анкерштерна, имевшего указ короля стереть Петербург с лица земли…

Но не будем забывать – Петербург с самого начала строился как крепость, и люди, которых оставил оборонять город царь Петр, свое дело знали хорошо, четко и хладнокровно отразили нападение противника. Решающими и спасительными для Петербурга стали действия командующего русским флотом вице-адмирала Корнелия Крюйса…

Его считают своим сыном две страны – Голландия и Норвегия. Крюйс был голландцем, но родился в Норвегии. Однако его настоящим отечеством было море, безбрежное пространство которого во все стороны бороздили голландские корабли. С детских лет Крюйс служил на флоте и успел побывать в Индии и Америке. На набережной Амстердама до сих пор стоит высокая Башня слез. Нет, никого в ней не пытали, но в тот день, когда сотни моряков со своими деревянными сундучками в руках садились на шлюпки и буера, чтобы плыть к стоящим на рейде кораблям, все ярусы башни усеивали женщины и дети – они плакали и махали белыми платками своим мужьям, братьям и отцам, которые уходили в море. Для многих это было прощание навсегда – обычно только половина кораблей возвращалась домой. И каждый раз среди тех, кто вступал на родной берег, оказывался счастливчик Крюйс.

К.И. Крюйс

Словом, на пороге старости это был просоленный всеми ветрами морской волк. К сорока годам Крюйс осел на берегу, стал главным специалистом голландского флота по такелажу и, наверное, закончил бы свою жизнь в уютном домике на тихой улочке Амстердама, окруженный заботливой семьей. Но этого не случилось – в 1697 г. в Амстердам приехал молодой русский царь, который поразил всех своими занятиями на верфях Ост-Индской компании, где он прилежно трудился как простой подмастерье. Ему позарез нужны были инженеры, мастера, моряки. Он нанимал их десятками – в России начались реформы. И все ему показывали на сурового обер-такелажмейстера Крюйса, который – сколько его ни уговаривал царь – не хотел ехать в Россию. Чего он там не видел?!

Но все же сумел сманить Крюйса царь – он пообещал ему чин контр-адмирала и большие деньги. И Крюйс не устоял – душа морского странника не давала ему покоя, он скучал на берегу, да и какой настоящий моряк не мечтает быть адмиралом. Крюйс приехал в Россию, и скучать здесь было некогда – он плавал по Азовскому морю, чертил атлас Приазовья. А потом началась Северная война, и Крюйс был одним из тех, кто создавал новый флот на Балтике. И вот летом 1705 г. он выиграл свое первое морское сражение. Нет, он не бросился навстречу шведской эскадре – она была сильнее. Русский флот тогда был, как уже сказано, плохоньким флотом. Но Крюйс умело расставил свои корабли и не позволил шведам высадить десант. А когда удачным выстрелом русские пушки накрыли шведский адмиральский корабль и с него дождем полетели золоченые кормовые украшения, шведы стали отходить. Крюйс даже рискнул преследовать их. Так он не позволил оборвать волосок, на котором был подвешен Петербург.

Царь был очень доволен старым морским волком. Правда, это не помешало Петру спустя семь лет отдать Крюйса под суд. На этот раз июнь оказался несчастливым для нашего героя. Во время боя со шведами он посадил на камни два лучших петровских корабля «Выборг» и «Ригу», причем на «Риге», которую пришлось сжечь, спустили флаг, что было расценено царем как невиданное преступление – капитуляция. Петр был в ярости, и никакие заслуги не спасли вице-адмирала – он был приговорен к расстрелу. То-то, наверное, проклинал себя Крюйс – дернул же черт на старости лет сунуться в Россию! Но все обошлось. Петр хотя и был горяч, но голову имел холодную – такими адмиралами не бросаются! И он приказал сослать Крюйса в Казань. Отправляясь туда, Крюйс прихватил Библию на голландском языке и томик писем римского философа Сенеки. Знающий да оценит – ведь Сенеку сослал, а потом приказал ему покончить с собой римский император Нерон. Сенека был давно готов к этому, и все его письма подчинены одной мысли: самоубийство не грех, а освобождение. Но и на этот раз гроза над Крюйсом прошла стороной. Через год царь вызвал его из ссылки и великодушно сказал ему: «Я на тебя более не сержусь!» И получил в ответ: «И я перестал на тебя сердиться!» Ответ, достойный Сенеки.

Препираться не было времени – нужно было строить корабли, оснащать их, писать Морской устав, а без Крюйса, вице-президента Адмиралтейской коллегии, было не обойтись. Так он и проработал в России до самой своей смерти в 1727 г.

Умение не делать ошибок, или Ждем победы на Украине

В 1706–1708 гг. шведы продолжили нападения на Петербург с суши и с моря, но так же, как в 1704–1705 гг., не достигли успеха. Безусловно, в борьбе за устье Невы у русских было более выгодное стратегическое положение, чем у шведов, и русские генералы действовали на основе продуманной системы сухопутной и морской обороны. Шведское же командование не сумело использовать свой перевес сил, а также бывшую в их руках инициативу и тактическую свободу действий вокруг Петербурга. Так случилось, что главные силы шведской армии (в том числе лучшие военачальники) были брошены на борьбу за Польшу. В Ингерманландии же остались слабые шведско-финские войска. Причины неудач шведов объясняются тем, что русским руководством в те годы не было допущено серьезных ошибок (за исключением, пожалуй, неудачной, неподготовленной осады Выборга в 1706 г.). Все действия русского командования в Ингерманландии отличались продуманностью, были логичны, быстры и четки: взятие ключевых крепостей (Нотебурга, Ниеншанца, Ямбурга, Копорья, Нарвы, Дерпта), основание крепости Петербург, возведение Кроншлота, активные военные действия на суше и на воде (в том числе на Ладожском, Псковском и Чудском озерах, строительство галерного и корабельного флота, основание Адмиралтейства). Овладев берегами Невы на всем ее протяжении, русское командование старалось закрепить и энергично развить этот успех. Петр стремился, с одной стороны, занять весь Карельский перешеек, овладеть крепостями Выборг и Кексгольм, а с другой стороны, захватив столь памятную для него «злощастную» Нарву, а также Иван-город и Дерпт, установить надежный контроль над выходами из Ладоги, Псковского и Чудского озер, рек Невы, Луги и Наровы.

Однако, как ни парадоксально, поражения, которые терпели шведы в Ингерманландии в 1702–1708 гг., не были смертельны для шведского владычества в Восточной Прибалтике. Все успехи царя Петра в дельте Невы стоили немногого, если бы его упорная борьба с Карлом XII в Польше и на Украине закончилась победой последнего и русские проиграли бы генеральное сражение под Полтавой в 1709 г. Тогда все неудачи шведов в Ингерманландии оказались бы временными, они разом окупились бы общей победой в войне и соответствующим мирным договором, который Карл XII хотел продиктовать Петру I непременно в Москве. Согласно проекту этого договора, русские должны были разом очистить от своего присутствия устье Невы.

Впрочем, и сам Петр прекрасно понимал, как ненадежно закрепился он в дельте Невы. Накануне Полтавского сражения он приказал заминировать взятые ранее крепости Лифляндии и Курляндии, с тем чтобы подорвать их в случае вынужденного отступления… Но блистательная победа русского оружия на Полтавском поле летом 1709 г. изменила весь ход Северной войны и решила судьбу Петербурга.

Портрет героя на фоне города:

Обер-комендант Роман Брюс, или Кто же забыл в его гробу клещи

Итак, 1705–1708 гг. были самыми трудными для нашего города. Армия Петра I под натиском шведов почти непрерывно отступала из Польши в глубь России, и после раздумий царь дал указ восстанавливать укрепления Москвы – видно, он готовился у стен старой столицы дать бой сильному врагу. Петербург же был предоставлен на волю Бога и обер-коменданта Романа Вилимовича Брюса.

Напомню, что в крепостях не было более важного чина, чем ее комендант. Во время вражеской осады только он решал судьбу гарнизона, только он мог приказать спустить флаг и сдаться неприятелю или биться до последнего во время штурма или блокады. И только на коменданте лежала вся страшная ответственность за судьбу крепости. Роман Брюс – сын шотландского эмигранта и старший брат знаменитого Якова Брюса, был многократно проверен царем под огнем войны и в застолье мира. Роман Брюс вышел из преображенских «потешных», служил отважно и усердно в разных походах и был ценим Петром, сделавшим его обер-комендантом Петропавловской крепости. Тогда это был ключевой пост – от успешной защиты крепости на Заячьем острове зависела судьба всего новорожденного Петербурга и юного флота.

Брюс оказался неутомимым и дельным начальником. Он то боролся с наводнениями, то отражал нападения шведских отрядов на дальних подступах к городу, то строил Кронверк и палисады на Городовом острове. До самой своей смерти в 1720 г. генерал-лейтенант Роман Брюс не покидал своего высокого поста и был готов отбить любой натиск противника. Его похоронили прямо у стены недостроенного еще тогда Петропавловского собора. Эта была высшая честь для подданного – в пределах крепости хоронили только царственных особ. Со склепа Брюса начинается знаменитое Комендантское кладбище Петропавловской крепости, на котором за два века похоронено всего девятнадцать комендантов.

Но вернемся к Брюсу. Перед нами документ, который непосредственно относится к его судьбе, точнее к тому, что от него осталось. Это акт 1980 г. о вскрытии склепа Брюса. Он начинается, как и все казенные бумаги такого рода, словами: «Мы, нижеподписавшиеся, составили акт о нижеследующем…» И далее идет описание того, что спустя 260 лет после похорон Брюса увидели люди: «1. Был вскрыт и обследован склеп Романа Брюса. 2. Склеп сложен из маломерного кирпича петровского времени». Да, из такого узкого и тонкого красного кирпича голландского образца были построены многие дома времен Петра Великого. Под сводом из такого кирпича и нашел вечный покой Роман Брюс. Читаю дальше: «Погребение находится в вытянутом положении на спине, руки чуть согнуты в локтях. Сохранность костей хорошая (и дальше – внимание! – Е. А.) темный цвет [их] свидетельствует о периодическом длительном пребывании в воде». Это означает только одно: наводнения подтапливали Заячий остров, и наш знаменитый комендант и после смерти часто плавал в невской воде. Такова была судьба всех комендантов Петропавловки – вся их жизнь была связана с Невой. Стоя на Нарышкином бастионе, комендант с тревогой смотрел на прибывающую невскую воду. Он давал приказ начать пальбу сигнальной пушки, поднимавшую на ноги встревоженных жителей столицы, прекрасно знавших, что так дают им знать о начале наводнения. Весной же комендант на нарядном катере переплывал Неву, поднимался в Зимний дворец и получал разрешение государя на открытие навигации по Неве. Громом салюта встречала крепость это важное событие.

Читаем далее: «Под костяком тлен зеленой окраски – остатки преображенского мундира». Значит, генерал был одет в мундир родного полка, в котором он служил еще в 1695 г. капитаном и во главе своей роты штурмовал стены турецкого Азова. Удивительно, что тлен (остатки мундира) сохранил зеленую окраску – так оказались стойки против натиска трех столетий и воды минеральные красители наших предков. Далее в акте написано: «Под правым плечом погребенного были обнаружены положенные вместе с ним в гроб строительные клещи».

Чтобы это значило? Может быть, что шотландец Брюс был масоном, а клещи, как и молоток, мастерок и циркуль, – знаки масонской символики? Однако в масонской литературе нет ни слова о клещах как одном из знаков масонства. Значит, их в гробу случайно оставил гробовщик, а потом, наверное, обыскался под всеми лавками. Не будем забывать, что дело происходило в России, а у нас все возможно…

Государь-мечтатель

Во всем начатом здесь, в Петербурге, в первые годы чувствовалась временность, первые петербуржцы тревожно ожидали перелома в войне со шведами. А перелом этот долго не наступал, и не было уверенности, что город строится здесь надолго, навсегда. И лишь победив под Полтавой, заняв в 1710–1714 гг. Эстляндию, Лифляндию, Карелию и Финляндию, Петр мог наконец-то осуществить все свои высокие государственные мечты. В чем же они состояли?

Нет сомнений, что Петербург виделся царю не просто цитаделью, крепостью в угрюмом краю «отчин и дедин», оплотом Российского государства в этой части Европы, а живым городом, портом – «пристанью», как тогда говорили. В июньских 1703 г. «Ведомостях» была опубликована заметка из Берлина от 12 мая (то есть за несколько дней до основания Петербурга), что в Кенигсберге стало известно: Петр I «необыкновенное, великое изготовление чинит к воинскому походу и знатным войском идет к Лифляндии». Одновременно сообщалось об указе построить на берегу Ладожского озера шесть кораблей «и больше намерение его есть на Новый шанец (то есть Ниеншанц. – Е. А.), и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить»[139].

В 25-м, августовском номере газеты мы найдем заметку из Лифляндии о взятии русскими двух шведских судов в устье Невы. В ней говорится, что Петр якобы «пять миллионов ефимков дать обещал, чтоб крепость Новый Шанец из основания сильнее и крепче построить, и место тое велико и многолюдно учинить намерен»[140]. Из этого можно сделать вывод, что в шведской Лифляндии еще до основания крепости на Заячьем острове (суда эти были взяты на абордаж 7 мая 1703 г.) были известны намерения Петра I укрепить Ниеншанц (Новый Канец) и превратить его в большой, густонаселенный город. Если припомнить сообщение от 12 мая о намерениях царя развивать восточную торговлю, то сведения эти кажутся весьма симптоматичными. Важно, что «Ведомости» касаются болезненной для местного населения темы о повсеместных грабежах и разорениях, производимых русскими войсками. Из газетной заметки следует, что, оказывается, Петр накрепко «заказал» своим войскам в Лифляндии и Ингерманландии, чтобы «впредь никто ничего не жег». Там же говорится о неких калмыках, нарушивших запрет Петра и за это приговоренных к повешению. Статья должна была успокоить встревоженное жестокостью русских общественное мнение Восточной Прибалтики.

И наконец, в августе же «Ведомости» (№ 26) опубликовали заметку из Риги от 2 июля 1703 г.: «Его царское величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб впредь все товары, которые к Риге и к Нарве, и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туда же приходили». В этих излишне простодушных статьях корреспондентов «Ведомостей» (которые, возможно, никуда и не уезжали из Москвы) видна знакомая рука, чувствуется целенаправленный, как бы теперь сказали, «вброс информации»: Петр хочет объявить миру, что намерен выйти к морю, присоединить к России Восточную Прибалтику, построить на Балтике порт, пустить в море свои корабли и воплотить в жизнь мечты многих своих коронованных предков – направить один из главнейших торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантильный смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.

Примечательно, что в ответ на сообщение Петра о взятии Ниеншанца и что этим Бог «заключительное (в смысле – крайнее к морю. – Е. А.) сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил», боярин Т.Н. Стрешнев в письме из Москвы развил мысль царя так: «Бог вручил тебе, государю, заключительное место, город Канцы: пристань морская, врата отворенны, путь морской». Эту тему продолжил (более витиевато) А.А. Виниус: «Велика есть сиа викториа, многих ради последующих случай полезных: мало не от самыя Москвы руководствует на вся потребы вода… по желанию вашему государсткому от пристани оканской до Азова, а от Слотенбургха до Астрахани совершил есть, украсил и совершил есть замкнение по числу четырех частей вселенских четыре дивныя пристанища (то есть Балтийское, Белое, Азовское и Каспийское моря. – Е. А.)… Обрадовавшася купцы иностранныя, паче ж Росийския, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныя врата, имиже многократно во едино лето могут приезжать и отходити и все нужныя потребы доставати»[141].

Иначе говоря, значение завоевание устья Невы понималось всеми как шаг России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилистического мышления того времени абсолютизировалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной В. Гениным, изображено пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» выразил Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравие и прибыльнее сердце государственное быти»[142].

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточное мечтание. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России, а Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. В июле 1704 г. в тот самый момент, как эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели, и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711 г.[143] Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы, в 1709 г., шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточно-прибалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. Датскому посольству (Дания тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой[144]. В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя (как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина[145]). И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270![146]

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота. По разным причинам ни в Архангельске, ни в Азове мечту эту не удалось осуществить полностью. И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Некоторые ученые видят в идее строительства нового, удаленного от Москвы столичного города стремление Петра I противопоставить старой столице – рассаднику политической, идеологической и культурной оппозиции, тормозу России – новый город. Думаю, что такая мысль, в числе прочих, не была чужда Петру. Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, – как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л.Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском и неоднократно говорил, «… целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»[147]. Это весьма похоже на правду.

Жгучий вопрос: когда же мы стали столичными жителями?

Когда же Петербург стал столицей? Мысль о том, что здесь будет столица, царь высказал в письме уже 28 сентября 1704 г., объявив о своем скором намерении «быть в столицу (Петербурх)»[148], хотя тогда, конечно, эти слова отражали лишь мечту, а не реальность. После Полтавской победы 1709 г. Петербург действительно мог стать столицей России – позиции в Европе и на Балтике резко усилились. Петр писал тогда своему «повелителю» – князь-кесарю Ф.Ю. Ромодановскому: «Ныне уже без сумнения желание Вашего величества резиденцию вам иметь в Питербурхе совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля»[149]. Тот, кто знает шутовские отношения князя-кесаря Ромодановского с его царственным «подданным», поймет о чьем желании иметь резиденцию – говорится в письме.

Парадокс заключается в том, что мы не знаем точно, когда же Петербург стал столицей – никакого особого указа об объявлении города второй столицей (Москва никогда статуса столичного города не теряла и всегда называлась «царствующим градом»), издано не было[150]. При отсутствии такого указа совершенно неясно, на каких же основаниях, собственно говоря, нам следует Петербург считать столицей, резиденцией: то ли потому, что на берега Невы переехала царская семья и двор, то ли потому, что сюда перебрался дипломатический корпус или государственные учреждения? Здесь полная неясность. Как известно, семья царя появилась в Петербурге в 1708 г., но потом все они уезжали оттуда и подолгу жили в Москве и ее окрестностях. Людей, которые окружали Петра и Екатерину, ставшую официальной женой царя в 1712 г., трудно назвать двором – скорее, это была прислуга, сопровождавшая царя в беспрерывных походах. В 1710 г. в Петербурге торжественно отпраздновали свадьбу племянницы Петра I Анны Ивановны и курляндского герцога Фридриха Вильгельма. Это, как будто, подчеркивало значение новой резиденции. Но когда через два года, в 1712 г., Петр и Екатерина венчались в Петербурге, вся церемония была устроена не как традиционное пышное брачное торжество русского самодержца в новой столице, а как скромная свадьба шаутбенахта Петра Михайлова и его боевой подруги, на которую пригласили узкий круг гостей – преимущественно моряков и кораблестроителей.

Когда Петербург стал официальной резиденцией для иностранных дипломатических представителей? Один Бог знает! Первым из европейских послов в 1709 г. приехал на берега Невы датский посланник Ю. Юль, в 1710 г. – саксонский посланник Ф. Фицрум, в 1712 г. – английский посол Ч. Уитворт, в 1715 г. – француз Лави, летом 1716 г. – голландец де Би. Брауншвейг-Люнебургский посланник Ф.Х. Вебер и прусский Г. Мардефельд появились в Петербурге не раньше 1718 г. Но нужно иметь в виду, что дипломатический корпус, точнее те несколько дипломатов, которые были аккредитованы в России, кочевали за неугомонным царем по всей стране и жили в Петербурге временно, на съемных квартирах.

Известно, что обычно вручение верительных грамот происходило в резиденции правителя. Однако еще более известно, что Петр не терпел официальных церемоний и избегал торжественных вручений верительных или отпускных грамот. Датский посланник Юль, прибывший в Россию в октябре 1709 г., познакомился с царем в Нарве в гостях у коменданта крепости, куда его позвали по указу Петра. В декабре Юль переехал вслед за царем в Петербург. По дороге его кибитка попала в полынью, и все дипломатические бумаги, в том числе верительные грамоты, превратились в заледенелый ком. Не успел Юль расположиться в своей квартире, как его позвали на пир к Ф.М. Апраксину. Уйти оттуда было невозможно, и в ответ на просьбу Юля отпустить его домой, чтобы просушить верительную грамоту и другие важные бумаги, подвыпивший царь, по словам Юля, ответил, «что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля [Дании. – Е. А.], а потому примет меня и без верительной грамоты. После этого несколько человек получило приказание следить за мною, чтоб я как-нибудь не ускользнул»[151].

Когда в 1710 г. в Петербург прибыл саксонский посланник Фицрум, то, по словам Юля, Фицрум «отправился к царю, которому он, безо всякого предварительного доклада и безо всякой торжественности, передал верительную свою грамоту… и не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции»[152]. Но и Юля нельзя считать первым иностранным посланником в Петербурге. 24 ноября 1704 г. в Меншиковском «Посольском доме» на Петербургском острове Петр устроил прием турецкого посла[153]. Эту дату считать началом превращения Петербурга в официальную столицу, резиденцию монарха не поднимается рука.

Нет ясности и с переездом в Петербург государственных учреждений. С основанием Петербурга многие приказы образовали на берегах Невы свои «походные» отделения – канцелярии, которые постепенно перетянули к себе власть головных учреждений. Руководители этих приказов – ближайшие сподвижники Петра – были зачастую возле него, то есть в Петербурге, и московские приказы (которые в 1710-е гг. стали чаще также называть канцеляриями) в сущности сами превратились в московские отделения петербургских «походных канцелярий». Происходило это переселение, перетягивание, «переливание» власти из Москвы в Петербург не вдруг, с перездом каждого учреждения нужно разбираться отдельно. Известно точно, что высший орган государственной власти – Правительствующий Сенат – переехал в новую столицу в 1712 г. Пожалуй, именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу. До этого пребывание Петра на берегах Невы в официальных документах именовалось «походом». Так назывался любой выезд царя из Кремля еще в допетровскую эпоху. «Поход» затянулся на многие годы, и только с 1712 г. упоминание о «походе» исчезает из официальных документов.

Глава 3

Как строили петровский Петербург

Где стоять «фасаде»? Каким и где быть Санкт-Питер-Бурху?

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался как и все другие русские города прошлого – хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все выходило не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки нового города, утвердить такие градостроительные принципы, которые сделали бы Петербург похожим на Амстердам. Но за те годы, пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»[154].

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в 1709–1712 гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, поселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»[155]. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианской Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками[156].

Шведский пленный Л.Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»[157]. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее – перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С.П. Луппов, нашедший котлинский проект в Отделе рукописей Библиотеки АН, считал, его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на двадцать верст от устья Невы[158]. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в., но тем не менее не прекращал строительства на Котлине до конца своей жизни.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров зданиями и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»[159]). И, во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров, Петр был вынужден признать, что она долго неосуществима, потому что «войне еще не видать когда конец»[160]. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, разбитый под Полтавой, сверх ожиданий Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр несколько охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

Отступление:

Градостроительные идеи Петра Великого

Историки архитектуры, опираясь на сохранившиеся документы, справедливо пишут об огромнейшей роли Петра I в строительстве своей столицы, о его, как сказал И.Э. Грабарь, «подлинной страсти к архитектуре». Царь не только давал задания архитекторам, но и многое планировал сам, делал наброски, по которым создавались масштабные чертежи, придумывал различные архитектурные, отделочные детали.

Свидетельств тому весьма много. Царь непосредственно участвовал «в создании архитектурного образа» Петербурга (И.Э. Грабарь), был его «первейшим зодчим» (М.В. Иогансен)[161]. Однако не будем забывать, что царь, несмотря на многие свои таланты, был прежде всего государственным деятелем и полководцем, а архитектура все же не была его основной профессией, которой уже в то время учились годами. А между тем перед Петром стояла уникальная градостроительная задача, с которой ни он сам, ни его скромные по талантам архитекторы во главе с Трезини справиться не могли. Так получилось, что природная «сцена» устья Невы в начале XVIII в. оказалась слишком грандиозна для тогдашнего архитектурного мышления.

Это теперь, когда сложился и стал классическим величественный ансамбль города над Невой, мы видим и ощущаем его, как говорят архитекторы, объемно-пространственную композицию, единый архитектурный образ. Тогда же, в начале ХVIII в., предвидеть будущую гигантскую застройку Петербурга, конечно, никто в России не мог, и поэтому Петр в устье Невы и на Котлине искал место не просто для центра столицы, а для целого регулярного ГОРОДА, в структуре которого возникла бы потом столь необходимая барочному городу гармония публичного пространства (понимаемая гораздо уже, чем теперь).

План Петербурга. 1709 г.

Современникам Петра трудно было представить, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы[162]. Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах Невы – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском, но остался не понят… Все и потом были убеждены, что Петр хотел построить на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове, так как хотел его укрепить»[163].

Последний, или Василеостровский вариант

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил остановиться на Василеостровском варианте строительства нового города. Правда, после отказа от котлинского плана царь какое-то время колебался – он думал выбрать как место для будущего центра то ли Московскую, то ли Выборгскую сторону. Однако осенью 1715 г. Петр тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов. В 1716 г. их разметили кольями, и был издан указ, чтоб немедленно начали «по чертежу строить дома и в них поселяться», и «под страхом сурового наказания он предписал боярам не только число домов, которые они должны были построить, но также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»[164].

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж.Б.А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь считал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А.Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.[165] Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»[166]. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить было можно, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Отступление:

Амстердам – город петровской мечты

Гуляя по Амстердаму вдоль его нарядных улиц и набережных каналов, нельзя не поразиться архитектурному своеобразию этого города. Плотно прижавшись друг к другу стоят дома: узкие – в два-три окна (ведь налог с домовладельцев зависел от ширины фасада!), высокие – в четыре-пять этажей, потемневшие от времени, но со сверкающими ослепительной белизной наличниками. Почти все они чуть-чуть наклоняют вперед свое «чело» – конек, на котором укреплена толстая балка. Так нужно, чтобы с помощью блоков через эту балку можно было поднимать на верхние этажи и чердаки-склады ящики, бочки, кули, словом, всякий груз, которым богатела купеческая Голландия.

Высота у амстердамских домов самая разная, причем три этажа одного дома бывают выше, чем пять у соседнего с ним. Дома стоят ровно в ряд, но это не строй солдат, поставленных по ранжиру. Это ряд бюргеров, разного достатка и возраста. Один – длинный, сухопарый, богатый, в дорогой «шапке», его фронтон украшен волютами (каменными завитками и волнами). Рядом – другой бюргер, низенький, победнее первого, в простом «колпаке», но он тоже гражданин великого купеческого города, ему присущи достоинство и уверенность честного труженика. А вот стоит пузатый дом-купчина, плотно прикрывший окованными железом ставнями двери и окна своего склада от чужого завистливого глаза – мало ли что он привез из Батавии или Кюрасау!

Фронтоны амстердамских домов такие разные, что при виде их глаза разбегаются, но, присмотревшись, можно угадать в них некую систему: все фронтоны, навершия, при всем разнообразии их форм и украшений, относятся к одному из трех типов: «лестница», «колокол» или «шея». Посмотрев на первые этажи домов, заметишь, что все главные двери выкрашены в один и тот же цвет темной зелени – знаменитый «староголландский» (мы его видим еще на картинах «малых голландцев»), – так строго предписывает закон. Нужно, чтобы почтальоны, пожарные и полицейские безошибочно находили среди прочих настоящую входную дверь! Эх, как бы и нам так совместить свободу и порядок, разнообразие и регулярность! Вот о чем, вероятно, думал петербургский мечтатель, гуляя по набережным-улицам Амстердама в свой приезд сюда в 1716 г.

Не получилось! Как тут не вспомнить слова В.О. Ключевского о том, что Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два в. и доселе неразрешенная»[167].

Одобрил царь и леблоновский проект образцового дома для богатых – «именитых». Правда, при этом он приказал уменьшить окна, «понеже у нас не французский климат»[168], что, увы, совершенно верно. Впоследствии проект Леблона казался многим историкам весьма утопичным, надуманным, хотя признанный современниками талант крупнейшего теоретика архитектуры отрицать никто из них не брался. В 1970 г. Л.М. Тверской попытался взглянуть на план Леблона глазами непредвзятого историка архитектуры. Он увидел в проекте много интересных идей, которые, к сожалению, не были реализованы при последующей застройке Васильевского острова. План Леблона был очень продуманным и целесообразным. Архитектор сознательно не подчинил застройку овальной конфигурации оборонительных стен и тем самым дал возможность городу в будущем развиваться достаточно свободно.

Леблон ввел деление застройки на своеобразные микрорайоны, композиционные группы. Центром должен был стать императорский дворец, от него во все стороны Васильевского острова расходились широкие лучи главных улиц, четыре церкви украшали перекрестки. Площадь размером в одну квадратную версту, дворцовый сад, административные здания и жилые кварталы – все это было органично связано магистралями и придавало законченность центру, где стояли самые высокие здания[169].

Позже, по возвращении в Петербург в 1717 г., царь вместе с архитекторами тщательно обследовал Васильевский остров и уже существовавшую там застройку. Очевидно, в первоначальный план Леблона были внесены исправления, центр нового города решили «подтянуть» поближе к Стрелке. После этого Петр приказал строить на острове фортификационные сооружения. Они были задуманы Леблоном по всему периметру и очень походили на амстердамские бастионы.

Портрет на фоне города:

Архитектор Леблон, или Смерть посреди блестящего поприща

Когда в Париже в 1679 г. в семье художника и скульптора, члена Академии живописи Леблона родился мальчик, никто бы не поверил, что он будет строить Петербург. Мальчик рано проявил несомненный и яркий талант, в блестящее царствование Людовика XIV он стал одним из лучших архитекторов, учеников создателя Версаля А. Ленотра. Книга Леблона о том, как создавать парки, прославила его – это сочинение переиздавали многократно во многих странах мира. Но Леблон лучше всех строил жилые здания – дворцы, дома богатых. Они были уютны и… пригодны для жизни. Он придумал нишу в спальне для кровати, что было по тем временам необыкновенно смело и ново. Вместо неудобных стульев ввел столь знакомую нам софу. И уже совершенной новинкой были придуманные Леблоном туалеты с выгребной ямой – зловонное ночное судно, которое уносили слуги из покоев, кануло в прошлое. Словом, Леблон был славным архитектором, и Петр, который в 1716 г. отправился в путешествие за границу, решил нанять его для строительства Петербурга. Прельстившись на большие деньги, даровую квартиру, необычайный чин «генерал-архитекта» и грандиозные возможности, которые перед ним открывались на берегах Невы, Леблон поехал в Россию. В Петербурге Леблон сразу взял все дело строительства в свои руки. Он работал непрерывно, напряженно и плодотворно: составил генеральный план города, учил молодых архитекторов и мастеров, создавал проекты парков и дворцов. Решительный и резкий, он забраковал все, что делали до него Трезини, Растрелли и другие архитекторы, иначе говоря – сразу же нажил себе массу врагов. Особенно невзлюбил блестящего Леблона Бартоломео Карло Растрелли, который сам только что приехал из Парижа в Петербург, но и тут оказалось, что его опередил прыткий Леблон. Генерал-губернатор А.Д. Меншиков держал сторону Растрелли, и недаром: сразу же по приезду Растрелли предложил Меншикову создать его, светлейшего, скульптурный портрет. А пока тщеславный вельможа позировал, Растрелли вел с ним дружеские беседы. Леблон же, не замечая интриг, трудился, не покладая рук. Неожиданно в 1718 г., как пишут во всех биографиях Леблона, гениальный архитектор в расцвете сил и таланта заболел и умер 27 февраля 1719 г. О причинах болезни прежде энергичного, здорового Леблона ничего не известно. Есть только темные, глухие слухи. Историки архитектуры обходят эти слухи стороной. Согласно одной из легенд, Меншиков, завидовавший таланту Леблона (неприязненное, недоверчивое отношение светлейшего к великому французскому архитектору подтверждается документально), как-то раз оболгал его перед царем – сказал, что генерал-архитект якобы приказал вырубить с таким трудом взрощенные Петром в Петергофе деревья.

Разъяренный царь, вспыльчивый и крутой, внезапно приехал в Петергоф, жестоко оскорбил Леблона и даже ударил его палкой. Леблон был так потрясен происшедшим, что в горячке слег. Спустя некоторое время Петр разобрался в чем дело и страшно избил Меншикова за ложный донос на француза. К Леблону же царь послал человека с извинениями и уверениями в своей неизменной к нему милости. Но потрясенный этими невиданными для свободного человека оскорблениями, Леблон уже не поднялся с постели – он умер от унижения и позора.

То ли дело Меншиков – вытер кровь и сопли кружевным брюссельским галстуком, почесал бока, да и пошел по делам – эка невидаль, барин холопа побил, ведь не убил же! 3 марта 1719 г. по челобитной вдовы Леблона Марии Левен Канцелярия постановила: «Велено для погребения ево, Леблонда, в зачет ево жалованья выдать двести рублев», а в мае 1721 г. «Леблондшу» отпустили во Францию[170].

Работа по плану Леблона шла и после смерти архитектора в 1719 г. Все дело вел Доменико Трезини под личным контролем самого Петра[171]. Команды геодезистов «у размеривания Васильевского острова» с участием пленных шведов работали и в 1719 г., и позже[172]. Ноябрем 1724 г. датирован документ, где сказано, что на Васильевском острове есть чертежная мастерская со «светлицей, в которой делают столяры мадел[ь] всего Васильевского острова с строением»[173].

Известно, что модельная мастерская находилась в бывшем доме Леблона[174]. Возможно, в документе 1724 г. именно о ней и идет речь. До нас дошел и отчет за начало 1725 г. о поставке дров в разные конторы Канцелярии от строений. В документе сказано: «На Васильевском острову… В светлице 1 печь, а в ней при работе обретается у дела модели коллегиям и Васильевского острова и Санкт-Питер-Бургской фортеции столяров и рещиков 8»[175].

Планы Петра по благоустройству Васильевского острова были велики. Об этом судили по модели будущей стройки. А.И. Богданов писал, что Васильевский остров Петр хотел «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить, и фартецию укрепить, наподобие Амстердама, что всему тому обстоятельный план и модель зделанная имеется, по которому плану все строение на сем острове и производится»[176]. Однако осуществить планы из-за смерти Леблона, грандиозности всей этой затеи, недостатка времени, часто менявшихся взглядов Петра, наконец, из-за его смерти в 1725 г. не удалось. А жаль! Может быть, Васильевский остров был бы действительно похож на Амстердам!

Главное – хорошая строительная команда!

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять внимание раньше Котлинского проекта, примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых, это были указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из Центра по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»[177].

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными техническими трудностями. Северный климат, лесистая местность в устье Невы были неблагоприятны для стройки. Топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты, короткое лето – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать при строительстве Петербурга. Еще в 1706 г. для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А.М. Черкасский, хотя Сенявин продолжал работать по-прежнему в Канцелярии, но уже как заместитель Черкасского. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

Портрет на фоне города:

Князь Алексей Черкасский, или «Мешочек смелости» за пазухой

В тяжелые времена реформ и переворотов особенно трудно удержаться на вершине власти и почти невозможно дожить без опалы и отставки до своей естественной кончины. Еще труднее до самого конца быть «в милости», окруженным официальным почетом, утешенным и приободренным неизменной лаской государя. К числу таких редких счастливцев русской истории относится князь Алексей Михайлович Черкасский. Многие современники видели в нем лишь ленивца и глупца, который делал карьеру благодаря удачному стечению обстоятельств да умению ловко дремать с открытыми глазами на бесчисленных заседаниях. Черкасского из-за особой тучности называли «телом» правительства, тогда как «душой» считали других – более честолюбивых, ловких, пронырливых, вроде Шафирова, Остермана или потом, уже при Анне Иоанновне, Артемия Волынского. Но они, эти ловкачи, вдруг куда-то исчезали, проваливались, а Черкасский из года в год неизменно и невозмутимо вел заседания, пересидев всех своих друзей и недругов, да еще пятерых самодержцев.

Первое, о чем обычно пишут современники и биографы Черкасского, так это о его фантастическом богатстве. Действительно, он был богатейшим человеком России, владельцем поместий величиной с иные европейские державы и десятков тысяч крепостных крестьян. Умственные и деловые качества Черкасского современники даже не обсуждали. Герцог Бирон – фактический правитель России при Анне Иоанновне – жаловался своему знакомому на трудности в ведении государственных дел: «Остерман уже 6 месяцев лежит в постеле. Князя Черкасского вы знаете, а между тем все должно идти своим чередом». Язвительный князь Михаил Щербатов писал о Черкасском: «Человек весьма посредственный умом, ленив, незнающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся единым своим богатством»[178].

И все же ни богатство, ни знатность, ни родство, ни тучность, ни тем более глупость обычно не спасали от опалы, гнева или недовольства самодержца. В личности Черкасского есть своя загадка. Приметим, что с юношеских лет он занимался государственными делами вместе с отцом – тобольским воеводой, боярином князем Михаилом Яковлевичем, и как второй воевода управлял Сибирью. В петровское время ему давали разные поручения, в том числе и руководство Городовой канцелярией. Это было такое учреждение, в котором не очень-то подремлешь на заседании – как известно, в строительных управлениях во все времена дым стоит коромыслом. А Черкасский руководил строительным ведомством целых семь лет! И царь был им доволен. Возможно, Черкасский не был так инициативен, как другие, ему, как писал один из современников, не хватало «мешочка смелости», но он явно сидел на своем месте, умел подбирать людей и успешно вел непростое дело.

Конечно, после смерти Петра Великого многие сановники расслабились. Но, как видно из документов, Черкасский дремал вполглаза. Этот флегматичный толстяк мог вдруг проснуться и сказать несколько слов, которые в устах этого несуетного и молчаливого вельможи звучали особенно весомо и авторитетно. Так, в начале 1730 г., когда верховники во главе с князьями Голицыными и Долгорукими фактически ограничили самодержавную власть императрицы Анны Иоанновны в свою пользу, все вдруг с удивлением услышали громкий голос князя Черкасского. На встрече дворянства с верховниками в Кремле именно он, а не кто-то другой, смело вышел вперед и потребовал от Верховного тайного совета, чтобы будущее государственное устройство России обсуждали не в кулуарах, не в узком кругу верховников, а в среде дворянства. Потом он превратил свой богатый дом в своебразный штаб дворянских прожектеров и сам был автором проекта о восстановлении самодержавия. Вот и «мешочек смелости» нашелся!

«Затейка» верховников, таким образом, провалилась, а самодержавие было восстановлено. Все стало как прежде, и Черкасский мог вновь мирно дремать – императрица Анна Иоанновна, получив самодержавное полновластие, этой услуги Черкасскому не забыла. В 1734 г. он занял высшую должность в империи – стал канцлером России и сидел на этом месте до самой своей смерти в 1742 г., уже при новой императрице Елизавете Петровне.

Канцелярия под руководством Сенявина и Черкасского обеспечивала государеву стройку всем необходимым, начиная с чертежей и смет и кончая материалами и рабочей силой. Это было мощное строительное учреждение со штатом опытных архитекторов, художников, мастеров и ремесленников. Общий бюджет его на 1722 год достигал 162,5 тыс. рублей и включал такие статьи расхода, за которыми мы ясно видим картину грандиозной городской стройки:

«за подрядные и покупные всякие материалы» – 36 450 руб. 53 коп.;

«за каменные и деревянные строения и дела» – 7 796 руб.;

«за разные фигуры свинцовые и медные, и за другие иноземцам и русским в даче» – 4 657 руб. 10 коп.;

«наемным работником за провоз всяких материалов подрядчиком» – 9 686 руб. 73 коп.;

«на покупку фуража лошадям» – 879 руб. 60 коп.;

«солдатам заработных денег, кои на работах при Санкт-Питер-бурхе» – 2 137 руб. 39 коп.;

«на дело кирпича и черепицы» – 16 616 руб. 63 коп.;

«прогонов в разные места» – 459 руб. 10 коп.;

«В Питергоф на дачу заработанных денег солдатам и на материалы, и на другие расходы» – 27 605 руб. 63 коп.;

Итого 105 749 руб. 52 коп.

Кроме того, из ведомства Кабинета Петра шли деньги на несколько особых строек:

«в Стрелину мызу» – 39 161 руб. 80 коп.;

«на Котлин остров» – 15 500 руб.;

«в Дубки» – 1 910 руб.

Итого 56 571 руб. 80 коп.

Всего 162 321 руб. 33 коп.[179]

Таким образом, исключая целевые траты из средств Кабинета, больше половины денег собственно Канцелярии от строений уходило на покупку и заготовку стройматериалов, нужных для строительства (всего 57,7 тыс. руб.). Если же учесть деньги Кабинета, то окажется, что на строительство пригородных царских резиденций (Петергоф, Стрельна, Дубки) из общей суммы расходов Канцелярии (162,3 тыс. руб.) шло больше половины (84,1 тыс. руб.).

Нельзя сказать, чтобы расходы на строительство Петербурга были сумасшедшими, фантастическими. Так, русский флот обходился стране во много раз дороже – ежегодно на него тратили больше миллиона рублей, на содержание же армии вообще уходила подавляющая часть доходов государства – 3–4 млн рублей. Бремя Петербурга было тяжело для России по другим причинам. За новую столицу страна расплачивалась громадными людскими жертвами, тяжелыми для кармана каждого плательщика расходами и «проторями» переселенцев. Огромные деньги шли на перевозку всего необходимого в новом городе. Да и сама жизнь в юном граде была мучительна и дорога.

А вот каков был, согласно отчетной ведомости Канцелярии от строений, состав ее служащих в 1722 г.[180] Первым в списке шел Ульян Сенявин, именуемый в документах той поры «господином директором над строениями» или «…от строений» (фамилию его писали как через «и» – Синявин, так и через «е» – Сенявин). Долгие годы он ходил в полковничьем чине и только 21 мая 1725 г. был пожалован в «ранг генерал-маеора»[181]. Его помощниками были капитан Иван Алмазов и брат Ульяна комиссар Федор Сенявин. Делопроизводством Канцелярии ведали дьяки Лука Тарсуков и Александр Борисов, под началом которых скрипели перьями 6 канцеляристов, 16 подканцеляристов и один переводчик. Помещение охраняли, а также бегали на посылках 9 сторожей. При Канцелярии был созданный в 1709 г. батальон солдат (257 рядовых), набранных из разных полков и состоящий под командой майора Заборского[182]. Они работали на стройках, охраняли стройматериалы, ездили с поручениями.

Специалисты занимали особое место в штате Канцелярии. Первым среди «архитектов» писался Доменико Трезини («италианец Андрей Трезин», хотя он считается швейцарцем), получавший, как Ульян Сенявин и итальянец Гаэтано («Гайтан») Киавери, 1 000 рублей в год. Затем в списке архитекторов (привожу его согласно ведомости) упомянут «цесарец» (т. е. австриец) Николай Гербель (750 руб.), выходец из «прусской земли» Иоганн («Яган») Бронштейн (или Браунштейн) (600 руб.), голландцы «архитект и мармулир» (то есть мастер по обработке мрамора) Иоганн Ферстер (227 руб.) и Стефен Ван Свитен (Звитен, или «Степан Фансвитин») (468 руб.), «слюзный мастер голландец Тимофей Фонармус, который на кирпичных заводах у дела кирпича инспектором» (390 руб.), а также «слюзного дела мастер Питер фон Гезель» (он же «Фангезель»).

В штате канцелярии работали мастера: резчики по камню, дереву и металлу (четверо «цесарцев» во главе с Францем Циглером, два жителя Нарвы, итальянец и немец-токарь), каменщики (двое голландцев и один курляндец), садовый мастер швед Улоф Удельфельт, плотники («цесарец» и трое курляндцев), «черепичные мастера» (двое курляндцев), кузнецы (трое жителей Нарвы), строители турецких бань армяне Осип и Павел Давыдовы, оконных дел мастера («оконечники») – двое жителей Нарвы. Следом упомянуты голландские мастера, занятые возведением колокольни Петропавловского собора: столяр и «спичный мастер» голландец Герман ван Болес[183], часовой мастер Андрес Форстен, «игральной музыкант» (на курантах), «свинечный мастер Корнелиус Гарлит», а также Яган Ферстер (возможно, однофамилец или родственник упомянутого выше «мармулира» И. Ферстера), который прибыл из Гамбурга. Все они получали не более 500 рублей каждый.

Отступление:

Жители «Францужской слободы», или «Десант» из Парижа

Посещение Петром Парижа в 1717 г. надолго запомнилось французам. Необыкновенный русский царь, победивший «короля-викинга» Карла XII, прославившийся любовью к иностранцам, твердой рукой вводивший в России европейские порядки, поразил французов. Конечно, чопорных версальских придворных коробила «простоватость» русского государя, мало считавшегося с этикетом. Всем запомнилась ошеломительная сцена, когда «русский крещеный медведь» при первой же встрече внезапно подхватил на руки семилетнюю неприкосновенную особу «христианнейшего короля» Людовика XV и начал его целовать и тискать как куклу или когда на официальном приеме, вопреки протоколу, повернулся спиной к регенту Франции Филиппу Орлеанскому и пошел впереди него. А уж то, как свита Петра, поселенная с ним в Версале, приволокла из Парижа в покои, принадлежавшие некогда благонравной мадам Монтенон, девиц легкого поведения…

Но Париж простил это «гениальному варвару», который светским развлечениям предпочитал познания, гулянью в Версале – осмотр Монетного двора, театру – Академию наук. Шесть недель в Париже и Версале потрясли Петра. Он оценил величие французской культуры, гениальность ее мастеров, и ему захотелось пригласить многих из них в Россию и Петербург. Французским мастерам обещали в России очень большие деньги и все что нужно для души и тела. И вскоре целая французская «экспедиция» мастеров разных профессий, нанятый эмиссарами Петра, отправилась в Россию.

Встреча Петра Великого с Людовиком XV.

Во главе этого «десанта», высадившегося на Васильевском острове и даже образовавшего «Францужескую слободу», оказался великий архитектор Леблон («Иван Баптист Алексадр Леблонд»). Опережая Леблона, вместе и после него в Россию прибыли с семьями и домочадцами многие незаурядные специалисты. Раньше основной группы французов прибыл «резной мастер» Никола Пино (в русских документах – Пиноу, Николай Пиновий). Он «стоил» больше, чем все другие иностранные мастера. Ему положили гигантское по тем временам жалованье – 1 200 рублей в год. 1 000 рублей получал и французский слесарь Гийом (Вилим) Белин (столько же получали сам Сенявин и Доменико Трезини), однако в 1722 г. он попал в тюрьму за убийство слуги, трудился под домашним арестом и, вероятнее всего, уже «безденежно».

Среди других французов в ведомостях Канцелярии упомянуты подмастерье-мебельщик, родственник Пино, живописец Луи (Лодовико) Каравакк (500 руб.) «полатного строения мастер Франц Деваль» (фламандец Франсуа де Вааль), а также (перечисляю по ведомости 1719 г.) «подархитект Лежанр Парижский… строитель и кандуктор Карл Тапе… каменщик Эдму Бурбон… столяр Иван Мишель… подмастерье в каменном обчерчении и в резьбе Антон Кардисиер… поляровщик на меди Иван Наозет Саманж… (Жан Сен-Манж. – Е. А.), литейный мастер Степан Саваж (Саважю)»[184].

Эти и другие французские специалисты – «живописец гротеске и арабеске, и украсительных вещей» Филипп Пильман (Пилеман), обойщик Рушело, шпалерник Рошебот, вышивальщик Рокенар (Рокинард), столяры Нобле (Ноблет), Перон, Фапсуре, резчики по дереву Сен-Лоран, Руст, Фодре, Таконе и Фоле, серебряных дел мастер Клод Второй Баллен, литейный мастер Франсуа (или Паскаль?) Вассу, слесарь Гирот, обработчик камня и товарищ Кардасье Ф.Бателье, каретники Ф. и Ж. Расин, Намбер, Бордот, садовый мастер Годо – оставили свой след в истории русской культуры[185]. О Леблоне уже сказано, портреты работы марсельца Каравакка известны в России. Филипп Багагль и Петр Камус (Питер Камюс) «зачали» в России шпалерное производство[186]. Вассу делал в Летнем саду «каскаду свинцовую», слесарь Белин изготавливал решетки для Петергофа. Вместе с Пино, столяром Жаном Мишелем он приложил руку к созданию «версальского шедевра» в Петергофе – изящного дворца Марли.

Без упоминания выдающегося рисовальщика, декоратора, резчика Николая Пино не обходится ни одна книга о прикладном искусстве первой четверти XVIII в.[187] А чтобы понять, какой это был мастер, достаточно войти в Большой Петергофский дворец, в Кабинет Петра I, стены которого покрыты необыкновенной красоты резными дубовыми панелями. А за окном виден один из двух Больших фонтанов. Он называется до сих пор «Французский», потому что его, как и многие другие петергофские фонтаны, делал фонтанный мастер Жан Суалем с племянником Пьером – оба из семьи строителя водовзводной башни в Марли в Версале Р. Суалема[188]. П. Суалем же вместе с Пино, Земцовым и механиком Ферстером создали в 1725 г. один из самых трогательных фонтанов Петергофа – «Фаворитку».

«Каменный мастер» Антуан Кардасье. Имя его вряд ли о чем-нибудь говорит читателю, даже если назову его по-русски Антоном Кардасиэром. Но каждый, кто бывал в Монплезире или хотя бы видел картину Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», вспомнит его изумительную работу – мраморный, бело-черными квадратами пол Парадного зала Монплезира… Многие здания в Петербурге возводил «полатный мастер» Франц Деваль – нанятый в Голландии фламандец, но который в документах указывался как француз[189]. Словом, французские нити тесно вплетены в ткань русской культуры, как и голландские, немецкие, итальянские…

Из итальянских мастеров в Петербурге работали, кроме записанных как французы Карло Бартоломео Растрелли с сыном Франческо Франческо Бартоломео (по-русски, чтобы не путать с тезкой-отцом, его называли Варфоломей Варфоломеевич), Г. Киавери (он уехал из России осенью 1721 г.[190]), живописец Бартоломео Тарсий, архитекторы Никколо Микетти, Джованни Марио Фонтана, «главные мастеры каменщики Осип Карадили и Павел Компанили», а также «фонтанные мастеры», или «мастера оловяницкого дела», венецианцы Джованни и Джулио Бараттини («фантанные паяльщики Иван и Ульян Беретени»), «штукотур Антон Квадрий» и И. Росси, чертежник Гашпария[191]. В Петербурге собрался настоящий «интернационал»: немцы, голландцы, итальянцы, французы, армяне (Павел и Осип Давыдовы), прибалтийские немцы да еще упомянутые в ведомости пленные шведы.

Общий расход на 59 иностранных специалистов составлял 17355 руб. в год. Эту сумму следует признать большой – 40 % от общих расходов Канцелярии, включая сюда расходы на служащих и солдат, а также русских мастеров. Их было 2166 человек, и на них тратили 44063 руб. 51 коп., не считая отпущенных им натурой 9351 четвертей муки, 343 – крупы, 548 – овса, 149 четвертей ржи и 212 пудов соли. Впрочем, как и в других случаях, царь денег на иностранных специалистов никогда не жалел – польза от их труда была всем очевидна.

Из русских специалистов особо отметим единственного в списке архитектора Ивана Устинова (жалованье 180 руб.), архитектурного подмастерья Михаила Земцова (180 руб.), архитектурных учеников Григория Несмеянова, Ивана Протопопова, Ивана Баженова, Ивана Клерова, Василия Зайцева, Андрея Шубинского, Федора Козлова и Ивана Людоговикова, а также «пильных водяных мельниц мастера» Наума Остафьева и других мастеров и подмастерьев, всего 90 человек[192]. К середине 1720-х гг. стали прибывать выучившиеся за границей русские архитекторы и художники. В июне 1725 г. к делу были определены приехавшие еще весной 1724 г. из Рима архитекторы Усов и Еропкин, а в августе 1725 г. в Канцелярию зачислен живописец Иван Никитин, которому были приданы ученики[193].

При Канцелярии были созданы специальные классы, где молодые люди учились сложным строительным профессиям. Так, Леблон создал школу, в которой преподавали архитектурное и чертежное дело, лепку, резьбу по дереву и т. д.[194] Возможно, об этой школе сказано в записи о расходе дров: «На Васильевском острову во Францужской улице в 2-х светлицах 2 печи, а в тех светлицах обретаются архитектурныя ученики у обучения архитектурного художества и отправления чертежей, 14 человек»[195]. У каждого из архитекторов было по нескольку учеников. О системе обучения их в мастерских архитекторов при Канцелярии написано много[196]. Петр I стремился использовать иностранный опыт осознанно, с пользой для России. Как известно, у царя-плотника были прекрасные отношения с английскими корабельными мастерами, работавшими в Адмиралтействе – Козенцем, Наем, Броуном и с другими. Но все они были крайне недовольны своебразной обучающей системой, установленной царем. Как писал агличанин Д. Ден, «чтобы дать возможность россиянам лучше присмотреться обычно в то время, когда английский корабельный мастер закладывает корабль, тут же рядом приказывают российскому мастеру строить другой корабль с такими же размерениями, причем российский мастер пользуется правом подробно осматривать и снимать меру с работы англичанина». Кроме того, царь принуждал, чтобы каждый мастер «представил точный перечень всех требований и действий при постройке ими кораблей»[197]. Летом 1720 г. Макаров писал Я. Брюсу, что «Е.ц.в., будучи в Питергофе, изволил упоминать з гневом для чего ему, Пилману (французский художник. – Е. А.), ученики не даны?»[198].

В целом в штате Канцелярии было много знающих, талантливых людей. Кроме перечисленных выше специалистов в Канцелярии в разное время работали с Доменико Трезини его сын Пьетро Антонио и зять Карло Джузеппе Трезини, а также отец и сын Растрелли. Немец Георг Иоганн Маттарнови (в некоторых изданиях пишется с одним «т», как в соисточниках того времени) строил Второй Зимний дворец, Партикулярную верфь, Кунсткамеру и Исаакиевскую церковь, а Леонард Теодор Швертфегер – Александро-Невский монастырь[199]. Конечно, многие из них не были, подобно Жану Батисту Александру Леблону или Франческо Бартоломео Растрелли, гениями, но делали свое дело профессионально, на века, что мы все можем и подтвердить.

«Черная кость» петербургской стройки

Уже в начале лета 1703 г. в Петербург стали прибывать первые рабочие. Это были работники, переброшенные сюда из Шлиссельбурга, где они восстанавливали укрепления, разрушенные при штурме крепости русской армией осенью 1702 г. В Шлиссельбург они были присланы по царскому указу из северных уездов страны сразу же после взятия островной крепости. Кроме них на Заячьем острове работали также солдаты армейских полков и местные жители из окрестных деревень и мыз – ведь вдоль берегов Невы от Ниена до Нотебурга «сплошной чередой шли поселения»[200] финнов, ижорцев, русских, а также шведов.

Берега Невы увидели и первых невольников, причем весьма экзотичных. 3 апреля 1704 г. комендант Шлиссельбурга Василий Порошин сообщал А.Д. Меншикову, что пленные «турки… и татары достальные (то есть остальные – Е. А.) в Санкт-Питербурх посланы марта в 31 день пеши, скованы, за караулом с начальным человеком и с солдаты»[201]. По-видимому, это были пленные времен Азовских походов 1695–1696 гг., которых после заключения в 1700 г. Стамбульского мира не отпустили восвояси. Как видно из донесения шлиссельбургского коменданта, эта партия турок и татар была уже не первой на берегах Невы.

Вид закованных военнопленных, а потом и каторжников стал привычным для Петербурга. С началом строительства города преступников со всей России отсылали уже не в Сибирь, а на берега Невы – каторга здесь была не менее страшная, чем за Уралом. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ф.Ю. Ромодановскому, судье Преображенского приказа: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути»[202].

3 октября 1703 г. из Московского Судного приказа последовал указ о возврате уже отосланных в Сибирь преступников: «Из городов, которые ведомы в Московском Судном приказе, воров, которые ныне налицо и которые до сего числа… посланы в ссылку в Сибирь, а ныне они на Вологде, собрать всех в Московский Судный приказ, без мотчания (то есть без задержки. – Е. А.), по нынешнему зимнему пути, также которые воры ж в тех же городах вновь будут в приводе или от кого в присылке, и тех по тому ж присылать… немедленно». И далее самое главное: «А без Его государева указа и не сослався с Преображенским приказом тем всем ворам казни не чинить и в ссылку их не посылать». Позже эти указы повторялись не раз[203].

Отступление:

Петр Великий как предтеча ГУЛАГа

Петр I стал первым в русской истории правителем, который в невиданных ранее масштабах начал использовать труд заключенных на стройках. До Петра преступников чаще всего высылали в Сибирь или на Север Европейской России. Суровым наказанием, каторгой для них была сама по себе жизнь, точнее выживание в диких, пустынных местах. В Сибири они обычно добывали пропитание своим трудом, некоторые поступали на государеву службу. Известно, что шедшее из Китая посольство Ф.А. Головина в 1686 г. было спасено от нападения воинственных бурят умелыми действиями отряда служилых людей во главе с государственным преступником, бывшим украинским гетманом, Семеном Многогрешным.

Других преступников сажали в тюрьмы, и «работа» их состояла в почти ежедневных «походах в люди», когда, связанные одной цепью, они просили подаяние, обнажая перед пугливыми прохожими свои полученные на пытках, а порой и растравленные для глаз сердобольной публики язвы и раны. Многих преступников отсылали «на покаяние» в монастыри. Там они либо сидели в темницах, либо работали на кухне и по хозяйству: носили дрова, помои, убирали снег. Однако их «черная работа» была по преимуществу разновидностью монастырского смирения, «укрощением грешной плоти трудом» и не преследовала, как сказали бы сейчас, масштабные «народнохозяйственные» цели.

Начало грандиозного «эксперимента» по использованию подневольного труда масс преступников на стройках относится к 1696 г., когда Петр срочно укреплял завоеванный Азов, а следом затеял строительство крепости и порта Таганрог. Азов и Таганрог скоро стали местом ссылки уголовных и политических преступников. После подавления стрелецкого мятежа 1698 г. приговоренные к ссылке и каторге стрельцы были отправлены именно в Азов и Таганрог на земляные и каменные работы. Азовский опыт пригодился Петру при строительстве Петербурга. Так на берегах Невы появились первые заключенные-строители.

В Петербурге каторжники выполняли разные, в основном тяжелые работы. Летом, когда флот выходил в море, они гребли на галерах. Собственно, термин «каторжник» происходит от синонима галеры – «каторги». Зимой же каторжники, освободившись от «морских прогулок», выполняли «черные» строительные работы. Они били сваи, таскали землю и камни. Как долго каторжники работали на строительстве Петербурга, установить трудно, хотя следует признать, что в массовых масштабах их услугами пользовались только в первые годы возведения новой столицы. Позже их труд был признан неэффективным, как и труд присылаемых под конвоем крестьян, хотя и без него не обходились, «затыкая» образовавшиеся «дыры» в кадрах стройки. При этом не всегда ясно, кто эти люди – клейменные «каторжные невольники», или «арестанты», – так называли сидевших в полицмейстерской тюрьме наказанных преступников. В городе их обычно распределяли по работам партиями разной величины, выдавали на них кормовые деньги (3 коп. на человека) и сдавали под расписку прорабам, которые были обязаны возвращать их по окончанию работы, согласно «именным спискам всем налицо»[204]. Кажется, что каторжники и арестанты были повсюду в городе, хотя узнаем о них мы нередко случайно. Так, в июле 1722 г. мастер Болес жаловался, что он строит погреба за Летним домом, а «арестанты… в реке Мойке роют землю и мечут в погребы и засыпали всю работу»[205]. В другом случае сохранился указ Сенявина о чистке канала у Литейного двора «каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»[206]. Ниже будет рассмотрен вопрос о численности каторжников, но их число достигало 10 и более тысяч человек.

После Полтавского сражения к работам в Петербурге, Кронштадте и Стрельне начали определять шведских военнопленных. Точно известно, что по указу от 31 мая 1712 г. в Петербург перевезли более 1100 военнопленных, причем из всех отбирали только «годных в работу». Из документов 1720 г. нам известно, что в Петербурге был 571 пленный, остальные к этому времени, по-видимому, умерли или были вывезены в другие места[207]. Шведов использовали на самых разных работах. По подсчетам Л.Н. Семеновой, почти треть из них была квалифицированными работниками. Действительно, в документах той поры мы их часто встречаем не только среди чернорабочих, каменщиков, но и среди мастеров высокой квалификации, переводчиков[208].

«Вести их с бережением и кормить довольно»

Но все-таки основную массу строителей Петербурга составляли сезонные работные и мастеровые люди. Как справедливо отмечалось в литературе, Петр шел здесь по проторенной дороге своих царственных предков – строительное («городовое») дело со времен Ивана Грозного ложилось на плечи «посохи», крестьян прилегающих к стройке уездов. В первые месяцы строительства Петербурга перевалочным пунктом, в котором формировали и отправляли на строительство города работные партии, был Шлиссельбург. Сюда же партии и возвращались. Работные партии из крестьян вначале ближних, а потом и дальних уездов стали главной рабочей силой Городовой канцелярии. Работа на стройке с самого начала велась двухнедельными сменами, как бы теперь сказали, вахтенным методом. Подтверждение этому мы находим в письме 11 апреля 1704 г. коменданта Шлиссельбурга Василия Порошина, который сообщал А.Д. Меншикову, что из Архангелогородского уезда прибыли работники. Из них 920 человек он отправил в Петербург «и из запасов их с собою корму на две недели взять им велел». Остальной провиант (а известно, что в указах, рассылаемых в уезды и губернии, предписывалось работным брать еды с собой на два месяца) Порошин приказал сложить в сараях и выставить там охрану из этих же крестьян.

В Шлиссельбурге собирались и те работные, которые потом шли в другом направлении – на Олонецкие и иные верфи Приладожья. Кроме того, в самой крепости и вокруг нее работало не менее полутора тысяч крестьян[209]. Провиант, лес также возили крестьяне на своих подводах (их называли «подводчики»). Генерал Ренне 18 января 1704 г. писал Меншикову: «Бревен из лесу еще не возили для того, чтоб прежде на тех плательщиковых подводах перевозить из Шлотбурха запасы [провианта]»[210].

Для перевозов казенных грузов была введена подводная повинность, которой облагали всех плательщиков страны, с них собирали до 4 тыс. подвод и гнали их в Петербург[211], где без подвод вся работа остановилась бы. Вот как распределялись 338 возов в 1720 г. в Стрельне: «у воски бревен» – 123 лошади и 123 возчика, «у воски извести» – 163 лошади и столько же возчиков, «у воски дикого камня» – соответственно 20 и 20, «у воски фашин» – 22 и 22, «у воски земли» – 10 лошадей и 16 возчиков[212].

Бесперебойно обеспечивать стройку рабочими руками было важнейшей обязанностью Городовой канцелярии. С самого начала строительства Петербурга рабочих присылали сюда по разнарядке практически изо всех уездов и губерний страны. Как известно, строительные работы, которые выполняли крестьяне-«посоха», были обычны на Руси и рассматривались как одна из повинностей населения, наряду с постойной или подводной. Крестьян гнали на строительство дорог, крепостей, засек, особенно со стороны «опасной степной украины». Но это были временные трудовые повинности, которые никогда не охватывали всю страну от Смоленского уезда до Сибири. Однако при Петре I строительная, отработочная повинность из эпизодической стала постоянной и весьма тяжелой.

Крестьянам приходилось не только выбирать из своей среды работников, но и снаряжать их, оплачивать расходы на дорогу, еду, инструмент, одежду. Ежегодно на время летнего сезона в Петербург вызывали не менее 40 тыс. работных из всех губерний (только с 1712 г. Сибирская губерния была освобождена от работной повинности). «Посошане» – так называли их при Петре – должны были приходить тремя сменами, которые работали по очереди по два месяца, начиная с 23 марта и кончая 25 сентября. Позже были установлены две трехмесячные смены с 1 апреля по 1 июля и с 1 июля по 1 октября, но в отдельных случаях высылали работников в Петербург и зимой[213].

Партии работных шли в Петербург организованно, разбитые на десятки во главе с «десяцким» (или «старшим»), нередко – под охраной, иногда даже в цепях, с провожатым из местных дворян или подьячих. Этот человек назывался «приводчиком» и был обязан «тех людей в дороге вести с бережением и кормить их довольно». Многочисленные указы требовали от всех должностных лиц, чтобы «смотрить и беречь накрепко, чтоб дорогою те работники не пили, и не бражничали, и зернью не играли, и не воровали, и з дороги не розбежались»[214]. В Петербурге «приводчик» отчитывался за приведенных им людей. А перед отправкой работных с выборных и бурмистров брали гарантийные («поручные») сказки «с великим подтверждением, что те работные и проводники за их поруками з дороги не збегут и на указном месте станут… а буде збегут, и вместо тех беглецов в работники имать их порутчиков самих и детей их, и свойственников безо всякой пощады»[215].

Документ этот, как видим, был весьма суров – ведь если работник в Петербург не являлся, то «порутчики», подписавшие гарантийное письмо, оказывались в тюрьме, откуда их выпускали только тогда, когда из Петербурга приходила бумага, что работный человек наконец-то пришел в Канцелярию. Был у «порутчика» и другой выход: ехать самому на стройку и отрабатывать за беглеца «урок».

Каждый работник имел при себе топор, на всю же партию полагалось принести с собой долото, бурав, пазник и скобель. Однако в 1711 г. Сенявин написал в Сенат, что эти инструменты «работники никогда не приносят, а покупают тамо (то есть в Петербурге. – Е. А.), бездельные, дорогою ценою». Поэтому придумали брать с губерний деньгами и обеспечивать работных инструментом уже на месте – в Петербурге. Хлебное и денежное довольствие работники получали из казны за счет средств, собранных в губерниях (по рублю в месяц на человека)[216].

Под сенью кайзер-флага

О том, как работали первые строители города в 1703–1704 гг., мы знаем немного. С рассветом на строящемся Государевом бастионе поднимали на мачте так называемый кайзер-флаг, гремел выстрел пушки – и работа начиналась. Выстрел пушки прерывал работу на обед, а вечером, с наступлением темноты, пушка извещала о конце работы. Люди отправлялись ночевать во временные лагеря («таборы»), состоявшие преимущественно из землянок и шалашей. Работали строители минимум 12–15 часов, а летом и белыми ночами напролет. Инструкция генерал-губернатора князя А.Д. Меншикова коменданту Петропавловской крепости полковнику Р.В. Брюсу предписывала:

«1. Работным людям к городовому делу велеть ходить на работу как после полуночи 4 часа ударит или как из пушки выстрелят, и работать им до 8 часа, а со 8-[ми], ударив в барабан, велеть отдыхать полчаса, не ходя в свои таборы, где кто будет, или кого где тот барабанной бой застанет.

2. После того работать им до 11 часов, а как 11 ударит и тогда ударить, чтоб с работы шли… и велеть им отдыхать 2 часа.

3. Как час после полудня ударит, тогда иттить им на работу, взяв с собою хлеба, и работать велеть до 4-х часов после полуден, а как 4 часа ударит, велеть им отдыхать полчаса з барабанным о том боем.

4. После того иттить им на работу и быть на той работе покамест из пушки выстрелено будет.

Дано апреля в 10 день 1704 году»[217].

Четвертый пункт инструкции позволяет предположить, что когда бы работа ни была закончена, новый рабочий день все равно начинался в 4 часа утра. Сколько же оставалось людям для отдыха и сна – неизвестно. При этом было положено деньги «роздавать им [работным] поденно, в которой день они будут на работе, по отпуску их с работы, по именным спискам всем налицо»[218]. Из этой цитаты видно, как оплачивали работу: только по ее завершению и строго по спискам.

Отступление:

О «безымянных строителях»

В литературе о Петербурге есть такая словесная фигура – «безымянные строители Петербурга». А между тем безымянных строителей Петербурга не было и нет. Архив Канцелярии от строений переполнен списками работников и мастеровых. Их учитывали, когда они приходили в Петербург, по спискам их определяли на работы, по именным реестрам им выплачивали жалованье и выдавали провиант. Все, что касалось работы и жалованья, было всегда на строгом учете. И только в одном случае строители были безымянны – когда они умирали. Власти не считали умерших на стройке, не записывали и даже не хоронили – это было делом их товарищей, родных, сердобольных соседей.

Для государства важно было пересчитать и переписать общее число пригнанных на стройку людей, распределить их по местам работы, особо важна была отчетность о расходах материалов, денег на жалованье – без этого, как известно, не украдешь. Система оплаты труда была поденная или аккордная, и она не требовала учета умерших и выбывших. И вообще судьба конкретного человека на стройке не интересовала государство. О людях вспоминали только тогда, когда убыль работников начинала угрожать выполнению государева задания…

Предприниматель-простолюдин М.И. Сердюков

Свеча горела на окне

С 1718 г. труд работных крестьянских команд был признан убыточным, и многие строительные работы начали переводить на подряд. Инициатором этого начинания выступил А.М. Черкасский, обосновавший в докладе Петру I невыгодность прежней системы[219]. Экономической основой реформы стало расширению рынка свободной рабочей силы. К 1718 г. предложение уже опережало спрос, что и позволило заменить отработочную повинность крестьян денежными платежами с губерний.

Впрочем, первые подрядчики («наемщики») на казенных работах появились еще раньше – в сентябре 1705 г. Началось это с того, что отправленные в Петербург работные стали нанимать вместо себя односельчан или пришлых людей. Так, в партии работных людей из Пошехонского уезда из 160 человек нанятых было 86[220], то есть больше половины. В 1713 г. был пойман работник Григорий Никифоров, который показал, что «тому девятой год пришед он в Санкт-Питербурх, работает у городового дела в работных людях, нанимаючися разных городов у посошных людей» и берет за работу по 2 с полтиной рубля[221]. Все это говорило о том, что для некоторых людей вольный наем был выгоден даже несмотря на тяжелые условия жизни в Петербурге, он становился родом бизнеса. Вольных работников, которых называли «отходниками», подрядчики сбивали в бригады в Петербурге. Бывало и другое – подрядчик набирал работников из земляков, вызывая их через своих людей. Часто подрядчиками становились крестьяне, в том числе крепостные, которые, кстати, поступив в казенные мастеровые, могли тем самым избавиться от крепостного права, о чем есть данные документов. С конца 1710-х гг. многие работников начали подавать прошения о приеме на работу своих детей[222]. А своим детям, как известно, плохого не желают. Город рос, работы становилось все больше, желающих заработать в Петербурге появилось немало. Сюда приходили уже не только работные команды с губерний или партии каторжников, но и свободные люди. Петербург притягивал их своими возможностями.

Так, после нескольких лет использования на стройке губернских работных партий власть все-таки поняла, что труд подрядных бригад выгоднее труда партий подневольных работных. В докладе Канцелярии от строений в 1717 г. констатировалось, что «на многие дела являются подрядчики и наемщики, которыми некоторые работы исправляются удобнее и скорее, нежели государственными работниками[223]. Это особенно хорошо было видно, когда бригады работали рядом. В 1723 г. Трезини писал, что на битье свай под здание Двенадцати коллегий присланные из Канцелярии от строений работники «бьют не так поспешно, как подрядом посотенно те сваи бьют, да и ценою против того сотенного подряду излишнее будет почти вдвое». Поэтому он требует объявить подряд, «понеже оная работа будет ими исправляться скорее и обойдется против наемных месечных работников дешевле»[224].

Как только в городе становилось известно о намерениях Канцелярии от строений начать новую стройку, так тотчас в казенные учреждения начинали приходить люди и предлагать свои услуги. В доношении Канцелярии 1721 г. сказано, что к чиновникам ведомства постоянно «приходят… волные каменщики и требуют работать»[225]. Иногда «билеты» о подряде рассылались в другие провинции, чтобы привлечь новых работников. Так, в 1723 г. для «каменного строения» в Петропавловской крепости потребовалось много каменщиков. В Ярославскую и Костромскую провинции были разосланы десять «билетов» – объявлений, которые предписано было «во оных провинциях публиковать в народ з барабанным боем в пристойных местех и оные билеты выставить»[226].

Зная, что рабочих рук в таких случаях будет с избытком, власти не хотели переплачивать за труд. И поэтому, как только «публиковали в народ», что предлагается взять какую-нибудь работу на подряд, начинались официальные торги. Подряд отдавали тому из участников торга, кто просил за эту работу меньше денег. Через три недели после официального объявления торгов в окне Канцелярии от строений, Коммерц-коллегии на Троицкой площади или другого учреждения, объявившего о подряде, зажигалась так называемая «указная свеча». Свеча горела на окне несколько часов, и пока фитилек ее не погас, торги считались неоконченными. Все кандидаты в подрядчики входили поочередно в помещение и называли свою цену подряда. Эти предложения подьячие тщательно записывали в особый журнал, указывая время заявления, имя кандидата, условия, которые он предложил казне. Торопливые записи в журнале накануне того момента, когда свеча должна вот-вот погаснуть, ясно говорят, что тут-то конкуренция возрастала, накал страстей достигал пика. По этим поспешным записям видно, как претенденты наперегонки снижали свои объявленные поначалу ставки, боясь упустить шанс получить подряд. А потом следовала запись: заключить подряд с таким-то, «для того, что при горении свечи других подрядчиков цению менши оного подрядчика… никого не явилось»[227]. Такие торги были крайне выгодны государству: благодаря им удавалось сбить, подчас очень намного, подрядные цены. Так, при торгах на строительство биржи цена подряда, пока горела свеча, упала с 870 до 620 руб.

Интересна история подряда на возведение стен Петропавловского собора. В 7 часов утра 23 июня 1724 г. в Канцелярии была зажжена свеча. Первым явился крепостной крестьянин из Ярославского уезда Степан Тарабанин, который попросил за кладку каждой тысячи кирпичей 3 руб. 12 алтын, то есть 3 рубля 36 копеек. Следом за Тарабаниным пошли другие кандидаты. Когда свеча погасла, то оказалось, что подряд выиграл все тот же Тарабанин, который согласился со своей бригадой «своды, и куполо (так!), и стены кругом делать… самым добрым мастерством» по цене 1 рубль 60 копеек за кладку каждой тысячи кирпичей[228]. Иначе говоря, казна сэкономила на торгах огромные деньги, сбив цену подряда более чем вдвое. Впрочем, зная нравы русских контор и канцелярий, можно только догадываться, кто еще, кроме Тарабанина, был доволен этим подрядом.

Новый подрядчик подписывал договор с Канцелярией от строений, в котором было подробно сказано о ставках, ценах, объемах работы, отмечены особые условия. Документ писался на гербовой бумаге и имел несколько печатей[229]. В 1720 г. при заключении подряда на земляные работы (копание пруда) подрядчик Кожевников просил внести в договор условие, при котором он возьмется за дело: «ежели будет мяхкая земля», но «ежели де жесткая земля будет, и он, Кожевников, того пруда делать не хочет»[230]. В другом случае «каменный подрядчик» подробно описывал виды работ, за какие он берется, и какие должна сделать казна: «Того строения леса подвязывать и кружала делать, и палубить (то есть делать на лесах трапы и помосты. – Е. А.), и вода б к тому делу была готовлена… государевыми людьми, также кирпич и известь поставлен был близ той работы, а известь творить и кирпич мочить, и к делу носить будем мы сами»[231].

Подрядчик был обязан найти поручителей, которые брали на себя ответственность за исполнение им заявленных работ. При неисполнении условий (речь шла в основном об объемах, сроках, качестве, соответствии возведенного утвержденному заранее чертежу) подрядчику грозили конфискация имущества и арест.

Отступление:

Не умеешь – не берись, или Дело Федора Васильева

17 июня 1716 г. в Канцелярии от строений был заключен очередной договор подряда. Архитект (так называли тогда архитекторов) Федор Васильев обещался построить «своими работными и мастеровыми людьми» на берегу Невы дом для генерал-майора Павла Ивановича Ягужинского, «совсем в отделку» (под ключ), согласно утвержденному проекту. В договоре было указано, что дом должен быть построен «каменною, штукатурною, столярною, плотничною, кузнечною, оконичною и прочими работы». Длина его по проекту составляла 136 футов (40,8 м), ширина (в разных частях дома) – 57 и 42 фута (17,1 и 12,6 м). Потолок в «сале» предполагалось сделать высотой 24 фута (7,2 м). Дом с таким залом и палатами-«жильями» строился на казенные деньги, выданные Канцелярией от строений.

Однако Васильев договор не выполнил. Некоторые историки искусства бросаются на защиту Федора Васильева, который был неплохим художником и вошел в историю русской живописи первыми видами Петербурга и запомнившимся многим рисунком на куртуазный сюжет: «Капрал докучает женкам». Во всем-де виноват был начальник Канцелярии от строений князь А.М. Черкасский, который поставил Васильеву невыполнимое условие – закончить стройку за одно лето. Но подряд – это не обычное задание служащему архитектору, подрядчик отдает себе отчет в том, что он обещает и может сделать. По-видимому, Васильев оказался плохим организатором работ, и двести нанятых им рабочих за два года вывели стены дома всего на 3,5 фута, то есть на высоту чуть больше метра.

Черкасский был вне себя от гнева и сильно «докучал» незадачливому подрядчику. Васильев же, бросив долгострой и заручившись поддержкой Меншикова, уехал в Петергоф наблюдать за штукатурными работами, а попросту говоря, скрылся от Черкасского. Однако осенью 1717 г. Черкасский случайно встретил Васильева возле Адмиралтейства и, как пишет Васильев, «напал на меня и безвинно бил смертным боем и волочил за волосы»[232]. Думаю, что гнев обычно флегматичного Черкасского понять можно! Для Васильева эта встреча была неприятной неожиданностью – кому же доставляет удовольствие встречаться с тем, кому ты должен, а возвращать долг не собираешься?

Той же осенью 1717 г. имущество Васильева описали за то, что «он, архитект, по договору своему оного дому за взятые денги не построил»[233], и посадили под арест в самой Канцелярии от строений – в те времена во всех учреждениях были «кутузки», «тюремные светелки» для преступников. Несчастного зодчего можно было видеть там еще в апреле 1720 г. Но и в заточении он времени не терял: приготовил для царя и царицы семь альбомов отличных рисунков, за что был прощен государем и отправился в Киев строить в Киево-Печерском монастыре колокольню, которая и до сих пор украшает лавру. А вступать в подряды Васильев, видно, уже навсегда зарекся и правильно сделал!..

После этого становится понятным, почему взявшийся в 1720 г. за строительство амбаров Партикулярной верфи подрядчик Гаврила Баев, как записано в справке Канцелярии, «c товарыщи тридцать человек, недоделав, от того строения бежали»[234]. Дело подрядчика было непростое, хлопотное. Без умения разговоривать с начальством, без знания нанятых людей соваться в него не было смысла. Подрядчики сами набирали бригаду, обещая «класть (или строить, рубить) своими работными людьми»[235], следили за их работой и обеспечивали их всем необходимым. Власти понимали, что подряд – самый выгодный вид строительства даже по сравнению с наймом рабочих с поденной оплатой, и охотно, несмотря на риск, как в случае с Васильевым, шли на заключение подряда.

Если же торги на подряд проваливались и никто этот подряд не хотел брать, то начальство Канцелярии требовало призвать «старых каменщиков… и спросить их протокольно, чтоб ис прежней цены уступили, а буде не уступят, делать хотя за ту ж цену»[236], то есть шло на попятную, не рассчитывая особенно выиграть от торгов.

Впрочем, было бы ошибкой думать, что после 1718 г. на стройках Петербурга использовали труд только свободных подрядных бригад. Ничего подобного! Без каторжников, военнопленных, солдат, работных команд из крестьян, мастеровых «вечного житья» стройка не обходилась и позже. Принцип здесь был простой: если из-за невыгодных условий или заниженных расценок никто не брал работу на подряд, то в дело вступали вначале штатные бригады работных от Канцелярии, а если они были заняты на других объектах, то к месту работ отправляли партии каторжников или снятых со службы солдат, а также матросов. В одном из протоколов Канцелярии так и сказано: «Ту землю очистили каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»[237].

Особенно нещадно, круглый год, эксплуатировали гарнизонных солдат. Они были, говоря современным языком, «стройбатом» XVIII в. В 1709 г. Петр приказал сформировать специальный строительный батальон численностью 517 чел.[238] Но сил первого в России стройбата было недостаточно, и основную массу работ осуществляли полки петербургского гарнизона. Труд гарнизонных солдат чаще всего применяли на строительстве пригородных дворцов и парков, особенно в Петергофе и Стрельне. О численности привлеченных к этим работам сохранились отрывочные данные, но речь может идти о 2–3 тысячах солдат нескольких гарнизонных полков[239]. Вообще же на стройках столицы солдат было очень много. В Петербурге находилось четыре гарнизонных полка (5 469 чел.[240]), а в Кронштадте – два (2 735 чел.), то есть всего 8 204 чел. Нет сомнений, что большинство из солдат работали на стройках, и в помощь им привлекали служилых других частей. Известно, что в 1724 г. по указу Петра на петербургских стройках трудились солдаты Рижского, Нарвского, Выборгского гарнизонов. В Выборге было три гарнизонных полка (4 102 чел.). В 1721 г. все эти три полка работали в Петергофе[241]. Гарнизон в Риге насчитывал более 5000 человек, в Нарве и Ивангороде – более 1 000. Словом, у командования была возможность назначать работных из всех крупных гарнизонов Прибалтики на великую стройку XVIII в. Кроме того, привлекали к работам гарнизонных солдат Московского гарнизона и, конечно, рядовых пехотных полков полевой армии[242]. Не забудем, что в Кронштадте, в Стрельне, в Летнем саду, работали также сотни военнопленных: строили разводные мосты[243], возводили оранжереи, трудились в различных мастерских, в том числе «у копей всяких чертежей и прочих дел»[244].

«По улицам мертвые валялись», или Цена Петербурга

Здесь, в рассказе о строителях Петербурга, кажется уместным сказать о той цене, которую заплатила Россия за строительство Петербурга. С давних пор встречаются примерные данные о потерях, гибели людей от болезней, голода и непосильных работ при возведении столицы. Речь идет о десятках тысяч трупов, положенных в основание города. Сведения о потерях идут преимущественно от иностранных путешественников и дипломатов, приехавших в Петербург много позже его основания. Так, Ю. Юль, побывший в городе в 1709–1710 гг., сообщал о Кроншлоте: «Говорят, при сооружении его погибло от голода, холода, морозов и изнурительных работ более 40 000 крестьян», а при строительстве крепости на Заячьем острове погибло не менее 60 000 человек[245].

Эти сведения подтверждает шведский военнопленный Л.Ю. Эренмальм. Он посетил Петербург в 1710–1712 гг. и потом писал, что только в Петропавловской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тыс. человек». Г. Геренс, побывавший в Петербурге в 1710–1711 гг., упоминает, что при строительстве города погибло «как говорят, даже свыше ста тысяч человек». Во второй редакции записок Геренса за 1718 г. об этом сказано осторожнее: «…около ста тысяч человек».

Ганноверский резидент Вебер, широко использовавший в своем труде «Преображенная Россия» записки Геренса, смягчил эту оценку: «…при этом погибло едва ли не сто тысяч человек». Французский путешественник О. де Мотрэ, приехавший в Петербург в 1726 г., писал, что с мая 1703 по конец 1705 гг. «от недостатка провизии и пагубного климата умерло не менее 30 тыс. человек». Наконец, в 1733 г. кто-то сказал англичанину Ф. Дешвуду, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибли 300 000. человек[246].

Есть факты и соображения, которые говорят как за, так и против утверждений об огромной смертности работных людей в Петербурге. Сомнительно, чтобы при строительстве Кроншлота и первых сооружений Кронштадта погибли 40 тыс. человек. Для огромного числа людей (ведь не все же умерли!) трудно представить себе даже фронт работ на небольшом пространстве острова, тем более что по-настоящему возведение кронштадтских укреплений на Котлине началось не ранее 1711–1712 гг., когда стали реализовывать упомянутый выше «котлинский проект». Но и тогда указы требовали высылки на Котлин «для строения фортеции и иных строений» сразу не более трех тысяч человек. Это и понятно – больше работных там и разместить было негде. К тому же на котлинских укреплениях находились 2 066 человек гарнизонных солдат[247].

То же можно сказать и о Петропавловской крепости. Кажется невероятным, чтобы с весны до осени 1703 г. на ее строительстве погибли 60 тыс. человек. В принципе уморить в России каких-то 60 тыс. работников за короткое время всегда было нетрудно, однако доставить их в Петербург за одно лето было задачей по тем временам невыполнимой. «Ведомости» от 4 октября 1703 г. сообщали, что на работах в крепости заняты 20 тыс. землекопов («подкопщиков»)[248], и эта цифра кажется максимальной, учитывая, что среди них наверняка было много солдат пятитысячного гарнизона будущей крепости. Из письма русского посла в Польше князя Г.Ф. Долгорукого от 27 июня 1703 г. следует, что он рассказывал поляком о последних подвигах Петра I на Балтике с большой долей преувеличения. Он сказал, что русские якобы вывели в Балтийское море 12 фрегатов по 24 пушки на каждом, от чего «в немалом ужасе Стекголм, неприятелская столица», и что царь «для лутчаго уфортофикования того новозавоеванного города (Ниеншанца. – Е. А.) оставил несколько тысяч манеты и 15 000 работных людей и притом добрых инженеров»[249]. Все эти рассказы имеют гротескную форму для того, чтобы произвести на не особенно надежных союзников из Варшавы должное впечатление: и мифический флот из могучих фрегатов, и страх Стокгольма, и деньги, которых не хватало (чтобы заплатить этим же полякам за участие их в войне с Карлом, в это время пришлось ввести особый 10-копеечный налог с каждого двора!). В этом контексте упоминание о 15 тыс. работниках также кажется преувеличением или, скажем в рамках нашего сюжета, тем числом работных, которое можно признать максимальным.

Вместе с тем, отмахнуться от данных, приводимых в мемуарах нельзя. Считать, что большая смертность на стройке – миф, пустые слухи, было бы неверно. А именно так считает автор книги о Петербурге О.Г. Агеева. На основании данных по одной ведомости 1716 г. о строительстве «прешпективной дороги» она приходит к выводу, что смертность составила 0,743 %, следовательно, всего за 13 лет петербургской стройки здесь умерли 1 932 человека, или по 150 человек в год[250].

Пример, приведенный Агеевой, кажется особенно неудачным потому, что как раз в 1716 г., когда в городе была уже налажена более или менее сносная жизнь, А.Д. Меншиков писал кабинет-секретарю Петра I А.В. Макарову, что среди рабочих, занятых на строительстве Петергофа и Стрельны, «больных зело много и умирают непрестанно, из которых нынешним летом больше тысячи померло». При этом генерал-губернатор сделал специально для Макарова приписку, что об этом царю сообщать необязательно, «понеже чаю, что и так неисправления здешние Его царское величество не по малу утруждают»[251]. Если гибель целой тысячи людей в течение одного лета только на двух загородных стройках не кажется Меншикову достойной внимания царя, то при каком количестве умерших государя следовало «утруждать»? Словом, выборка Агеевой кажется нерепрезентативной.

Были и другие сведения о смертности строителей уже после первого, самого неблагоустроенного десятилетия в истории Петербурга. Историк Петербурга Л.Н. Семенова, тщательно изучившая источники, считала, что с 1712 г. до начала 1720-х гг. из 2682 шведов в Петербурге умерли 1208 человек, то есть почти половина[252]. Речь между тем идет о трудоспособных мужчинах, которых именно по этому признаку отбирали по всем городам, где содержали военнопленных для посылки в Петербург.

28 ноября 1717 г., когда до Петра дошли слухи о многих умерших на строительстве Кронштадта, он писал начальнику стройки сенатору М.М. Самарину: «Я слышал, что при гаванной работе посоха (то есть крестьяне. – Е. А.) так бес призрения, а особливо больные, что по улицам мертвыя валялись, а от больных и ныне остаток вижу, милостыню просят»[253]. То, что не иностранцы-мемуаристы, а отечественные информаторы царя видели валявшихся по улицам мертвецов, говорило о явном неблагополучии на стройке даже в те времена, которые считались не самыми суровыми в истории города. А, как известно, Стрельной, Петергофом и Кронштадтом строительство в окрестностях тогдашнего Петербурга не ограничивалось.

Проверить, систематизировать сведения о причинах гибели людей, как и вообще дать сводные данные о потерях работных практически невозможно, неизвестна и современная статистика о причинах убыли людей на стройке. У нас есть только отрывочные, краткие данные. Так, в 1704 г. генерал-адмирал Ф.М. Апраксин, сообщая о высокой смертности среди работных, меланхолически писал: «И отчего такой упадок учинился, не можем рассудить»[254]. Причина этой неизвестности кроется, как уже сказано выше, в организации системы учета работных. Ушедшие после окончания работ, выбывшие по разных причинам (кроме побегов – здесь был особый присмотр), в том числе умершие, были уже отработанным материалом и никого в Городовой канцелярии не интересовали. Поэтому их никто и не считал.

Совершенно очевидно, что потери в начальный, самый трудный период строительства города должны быть выше, чем в последующие годы. Неустроенность, голод, болезни делали свое дело. Ульян Сенявин 9 мая 1704 г. сообщал Меншикову о строительстве в Шлиссельбурге канала. Он писал, что из 200 крестьян, присланных на работы (возку камня) из Белоозерского уезда, работают 120 человек, а 60 человек больны. Кроме того, умерли 15 человек[255]. 19 июля 1704 г. Сенявин сообщал, что в Шлиссельбурге у «каменной ломки» и «кирпичного дела» находятся 1549 работных, больных из них 338 чел., то есть примерно 25 %. Из присланных тогда же работников уезда Ржевы Володимировой (1 525 чел.) умерли 202 человека, или 13 %[256]. Из «списка чинов» 30 апреля 1704 г. по гарнизонному полку Романа Брюса, солдаты которого работали на стройке в Петербурге, следует, что из 686 солдат и гренадер больных было 300, то есть 43 %![257]

Проведем свои самые общие, приблизительные расчеты, не претендующие на точность. По мнению С.П. Луппова, несмотря на указы, требовавшие поставлять в Петербург из губерний по 40 тыс. работных в год, фактически присылали меньше 20 тыс. человек в год[258]. С этим мнением трудно согласиться. Дело в том, что исследователь ориентируется на сводные данные Городовой канцелярии, которая обычно фиксировала число прибывших и нетчиков на какой-то конкретный момент, а так как люди запаздывали из-за трудности дороги (шли «тупо», т. е. медленно), то число «дошедших» позже уже не отмечалось в общих сводках. А поскольку Канцелярия была очень заинтересована в присылке работных, хорошо знала, что такое волокита и русский «авось», то регулярно, порой с «опережением», жаловалась в Сенат на недосылку работных. Сенат, в свою очередь, боясь государева гнева, погонял строгими указами губернаторов, комендантов и воевод.

Между тем отчетность при приеме партий работных была очень строгой. Из архивных материалов видно, что не следует представлять прибытие работных партий как движение каких-то плохо организованных толп. Всех работных при отправке из своих уездов вносили в списки с указанием их имен, фамилий, деревень, сел, вотчин, а также фамилий их помещиков. Ответственные за доставку «приводцы» сдавали их в Петербурге подьячим Канцелярии, которые тщательно, поименно по спискам проверяли всех наличных людей, отмечая расхождения («У приводца самарского дворянина Андрея Подбельского… по списку явилось нетчиков сорок человек») или с указанием всех причин убыли по дороге («написано – 473, с дороги бежали – 20, заболели и отстали – 14, померло – 19, итого в отдаче 400»).

Сохранились и отчеты самих «приводцев»: «А приводец Митрофан Внуков сказал: вышеписанных работных людей двадцати двух человек против списка налицо у него не явилось для того: помянутыя крестьяня двадцать два человека, которых по сему списку налицо не явилось, шли от него особо и отстали назади, а ныне они в Канцелярии городового дела явились, и чтоб Великий государь указал оных работников принять и записать»[259]. При этом по сохранившимся в архиве делам можно понять, как работал механизм «компенсации потерь». Ответственность за доставку работных несли не только «приводцы», но и воеводы, коменданты уездов и провинций. Сохранились и упомянутые выше гарантийные письма – «поручные записи» деревенских родственников и односельчан работных людей, отправленных в Петербург. Получив сказки «приводчиков», приказные Канцелярии вносили имя каждого неявившегося к сроку работного в особую ведомость, копию которой вместе с указом о пополнении работников затем посылали в уезд.

Получив этот указ и ведомость из Петербурга, местные власти были обязаны восполнить недостачу за счет поручителей. А поскольку все знали, что за исполнением этого дела присматривал сам грозный государь, подходить к высылке работных спустя рукава было невозможно. Словом, согласиться с тем, что из партии в 40 тыс. человек в Петербург приходило меньше половины, никак нельзя. Примечательно, что власти определяли число «нетчиков» и беглецов из работных партий в 5 % и «закладывали» эти расчеты при формировании в губернии партии. Так, в 1713 г. вместо положенных на Казанскую губернию 7686 чел. было предписано выслать 8071 чел., чтобы избежать «принятой» (т. е. обычной) пятипроцентной убыли[260]. Но даже если мы будем считать, что ежегодно в Петербург прибывали 30–35 тыс. работников, то окажется, что за первые 15 лет стройки (то есть до 1718 г., когда работные партии были заменены денежным налогом с губерний) в Петербурге побывали 450–525 тыс. работных. Это для тогдашней России было очень большой массой людей – ведь мужское население страны в это время не превышало 6 млн человек.

К тому же в Петербурге постоянно работали солдаты, военнопленные, вольные работники, каторжники. Смертность последних двух групп никто не учитывал. Словом, при такой массе строителей за 15 лет смерть 100 000 человек не кажется невероятной. Здесь уместно упомянуть, что общие армейские потери России в Северной войне 1700–1721 гг. составляли минимум полмиллиона человек, что для страны с населением не более 12 млн человек кажется серьезной потерей каждого пятого жителя страны[261].

Для гибели такого числа работных были «созданы все условия»: людей гнали партиями со всей страны за сотни и даже тысячи верст по трудным дорогам, в Петербурге они селились под открытым небом, в шалашах, землянках, пища была скудной, медицинское обслуживание отсутствовало. Труд же работных был крайне тяжел и изнурителен – в основном это были земляные работы на болотистом грунте, в холодной воде. Почти все работы велись вручную, а масштабы их были грандиозны.

Ни для кого не было секретом, что чиновники, заведовавшие строительством, воровали, для них эти работы являлись настоящими «серебряными копями», возможностью сколотить состояние, оправдать свою нелегкую и дорогую жизнь в новопостроенном невском «парадизе». Хотя каждому работному полагалось выдавать деньги, которые были ничтожным вознаграждением за тяжелейший труд, у распорядителей работ всегда была возможность «съекономить» их для себя. Английский инженер Джон Перри вспоминал, что, когда он потребовал денег для своих рабочих, то Ф.М. Апраксин ему отвечал, что вместо денег «растут в России батоги (т. е. палки) и что если они не исполняют требуемых от них работ, то их следует за то бить»[262]. Французский дипломат Лави в 1717 г. писал, что, по словам своих знакомых – иностранных инженеров и архитекторов, занятых на строительстве Петербурга, – царь «ежегодно теряет около двух третей людей, употребляемых на эти работы», и указал весьма правдоподобную причину: «А виноваты в том лица, заведующие содержанием этих несчастных, чья жадность, алчность (avarice) губит ни в чем не повинных людей»[263].

Известны данные и о повальных болезнях, косивших работных. Будущий канцлер Г.И. Головкин в 1703 г. сообщал, что у солдат и рабочих «болезнь одна: понос и цинга»[264]. Иначе говоря, этой болезнью могла быть дизентерия, от которой в те чуждые гигиене времена люди мерли, как мухи.

29 июля 1723 г. Доменико Трезини обратился с весьма выразительной просьбой в Канцелярию от строений. Он писал, что находящиеся в его подчинении каменщики и плотники болеют «разными скорбями и лежат по квартирам… которые от лекарей ни от кого не врачуются». «И того ради, – продолжал Трезини, – вящее (сильнее. – Е. А.) скорби продолжаются». Он просит разрешить работным посещать лекаря, приписанного к батальону строительного ведомства[265]. Кроме дизентерии, тифа в ХVIII в., как и ныне, в городе с таким тяжелым климатом часто свирепствовал грипп, уносивший немало человеческих жизней. Скорее всего, именно от гриппа умер в апреле 1719 г. наследник Петра I царевич Петр Петрович. И позже эти эпидемии косили петербуржцев. Жившая в Петербурге англичанка Элизабет Джастис писала, что в 1737 г. «случилась какая-то весьма необычайная болезнь. Думаю, что ею переболел каждый в городе, хотя смертельной она оказалась только для младенцев. Они страдали от сильнейших болей в спине, становились совсем холодными и вялыми и за ночь чрезвычайно ослабевали… Недуг был столь силен, что в домах некоторых придворных, а в каждом из них было человек сто, только троим или четверым удалось его избежать. Однако болезнь ни у кого не продолжалась больше недели»[266]. По-видимому, речь идет о какой-то форме гриппа, имеющего и до сих пор порой необычайные проявления и течение. Грипп, как известно, нежеланный, но непременный гость в Петербурге. В 1782 г. француз Пикар писал князю А.Б. Куракину из Петербурга: «У нас была такая нездоровая и сырая зима, что умерло бесчисленное множество людей всех сословий»[267].

Среди строителей, живших в землянках и шалашах, подобные болезни были особенно распространены. В инструкции стольнику Вердеревскому о достройке Зотова бастиона (май 1704 г.) особо сказано об изоляции больных: «Которые из тех данных ему работных людей будут больные, и тех для отсылки из города (т. е. крепости. – Е. А.) в особые учрежденные им места сказывать коменданту, и отмечать имена в росписях имянно»[268]. Приметим при этом, что специально отведенные для больных места «гошпиталем» не назывались.

Отступление:

О костях под нашими ногами

Когда читаешь у Н.П. Анциферова, что город «стоит на костях человеческих», не следует считать это поэтическим образом. Действительно, под нашими ногами лежат кости строителей Петербурга. Ф.В. Берхгольц сам видел, как умерших на петербургских стройках закапывают тут же неподалеку[269]. О подобных импровизированных кладбищах писали и другие иностранцы. Смертность работников при строительстве Ладожского канала в 1718–1728 гг. была так велика, что через какое-то время окрестности стройки напоминали кладбище, и начальнику стройки Б.Х. Миниху пришлось срочно снести все кресты, чтобы не пугать прибывавших к «канальному делу» новых работных людей.

Нужно учитывать и характерное для того времени (да и для других времен русской истории) отношение к человеческой жизни. Г.Б. Бильфингер, профессор философии, ставший академиком Петербургской академии наук, в торжественной речи 1731 г., посвященной Петербургу, коснулся и интересующего нас вопроса. Он сказал о трудностях при строительстве новой столицы, о непосильных работах, голоде, холоде, болезнях, косивших ее строителей. «Но работы должны были продолжаться, ибо упустить время, значило бы отсрочить предприятие надолго или навеки. Во время войны минуты дороги и не зависят от нашей воли. Поэтому надобно было смотреть на народ, умирающий над работой, как на людей, убитых неприятелем»[270]. Мнение петербургского академика вряд ли вызвало бы возражение Петра I, никогда не считавшегося с жертвами во имя великой цели. Известно, что из упомянутых выше 500 тыс. человек – потерь русской армии в Северную войну – 80 % умерли от болезней!

Захватив устье Невы, Петр будто вцепился в него зубами, он устраивался здесь навсегда, «на вечное житье». Он не жалел для своей мечты ни денег, ни людей. В одном из писем Т.Н. Стрешневу он сравнил людей с зубьями гребня и требовал срочно прислать новых, «понеже при сей школе много учеников умирает, того для не добро голову чесать, когда зубы выломаны из гребня»[271]. Люди были для него лишь материалом, кирпичиками, с ними он никогда не считался, гробя на непосильных работах и на поле боя десятки тысяч людей. Насилие было нормой жизни, пренебрежение к человеку обычным. Народу же в России было много, испокон веков считалось, что «эти умрут, дык бабы новых нарожают». Зато город рос на человеческих дрожжах быстро, уже через десять лет у него было собственное, непривычное для России лицо.

«Восстал из лона вод…», или Технология петербургского строительства

При строительстве Петербурга возникало огромное количество трудностей, о которых в собственно России – стране, не самой благоприятной для жизни, – никогда и не слыхивали. При всей стратегической, геополитической выгодности место, выбранное Петром Великим для строительства Петербурга, с технической точки зрения было весьма неудачным.

Назову только самые крупные и очевидные недостатки местоположения стройки: удаленность от населенных районов России, плохие или очень плохие дороги до Петербурга, длинный и опасный (из-за бурной, непредсказуемой Ладоги) водный путь. Не забудем и шведскую блокаду устья Невы, а более всего – неустойчивый петербургский климат.

Отступление:

«Спокойные осадки»

В «Повседневных записках», которые вели секретари первого генерал-губернатора Петербурга светлейшего князя А.Д. Меншикова, обязательно отмечалась погода: «День был пасмурен, с ветром с норда», «День был при солнечном сиянии, с ветром с веста». «День был пасмурен, с ветром от зюйда. И шол небольшой снег с перемешкою»[272]. Цитаты я взял наугад – они все примерно такие же. И хотя в те времена метеорологии как науки еще не было, но люди, связанные с морем, погоду наблюдали более или менее постоянно. Уже тогда стало ясно, что подъем Невы в наводнения вызывает западный ветер, останавливающий невскую воду. Но общих процессов изменения погоды тогда не понимал никто. Только с появлением спутников мы пришли к познанию того мира, который был совершенно незнаком нашим предкам. Этот мир называется скучно: «движение воздушных масс».

В сущности, неустойчивый климат Петербурга определяется постоянной сменой воздушных масс, этаким их непрерывным танцем над нашим городом. Поэтому образы ветров на плафонах дворцов XVIII в. с надутыми до невероятия щеками вполне уместны для понимания небесного пространства Петербурга. Чаще всего над нами гостит морской влажный воздух Атлантического океана. С ним идет к нам тепло зимой, прохлада летом, он-то и тащит надоедливый мелкий дождь и мокрый снег. Сухой снег и холод – это подарки Деда Мороза прямо из Арктики, точнее – из Карского моря. Летом с юго-востока иногда к нам забредает континентальный тропический воздух. Тогда кажется, что мы живем в Батуми – сразу становится влажно и невыносимо душно. Зато мы расцветаем, когда дует теплый, мягкий ветерок с Евразийского континента. Сухой материковый воздух, да еще остуженный в белые ночи прохладной Невой и заливом, – что может быть приятнее для измученного гнилой зимой и бесконечной холодной весной петербуржца!

В последние годы мы с тревогой смотрим не на градусник или барометр, как наши предки, а на экран телевизора, где в конце программы новостей на компьютерной карте видны идущие на нас вереницы циклонов. Как огромный бык с выжженным на спине клеймом «Н», циклон надвигается обычно с запада, и тогда жди ветра, дождя и снега – метеорологи это называют по-профессиональному точно и скучно: «спокойные осадки в виде дождя и мокрого снега». Словом, как в поденном журнале Меншикова: «День был мразен, с пасморным движением облак… шол с перемешкою снег».

Прибавим к числу неблагоприятных обстоятельств жизни в Петербурге постоянную угрозу наводнений, поздний ледоход и ранний ледостав на Неве. Вспомним слабые, болотистые почвы, отсутствие непосредственно с городом залежей или разработок строительных материалов, наконец, узость рынка рабочих рук, редкое, преимущественно нерусское и враждебное новой власти местное население и т. п.

Поэтому, чтобы поставить в новой столице обыкновенный дом (даже не богатое жилье «по указной архитектуре»), приходилось преодолевать немыслимые в России трудности. Попробуем, исходя из сохранившихся архивных материалов, «заняться» петербургской стройкой.

Копай глубже, кидай дальше

Работа на строительстве в городе шла круглый год. Особенно много было землекопной работы. Летом копали пруды, канавы, рвы и каналы. Все делалось вручную. Если в раскопе обнаруживались «земля жесткая с хрящом и с каменьем», то брались за кирки и ломы, а в крайнем случае рвали камни пудовыми пороховыми бомбами[273].

Острейшей проблемой для города, основанного на болотах, было осушение. Осушали петербургскую землю с помощью лопаты и тачки: копали бесчисленные каналы, отводные канавы, пруды. Со временем болота подсыхали, вынутая из каналов земля шла на подсыпку низких участков. В 1722 г. землю «из реки Мыи (любопытно, что в том же документе она названа также и Мойкой. – Е. А.) везли к Почтовому дому „для мощения мостов”»[274]. Кроме того, система каналов «смягчала» натиск наводнения, перераспределяя, как это было и есть в Голландии, наступавшую с моря воду. Несомненно, каналы копали и красоты ради, чтобы Петербург походил на Венецию или Амстердам.

Они связывали реки и протоки в черте города, что облегчало плавание по нему. Первым каналом в Петербурге, наверное, следует считать канал внутри крепости на Заячьем острове. Он виден уже на плане крепости, относящемся к 1707 г.[275] На Городской стороне тоже был канал, он шел от Большой Невы к Гостиному двору, название его мне неизвестно. Предположительно, он был вырыт не ранее 1717 г., но настаивать на том, что этот канал существовал, не будем – на планах Петербурга наряду с реально существующими постройками и каналами вносили и проектируемые сооружения. Таким мог быть и этот канал. На Васильевском острове виден только один канал – прокопали его не позже 1710 г., соединял он деревянный дворец Меншикова с Большой Невой. Больше всего каналов образовалось на Адмиралтейском острове. Их проложили преимущественно в конце 1710-х гг., при этом много неясно в датировке строительства каналов.

Подрядчик Семен Крюков в 1719 г. закончил канал, названный его именем. Канал шел от Фонтанки до Большой Невы. Считается, что тогда же был выкопан другой канал (по трассе современного Конногвардейского бульвара), который соединил Крюков канал с каналом вокруг Адмиралтейства. Внутри же Адмиралтейства также был судоходный канал для подвоза материалов в мастерские и склады верфи. С датировкой и этих каналов не все ясно. По мнению П.Н. Столпянского, в 1717 г. был завершен начатый в 1715 г. канал вокруг Адмиралтейства[276]. Однако есть и другие данные о времени строительства каналов вокруг и внутри Адмиралтейства. 2 августа 1719 г. генерал А.И. Ушаков писал А.М. Черкасскому, что по указу Петра I ему поручено надзирать за строением кораблей в Адмиралтействе и «чтоб внутрь и вне Адмиралтейства канал был строением з добрым присмотром»[277]. Руководителем строительства канала был назначен полковник Илья Лутковский. Канал вокруг (и, возможно, внутри) Адмиралтейства копал подрядом известный голландский мастер ван Болес. В 1721 г. о ван Болесе в Канцелярии от строений был подан рапорт, в котором сказано, что канал «близ Адмиралтейства, почитай, что он отделал, к тому же подъемный мост, которой уже и зачал и к нынешней осени ему надлежит зделать»[278].

Канал, прокопанный вдоль западной стороны Зимнего дворца от Невы до Мойки, назывался Зимнедомским (позже – Зимняя канавка). Еще один канал, Красный, шел тоже к Мойке от Невы вдоль западной границы Царицына луга. Строительство Красного канала традиционно, опираясь на А.И. Богданова, относят к 1711 г.[279] Согласно же наблюдениям С.П. Луппова, основанным на документах и данных П.Н. Петрова, Красный и Лебяжий каналы начали строить не ранее 1715 г., а воду в Красный канал пустили в 1719 г. Луппов пишет, что в 1718 г. «был сдан подряд Василия Озерова на постройку двух каналов: одного – из Невы в Мойку у Зимнего дворца (нынешняя Зимняя канавка), другого с гаванью около Почтового двора… Всю работу Озеров закончил в 1721 г.»[280] Действительно, по документам того времени видно, что московский подрядчик Озеров обязался «делать каналы при Зимнем доме Царского величества и при Почтовом дворе мерою…», и далее записаны размеры канала у Почтового двора: длина – 240 саженей (511,2 м), ширина – 14,91 м, глубина – 2,55 м. Размеры предусмотренного при Почтовом дворе «гавана»-водоема составляли 53 сажени (112,9 м) шириною 18 саженей (38,34 м), глубиной 12 футов (3,6 м). По-видимому, в первом случае речь шла о Зимней канавке, но во втором явно имеется ввиду упомянутый выше Красный канал. Куда же иначе может идти полукилометровый канал от современного Мраморного дворца, как не в сторону Мойки. Если это не Лебяжая канавка, то уже наверняка Красный канал. Именно на нем в районе Пост-хауза и нужна была гавань. Позже в этой гавани стояли мелкие суда для перевоза желающих через Неву и в другие места – своеобразная лодочная биржа. Берхгольц в 1721 г. писал об этом месте: «…где обыкновенно до востребования стоят небольшие суда»[281]. Однако сданный в 1720 г. канал и «гаван» у Пост-хауза оказались мельче договорных размеров. Обследовавшие его архитекторы Трезини и Гербель пришли к выводу о недоделках («глубиною не против указу») и потребовали углубить его[282]. Работы были закончены к 1721 г. Лебяжий канал (канавка), проложенный вдоль Летнего Сада не ранее 1719 г., соединил Большую Неву с Мойкой.

По примеру Адмиралтейства каналы были прорыты и вокруг Галерной верфи на Адмиралтейском острове. Их было три. Два «Поперечных» соединяли Большую Неву с Мойкой и один (вероятно, «Продольный» – Ново-Адмиралтейский) пересекал Поперечные и шел вдоль Большой Невы. Сохранился из них только Ново-Адмиралтейский[283]. Партикулярная верфь на Литейной стороне была в конце 1710-х гг. окружена каналами и также имела внутренний канал. С ним смыкался Косой Дементьевский канал, прорытый от Большой Невы (у нынешнего Литейного моста) до Фонтанки (возле Соляного городка, напротив Летнего сада). Он был закончен в 1720 г. и засыпан в 1765 г. Сейчас на месте западного конца канала пролегает улица Оружейника Федорова. У самого Летнего дворца, со стороны Фонтанки, был вырыт гаванец для царских барж, вереек, буеров, а в другом конце Летнего сада в 1714–1716 гг. – обширный Карпиев пруд.

Одним из самых длинных петровских каналов был прокопанный в начале 1720-х гг. Лиговский канал, который начинался от реки Лиги у деревни Горелова и шел до особого сборного бассейна (он находился на пересечении современных улицы Некрасова (ранее – Бассейной) и Греческого проспекта), откуда вода поступала к фонтанам Летнего сада. Много каналов предполагалось создать на Васильевском острове. Но развернуть их задуманное грандиозное строительство Петр не успел: при нем были устроены по некоторым линиям только канавы и пруды да в 1722 г. на западном конце острова проложили канал из Финского залива в прямоугольный бассейн – Галерную гавань. К 1727 г., выполняя заветы покойного царя, выкопали два канала: между 4-й и 5-й, а также между 8-й и 9-й линиями. В 1730 г. был проложен (да и то не до конца) канал перед зданием Двенадцати коллегий. На этом строительство каналов на Васильевском прекратилось. Оно возобновилось в ХХ в. при застройке района «Кораблей» (ул. Кораблестроителей) – тогда был построен километровый канал, спрямивший устье терявшейся в болотистых и песчаных местах побережья реки Смоленки.

Копаньем каналов первым строителям Петербурга ограничиться было нельзя – каналы требовали постоянного и тщательного ухода. Частые наводнения и ледоходы разрушали то, что построили, волны подмывали сваи, а зимой лед выдирал сваи из берега, как непрочные зубы («Сваи, вытянутые льдом, добить и брусья положить» – из реестра работ 1724 года)[284]. Бороться с этим бедствием было трудно – лед возле свай приходилось регулярно подрубать, окалывать, а на это не хватало ни сил, ни средств. Так, дьяк Лука Тарсуков в 1721 г. писал, что на пристанях у Госпиталя на Выборгской стороне «зимнем временем от морозов сваи льдом выдирает, а окалывать и очищать помянутых пристаней некому»[285]. В инструкции 1717 г. гарнизонным полкам предписана одна из их обязанностей: «Окалывание льду у Большого мосту» (возможно, речь идет о Петровском мосте)[286].

Кроме того, каналы зарастали грязью из-за разгильдяйства и небрежности окрестных жителей. Борьбу с теми, кто бросает в воду «скаредство», полиция вела постоянно, но без особого успеха. Следить же за каждым жителем, который норовит что-нибудь ненужное ему кинуть в близлежащий канал, полиции было трудно.

Много сил уходило на восстановление без конца оседающих берегов каналов и прудов. Власти, во-первых, смотрели за тем, чтобы подрядчики копали водоемы на указную глубину, и при нарушении подряда не принимали работу. В штате Канцелярии был особый подмастерье «у счисления земли кубических сажен»[287]. Во-вторых, рабочие постоянно чистили каналы: вынимали землю со дна специальными железными «гребками» на длинных ручках[288]. Когда это не помогало, приходилось начинать капитальный ремонт. Для этого просевшие участки канала отгораживали плотинами, осушали и затем восстанавливали стенки канала, а также углубляли дно.

Сами набережные требовали очень сложной работы. Как их делали? Вдоль берега реки или канала набивали сваи, но не вплотную, а с отступом: «свая от сваи по аршину». Затем сваи «связывали» толстыми брусьями (для этого в документации использовался глагол «брусить»), которые сажали на вырубленные на сваях шипы («на побитых сваях шипы затесывал и на тех шипах бревнами закреплял»[289]). За эти сваи «запускали» (так тогда говорили) сделанные из толстых «топорных» досок щиты так, чтобы они садились между сваями и подсыпанным со стороны берега грунтом. После этого «с лица от воды» к сваям прибивали доски и пазы между ними забивали мхом («мшили своим мхом»), не забывая при этом делать стоки – «спуски для стоку воды»[290].

Особым, сочувственным словом следует помянуть петербуржцев, чьи дома выходили на набережные каналов и рек – ведь они несли (по сравнению с прочими жителями) дополнительные и весьма тяжелые повинности. Именно они за свой счет были обязаны создать перед домом набережную: вбить в берег трехсаженные сваи «числом сколько против каждого двора оных бы стать могло», «запустить» щиты, сделать внешнюю облицовку набережной, подсыпать грунт, замостить проезжую часть, устроить тротуар и постоянно поддерживать все это в порядке. В Петербурге с его болотистым грунтом и влажным климатом такие набережные стояли не больше 6–7 лет, а потом подгнивали, оседали и разваливались. И все приходилось начинать сначала… Время каменных набережных еще не пришло. Когда в Петербурге появились первые каменные набережные, сказать трудно. В литературе считается, что такая набережная впервые появилась в Гаванце Летнего дворца Петр[291].

Подсыпка грунта была одним из самых распространенных подготовительных приемов при строительстве зданий. Подсыпать землю, утрамбовать ее нужно было почти повсюду в городе, кроме разве Песков – самого высокого в Петербурге места. Петр, зная мощь невских наводнений и слабость петербургского грунта, постоянно требовал: «Как возможно, земли в городе умножить, которая зело нужна». Для подсыпки не только брали землю, вынутую из каналов и прудов, но ее порой (особенно песок) привозили из дальних мест. А уж чернозем («черную землю») для садов возили вообще из Копорского и Ямбургского уездов потому, что ближе ее нигде не было[292].

Подсыпкой не только укрепляли и уплотняли грунт, выравнивали низины и ямы, но и расширяли прибрежную полосу. Выше уже сказано о ряжах, которые «вынесли» бастионы Петропавловской крепости в Большую Неву. Так же расширяли берег на Адмиралтейском острове вдоль набережной, где стоял Зимний дом, а также у Летнего сада. В 1720 г. было приказано сделать 30 ящиков «ис топорного тесу, которые будут в фундаменте от воды при Летнем доме Е.ц.в. от полат и до мыльни» (т. е. до Лебяжей канавки). Ящики были длинные – по три сажени (6,3 м)[293].

В 1723 г. Петр вновь распорядился: «От полат, которые строетца при Летнем Е.и.в. доме, где была мыльня, к огороду в порозжем месте насыпать землю»[294]. Позже берег в этом месте вновь расширили для возведения «Залы для славных торжествований» к свадьбе цесаревны Анны Петровны и голштинского герцога Фридриха Вильгельма летом 1725 г. Думаю, что благодаря этим и другим (с правого берега) подсыпкам Нева за триста лет сузилась метров на 50, а может быть, и больше. Несомненно, что Неву сузили и у современной Дворцовой набережной, и напротив Царицына луга (Марсова поля). В 1718 г. подрядчик крестьянин Василий Караваев подрядился доставить 6 тыс. фашин «для закладки и укрепления берегов против Лугу, которой при Летнем доме Е.ц.в. и Почтового двора»[295]. Такие работы проводили и в других местах вдоль Невы постоянно.

Грунт перебрасывали на барках, возах, на тачках и «телешках, что землю возят». Тележки были с четырьмя окованными железом березовыми колесами, имевшими дубовые оси, а «по концам ступиц обоймицы железные». Тачек и тележек нужно было немало – в 1720 г. подрядчик Быков поставил 5000 тележек и 5000 колес со ступицами[296]. Кроме тележек и тачек рабочие-землекопы были вооружены «лопатками железными и деревянными земляными», носилками, топорами, кирками, ушатами, шайками, ведрами, гребками железными и другими подручными средствами[297].

Особенно много хлопот было со строительством «дам» – дамб и плотин. А без них в низких, заболоченных или заливаемых рекой местах строить ничего было невозможно. Как уже сказано, возведение бастионов на Заячьем острове не обходилось без устройства плотин, которыми отгораживали место стройки от реки. Образовавшийся бассейн осушали «денно и ночно» специальными лошадиными «машинами». Сооружение это выглядело таким образом: шесть или восемь лошадей круглые сутки (в три перемены по 8 часов каждая упряжка) ходили по кругу, вращая огромное водозаборное (типа египетского) колесо с прикрепленными к нему бочками[298]. Такие же устройства делали и в других местах города.

Плотить плотины и мостить мосты

Без плотин не обходилось и заводское производство – водяной двигатель был по тем временам самым надежным. В 1719 г. строили плотину на реке Сестре. Чуть позже там был основан Сестрорецкий оружейный завод, а высланные из Олонца, Тулы и Москвы мастеровые стали жителями слободы у завода. Согласно смете предполагалось забить в землю семь тысяч бревен длиной 10, 12, 13 саженей (21,1; 25,6; 27,6 м) и толщиной «в отрубе» (т. е. в самом толстом месте) 8, 9 и 10 вершков (35,6, 40 и 44,5 см), три тысячи бревен 10, 12, 13, 14 сажен (29,9 м!) и толщиной 11 и 12 вершков (49 и 53,5 см), десять тысяч бревен длиной 12 и 13 саженей (25,6; 27,6 м) и толщиной 7 и 8 вершков (31,2 и 35,6 см). Кроме этого невероятного объема строевого леса (20 тыс. бревен…), строители требовали 2 тыс. «плашья» шириной 5, 6, 7 вершков (22,3; 26,7 и 31,2 см), а также 12 тыс. 12-дюймовых гвоздей, тысячу пудов железных полос, 600 лопат и ломов[299].

Все эти цифры нужны нам, чтобы хотя бы примерно оценить масштабы и размах стройки. Подсчеты, произведенные специалистами, к которым я обратился за помощью, показали, что на возведение плотины ушло минимум 62 156 кубометров леса. Сейчас, чтобы доставить этот лес в Сестрорецк, потребовалось бы 1 040 вагонов, то есть 20 эшелонов. А речь идет лишь о все-навсего одной плотине!

Из описания строительства плотины в Стрельне в 1721 г. видно, что вначале рабочие забивали в землю несколько рядов свай, на которые накладывали связи – поперечные брусья на шипах, скреплявшиеся поперечными брусьями. После этого следовало «за сваи покласть фашины и забить накрепко синею глиною». Иначе говоря, образованные забитыми сваями и брусьями ячейки заполняли фашинами, камнями и глиной. В данном случае речь идет об особом сорте глины, которую геологи характеризуют как «голубовато-серую, жирную, пластичную с кристалами пирита»[300], она отличается особой водонепроницаемостью. Глину, согласно документам, для утрамбовки «мяли волами» – водили животных по кругу[301]. Кроме того, фашины, как писал в 1720 г. подрядчик, «убивали в каждую фашину тремя деревянными кольями»[302], что, по-видимому, уплотняло все сооружение.

Фашины – пучки березовых или липовых прутьев – были двух основных размеров: «большей руки длиною 6 аршин (4,3 м – Е. А.), толщиною в 7 и в 8 вершков (31 и 35,6 см – Е. А.)» и «меньшой руки». Их было принято «вязать… березовыми витыми прутьями в 4-х местах». Для плотин требовалось по многу десятков тысяч фашин. Их вязали солдаты или поставляли подрядчики[303]. Стоили они сущий пустяк – в 1718 г. упомянутый подрядчик Караваев подрядился поставить 6 тыс. фашин за 160 руб., то есть по 2,6 коп. за фашину[304]. Можно сказать, что кроме бесчисленных свай в землю Петербурга положено бесчисленное же количество фашин. Ими уплотняли грунт, выкладывали болотистые места, а также ложе дороги. В 1722 г. было решено на Выборгской стороне положить «кругом всея гошпитали пять тысяч фашин длиною двух сажен, толщиною в поларшина» (35 см). Чуть позже там же закопали еще 30 тыс. фашин[305]. Так поступали и в других местах стройки, с помощью фашин строили участки дороги Москва – Петербург.

Другой способ создания дорог – установка так называемых «мостов». Современный глагол «мостить» прочно ассоциируется в нашем сознании с укладкой булыжной мостовой. В петровское время «мостом» назывался не только привычный нам мост через речку, но и деревянный тротуар. Такие гулкие досчатые тротуары сих пор сохранились в Архангельске и в других северных городах России. В 1718 г. плотники-подрядчики писали в челобитной, что «мост, который был у Троицы, снесло большею водою к Поместному приказу (т. е. к зданию канцелярий на Троицкой площади. – Е. А.) и ево на себе носили к Троице, и сызнова перемостили». Ф.В. Берхгольц в 1721 г. писал о Троицкой площади, что она «вся была устлана досками, положенными на бревна потому, что место там очень болотисто и невымощено»[306]. Из другого документа, написанного уже после петербургского наводнения 1723 г., следует, что такие же мосты стояли и в других частях Троицкой площади, в частности у Гостиного двора[307].

На Адмиралтейской стороне мостили и так, как сказано выше, и в современном понимании этого термина: в 1721 г. подвозили «к Почтовому двору на мощение мостов дикого камня 20 сажен»[308].

Как учинить изрядный огород

Парковые и садовые работы, которых в Петербурге и его пригородах были немало, обходились казне очень дорого. Места, в которых разбивали парки и строили загородные дома, были обычно дикими, девственными, земли их нуждались в осушении. Буреломы вначале разбивали просеками (перспективами) на сектора, потом эти сектора методично чистили от сухостоя и кустарника. В указах Петра I предписывалось, «чтоб около Питергофа и в других по приморским местам в лесах разбить прешпективы и чистить для езды разстоянием между ими в пятистах саженях»[309]. Парковое искусство тех времен признавало только «регулярный», «французский» парк с типичной для него четкой планировкой, многочисленными и разнообразными садовыми сооружениями, фонтанами и каскадами.

Создание парка в те времена было делом многосложным – недаром считалось, что расходы на строительство хорошего парка не уступают расходам на сооружение большого, нарядного дворца. Местность, на которой строился парк, изменялась до неузнаваемости, природа здесь фактически «сносилась» с лица земли, уступая место математически выверенным аллеям, обсаженным привезенными из далеких стран деревьями и кустами. Эти растения постоянно стригли, как болонок. Они становились причудливыми фигурами, вазами, ромбами, пирамидами, башнями, превращались в шпалеры, боскеты, в которых устраивали «кабинеты» с садовой мебелью.

А сколько нужно было труда для поддержания всего этого регулярного великолепия! Строительство парков и уход за ними требовали тысяч рабочих рук. Огромное внимание уделялось, прежде всего, высадке деревьев и заботе о них. Но об этом будет сказано в главе 5.

Что припасти к делу?

Лесопилки с крыльями, или «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы»

Решив посмотреть, как строят Петербург, какова сам техника строительства, поначалу «позаботимся» о стройматериалах. Все новые петербургские стройки нуждались в огромном количестве разнообразных материалов. Даже простой песок достать в этой болотистой местности было непросто, особенно в низинах. Так, для строительства Госпиталя на Выборгской стороне в 1722 г. песок было решено брать с Васильевского острова «ис каналов, которые… повелено строить» и везти к месту стройки на судах[310].

Производство строительных материалов почти сразу же стало важной отраслью промышленности Петербурга. По подсчетам С.П. Луппова, на работах по заготовке, производству и доставке строительных материалов были заняты 7 623 человека, подчиненных Канцелярии от строений, или 81 % от общего числа работных людей Канцелярии[311]. При этом вспомним, что множество работ производили подрядчики, которые рабочих из Канцелярии не брали, а нанимали их со стороны. В ведомостях Канцелярии их, естественно, не учитывали.

Строевой лес, без которого стройки представить невозможно, плотами сплавляли по Неве, Охте, Ижоре, а также везли на подводах в Петербург новгородские, тверские и ярославские крестьяне. «Лесная возка» стала для них фактически постоянной отработочной повинностью. По-видимому, в первые месяцы строительства лес рубили в окрестностях города, о чем уже сказано выше, но потом власти начали возить лес из Московской, Архангелогородской и других губерний. Корабельный же лес (главным образом дубы) шел из дальней Казанской губернии, ближе дубрав уже не водилось.

Лесопилки в Петербурге строили по голландскому типу. Это были ветряные мельницы, их вращающиеся на невском ветру крылья из белой парусины стали для приезжего из Центральной России приметной и диковинной чертой Петербурга. Петр любил эти произведения человеческих рук. Как-то увидав их великое множество в Голландии, он пошутил: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы».

Отступление:

Ветряной контракт голландского «Кота»

В современном Заандаме, том самом старинном Саардаме, городке, принявшем в 1697 г. Петра Михайлова, на берегу канала крутит своими крыльями старинная мельница «de Kat» – «Кот». Она построена еще в 1646 г., и вполне возможно, что в ней бывал сам русский царь, ведь это была не просто пильная мельница, а мельница красителей…

Как только берешься за перила трапа, ведущего к дверям мельницы, тотчас ощущаешь сильную вибрацию – так порой подрагивает палуба корабля, на которую ты вступаешь с твердого настила причала. Еще шаг, другой – вибрация усиливается, как и странный, непривычный уху скрип, шум и громкое шлепание внутри. Кажется, будто невидимые гиганты, громко кряхтя и ворочаясь на огромных стульях, играют в домино… Первое, что видят глаза, привыкшие к полутьме каменного амбара – нижнего этажа мельницы, это строгое объявление на нескольких языках, в том числе и на русском: «Посещение мельницы полностью лежит на Вашей личной ответственности. Пожалуйста, не курите и не выдергивайте солому из кровли. Проход за ограждение может причинить вред Вашей жизни!!!».

Знающий историю жизни Петра в Голландии да встрепенется! Известно, что неугомонный, любознательный царь, оказавшись в одной из таких мельниц возле вращающихся деревянных шестерен и колес, попытался ухватиться за одно из этих колес. В мгновение ока его потащило вверх, и только ловкость мельника, грубо рванувшего вниз царственную особу, спасла наш Петербург от нерождения – ведь на дворе стоял 1697 год!

А между тем зрелище, которое открывается вам внутри нижнего этажа мельницы – «амбара», может потрясти любого: посредине мельницы, через все ее этажи, пронизывая ее тело сверху донизу, стремительно крутится вал – огромное, толстенное дубовое бревно[312] с закрепленными на нем гигантскими деревянными колесами – шестернями (в русских документах 1724 г. о верхнем самом большом из них сказано: «колесо верхнее поперег»). За него цепляется (с помощью такой же гигантской шестерни) горизонтальное бревно, на которое уже снаружи насажены крылья мельницы. Внизу вала другие шестерни передают движение дальше другим шестерням разной величины, к которым уже можно прикреплять пилу, молот – все, что потребно в хозяйстве. В мельнице «Кот» шестерни приводят в движение простое на вид, но весьма хитроумное устройство – дробильню: во вращающуюся огромную дубовую бадью с большой высоты поочередно падают страшного вида песты с острыми ножами (как у гильотины). Они дробят цветную щепу (красное дерево из Бразилии, синее – из Мексики, желтое – из Вест-Индии). Размочаленные щепки проваливаюся через сито вниз в закрепленные на том же гигантском валу многотонные каменные жернова. Жернова, скрипя и чмокая, растирают цветные щепки в порошек. Ярко-красная струйка сухой краски непрерывно скользит из-под жернова по каменному желобку в бочку. Так, вероятно, растирали и в Петербурге краски, охру, а также мел, свинцовые белила, порох.

По темной, скрипучей лестнице поднимаешься на «хоры» (русская терминология) амбара, открываешь дверь, выходишь на крышу – и сразу же глаза слепит солнце, тугой ветер Северного моря заполняет грудь. Полное ощущение, что ты вышел на палубу парусника! Наверху, почти задевая наши головы, скрипя и подрагивая, быстро вращаются белоснежные крылья мельницы. Они удивительно похожи на паруса: к деревянному каркасу крыла, как к реям и стеньгам, прочно прикреплены просоленые ветром длинные парусиновые полотнища. Ветер с моря туго надувает их, и к шуму и скрипу дерева примешивается тонкий посвист ветра. (В одном из докладов производителя работ в Канцелярию от строений 23 января 1723 г. написано, что «пилование дубу и соснового лесу, когда бывают погоды (т. е. ветер. – Е. А.) пильные мельницы не пилуют, понеже парусы на крыльях обветчали, также и струментов смазывать нечем»[313].)

Побродив по «палубе» «Кота», вдруг находишь еще одно поразительное сходство мельницы с идущим под крутым ветром парусником. Оказывается, вся огромная деревянная постройка с крутящимися «парусами», что стоит на каменном амбаре, прикреплена морскими пеньковыми канатами к чугунным столбикам – кнехтам, стоящим по всему периметру неподвижной «палубы» – крыши амбара. Подтягивая эти канаты-растяжки можно развернуть всю вращающуюся махину в ту сторону, откуда дует ветер! Правда, раньше следует получить так называемый «Ветряной контракт» и заплатить древний налог мельников «за захват ветра»! Впрочем, хозяин «Кота» получил «Ветряной контракт» еще в 1646 г.!

Целыми «семействами» такие же пильные мельницы стояли в разных местах Петербурга – на Охте, по берегам Ижоры и Большой Невы. С 1705 г. их можно было видеть на Стрелке Васильевского острова. О строительстве первой из лесопильных мельниц на Стрелке 11 июня 1705 г. Ульян Сенявин сообщал Меншикову, в сентябре он докладывал о закладке второй[314]. На плане острова 1714 г. Лепинасса их видно не менее пяти[315]. В 1716 г. из-за новых планов застройки острова мельницы перенесли к устью Мойки[316]. С начала 1720-х гг. ветряные мельницы начали строить «на взморье», в основном с Адмиралтейской стороны, вероятно, там, где был самый сильный ветер[317]. В 1724 г. была построена мельница и на одном из бастионов Петропавловской крепости. Комендант Я. Бахмеотов просил Сенявина прислать «к нам в гварнизон такого мастера, которой бы мог у нас в гварнизоне к ветряной мелнице на мелничные крылья положить на них парусы…»[318].

Мельницы поставляли в город брус и пилованные доски. Мощные бревна (так называемые «кряжи») распиливали на 3–5 толстых досок. В 1720 г. с лесопилки на Охте сообщали, что из четырех сосновых кряжей сделано 26 двухдюймовых (т. е. толщиной 5,1 см) досок, а всего из 143 бревен получилось 522 доски «разных мер», иначе говоря, из бревна выходило в среднем 3,6 доски. Впрочем, бывало, что из бревна напиливали и по пять досок[319].

Более толстые доски резали из дубовых бревен. Они шли как на верфи, так и на строительство зданий. Так, из десяти дубовых кряжей напилили 20 досок толщиной в 10 дюймов (25 см), шириной 18 дюймов (61 см)[320]. Для строительства требовались и так называемые «топорные доски», т. е. сделанные из бревна, расколотого с помощью клиньев и топора. Из одного бревна выходило в лучшем случае две-три толстые доски толщиной в 6 и более дюймов (15,2 см)[321]. Такие доски шли на крыши и купола церквей[322].

Лес и готовые пиломатериалы хранили в «стопах» в разных местах по берегам рек. Лесных складов более всего было на Охте, возле бывшего Ниеншанца, или, как тогда говорили, «на Канцевской стороне по берегу Невы-реки» («Канцами», напомню, русские называли Ниен, Ниеншанц). Здесь же разбивали пришедшие с верховьев Невы «староманирные» барки, доски с них шли на стройки, здесь же работало, как уже сказано выше, множество пильных ветряных мельниц[323]. Привезенного строительного леса в Петербурге хранилось много. Во время ночной бури и наводнения 5 ноября 1721 г. бревна, пригнанные для Адмиралтейства, разнесло на огромном пространстве «от Питергофа и до Ранимбома и далее по морскому берегу, также и по другую сторону от Черной речки по Выборской стороне до Московских таборов, с Васильевского острова до Прешпективной»[324], в общем – по всей акватории Невы и Финского залива.

«Петро-камень, Петро-град»

Стройка на Неве особенно нуждалась в камне. Забавно, что «Петр» переводится как «камень», торжественный кант в честь победы над шведами это обыгрывал. Он начинается словами: «Петро-камень, Петро – град, А швед вопиет…» В жизни же камня как раз и не хватало! В 1714 г. был введен особый налог, действовавший более полувека: с каждого приезжающего посуху на заставе взимали по три камня общим весом 5 фунтов (2 кг), а с каждого приплывающего по воде – еще больше: три камня на 10–30 фунтов (4–12 кг). Чтобы камня хватало только для Петербурга, в том же году по всей стране запретили каменное строительство[325]. Естественно, камня от этого в Петербурге больше не стало, но зато там прибавилось каменщиков – отныне нигде, кроме новой столицы, они не могли найти для себя работу.

Под Тосно, «в Путиловшине» (у Ладоги), под Ропшей и в других карьерах были устроены «каменные ломки», где добывали («ломали») строительный «плитный» камень («ломаной ноздреватой камень»), который шел на стройку в виде толстых плит – блоков – или щебня. Там же добывали более твердый «дикий камень». Технология добычи была непростой. Обычно каменные плиты расчищали от попутных пород – глин, рыхлого песчаника и известняка и затем «выкалывали» из монолита с помощью особых инструментов: «железного кулака», кувалд и клиньев[326].

Добытый мелкий камень и плиты мерили: вывезя из карьера, «клали в кубические сажени»[327]. Потом материал переносили из каменоломен к берегу ближайшей судоходной реки, грузили на плоскодонные суда и везли прямо к месту работ. «Каменный подрядчик» плитного камня к зданию Двенадцати коллегий обещался в договоре с Канцелярией от строений подвозить камень с реки Тосно на судах «своими работными людьми и из судов выгружать… от берега носить, и класть в десяти саженях в кубическую сажень». Каждая кубическая сажень (а для меры материала был особый «подмастерье у счисления земли кубических сажен»[328]) обходилась казне в 10 рублей 10 алтын[329]. Щебень шел главным образом на бутование («бутку») с известью, как в основу фундаментов, так и на укрепление почвы. После осеннего 1721 г. наводнения вода подмыла почву вокруг стен Аудиенц-каморы в Здании канцелярий на Троицкой площади, и было приказано этот «осып» «нагатить бутом»[330].

Отступление:

Охота на «дикаря» из палеозойской эры

Большая часть разработок камня, шедшего на строительство Петербурга, – это известняковые карьеры. Известняк этот относится к горным породам палеозойской эры, т. е. образовался 260–600 млн лет назад. При этом напомню школьный курс: палеозойская эра состоит из шести периодов, а каждый тянулся по 30–70 млн лет. Что есть 300 лет истории Петербурга в этой бесконечной веренице миллионов лет?!

Конкретно строителей юного града в начале XVIII в. интересовал ордовикский период, продолжительность которого составляла 60 млн лет. Ордовик (как еще его называют геологи, «О») оставил после себя замечательный песчаник, известняк, доломиты, глины и даже горючие сланцы. Большинство из этих минералов выходит на поверхность южнее Петербурга, где огромный геологический массив – Ордовикское плато – вдруг обрывается уступом. Этот 30–50-метровый обрыв тянется через всю современную Ленинградскую область и Эстонию, от реки Сяси до порта Палтиски на Балтике, и называется Балтийско-Ладожский глинт (это довольно редкое в нашем языке и пришедшее от датчан слово: glint – обрыв, уступ, утес)[331]. На своем пути этот глинт-обрыв пересекают несколько знакомых нам рек и речек: Копорка, Ижора, Тосно, Поповка, Лава, Саблинка и др. Воды этих и других рек способствовали, как говорят геологи, «обнажению горных пород» ордовика. Тут и начинались выработки для молодого Петербурга.

Из известняков более всего ценился глауконитовый известняк. Если я скажу, что глауконит – это голубовато-зеленоватый минерал, относящийся к «группе гидрослюд подкласса слоистых силикатов», то для большей части читателей – профанов в геологии – это ни о чем не скажет. Больше скажут термины «дикий камень», «дикарь». Так с древних времен называли глауконитовые известняки, прочные, массивные, поддающиеся обработке. Именно их и добывали в Путиловском, Тосненском, Ропшинском и других месторождениях при Петре I и везли в город. Они и шли в фундаменты, для основания цоколей колонн, ими облицовывали здания. И сейчас их слои толщиной до полутора метров можно видеть на берегах реки Тосны у поселка Ульяновка. Вдоль реки Славянка залегает шестиметровый слой глауконитового известняка и т. д.[332]

Кроме глауконита при строительстве использовали знаменитый «мячковский камень» – белый известняк, пласты которого тянутся от Рязани до Архангельска, в том числе в бассейне реки Онеги[333]. Этот особо стойкий известняк славился у древнерусских строителей и шел на строительство знаменитых соборов Владимира, Суздаля, Юрьева-Польского и, конечно, Москвы – ведь Мячково, давшее название известняку, находилось на берегу Москвы-реки. Точно известно, что он применялся для сооружений в Петергофе. В 1719 г. какие-то галереи там тесали из «мячковского камня»[334], хотя везти его могли и с Онеги.

В ожидании «Сусанны» с кирпичом

Производство кирпича по голландской методе развивалось в окрестностях города, преимущественно там, где залегали нужные для этого дела глины, а также были вода и топливо для обжига (Тосно, Шлиссельбург, Стрельна, Мартышкино, Петергоф и др.). Часто упоминаются «Новые кирпичные заводы», которые находились по Неве «за Канцами», т. е. выше Охты. Они выпускали сотни тысяч штук кирпича в год несколько видов – красный, «железного вида» и «белый печной»[335]. Весной 1719 г. ведение над всеми кирпичными заводами было передано голландцу Тимофею Фонармусу, ставшему, согласно указу Петра I, «инспектором заводов». Сделали это для того, чтобы увеличить объем выпуска кирпича.

Перед Фонармусом была поставлена задача: в 1719 г. изготовить 3 млн штук кирпича и 1,5 млн штук черепицы, а в 1720 г. увеличить эти объемы соответственно до 12 млн и 3 млн штук в год.[336] Фонармус с таким заданием не справился, хотя выпуск кирпича и увеличил. По данным на 1721 г., на кирпичных заводах вокруг Петербурга обожженного кирпича затоговлено к вывозу 2 883 тыс. штук, а сырого для обжига лежит еще больше – 3,7 млн штук. И тем не менее кирпича на стройки не хватало – только миллион штук требовался на переделку Государева бастиона в Петропавловской крепости, полмиллиона нужно было на складывание стен Петропавловского собора. Столько же ушло на Госпиталь на Выборгской стороне и т. д. Словом, всего в 1721 г. требовалось 10,5 млн штук кирпича.

Возможно, поэтому в феврале 1721 г. Петр распорядился «поставить из Галандии на караблях будущим летним временем кирпичю крепкого два миллиона, черепицы самой хорошой для крышки домов Е.ц.в. двести тысяч». В том же году голландский корабль «Сусанна» доставил в Петербург первую партию желтого кирпича (40 тыс. штук)[337].

Однако я сомневаюсь, чтобы на кораблях из Голландии было привезено за короткий срок два миллиона штук кирпича. По-видимому, к середине 1720-х гг. свое кирпичное дело наладилось. Для строительства здания Двенадцати коллегий в 1724 г. было заготовлено 6 177 840 кирпичей трех сортов[338]. Этот голландский кирпич кое-где сохранился и до сих пор – его узкие полосы мы можем видеть в стенах даже перестроенных позже зданий Петербурга.

На кирпичных заводах делали также «кривую черепицу… по галанскому маниру», или «черепицу желобастую», которая шла на углы крыш[339]. На заводах Фонармуса наладили и производство нескольких видов изразцов («образцы», или «обрасцы»): белые, зеленые и «живописные»[340]. Так как кирпич клали на извести, то и ее требовалось для строительства очень много, и это вызвало расширение ее производства в окрестностях города. Традиционно известь доставляли в бочках с мест известного жжения (Пудожские известковые заводы под командой Евсея Савинкова) на судах прямо к месту стройки[341] и там готовили к использованию («известь творили»).

Время бить сваи

Итак, основные стройматериалы мы «собрали», подрядчиков наняли, теперь за работу! Для того чтобы построить дом где-нибудь под Москвой, в землю вкапывали столбы или подводили под углы валуны. В Петербурге, если почва позволяла, то обычно применяли совершенно иную технику строительства. В выкопанные рвы по периметру здания укладывали фундамент из толстого известняка – плитного камня, на котором и начинали выводить кирпичные стены[342].

Но часто так делать было просто невозможно. Каждая мало-мальская стройка в Петербурге требовала в десятки раз больше усилий, материалов и денег, чем в Центральной России. Даже если не нужно было возводить плотину из свай и земли, чтобы осушить определенный под застройку жителю участок, то все равно требовалось основательное укрепление почвы под фундамент с помощью свай, плитного камня, подсыпки и утрамбовки земли и других операций, с которыми в собственно России строители даже не были знакомы.

Сваи стали чуть ли не главным символом строительства петровского Петербурга, что и не мудрено – сколько сотен тысяч штук их забито в его землю, мы даже сосчитать не можем! «Время бить сваи» (именно так писали в то время! – Е. А.) наступало с морозами. Сваи загоняли в землю огромными копрами («казенными бабами») прямо со льда – летом на болотистой почве такие работы были очень трудны. Самый популярный «припев» царских указов об этом таков: «И чтоб те сваи побить всеконечно нынешним зимнем временем, не упуская удобного времени… а летним временем в тех местах сваи бить будет с немалою трудностию», или «Ежели пропустят морозы, то целой год время потеряют»[343].

Взявшись за толстый (трехдюймовый[344]) морской канат, 10–25 человек (при битье свай под здание Двенадцати коллегий к 10 копрам приписывали 250 человек[345]) поднимали хопер с помощью блока наверх сооружения из бревен и оттуда сбрасывали вниз на сваю. Хопер – длинное, толстое бревно – был «окован железом», на сваю же надевали «ступу» – оголовок, чтобы не размочалить ее раньше времени[346]. Для уменьшения трения направляющую вертикальную поверхность и хопер мазали говяжьим салом или мелом – вот почему среди стройматериалов так часто упоминалось сало «на смаску хопров»[347].

Сваи были двух видов: круглые и пазовые длиной 3–6 саженей (6,4–12,8 м). Самые длинные сваи были и самые толстые – по 11–14 дюймов (28–35,6 см). Чаще всего упоминаются трехсаженные сваи толщиной 3–6 дюймов (7,6–15,2 см)[348]. Круглые сваи – обыкновенные обтесанные бревна – забивали в центре будущего сооружения, пазовые же сваи (такая свая имела с одной стороны паз, а с другой – выступ, тогда так и говорили: «тесать и пазить сваи») били по краям, в виде каре. Но известно, что пазовые сваи порой забивали и сплошь, как круглые. Но они плотнее круглых прилегали друг к другу и, забитые так единым массивом, образовывали довольно устойчивую поверхность, на которой и возводили каменный фундамент[349]. Обычно сваи забивали в землю не полностью, на поверхности оставляли половину длины сваи, а то и больше. В пространство между сваями до их верхней части закладывали фашины (связанные пучки прутьев) и насыпали гравий, глину, песок. Так поднимали и уплотняли уровень почвы.

Число свай, вбитых в землю Петербурга, должно исчисляться десятками тысяч. Только в 1724 г. под фундамент здания Двенадцати коллегий было «набито» 2 910 свай, да еще оставалось забить 876 свай[350]. Из переписки чиновников видно, что часть здания располагалась на «самом грязном болотном месте», и пришлось бить «паженные сплошные сваи», т. е. сваи забивали сплошным массивом. Из распоряжений за март 1722 г. архитектора ван Звидена, который строил на Котлине пороховой магазин, можно представить себе грандиозную картину сооружения свайной основы для фундамента. На стройку завезли 6280 свай. Они были забиты прямо в воду так, чтобы «было сверх каждой сваи воды фута на полтара или на два». На этих сваях укрепляли связывающие их брусья. На брусья опускали специальные ящики, которые делали из 2–4 дюймовых досок. Поверх этих ящиков, наполненных землей или камнем, сооружался каменный фундамент[351].

Существовал и другой способ подготовки основы для фундамента – ящики опускали прямо в воду, обычно на мелководье, и заполняли камнями. Мастер ван Болес в 1720 г. писал о такой операции: «Зделать ящиками, спустить в воду… а выше воды выбутить плитным же камнем в аршин и побить паженныя сваи» по всему периметру будущего здания[352].

Фахверк сиречь мазанка

Все понимали, что самые надежные, теплые и красивые дома получаются из камня. Роскошен был дворец Меншикова на Васильевском, хорош был Летний дворец Петра, неплох, а с годами усилиями Трезини, Маттарнови, Растрелли все улучшался Зимний дом государя. Но каменная стройка казалась царю долгой, материалы привозили издалека, многим людям каменный дом был не по карману. Поэтому Петр ухватился за способ строительства, который он и его сподвижники видели в Западной Европе. Речь идет о фахверковом, или, по-русски, мазанковом строительстве.

Фахверковое строительство считалось в то время передовым по сравнению с деревянным. О фахверковом строительстве («прусском новом буданке» – так его тогда называли) говорит указ Петра от 4 апреля 1714 г., который предписывает в Петербурге «деревянного строения не строить, а строить мазанки». Чуть позже, в другом указе о строительстве здания канцелярий, сказано, что следует «построить шесть канцелярий прусским новым буданком против чертежа архитекта… Трезина, который он объявил… Длиною каждая по 11, поперек по 8 сажен»[353].

Фахверк – слово немецкое: Fach – панель, секция, и Werk – система, способ. Главное в фахверковом строительстве было, как тогда говорили, «обрешетить», т. е. связать вертикально поставленные в землю, точнее в каменную основу, бревна системой брусьев и брусков: стоек, балок и раскосов. Возникший таким образом каркас назывался «решеткой»[354]. Стена дома и вправду походила бы на решетку, если бы на этом строительство и закончилось. Но с этого оно как раз только и начиналось. Снизу по периметру будущей постройки, стены которой состояли из «решеток», начинали выкладывать кирпичный или бутовый фундамент, а пространство между стойкам и раскосами заполняли глиной или кирпичом[355]. После этого отверстия и пазы («падины») замазывали и выравнивали раствором серой извести, белили или расписывали под кирпич[356]. Образцовый мазанковый дом был построен Петром I возле Петровского моста, а второй стоял на Васильевском острове[357].

Отступление:

Ах, фахверки, ах, фахверки!

Те, кому довелось побывать в немецких, голландских, французских городах и городках, навсегда запомнились эти необычные для нашего глаза дома, даже целые кварталы островерхих, разноцветных фахверковых зданий. Белые, красные, желтые фасады этих домов причудливо «разбиты» балками и раскосами на ромбы, квадраты, треугольники, что придает всему дому и городскому пейзажу живописность и уют, особенно когда такой дом смотрится в воды тихого канала или реки. «Ребра» каркаса – все эти балки и раскосы – выкрашены в темный, черный или коричевый цвет, что особенно подчеркивает необычную геометрию фахверковых стен…

Глядя на все это яркое городское богатство и вспоминая историю нашего города, не я первый и последний вопрошаю: «А почему у нас нет такого?» Ведь почти сразу с рождением города начали строить фахверковые частные дома и казенные здания. Этот вид строительства пользовался особой любовью государя, строителя образцового здания типографии на Городовом острове. После этого Трезини фахверковым способом начал возводить здание мазанковых канцелярий на Троицкой площади и Почтового двора на Адмиралтейском острове (1714 г.), Госпиталя на Выборгской стороне (1716 г.), Главной аптеки (1722 г.) и многое другое[358].

Но по каким-то причинам фахверковое строительство угасло после смерти Петра, да еще и при нем некоторые фахверковые здания стали перестраивать в каменные. Наиболее яркий пример – здание Госпиталя на Выборгской. В 1716 г. его заложили в мазанковом варианте, а уже в 1720 г. Трезини стал перестраивать его в камне[359]. В чем же причина отхода от фахверка? Ведь Петру казалось, что фахверк позволит сэкономить материал, ускорит стройку, украсит город. Но не получилось! Как и в других случаях, жизнь оказалась непреклоннее воли Петра.

Думаю, что прежде всего фахверковые дома оказались холодными (вспомним, в Скандинавии таких домов почти нет!), стены их пропускали воду, промерзали. Не забудем, с какой поспешностью строили дома в Петербурге… Сохранилось описание, как делали фахверковую стену в упомянутом выше Госпитале: «…на готовые стойки прутом заплесть… подмазать глиною с лица и внутри»[360]. Вряд ли этот способ был пригоден в Петербурге. Словом, ненадежно, недолговечно, плохо. Да, вскоре ясно стало, что фахверк в Петербурге не нужен: богатые строили из камня, а бедные, как повелось с древности, из дерева…

Домостроительный комбинат имени Петра Великого

Как известно, Игорь Грабарь разбил историю застройки города на три этапа: вначале деревянный – до 1710 г., затем мазанковый, который тянулся примерно до начала 1720-х гг., а потом незаметно начался третий, полукаменный и каменный период[361]. Предложенная хронология застройки Петербурга, как отмечалось в литературе, не отличается точностью и содержит столько исключений, что может быть принята только как характеристика эволюции, принципа застройки города, когда на месте деревянных зданий строили мазанки, которые затем заменяли сооружениями из кирпича. Но общеизвестно, что даже в конце петровского периода наряду с каменными и мазанковыми зданиями возводили, используя вековой опыт русского народа, деревянные избы.

Вообще деревянное строительство имело на Руси длительную традицию. Возведение дома из дерева напоминало работу с деталями современного детского конструктора – сборка привезенного в разобранном виде сруба занимала у плотников два – три дня. Петру, спешившему поскорее возвести целый город, без деревянных построек на берегах Невы было никак не обойтись. Поэтому избы строили переселенцы на Московской стороне, на Охте и даже на Васильевском острове, где поначалу из дерева разрешалось возводить только флигели, сараи и нужники.

Более того, прибегнув к опыту традиционного деревянного зодчества, Петр впервые попытался начать массовое, типовое строительство жилья для простолюдинов-переселенцев. В 1720 г. был подписан указ о строительстве вдоль Невы на правом берегу («на Канцевской стороне») 500 изб «с сеньми» для мастеровых («вольных плотников») – переведенцев из России. Поначалу предполагалось построить 2 000 изб, но потом планы сократили вчетверо[362]. К апрелю 1722 г. закончили только 226 изб. После этого в Архангелогородской губернии был начат новый набор плотников, и к 1724 г. все 500 изб были построены. В них въехали 824 семьи переведенцев – предполагалось селить по две семьи в избу[363]. Примерно так же строились дома на Котлине под присмотром архитекторов и иноземных мастеров, следивших, как тогда говорили, за «архитектурой», т. е. за предписанными для Петербурга строительными нормами.

По некоторым документам той эпохи мы можем представить себе, каким был такой типовой дом. В 1733 г. подрядчик Иван Черняков обещал на месте обветшавших богаделен петровских времен «зделать… при святых церквях» шестнадцать новых изб по цене 89 руб. 50 коп. за каждую избу. Архитектор ван Болес предписал подрядчику основные размеры домов: длина и ширина – 4 сажени (8,4 м), сени – 3 сажени (6,3 м), высота потолков «в жилье – 10 футов», т. е. 4 м.

И далее ван Болес перечисляет все строительные операции, которые был обязан сделать подрядчик со своими бригадами плотников. Этот перечень – яркий исторический документ. Он позволяет представить нам и технику типового строительства, и рабочие термины каждой операции, и внутреннее устройство такого типового дома:

«Стены срубить и внутри вытесать и выскоблить гладко,

перекладины положить,

полы намостить пильным тесом,

потолки настлать пластинником (половинка бревна. – Е. А.),

стропила поставить,

кровлю покрыть гонтом на четыре ската,

окна прорубить,

косяки вставить,

оконные рамы с переплетом и стекла простые вставить в окна,

ставни и двери зделать,

лавки кругом и полати зделать и положить,

опечки срубить и нужники зделать,

и на ниских местах, где надлежит, под оные богадельни и сени сваи побить и подрубить, чтобы во оном строении полы были выше самой большой воды,

и ко всем дверям и окнам прибить надлежащие петли и крючки, також и скобы и прочее».

При этом подрядчик должен смотреть за качеством материала: чтобы на полы шли пильные доски «прямые и негнилые» длиной в 4 сажени (8,4 м), а толщиной в 3 дюйма (7,62 см). Особое внимание обращали на кладку печей. Их следовало обязательно делать «с фундаментом для опасности, чтоб великостию не подломило полов» (в домах более состоятельных людей печи делали «образцовые», т. е. изразцовые, из голландского изразца или местного, сделанного по голландскому рецепту). Сени должны быть «мшеные (т. е. проконопаченные мхом, был и другой вариант – «красная конопать, которую секут ис старых конат»[364]. – Е. А.), чтоб не наносило снегу», на чердаки вести лестницы в 16 ступеней «для открытия в трубах вьюшек», а «на кровлях [прорубать] слуховые окна для свету»[365].

Для петербургской архитектуры сразу же стало характерным именно типовое строительство, которое позволяло, по мысли Петра, быстро и без особых затрат построить целый город, да не один… В научной литературе довольно много написано об образцовых проектах типовых домов для петербуржцев разного достатка. Их разрабатывал Леблон, а более всего Трезини. Но при этом власти жестко не настаивали на строительстве именно таких домов, которые были изображены на «указных» чертежах-гравюрах («печатных образцовых рисунках»). Так, на гравюрах 1714 г. с изображением типовых домов был помещен текст: «А ежели кто пожелает дом себе лутчее построить, оному надлежит явитца у архитектора Тресина, истребовать рисунку, какого сам похочет. Также буде у кого самого лутчей рисунок есть, то оному надлежит тот рисунок объявить архитектору и потом против оного строитца»[366]. Естественно, что Трезини и его помощники ревниво рецензировали такие проекты, стараясь, чтобы они не очень далеко отходили от образца и чтобы было «все построено регулярно»[367].

Счастье жить под железной крышей

Прибывший в Петербург в 1736 г. датский моряк Педер фон Хавен записал, что «красивые каменные дома окрашены в желтый и белый цвет»[368]. Действительно, эти цвета наружной окраски встречались в петровском Петербурге чаще всего, хотя дома, выложенные кирпичом, оставляли и без штукатурки и окраски. Как бы то ни было, потребность в краске была большой. Ее привозили из-за границы и делали у себя, возможно так, как описано выше в отступлении о ветряной мельнице. Деревянные (не брусовые) дома обшивали досками и поверху красили суриком или разрисовывали «под кирпич». Стены в домах из бруса получались ровными (как мы это видим в Домике Петра Великого), и поэтому краску наносили прямо на брус. Обшивка досками стен была традиционна: в указе о строительстве зданий в Адмиралтействе Петр 30 августа 1705 г. требовал от Меншикова, чтобы «сараи обить досками так, как мельницы ветреныя обивают, доска на доску и у каждой доски нижний край обдорожить и потом писать красною краскою»[369].

Мазанковые здания с лица и изнутри обязательно «мазали» глиной, «подмазывали» известкой, делали зачистку пемзой, а потом красили в белый цвет. Белили и внешние стены домов. При массовом строительстве домов на Котлине в 1723 г. было предписано: «С лица выбелить и в тех домех внутри зделать штукаторную работу»[370]. Белилами «живописцы» (так называли в то время маляров) покрывали рамы и другие элементы здания – галереи, крыльца, перила и балясины лестниц[371]. Для работы на высоте, как и при кладке стен, так и во время малярных работ, использовали так называемый «подвязной лес», который скреплялся веревками[372].

Особо скажем о крышах. Красивы были дома, крытые красной черепицей волнообразного «галанского маниру». Так выглядело Здание канцелярий на Троицкой площади и даже многочисленные нужники канцелярий[373]. Как показали археологические раскопки, каждая черепица представляла собой лоток с отогнутым краем и имела выступ – «зуб», которым зацеплялась за край деревянной обрешетки крыши[374]. Состоятельные люди жили под железной кровлей, выкрашенной суриком (отсюда название некоторых петербургских мостов и палат как «Красных»)[375]. Железом были покрыты крыша Летнего дворца, дворца Меншикова. Интересно, что на окраску крыши дома Павла Ягужинского на Дворцовой набережной потребовалось 50 пудов (800 кг) сурика, два пуда мумии, 22 ведра конопляного масла, 2 ведра олифы, вина 5 ведер и 30 кистей «большой руки». Вино, т. е водку, за некоторым понятным исключением, использовали в качестве разбавителя краски. И все это, как сказано в документе, делалось для того, чтобы крыша генерал-прокурора была непременно выкрашена так же, «как выкрашена кровля на полатах светлейшего князя»[376], с которым Ягужинский во всем соперничал. Редко упоминается в документах свинцовая крыша. За 1729 г. известно донесение о работах в Большом дворце Петергофа («На Больших полатах свинцом все покрыто и упаяно»), ранее, в 1723 г., было отпущено 300 пудов свинца «для покрышки карниза» Большого грота в Летнем саду[377]. Примечательно, что «крыша купола» Госпиталя на Выборгской стороне была покрыта свинцом, хотя на саму крышу пошло 4000 листов «белого железа»[378].

Портрет героя на фоне города:

Неистовый генерал-прокурор Ягужинский

Как и многие «птенцы гнезда Петрова», Павел Иванович Ягужинский начал службу денщиком Петра Великого. Место денщика, чистившего до блеска царские сапоги, вообще было для многих началом блестящей карьеры. Аккуратный денщик, сын польского органиста, Ягужинский превратился со временем в капитана гвардии, исполнителя многих сложных поручений Петра за границей. При этом Ягужинский оставался домашним человеком в семье царя, был доверенным в его самых тайных делах, исполнял весьма щекотливые поручения. С 1718 г. начинается государственная карьера Ягужинского. Царь предписывает ему следить за ходом государственной реформы и за порядком в высшем правительственном органе – Сенате, членов которого царь уподоблял «торговкам, на базаре галдящим».

Наконец, в 1722 г. Петр назначил Ягужинского на невиданную ранее должность генерал-прокурора, главного контролера империи, «ока государева». Петр абсолютно доверял Ягужинскому: «Если Павел увидит что-то, – говаривал царь, – я узнаю истину с той же точностью, как если бы видел это сам». Ягужинский был человеком вспыльчивым и неуживчивым. Громогласный и решительный, часто нетрезвый, он не выбирал выражений и никого не щадил. Это как раз нравилось Петру, который сам мало считался с этикетом. Ягужинский умело поддерживал в глазах окружающих свой образ прямого и бесстрашного защитника законности и, в общем, как это ни странно, таким защитником и был. Сила его была не только в близости к царю, но в том, что Ягужинский не воровал и поэтому оказывался опасной белой вороной в толпе сереньких воров и воришек у трона.

Но больше всего он досаждал вору из воров – Меншикову, которого совсем не боялся и разоблачал с пеной у рта. Как только Петр умер, Меншиков и другие сановники лишили Ягужинского должности генерал-прокурора – кому же нужен на таком посту честный человек. Ягужинского отправили послом в Пруссию. Так была сломана карьера любимца Петра. Неудачно сложилась и его личная жизнь. По характеру Ягужинский был человек компанейский. Остроумный рассказчик, неутомимый танцор, он был бессменным маршалом петровских ассамблей, которыми правил легко и весело. Ягужинский был мужчина красивый и нравился женщинам. С нескрываемой любовью пишет о нем современница: «Его наружность прекрасна, черты лица неправильны, но очень величественны, живы и выразительны. Он высок и хорошо сложен. Манеры его небрежны и непринужденны… в нем столько естественного». Как выходец из низов он женился на богатом приданом. Но счастья не было – жена сошла с ума, и ее помешательство на эротической почве сделало жизнь Ягужинского невыносимой. Несколько лет он безуспешно добивался развода, но высшие церковные иерархи терпеть не могли громогласного разоблачителя пороков общества и долго не разводили супругов.

После смерти Петра Великого штоф с водкой стал главным утешителем и товарищем бывшего генерал-прокурора, а характер его испортился окончательно. Он стал вздорен и неуживчив, часто скандалил при императорском дворе. И когда в 1736 г. он умер, многие вздохнули с облегчением – уже никто публично не мог обозвать их ворами и ничтожествами.

Труд кровельщика был далек от нашего представления об этой шумной работе с деревянной киянкой. В те времена листы жести были небольшие, в «аршин квадратной» (т. е. 71 на 71 см)[379], и назывались «белое железо», или «доски железные, тонкие». Расчеты показывают, что листы были действительно тонкие – 0,7 мм (современные – 0,5 мм). В 1724 г. приглашенный из Швеции кровельный мастер – «покрывальщик кровель медью и железом Константин Генекрей» (он же «Констянтин Енекрей», Нeynecke) – для купола Исаакиевской церкви потребовал 2 000 таких «досок», «да для припоя железных и свинцовых досок семь тысяч», да четыре пары ножниц «для обрезывания железных досок»[380]. Из ведомости 1724 г. о приеме 4000 таких досок общим весом 640 пудов[381] следует, что каждый лист весил 2,5 кг. Листы вначале закрепляли (по-видимому, гвоздями) на деревянной основе крыши, а потом стыки их паяли прямо на крыше оловом, используя для припоя нашатырь. В решении Канцелярии от строений за 1722 г. мы читаем: «…четырех мельниц кровли верхи сверх тесу обить белым железом и спаять оловом». Плотники бригады Максима Васильева в 1724 г. работали «при строении Исакиевской церкви», «у тески брусков на кровлю под железные доски и у отдирки старой кровли пильного тесу»[382]. «Листовым железом» крыли купола церквей, фас, фланки и куртины Петропавловской крепости, в 1724 г. заново перекрывали Зимний дворец, причем было указано отправить двух «пояльщиков, понеже без них крышки крыть невозможно»[383]. Для устройства желобов для стока воды с крыши на дом Ягужинского в 1722 г. были отпущены «жесть двойная» и олово на пайку, а в Дальних Дубках желоба делали из свинца[384].

Купола и шпили с позолотой крыли иногда медными листами («медными золочеными досками»), причем золотили их еще на земле, а затем поднимали наверх. Обычно на золочение куполов и некоторых архитектурных деталей шло золото в виде книжечек «битого золота» – золотой фольги, которую раскатывали из червонцев. В 1721 г. мастеру Ягану Питерштейнибесу, взявшемуся сделать «золочение медных листов, которыми обивать куполы и шпиц» Петропавловского собора, выдали из казны 1500 червонцев[385]. Впрочем, никакие крыши в Петербурге не были надежны. Один из гостей богатого дома князя Кантемира, наслаждаясь обедом, вдруг заметил, что его платье с одной стороны сверху донизу мокро. Это накопившаяся на крыше вода нашла себе ход и залила парадное платье расстроенного гостя[386].

Люди победнее Меншикова, Ягужинского или Кантемира жили в домах, крытых потемневшей на воздухе дранкой («дранью»), гонтом (парными дощечками[387]), а чаще белой берестой, которая отлично защищала от дождя, но не от пожара. Свежо ободранную бересту укладывали в несколько слоев по дощатой основе, и с течением времени береста сливалась, «сплачивалась» так, что образовывала сплошное водонепроницаемое покрытие. В документах петровского времени есть упоминания, что стыки берестяных полос заливали смолой[388]. Гонтом крыли и казенные здания – в 1723 г. «на крышку» Госпиталя на Выборгской отпустили 50 тыс. пар гонта, для Домика Петра на Городовой стороне – 6 тыс. пар, а для кожевенных заводов – 5 750 пар[389].

Был и другой дешевый способ кровли. Из описания сараев Пороховых заводов, стоявших на Петербургском острове, видно, что эти сараи, в которых хранился порох, были покрыты «тесом в одну тесницу и на швах положены драницы». По-видимому, дранью крыли и другие подсобные помещения, однако тут оказалось, что деревянные крыши протекали, порох подмокал, и сараи вскоре «убили» железом[390].

Впрочем, власти, как и в истории с деревянным строительством домов, были непоследовательны. С одной стороны, жестокими указами они запрещали крыть дома тесом и дранью (об этом указ 1711 г.[391]), но, с другой стороны, воспрепятствовать этому не могли – не каждый мог купить предписанную им черепицу или гонт. Впрочем, от летящих с пожарищ углей и головешек хорошо спасал рекомендованный в указах дерн. В хорошую погоду дерновые крыши многих домов напоминали зеленую лужайку – в то время было принято поверх бересты класть аккуратно срезанные пласты дерна, которые быстро срастались и придавали городским крышам яркий и свежий изумрудный цвет.

Отступление:

Крыши-«лужки»

Теперь такие крыши можно увидеть на старинных сараях и домах только в дальних урочищах Норвегии. При этом не следует думать, что «лужки» на крыше напоминают стриженные ровные газоны. Никто, естественно, стрижкой «лужаек» не занимается, и издали берестяные крыши с дерном напоминают лохматые, нечесаные головы лесовика из мультфильма – стебли травы разной «кудрявости» придают крышам этим необыкновенно забавный, «взлохмаченный» вид, как и торчащие из копны «волос» ромашки. А первая желтизна осени кажется «сединой» в этих кудрях…

Стены «сштукатурят», а картины «ставят»

Внутренние работы в новых домах вели не только летом, но и зимой, для чего помещение отапливали особыми чугунными печами (так было при строительстве Большого Петергофского дворца)[392]. Такие работы, как всегда, были трудоемки, особенно если шла речь о царских покоях. «Окошечные рамы» делали из дуба, окна с мелкой голландской растекловкой «столярным добрым мастерством» творил «оконничник Каспар Блек»[393]. Их красили также белой краской. Наличники, как в Домике Петра I, могли быть декоративные (цветы и листья)[394]. Стекла в окнах чаще были «простые», а иногда и цветные или с оттенком коричневого цвета или синевы. Такое стекло называлось «лунное», и его делали таким образом: выдували в шар, а затем он «путем вращания превращался в диск. Из такого диска с характерной радиально-концентрической волнистостью и вырезали прямоугольники для остекления»[395]. Для закрепления стекол в рамах использовали свинцовые переплеты – держатели, а также замазку из белил, скипидара и конопляного масла[396].

В богатых домах на дверях из дуба ставили «петли дверные голанские выгибные»[397], в прочих же обходились поделками отечественных слесарей и кузнецов. Полы и потолки были двойные – на нижний «черный» пол подсыпали землю, сверху же, над потолком, «набивали глину»[398]. Нельзя сказать, что в Петербурге сразу же утвердился паркет. Обычно на полы шли толстые пильные или топорные сосновые доски, иногда те, что использовались на кораблях (они назывались: «тес судовой на полы и потолки»[399]). Из ведомости о поставке в 1723 г. досок для Второго Летнего дворца видно, что топорные доски были длиной три сажени (6,4 м), а толщиной в 3 или 4 дюйма (7,6 и 9,2 см)[400].

Паркетные полы не были в традициях Голландии, на которую ориентировался Петр. Это можно понять, побывав во дворце Хет-Лоо – резиденции Вильгельма III под Утрехтом. Здесь Петр познакомился со знаменитым штатгалтером Соединенных Голландских штатов и английским королем. Полы Хет-Лоо – как палуба корабля: широкие некрашеные половицы, лишь кое-где ковры, все сурово и аскетично.

В домах и во дворцах Петербурга полы и стены нередко обивали красным, серым и зеленым (обычно мундирным) сукном. Так, в 1721 г. Берхгольц видел спальню князя Кантемира, стены которой были обиты красным сукном, а на полу лежали зеленые половики[401]. Впрочем, все же известны данные и о паркете. О «Новых палатах» в Летнем саду в 1722 г. сказано, что там «делают полы наборные в пятнадцати палатах… против показанной модели»[402]. А из указов Екатерины I за 1725 г. о доделке нового Летнего дворца следует, что в спальне пол был выложен «марморовыми плитками»[403].

Потолки подбивали тесом и обмазывали глиной (или «глиной с пенькою»[404]), известью и затем штукатурили, украшали лепным декором – алебастровыми и гипсовыми «штуками» в виде лепных «клейм», орнаментов и различных профилей, для которых итальянские мастера штукатурного дела А. Квадри и И. Росси использовали лучший тогда «гибс рижский»[405]. Оштукатуривание было одним из непременных условий противопожарной безопасности. Но некоторые владельцы этим пренебрегали, и тогда при описании петербургского дома 1720 г. встречается пометка: «во всех жильях потолки подбиты тесом»[406].

Потолки также обтягивали («подбивали») холстом, который белили мелом или красили в белый цвет. В богатых домах и в царских покоях на холсте делали живописные композиции в виде летящих в густых облаках богов, богинь и розовых купидонов. Стены обычно «сштукаторы» штукатурили алебастром, предварительно набив на стены рейки («дранницы двухсаженные») или какие-то особые обручи[407]. В богатых домах холстом обивали также мыльни (бани) и нужники[408], а бедняки последние удобства возводили из простого теса или вообще располагали их на вольном воздухе, в огороде.

Поверх штукатурки прибивали мелкими железными гвоздями тканые или кожаные обои (обычно тисненые и иногда – с золочением) или пеструю набойку, сукно, вешали также шпалеры и восточные ковры (точнее про эту операцию писали: «…полаты обшивали шпалеры»[409]). Гвоздей уходило очень много. В 1719 г. лавочнику И. Рудакову было заплачено за 20 000 железных гвоздей «для прибивки обоев в комнатах царевен в Зимнем доме»[410]. Иногда стены расписывали масляными красками под мрамор или орех. Очень редко стены и даже потолок покрывали изразцами (как во дворце Меншикова) или украшали резными дубовыми панелями работы французского кудесника резчика Пино (смотри снова Кабинет Петра I в Большом дворце Петергофа). Подобную роскошь, правда в ореховом варианте, мог позволить себе только А.Д. Меншиков.

То же можно сказать и об украшении палат богатыми занавесями и шпалерами. В июле 1719 г. французскому вышивальщику Рокинару заплатили за работу золотом и серебром, точнее «за переправку у кровати аглинской бархатной трех корон… а именно вышил по рисунку золотом и серебром»[411]. Вполне возможно, что Рокинар переделывал английские символы верховной власти в российские. Особое место в украшении богатого дома составляли живописные панно и картины. Их привозили из-за границы (особенно в Италии и Голландии[412]) или писали художники, жившие в Петербурге. Они делали все плафонные полотна («на потолок картину живописным мастерством»[413]), которые заказывали обычно под определенный размер. Сохранились данные о таких работах в царских дворцах художников Каравакка, Тарсиа, Георга Гзеля, написавшего в Летний дворец Екатерины Алексеевны «в одну полату на потолок картину». Такой плафон укрепляли к потолку в подрамнике. Во дворце Меншикова под плафоном работы Пильмана была обнаружена композиция «Рыцарь Победитель», написанная темперой по штукатурке[414]. Лучшие «персонные мастера» во главе с Иваном Никитиным писали портреты членов царской семьи, а Иван Одольский в 1719 г. делал позолоту на рамы «к персонам их величеств»[415]. Зеркала, портреты и прочие картины «ставили на стены», для чего прибивали бруски и сверху спускали тонкие веревки, «которыми зеркала подцепляют»[416]. Осенью 1725 г. Одольский получил задание «написать четыре персоны, а именно: князь-папы, Строева, господина Нелединского, господина Ржевского, малого Бахуса, которой живет в Доме Ея императорского величества». Нужно думать, что речь идет о серии близких императрице-вакханке персон, портреты которых она хотела иметь, подобно тому, как Петр некогда заказал знаменитую «преображенскую серию» портретов. Одольский в своем доношении канцеляриям просил отпустить ему краски. Перечень их может представить для читателя-художника интерес: «белил добрых десять фунт, шифер венсу, вохры светлой, умры, вохры темной, шишгею светлого, кости зженой, бакану виницейского, киновари, лазори белахской, джалона, масло маковое, масло конопляное, кистей харковых (т. е. из шерсти хорька. – Е. А.) и щетинных»[417].

Живопись для домов богатых петербуржцев везли со всей Европы, особенно из Италии, Франции, Голландии. Зачинателем этой моды стал Петр, большой любитель украшать свои дворцы картинами. Ему следовали и другие. Берхгольц описывает дом П.А. Толстого, на стенах комнат которого он увидел картины – одну, изображающую какого-то русского святого, а другую – «нагую женщину». При этом Толстой заметил, что Берхгольц и его товарищи оказались очень глазасты – «сотни лиц, бывающие у него, вовсе не видят этой обнаженной фигуры, которая нарочно помещена в темный угол»[418]. (Вспоминается знаменитая фраза боярина, героя фильма «Как царь Петр арапа женил» «Неси толстомясую!», увидевшего, что к дому подъехал сам царь – любитель обнаженной натуры, изображение которой боярин обычно прятал подальше от глаз правоверных христиан.) Кое-где в убранстве домов сверкало и золото – эпоха пышного елизаветинского барокко еще не пришла. В царских покоях золотили дверные замки, шпалерные гвозди, а также гвозди на переносных нужниках[419].

Словом, время шло, глаза боялись, а руки делали. Петербург строился. Буквально за два десятилетия на пустом месте вырос город, необычный для России, непохожий ни на русские, ни на западные города.

Глава 4

Прогулки по петровскому Петербургу

Прогулка первая: по Заячьему острову

Петербург с высоты птичьего полета

Если бы мы увидели город в 1720-х гг. с высоты, например, колокольни-башни Петропавловского собора, то перед нами открылась бы живописная картина. Несмотря на разбросанность города, его современные очертания сверху угадывались – их уже наметила жизнь. Там, за широкой, напоминавшей англичанам Темзу Невой парадной «фасадой» стояли красивые дома знати вдоль Дворцовой набережной – фасад Петербурга, империи. Слева мы увидели бы обширный Царицын луг с выдвинутым к берегу двухэтажным с галереями Почтовым двором – местом публичных приемов, каналы, некоторые из которых теперь исчезли, как исчезли гаванец у Летнего дворца или Красный канал, который шел вдоль Царского луга. Одновременно наши глаза не нашли бы Екатерининского канала (позже почему-то имени Грибоедова) – он был прокопан лишь при Екатерине II.

Левее Почтового двора качались на ветру деревья любимого «огорода» Петра Великого – его Летнего сада. Дальше дымил печами Литейный двор, спускали в Фонтанку буера с Партикулярного двора – верфи малотоннажных судов. На правом берегу построек было больше всего – виднелись крыши солдатских слобод, оживление царило на Троицкой площади: у Гостиного двора, у Троицкой церкви, в порту у причалов. Здесь разгружались корабли, пришедшие со всей Европы. Троицкая набережная и кварталы вокруг нее шумом своим напоминали иностранцам живописные торговые набережные Стамбула. Направо перед глазами разворачивался Васильевский остров. Он казался зеленой громадой, был покрыт густыми лесами.

Панорама Невы. Вид от Петропавловской крепости. 1726–1735 гг.

Самой оживленной частью острова были Стрелка и несколько первых линий. Все же остальное сверху выглядело сплошным массивом леса с несколькими пробитыми сквозь его толщу просеками. А дальше на западе глаз видел зеленоватую воду залива, постройки Кронштадта, Петергофа, паруса идущих к Петербургу кораблей…

Увидев такую же длинную прямую просеку, уходящую с Адмиралтейского острова к Фонтанке, мы, конечно, догадались бы, что это и есть «Першпектива» (в других документах «Прешпектива», «Преспективная дорога»[420]), будущий Невский проспект. Просека была прорублена в 1713 г. и служила главным въездом в город, что придавало такому въезду необычайный вид. Голштинский придворный Ф.В. Берхгольц, прибывший в Петербург в июне 1721 г., писал: «Мы въехали в длинную и широкую аллею, вымощенную камнем и по справедливости названную проспектом потому, что конца ее почти не видно. Она проложена только за несколько лет и исключительно руками пленных шведов». Он же писал, что она выложена камнем, а по бокам растут деревья – березы, уточняли некоторые[421]. Первое название будущего Невского впервые встречается на французском плане Н. де Фора 1717 г., на что обратила внимание в своей диссертации Т.А. Базарова. Будущий Невский упоминается как «большая дорога из города к монастырю»[422]. Потом появилось известное название «Прешпектива», или «Большая прешпективная», а с 1738 г. она стала называться «Невской прешпективой», а потом уже и Невским проспектом. А вообще леса и болота подступали к современному центру Петербурга со всех сторон – город кончался уже за Мойкой, по Фонтанке в 1718–1824 гг. раздавали участки под дачи и в зарослях по ее берегам охотились на уток. «Прешпектива» за Аничковым мостом тянулась до старой Новгородской дороги (совр. Лиговка). Ее начали благоустраивать (осушать и засаживать березами) лишь в 1721–1724 гг.

«Голландское детство» Петербурга, или «Петербург будет другой Амстердам»

Если взглянуть на молодой город «в профиль», рассмотреть городский абрис, то его можно смело назвать «голландским». Это мы можем заметить, если вглядимся в задние планы гравюр А.Ф. Зубова с видами Петербурга 1717 г. Там, вдали за стоящими на переднем плане красивыми зданиями, повсюду виднеются типично голландские шпили – шпицы, на которых развиваются гюйсы и флаги, как это до сих пор можно видеть в Голландии. А.И. Богданов насчитал в Петербурге середины ХVIII в. не менее 50 шпицев! На гравюрах можно также увидеть, что большинство разводных мостов сделаны с голландскими, напоминающими склонившихся аистов противовесами, которые выкрашены белилами[423], как это делают в Голландии до сих пор, что и неудивительно – почти все их построил голландский мастер Герман ван Болес. Они довольно долго сохранялись в Петербурге, но в начале XIX в. казались старомодными. Видевший такие мосты, переброшенные через рвы Адмиралтейской крепости в 1802 г., мемуарист писал: «…Подъемные мосты в голландском, простом и не рассчитанном на изящество вкусе»[424].

Эту «голландскую картину» дополнял звон голландских курантов на церквях, на Адмиралтействе, на колокольне Петропавловского собора. Припомним также и множество типично голландских мельниц, вращавших свои крылья не только на Стрелке Васильевского острова или на Охте, где было их целое скопление, но и в самых разных местах столицы, в том числе на бастионах Петропавловской крепости. Этим крепость походила на Амстердам, на бастионах которого в то время также стояли мельницы. Ветряные мельницы, которые строили голландцы, мололи муку, «терли» доски, «семент», порох, качали воду («водоливные мельницы»), хотя для этого чаще использовались специальные машины, приводимые в действие лошадиной силой.

В 1721 г. в Петергофе голландцы строили особую мельницу, «которая будет пиловать и поляровать мраморовой и всякой мяхкой камень, кроме дикого и крепкого камня»[425]. Голландцы Клас Яган Воп, Питер Дирк и другие с 1719 г. возводили бумажную мельницу в Екатерингофе, а другой мельничный мастер Вильям Ковеновен – мучные мельницы на бастионах Петропавловской крепости[426]. В Екатерингофе и в других местах голландцы строили водоподъемные мельницы для осушения почвы. На пороховых мельницах на Городовом острове голландские мастера на выписанных «голландских пороховых камнях» крутили русский порох. Свинцовые фонтанные трубы и статуи для Летнего сада и Петергофа по моделям Растрелли-отца отливал упомянутый выше «мастер свинечного литья и паяния» Корнелий Гарлинг (Корнилиус Гарлей)[427]. В 1720 г. из Петербурга были отпущены домой «полотняного дела мастеровые люди» Свер Алберц и Герит Руловс, наладившие производство знаменитого голландского полотна[428], вероятно, на Калинкиной (Екатерингофской) фабрике.

Современники постоянно отмечали, что многие дома города сделаны «в голландском вкусе». Упомянутый выше творец петербургских мостов «шпичный и кровельных дел мастер и столяр» Герман ван Болес возводил башни и колокольни. Каналы в городе копали под надзором «слюзного мастера» Питера ван Гезеля (или Гелдена, Геллера, Геселена), Андреяна Гоутора и Виллема Ковенховена (Couwenhooven)[429]. Оранжереи и погреба делали Дирк ван Ершт, тот же ван Болес, а также Тимофей Фонармус, который одновременно владел кирпичными заводами в окрестностях города, поставлявшими на стройки Петербурга миллионы белых и красных голландских кирпичей[430]. Стены дворцов из них выкладывал каменщик Дирк ван Намберс[431]. Некоторые заметные здания строил архитектор Герман ван (или как тогда писали «фан») Болес, хотя в Петербурге голландцы оказались архитекторами неважными. Часы на колокольне Петропавловского собора, а потом Адмиралтейства устраивал и чинил «часовой мастер Андрис Форсен», а музыкальный механизм часов лежал на совести «колокольного игрального музыканта» Ягана Христофора Форстера. Позже их сменил мастер Оортон[432]. Другой Форстер (Яган Христиан) «творил семент» на Пудожских заводах и «в селе Сарском украшал алебастром покои», как «мармулир и архитект»[433]. Вершины шпилей украшали, как и до сих пор это в Голландии, флюгеры: ангел на Петропавловской крепости, кораблик на Адмиралтействе и Партикулярной, Георгий Победоносец на Летнем дворце Петра, вздыбленная лошадка на Главном корпусе Конюшенного ведомства, глобус на Кунсткамере[434] и, наверное, мортирка на шпице Литейного двора.

Голландский стиль был виден в садах и парках, как самого Петербурга, так и его окрестностей. Загородные усадьбы, как и городские, делали по образцу голландских «увеселительных» домов и окружавших их регулярных садов. Расположение их на Петергофской дороге свидетельствовало о том, что Петр воспроизводил голландский «ландшафтно-градостроительный принцип линейных систем усадьб, расположенных в ряд вдоль водных протоков»[435].

Конечно, зная множество иностранных мастеров в Петербурге самых разных специальностей, можно сказать, что не только голландцы создавали наш город, но и французы, итальянцы, немцы, как из собственно германских государств, так и из завоеванной Россией Прибалтики. Здесь работали также армянские мастера, строившие (правда, без успеха) турецкую баню, шведские военнопленные и, конечно, во множестве – русские архитекторы, мастера, рабочие.

Но при этом не будем забывать, что все эти мастера, от великого Леблона до последнего каменщика, работая под постоянным, придирчивым надзором Петра, подстраивались под его вкусы. На облике раннего Петербурга эти вкусы отразились очень ярко. В основе же их лежала безмерная любовь Петра к Голландии. И то, что позже было названо «петровским барокко», на самом деле было вариантом голландского барокко, приспособленным к условиям России. Самым выразительным примером этой страсти может служить знаменитый деревянный Домик Петра, раскрашенный под красный голландский кирпич. Глядя на необычайные для России и невозможные для климата Петербурга огромные, широкие голландские окна Домика с мелкой расстекловкой, понимаешь, сколь преувеличенным, эмоциональным был восторг Петра перед Голландией, ее культурой, образом жизни ее народа. Это преувеличение, пристрастие видно и во многом другом, идет ли речь о любимом царем голландском сыре (без которых он, казалось, не мог жить и ревниво замерял каждый кусок, перед тем как вернуть в кладовую) или о лестнице в Летнем дворце, которую надлежало «сделать голландским маниром»[436], или о голландских газетах, которые государь читывал после обеда» и «на которыя делывал свои примечания»[437], или о флоте, который плавал по голландским артикулам[438], или о золоченой яхте, спущенной на воду в 1723 г., в которой Петр предписывал иметь постели, сервиз, скатерти и салфетки, «как водится в Голландии на случай посылки и для путешествия знатных особ»[439]. Он писал это так, как будто не имел подобных английской или прусской яхт, как будто нигде, кроме Голландии, не строили судов, в кают-компании которой не держали бы сервиз или салфетки. Как всегда, эпигоны доводят пристрастия гения до абсурда. Для этого достаточно посмотреть на спальню во дворце Меншикова – все стены и даже потолок ее покрыт дорогой дельфтской плиткой (даже сейчас сохранилось 27 тыс. плиток), хотя ничего подобного и в таком количестве для украшения одного дома в самой Голландии не было.

Посылая учиться за границу архитектора Ивана Коробова в 1724 г., царь предписывал ему ехать в Голландию и был убежден, что «строение здешнее сходнее с голландским. Надобно тебе жить в Голландии и выучить манир голландской архитектуры, а особливо фундаменты, которые мне здесь нужны: также низко, также много воды, такие нужны тонкие стены… Сады, как их размерять, украсить леском, всякими фигурами, чего нигде на свете так хорошо не делают, как в Голландии». Он же говорил: «Дай Бог мне здоровья, и Петербург будет второй Амстердам!»[440] И надо сказать, царь многое для этого сделал.

Впоследствии, когда столица расширилась и перестраивалась под влиянием других архитектурных стилей, «голландский Петербург» как бы утонул, растворился, ушел в фундаменты, скрылся за фасадами нового растреллиевского, а потом – классического Петербурга. Но памятью о «голландском детстве» нашего города могут служить золотые шпили Петропавловского собора и Адмиралтейства, форма которых сохранилась со времен Петра Великого, когда их возводил и украсил Ангелом и Корабликом Герман ван Болес, а также куранты Петропавловского собора, которым дал голос голландский курантный мастер Оортон.

В чем-то Петербург был действительно похож на Амстердам. Расположенной на низине, так же заливаемой водой, Петербург, как и его петровский «побратим», не был, тем не менее, легко доступен для мореплавателя. Нева, как и река Эй, глубокая и широкая в своем течении через город, впадая в залив, намыла мели, которые низкосидящие корабли пройти не могли. Чтобы преодолеть эти мели, называемые Пейпус, требовалось немало усилий – до сих в Голландии пьянчужку, с трудом перебравшегося через порог собственного дома, поздравляют с «преодолением Пейпуса».

В Голландии морские суда бросали якоря у острова Тессиль, т. е. у самого входа в залив. Там было два рейда, один из которых назывался «Московитский». Товары с судов перегружали на плоскодонные суда и везли в Амстердам. Точно так это делалось в Кронштадте. Иначе пройти в город было трудно. Как писал в 1710 г. Ю. Юль, при глубине на банках в 10, самое большее в 11 футов (т. е. 4–4,5 м), «фрегатам, несмотря на их небольшое углубление, приходилось почти совсем разоружаться и разгружаться»[441]. Впрочем, в отличие от мелей под Амстердамом, у самого входа в Неву возле Васильевского острова моряков ждали особые трудности. На некоторых первых планах Петербурга отмечалось, что вход в реку судоходен, глубок, но «из-за поворотов реки, к тому же имеющих быстрое течение, путь весьма сложен, особенно при входе»[442]. Вот почему, знакомясь с описаниями иностранцев 1730-х гг. мы узнаем, что они входили в Петербург через более спокойную Малую Неву. На карте устья Невы 1701 г. видны проставленные глубины (в футах): вход по Большой Неве – 4, 5, 5, 4, 4, 5 и т. д., а вот отметки входа по Малой Неве – 11, 12, 12, 18, 24, 24, 21, 14 и т. д.[443]

У голландцев был и другой способ преодоления голландского Пейпуса, который также использовали в Петербурге – суда перетаскивались через мели с помощью понтонов – камелов. Так же делали и в Петербурге – новоспущенные с адмиралтейских стапелей корабли приходилось с помощью камелов и галер тащить через мели к Кронштадту и там уже довооружать. Поэтому не случайно, что у Котлина, по мере роста тоннажности линейного флота, возникла военно-морская база, а в новом городе, получившем сначала в обиходе, а с 1723 г. – официально, название Кронштадт, селились моряки. Начиная с 1712 г. здесь, рядом с военной гаванью, создавалась купеческая, предназначенная для крупных торговых судов.

«Одеть больварки камнем»

Уж если мы начали «экскурсию» по петровскому Петербургу с Заячьего острова, то «погуляем» по нему и посмотрим, что тут успели понастроить с того майского дня 1703 г., когда началась жизнь этого еще безымянного города-ребенка. У первых иностранных путешественников, приехавших в город, Петропавловская крепость (так для простоты буду называть крепость) оставляла впечатление мощного оборонительного сооружения, способного выдержать длительную осаду. Бастионов (или, как называли их в XVIII в., «болварков», «раскатов») в крепости, как известно, шесть.

Не все из них удержали данные при основании крепости названия. «Государев бастион», или «Бастион Его и.в.», «Капитанский бастион» позже чаще называли «Бастионом императора Петра Великого», «Меншиков бастион» в 1728 г. был переименован в «Бастион императора Петра II», «Нарышкин бастион» позже стал «Бастионом Святой Екатерины», а «Головкин бастион» – «Бастионом Анны Иоанновны» (или «Бастионом Святой Анны»). Какое-то время «Зотов бастион» именовался «Земляным»[444].

Начатое в 1706 г. «одевание» крепости камнем оказалось делом долгим и трудоемким. Вначале рабочие полностью сносили (срывали) земляные валы крепости. Затем на этом месте вбивали сотни свай описанным выше «маниром», сверху свай «бутили» плитным камнем с известью фундаменты для казематов и других крепостных помещений. Их кирпичные стены выкладывали подрядные бригады каменщиков[445]. Как уже сказано выше, первым в камне с 1706 г. начали перестраивать Меншиков бастион, в 1707 г. – Головкин бастион. При этом в первую очередь стремились усилить камнем те бастионы (или их важнейшие внешние части – фланки), которые были более уязвимы при возможном наступлении противника со стороны Петербургского острова – наиболее уязвимого для обороняющегося гарнизона направления. В 1709 г. взялись за переделку Трубецкого, в 1711-м – Государева, а в 1725 г. – Нарышкина бастиона. Вообще Петр спешил с каменным оформлением крепости – прежний ее вид беспокоил царя. Весной 1723 г. Сенявин писал Трезини, что царь осматривал крепость и приказал увеличить каменные работы на бастионах, «которые от снегу, дождев и морозов в зимнее время повредились»[446]. Но дело это было непростое, и при Петре крепость не стала каменной. 4 мая 1728 г. заказали бочку водки и бочку вина для празднования закладки в камне «болварка, что именовался Земляной, прежде Зотов»[447]. Одновременно крепость снова расширили в сторону Большой Невы с помощью ряжей[448]. Окончательно бастионы перестроили в камне только к 1740 г. В 1730-е гг. выложили кирпичом ранее безымянные крепостные равелины – Алексеевский и Иоанновский (названы так в честь деда Анны Иоанновны царя Алексея Михайловича и ее отца царя Иоанна Алексеевича). Иоанновский равелин прикрыл Петровские ворота, попасть в которые стало возможно только через Иоанновские ворота одноименного равелина. На бастионах установили будки часовых, а с 1723 г. «велено на… болварках для молотья провианта зделать ветряные мелницы» голландскому мельничному мастеру Вильяму Ковеновену. Из документа 1724 г. следует, что в крепости была и мельница для пилки досок, которая требовала серьезного ремонта, следовательно, стояла там давно[449]. В 1728 г. стены крепости приобрели свой цвет, отличный от современного: было приказано их «вымазать … серой известью… глатко и чисто с крупным песком и притереть лопатками и выбелить белой известью»[450].

От ворот поворот, или Путаница с мостами

Парадным входом в крепость служили перестроенные с 1717 г. в камне Петровские ворота, украшенные знаменитой символической скульптурой, отчасти дошедшей до наших дней. С.Д. Степанов считает, что эти ворота с самого начала своего существования были каменными, но убедительных аргументов в пользу этого мнения не приводит[451]. Точно известно, что ворота строил Д. Трезини, скульптурой на них занимался Б.К. Растрелли. В решении Канцелярии от строения от 7 августа 1722 г. содержится весьма любопытная формула авторства: «Против вышеписанных сказок иноземца Растрелия в деле на Петровские ворота спицовых шти басерливов и статуй, которой подписался, что он будет делать по собственному чертежу, которой ему был объявлен у архитекта Трезина и зделает в шесть месяцов ценою будет из государева свинцу и алебастру» за 1 350 руб., а если из своего материала, то за 3 350 руб.[452] Так, в документе идет речь об утверждении чертежей Растрелли Д. Трезини. Однако историки не убеждены в том, что Растрелли закончил работу и даже подозревают, что существующая скульптура принадлежит Н. Пино. Считается доказанным, что Конрад Оснер сделал барельеф о низвержении Симона-волхва апостолом Петром – аллегория петровских побед, а в 1720 г. французский мастер Франсуа Вассу отлил из свинца доныне здравствующего массивного двухглавого орла[453].

«Город» имел пять крепостных ворот: на запад выходили Васильевские, на север – Кронверкские и Никольские, на юг (т. е. на Большую Неву) смотрели Невские, известные впоследствии как «Ворота смерти»[454], а на Восток – Петровские ворота, которые и считались в крепости главными. К этим воротам в начальный период истории города вел самый первый в Петербурге мост. Вероятно, с 1703 г. он соединял Заячий и Городовой (Петербургский) острова, был поначалу наплавным (плашкоутным), в 1706–1707 гг. его поставили уже на постоянные свайные опоры. Мост был с разводной частью, в «голландском вкусе», с коромыслами-противовесами. По главным, выходящим на него воротам крепости он получил название Петровский (с 1887 г. – Иоанновский), но в документах петровского времени он известен как «Красный», названный, скорее всего, по цвету его окраски, по-видимому, суриком[455]. Не очень запутывая читателя с названиями мостов, замечу, что вообще-то речь должна идти о двух мостах в этом месте: во-первых, о Красном (Петровском, ныне существующем Иоанновском), который шел от Петербургского острова и до островка с земляным укреплением, на котором был позже построен каменный Иоанновский равелин, и, во-вторых, о свайном мосте (тогда – Иоанновском) через заполненный водой внутренний ров, отделявший этот островок от собственно крепости. Это хорошо видно на планах того времени[456]. После засыпки в XIX в. рва старый Иоанновский мост исчез, а его название в 1887 г. было перенесено на Петровский мост.

Петровские ворота на ночь запирали, а въезд на мост охраняли солдаты с офицером. Там, по-видимому, был шлагбаум и рогатки. В документе апреля 1704 г. о поручике Иване Баклановском сказано: «Cтоял на карауле на мосту у рогаток». Ведал охраной моста плац-майор Кристиан Климберх[457]. Правда, более поздние документы говорят, что ворота не закрывались даже по ночам.

6 апреля 1719 г. появился указ о разборе старого подъемного Петровского моста и строительстве «вместо сгнившего против чертежу» Трезини нового, который и был в 1720 г. закончен[458]. Впрочем, уместно сказать, что помимо знакомого нам Петровского (ныне Иоанновского) моста через протоку был еще один мост: в определении Канцелярии от строений за 2 октября 1724 г. упоминается мост (возможно, наплавной) от Никольских ворот крепости к Кронверку[459].

«Гулящий голландец», пленные шведы и русские плотники

Посредине крепости стояла деревянная Соборная церковь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла, фундамент которой, как уже сказано, освятил Новгородский архиепископ Иов в июне 1703 г. Деревянное здание церкви было построено в привычном первым петербуржцам «голландском вкусе» из дерева и расписано под желтый мрамор. В те времена роспись зданий «под мармур (мрамор)», «под кирпич», «под черепицу» была в моде, точно так же, как люди того времени обожали поражать гостей тогдашними «приколами» – «обманками»: муляжами, макетами, живописными изображениями предметов, лежащих на столе книг или вещей.

В 1704 г. служба в церкви уже шла вовсю. Церковь имела три шпиля, на которых в праздничные дни поднимались длиннохвостые вымпелы[460]. Мы их хорошо видим на гравюрах того времени. Позже, вероятно во второй половине 1720-х гг., с постройкой каменного Петропавловского собора эта деревянная церковь была разобрана и перенесена на Петербургский остров «в солдатские слободы Санкт-Петербургского гарнизона», к палисадному укреплению[461]. Здесь она была заново освящена как «Церковь Апостола Матфея». Церковь эта, как писал в середине XVIII в. А. Богданов, стояла «на Полянке», на которой позже, в 1714 г., построили Хлебные (Ростовские), Рыбные и другие ряды[462]. Сейчас на этом месте (при пересечении Большой Пушкарской с ул. Ленина (Широкой) садик со странной плоской горкой. Ее облюбовали дети для катания на санках зимой. Они не подозревают, что эта «горка» – основание разрушенной в советское время одной из самых первых церквей их родного города.

В 1712 г. по проекту Доменико Трезини в крепости рядом с деревянной церковью началось возведение каменного собора с колокольней – огромной башней со шпилем, часами и ангелом. «Судя по модели, которую я видел, – писал немецкий путешественник Геркенс в 1718 г., – это будет нечто прекрасное, подобно чему в России пока еще найти нельзя»[463]. Но уже тогда, в 1718 г., Геркенс мог видеть, как достраивали великолепную колокольню собора – эту золотую «грот-мачту» Петербурга. Петр хотел, чтобы сначала построена была именно башня. В 1715 г. он писал обер-комиссару Городовой канцелярии: «Колокольня, которая в Городе, как возможно скоряя отделать, дабы в будущем 1716 году возможно на оной часы поставить, а церковь делать исподволь»[464]. Вероятно, царь хотел сразу же придать городу западноевропейский вид (именно шпили всегда были видны первыми при подъезде к западным городам), а также мощной, далеко видной с моря, вертикалью обозначить на плоской невыразительной равнине новый город.

К 1716 г. колокольня Петропавловского собора закончена не была, и Петр повторил свой указ: колокольню доделать, а «церковные от фундамента весть стены помалу». 1 мая 1717 г. Трезини писал в Городовую канцелярию, что «к делу купола и шпица деревянного на башню надобно плотника иноземца для связывания», и указал при этом на кандидатуру «гулящего (т. е. свободного, незанятого каким-либо делом. – Е. А.) галанца Гармана фам Болеса»[465]. Осенью того же года под руководством этого знаменитого в Петербурге «спицного мастера» Германа ван Болеса на земле начали рубить деревянные конструкции купола церкви и шпиля колокольни. 1 июня 1718 г. Трезини рапортовал в Канцелярию, что бригада шведских военнопленных во главе с Ларсом Лином (14 человек) и русские плотники бригады Матвея Карамышева (10 человек) с 1 мая начали поднимать деревянные конструкции «на купола и шпиц колокольни» и что «оным плотникам за помянутую их работу и за их смелость надлежит им давать не в зачет определенного жалованья денег… по 6 денег человеку на день с вышеписанного числа и впредь доколе оная работа совершится». Выплаты закончились 1 декабря 1718 г., мастера на огромной высоте героически работали семь месяцев![466].

Одновременно с 1716 г. начали активно возводить стены собора. Окончательные работы – обшив купола и шпиля тесом и окраска – закончились в мае 1719 года[467]. 24 февраля того же года, еще до окончания работы на шпиле, были объявлены торги на золочение купола и шпица («убивание… медными листами» с позолотой). Объявились двое соискателей: мастера Гильденбрант и Ерофей Иванов. Немец запросил за работу по рублю за квадратный фут позолоченной поверхности, Иванов же ограничился за ту же работу 95 копейками. Мастерам-позолотчикам на пробных медных досках был устроен конкурс. Результаты у обоих оказались хорошие: «Та позолота обеих годна». Поначалу отдали предпочтение Иванову, но подрядный договор с ним так не состоялся, так как Иванов не смог представить поручиков, которые бы своим имуществом поручились, что мастер Ерофей Иванов «не утечет» с полутора тысячами казенных червонцев. Тогда было решено пригласить к участию в конкурсе других мастеров-позолотчиков. Ими назвались рижские мастера Штейнбес и Эбергарт. Они прошли испытание, и их работа получила одобрение[468]. Медные доски для купола выковал рижский мастер Фридрих Циферс[469]. Однако дело, по-видимому, двигалось очень медленно, и в 1722 году Петр распорядился: «Шпиц и куполы обить медными золочеными досками в нынешнем 1722-м году конечно»[470]. Возможно, что этот-то указ и был выполнен, но не без труда: в 1724 г. под караулом держали серебряных дел мастера Лазаря Задубицкого «за неделание по договору на шпиц Петропавловской церкви за взятыя денги за сто рублев летающего ангела»[471].

Отступление:

«Летающий ангел»

Тот, кому случилось оказаться вблизи Петропавловской крепости в середине ноября 1995 г., наверняка надолго запомнил удивительное зрелище: над самым шпилем Петропавловского собора, почти касаясь его, висел с грузом маленький голубой вертолет. Дул ледяной ветер поздней петербургской осени, сердце сжималось в предчувствии, казалось, неминуемой катастрофы, но, к счастью, все обошлось благополучно, и «голубая стрекоза», оставив в люльке на верхушке шпиля свой груз, опустилась на землю, а потом вновь взлетела и долго кружила, осторожно подбираясь к острию гигантской золотой иглы.

Мы все знали, чем занята эта отважная машина: она носила наверх по частям нашего «Летающего ангела», который за последние месяцы вдруг стал всем таким близким и родным. Собственно, он всегда был с нами, петербуржцами, как и кораблик Адмиралтейства, но, живя в поднебесье, он казался столь отрешенным от наших земных, суетных дел. И вдруг выяснилось, что у него, как и у нас, смертных, есть свои проблемы: время неумолимо и к золотым ангелам в поднебесье, у них тоже бывают болезни, усталость металла, коррозия, а денег на лечение, как и у нас, нет – да и откуда у Ангела деньги?

…А вообще-то Ангел летит над нашим городом уже третье столетие. Если же быть педантом, то напомним, что это уже четвертый Ангел в петербургском небе. Прадедушку нынешнего Ангела на шпиле Петропавловского собора видел в конце 1724 г. сам Петр Великий. Царь торопил Трезини и ван Болеса с завершением прежде всего башни-колокольни. Не собор, а башня нужна была ему в первую очередь! Ведь ей надлежало возноситься над городом и еще издали каждому плывущему по Неве ясно говорить: здесь не плоская болотистая равнина с мазанками и хижинами убогого чухонца, здесь – Город, Столица Империи! Петр строил свой город как корабль, а что же за корабль без грот-мачты? Идея башни-колокольни, конечно, не была оригинальна: коронованный строитель Петербурга, задумывая его вертикали, постоянно поглядывал на абрисы Риги, Ревеля, Лондона, Амстердама. Но было в Петропавловской колокольне и свое, действительно оригинальное, российское: если уж башня, то непременно – самая высокая, если уж шпиль – то непременно золотой. Идея ангела на шпиле тоже была и традиционной, и оригинальной одновременно. Разнообразные фигуры на верхушках башен и колоколен – явление обычное для европейских городов. И чего только мы не видим, задирая голову в городах Северной Европы: флажки с датами, кораблики, петушки, вздыбившие спину кошки, фигурки «Вана-Томасов»… Наш Ангел – из этого европейского семейства флюгеров, без которых просто невозможно представить уважающий себя старинный приморский город. Как уши тогдашнего купца или бюргера привычно ловили бой городских часов или выстрел полуденной пушки, так его глаза искали в вышине флюгер – откуда с утра дует ветер? Ждать ли сегодня корабль из Любека или Копенгагена? Но ангел, да еще такой огромный, да еще золотой – подобное мог вознести над своей столицей только истинный Могол Севера!

Проект Ангела предложил царю Трезини, который в 1722 г. писал в Канцелярию городовых дел, что «надлежит ныне делать из листовой меди Ангела летающего, который будет поставлен на кугель шпица… который будет держать в руках крест»[472]. Строго говоря, у нашего Ангела был в России предшественник – в 1707 г. архитектор И. Зарудный закончил в Москве церковь Архангела Гавриила, прозванную в народе «Меншиковой башней». Над шпилем ее многоярусной колокольни простирал свои грозные крылья хищный орел-неорел, архангел-неархангел. Трезини сделал Ангела Петропавловской башни иным: у него это золотое дитя барокко, легкомысленное и шаловливое. Ангел Трезини летел параллельно земле, и казалось, что он только прикасается к прямому, суровому (кстати, совсем непривычному для православных) кресту. Сверкали его пятки, трепетали «воскрылия», развивались концы его шарфов. Ангел Трезини – подросший брат непременных героев светской живописи того времени: проказливых амуров с розовыми попками и надутыми щечками, которые, залетая в барочный храм, становятся смиренными ангелочками со сложенными у подбородка ладошками. В шумной, хлопающей на ветру компании разноцветных флагов, штандартов и вымпелов, которые по обычаям того времени поднимали над шпилями и мачтами кораблей, Ангелу Трезини было самое место.

…Первый Ангел парил над городом 22 года – до 30 апреля 1756 г., когда во время страшной ночной грозы в колокольню ударила молния, деревянный шпиль загорелся и, к ужасу петербуржцев, пылающим столбом рухнул на собор. В этом хаосе падающих горящих конструкций, раскаленных листов обшивки шпиля, плавящихся в пламени колоколов погиб и Ангел Трезини…[473] Собор восстанавливали долго. Готовились и обсуждались проекты переделки колокольни, но Екатерина II, выслушав всех, постановила – и это кажется теперь нам очень мудрым – строить колокольню «точно так, какова прежде была, понеже все прочие планы не столь красивы»[474]. Руководил возведением деревянного шпиля немецкий мастер Б.П. Брауэр, а рубила его конструкции бригада плотников А. Еремеева – человека талантливого, но, как деликатно выражается о русском самородке один из исследователей истории Петропавловского собора, «ненадежного»: Еремеев водил дружбу с целовальниками (то бишь с кабатчиками), и даже по делам его отпускали из крепости только в компании с караульным солдатом. Наконец в 1774 г. заново сделанный мастером Форшманом Ангел взлетел над городом. Но ненадолго. 10 сентября 1777 г. началось знаменитое наводнение, и бешеные удары шторма невиданной силы оторвали у ангела крылья, погнули его фигуру[475]. Вот тогда было решено переделать Ангела, отказаться от барочной идеи легкомысленного полета над землей, теснее привязать Ангела к основанию креста – так, чтобы центр тяжести его фигуры сблизился с вертикальной осью шпиля. Тем самым снижалась опасная нагрузка на всю высотную конструкцию. За эскиз флюгера взялся великий Ринальди, и уже в 1778-м г. новый – третий – Ангел, сделанный руками того же Форшмана, занял свое законное место на шпиле. Он был меньше Ангела Трезини, ближе льнул к кресту, у него освободилась одна рука, и ею отныне он благословлял великий город. На позолоту шпиля ушло 2519 червонцев, да 90 – на Ангела. В 1779 г. по проекту академиков Эйлера, Румовского и Крафта мастер Вебер поставил необходимый для башни такой высоты громоотвод[476]. Ангел Ринальди продержался довольно долго для наших холодных небес – больше 70 лет, сколько отпущено и человеку. Он видел открытие Медного всадника и грандиозные парады на Марсовом поле, позорные казни на Обжорке – грязной площади Сытного рынка, страшное наводнение 1824 г., бунт на Сенатской площади… Он пережил многих на земле – вся жизнь Пушкина промелькнула перед ним. Дважды он становился предметом всеобщего любопытства. Так, летними вечерами 1825 г. толпы встревоженных петербуржцев неотрывно смотрели на крест и Ангела. Там, наверху, происходили странные, дивные явления. С наступлением сумерек золотой крест на шпиле колокольни начинал светиться. И чем темнее становилось, тем ярче горел он в небе. Скептики, видевшие на кресте отражение долгих вечерних зорь, замолкали, когда сияние возникало и в вечера мрачные, затянутые тучами. А потом свечение, будоражившее легковерную толпу больше слухов о новорожденном младенце с конским хвостом или теленке с человеческим лицом, вдруг исчезло. Секрет «чуда» оказался прост: на Петербургской стороне, на одном из пустырей строительные рабочие построили печь для обжига извести, и так получилось, что свет из устья печи шел прямо на верхушку шпиля. Сам же шпиль оказался в тени забора, окружавшего печь, что и создавало необыкновенный оптический эффект. Рабочие давно смекнули, в чем дело, но помалкивали до окончания работ, справедливо полагая, что иначе градоначальство не оставит от печи камня на камне[477].

Летом 1830 г. к Ангелу поднялся Петр Телушкин – отчаянный кровельщик, который, на манер современных скалолазов, сумел преодолеть отрицательный уклон яблока шпиля и взобрался на самую верхушку, чтобы произвести необходимый ремонт креста и Ангела. И хотя отважный Телушкин с тех пор вошел в пантеон наших истинных и ложных левшей, положение Ангела Ринальди становилось все хуже – уже в 1834 г. зоркий государь Николай Павлович с укоризной заметил окружающим, что крест-то на шпице сильно покривился. Да что там крест! Сам деревянный шпиц – творение любимца петербургских целовальников – начал подгнивать. Однако за дело взялся только Александр II. В 1857 г. инженер Д.И. Журавский предложил заменить деревянный шпиль металлической конструкцией по принципу мостовых ферм, прочных и легких. Государь одобрил проект, и сооружение нашей позлащенной «Эйфелевой башни» началось[478]. Ангела Ринальди спустили на землю, и приговор опытных инженеров и мастеров был беспощаден: третьему Ангелу уже не летать! Тогда-то и был сделан четвертый, всем нам знакомый Ангел, который, скорее всего, является точной копией Ангела Ринальди. Бригады Журавского работали быстро и надежно. Ажурная конструкция шпиля в ноябре 1858 г. была смонтирована, и Ангел уже сиял над городом. Сам шпиль был покрыт позолоченными листами лучшей меди, переплавленной из старинных медных монет. Вероятно, из старых пятаков был сделан и четвертый Ангел…[479]

Он реет над нами уже второе столетие. Он видел на грешной земле Петербурга дела пострашнее, чем те, что совершались при его предшественнике: и убийство Александра II, и три революции, и третье великое наводнение 1924 г., и пикирующие на город бомбардировщики со свастикой, и ледяную пустыню блокады, и нашествие отечественных невежд. После того как в 1938 г. большевики вынудили великолепные часы колокольни играть «Интернационал», трудящиеся обратились к «дорогому Андрею Александровичу» с предложением «снять со шпиля Петропавловской крепости ангела с крестом и увенчать шпиль пламенной звездой по типу звезд, венчающих башни Кремля в Москве». Модель была быстро сделана, но по каким-то техническим причинам кощунство не совершилось, как не был сброшен и ангел с Александрийского столпа, на чье место претендовала статуя вождя мирового пролетариата.

С некоторых пор к Ангелу стали подниматься профессиональные альпинисты… Никто не помнит, куда исчезли две драгоценные иконы, прикрепленные к кресту людьми Журавского. От них остались только крепежные отверстия в кресте… В 1991 г. во время очередного восхождения на шпиль, к Ангелу, нашли два послания в капсулах – одно оставили мастера Журавского, а второе – альпинисты 1957 г. Если первое написано людьми, гордыми за дело рук своих, и даже содержит справку об истории строительства и реставрации колокольни, то второе, запечатанное в бутылку из-под лимонада, полностью соответствует духу недавних времен: «Мы <…> работали по реставрации шпиля Петропавловской крепости. Работа сделана плохо, т. к. начальство не заботилось о нас. Платили мало. Сроки были сжатые, к 23 июня в честь 250-летия Ленинграда. Остается 5 дней до сдачи объекта, а конца работы и не видать. Спешим уехать на Кавказ. Нас ждут великие дела в горах, мы все альпинисты. Привет следующим восходителям»[480]. Что оставили в капсуле нынешние верхолазы?

«Боевые часы»

К этому времени часы с боем («боевые часы») на башне Петропавловского собора были уже смонтированы и ходили. Петр слушал их уже 15 ноября 1719 г. В 1720 г. царь приказал принять на службу «музыканта Ферштера для играния в колоколах на часах, что на шпице Петропавловском в городе»[481]. Ферштер, гобоист Семеновского полка, был обучен «играть всякие куранты» рижским «колокольным игрателем» Фридрихом Рейхенбахом, которого специально пригласили в 1719 г. в Петербург на роль учителя Ферштера. Когда тот донес, что «оной Рейхенбах на тех колоколах ево совершенно обучил и ныне он может играть всякие куранты и без него, Реййхенбаха», учителя отпустили, заплатив по договору 100 руб. жалованья[482]. В августе 1721 г. голштинский придворный Ф.В. Берхгольц с приятелями забирался на башню, чтобы обозреть с высоты Петербург. Слышал он и «башенную музыку»: «Чрезвычайно любопытно поглядеть там на игру музыканта, особенно тому, кто не видывал ничего подобного. Я, впрочем, не избрал бы себе его ремесла, потому что для него нужны трудные и сильные движения. Не успел он исполнить одной пьесы, как уже пот градом катился с его лица. Он заставлял также играть двух русских учеников, занимающихся у него не более нескольких месяцев, но играющих уже сносно. Большие часы играют сами собою каждые четверть и полчаса»[483]. Механизмы их смазывали деревянным лампадным маслом, «для заводу часов и управления» отпускали свечи[484]. В апреле 1722 г. Ульян Сенявин писал Трезини, что Петр потребовал «зделать верные и исправные солнечные часы и поставить их, где удобное место на шпице… и по оным солнечным часам боевые большие часы заводить, чтоб справедливо ходили… и без того не без зазрения есть», так как неточный ход городских часов вызвал нарекания иностранных посланников, которые, видно, и пожаловались на это императору. Трезини отвечал, что беспокойства напрасны, «солнечные часы из белого камня в прошлом году зделаны и в пристойном месте в городе поставлены, по которым и заводятся те боевые часы»[485]. Спор оказался неразрешим. Возможно, причиной жалоб иностранцев был либо неточный ход их собственных часов, либо недостаток солнечных дней в Петербурге, но никак не нерадивость часовщиков.

А вокруг одни магазейны с цейхаузами да плац-майоры с гауптвахтами

Рядом с первой деревянной Петропавловской церковью и одновременно с ней была построена лютеранская церковь Святой Анны – ведь среди первых строителей и гарнизона крепости было немало иностранцев: голландцев, немцев, англичан. В 1710 г. она была перенесена на Петербургский остров и поставлена у Кронверка, неподалеку от Мытного двора[486]. Священники и церковные причетники Петропавловской церкви жили неподалеку от храма. Кроме церквей в крепости со дня ее основания построили немало других зданий (в основном деревянных), которые стояли вокруг церквей и вдоль внутреннего канала крепости. Среди них сразу же были возведены гарнизонные постройки, без которых крепость того времени представить невозможно: дома коменданта и плац-майора, гарнизонная канцелярия, цейхауз (построен в числе первых в крепости), гауптвахта, караульня, много «магазейнов» – так называли склады и амбары для аммуниции и провианта.

Где они размещались в крепости в первые годы, точно мы не знаем. Из проекта застройки крепости 1707 г. видно, что служебные здания стояли вдоль северного берега внутреннего канала, а также близко от Трубецкого и Нарышкина бастионов. Несколько «магазейнов» построили и у Васильевских ворот – там, где сейчас стоит Монетный двор[487]. Комендантский дом и «протчие строения» возвели в самом центре – напротив Петропавловского собора, стоявшего на южном берегу канала. С 1721 г. объявили, что многие здания в крепости будут перестраивать «в камне» по утвержденным однотипным чертежам, однако желающих взять подряд на эту работу в Городовой канцелярии не объявилось ни в этом году, ни два года спустя – видно, работа была невыгодна подрядчикам[488].

Среди прочих служебных зданий в крепости была построена и гарнизонная аптека. Из письма порученца М. Мошкова А.Д. Меншикову 5 апреля 1704 г. известно, что в Петербург были перевезены медикаменты и снадобья – «аптекарская казна»[489]. Иначе говоря, не позже весны 1704 г. в крепости и, соответственно, в городе, появилась первая аптека[490]. Позже, в 1736 г., в здании под названием «Старая аптека» разместилась одна из тюрем Тайной канцелярии. Возможно, это и было первое здание аптеки[491]. Каменный пороховой погреб был построен в крепости не позже 1708 г., хотя ясно, что пороховой погреб в крепости был и раньше, с самого начала ее существования[492]. Однако в мирное время (учитывая особую опасность хранения в крепости пороха) зелье держали в нескольких удаленных друг от друга помещениях, в том числе и за пределами Заячьего острова. За 1720 г. сохранились сведения о строительстве двух новых кирпичных пороховых погребов. Один погреб стоял на «Санкт-Петербурхском острову на пороховой мельнице» (т. е. в районе современной улицы Зелениной), а другой – «ниже Рыбного ряду на островку», то есть на отмели напротив нынешнего Пушкинского Дома и возле современного Биржевого моста[493].

«Русская Бастилия»

В 1720 г. в крепости открыли гарнизонную и артиллерийскую школы для детей гарнизонных солдат. В 1712 г. из Москвы в Петербург переехал Правительствующий Сенат. Он также разместился в крепости, в деревянных хоромах, «которые стояли по каналу»[494]. Позже Сенат перебрался на Троицкую площадь, а его место заняла Тайная канцелярия – центральный орган политического сыска, который летом 1718 г. был переведен из Москвы в Петербург. По мнению С.Д. Степанова, это мрачное учреждение разместилось в бывшем Комендантском доме[495], хотя мне кажется, что присутственная часть Тайной канцелярии была не там, а в бывшей Гарнизонной канцелярии.

Впрочем, спорить не будем – политический сыск вскоре занял и многие другие служебные здания крепости, в первую очередь казармы и казематы. За 1721 г. сохранился указ о перевозе бочек извести для ремонта «к новой Тайной канцелярии», иначе говоря, к этому времени была уже «старая» Канцелярия[496].

Словом, «хозяйство» Петра Андреевича Толстого, которое часто посещал сам государь, постоянно разрасталось. Для простых петербуржцев Тайная канцелярия (или, как говорили в народе, «Стукалов приказ») была местом страшным. В 1724 г. помощник Толстого генерал А.И. Ушаков допрашивал одного из арестованных Михаила Козмина, а тот «по вопросам же ничего не ответствовал и дражал знатно от страху, и как вывели ево в другую светлицу и оной Козмин, упал и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест»[497], чтобы, как полагаю, принюхался и приобвык.

Портрет героя на фоне города:

Петр Толстой, или Старый лис тоже попадется

1718 год стал годом Петра Андреевича Толстого. Благодаря его рвению, таланту и преданности царь Петр избежал больших династических и политических неприятностей. Именно тогда Толстой хитростью, лживыми обещаниями и угрозами сумел выманить из Австрии в Россию, бежавшего за границу, наследника престола царевича Алексея. Привезя же царевича домой, сам Толстой, по указу царя, стал его жестоким палачом. Толстой пытал царского сына в застенке, а потом участвовал в тайной казни несчастного царевича. За эти заслуги царь щедро наградил Толстого деньгами, деревнями, чинами, хотя многие люди за спиной Петра Андреевича называли его Иудой, предателем и мерзавцем. Теперь, спустя почти триста лет, можно сказать, что таким он и был.

П.А. Толстой

Вообще карьера трудно далась Толстому. Он встретил петровскую эпоху зрелым сорокалетним человеком, принадлежал к лагерю врагов Петра I – Милославских, но быстро понял, что просчитался, поставил не на ту лошадь, и постарался сменить знамя, как только Петр укрепился у власти. И вот он, уже имея внуков, вместе с несмышлеными недорослями отправился волонтером учиться морскому делу за границу. Конечно, не морские приключения манили Толстого, а желание угодить, понравиться царю, загладить свою вину.

Ради этого он не останавливался ни перед чем. Будучи послом в Стамбуле, Толстой своими руками отравил служащего своего посольства, когда узнал, что тот захотел жениться на турчанке и покинуть миссию. Редко в письмах убийц мы читаем описание их преступлений. Толстой же такое описание оставил – ведь царь должен был знать, как верно служит ему «нижайший раб». И Петр это знал. Он поручил Толстому довести дело царевича до конца, назначил руководить новой Тайной канцелярией. Петр ценил Толстого и как пыточного мастера, и как выдающегося дипломата, и вообще как умнейшего человека, изворотливого и беспринципного служаку… но никогда не доверял ему. Как-то в застолье, когда все перепились, Петр заметил, что Толстой притворяется пьяным и подслушивает вольные речи собутыльников. Он подошел к Толстому, похлопал его по лысой голове и сказал: «Эх, голова, голова! Не была бы ты так умна, я бы давно отрубить тебя велел!» Эпизод примечательный, если это анекдот, то очень выразительный! Тиранам всегда нужны такие умные, ловкие исполнители, когда-то и в чем-то провинившиеся, запачканные. Они сидят «на крючке» и их мучает страх за прежние грехи и нынешние преступления, они вынуждены вновь и вновь доказывать хозяину свою особую, исключительную преданность и любовь.

Так и жил Петр Толстой, пока первый император не закрыл навсегда глаза. Тогда в январе 1725 г. вместе с Меншиковым Толстой возвел на престол Екатерину I. Но не было покоя старику. Екатерина часто болела, и Толстой пуще всего боялся, что после ее смерти императором станет сын царевича Алексея великий князь Петр. А он-то уж разберется с палачом своего отца! Меншикову же, который решил выдать дочь за юного Петра II, приход к власти сына царевича был как раз выгоден. Толстой пытался воспрепятствовать этому браку. Однако Меншиков знал, с кем имеет дело. Как-то раз он откровенничал с французским дипломатом: «Толстой во всех отношениях человек очень ловкий. Имея дело с ним, не мешает держать добрый камень в кармане, чтобы разбить ему зубы в случае, если бы он вздумал кусаться». И как только Толстой попытался помешать планам светлейшего, тот достал свой камень – и тут карьера, а потом жизнь непотопляемого Толстого закончились. По обвинению в государственной измене Толстой угодил в страшную Головленкову башню Соловецкого монастыря и там, в холоде и темноте умер в конце 1729 г. – почти одновременно со своим гонителем Меншиковым, угасшем на другом пустынном конце империи – в Березове.

За крепостью, в которой разместился политический сыск, у иностранцев утвердилось название тюрьмы – «род парижской Бастилии». Так назвал ее уже в 1721 г. Ф.В. Берхгольц[498]. Крепость стала тюрьмой до того, как в нее привезли несчастного царевича. Здесь, по сведениям того же Берхгольца, сидели пленные шведские офицеры. В 1717 г. сюда для расследования привезли 22 моряков с погибшего корабля «Ревель», здесь же содержали участников так называемого «Бахмутского дела» о похищении казенных денег. Из политических узников Петропавловской крепости первым стал, по-видимому, племянник Мазепы Андрей Войнаровский, схваченный русскими агентами в 1717 г. на улице Гамбурга и тайно привезенный в Петербург и впоследствии ставший героем знаменитой поэмы Адама Мицкевича. Перед тем как сгинуть в Сибири, Войнаровский просидел в крепости пять лет[499].

Тюрьмы Тайной канцелярии (обычно камеры-одиночки) размещались в казармах гарнизона и их обозначали (по данным на 1722 г.) по близстоящим приметным крепостным зданиям и сооружениям: «Казарма… у Петровских ворот; …Первая (а также Вторая. – Е. А.) казарма у Кронверкских ворот; …У Васильевских ворот в афицерской… У Невских ворот…», а также «У Никольских ворот», «Против магазейна» и др.[500]

Когда возникла самая страшная тюрьма в Алексеевском равелине, точно сказать невозможно. Историки города считают, что ее деревянное здание построили либо в середине, либо во второй половине XVIII в.[501] Возможно, что это и так, но известно, что в равелинах содержали узников и раньше. В одном из документов Тайной канцелярии за 1722 г. отмечено, что колодник Игнатий Иванов сидел за «особым караулом в равелине, в офицерской» казарме[502]. Возможно, речь шла о помещении, находившемся на островке-равелине либо перед Петровскими воротами, либо в равелине у западной оконечности крепости. В 1722 г. колодники Тайной канцелярии сидели в 7–8 местах по всей крепости, а в 1737 г. анненская Тайная канцелярия имела уже 42 «колодничьи палаты». Любопытно упоминание одной из тюрем: «От Ботика», т. е. в здании, которое находилось неподалеку от навеса, под которым хранили с петровских времен «Дедушку русского флота»[503]. Кроме того, И.А. Чистович упоминает тюрьмы «На Монетном дворе», основанном в 1724 г., и в помещении неподалеку «от Монетного двора».

Как сидели арестанты, или В нужник на цепи

В Москве узников сажали в срубы без крыши и пола. Назывались они очень выразительно: «бедность», или «беда». «Попасть в беду» означало на языке тех времен быть «вкинутым» или «посаженным» в тюрьму. Наш язык, хотя и утратил конкретное содержание этого исторического понятия, но все-таки сохранил его драматический смысл. В Петропавловской крепости места заключения выглядели иначе. Они назывались «колодничьими палатами», или «колодничьими казармами».

Устройство их было однообразно: в казарме с двумя и более колодничьими палатами охрана сидела в центральной части – там, где находился вход и сени. В доме же с одной палатой охранники располагались в ближней от двери части дома. Окна закрывали решетками, а также деревянными щитами. Отапливались палаты печками, на них же готовили еду для колодников.

Большая часть узилищ были одиночками. Привезенных в крепость колодников сразу же изолировали друг от друга «за особыми порознь часовыми, чтобы они ни с кем разговор не имели». По мере возведения каменных казематов тюрьма Тайной канцелярии их занимала. Бастионы были очень удобны для узилища тем, что почти замкнутый их пятиугольный двор легко отгораживался забором от внутреннего пространства самой крепости.

Охранники раз и навсегда прикреплялись к «своим» колодникам. Режим охраны был таков: день и ночь караульные, сменяя друг друга, были в помещении с заключенным и непрерывно наблюдали за ним. Обычно один солдат – часовой с оружием в руках, стоял или (в нарушение устава) сидел на посту в течение суток, а подчасок сидел или (и тоже в нарушение устава) спал на скамье рядом. Прочие солдаты, свободные от службы, могли выходить из крепости за провизией, по своим делам, навещать домашних и т. д.

Из делопроизводства 1720-х гг. мы узнаем, что был «особый караул», под которым нужно понимать более многочисленный, чем обычно, караул в камере со строгим контролем за заключенным. Это было так называемое «крепкое смотрение». «Обыкновенное смотрение» было мягче и гуманнее. Узник мог принимать посетителей, его отпускали под конвоем на церковную службу в Петропавловский собор, но вводили в собор колодников порознь, чтобы «розговоров между собою… они не имели». Наконец, некоторых узников разрешали «пускать за город (то есть из крепости) для милостыни под караулом».

В камерах постоянно горели свечи. Охранникам строго-настрого запрещалось спать на посту и предписывалось как можно меньше разговаривать со своим «хозяином» – так на тогдашнем языке у «Петра и Павла» (тоже жаргон – т. е. в тюрьме Петропавловской крепости) называли солдаты своего поднадзорного. Камеру часто осматривали, у колодников отбирали все острые и режущие предметы. Если узник все же сумел нанести себе рану, часового подвергали допросу и пытке. Его ждало разжалование и суровое наказание. Но прежде всего охранник должен был предотвратить побег узника. Это было главным в его деле. Причину побегов арестантов, которые случались, начальство, не без оснований, видело в «слабом смотрении» солдат за колодниками. Охрана также регулярно сообщала начальству о состоянии здоровья узника. Из переписки лейб-медика Лаврентия Блюментроста с генералом Ушаковым видно, что Ушаков часто просил прислать лекаря для пользования арестантов и писал, что многие узники «пришли в тяжелые болезни», что наносит вред интересам государственной безопасности. Для того чтобы кормить арестантов, свободные от службы караульные солдаты отправлялись на рынок, а потом стряпали в печке еду для заключенного и для себя. Вместе, за одним столом, охранники и узники ели. Застолье, как известно, повод для разговоров, причем формально не запрещенных инструкцией – ведь от пищи зависела жизнь «хозяина».

Знатные узники угощались не только кулинарными произведениями своих сторожей, но и блюдами из близлежащей австерии на Троицкой площади или еду готовили им собственные повара. В меню знатных арестантов бывали разносолы и напитки. Менее знатным и простолюдинам узникам крепости приходилось много труднее. На отпускаемые казной деньги (2–3 копейки на день) прокормиться было невозможно, и если человеку не удавалось выйти «на связке» с другими арестантами в поисках милостыни по улицам города, а родственники или доброхоты не приносили передач, то узника ожидала голодная смерть.

Естественно, что заключенным запрещалось иметь перо и бумагу и вести переписку. Но в жизни было иначе – заключенные находились друг с другом в постоянной «пересылке», письменной связи именно через свою охрану. Хлеб (калач, пироги) вообще служил традиционной «капсулой» для передачи записок и денег. Есть данные о передаче таким способом денег, записок, ключей от кандалов.

С древних времен в тюрьмы (в том числе и в Петропавловскую крепость) имели почти свободный доступ женщины (монашки, жены, другие родственницы и знакомые), которые приносили заключенным милостыню – еду, одежду, деньги и лекарства. Часто они подкупали охрану, которая без обыска пропускала их внутрь «бедности» и в колодничьи палаты. Одно политическое дело было начато по доносу колодника, который подслушал разговор своего сокамерника с пришедшей к нему женой. Женщина сидела рядом с мужем и «в голове у него искала».

Из воспоминаний, доносов и протоколов о происшествиях в крепости мы узнаем, что конвойные пили с колодниками, давали им полную свободу играть на деньги в шашки, карты, зернь, устраивать «гонки» вшей. Охрана как бы не замечала грубейших нарушений режима, а фактически получала с майдана (карточного круга) дань, и поэтому больше заботилась, как бы не пропустить появления внезапно нагрянувшего с проверкой дежурного офицера.

Солдаты и колодники происходили в основном из одного «подлого» класса, их объединяли общие, весьма приземленные интересы, схожие взгляды на жизнь. Несмотря на различие положения, в котором они оказались, это были люди одного круга. Когда из казармы уходил дежурный офицер, им всем становилось легче и веселее. Арестанты и охранники вели задушевные беседы, спорили, выпивали, играли в карты и в зернь. По дружбе или за деньги с охранниками можно было о многом договориться. Арестантам удавалось вовлечь солдат в разные авантюры, сыграть на стремлении подневольных служивых сбросить солдатскую лямку, поймать их на жадности к деньгам или к выпивке.

Впрочем, принцип «Дружба – дружбой, а служба – службой» действовал почти безотказно, и охранник хорошо знал, что в случае побега «хозяина» его ждут пытки, военный суд, а то и каторга. Доносами друг на друга сокамерники и охранники также не брезговали. Кроме того, рано или поздно задушевный собеседник долгих вечеров мог прийти за своим «хозяином» и вести его на казнь.

Несомненной легендой является утверждение о том, что из Петропавловской крепости не бежал ни один заключенный, хотя обычных для других узилищ помет типа «Из-под караула бежал и без вести пропал» в документах сыска не очень много. В декабре 1719 года из крепости бежали узники-старообрядцы Иван Золотов и Яков Григорьев. Они сидели в казарме у Васильевских ворот вместе с несколькими другими колодниками. Получилось так, что из троих охранявших их гренадеров двое пошли по делам: один повел колодника в канцелярию, а другой «пошел для покупки на рынок редьки». Третий же, гренадер Пахом Фомин, так объяснял на следствии обстоятельства «утечки» узников: «И из оных раскольников один выпросился у него, Пахома, на сторону (то есть в отхожее место. – Е. А.), и он его из караула выпустил, а другой [колодник] пошел за тем раскольником без спросу и, вышед они из той казармы, дверь затворили, а он-де у оставшихся колодников в той казарме остался один, того же часа вышел он из казармы за ними, и куда они пошли, того он и не усмотрел». Гренадер Фомин сразу же попал под следствие, его пытали, чтобы выяснить, не подкуплен ли он раскольниками («не для скупы и дружбы»), он же утверждал, что упустил их «простотою своею и недознанием».

Тут есть одна деликатная тонкость. Дело в том, что ночные судна стояли в камерах только самых секретных узников. Обычных же заключенных выводили из камер в отхожее место, находившееся неподалеку от узилища. Выводили их в тяжелых кандалах или на длинной цепи. Беглый солдат Петр Федоров в 1721 г. рассказывал на допросе о своем побеге: «Пошел он ис колодничей избы в нужник, которой на дворе за колодничею избою, и был на цепи, и, не ходя в нужник, за колодничьею избою за углом цепь с себя скинул для того, что замок был худ и отпирался, а чесовой солдат за ним смотрел из сеней, и как цепь с себя скинул, тот часовой салдат того не видал, и без цепи он с того двора сошел в ворота». Так же бежали и некоторые другие узники Петропавловской крепости[504].

Но знатным, особо опасным узникам бежать было невозможно. Их держали и в благоустроенных домах старших офицеров гарнизона под особым присмотром. Царевну Марию Алексеевну, арестованную в 1718 г. по делу царевича Алексея, поселили «в плац-майорских красных хоромах»[505]. Самого Алексея содержали в казарме Трубецкого бастиона, пытали его в каземате этого бастиона. После пыток царевич был приговорен к смертной казни и тайно убит в казарме Трубецкого бастиона. Запись в Походном журнале была скупа: «Не стало царевича Алексея Петровича»[506].

Портрет героя на фоне города:

Царевич Алексей Петрович, или Грех сыноубийства

История, происшедшая в Петропавловской крепости летом 1718 г., – настоящая трагедия, достойная пера Шекспира. Во всей этой истории видны знаки неумолимого античного рока, отпечатки безудержных страстей, сплетение любви и ненависти. Вот герой драмы – принц, царевич Алексей. Его жизнь не сложилась, он был в детстве разлучен с матерью, царицей Евдокией Федоровной, которую отец, царь Петр, заточил в суздальский монастырь. Петр не отказывался от сына, но держал его вдали от себя и с годами, занятый войной и гульбой, стал для мальчика чужим человеком. Редкие встречи их не приносили радости обоим. Царевич боялся и тихо ненавидел отца. Петра же раздражало в сыне все – от его внешнего вида до мыслей и дел. Молчание, исполнительность и покорность наследника также казались царю притворством, нежеланием трудиться, делать как надо…

Во втором акте на сцене появляется красивая молодая мачеха – новая жена Петра Екатерина. Стареющий царь безумно любит Екатерину и готов ей всячески угождать. А она печется о будущем детей, которых исправно рожает царю. Алексей же кажется Екатерине опасным соперником ее детей. Постепенно, осторожно царица настраивает Петра против старшего сына. А это легко сделать – царь болен, он беспокоится о судьбе реформ, империи, и Алексей не кажется ему продолжателем великого дела. Узел трагедии затягивается еще туже в третьем акте, когда в октябре 1715 г. Екатерина родила сына, царевича Петра Петровича. Царь, обрадованный появлением младенца, пишет Алексею грозные письма, требуя невозможного – «отменить свой нрав» или уйти в монастырь. Алексей готов постричься, но Петр, полный черной ненавистью, не верит сыну. Все идет к тому, что на одной земле им тесно. Загнанный в тупик царевич в отчаянии бежит за границу.

Царевич Алексей

Четвертый, предпоследний акт трагедии разыгрывается на фоне вечной красоты Неаполитанского залива, на берегу которого скрылся Алексей. По своей природе он не был неврастеником или слабым человеком, но в эти дни он тяжело переживал конфликт с отцом, его страшило неизвестное будущее. Это тонко уловил главный охотник за беглецом – Петр Толстой, который нашел Алексея и сумел усыпить его тревогу обещаниями, что отец простит блудного сына. В своем письме сыну Петр гарантировал ему безопасность. Но это была ловушка, и пятый, последний акт трагедии происходит в застенке Петропавловской крепости, где отец присутствует при пытках собственного сына, а потом, обливаясь слезами, посылает ночью своих людей убить Алексея. Царь глубоко несчастен, ему жаль сына, но есть ценности выше отцовских чувств: Алексея казнят (заставляют выпить яд) во имя будущего России. С этих пор царь навеки заклеймен как сыноубийца. Нет ему счастья и покоя, и народ за его спиной говорит: «Великий государь царевича Алексея потребил своими руками и не стыдно ему».

Штаб петербургской стройки

В крепости находилась и вполне мирная организация – Канцелярия от строений (Городовая канцелярия), ведавшая строительством Петербурга, а также ее многочисленные мастерские, склады материалов и архив. Городовую канцелярию сюда перевели по указу Петра в 1721 г. из Гончарного двора (место расположения неизвестно), и уже весной следующего года канцелярские служители Сенявина жаловались, что дела в отведенной казарме «от мокроты сверху и снизу» сыреют и портятся, начальникам и приказным «сидеть угарно», и просили перевести их в мазанковое Здание канцелярий на Троицкой площади. Просьбу приказных не уважили, и они остались там же – в 1725 г. в казарме хранились архивные дела, сидели «писаря у письма ведомостей и писем и репортов и сщетных книг прошлых лет»[507]. В нескольких казармах в 1722 г. держали и привезенные из Москвы из Поместного приказа старые поместные дела Вотчинной коллегии[508].

Столяры, токарь и гончары, «у чистки медных листов под золочение» (11 человек), а также медники Канцелярии от строений работали в еще одной казарме и двух избах, а в Государевом и Нарышкином бастионах под охраной солдат лежали разные припасы строительного ведомства[509]. Кроме того, в двух казармах Трубецкого бастиона (в одной из них в 1718 г. и сидел царевич Алексей) хранилась «прошедших годов белая известь», которую в 1724 г. срочно потребовали убрать, так как на эти казармы стала претендовать Монетная канцелярия.

В крепости было и очень вредное производство – «лаборатория, в которой золотят медные листы на обивание куполов и шпица»[510]. Золотили тогда с помощью ртути, пары которой очень опасны для людей. Поэтому смертность среди золотарей (так называли таких мастеров) была огромной. По-видимому, в крепости была и канцелярия архитектора Трезини. За 1734 г. среди помещений Тайной канцелярии упоминается тюрьма «в старой Трезиной»[511]. Возможно, речь идет еще об одной мастерской или конторе Трезини, так как точно известно, что сам Трезини жил и имел мастерскую на Васильевском острове[512].

Портрет героя на фоне города:

Доменико Трезини, или Вечный распорядитель работ

6 мая 1704 г. над только что построенным фортом у острова Котлин поднялся желто-черный царский штандарт, архиепископ Иов отслужил молебен, и вскоре начался пир в честь новорожденного, имя которому – Кроншлот – дал сам царь Петр. После каждого тоста тогда было принято палить из всех пушек, и в тот день канонада долго не смолкала над Финским заливом. За праздничным столом одним из первых был поднят тост в честь искусного строителя новой фортеции. Его звали Доменико Андреа Трезини. Строительство Кроншлота, этого русского Гибралтара, было первым испытанием мастерства архитектора в России, и он не опозорился. Трезини приехал на берега Невы вместе с другими иностранцами-специалистами, которых со всей Европы приглашали на только что начавшуюся стройку Санкт-Петербурга. Много лет спустя, в 1731 г. Трезини писал Миниху, что он служит «с 1703 г., с начала основания Санкт-Петербурга, когда там были только пустоши, леса и вода».

Опытный инженер и архитектор Трезини был находкой для Петра. За его спиной была огромная практика, он хорошо разбирался в искусстве «архитектуры милитарис» и «архитектуры цивилис» (по-нашему, в военном и гражданском строительстве). Да это и неудивительно – ведь он, итальянец по крови, родился вблизи швейцарского города Лугано. Знающие люди при упоминании Лугано закатывали глаза и цокали языком – кто же не знает город и провинцию Лугано, рассадник истинных искусств и ремесел! Отсюда, из этой подлинной академии искусств, в Италию, Францию, Германию, Данию уезжали блестяще образованные мастера, потомственные скульпторы, архитекторы и инженеры. Таков был и Доменико Трезини, которого в 1703 г. сманил большими деньгами из Копенгагена в Россию царский посланник Измайлов. Да что деньги! Дух захватывало от невского простора и возможностей, которые открывал всемогучий русский царь перед Трезини – заезжим архитектором. Уже строительства Кроншлота было достаточно, чтобы попасть в историю Петербурга. Но Кроншлот был только началом – тридцать лет Трезини строил в Петербурге крепостные сооружения и церкви, дворцы и дома. При этом первые десять лет он служил главным городским архитектором – распорядителем работ.

Он редко задерживался в своей конторе в Петропавловской крепости – спешил на леса возводившегося неподалеку Петропавловского собора. Потом ехал смотреть, как строят Александро-Невский монастырь, здание Двенадцати коллегий, как разбивают по его чертежам участки под линии Васильевского острова. Он чертил образцовые типовые палаты для богатых, средних и простых горожан, а потом подписывал проекты построек и сметы, сметы, сметы.

Время показало, что Трезини не был таким гением, как Растрелли или Росси. Он был, как говорится, крепким профессионалом, мастером высокого уровня. Но тогда, в первые годы Петербурга, и нужен был талантливый, умный, всезнающий прораб. Гений, свободный художник не смог бы один поднять всю огромную черновую работу, которую пришлось изо дня в день три десятилетия делать усердному Трезини. Он произвел в нашем городе как бы нулевой цикл работ. При нем первые земляные и деревянные сооружения города сменили мазанки и каменные строения. Сохранившиеся документы говорят нам о его характере. Архитектор Трезини был уравновешен и покладист, он мог понять, что хочет царь, приславший ему нацарапанный тупым карандашом, в спешке то ли рисунок, то ли чертеж. Он не обижался, когда царь заставлял все переделывать снова и снова. Он пытался понять и воплотить в камне стиль Петра Великого. Трезини строил, как велят, без фантазий.

Однако в какой-то момент Петр понял, что для его столицы нужен гений, нужен такой мастер, который поднимется над прозой счетов и типовых построек, создаст городской ансамбль, сочинит Версаль или что-нибудь еще лучше. И в 1713 г. он пригласил Шлютера, строителя Берлинского королевского дворца, а когда тот умер – великого французского архитектора Жана Леблона. И Трезини не обиделся, когда эти люди, а не он, стали генерал-архитекторами. Он знал, что без него, вечного прораба, не обойдутся. Он жил уединенно в своем доме, в кругу своей итальянской семьи, и ни с кем из русских не сходился. Наверное, он, как все истинные сыны Лугано, собирался вернуться домой, в свой благословенный край, в семейное гнездо в городке Астано, что лежит в уютной долине среди зеленых гор. Но не получилось. Сначала нужно было окончить Петропавловский собор, потом были другие заказы. Смерть пришла нежданно в 1734 г. Могила его потеряна, но он, первый архитектор Петербурга, лежит в земле нашего города и останется с нами навсегда. Мы даже не знаем, как выглядел Трезини. Есть рисунок петровского времени. На нем мы видим трех почтенных джентльменов, которые разглядывают какой-то чертеж. Говорят, что один из трех этих господ – Трезини, но который – только Бог один знает. Зато мы знаем и любим его главное творение – могучий и прекрасный шпиль Петропавловского собора – лучшая память об итальянце из-под Лугано.

«Денежный двор» и тот лужок, где пасется «деревянная лошадь»

Первоначально предполагалось построить переводимый из Москвы Монетный двор («Денежный дом [или двор]») в Шлиссельбурге, для чего был составлен план здания[513]. Однако к 1724 г. намерения Петра изменились, и по его указу было предписано «в Трубецком болварке в казематах зделать Денежный двор, которой (болварк. – Е. А.) велено со всяким поспешанием опростать, что в нем есть в казармах и казематах»[514]. Впрочем, за 1728 г. есть сведения, что было решено ставить горны «к монетному делу» и в казармах Государева бастиона[515]. Так что история современного Монетного двора в крепости имеет глубокие корни.

Еще одна достопримечательность Петропавловской крепости находилась неподалеку от Гауптвахты (или Караульни). Это была площадка, на которой наказывали провинившихся солдат и горожан. Как сообщал А. Богданов, площадь называли «Плясовой». На ней стояла «деревянная лошадь с вострою спиною, на которую сажали за штраф солдат на несколько часов сидеть на ней, и притом еще столб вкопан был деревянной, а около ево поставлены были спицы вострые», точнее – врыты в землю. Наказанного прикрепляли цепью к столбу и ставили босыми ногами на спицы. Несколько минут он был вынужден быстро перебирать ногами, что и напоминало пляску[516]. Впечатление такая «пляска» оставляла тяжелое, поэтому покинем крепость через главные Петровские ворота и перейдем по Петровскому (Иоанновскому) мосту на Городовую (Петербургскую, Городскую) сторону (или остров).

Прогулка вторая: по Городовому острову

Главная площадь столицы

Ту часть нашего города, которая теперь называется Петроградской, ранее – Петербургская, иностранцы, приехавшие уже после того, как центр города сложился на Адмиралтейской части, именовали «Старый Петербург». В русских источниках петровского времени нашу Петроградскую сторону называли Городовым островом. В 1720 г. Петр предписал Трезини строить навес над известным всем Домиком по такому адресу: «Около хором старых… на Городовом острове»[517]. Было и еще одно название Городового острова, которое бытовало у иностранцев и относилось, вероятно, к Дворянским и Посадским улицам, – «Русская слобода»[518]. Здесь, на Городовом острове, фактически сразу же после основания крепости на соседнем Заячьем острове и стал строиться Петербург как населенный пункт, как торговый и административный центр.

Вполне возможно, что первоначально на обширном пространстве перед крепостью был лагерь войск, переведенных к месту строительства новой крепости из-под взятого в начале мая 1703 г. Ниеншанца. Известно, что часть войск была оставлена в лагере после ухода основной армии Б.П. Шереметева к Копорью и Яму как будущий гарнизон новостроящейся крепости. Солдаты и строители крепости первое время жили неподалеку в палатках и шалашах. Н. Цылев на плане Петербурга 1705 г. отметил вдоль берега Малой Невы к востоку от «короны» Кронверка «расположение домиков и шалашей рабочих людей на Петербургском острову»[519]. Эта реконструкция вполне правдоподобна.

Тут же, неподалеку от Петровского моста, на Петербургском острове образовалась первая в городе площадь, названная Троицкой (по имени церкви). Она возникла нестихийно – по правилам фортификации перед крепостью должно быть открытое для обстрела с бастионов пространство – эспланада. На этой площади было несколько зданий, вокруг которых было всегда много народа. Здесь возник один из первых в городе «пятачков» – мест, где толпились люди, где можно было узнать городские новости. У особого «Столпа на площади, которой близ церкви Живоначальной Троицы»[520] бирючи под грохот барабанов оглашали царские указы и «билеты» о торгах и подрядах. На обширном пространстве площади отмечались официальные праздники, устраивались салюты и фейерверки. Юст Юль описывает празднование первой годовщины Полтавского сражения в 1710 г. Гвардейские Преображенский и Семеновский полки были заранее построены в каре «кругом на площади». После литургии в Троицкой церкви Петр со свитой вышел на площадь, где был возведен амвон. Оттуда архиепископ Феофилакт Лопатинский произнес проповедь. После этого был молебен, и затем по сигналу пушки начался салют. Стреляли орудия с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей и со стоящих на невском рейде военных кораблей. Сам Петр выпил за здоровье солдат чарку водки и «лично дал сигнал к заключавшему салют троекратному залпу Преображенского полка»[521].

Первенство Троицкой площади подчеркивалось тем, что на ней были сооружены первые памятники воинским победам. В 1710 г. Юль видел на площади пирамиду, «на которой висело 59 взятых в Выборге знамен и штандартов»[522]. В 1714 г. ближе к северо-западному углу площади, «против Австерии подле Петровского мосту», была возведена Триумфальная арка в честь победы в Гангутском сражении[523]. В 1720 г. неподалеку от Троицкой церкви была построена пирамида в честь победы русского флота при Гренгаме и привода трофейных шведских судов в Петербург. Пирамида была деревянная «с проблемами» – так называли тогда живописные сюжеты на тему битвы, помещенные на гранях пирамиды. Кроме того, пирамида была обильно украшена воинской арматурой, различными символическими фигурами[524]. На смену этим временным сооружениям Петр предполагал поставить в Петербурге бронзовый столп «с изображением на нем баталий и гисторий по чертежу» Михаила Земцова. Б.К. Растрелли обещался завершить его к 1725 г., но в срок не уложился, и в августе того же года новая государыня Екатерина I предписала все-таки доделать «медной столб, на котором изображены будут разные баталии казенными материалами»[525]. Судьба этого начинания печальна – столп не был воздвигнут. Осталась только его модель (точнее позднейшая реконструкция ее)[526].

На площади устраивались парады гвардии по случаю торжеств, которые торжественно отмечали в Петербурге. В строю Преображенского полка вставал сам полковник Петр Михайлов. 27 июня 1721 г. во время такого парада к царю-преображенцу подошел пьяный мужик и трижды отвесил государю какой-то необычный поклон. Петровские денщики подбежали и схватили нахала. Тот сопротивлялся и ударил одного из солдат в ухо. При аресте у неизвестного на поясе оказался ножик. И хотя арестованный работник, которого звали Максим Антонов, и клялся на следствии, что подходил к государю без всякого умысла, кланялся спьяну, «от шумства», что ножик служит ему «при употребении пищи», ему не поверили – на спине у него обнаружились следы от кнута, говорившие, что он уже побывал в застенке. Оказалось, что Антонов – беглый, раньше разбойничал, словом, человек подозрительный, и за то, что он на Троицкой площади «к высокой особе Его царского величества подходил необычайно», предписано сослать его в Сибирь[527].

Место встречи – у Троицы, на Всенощной

Главным зданием на площади была Троицкая церковь (или церковь Живоначальной Троицы). Ее построили из дерева в 1710 г., и позже к ней, по данным А.И. Богданова, было сделано несколько пристроек[528]. Алтарь церкви, как и положено, глядел на восток, а вход был со стороны Невы, с Троицкой набережной. По мнению краеведов, на колокольне церкви были поставлены часы-куранты, снятые с Сухаревой башни в Москве, хотя доказательств этому историки не приводят[529].

Теперь здесь садик-несадик, культурный пустырь против чуждого этому месту и городу так называемого Дома ветеранов революции. А между тем при Петре здесь, кажется проходила сама история страны. Царь и его окружение часто бывали на службе в Троицкой церкви, хотя храм был тесен, и знатным людям приходилось стоять слишком близко от простолюдинов. Поэтому в 1717 г. было приказано «зделать 32 места, где стоять высоким господам», в 1721 г. по чертежам Доменико Трезини перестраивали «попространнее» алтарь, который к этому времени показался уже «малым и тесным»[530]. Здесь отпевали царевичей – в 1718 г. убитого Алексея, а в 1719 г. – надежду Петра, любимого сына самодержца. Здесь в октябре 1721 г. Петр был провозглашен императором и Отцом Отечества. Большие торжества и сопровождавшие их церковные службы, приходившиеся на лето, проводили не в тесной церкви, а рядом, прямо под открытым небом. Для этого разбивали большой шатер, в котором ставили алтарь. Так было в день празднования Полтавской виктории в июне 1721 г.[531]

Царь Петр I принимает титул Отца Отечества, всероссийского императора и Великого, 1721 г.

Вся церемония вокруг церкви и шатра была красочна и торжественна: тут на открытом пространстве Троицкой площади стояла в строю гвардия, батарея для пушечных салютов, на фарваторе стояли корабли, с которых также палили орудия. В июне 1721 г. иностранец видел, как после литургии в шатре духовенство «в великолепных облачениях, в предшествии распятия и восковых свеч, возвратилось в церковь, начался обратный марш гвардии под командой самого царя как полковника к реке, на которой стояли галеры, перевезшие его на другую сторону, где гвардия стояла лагерем»[532].

Портрет героя на фоне города:

Два царевича – две свечи

Трагедия в Трубецком бастионе летом 1718 г. имела свою предысторию. Осенью 1715 г. в Петербурге резко обострился давний конфликт отца и сына, Петра Великого и царевича Алексея Петровича. Дело в том, что 13 октября у супруги царевича кронпринцессы Шарлотты-Христины родился сын, здоровый и крепкий мальчик, которого в честь великого деда назвали Петром. Спустя же всего лишь двенадцать дней у царицы Екатерины Алексеевны, жены Петра Великого, тоже родился мальчик, которого также назвали Петром. Столь неожиданное династическое «состязание» отца и сына никого не обрадовало. Все понимали, что царевич Алексей – наследник престола – благодаря рождению собственного наследника прочнее встал на земле и в скрытой борьбе с отцом усилился.

Сам же царь, так долго ждавший появления на свет сына (до этого Екатерина дарила «старику» только девочек), не мог допустить, чтобы престол достался не Петру Петровичу – сыну от любимой жены. И тогда он объявил Алексею, своему наследнику, войну. От характерной прежде недоверчивости и холодности в отношениях с Алексеем царь перешел к грубым выпадам, несправедливым упрекам и угрозам. Кончилось это, как известно, ужасно: затравленный Алексей бежал за границу, обманом его выманили в Россию и убили в Петропавловской крепости. А тем временем оба мальчика, оба Петра, ровесники, дядя и племянник, росли и крепли час от часа. Но с самого начала разные феи стояли у их колыбелей. Сын царя Петр Петрович рос, окруженный необыкновенной любовью стареющих родителей. Нежными прозвищами «Шишечка», «Потрошонок», «Петруша» называли его в письмах счастливые Петр и Екатерина. С ним были связаны все надежды супругов – недаром они говорили о нем как о «Санкт-Петербургском хозяине». Не было сомнений, что этому мальчику быть императором России.

И действительно, мальчик – здоровый и веселый – оправдывал эти надежды. Казалась, судьба на этот раз пощадила корень Петра. Но нет! В апреле 1719 г. грипп в течение нескольких дней убил четырехлетнего малыша. Року трудно было придумать более страшный удар для царя и его жены – старость стояла на пороге, а любимый наследник умер. Восемь лет спустя, уже после смерти самой Екатерины I, в ее вещах были найдены игрушки Петра Петровича: «Пряжечка серебряная, свистулька с колокольчиком, рыбка стеклянная, хлыстик черепаховый». Мужа, десяток своих детей пережила Екатерина, но безделушки сохранила только от «Шишечки» – так он был ей дорог.

Иначе сложилась судьба сына царевича Алексея. После похорон Петра Петровича 26 апреля 1719 г. был схвачен Степан Лопухин – дальний родственник царевича Алексея. Свидетели показали, что Лопухин на траурной службе в Троицкой церкви кощунственно засмеялся и проговорил: «Свеча моя не угасла, остался великий князь Петр Алексеевич!» Можно представить отчаяние царя Петра, читавшего допрос Лопухина – его свеча, его надежда действительно угасла, а свеча сына ненавистного царевича, свеча Лопухиных разгоралась…

А жизнь шла своим чередом. Петр Алексеевич, этот мальчик-сирота (мать его умерла при родах, отец казнен), обделенный вниманием, не согретый ничьей любовью, рос как трава на обочине. Казалось, вопреки всему он жил, радуя врагов царя-реформатора. Все знали – будущее России будет наверняка в его, императора Петра II, руках. Так и случилось. Но это уже другая история.

Петр I с семьей

Построенная поспешно, Троицкая церковь уже при жизни Петра I пришла в негодность, и по именному указу 5 января 1724 г. ее освидетельствовала комиссия, состоявшая из Доменико Трезини, ван Болеса и плотника, «которой по контракту выехал из Швеции»[533]. Впоследствии церковь ремонтировалась и перестраивалась несколько раз. В 1927 г. святыня Петербурга была уничтожена большевиками.

Петр любил эту неказистую церковь и чаще всего молился именно в ней. Как описывает современник, царь «всякое воскресенье и праздники неотменно приезжает к церкви Троицкой на Петербургском острову против Сената и по входе в церковь никогда в паруке не входит, сняв, отдает денщику и становится на правый клирос, и при нем его дворцовые певчие; и пение производит четвероголосное, партесу не жаловал, а во время обедни сам читал апостол, голос сиповатый, не тонок и не громогласен, лицом смугл, ростом не малый, сутоловат; когда от пристани идет до церкви, из народа виден по немалому росту, головою стряхивал»[534].

Первоначальная Троицкая церковь. Гравюра середины XVIII в.

Другой современник, также бывавший в церкви во время службы, писал, что Петр «стал по обыкновению среди певчих, в хоре которых звучно и отчетливо пел, сам вышел с Библией в руках и, стоя в царских вратах, довольно громким голосом прочел перед всею паствой главу из послания Павла к Римлянам, после чего снова присоединился к певчим»[535].

Отступление:

Чертовщина на колокольне

Декабрьской ночью 1722 г. солдат Данилов – часовой Троицкой церкви – был страшно напуган необыкновенными событиями, которые начали происходить за его спиной, в запертой на замок колокольне церкви. Он услышал за дверью на ярусах колокольни «великий стук с жестоким страхом, подобием беганья», тяжелые шаги по скрипучим ступеням лестницы, грохот бросаемых об пол предметов. Но присяга есть присяга, и, дрожа от страха, солдат стоял на своем посту, пока в собор не пришел соборный псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить к утренней службе. Открыв двери колокольни, псаломщик удивился – на ярусах царил полный беспорядок. Лестница-стремянка, по которой поднимаются к верхним колоколам, была разломана и сброшена вниз, канаты и веревки, прикрепленные к колоколам, – неимоверно перепутаны и связаны… Свят-свят!!!

На следующую ночь в трапезной церкви, через которую и был проход на колокольню, уже собралась целая компания: несколько солдат, псаломщик и еще кто-то. И снова в полночь с колокольни слышался страшный шум. Все были убеждены, что на колокольне орудует нечистая сила, а по-нашему говоря, полтергейст. Утром псаломщик рассказал о необычайном происшествии священнику Герасиму и дьякону Федосееву, которые устроили между собой «ученый спор»: поп считал, что на колокольне возится кикимора, т. е. домовой, а дьякон полагал, что там шалит сам черт. И во время этого спора дьякон произнес роковые слова, что, мол, все это неслучайно и довольно скверно и что «Санкт-Петербургу пустеть быть!»

По доносу псаломщика дьякон Федосеев был арестован, дело получило огласку, им занялась Тайная канцелярия – ведь дело происходило в Троицкой, любимой государем, помазанником Божиим, церкви. И тут такое! Следует заметить, что политический сыск во все времена был циничен и равнодушен к чудесам, знамениям, потусторонним силам. Всех, кто объявлял об их явлении, тотчас тащили в пыточную камеру и задавали два прозаичных вопроса: «Для чего ты это говорил и кто тебя этому подучил?» Все доводы и ссылки на волшебные силы в сыске не принимали. Так и дьякон Федосеев был допрошен, что-то бормотал про шум на колокольне, испуганные свидетели подтверждали, но следователей интересовали только сказанные несчастным дьяконом слова и больше ничего…

Словом, Федосеев бит кнутом и сослан навечно в Сибирь, «чтоб, на то смотря, впредь другим таких непотребных слов говорить было неповадно». Но, как говорится, на каждый роток не накинешь платок (хотя, надо сказать, очень старались это сделать), и упорные слухи о том, что Петербургу «быть пусту», что построенному на топком берегу, вопреки природе, желанию людей, городу придет конец, он погибнет, ибо с самого своего «незапного» начала он обречен. Эти слухи жили в толще народа, переходили от одного поколения к другому. Нечистый шалил на Васильевском, покойники в чиновничьих мундирах приставали к прохожим, медный истукан скакал по улицам…. Вся жизнь этого города, висевшего на самом краю России над бездной вод, казалось, подтверждала слова дьякона Федосеева, и не раз под напором волн Балтики, при нашествии страшных врагов многим его жителям казалось, что город вот-вот погибнет, что сбудется мрачное пророчество «Петербургу быть пусте!».

«Австерия», сиречь – по-русски кабак

Ближе к крепости, неподалеку от Петровского моста, стоял и знаменитый кабак – «Аустерия Четырех фрегатов» (другие названия: «Австерия, или Казенный питейный дом», «Овстерия», «Кружало», «Торжественная австерия фрегатов»). «Австерию», которая впервые указана на плане 1705 г., имел привычку после службы в Троицкой церкви, посещать сам царь, чтобы промочить горло чаркой любимой им анисовой водки[536]. Здесь же проходили разные пиршества. Как писал в июле 1710 г. Ю. Юль, после молебна в Троицкой церкви, торжественного построения войск и салюта по поводу первого юбилея Полтавы Петр и «все прочие последовали за царем в кружало, где он в тот день задавал пир. Там по обыкновению шла веселая попойка»[537]. Подобные попойки, подчас в течение нескольких дней и по разным поводам, устраивались в «Австерии» довольно часто. Лишь позже празднества окончательно переместились в Почтовый двор на Адмиралтейском острове. Во время тостов за царским столом обычно палили пушки крепости и стоявших на Неве кораблей. Грохот бывал такой, что из окон окружавших площадь домов вылетали стекла. Это не преувеличение: в 1722 г. в списке ремонтных работ, которые нужно было провести в Здании мазанковых канцелярий, упомянут и такой ремонт: в окнах, «ис которых во время викторей и погодами стекла повыбивало», вставить 49 стекол[538].

Отступление:

Будни петербургского «Катка»

Вообще «Австерия» была местом важным, знаковым в городе. Здесь постоянно собирались разные люди, кто развлечься, кто тоску залить, кто с людьми поговорить. Здесь доносчики пропивали свои полученные в Тайной канцелярии серебренники. За «доведенный», т. е. доказанный, донос они обычно получали пять рублей – если, конечно, донос был «незастарелый», т. е. с момента произнесения кем-то «непристойных слов» о государе до факта доноса прошло не более трех дней. Кабак становился и местом, где рождались доносы – у пьяного человека развязывался язык во много раз быстрее, чем у трезвого, а Тайная канцелярия – вон она, через мост в Петровские ворота! В этом случае доносчик громко кричал роковой клич: «Слово и дело!», привлекая к себе внимание окружающих, и хватал болтуна за длинный язык.

Окружающие, согласно суровому закону, должны были помогать схватить преступника. Однако многочисленные следственные дела в Тайной канцелярии убеждают, что люди, услышав страшный крик, трезвели, и бросив все, бежали из питейного заведения: быть свидетелем на Руси – хуже не придумаешь! Дело в том, что по доносительному делу в тюрьму на время расследования попадали все – преступник, доносчик и свидетели. А следствие могло тянуться месяцами и даже годами. Словом, не приведи, Господи, быть в свидетелях!

Совсем рядом от «Австерии», на Троицкой площади, располагались многочисленные канцелярии с толпами подьячих и челобитчиков. После успешного дела челобитчики обычно вели своих «благодетелей»-подьячих в кабак «обмыть дело». Так бывало всегда. В Москве приказы находились наверху на кремлевском холме, а кабак – у его подножья. В народе он назывался «Каток», потому что зимой в приказ подьячему вернуться не было никакой возможности – горка была скользкой, как каток, а подьяческие ноги слабые, не держат, а челобитчик был больно щедр! Думаю, что в петербургской «Австерии» было так же: подьячие – те же, просители – те же, дела – тем более!

Как государь посетил Гостинку

На Троицкой площади находился и первый Гостиный двор. Он был построен в 1705 г. поблизости от Петровского моста и известен как «Торговые ряды». Возможно, что и ранее на его месте были неорганизованные в торговый комплекс лавки купцов[539]. 28 июля 1710 г. Гостиный двор сгорел[540]. Новое двухэтажное (на нижнем этаже лавки, на верхнем – кладовые) мазанковое здание Гостиного двора было построено через несколько лет. По мнению большинства историков, Гостиный двор построили в 1713 г. Но кажется, что в этом году только началось его строительство. В «Реестре строениям при Санкт-Петербурхе с которых лет зачать были строиться» Д. Трезини (1724 г.) против строки: «Гостиный двор мазанковый» проставлена дата начала стройки – «1713»[541]. В составленном Петром перечне неотложных дел на 1714 г. читаем: «Гостиный двор доделать»[542]. Он был построен несколько в стороне от старого пожарища (к северу от центра площади). Фундамент для него выводили 60 пленных шведов[543]. На гравюрах того времени мы видим Гостиный двор в виде длинного здания, фланкирующего весь «задник» гравюры и вытянутым с запада на восток. От Невы к Гостиному был проведен канал для подвоза товаров, который начали по указу Петра строить в 1717 г. Землю из канала было приказано выбрасывать на площадь перед Гостиным двором, которую предполагалось этой основе мостить[544].

Здесь, на старом пожарище перед Гостиным двором, во множестве обосновались палатки и мелочные лавочки. Согласно одному из анекдотов о Петре Великом, государь любил заходить в торговые ряды и заново перекладывать на прилавках товар так, чтобы его лучше можно было продать. Для него – «мастера», Учителя – было обычным учить своих «глупых и ленивых подданных», как им жить. Петр предписывал крестьянам косить хлеб не серпами, а косами, посылал лаптеплетов одной губернии в другою для распространения там передового опыта плетения лучших по качеству лаптей, советовал поморам, на каких судах им лучше плавать, а на каких плавать нельзя. Он всегда знал, кому как лучше, потому как был царь!

«Умирать не страшно и не жалко»

Пожарище на Троицкой площади стало местом публичных казней в Петербурге прямо в тот августовский день 1710 г., когда сгорел Гостиный двор и некоторые норовили под шумок растащить пожитки купцов-погорельцев. Ю. Юль так описывает казнь троих мародеров на месте пожара: «Прежде всего без милосердия повесили крестьянина. Перед тем как лезть на лестницу (приставленную к виселице), он обернулся в сторону церкви и трижды перекрестился, сопровождая каждое знамение земным поклоном, потом три раза перекрестился, когда его сбрасывали с лестницы. Замечательно, что будучи сброшен с нее и вися [на воздухе], он еще раз осенил себя крестом, ибо здесь приговоренным при повешении рук не связывают. Затем он поднял [было] руку для нового крестного знамения, [но] она [наконец, бессильно] упала». Другому казненному удалось перекреститься даже дважды[545]. Казнили здесь и позже. «По новгороцкому делу роспопе Игнатью, – читаем в журнале Тайной канцелярии 1724 г., – эксекуция учинена на площади против Гостина двора – голова отсечена» (в другом случае указывалось: «Близ Гостиного двора у Троицы на въезде в Дворянскую слободу»[546].

Казнили в Петербурге и в других местах. Одно уже упомянуто выше – Плясовая площадь в Петропавловской церкви, другое лобное место было перед зданием Двенадцати коллегий на Васильевском острове, казнили также и на пустыре «за кронверком» (на «Обжорке»). В выборе места для экзекуции в новой столице усматривается московская традиция. Известно, что в старой столице казнили в трех основных местах: во-первых, на торговой площади – Красной, или «у Лобного места, на площади пред Спасских ворот»; во-вторых, перед зданиями приказов в Кремле и, в-третьих, на пустыре у Москвы-реки, известном как «Козье болото», или просто «Болото». Здесь лишили жизни Разина, Пугачева и множество других преступников.

По-видимому, казнь на поганом пустыре, обычно заваленном разным «скаредством», на пожарище, на грязной площади имела и символический, позорящий преступника оттенок – не случайно тело преступника оставляли на какое-то время среди падали и мусора и даже не отгоняли псов, которые рвались к окровавленным останкам.

В начале 1720-х гг. иностранцы, жившие в Петербурге ездили компанией, как на развлечение, «в Русскую слободу смотреть князя Гагарина». Сибирского губернатора, попавшегося на воровстве и других злоупотреблениях, приговорили к смертной казни и повесили в марте 1721 г. перед окнами «Мазанковых коллегий» на Троицкой площади. Потом тело было перемещено, как пишет Берхгольц, на виселицу возле Биржи. Это, по-видимому, то самое место, где проводили и другие казни и где (тоже по словам Берхгольца) «на обширной площади стояло много шестов с воткнутыми на них головами, между которыми на особо устроенном эшафоте (думаю, что речь шла о каменном столбе. – Е. А.) виднелись головы брата вдовствующей царицы (Евдокии Лопухиной. – Е. А.) и еще четырех знатных господ»[547]. Но из дневника Берхгольца за апрель 1724 г. видно, что столбы с головами казненных по делу царевича Алексея даже пять лет спустя еще стояли на прежнем месте и вдова Авраама Лопухина безуспешно просила Петра I, «чтобы голову ее мужа, взоткнутую в Петербурге на шест, позволено было снять». Только 10 июля 1727 г. родственник казненного император Петр II предписал, «чтоб на столбах головы здесь и в Москве снять и столбы разрушить, понеже рассуждается, что не надлежит быть в резиденции в городе таким столбам, но вне города»[548].

Иностранцев, видевших здесь русские казни, поражала покорность, с какой принимали свой удел приговоренные, которых выводили из крепости к месту экзекуции. Д. Перри писал: «Русские ни во что не ставят смерть и не боятся ее. Когда им приходится идти на казнь, они делают это совершенно безразлично. Я сам видел, как осужденные шли с цепями на ногах и с зажженными восковыми свечами в руках. Проходя мимо толпы народа, они кланялись и говорили: «Простите, братцы!» – и народ им отвечал тем же, прощаясь с ними, и так они клали головы свои на плахи и с твердым, спокойным лицом отдавали жизнь свою».

Датчанин Юль несколько раз видел смертные казни и писал почти так же: «Удивления достойно с каким равнодушием относятся [русские] к смерти и как мало боятся ее. После того как [осужденному] прочтут приговор, он перекрестится, скажет «Прости» окружающим и без [малейшей] печали бодро идет на [смерть], точно в ней нет ничего горького»[549]. Его земляк Педер фон Хавен, посетивший Петербург четверть века спустя, сообщал, что в столице «и во всей России смертную казнь обставляют не так церемонно, как у нас или где-либо еще. Преступника обычно сопровождают к месту казни капрал с пятью-шестью солдатами, священник с двумя маленькими одетыми в белое мальчиками, несущими по кадилу, а также лишь несколько старых женщин и детей, желающих поглядеть на сие действо…

Как только пришедший с ними судебный чиновник зачтет приговор, священник осеняет осужденного крестом, осужденный сам тоже несколько раз крестится со словами «Господи, помилуй!», и затем несчастный грешник предает себя в руки палача и так радостно идет навстречу смерти, словно бы на великий праздник. Палач, являющийся в сем действе главной персоной, часто исполняет свои обязанности очень неторопливо и жалостливо, как плохая кухонная девушка режет теленка.

Вообще же достойно величайшего удивления то, что, как говорят, никогда не слыхали и не видали, чтобы русский человек перед смертью обнаруживал тревогу и печаль. Это, без сомнения, отчасти объясняется их верой в земное предопределение и его неизбежность, а отчасти – твердым убеждением, что все русские обретут блаженство и, наконец, отчасти великими тягостями, в которых они живут в сем мире»[550].

Думаю, что иностранцы не очень сгустили краски, подчеркивая особую будничность казни. Простотой и именно будничностью веет от записи в журнале Тайной канцелярии от 24 января 1724 г.: «В 10-м часу по утру Его императорское величество изволил быть в Санкт-Питер-Бурхской крепости в церкви Петра и Павла во время обедни, где собраны были колодники по делам из Вышняго суда: бывшей обор-фискал Алексей Нестеров и протчие, приготовленные ко экзекуции, тамо же в церкви был для онаго же бывшей фискал Ефим Санин, и Его величество изволил ево, Санина, спрашивать о делах артиллерийских и потом указал ево, Санин, с протчими колодники вести ко экзекуции на площадь».

Как видим, в соборе, на службе, царь спокойно разговаривал «о делах артиллерийских» с человеком, которого накануне приговорил к страшнейшей смертной казни через колесование. А потом они, мирно беседуя об интересном для них предмете, пошли на Троицкую площадь. И уже у эшафота царь решил, что разговор с Саниным следует продолжить, и «с Троицкой площади по указу Его императорского величества оного Санина велено послать под караул в прежнее место, понеже ему, Санину, того числа экзекуции не будет»[551]. Через некоторое время Санина все-таки казнили – видно, все темы для разговоров с царем были исчерпаны…

У истоков российского капитализма

На площади находилась и первая, построенная в 1703 г., Биржа – место торгов и заключения сделок между купцами[552]. На плане Петербурга 1705 г. Цылова она называется «Первоначальной биржей». Это правильно, так как первая Биржа сгорела в 1710 г. одновременно с первым Гостиным двором и была отстроена заново уже вместе с новым Гостиным двором. Возможно, что мы видим это новое здание на гравюре Ростовцева «Гостин двор» (сооружение справа от Гостиного двора, почти примыкающее к нему[553]). В начале 1724 г. Петр распорядился возвести новую Биржу «особую, где пристойно». Возможно, она была неподалеку от новой портовой таможни, в которую переделали Кофейный дом[554].

Из отрывочных данных очевидно, что все эти здания располагались непосредственно на Троицкой пристани Большой Невы. Недалеко от Гостиного двора была также конская площадка, где торговали лошадями, припасами и можно было нанять извозчика. Здесь же был Отдаточный двор – винный склад, где держали вино для кабаков и питейных погребов[555]. На Троицкой площади был не только деловой центр, здесь находилась и государственная власть. Дело в том, что с фактическим переселением царя Петра на берега Невы за ним перебрались, как уже отмечалось, походные канцелярии основных московских приказов, которые постепенно стали «перетягивать» к себе власть из старой столицы. По мнению А.И. Богданова, на Троицкой площади с 1705 г. они и разместились[556]. С переездом в 1712 г. в Петербург Сената этот процесс усилился. Сенат переселился из крепости в 1718 г. именно на Троицкую площадь, заняв место в ее юго-восточном углу, ближе к Неве.

Подобно кремлевским приказам, каждая канцелярия строила свое здание в стык со зданием другой канцелярии. Так возникало единое длинное, стоящее перпендикулярно к Неве здание канцелярий, разделенное на множество «отсеков», секций, при этом каждая канцелярия имела свою крышу, из-за чего их общая крыша казалась «прерывистой». Это видно на гравюре А.Ф. Зубова «Торжественный ввод в Петербург четырех шведских фрегатов 1720 г.»[557]. Когда требовалось учредить новую или расширить старую канцелярию, то к крайнему «отсеку» пристраивали новый (в указах писалось: «Пристроить еще вновь мазанок что пристойно»[558]).

В данном конкретном случае шла речь о новом здании канцелярий, построенном по известному указу Петра от 28 апреля 1714 г. В нем говорилось: «При Санкт-Питербурхе на Гороцком острову построить шесть канцелярий пруским новым будинком против чертежа архитектура Андрея Трезина», длиною по 11, а поперек – по 8 сажен. В начале 1718 г. в здании канцелярий (фактически объявленных, с началом государственной реформы, коллегиями) вспыхнул пожар, и его пришлось частично отстраивать заново[559]. После переезда в том же году из Петропавловской крепости Сената, отделочные работы в здании еще продолжались. Из челобитной маляра Ф.А. Алмазникова 1720 г. видно, что сенатские помещения были богато украшены живописью и имитациями под мрамор и орех. Особо нарядна была Аудиенц-камора, в которой царь, сидя на троне под роскошным балдахином, принимал в 1720 г. польское посольство, а на следующий год устроил празднество Ништадтского мира. Здание продолжало расширяться под «натиском» разросшейся с началом государственной реформы бюрократии[560]. Всем новым коллегиям в здании старых канцелярий разместиться не удалось, и в мае 1719 г. был издан указ о ремонте снесенной бурей кровли дома Ф.М. Апраксина, куда перевели образованную в 1718 г. Берг- и Мануфактурколлегию[561]. Поблизости были построены дом (или несколько домов) для чиновников. В ноябре 1723 г. принятому на службу переводчику (и будущему сообщнику А.П. Волынского) Ивану Эхлеру отвели квартиру в «доме, которой нарочно построен ради коллежских служителей»[562].

Первый порт: теперь уж «все флаги будут в гости к нам!»

Неполеку от Троицкого собора, на Троицкой набережной был главный торговый порт города. Глубины у этого берега Невы позволяли морским судам причаливать к построенному длинному пирсу (он изображен на плане 1725 г.[563]). Кроме того, на известной гравюре А.И. Ростовцева «Гостин двор» видно, что корабли стояли и у деревянного, расположенного вдоль берега причала[564]. Первый петербургский порт просуществовал до 1732 г., пока его не перевели на стрелку Васильевского острова. У Троицкой площади были построены портовые сооружения – пакгаузы, амбары, важни (весовые), таможня. По примеру Амстердама и других портовых городов поблизости от пристани находился Кофейный дом, где желающие могли попробовать «кофий» – входивший в быт петербуржцев заморский напиток. Иностранец упоминает Кофейный дом как здание, стоящее на самом берегу Невы, которое во время наводнения в ноябре 1721 г. было затоплено до окон.

По-видимому, место это было поприличнее, чем «Аустерия Четырех фрегатов», и тут во время подготовки к маскараду собирались дамы петербургского света[565]. После того как помещение кофейни было занято под портовую таможню, в 1722 г. на Троицкой пристани возвели новое здание Кофейного дома с винным погребом[566]. Очевидно, именно к Троицкой пристани причалил в ноябре 1703 г. первый иностранный корабль, о чем сообщили «Ведомости»: «В ноябре месяце пришел к Санктпитербурху карабль галанской (это был корабль фрисландского шкипера Выбеса. – Е. А.) с товары, с питьями, и с солью, на котором был шипер (в смысле – шкипер. – Е. А.) и неколико матросов, и тот карабль по велению господина губернатора принят по обыкновению и за приход подарено вышепомянутому шиперу за столом в доме его губернаторском пять сот золотых… и при том сказано ему в обнадеживание других, есть ли потом другой карабль туда придет, и тому, кто на том карабле, дано будет триста золотых…»[567].

Приход Выбеса был настоящим чудом для основателей Петербурга, потому что шведы надежно блокировали подходы к Петербургу с моря и поворачивали все корабли, шедшие, как обычно, в прежние годы, за лесом к Ниеншанцу. 12 августа 1703 г. Меншиков писал на Олонецкую верфь Петру, что в Финский залив прибыло за брусом 12 голландских кораблей, а потом еще шесть подошли к устью реки Сестры. Приехавший в Петербург посуху шкипер одного из них сказал, что шведский адмирал Нуммерс их в Петербург не пропускает, но шкипер дал слово, что «ночью на одном корабле, на котором есть ренское (рейнское – любимое царем вино. – Е. А.), хотел пройтить [шведский] флот и притти к нам»[568]. По-видимому, тогда, в августе, голландцам все же не удалось прорваться к внезапно вознишему русскому городу, но как только шведская эскадра ушла на зимовку в Выборг, судно Выбеса с заморскими «питьями» причалило к Троицкой пристани.

Еще долгое время плаванье в Петербург было опасным, и даже в 1716 г., уже после Гангутской победы, англичане и голландцы посылали с караванами своих торговых кораблей военный конвой – шведское каперство (разрешенное государством пиратство) расцвело в эти годы на Балтике, и его жертвами становились не столько русские суда, которых было еще мало на Балтике, а купеческие корабли нейтральных стран. Юст Юль, приплывший к Усть-Нарве с посольством на датском корабле, описывает, какие трудности он и его люди испытали от шведских кораблей при высадке на берег. Шведы так стерегли ингерманландский берег, что русские не могли свободно даже выплыть на лодке, чтобы половить рыбы. Лишь в самом конце Северной войны, когда преимущество России стало подавляющим, а русский десант жег пригороды Стокгольма, шведы предпочитали не высовываться из своей военно-морской базы в Карлскруне, иностранные корабли свободно входили в Неву и во множестве стали швартоваться у Троицкой пристани. Они приходили сюда регулярно. Это видно по тому, что шкиперы даже называли суда в честь нового города «Санкт-Питербург», а также «Петергов»[569]. Позже, во второй половине XVIII в., так же поступали американские капитаны, которые десятки раз (!) пересекали Атлантику на своих судах и из Бостона, Рокпорта, Ньюпорта и других портов Новой Англии приходили в Петербург за русскими товарами. Говорят, что они привозили из России сотни тысяч гусиных перьев и Декларация независимости США подписана была русским гусиным пером.

В течение почти всей Северной войны, и особенно в ее начале, русский военно-морской флот был не в состоянии противиться шведам – он был еще слаб, чтобы выйти в открытое море. Первые боевые суда Балтийского флота стояли (и зимовали, вероятно, вытащенные на берег) под защитой пушек крепости, возле Петровского моста и в протоке, отделявшей Заячий остров от Петербургского острова (на шведской карте 1704 г. справа от крепости написано: «Здесь находится неприятельский флот». «Флот, – писал в 1711 г. Юль, – стоит между крепостью Петербургом и Кронверком»[570]. Это и была первая в Петербурге военная гавань. По-видимому, в самом Кронверке кроме арсенала были и склады корабельных припасов, также была маленькая верфь, на которой строили галеры, а с 1709 г. ремонтировали небольшие суда[571]. Здесь же, по мнению историка П.А. Кротова, был даже создан своеобразный военно-морской мемориал – под навесами хранились памятные для петровских моряков русские и шведские трофейные корабли[572].

«Красные хоромцы», или Домик Петра Великого

Первым жилым домом, возведенным в Петербурге, как всем известно, был знаменитый Домик Петра Великого, построенный из сосновых бревен 24–26 мая 1703 г. Нет книги о Петербурге, в которой бы об этом не было помянуто. Рядом начали поспешно строить жилье для губернатора Меншикова и других сподвижников Петра I. Можно предполагать, что многие дома в разобранном виде перевозились из Шлотбурга – как известно, крепость при осаде сохранилась. В сочинении «О зачатии и здании…» говорится, что 24 мая Меншиков предложил царю, вместо того чтобы валить сырой лес и рубить из него Домик, перевезти дом из Шлотбурга, так как там «от пожару многие домы в остатке, строены по архитектуре из лесу брусового». Петр якобы отверг предложение Меншикова построить дом из бруса, доставленного с развалин Шлотбурга. Возможно, для Петра – человека чуткого ко всякой символике – особо важна была знаковая сторона события: он хотел, чтобы первый дом был построен из деревьев, срубленных прямо на месте будущего города. Поэтому царь и отказался от предложения Меншикова. Вероятно, в своем новом доме, выкрашенном «под кирпич» (а крыша – гонт «под черепицу», с деревянной мортиркой и «горящими» бомбами на коньке), царь 30 мая отметил свой 31-й год рождения.

Отступление:

Петр Великий, или Великая сила любви

Царю было 30 лет, когда весной 1703 г. он впервые вступил на берега Невы. По тем временам он был не так уж молод, а главное – он успел очень многое повидать. За его спиной была война с турками, долгие скитания по Европе и России, плавание в штормовом море, пыточные подвалы Преображенского, годы напряженного труда и почти беспрерывных кутежей. Словом, казалось, что его нельзя уже ничем удивить или поразить. Но, сойдя с лодки на топкий берег будущей Петроградской стороны в тот памятный майский день, он пришел в восхищение от увиденного и тотчас приказал рубить на берегу сосновый дом. Так, нежданно-негаданно для себя, окружающих и всей России, царь Петр вдруг обрел здесь милый уголок, родину, навсегда привязался к этому месту, заложил здесь город, столицу империи. Иным трудно понять, почему царь с такой необыкновенной нежностью относился к этому поначалу неказистому поселению на широкой пустынной реке, почему, вопреки реальности, он называл в своих письмах этот городок на французский манер «парадизом» и был готов уступить упрямому шведскому королю Карлу XII Новгород, Псков, чуть ли не пол-России за бесплодный клочок земли в устье Невы.

Конечно, все знают, что России тогда нужен был выход к морю, гавань на Балтике. Нужно было, наконец, восстановить справедливость и вернуть «старинную потерьку» – Ижорские земли, «наши отчины и дедины». Все так! Но здравый смысл все-таки должен был подсказать Петру, что цена этому клочку земли уж слишком велика. И потом: зачем же столицу – cердце страны – переносить на опасный пограничный рубеж, да еще на берег Невы, этого до поры до времени спящего водяного Везувия? Но что значит здравый смысл, когда поступки человека диктует любовь!

Именно любовь сыграла огромную роль в рождении нашего города. Поразительно быстро Петр обосновался здесь и прикипел к своему «Петербургу-городку». И этому есть объяснение: раньше у него не было своего дома, той малой родины, без которой ветер жизни носит человека как перекати-поле. За этой странной неприкаянностью повелителя-самодержца стояла печальная история его детства и юности. В десять лет царевич Петр, родившийся в московском Кремле, стал царем и сразу же увидел, как взбунтовавшиеся стрельцы, пьяные от вина и крови, растерзали на куски многих его близких, родных людей. Долгие годы правления Софьи он испытывал страх за свое политическое будущее и за свою жизнь. Он не любил запутанных московских улочек, закоулков, тупичков и проулков (вот почему у нас, в Питере, такая любовь к названию «проспект», и носят вполне скромные улицы!), не раз царю доносили, что уже точат на него острые ножи, а ведь он ездит по вечерам и без охраны. В Москве нельзя было развернуться, здесь все дышало ненавистной стариной, все начинания тонули в московской грязи, безалаберщине и лени (как известно, московское «тотчас» – целый век!).

Да и личная жизнь не задалась: не было счастья с царицей Евдокией – настоящей старомосковской Дуней. Пропали еще несколько лет с Анной Монс из Немецкой слободы, которая не любила царя, а под конец взяла да и изменила ему. А между тем грозный царь Петр нуждался, как и все люди, в семейном тепле и покое. Нет, Москва не была родиной его души, родным домом! Он рвался из нее прочь при первой возможности. Не случайно, глядя в Англии в 1698 г. на маневры британского флота, он в сердцах воскликнул: «Как бы я хотел сменить свою судьбу царя на должность английского адмирала!».

Здесь же, на берегах Невы, на новом месте, не омраченном памятью прошлого, все пошло у Петра как нельзя лучше. Были одержаны первые победы над шведами, наладилась и семейная жизнь. Разве он мог бы подумать, что не пройдет и семи лет после основания города, а он будет плыть по морю на шняве «Лизетка» и слать приветы своему большому семейству, жене Катеринушке, «другу сердешному», дочерям Аннушке и Лизетке! Что в дальних походах он будет мечтать о том часе, когда вернется в свой «Парадиз», увидит, как зацвел его любимый «огород» – Летний сад.

Во время реставрации Домика Петра в 1970-х гг. были обнаружены цветные росписи на наличниках домика и на его внутренних дверях[573]. Среди зелени леса и хаоса первой стройки он выглядел, вероятно, как спустившийся с неба маленький сказочный терем. В петровское время Домик Петра I назывался иначе: «Красные хоромы», или «Старые Его императорского величества Красные хоромы». В 1720 г. Петр решил сохранить свое первое жилище на память потомству и поэтому предписал Трезини «около хором старых Царского величества на Городовом острове сделать сарай с кровлей»[574]. В 1723 г. Трезини разработал проект открытого павильона. Был объявлен конкурс на подряд «к делу каменных столбов на голярею с арками кругом Красных хором». В сентябре 1723 г. подряд выиграл ярославец, помещичий крестьянин Саблин, который обязался с командой в тридцать каменщиков забутить фундамент и поставить каменные столбы с арками и пилястрами. В октябре на павильоне уже была установлена кровля из гонта, выкрашенная суриком.

На следующий год было решено для лучшей сохранности реликвии, «меж зделанных каменных пилястров кругом вместо боляс выкласть каменную стенку толщиною на полтара аршина, дабы прибылыми водами оных хором не подмывало». Одновременно потолок галереи был оштукатурен, а землю внутри приказано «от хором до пилястров кругом выстлать кирпичом в ребро» или камнем и «перед дверью каменную лестницу зделать»[575].

Главное, чтобы соседи были хорошие!

Из разобранных шлотбургских домов был построен самый нарядный в городе дом Меншикова (так называемые «Посольские хоромы»). На шведской карте Петербурга 1704 г. дом Меншикова изображен двухэтажным, с высокой крышей и башенкой. Таким же мы видим его и на известной гравюре П. Пикарта 1704 г. По мнению исследователя шведской карты Т.А. Базаровой, именно Посольские хоромы были позже перевезены на Васильевский остров и поставлены за строившимся каменным дворцом Меншикова. Он запечатлен на известной гравюре Махаева с видом на Васильевский остров и на планах Петербурга XVIII в. Возможно, именно о нем писал в отчете 1724 г. Д. Трезини: «На Васильевском острову. Временный Большой дом по Городовому острову светлейшего князя. 1704, в июне 7»[576]. Следовательно, 7 июля 1704 г. – дата строительства Посольских хором на Городском острове. Всего на шведской карте 1704 г. на Петербургском острове обозначено 15 разных построек[577].

Ни о каком первоначальном плане жилой застройки на набережной, ставшей впоследствии Петровской, речи не шло. Если при строительстве первого жилого квартала Петербурга и была какая-то система, то суть ее состояла в том, что ближе к Домику Петра и к набережной селились наиболее важные персоны. Рядом с Домиком стояли Посольские хоромы А.Д. Меншикова – первого губернатора, дальше от берега Невы, в глубине Городского острова, устраивались люди менее влиятельные и состоятельные: чиновники, офицеры и солдаты приписанных к крепости полков, а еще дальше тянулись солдатские слободы и лагеря – «таборы» и «юрты» иррегулярных частей – запорожских казаков, башкир, татар.

Вдоль же Невы (по будущей Петровской набережной) в один ряд с Домиком Петра в 1710–1713 гг. были построены каменные дворцы его ближайших сподвижников – князя М.П. Гагарина, П.П. Шафирова, Н.М. Зотова, Г.И. Головкина (стоял на самом мысу, образованном Большой Невой и Большой Невкой), а также генерала Шипова. Первым из них был построен в 1710 г. в камне дом канцлера Г.И. Головкина[578]. Исследовательница Е. Барышникова полагала, что дом Головкина был сооружен из взятого в бывшем Ниеншанце кирпича[579]. Каменный дом сибирского губернатора князя Матвея Гагарина (построен в 1713 г.) был отписан в казну после казни хозяина за взяточничество в 1721 г. Гагарина повесили неподалеку от его дома – на Троицкой площади. Царь передал его конфискованный дом возникшему в том же году Святейшему Синоду. В другом, тоже конфискованном доме, принадлежавшему вице-канцлеру П.П. Шафирова, устроилась в 1725 г. образованная по указу Петра I 1724 г. Петербургская академия наук («Академия-де-сианс»). Шафиров был влиятельным сановником, но в 1723 г. оказался в опале и был отправлен в ссылку. Дом его был обширен и удобен для государственного учреждения. Сюда в августе 1725 г. на первое торжественное публичное собрание (в сущности – открытие) Академии, прибыла сама императрица Екатерина I.

Как царственная кухарка Академию открывала

Открытие Петербургской академии здесь, на Петровской набережной, где-то возле Домика Петра, было событием неординарным, выдающимся как для истории Петербурга, так и для истории России. Петр давно мечтал организовать в своей столице Академию. Он тщательно продумывал, как это лучше сделать, как создать ученое сообщество, которое было бы не говорильней высоколобых гениев, а полезным для отечества учреждением. Петр понимал, что создать Академию – не сарай для глобуса построить. Нужна солидная финансовая, материальная база, нужно пригласить в новую Академию крупных ученых (своих-то не было!), предоставить им хорошие условия для работу и очень «длинный рубль» – иначе в край «крещеных медведей» они добровольно не отправятся. Приглашения ученым приехать на работу в Петербург были разосланы во многие университеты Европы, началась долгая переписка, словом, нужно было ждать, когда будущие члены Академии приедут в новую русскую столицу. Петр до этого дня не дожил, Академию открыла уже после его смерти вступившая на престол Екатерина I. Женщина простая, необразованная, бывшая прачка (портомоя) и кухарка. Но она свято следовала заветам своего великого супруга. «Мы желаем все дела, начатые трудами императора, с Божьей помощью завершить» – так обещала царица своим подданным в одном из первых манифестов. К середине лета 1725 г. многие из принявших приглашение Петра западных ученых приехали в Россию.

Отступление:

Первые ученые, или Экспедиция за славой

Нужно отдать должное приехавшим в Россию людям. Ведь они по доброй воле отправились в Россию, известную в Европе как страна варваров, дикарей, церковных схизматиков. Но, снимаясь с насиженных мест в уютных университетских городках Европы, они ехали не только за полновесным тогда русским рублем. Главным образом их воодушевляла любовь к знаниям, открывшиеся перспективы настоящей работы на благо науки, общеевропейской цивилизации. Они хорошо знали, что Россия – неизведанная, богатейшая и совершенно неисследованная страна. В ней можно сделать так много открытий, прославить на века свое имя! Пример немецкого ученого Даниэля Готлиба Мессершмита, еще за семь лет до открытия Академии отправившегося в свою Сибирскую экспедицию, воодушевлял многих. Оказывается, он побывал в девственных, неисследованных местах, видел неизвестные «дикие народы», собрал уникальные научные коллекции, гербарии растений, о существовании которых в Европе даже не подозревали! От мысли о неизведанном звездном небе России, о ее неизмеренных и неположенных на карту пространствах замирало сердце астронома и картографа Иосиф-Никола Делиля. «А какие древние рукописи о начале Руси пылятся в монастырских библиотеках!» – мечтал историк Герард-Фридрих Миллер. «И вообще, лучше быть академиком в России, чем всю жизнь кропателем и ассистентом бездарного профессора в знаменитом европейском университете», – думал, отправляясь в Петербург, молодой студент-биолог Леонард Эйлер. И он стал именно здесь, в Петербурге, мировой знаменитостью, гениальным математиком! Большинство талантливых людей «европейского научного десанта» в Россию не ошиблись: эта страна открыла перед ними двери и свое сердце. Для многих из них она стала второй родиной, где к ним пришли слава, почет и уважение, в земле России их прах покоится до сих пор. Эти ученые – бесконечен их список – слава России, они вместе с русскими собратьями возвеличили ее как страну, не чуждую наукам и культуре.

И вот при Екатерине I наступил торжественный для истории русской науки миг открытия Академии. 15 августа 1725 г. императрица приняла первых академиков и благосклонно выслушала благодарственную речь на латыни профессора Якоба Германа. Он приветствовал императрицу как продолжательницу великого просветительского дела ее супруга. «…Петр Великий, положивший первые основания сего знаменитого учреждения, не находил ничем лучше украсить все свои победы как основанием сего общества ученых и из всех своих завоеваний, по-видимому, ни одного не ценил выше торжества – увидеть некогда науки и изящные искусства процветающими в его владениях… Великолепие здания, назначенного для Академии, богатое снабжение академиков всеми вещами, необходимыми для возделывания наук, мудрость установлений, начертанных по высочайшему соизволению Вашему, щедрость вознаграждений, назначенных профессорам, имеющим честь принадлежать к Академии, и столько других милостей, полученных и получаемых ежедневно, все это – доказательства, не допускающие никакого исключения»[580].

Красиво сказано, вот что такое элоквенция, сиречь наука красноречия! Неграмотная кухарка, сидевшая на троне, ни слова не понимала по-латыни, но согласно кивала головой, изредка поглядывая на стоявшего рядом неграмотного же фельдмаршала, члена Британского королевского общества Александра Меншикова, и все были очень довольны происходящим, собой и друг другом. Из всего окружения государыни речь Германа понимал только один человек – Феофан Прокопович… Но о нем расскажем в свое время.

Пристать к пристани

А потом государыня в сопровождении блестящей свиты прошла на пристань, села в буер и отправилась к себе домой – в Летний дворец, догуливать последние свои золотые деньки. Вдоль берега Невы напротив зданий на набережной, по обычаям того времени, строились «собственные пристани». Это были деревянные, досчатые сооружения. Пристань тех времен – это причал, похожий на современный, выдвинутый на сваях в реку. Первой от Кронверкского протока была, как уже сказано, торговая Троицкая пристань. Выше, т. е. в сторону Домика Петра, по берегу Невы располагалась Сенатская пристань. В 1722 г. Доменико Трезини было указано «у сенатцких полат зделать пристань от оных полат до угла в равенство Троицкой пристани… длиною дватцать четыре сажени (т. е. более 50 м. – Е. А.), шириною четыре сажени, и набить сваи по Неве-реке, и положить брусья, и намостить досками, и отделать пристань с лестницами для приставания судов… к которой изволит Его императорское величество, также господа сенаторы приезжают водой»[581].

На гравюре 1704 г. П. Пикарта видны эти выдвинутые от берега пристани-причалы. Были они, по данным 1723 г., и «подле Кофейного дому»[582]. Из документа 1721 г. о строительстве шести пристаней у Госпиталя на Выборгской стороне следует, что причалы были разной длины: 12, 15, 16 саженей (т. е. до 38 м)[583]. Примерно такой же как Сенатская была и упомянутая в источниках «Гагаринская пристань», напротив бывшего дома Гагарина (позже здания Синода). У этой пристани, по данным А.И. Богданова, в 1723 г. были построены казенные постоялые дома «для постою всяких приезжих людей» – первая гостиница Петербурга[584]. Кстати, архивные материалы позволяют уточнить приведенные Богдановым данные. Согласно, им Домик Петра находился «по берегу реки Невы между Святейшим Синодом и [избами] постоялых дворов»[585].

Старшая сестра Невского проспекта, а ныне ухабистая улица Куйбышева

Большая Дворянская, или просто Дворянская, улица была составлена из домов высокопоставленных чиновников. Она пролегала за «спинами» домов знати, стоявших на набережной, и тянулась от Троицкой площади вдоль Невы, потом делала поворот налево вдоль Большой Невки и далее «растворялась» в огородах. Севернее Большой Дворянской располагались две Малые Дворянские улицы, а также Малая и Большая Посадские улицы[586]. Здесь жили купцы и торговцы с Гостиного двора, стояли дома приказных и ремесленников. Это был приход церкви Рождества Богородицы (до 1721 г. – Казанская), которая была построена в 1712 г. «в Посадской Большой улицы» и снесена около 1729 г.[587] Севернее Посадских улиц жили оружейники, что дало название позднейшей Оружейной (ныне почему-то Мира) улице. По данным А.И. Богданова, неподалеку находился Оружейный двор, т. е. арсенал, и оружейные мастерские, а также Большая и две Малые Оружейные улицы. Примечательно и название еще одной Оружейной улицы: «Налишная Оружейная улица». Это значит, что улица выходила «налицо» – на открытое пространство к полисаду[588].

Городили палисад

Палисад (частокол из вертикально поставленных и заостренных, а иногда и «заигленных» гвоздями поверху бревен) со рвом перед ним отделял эту часть острова от других. Как уже сказано выше, палисад был построен здесь в первые годы существования города, он отсекал почти четвертую (юго-восточную) часть Петербургского острова и шел от Кронверка примерно до современной Большой Пушкарской улицы и под прямым углом поворачивал на восток, выходя к берегу Большой Невки. Думаю, что в районе современной Большой Пушкарской в палисаде были ворота. Там находилась так называемая Полянка, на которой стояла церковь Святого Матвея (бывшая Петропавловская), а также торговые ряды, отмеченные А.И. Богдановым. Палисад имел оборонительное значение. На нем соорудили несколько бастионов, возможно, там были и пушки[589]. Палисад защищал привилегированную часть города вначале от возможного наступления шведов, а более от «лихих людей» и волков, зимой стаями бродивших в окрестностях[590].

За северной стеной палисада, по берегу Карповки, размещались дачные владения богатых жителей. Наиболее известна так называемая «генеральская мыза» обер-коменданта крепости Романа Брюса. После его смерти в 1720 г. дача отошла к архиепископу Новгородскому Феодосию Яновскому, а потом к сменившему его в 1725 г. Феофану Прокоповичу. Место это называлось Новгородским подворьем. Позже, в 1737 г., там построили Преображенскую церковь. Теперь на этом месте – Первый медицинский институт[591]. Дачи в низком или неприятном для отдыха месте комендант и церковный иерарх вряд ли бы для себя построили. Видно, место было хорошее, и не случайно именно здесь, напротив подворья, был основан Аптекарский огород, давший название Аптекарскому острову. Феофану приписывают и прокладку двух просек – будущих Каменноостровского и Аптекарского проспектов[592]. На этом же острове, уже ближе к берегу Большой Невки, было устроено одно из первых кладбищ Петербурга – место погребения иностранцев.

Портрет героя на фоне города:

Феофан Прокопович, или «Карманный поп»

Аптекарский огород был любимым местом архиепископа Новгородского Феофана Прокоповича. Датский путешественник, побывавший в Петербурге в 1736 г., встретился с Феофаном именно в Аптекарском огороде, и архиепископ поразил датчанина изысканным обхождением, необыкновенными и глубокими знаниями, блистательным умом[593]. Все это правда. Другого такого образованного человека в России того времени не существовало. Но не только образованностью, знанием десятков языков, тонким и глубоким умом прославился у современников Феофан Прокопович.

Он родился в Киеве, происхождение его темное: скорее всего Елисей (светское имя Феофана) был бастард, незаконнорожденный ребенок, плод греха. Он блестяще закончил Киево-Могилянскую академию, перешел в униатство, пешком прошел всю Европу, учился в Германии и в Ватикане. Но кончить там курс он не смог – с грандиозным скандалом его выгнали из святого города, точнее он бежал оттуда. Причина скандала нам неизвестна, но скажем сразу, что подобные скандалы сопровождали Феофана всю жизнь. Может быть, причина их – в особом темпераменте Феофана. Его первый биограф академик Байер писал, что Феофан был «зеленоглазым холериком сангвинического типа».

Вернувшись в Россию, наш холерик стал профессором родной Академии, и в 1709 г. произошел поворот в его жизни. На торжественной литургии в Киеве по случаю Полтавской победы в присутствии Петра, который возвращался с полтавского поля своей славы, он произнес такую блистательную речь, что государь, ценивший таланты, тотчас заметил витию и приблизил к себе. Царя привлекли в Феофане не только ум, талант и ораторские дарования или его яркие способности говорить грубую лесть, но и та услужливость интеллектуала, которая называется беспринципностью, бесстыдством. С тех пор Феофан служил Петру как один из главных церковных (и идеологических) деятелей. По его проекту и его руками была проведена синодальная реформа Русской православной церкви, окончательно превратившая ее в контору духовных дел, покорную служанку самовластия.

Феофан был блестящим проповедником, истинным артистом, он тонко чувствовал обстановку, умел найти такие слова, что люди замирали от восторга, плакали от скорби, мысленно переносились за сотни лет и тысячи верст – и все это по мановению жеста, по воле слова и интонации Феофана. Как был великолепен, возвышен Феофан перед сотнями прихожан в сиянии праздничных риз, так ничтожен и мелок он был в обыденной жизни. «Карманный поп» был готов одобрить любое злодеяние, отпустить любой смертный грех государям и сильным мира сего. Стяжатель, честолюбец, он дрожал за насиженное возле трона место и был готов на все, чтобы удержаться там. Множество врагов окружало этого выскочку, этого хохла, нахала. Не раз битый по левой щеке, он никогда не подставлял правую и обычно наносил сокрушительный ответный удар. Для этого он всегда дружил с начальниками Тайной канцелярии и всю свою жизнь сотрудничал с политическим сыском.

Феофан не был скрягой, он любил красивые вещи и изящные постройки. Он умел наслаждаться природой и недаром гулял по Аптекарскому огороду – прекрасные запахи редких трав и кустов были приятны старцу. Он был истинным сыном своего гедонического века, и под его рясой билось горячее сердце великого грешника. Он страстно любил жизнь и считал «смерть злом всех зол злейшим», был убежден, что «блаженство человечества состоит в совершеннейшем изобилии всего того, что для жизни нужно и приятно». Но годы наслаждений, страха и подлостей, отчаянной борьбы за свое счастье подорвали здоровье Феофана, и датский путешественник видел не 60-летнего мужчину, а уже немощного старца, который умер в том же 1736 г. Великий грешник был похоронен в одной из святынь православия – новгородской Софии.

Адрес Марса – Городовой остров, солдатские слободы

В западной части Петербургского острова жили солдаты. По традиции тех времен каждый полк имел свое поселение – слободу с центром: полковым двором, складами и разными службами. Неверно представлять поселения петровской армии в виде ряда современных казарм. Оно состояло из одной-двух улиц однотипных домов, в которых селились солдаты с семьями, часто – по две семьи в избе. На казарму более походило жилище холостых солдат. Никакой общей кухни в мирное время не было – пропитание было у каждого свое. Общей были служба, парады, учения – экзерциции, стрельбы.

По-видимому, на месте этих слобод первоначально были полевые лагеря, в которые встали прибывшие из-под Ниеншанца полки. Позже лагеря превратились в солдатские слободы, распадавшиеся на улицы и переулки. Их названия происходили от названия полков. Обычно поселение полка охватывало несколько улиц и переулков, поэтому в названии присутствовали уточнения: «Большая», «Малая», «1-я…», «2-я…». Так, было несколько Белозерских улиц, заселенных солдатами Белозерского полка. Этот и другие полки (Выборгский, Пермский) должны были защищать крепость от неприятеля, составляя ее гарнизон. Поблизости от них жили гарнизонные артиллеристы – пушкари (отсюда название современных Пушкарских улиц). Такие слободы при угрозе нападения неприятеля сами же обороняющиеся разносили в пух и прах, при удачном направлении ветра – сжигали, и все это с целью не дать противнику закрепиться неподалеку от крепостных укреплений. Поэтому никто не занимался планировкой солдатских слобод, их архитектурой, шли они как попало, т. е. криво.

Самая крупная из солдатских, Белозерская слобода смыкалась с Татарской слободой, которая, как принято считать, ближе других подходила к Кронверку. В ней жили дислоцированные у крепости полки татар, калмыков. Запорожские казаки ставили свои таборы дальше – к Карповке. На некоторых картах эти места обознаются как «Казачий лагерь», или «Казачья слобода».

«Обжорка», или Сытный рынок

Возле Татарской слободы, на открытом пространстве гласиса возникла «Обжорка», «Новый» или «Обжорный рынок» (позже – Сытный рынок). По свидетельству А.И. Богданова рынок там появился не сразу. Вначале он был на Троицкой площади, у самого Петровского моста. Затем его перенесли к зданию канцелярий и коллегий, т. е. ближе к современной Петровской набережной. Но в 1711 г. рынок окончательно устроили на пустыре «против Кронверка». Богданов объясняет названия «Обжорного (Сытного)» рынка тем, что сюда во времена строительства города «посоха» (присланные со всей страны крестьяне – сезонные рабочие) «всегда приходила есть в харчевни в вечеру, и поутру, и в полдни», и что потом «Обжорку» из-за неблагозвучия переименовали в Сытный рынок[594].

«Обжорка» была не привычным для нас продуктовым рынком, где покупают припасы для кухни, а была местом торговли готовой едой в харчевнях, лавочках, с лотков и вразнос. По Владимиру Далю, «обжорка», «обжорный ряд» – места, где «для народа продается готовая пища». Такой торговлей пирогами с зайчатиной, требухой и прочим занимались лоточники, харчевники. А.И. Богданов, повествуя о харчевнях, пишет, что в них «варят щи с мясом <…> уху с рыбой <…> пироги пекут <…> блины <…> грешневики <…> колачи простые и здобные <…> хлебы ржаные и ситные <…> квасы <…> збитень вместо чаю. И тако сим весь подлой и работной народ довольствуется».

Вообще такие места открытой торговли горячей и холодной дешевой едой особенно характерны для Востока – неслучайно рядом с «Обжоркой» жили татары и башкиры. На Сытном был и «Хлебный ряд», в котором можно было купить калачи и хлеб в дополнение к миске с варевом[595]. Без горячительного и здесь обойтись было невозможно. Поэтому кроме харчевен на Обжорке было и питейное заведение «Австерия на Сытном рынке», или «Австерия, что против Кронверха»[596].

«Обжорка» была еще своеобразной петербургской Хитровкой, на которой можно было купить и продать краденое, а можно было и самому стать жертвой грабежа. Кроме того, на грязной площади Нового (Сытного, Обжорного) рынка возле эшафота собирались толпы зевак, чтобы поглазеть на ужасную казнь какого-нибудь злодея. В те времена казни были одним из видом развлечений горожан[597].

Примерно там, где ныне стоит Мюзик-холл, было Лобное место, кровь на нем лилась рекой. Преступников обычно приводили сюда из крепости и поднимали на эшафот, построенный накануне. Но могли казнить и на земле, возле позорного столба. Это место казни называлось «За кронверком», «На Санкт-Питер-Бурхском острову на лобном месте у каменного столба». Здесь рубили головы, вешали и секли кнутом как простых уголовников, так и государственных преступников: «Колоднику розстриге Якову Воейкову экзекуция учинена за Крон-верхом у столба – бит кнутом и ноздри вырваны»[598]. В 1724 г. ложного доносчика Якова Орлова секли кнутом, как сказано в приговоре, «за Кронверком у столпа»[599]. Здесь же на столбе и колесах выставлялись тела казненных. В 1740 г. на «Обжорке» казнили кабинет-миристра А.П. Волынского и его приятелей, в 1764 г. – Василия Мировича. Каждый раз толпы зевак собирались огромные… Было на что посмотреть!

«Мокруши» – место низкое

Сырые продукты, бакалею, муку жители покупали не на «Обжорке», а у Мытного двора, построенного в 1715 г. на месте Хлебного (или Ростовского) ряда, в котором раньше продавали хлеб. Согласно А.И. Богданову, Мытный двор, в отличие от Гостиного двора, – место «только для продажи съестных припасов»[600]. Рядом и одновременно с Мытным двором, стоявшим почти на самом мысу между Большой и Малой Невой (отсюда современное название Мытненской набережной), не позже 1716 г. «в Мокруше, подле Мытного двора», были построены Рыбный и Мясной ряды[601]. Расположение Мясного ряда на берегу, у проточной воды, объясняется тем, что обычно в Мясном ряду была устроена бойня, и там, забивая скот, сбрасывали все отходы в воду. Рядом располагались и Рыбные садки, где продавали живую рыбу[602].

Мытный двор и торговые ряды находились в так называемых Мокрушах – оживленном районе в юго-западной части Петербургского острова. Название этого места связано с особенностью берега Малой Невы, который подтапливался при каждом наводнении. Центр этого района располагался ниже по течению Малой Невы. Здесь стояла Успенская церковь (Успенья Богородицы, позже – Князь-Владимирский собор), освященная в 1719 г.[603]. Здесь же находилось управление городом и губернией: губернская канцелярия с острогом (тюрьмой) при ней, городовой магистрат. В 1721 г. острог расширили пристройками новых казарм для колодников[604]. Возможно, что здесь была и женская тюрьма. В июле 1720 г. Петр указал генерал-полицмейстеру Девьеру, «чтоб вы велели зделать прядилной двор близко каторжного двора, где держат виновных баб»[605].

Ниже по берегу Малой Невы селились подьячие из канцелярии и разночинцы. Эта часть города называлась Разночинная слобода (ныне – Разночинные улицы). На берегу были и общественные («торговые») бани[606]. Наконец, в глубине Городового острова, в квартале, ограниченном современной улицей Зеленина (считается, что название произошло от искаженного слова «зелье» – порох) и Чкаловским (Геслеровским) проспектом, были построены пороховые заводы, обнесенные рвом и валом. Когда впервые они были возведены, неизвестно, но в 1719 г. вышел указ о строительстве «вновь пороховых заводы каменным и деревянным зданием по чертежу галанского порохового дела мастера Питера Шмита»[607]. По-видимому, именно они изображены на плане 1750-х гг. как «Пороховые заводы на Петербургском острове»[608]. Здесь лучше долго не задерживаться: пороховое производство (это были либо ветряные мельницы, либо жернова в обширных сараях вращали лошади) – дело крайне опасное, и не раз бывало, что одна искра – и завод взлетал на воздух…

«Я – охтенская переведёнка»

Выборгская сторона находилась от Городового острова совсем рядом – через Большую Невку, но в то же время стояла особняком, изолированно, на достаточно высоком берегу. Этим и воспользовались первые строители Петербурга. Здесь стали размещать различные склады и магазины, а также производства. Склады так было легче охранять, здесь их меньше подтопляла Нева, при пожаре же складских помещений сам город не пострадал бы. В 1719 г. Петр поручил мастеру Фонармусу построить на Выборгской каменную пивоварню[609]. До этого на том же месте была, по-видимому, другая, деревянная пивоварня, варившая этот входивший в рацион флота и армии напиток. Строили тут и обширные провиантские склады. А.И. Богданов относит первые из них к 1711 г., а также сообщает, что в 1715 г. здесь построили «новые амбары». В 1718 г. тут же появились и пеньковые склады[610].

Но все-таки самым значительным сооружением Выборгской стороны стал огромный (на полторы тысячи больных) военный госпиталь. То, что он был построен здесь, – не случайность: Большая Невка позволяла предохранить город от «заразы». Строительство «Гошпиталя» началось (по общему мнению историков города) с 1715 г., когда сюда стали завозить строительный материал. Намерения же о строительстве госпиталя были высказаны Петром А.Д. Меншикову 9 мая 1714 г., когда он решил строить мазанковую «гошпиталь по чертежу доктора Арескина», что, вероятно, и реализовано вскоре. Но в 1720 г. Трезини получил новый указ: «Гошпиталь на Выборгской стороне разобрать… На том фундаменте, где стояли решетки, делать гошпиталь каменный»[611]. Видно, фахверковое строительство оказалось никуда не годным. Трезини поручили разработать проект нового госпиталя. Здание имело два крыла: одно (западное) – для сухопутной армии, другое (восточное) – для моряков. В центре предполагалось построить церковь с двумя башнями. Крылья здания завершались павильонами. В одном размещался анатомический театр, в другом – аптека. Общая длина сооружения составляла 300 м.[612] Почву вокруг стройки, как уже сказано выше, укрепляли подсыпкой песка, доставляемого с Васильевского острова, и фашинами.

В 1722 г. была почти готова половина запроектированного здания из камня, но с возведением галереи вокруг госпиталя и купола над ним строители затянули. 5 сентября 1723 г. император «указал на Выборской стороне шпиталь первую половину отделывать с великим поспешением, чтоб конечно отделана была нынешним летним временем». Подряд на отделку взял Прокофий Истомин и, по-видимому, к осени работу закончил, так как 18 октября указано заказать для госпиталя 700 деревянных кроватей со складными столиками[613]. Когда было завершено другое крыло здания, в госпитале могло находиться более тысячи больных. Для города в 40 тыс. человек число коек впечатляет!

В 1722 г. возник план переселения части мастеровых людей с Городового, на котором стала затихать строительная активность, на Выборгскую сторону. Трезини спланировал кварталы, как их селить «по вехам линейно»[614]. Осуществлено ли было переселение – неизвестно. Наиболее заселенной оказалась другая, удаленная от Городовой стороны часть Выборгской стороны – Охта. Здесь жизнь не затихала даже после ликвидации Ниеншанца. Почти сразу же вблизи Выборгской дороги поселили казаков. Они должны были предупреждать город о возможном нападении противника с выборгского направления. Как и при шведах, на Охте сохранялись лесные склады, тут же строили ветряки-лесопилки. На одном из планов место скопления этих сооружений названо «Мельничной площадью»[615]. В 1715 г. на Охте, подальше от города, возвели пороховой завод, не позже 1711 г. построили Невские кирпичные заводы, а также восковой завод[616]. На лесопилках и кирпичных заводах было много черновой работы, и каждый год неподалеку от них селили сотни сезонных работных людей[617]. Но постоянным и оживленным селением Охта стала с начала 1720-х гг., когда Петр указал набрать 1000 «вольных плотников» и поселить их в приготовленных для них 500 изб, о чем уже шла речь выше. Они должны были работать по найму на Адмиралтействе[618]. Власти всячески заманивали с русского Севера переселенцев на Охту, а когда обещания не помогли, то (в 1721 и 1722 гг.) действовали грубее: предписали выслать плотников с семьями насильно[619]. Так образовалась знаменитая Охтенская переведенческая слобода. Для них была построена церковь, посвященная «профессиональному» патрону плотников – Святому Древоделю[620], хотя церковным центром Выборгской стороны был основанный в 1710 г. храм Сампсония Странноприимца, находившейся на Выборской дороге. Здесь же было два кладбища – православное и иноверческое, на котором с самого начала стали хоронить иностранцев, в том числе в 1734 г. и Доменико Трезини. Поблизости закапывали умерших и казненных преступников и самоубийц. Так сюда попали Иван Посошков, Артемий Волынский со своими «конфидентами» и многие другие… Но переберемся через Неву на левый ее берег, на материк, и «погуляем» по Адмиралтейской стороне, или Адмиралтейскому острову, – оба названия в петровское время были в ходу и равноценны.

Прогулка третья: Адмиралтейский остров

Terre ferme, или Остров, как сердце Петербурга

Иностранец, побывавший в петровском Петербурге, передает общее впечатление от разбросанности города: «Он раскинулся так широко, что скорее может быть сравнен с местностью, на которой находится много поселков, чем с городом». Отсутствие сплошной застройки даже в слободах объяснялось тем, что люди стремились селиться на местах посуше, строения «обходили» заболоченные низины и «скапливались» на возвышенностях, сухих местах. Другой, приехавший чуть раньше, нашел вместо порядочного города «кучу сдвинутых друг к другу селений»[621].

Именно так было на Адмиралтейском острове, т. е. в пространстве, ограниченном Невой, Мойкой и Фонтанкой. То, что это остров, мы обычно говорим для топографической точности, а в сущности, из-за снобизма, присущего уже основателю Петербурга, – ведь формально все пространство нашего города внутри Обводного канала – одни сплошные острова. А сколько таких «островов» в Москве из-за поворотов Москва-реки, Яузы и других рек – не счесть, но москвичи об этом, в отличие от обитателей Северной Венеции, помалкивают. По сути, Адмиралтейский остров («Ингерманландская сторона») – это материковая земля, которая простирается до берегов Тихого океана. Именно материковый характер Адмиралтейского острова предопределил его судьбу как будущего центра Петербурга. Это получалось естественно, само собой, без принуждения. Людей неудержимо тянула «Тerre ferme» – твердая земля.

Начало застройки Адмиралтейского острова точно установить невозможно. Вероятно, что с основанием осенью 1704 г. Адмиралтейства здесь началось и возведение домов для строителей и мастеровых верфи. Принцип этой застройки поначалу был такой же, как и на Городовом (Петербургском) острове, т. е., в сущности, никакой – слободской, нерегулярный.

Как и на Городовом острове, на левом берегу Невы вдоль Верхней (нынешней Дворцовой) набережной (другое название: «Набережная линия»), фасадами к реке стояли дома знати. Первым в ряду этих домов был дворец генерал-адмирала Ф.М. Апраксина, который поселился в 200 саженях от своего ведомства – Адмиралтейства. Дворец называемый «Адмиральским домом», начали строить в июне 1705 г. Первоначально он был, по-видимому, деревянный или фахверковый (строили быстро, в конце июля сообщалось, что его достроили до половины), но потом, не ранее 1712 г., началась перестройка в камне. В 1716 г. Апраксин заказал новый проект дворца Ж. Леблону и старое здание к 1723 г. по этому проекту было заново перестроено так, что упомянутый не раз выше Берхгольц отметил в своем дневнике, что «дом великого адмирала лучший и самый роскошный во всем городе». Он стал основой для будущего Зимнего дворца императрицы Анны Иоанновны[622].

Портрет героя на фоне города:

Федор Апраксин, или Флотоводец поневоле

С парадных портретов генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина на нас смотрит суровый седой воин в латах, с мерцающей на груди бриллиантовой звездой высшего российского ордена Андрея Первозванного. Для знающих суть дела во всей этой нарочитой воинственности здесь видна усмешка судьбы – Апраксин действительно провоевал всю свою жизнь, но не стал ни воином, ни флотоводцем, он вообще не был ни воинственным, ни грозным. Он стал первым президентом Адмиралтейской коллегии, командовал флотом, Адмиралтейством, но вряд ли самостоятельно смог бы ввести в гавань хоть один корабль. Многие его морские и сухопутные победы принадлежали другим – часто за спиной Апраксина стоял сам царь Петр, который уходил в тень, оставляя славу победителя Апраксину. Так было и в 1713 г., когда Апраксин был объявлен главным героем занятия богатой шведской провинции Финляндии, которую царь, склонный к образности, в своем письме назвал титькою, кормящей Швецию (забавно, что в советское время историки, цитируя письмо Петра, из ханжества «титьку» переделывали в «тетку»[623]). Как писал военный историк А.З. Мышлаевский, при завоевании Финляндии проявилось самое главное различие между Петром и Апраксиным: царь был военным гением, в любой ситуации действовал решительно и нестандартно, а Апраксин – военной посредственностью, которая всегда норовит тянуть время.

Ф.М. Апраксин

Но царю нужен был Апраксин как формальный командующий военно-морскими силами, точно так же, как внешней политикой, формально руководил канцлер Г.И. Головкин, а армией Б.П. Шереметев. Апраксин был добр, мягок, безответен, послушен. Важно, что Федор Матвеевич олицетворял «русское начало» в русском адмиралитете, состоявшем сплошь из англичан, датчан, голландцев и шведов. Так уж получилось в судьбе Апраксина. На заре своей жизни он, как и многие другие юные дворяне знатного происхождения (он был братом царицы Марфы Матвеевны – супруги Федора Алексеевича), попал в потешные Петра и прошел обычный путь петровских сподвижников: походная жизнь, попойки, поручения, к которым не лежала душа истинно московского обитателя, но попробуй, возрази царю!

Из переписки Апраксина с его ближайшим другом фельдмаршалом Шереметевым видно, что Апраксин никогда не горел служебным энтузиазмом плебея Меншикова, не жаждал знаний, как князь Кантемир или Брюс. Апраксин был недобровольным сподвижником царя-реформатора, он, вероятно, воспринимал Петра и его реформы как данное Богом испытание и беспрекословно подчинялся высшей земной и небесной воле. Воспитанный в старомосковских традициях, он остался на всю жизнь добросовестным «нижайшим рабом», как называл себя в письмах, хотя Петр требовал от Апраксина – члена интимной «компании» собутыльников – обращения к нему как к равному. Зато он, в отличие от скряги Головкина, был необычайно хлебосолен и радушен как хозяин, успешно спаивая своих гостей, перед которыми норовил встать на колени, лишь бы они выпили еще стаканчик[624].

Апраксин – адмирал поневоле, не был, как царь-романтик, влюбленным в море и корабли человеком. Но зато он был исполнителен и надежен. Я не сказал верен – в верности «нижайшего раба» всегда есть сомнения. И Петр, человек проницательный, как-то сказал Федору Матвеевичу: «Хоть ты всегда одобрял мои предприятия, особенно по морской части, но я читаю в сердце твоем, что если я умру прежде тебя, ты будешь один из первых осуждать все, что я сделал». Как в воду смотрел первый император. После смерти Петра Апраксин вошел в состав Верховного тайного совета и вместе с другими петровскими сподвижниками отважно критиковал дела царя-реформатора. А как он был рад, когда внук Петра Великого Петр II в 1728 г. переехал со двором в родную флотоводцу Москву! Апраксин был, как и прежде, на первых ролях в государстве, но, больной и усталый, не участвовал в политической борьбе тех лет. В 1728 г. так нелюбимая им стихия настигла горе-адмирала – он умер от водянки.

За дворцом Апраксина, при котором был прекрасный сад, небольшая оранжерея и галерея для сидения с гостями на свежем воздухе, далее по набережной стояли особняки других сподвижников Петра: адмиралтейского советника А.В. Кикина, графа Саввы Рагузинского, генерал-прокурора П.И. Ягужинского, генерала А.И. Румянцева, генерала Г.П. Чернышова, вице-адмирала Корнелия Крюйса и др. Подобно Домику Петра, на Городовой стороне в ряду домов приближенных царя на набережной стоял и Зимний дворец Петра I. Деление царских дворцов в Петербурге на «Летние» и «Зимние» объясняется московской традицией, когда царская семья на лето выезжала из Кремлевского дворца на дачу в Преображенское, Коломенское, Измайлово и в другие места «прохлады». Следование этой традиции в Петербурге привело, в сущности, к курьезу: от зимнего дома до летней дачи вверх по Неве – меньше версты! Впрочем, здесь мы вновь возвращаемся к мысли о том, что масштабы восприятия городского пространства при Петре были иными, чем у нас. Если весь город Петр предполагал разместить на Васильевском острове, то Летний дворец мог казаться загородным, как ныне остается загородным стоящее в 15 минутах езды на автомобиле Царское Село.

«Мои хоромы, что в слободе»

О числе зданий, претендующих на право назваться Зимним домом (дворцом), в литературе нет согласия, но исследования авторов книги «Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий» многое проясняют. Первым Зимним домом царя был небольшой деревянный дом, построенный не ранее 1708 г. в голландском стиле, возможно, самим Доменико Трезини. Он был, может быть, таким же, как и сохранившийся до наших дней Домик Петра на Петроградской стороне. Из письма Петра I А.В. Кикину из Сум следует, что этот дом царь называл «мои хоромы, что в слободе», и на втором этаже его находилась Модель-камера, т. е. мастерская, в которой собирали модели кораблей в масштабе к подлинным – необходимый этап кораблестроительного дела. Потом Петр предписал перенести Модель-камеру к Адмиралтейству[625].

Второй Зимний дворец («Свадебные палаты») был сооружен, по-видимому, рядом с первоначальными хоромами Петра в 1710–1711 гг. Руководил стройкой А.Д. Меншиков, и он действовал, стремясь особо угодить государю, поспешно и даже вопреки воле скромного в быту Петра. Тогда царь более беспокоился о сооружении Летнего дворца и, узнав в 1711 г. о том, что Меншиков начал строить большие каменные палаты на усадьбе «Зимний двор», писал Меншикову: «Довольно б хором небольших на Зимнем дворе было, а палаты – напрасно, как я вам самим говорил»[626]. Но стройка была закончена к возвращению царя из Прутского похода. По-видимому, Алексашка своим «своеволием» государю-таки угодил, тот даже повесил в большом зале Зимнего дома собвенноручно выточенную на станке паникадило-люстру из слоновой кости и черного дерева. Под этой люстрой 19 февраля 1712 г. и была сыграна свадьба Петра с Екатериной.

Портрет героини на фоне города:

Екатерина, или Боевая подруга

Это не была обычная для русских самодержцев торжественная, пышная свадьба. Утром в церкви Исаакия Далматского, что стояла у Адмиралтейства, шаутбенахт Петр Михайлов венчался с Екатериной Алексеевной. Вокруг стояли только свои, сослуживцы, моряки, корабельные мастера. Рядом – посаженный отец, непосредственный начальник норвежец, вице-адмирал Корнелий Крюйс, а другим посаженным отцом был адмирал далматинец Матвей Змаевич. Посаженными матерями стали жена Крюйса и царица Прасковья Федоровна. Наконец, ближними девицами невесты, которые несли за ней шлейф, выступали две поразительно прелестные, изящные и важные особы – Анна и Елизавета Петровны. Одной было четыре, а другой – два года. Обойдя с матерью вокруг аналоя, они становились «привенчанными», признанными Богом и людьми, и их добрачное происхождение не ставилось им в упрек… А потом был пир за огромным столом. Благодаря резцу А.Ф. Зубова, автора гравюры «Свадьба Петра I и Екатерины», мы можем увидеть эту свадьбу, оценить эту невероятную историю…

Вид «Свадебных палат» со стороны Невы. 1716 г,

Много удивительных превращений знает история, но чтобы простолюдинка, иностранка, вчерашняя кухарка и прачка, как тогда называли, портомоя, стала царицей – такое бывало в истории крайне редко. Народ тому дивился и полагал, что тут нечисто, что Екатерина околдовала, «обвела» Петра волшебной травой, приворожила его. Действительно, Петр, всегда падкий до женщин, не был ни простодушным, ни наивным несмышленышем, которого можно было так легко окрутить. Екатерина, тем не менее, сумела это сделать. Все знают, как в 1703 г. ее, пленную латышку Марту, купил фельдмаршал Шереметев, у которого ее отнял Меншиков, вскоре уступивший пленницу царю. За плечами Екатерины была тяжелая жизнь. С детства хлебнув горя, она, как дерево на скалах, цепко держалась за малейший клочок земли, она научилась приспосабливаться, угождать, нравиться, постигла тонкую науку стать незаменимой.

Петру, человеку всегда одинокому в толпе прихлебателей, истосковавшемуся по семейному теплу, детям, приглянулась эта излучавшая покой и уют простая, добрая и покорная лифляндская крестьянка. С самого начала она сумела проявить ум, такт, бескорыстие. С годами из наложницы Екатерина превратилась в возлюбленную сурового царя, стала самым дорогим для него человека. Сохранившиеся письма говорят о жарком чувстве стареющего Петра к Екатерине, которая подарила не знавшему покоя царю милых детей, семью и уют в новом доме в любимом Петербурге. Наконец, в 1712 г. он решил узаконить этот брак, да и свадьбу устроил не скучную и церемонную царскую, а адмиральскую – веселую попойку в кругу моряков и морячек, таких же боевых подруг, какой была для Петра Екатерина.

Можно с уверенностью сказать, что Екатерина принесла Петру счастье. Его голос смягчался, а частые страшные судороги прекращались, как только он видел милое лицо Екатерины и слышал ее нежный голос. Она научилась изгонять из царя беса. «Друг мой сердешнинькой» – так начинал Петр десятки писем к жене. Все они дышали сердечностью и теплотой, были ласково-грубоваты, чуть-чуть неприличны, но добродушны и доверительны.

Свадьба 1712 г. удалась. Английский посланник Уитворт писал в Лондон: «Общество было блистательное, вино превосходное и, что особенно приятно, гостей не принуждали пить его в чрезмерном количестве. Вечер закончился балом и фейерверком». Новобрачная даже не подозревала, что ее ждет потом – ведь она станет императрицей, Петр подпишет завещание в ее пользу, но, неожиданно для себя уличив «друга сердешненького» в измене с камергером Монсом, порвет завещание и навсегда отвернется от вчера еще так горячо любимой жены…

Потом новый поворот. Смерть императора в 1725 г. сделает лифляндскую Золушку первым кандидатом на трон, и, благодаря гвардии, она станет самодержицей – куда до нее сказочной Золушке с ее провинциальным принцем! Екатерина будет править Россией два года и превратит свою жизнь в вечный праздник, который кончится только за несколько часов до смерти императрицы. Слава, богатство, бесчисленные наряды, украшения – все было для нее. Молодые любовники окружали трон, изо всех сил помогая Екатерине бездумно прожигать жизнь. Но в разгар праздника, утомившись сидеть на троне или плясать, государыня, как записано в придворном журнале, спускалась в поварню и стряпала на кухне сама. Нет, не может кухарка управлять государством! Прав был Петр, который писал: «Обыкновение – другая природа», или, по-современному говоря, «Привычка – вторая натура!».

Путешественник Геркенс писал в 1718 г., что из Зимнего была «видна большая часть города, крепость, дом князя [Меншикова], в особенности, через рукав реки, открытое море»[627]. Чуть позже это уже стало невозможным – линия берега изменилась, постоянная подсыпка левого берега Невы и строительство ближе к воде домов знати «задвинуло» Зимний дворец в глубь Адмиралтейского острова. В 1720 г., спустя два года после Геркенса, побывавший в том же месте (с описанием Геркенса в руках) ганноверский резидент Вебер вносит поправку: «Прежде дом стоял так, что из него видны были большая часть города, крепость, княжеский дом и особенно, по рукаву реки, открытое море. Но после того как устроенная у берега деревянная набережная… совершенно застроилась домами, то с улицы, на которой царь теперь имеет резиденцию, вовсе нет вида, и поэтому царю на набережной построили другой дом»[628].

Зимний дворец Петра. Проект Г.И. Маттарнови. 1716 г.

Действительно, в «Свадебных палатах» царь прожил до 1720 г., пока не было закончено строительство здания, ставшего известным как Третий Зимний дворец, после чего «Свадебные палаты» стали называть «Старым Зимним Его императорского величества». С 1723 г. в нем заседал переведенный с Городового острова Сенат. Новый (уже Третий) Зимний дворец (или «Новый Зимний дом»), создаваемый с 1716 г. по проекту Г.И. Маттарнови был сильно выдвинут от Старого Зимнего в сторону Невы. Это стало возможным после того, как берег расширили с помощью кряжей и подсыпки земли[629].

В итоге это здание, подобно бастионам Петропавловской крепости, оказалось вынесенным в Неву дальше первоначального левого берега, что, вероятно, вновь открыло из его окон красивый вид на окрестности. Около дворца был прорыт канал (Зимняя канавка) и за дворцом устроены гаванец и эллинг для хранения буеров и вереек царя[630]. В этом дворце, в комнате, называемой «Конторкой» Петр Великий и умер в 5 часов 15 минут 28 января 1725 г. Сюда в ночь смерти царя съехался весь «генералитет» – правительственная военная и гражданская верхушка, сам дворец был окружен верными Меншикову гвардейцами, и под их давлением знать согласилась передать опустевший императорский трон вдове Петра I Екатерине Алексеевне. Так началось ее краткое царствование.

Трижды «Миллионная», что в Немецкой слободе

За рядом домов, стоявших по Неве на Набережной линии, значительно выдвинутой благодаря подсыпке от прежнего берега, образовалась первая улица Адмиралтейского острова, которая часто меняла названия. Это Миллионная линия (улица). В разное время она была Миллионной, Луговой, Большой, Немецкой, Миллионной, Халтурина и, наконец, снова (надеюсь, уже навсегда) Миллионной. Вдоль нее, а также по Мойке и по обоим берегам несохранившегося до наших дней Красного канала (соединял Мойку с Невой по западной стороне Царицына луга) селились ремесленники и торговцы, придворные служители, в большинстве иностранцы, а по-русски – «немцы». Отсюда и название улицы (Немецкая улица), и всего поселения слободы (Немецкая слобода). Начало застройки Адмиралтейского острова было положено основанием в 17041705 гг. Адмиралтейства. Уже осенью 1705 г. было принято решение начать строить здесь дома для морских офицеров[631]. Тут же селились корабельные мастера Адмиралтейства, а их на этом мощном предприятии была не одна сотня. Словом, уже в первые годы Петербурга Адмиралтейский остров был одним из самых населенных мест города.

Так уж сложилось, что, несмотря на отсутствие в Петербурге гетто, в которых держали иностранцев или иноверцев в Москве и в других городах, приезжие иностранцы все равно селились вместе, компактно, по признаку языка, землячества и рода занятий. Это так естественно – земляки хотели жить поближе к землякам, а сосед, каждое утро ходивший на работу в Адмиралтейство, лучше поймет такого же, как он, «заводчанина».

Немецкая слобода занимала восточную часть Адмиралтейского острова (примерно до уровня современного Невского проспекта) и являлась частью обширной Адмиралтейской части, стороны. В нее входила Греческая слобода – квартал, примыкавший к Красному каналу и Мойке. Здесь жили греки – галерные мастера и моряки галерного флота, приглашенные Петром I с Адриатики для заведения на Балтике галерного флота. На другом берегу Мойки в 1719 г. по проекту архитектора Николая Гербеля началось строительство каменного (двухэтажного с башней) Конюшенного двора, обслуживавшего нужды царя и его семьи. Конюшенный двор строился долго и был практически закончен в 1724 г.: в августе этого года в здании монтировали и вставляли окна[632]. Надо полагать, что конюхи и другие служители конюшенного ведомства селились неподалеку, на «своих» Конюшенных улицах. Впрочем, Берхгольц, побывавший на стройке в 1721 г., писал, что двухэтажное здание имеет внизу стойла для лошадей, а на втором этаже устроены каретные сараи, жилые помещения для конюхов[633].

Дальше по Мье (Мые, Мойке) и Миллионной улице, т. е. ближе к Адмиралтейству, селились прочие иностранцы. Путешественник называет эту слободу «Финскими шхерами» из-за многочисленности живших здесь военнопленных шведов и финнов. Здесь находилась деревянная «финская лютеранская церковь»[634]. Это была не единственная и не первая иноверческая церковь в Петербурге. Самой первая на материковой стороне церковь стояла в Немецкой слободе, во дворе дома вице-адмирала Корнелия Крюйса. Дом этот, как и другие в этой линии особняки, выходил фасадом на Неву, а задней стороной – на Миллионную улицу, неподалеку от Зимней канавки[635]. Церковь во дворе стояла не случайно – так она считалась домовой, частной, и это позволяло избежать претензий православных ортодоксов, хотя в нее ходили все лютеране Немецкой слободы. Церковь была «в виде креста из одних бревен». Такой ее увидел Юст Юль в 1710 г. По-видимому, в отличие от финской, она была голландской. Юль писал, что в этой церкви служит первый в Петербурге лютеранский пастор голландец Виллем Толле, прибывший в Россию вместе с Крюйсом[636]. Геркенс, посетивший эти места в 1718 г., видел ту же самую церковь – «деревянное здание в форме креста», но сообщал, что «далее здесь» также стоит деревянная католическая церковь. Побывавший здесь же в 1720 г. (и державший в руках сочинение Геркенса) ганноверский дипломат Вебер уточнял его сведения: «теперь ее перестраивают в камне». В документе 1721 г. она названа «Кирха немецкая, что близ Зимнего дому»[637].

На краю Немецкой слободы, уже ближе к будущему Невскому проспекту и Морским улицам, проходила улица, которая «тянулась по краю Адмиралтейского луга, включавшего нынешнюю Дворцовую площадь и огромное пространство перед Адмиралтейством. Улицу называли Немецкой Луговой, Большой Луговой, Луговой Миллионной и Малой Миллионной, она была продолжением Большой Миллионной улицы»[638]. Где-то здесь поблизости располагалось Новгородское подворье – резиденция архиепископа Феодосия, а потом Феофана[639]. Отсюда начинались Большая и Малая Морские слободы (на месте современных одноименных улиц), где жили моряки. В расположенной рядом Пушкарской слободе обитали артиллеристы, а в четырех Переведенских слободах за Мойкой жили плотники и мастера Адмиралтейства. Поблизости располагалась и слобода Адмиралтейского батальона[640].

Дальше в Морской слободе, прямо на берегу реки Мойки (у нынешнего Зеленого моста), в 1719 г. был построен Гостиный двор. До него на этом месте, по-видимому, были лавки торговцев. Потребность в продуктовом рынке и кабаке возникла сразу же с началом застройки острова. 26 августа 1705 г. строитель Адмиралтейства И.Я. Яковлев просил Меншикова разрешить «питью быть в продаже», так как «мастеровые люди, кои ныне приехали, живут у адмиралтейского двора, скучают, чтоб на сей стороне быть продаже съестным товарам и питью вина и пива, для того что им на другую сторону (Городовую. – Е. А.) переезжать с трудом…». Как бы жестоко власти с людьми не обращались, но они понимали, что без «питья» народ «скучать» не должен. Поэтому перед Адмиралтейством появился кабак, а дальше, к берегу Мойки, и рынок (Мытный двор). Как пишет А.И. Богданов, деревянный Мытный двор, по-современному говоря, продуктовый рынок, изменялся – место было очень удобное для торга, и здесь стала развиваться торговля «хорошими и богатыми товарами», что привело к переименованию Мытного двора в Гостиный двор, который сгорел во время пожара 1737 г.[641] Когда произошло это переименование – неизвестно, еще в 1719 г. был издан указ о строительстве «на Адмиралтейском острову каменного Мытного двора». И в 1721 г. он называется в документах «Мытный двор, каторой на Адмиралтейской стороне»[642]. В 1719–1720 гг. возле Мытного двора строили разводной мост (будущий Зеленый, Полицейский, Народный)[643]. Несомненно, это не первый мост на этом месте – трудно представить, чтобы с основанием Адмиралтейства в 1704 г. здесь не было никакого моста, даже наплавного. Именно такой мост изображен на шведском плане Петербурга 1708 г., возле которого стоит «Krog», сиречь кабак[644].

В Прядильной слободе, которая находилась ближе к Адмиралтейству в направлении современной Исаакиевском площади, жили ткачи, которые работали в парусных и канатных мастерских морского ведомства. Ближе к Неве, ниже по ее течению, селились жители Кузнечной слободы – известно, что адмиралтейские кузницы из-за угрозы пожара были вынесены подальше от складов и мастерских Адмиралтейства.

Под Адмиралтейским шпицем

Пространство, отделявшее Адмиралтейскую слободу и Адмиралтейство («Адмиралтейский луг», или просто «Луг»), согласно фортификационной науке того времени, было свободно от построек, но здесь, по сведениям Вебера, хранился корабельный лес и якоря[645]. Само Адмиралтейство с 1705 г. не осталось неизменным. В 1711 г. деревянная башня со шпилем над главными воротами была заменена мазанковой. Были проведены и другие перестройки. В 1724 г. Трезини отчитывался, что с июня 1711 г. строится «внутри Адмиралтейства: каменная коллегия (т. е. здание военно-морского ведомства. – Е. А.) и магазины мазанковые»[646]. В 1718 г. Петр распорядился перестроить в камне «Адмиралтейскую фортификацию»[647], одновременно по всему периметру Адмиралтейства (и внутри, и вне его) были выкопаны каналы, которые позволяли подвозить материалы к мастерским и складам прямо с Невы или из канала, ведшего к Новой Голландии.

Тогда же переделали и башню Адмиралтейства. Ван Болес получил задание: «Шпиц адмиралтейский достроить… и на оном шпице поставить яблоко и корабль, и поверх его корону»[648]. Так с этого времени «поплыл» над городом знаменитый кораблик. В 1721 г. указал «на Одмиралтейском шпице наличной часовой круг зделать большем, понеже нынешней зделан очень мал»[649]. Возможно, это и так, но мы знаем из писем государя супруге его Екатерине, что зрение Петра к этому времени ухудшилось, и он стал носить очки. О самом Адмиралтействе написано уже много. Это было большое даже по нашим временам предприятие. На нем работали до десяти тысяч мастеровых десятков специальностей. Особо нуждались на верфях в плотниках, которых по разнарядке доставляли из губений, причем потребность в различных мастеровых определялась в 5 000 чернорабочих ежегодно. Для удовлетворения кадровых и финансовых нужд Адмиралтейства был создан особый административный округ, в который входили Олонец, Каргополь, Белоозеро, Устюг Великий и две волости Архангелогородской губернии[650]. Так что вокруг Адмиралтейства и в нем самом должна была слышаться северорусская речь. Но мастеровых все равно не хватало – слишком грандиозна была военно-морская программа Петра. Царь-мореплаватель рвался в океанские просторы. Соответственно, росли тоннаж и вооружение строящихся кораблей, увеличивался объем работ на Адмиралтействе.

Адмиралтейство. А.Ф. Зубов. 1716 г.

Мы привыкли воспринимать петровское Адмиралтейство таким, как оно изображено на гравюре 1716 г., приписываемой А.Ф. Зубову: широкий, открытый Адмиралтейский двор, на котором строится пять кораблей в разной степени готовности, только что спущенный корабль стоит у берега на якоре. Но по некоторым документам начала 1720-х гг. можно судить, что на Адмиралтейском дворе стали сооружать крытые эллинги – огромные сараи[651]. По-видимому, к этому вынудила суровая петербургская погода. Из документа 1722 г. следует, что эллинги выводили из кирпича уже вокруг стапелей: «В Адмиралтействе зделать эленг и подле карабля „Леферм” стены выкласть кирпичом»[652].

Церковь из чертежного амбара

С западной стороны Адмиралтейства, на невском берегу (примерно на современной площади Декабристов) стояла каменная Исаакиевская церковь. Надо понимать, что это было второе здание церкви. Первое было переделано, как писал А.И. Богданов, из старого «чертежного амбара, в котором рисовали чертежи для корабельного строения» адмиралтейского ведомства[653]. Амбар же находился на Лугу против основных ворот Адмиралтейства. Освещение новой церкви было совершено весной 1707 г.[654] Именно в ней, согласно легенде, в 1712 г. венчались Петр и Екатерина.

В августе 1717 г. по проекту Г.И. Маттарнови началось строительство каменной Исаакиевской церкви уже в другом месте, западнее Адмиралтейства. После смерти в 1719 г. Маттарнови стройкой ведал незаменимый Трезини, который составил чертеж шпица церкви и наблюдал, как такой же незаменимый «шпичный мастер» ван Болес его возводил[655]. По указу 1717 г., церковь должна быть закончена «каменным строением из государевых всех материалов» через три года, в 1720 г., но стройка затянулась. И.Э. Грабарь полагал, что виновником задержки стал Иван Зарудный, который не успевал делать одновременно иконостасы и для Исааковской церкви, и для Петропавловского собора[656]. Но по документам Канцелярии от строений видно, что и без Зарудного дело двигалось медленно – в мае 1724 г. Гербелю было поручено «зделать чертеж иконостасу», а только к декабрю 1724 г. здание было подведено под кровлю и по требованию кровельного мастера Генекрея «для накрывания болшаго купола» было выделено 2 тыс. листов жести[657].

Первоначальная Исаакиевская церковь. Гравюра середины XVIII в.

На месте современного здания Сената и Синода располагались «Княжеские мазанки» – постоялый двор, принадлежавший А.Д. Меншикову[658]. Здесь же, в этой части Адмиралтейского острова, находился Шневенский (по имени командира морских солдат Шневенца) рынок, или, как называли его в народе, «Шлевенский рынок». От рынка до будущей Гороховой тянулись три Шневенские слободы (улицы), в которых жили солдаты и офицеры морской пехоты. Ближе к Новой Голландии на месте современной площади Труда был, как уже сказано, острог для каторжников («Каторжный двор»). Их использовали на работах в Адмиралтействе и на лесных складах, там, где теперь стоит Новая Голландия[659], и на основанном в 1712 г. Галерном дворе, который занимал самый дальний (западный) край Адмиралтейского острова, выходил на устье Мойки, причем после строительства в 1720 г. Адмиралтейского канала Галерный двор также оказался на острове – Галерном. Сейчас там расположены «Адмиралтейские верфи»[660].

Отступление:

Чем наша Новая Голландия отличалась от их «старой» Голландии

Как известно, Голландия была во многом образцом для Петра I. Месяцы работы в Амстердаме, на Остенбурге в 1697–1698 гг. не прошли для царя даром, они навсегда запечатлелись в его память, он не раз и не два возвращался к ним в своих мыслях, письмах, делах. Что же это за Остенбург, столь памятный для Питера-тиммермана? Строго говоря, Остенбург – это насыпной остров на реке Амстел в Амстердаме, который в 1661 г. купила Ост-Индская компания. В XVII–XVIII вв. она была мощнейшей, богатейшей торговой фирмой, владела колониями в Индонезии, на Цейлоне и в других местах Земного шара, стала государством в государстве и имела свой флот. Для устройства верфи компания и купила этот остров.

В короткое время на Остенбурге возник подлинный «кораблестроительный парадиз». Он-то и произвел на Петра сильнейшее впечатление. Как выглядел Остенбург? Первое, что видели люди, это было пятиэтажное здание Пакгауза с куполом. Склад этот для прагматичных и скуповатых голландцев (они с юмором говорят, что Голландия – родина проволоки, просто два голландских купца в споре так тащили к себе гульден, что растянули монетку в проволоку) был краше всяких дворцов и соборов, и Пакгаузу даже посвящали стихи. А как же иначе – Пакгауз был воплощением могущества Ост-Индской компании и Голландии в мореплавании. На первом этаже Пакгауза хранили железо, гвозди, эту же самую проволоку, а также были огромные… бойни на пятьдесят крюков. Здесь забивали скот, вялили и солили мясо, которым предстояло кормить экипажи в море. Выше размещались склады для пряностей, кофе (можно представить, какой оттуда шел обворожительный дух!), склады и мастерские корабельных снастей и парусов.

Перед Пакгаузом были устроены корабельные склады и собственно верфь на три стапеля, где и строили знаменитые голландские «калоши». За пакгаузом, на другой стороне острова, находились плотницкие мастерские, лесопилки, сушильни для леса, мастерские, в которых гнули доски по нужному профилю[661]. Корабельный лес, привезенный из Германии, Скандинавии и России, долго готовили к делу. Вначале бревна полгода вымачивали в воде, затем в ноябре – декабре лебедками вытаскивали их на берег, домкратами и специальными деревянными кранами перетаскивали в сушильню. Голландцы сушили лес в стоячем положении – то ли этого требовала их технология, то ли места на Остенбурге было мало.

На безопасном расстоянии от верфи располагались смолокурни, где смолили канаты и готовили смолу для обработки днища кораблей. Якорные кузницы на 18 горнов появились на Остенбурге в начале XVIII в. – до тех пор гильдия амстердамских кузнецов не отдавала компании права делать якоря. И только длинные, в полкилометра канатные мастерские не уместились на Остенбурге, и их построили на отдельном острове.

Кораблестроительное хозяйство в Петербурге, как на Остенбурге, было также сгруппировано в одном месте, на пространстве Адмиралтейского острова (точнее – в его западной части). Кроме Главного Адмиралтейства с его службами здесь располагался Галерный двор (Галерная верфь). Главной магистралью этого обширного предприятия была просека, которая потом стала Галерной улицей. Вокруг были шлюпные сараи, столярные, такелажные и иные мастерские, смоляные амбары, разного рода склады – «магазейны» и, конечно, сараи для хранения и сушки корабельного леса. Надо полагать, что здесь собиралось много леса: в Адмиралтействе непрерывно закладывали новые и все более крупные корабли, а на Галерном дворе строили галеры и мелкие суда на десятках стапелей[662]!

Великую амстердамскую верфь-остров Остенбург более всего напоминали склады на острове Новая Голландия. Однако название это – Новая Голландия – в документах петровского времени не попадается. Первый раз мы встречаем ее в решении о строительстве складов для хранения дубового леса на острове, образованном Мойкой и двумя каналами – Адмиралтейским и Крюковым. Дело поручалось архитектору Ивану Коробову. В июне 1732 г. в докладе Морской комиссии отмечалось удобство острова – он был достаточно близко от Адмиралтейства, и корабельные леса могли быть переправлены по Адмиралтейским каналам, которые «течение свое имеют прямо в помянутое место, в Голландию». На этом основании был принят указ императрицы Анны Иоанновны о постройке лесных «сараев на месте, именуемом Новой Голландией»[663].

Допускаю, что и раньше это название – Голландия – как говорят этнологи, бытовало в этих местах, случайным здесь, в месте кораблестроительном, оно быть не могло. Из заключения Морской комиссии следует, что на указанном выше острове были только «деревянные малые ветхие хоромы… и одна роща дерев, а более ничего не находится»[664]. Новой Голландией это место, согласно принятым обычам, могло называться только с местом, носящим название Голландия, более обширным районом, застроенным складами и пакгаузами. Однако отсутствие точных данных не позволяет утвердиться в этом мнении. Может быть, сравнение Новой Голландией корреспондировалось не с петербургской Голландией, а с собственно Голландией. Поэтому допускаю, что прав В.К. Шуйский, считавший, что при Петре «Новой Голландией называли значительно большую территорию галерной верфи, протянувшейся от Адмиралтейства в сторону Финского залива. В дальнейшем название Новая Голландия закрепилось за островной территорией, ограниченной рекой Мойкой и двумя каналами – Крюковым и Адмиралтейским»[665]. Как бы то ни было, связь между Остенбургом и Новой Голландией живет и до сих пор…

Продолжение прогулки по Адмиралтейскому острову: «Огород» и вокруг него

Все-таки непонятно: почта это или кабак?

Вернемся на Миллионную улицу (линию), к ее восточному концу. Здесь «от Почтового двора по улицам и переулкам» (так писалось об этом месте в документах[666]) было весьма оживленно. На берегу Невы (в районе современного Троицкого моста) находилась переправа на Городовую сторону, обычная для Петербурга пристань. В документах того времени она так и называлась – «Перевозная пристань». Неподалеку складывали привезенные по реке строительные материалы[667]. Так, в 1721 г. с голландского судна «Сусанна» здесь сгрузили и сложили в стопы привезенный из Голландии кирпич. Раньше, в 1719 г., отсюда к строившемуся Конюшенному двору перевозили кирпич, известь и камень[668].

Совсем рядом с пристанью стоял знаменитый, часто упоминавшийся в записках иностранных путешественников и гостей хлебосольного Петра Почтовый двор (Пост-хауз) с приметной галереей на втором этаже. Здесь была почта, жил почт-директор, находилась первая в Петербурге гостиница, а также зал для приемов – место разгульных празднеств царя и его нецеремонного окружения. То, что у Пост-хауза была такая слава, совсем не удивительно – ведь его переделали из стоявшего на этом же месте большого питейного заведения. Возможно, оно и изображено на знаменитой гравюре П. Пикарта «Первый вид Петербурга. 1704 г.». На переднем плане гравюры как некий символ нового города громоздится малосимпатичное огромное здание питейного дома. Возможно, это именно та «остерия», в которой сразу после закладки Адмиралтейства 5 ноября 1704 г. Петр и его сподвижники «веселились»[669].

Почтовый двор стоял примерно на месте сохранившегося до наших дней служебного корпуса Мраморного дворца, более известного как Северо-Западный заочный политехнический университет. В 1719–1720 гг. здание подверглось существенному ремонту. В марте 1719 г. там работали плотники «по новому чертежу», в 1720 г. «полату обивали шпалерами, в ней же зеркалы ставили», а в 1724 г. там уже трудились резчики по дереву[670]. В 1721 г. на Почтовом дворе побывал Берхгольц. Он увидел большую залу, в которой сидели гости, а потом в зале устраивали танцы. Вокруг зала были боковые комнаты, более узкие, где также расставляли столы. Здесь в обычное время, по-видимому, останавливались постояльцы. Берхгольц писал, что в Пост-хаузе «обыкновенно остаются все пассажиры до приискания квартир, потому что гостиниц, где можно было бы останавливаться, здесь нет, кроме этого дома, который тем неудобен, что все должны выбираться отсюда, если царь угощает в нем, а это очень часто случается зимою и в дурную погоду (как зимний, так и летний дворцы царя очень малы потому, что он не может жить в большом доме, следовательно, в них не довольно места для таких случаев, повторяющихся здесь почти еженедельно. Летом Почтовый дом очень приятен, из него чудесный вид, но зимой там, говорят, почти нельзя жить от холода».

Почтовый дом не был и полноценной почтовой станцией, так как не имел собственной конюшни, и за лошадьми приходилось всегда посылать в Ямскую слободу, расположенную в начале будущего Лиговского проспекта[671]. Неподалеку от Почтового дома находилась гавань для мелких наемных судов. В 1721 г. у Почтового двора была сделана одна из первых в городе каменных мостовых (из «дикого камня»)[672].

Дружба льва и кроликов, или Ошибка мясника Тихонова

Пост-хауз стоял на опушке еловой рощи, которая росла рядом с Царицыным лугом, будущим Марсовым полем. Уже тогда оно представляло собой большое открытое пространство и имело еще одно название – Пустой луг. Во время празднеств на нем выстраивались огромным кругом гвардейские Преображенский и Семеновский полки, численность которых при Петре I достигала 7 тыс. человек. К ним выходил царь, производились необходимые в этих случаях экзерциции, звучал ружейный салют беглым огнем, а потом побатальонно, под музыку полки уходили с Царицына луга. Как писал современник, парад продолжался не меньше часа, но «на это было вовсе не скучно смотреть потому что солдаты – все видные и красивые люди»[673].

От Летнего дома к Почтовому двору в 1719 г. была построена «деревянным строением галорея… по чертежу, каков покажет архитект Трезини»[674]. Возле нее (возможно, вдоль галереи) росли ели. В июне 1724 г. Трезини требовал от Канцелярии материалы для починки галереи «меж Летняго дому и Почтового двора у еловой рощи по реке»[675]. Ели благодаря их пирамидальной форме считались (по канонам теории регулярных садов) образцовыми природными пирамидами, и их во множестве высаживали вдоль улиц и особенно в парках. У Почтового двора ели подсаживали «на упалые места» весной 1721 г.[676] Они росли и в Летнем саду: в 1719 г. подрядчики поставили от урочища «Красный кабачок» и Калинкиной деревни 305 елей, и на следующий год царь указал: «Ели в двух дорогах садить»[677].

Неподалеку от Почтового двора располагался первый в городе зоопарк – «Зверовой двор». Возможно, что раньше он находился в другом месте, так как привезенные в марте 1719 г. львы были размещены у Царицына луга уже «на новом Зверовом дворе»[678]. В специальных клетках-избах здесь жили хищники (леопард, львы, «морские коты», обезьяны, медведи)[679]. В 1719 г. упоминаются белые медведицы и дикообраз, над которыми командовал «зверовщик» Матвей Дьяконов[680]. В 1728 г. среди обитателей зверинца упоминаются рысь, песец, лисы, бобр, белый медведь. В списке хищников почему-то перечислены два кролика. Может быть, это были какие-то особые, неизвестные нынешней науке хищные кролики, но, скорее всего, эти животные подсажены «квартирантами» к хищникам, подобно тому, как ныне в некоторых зоопарках можно лицезреть дружбу сытого огромного льва с крошечной собачкой. Именно львы, символы царской силы и могущества, более всего интересовали посетителей. Их привозили из Персии, за тысячи верст. Сколько их было в Петербурге при Петре неизвестно, но в 1728 г. с одним из львов произошел скандал.

Смотрители за львом – «зверовщики», сообщили начальству, что ошейник, надетый на льва, стал «весьма худ, и выводить ево на лугу для гуляния (при желании можно представить себе картину гулянья льва по Марсову полю!), також и для очищения под ним навозу, ходить к нему опасно». Было решено льву переменить ошейник. На эту весьма рискованную операцию были приглашены «для вспоможения из Мясного ряду, что на Адмиралтейской стороне близ Мытного двора, мясники Гаврила Тихонов с товарищи шесть человек». Да, видно, Гаврила «с товарищи» перестарались. Когда они «распетлили у того лва задние и передние ноги веревками и привязали к кольцам», то лев «с великова сердца переворотился на другой бок и умер», точно так же как в 1721 г. при смене ошейника умерла львица. Было наряжено целое расследование, кто-то пострадал, а льва сдали в Академию-де-сианс «для анатомии»[681].

В находившемся поблизости Слоновом дворе («в амбаре, в котором стоит слон») в 1718 г. можно было увидеть «крупного, красивого слона», подаренного Петру персидским шахом. 15 июня 1725 г. Екатерина I «изволила приказать ввести на Луг слона, при котором были персияне»[682]. Иногда его выводили гулять и по городу[683] для променаду, без всякой полезной цели – возможно, с тех пор и пошло, что всякое бессмысленное гулянье называется одним словом – «слоняться» или выражением «Cлоны слонять» – ходить без дела.

Правда, слоны долго не жили в суровом климате Петербурга, но посольства из Персии каждый раз доставляли в русскую столицу новых красавцев. Слоновый двор не пустовал и по другой причине. В 1720 г. иностранец видел в Слоновом дворе Готторпский глобус, привезенный сюда из Киля. 15 января 1722 г. отпускали для починки черепицу на крышу «амбара, где глобус стоит»[684]. Позже его перевезли в Кунсткамеру.

Отступление:

Крутится, вертится шарик Готторпский

То, что огромный Готторпский глобус поставили в Слоновый амбар, символично – ничего подобного в России не было, и хранить такую большую диковинку было негде, кроме как в доме слона. Глобус появился в России в 1717 г. Его подарил Петру юный Голштинский герцог Карл-Фридрих, после того как Петр, будучи в 1713 г. в Тепингере – замке в Голштинии, пришел в восхищение при виде такого дива. Как известно, он был большой охотник до редкостей и не жалел на них денег. Царь, экономя каждую копейку, не поскупился и выложил баснословную сумму в 30 тыс. гульденов за коллекцию голландского анатома Рюйша, чтобы наслаждаться видом изящно препарированных и заспиртованных человеческих плодов, монстров и уродов.

Когда купить понравившуюся редкость не удавалось, царь не стеснялся выпрашивать ее. Так, долгое время он пытался уговорить Гданьский магистрат уступить какую-то особенно потрясшую этого закоренелого грешника картину, изображающую Страшный суд. Он увидел ее в кафедральном соборе. Хотя русские войска могли силой взять картину в подарок царю, магистрат стоял на своем – святыня города не дарится и не продается! Петру пришлось отступиться. Зато он преуспел в другом: в 1716 г. получил в подарок от известного скупердяя, прусского короля Фридриха Вильгельма I, знаменитую Янтарную комнату. Как это произошло, мы точно не знаем. Но можем предположить, что Петр не скрывал, как ему понравилась Янтарная комната. Впрочем, нам известно, что подарок этот король сделал царю по доброй воле, зная пристрастие Петра к бесполезным редкостям и играя на этом. Зато потом Россия не возражала, когда Пруссия, фактически не участвовавшая в войне со Швецией, присвоила ее богатые германские владения – Шведскую Померанию.

Так, наверное, Петру голштинцы подарили и Готторпский глобус в 1664 г. работы механика Андрея Буша и картографа Адама Олеария – знаменитого путешественника, автора уникального описания России и Персии. Политическое положение Голштинии при малолетнем герцоге было скверным. Прежний союзник, шведский король, уже не мог помочь герцогству, а соседняя Дания, отнявшая в начале Северной войны у Голштинии ее провинцию Шлезвиг, не скрывала своих агрессивных намерений в отношении герцогства. Поэтому политики в Киле, столице Голштейн-Готторпского герцогства, так и мели полы париками перед Петром I. Он бы мог защить их Голштинию вооруженной рукой, да и дочери у царя подрастали – ровестницы и невесты герцога. Петр как раз хотел закрепиться в Германии, усилить там свое влияние. Словом, стоило царю «изъявить желание… иметь» глобус[685], как его ему тотчас подарили…

Глобус везли в Россию несколько лет. От Ревеля махину тащили на специальных санях, причем приходилось «расчищать дорогу и прорубать леса»[686]. Привезли его в марте 1717 г. Огромный, трехметрового диаметра шар, вращавшийся силой особого водяного двигателя со скоростью Земли, был чудом того времени. Но мастер Буш придумал еще одно маленькое чудо: внутри шара он сделал настоящий планетарий. Поднявшись в глобус по лесенке, 10–12 человек могли усесться на скамью за круглым столиком. Дверь закрывали, снаружи зажигали специальные лампы, на синей внутренней поверхности сферы появлялось звездное небо, оно медленно вращалось, создавая иллюзию «бега светил» и путешествия в космосе….

В Слоновьем амбаре глобус простоял несколько лет, а потом его перевезли к зданию строившейся тогда Кунсткамеры на Васильевском, подняли на третий этаж башни, а потом возвели над ним своды и достроили четвертый и пятый этажи под обсерваторию. Так глобус оказался замурованным внутри здания. Но его судьба сложилась печально. 5 декабря 1747 г. он сгорел в пожаре вместе с другими редчайшими экспонатами музея. Начальство, как и принято в России, поначалу пыталось скрыть катастрофу, сообщало, что глобус чуть-чуть пострадал, но его «малым иждивением в прежнее и гораздо исправнейшее состояние привести можно»[687]. Обычная официальная ложь. Взявшийся было за реставрацию английский мастер Скотт отказался от хороших денег: ему показали груду скрученные огнем железные обручей – все, что осталось от творения Буша и Олеария. А вот русский мастер Титюрин не испугался трудностей, согласился… подумал, покумекал, да и… сделал новый Готторпский глобус. Теперь этим «новоделом», искусной работой мастера Титюрина, можно полюбоваться в Музее Ломоносова. А на то, что от творения Буша и Олеария не сгорело одно только название, махнем рукой… Скоро таким же образом появится у нас и новенькая Янтарная комната…

Квартал Летних дворцов и огородов

То, что мы сейчас называем Летним садом и Летним дворцом Петра I, в петровское время назывались иначе: «Летним двором» (или «Летним домом»). Под этим термином подразумевался и Летний дворец (дом), и «Огород» (ныне Летний сад), и многие постройки на этом месте. До прихода русских войск здесь была богатая мыза шведского моряка Эриха-Бернта фон Коноу, который происходил из семьи немцев-переселенцев. Его мыза Коносхоф («Кононова мыза») имела сад в «голландском вкусе»[688]. Перед приходом русских Коноу предусмотрительно бежал в Швецию, и на месте его усадьбы (по некоторым данным) был устроен лагерь русских войск[689]. Здесь, у истока Безымянного Ерика (будущей реки Фонтанки), возможно, уже с 1703 г. стоял первый Летний дворец Петра, который в 1711 г. показался путешественнику Геркенсу «маленьким домом… выстроенным в голландском стиле» со свинцовыми переплетами окон[690].

Вообще с этим первым петровским домом на Адмиралтейской стороне много неясностей. Авторы брошюры о Летнем саде и Летнем дворце О.Н. Кузнецова и Б.Ф. Борзин высказывают предположение, что вначале Петр жил в деревянном доме Коноу, который, по их мнению, стоял на берегу Невы «значительно западнее Фонтанки», потом в 1706–1708 гг. его перенесли на место современного дворца. Основанием для этого служит единственная фраза из письма 1706 г. А.В. Кикина Петру I о работах в Летнем дворе: «Когда большие хоромы перенесены будут на указное место, надобно в них и на другие дела кирпич, печи…». Предположение это остроумное, но требует дополнительных доказательств, так же, как и утверждение авторов, что новый дворец Трезини начал строить не в 1710, а в 1711 г. Как же тогда объяснить запись в Походном журнале 1710 г. от 18 августа: «В Петербурге на Летнем дворе Его величества почали бить сваи под каменное здание»[691]. Не менее спорен вопрос и об авторе проекта нового, дошедшего до наших дней Летнего дворца. Одни считают автором дворца Доменико Трезини, другие убеждены, что Трезини «исправлял» Андреас Шлютер[692]. По документам Канцелярии от строений видно, что Летний дворец подправлялся часто. В 1724 г. крышу дворца крыли железом, и тогда же Андрес Форзин делал знаменитый «компас»[693].

Летний двор Петра Великого включал не только Летний дом, но и другие постройки. Вдоль Фонтанки в 1710–1712 гг. были построены так называемые «Людские покои», выходившие своим торцом на южный берег гаванца у Летнего дворца. Их можно видеть на гравюрах, изображающих Летний сад. С Летним домом Людские покои соединялись крытым переходом – галереей. В Людских покоях жили слуги, мастеровые, солдаты охраны, матросы и гребцы. Здесь же хранилось царское имущество, вещи, привезенные из Москвы, а также петровские коллекции, книги, лежали привезенные из Пруссии панели Янтарной комнаты[694].

Вторым Летним дворцом были так называемые «Новые палаты», или «Палаты, что в Летнем доме, где была мыльня». Он был построен для императрицы Екатерины Алексеевны на месте царской бани, находившейся в том самом месте, где современная Лебяжья канавка вытекает из Невы, словом, на углу. Дворец так и назывался: «Каменные палаты к реке на углу»[695]. Строил его голландец ван Звитен, но потом его, занятого на других проектах, заменил Михаил Земцов, который спланировал к новому дворцу картинную галерею. Дворец был закончен в 1726 г.[696] В мае того же года художник Луи Каравакк получил от Меншикова указ «писать живописным художеством баталии и взятья городов на полотнах, которыя поставятся в новопостроенном сале в Летнем доме… числом двадцать семь картин»[697].

До этого дворцом царицы считались так называемые «Золотые палаты», стоявшие, как считают некоторые исследователи, там, где сейчас находится Павильон Росси в Михайловском саду. Возможно, это был господский дом усадьбы шведского помещика Аккерфельта[698]. Неясно происхождение названия дворца: имя ему дали либо позолоченные кожаные обои, либо украшавший крышу золотой фонарик[699]. К концу петровского царствования начали быстро строить еще один дворец – «Итальянский», который стоял выше по Фонтанке, на ее противоположном Летним дворцам берегу (ныне на его месте – филиал Российской национальной библиотеки, памятные многим «студенческие залы»). «Итальянский дворец» тоже был «Летним» и назывался «Новые Летние палаты по Фонтанной реке (или «Дом, что по Фонтанной речке», «Новый дом»)», а строить его (скорее всего, деревянным или фахверковым) начали не раньше 1712 г. В 1720-х гг. началась перестройка дворца в камне[700].

Возводили его, как часто бывало при Петре, несколько архитекторов – Н. Микетти, а потом Михаил Земцов и рано умерший талантливый Тимофей Усов[701]. Из указа Екатерины I от 14 июля 1725 г. следует, что именно Земцов был обязан «Летний дом Ея величества приводить к окончанию немедленно… и другие работы отправлять с поспешением», но потом его отстранили от дела. Позже Земцов занялся садом и оранжереей в нем[702]. По некоторым распоряжениям Канцелярии от строений видно, что дворец этот был пышно убран и напоминал итальянские виллы – отсюда и его название. Итальянский живописец Бартоломео Тарсий украшал живописью залы дворца и делал живописные плафоны «по чертежам». Сюжеты картин заранее утверждали в 1725 г. в особом договоре с художником[703].

Любимый царев «Огород»

Если дата основания первого Летнего дворца остается неясной, то когда заложили Летний сад («Огород»), известно точно – 1704 г. Тогда Петр впервые стал выписывать для него семена цветов из славившегося своими садами подмосковного Измайлова, а потом кусты и деревья из многих окрестных мест и из-за границы, особенно из Голландии. Как известно, царь был не только реформатором общества, но и преобразователем природы. Он хотел подчинить ее себе так же, как подчинял людей. На петербургской почве высаживали растения других климатических зон, вроде винограда или хлопчатника. В большинстве они вымерзали в открытом петербургском грунте. Но тем не менее усилия Петра оказались не напрасны – согретые и защищенные от ветров камнем города цветут сегодня каштаны, липы и другие непривычные для этой климатической зоны растения, как будто они цвели здесь всегда. Исследования ботаников показали, что многие виды завезенных растений прижились в городе и его окрестностях и даже «расползлись» из «регулярных» садов и парков в дикую природу, приспособились к ней[704].

Петр так спешил с устройством сада, что приказывал привозить и сажать взрослые деревья с обширной корневой системой, выкопанные глубокой зимой, когда растения спали. Весной часть из них гибла, но многие приживались, и это давало необыкновенный эффект – только что основали парк, а в нем уже «выросли» взрослые деревья! Речь идет о гигантских по тем временах масштабах пересадок. Только в 1722 г. Петр распорядился привезти в город 58 тыс. лип и других лиственных деревьев[705].

Царь всегда думал об этом и помнил все мелочи. В августе 1707 г., занятый войной со шведами, он писал из похода А.В. Кикину, что ему известно: «Многие деревья засохли, о чем также прошу в осень… на тех местах новые с лутчим бережением коренья и земли около них посадить в толстую оглоблю или малым толще». В другом письме Кикину он приказывал: «По письму вашему уведомились мы о дубовой роще, которой большая часть посохла, того ради…» И далее государь объясняет технику зимней посадки: «Нынешнею осенью заранее присмотри несколько небольших дубовых, а лучше кленовых дерев молодых и, присмотря, окопать около оных землю кругом и не замать до заморозов, чтоб окопанную землю с коренем морозом укрепило, и тогда перевесть и посадить в порозжем месте, где еще роща не досажена, а старых, которые посохли, до весны не выкапывать – авось ли б из тех примутца некоторыя». Царь ревностно следил за своими садом и сердился, если ему не рапортовали о его состоянии. В 1707 г., разгневавшись на молчание ответственных за посадки людей, он писал Кикину: «Щербаку и Островскому скажи, что они ко мне не пишут о моем дворе, а паче о огороде – за то им сам привезу по кафтану стеганому доброму»[706]. Какие «стеганые кафтаны» привозил склонный к мрачному юмору государь, подданные его хорошо знали.

Много лет Летний сад благоустраивали и холили опытные иностранные садовники, главным из которых был Ян Роозен, работавший в Петербурге с 1712 по 1725 г. Петр посылал в Голландию учиться садовой науке и русских людей[707]. Роозен (а потом и Леблон) составлял планы Летнего сада, придумывал в нем различные усовершенствования. Планы эти исправлял сам Петр, относившийся к своему детищу весьма пристрастно[708]. Каждый раз, возвращаясь из походов, царь любовался своим подросшим «огородом»[709].

Иностранцы, посетившие Летний сад, восхищались виденным. Как известно, в регулярных садах главным был геометрический принцип, выражавшийся в жестком подчинении природы искусству, в строгом следовании законам симметрии и перспективы. Поэтому деревья и кусты обязательно подстригали, порой самым причудливым образом, так, что они напоминали шары, кубы, а также зверей или птиц. Густая подстриженная зелень сирени, черемухи, акации, самшита (а при его недостатке – можжевельника), упроченная каркасами из проволоки и реек, делила все пространство сада на изолированные боскеты, коридоры, лабиринты. В выстриженных трельяжных нишах стояли статуи или журчали фонтаны. Посетители проходили по крытым, «огибным» дорожкам (другое название – «покрытые галереи»). Делать их было непросто. Каркас из деревянных дуг («поддуг») прикреплялся к врытым столикам брусками, а затем ветви посаженных рядом деревьев и кустов пригнетались и привязывались к этим сооружениям с помощью проволоки. Так возникал живой свод, создававший тень[710]. Из документа 1720 г. видно, что деревянные конструкции «крытых дорог» красили зеленой краской, а проволоки на их укрепление уходило очень много – «двадцать пуд»[711]. По этим зеленым коридорам посетители выходили в такие же зеленые залы, к пруду, посредине которого был островок с беседкой – место уединения царя. Иностранец, побывавший в Летнем саду в 1721 г., пишет, что попасть в беседку с берега можно было только на ботике. В пруду плавали утки и гуси, которые жили в домиках на берегу. Здесь же на крошечном, «всамделишном» кораблике катался карлик Петра[712]. По дороге на мостике гости могли случайно наступить на рычаг «фонтана-шутихи», и тогда их обливало струями воды, хотя, судя по современному Петергофу, под мостом, скорее всего, сидел служитель, открывавший кран.

Аллеи и дорожки, усыпанные мелкими ракушками[713] (а не песком), украшали мраморные статуи и бюсты, заказанные Саввой Рагузинским и другими эмиссарами Петра у венецианских скульпторов Пьетро Баратты, Джованни Бонацци, Антонио Тарсиа, Джузеппе Торретто и др. Была здесь и античная скульптура, закупленная в Риме и других местах Италии Юрием Кологривовым[714]. Все эти выдающиеся шедевры появились в Летнем саду к концу 1710-х гг. Иностранный путешественник, побывавший в Летнем саду в 1710 или 1711 гг., писал, что в нем не было ничего примечательного, за исключением нескольких мраморных статуй и бюстов, среди которых был заметны бюсты польского короля Яна Собеского, его супруги Марысеньки и шведской королевы Кристины[715]. Положение резко изменилось к 1719 г., когда в саду начали срочно строить из дерева пьедесталы под фигуры, вазы и бюсты, доставленные из Италии[716]. Среди садовой скульптуры выделялась «Венус» – привезенная из Италии знаменитая Венера Таврическая, которую поставили в одной из трех прибрежных, вдоль Невы, галерей («Голярея, что в еловой роще»). Возле статуи (вероятно, для защиты от воинственных консерваторов и пьяных поклонников мраморной дамы) держали караул[717].

Отступление:

Как обманули Папу, или «Купил я статуу марморную Венуса, старинная»

Так писал Петру I в 1719 г. из Рима его агент в Италии Юрий Кологривов, который занимался закупками «мармуров» для царских садов и дворцов. Кологривов приобрел эту античную статую III в. до н. э., найденную в окрестностях Рима буквально накануне и всего лишь за 196 ефимков. Кологривов увел шедевр из-под носа одного из местных «охотников» – влиятельных любителей древностей, и надеялся контрабандой вывезти шедевр из Рима, но замысел его не удался – такие находки по закону принадлежали Папскому государству, и на статую тотчас наложили арест. По просьбе Кологривова в дело вмешались русский агент в Италии Савва Рагузинский, канцлер Г.И. Головкин и даже сам Петр I. Началась переписка с влиятельными кардиналами Оттобони и Альбани. В конце концов папа Клемент XI решил, в виде исключения, подарить статую, после надлежащей реставрации, русскому царю. При этом Ватикан надеялся, что Петр сделает ответный жест доброй воли и поможет вывезти из лютеранской Швеции в Рим мощи почитаемой католиками Святой Бригитты[718]. Это пожелание, настойчиво повторяемое в письмах официальных лиц Престола, впоследствии породило легенду об «обмене» Венеры на мощи святой Бригитты, якобы захваченные Петром в монастыре в Пирита под Ревелем. На самом деле монастырь святой Бригитты в Пирита был разрушен русскими еще в 1577 г., а мощи находились в шведском городе Вадстенде. Надежды Ватикана на обмен строились на том, что при заключении мира со Швецией Петр может получить «ненужные» «богомерзким лютеранам» мощи католической святой и затем передаст их Риму. Петр, канцлер Головкин, Рагузинский и другие охотно обещали Риму содействовать возвращению мощей в лоно католической церкви. Но обещания эти оказались лживыми – получив весной 1721 г. «Венус», Петр даже не упомянул о мощах в инструкциях Я.В. Брюсу и А.И. Остерману, которые вели со шведами переговоры о мире в Ништадте. Поняв обман, Рим прекратил переписку с русскими.

Венеру установили в галерее Летнего сада, после смерти Петра перенесли в Грот, где она и простояла до 1801 г. Потом «Венус антик» оказалась в Таврическом дворце, благодаря чему и приобрела свое современное название: «Венера Таврическая». В 1827 г. ее реставрировал в Академии художеств В.И. Демут-Малиновский. Реставрация, как тогда было принято, больше походила на переделку: русский скульптор приделал богине новые руки, «подражая стилю столь превосходной и древней статуи», и что-то «переставил в ногах лучшим образом»[719]. И только в 1850 г. она оказалась в Эрмитаже, где ее лишили приделанных Демут-Малиновским рук…

Вернемся в петровский «Огород». Думаю, что на аллеях уже тогда стояли скамейки. Весной 1723 г. Петр заказал для Петергофа «по мадели сто скамей деревянных столярною работою немедленно»[720]. За 1719 г. известен документ об оплате «за покупные для оковки двух колясок, которые делаютца на трех колесах для гуляния в саду Царского величества»[721]. Речь идет о «маленькой колясочке, что в огороде ездят» или «огородных линеях», запряженных «маленькими» или «эзельскими лошадками» типа пони. Запись о таких прогулках Петра в Петергофе в 1720–1721 гг. и Екатерины I в Летнем саду встречается в Походных журналах Петра и приходо-расходной книге за 1725 г.[722] Из документа 1719 г. нам известно о существовании и портшеза – распарившуюся в бане Екатерину «несли из мыльни в ручной карете»[723].

Летний сад

Аромат роскошных цветников Летнего сада образовывал, вероятно, восхительную гармонию с шорохом струй многочисленных фонтанов, украшенных свинцовыми вызолоченными фигурами. Бассейны фонтанов делались из камня, выстилались свинцом и снаружи оформлялись «цветным камнем»[724] (мрамором или песчаником). Во Втором Летнем саду (он также назывался «Другой огород»), располагавшемся южнее главного, Первого, был сделан лабиринт с фонтанами на темы басен Эзопа (в популярном тогда переложении Лафонтена), которые Петр хорошо знал и ценил за афористичную мудрость. Скульптурные группы на «фабулы из Езоповых притчей» были заказаны в 1724 г. Б.К. Растрелли. В ней упомянуты знакомые нам с детства (уже по переложениям И. Крылова) басни: «Журавль с волком… Ворон с лисицей… Волк [и со агнцем] одет в овечей одежде» и еще 29 композиций, включая «Гору и мышь, в которой будет сто штук», «Птица лунь с двемя лягушками» и т. д.[725] Возможно, любимый детьми памятник «дедушке Крылову» был поставлен в середине XIX в. именно в Летнем саду в память об этих фонтанах.

В сентябре 1725 г. императрица Екатерина I распорядилась резчику Пино «зделать фантану, в которой будет собачка „Фаворитка” с утками розных родов, подобно петергофской»[726]. Это тот самый забавный «фабольный фонтан», который чудом сохранился в Петергофе до сих пор. При Екатерине возле фонтана виднелась железная табличка с надписью: «Собачка „Фаворитка” гоняется за утками на воде; тогда утки сказали ей тако: «Ты напрасно мучаешься, ты силу имеешь нас гнать, только не имеешь силы поймать». Прелесть фонтана состояла не только в трогательной композиции: собачка носится по кругу за уточками, но и в затейном мастерстве Земцова, Пино, фонтанного мастера Суалема и механика Ферстера. Собачка и уточки были сделаны из липы (Пино для этого получал в сентябре 1725 г. толстые доски[727]), нарядно раскрашены. Позже их заменили на медные, полые. Но фокус состоял в том, что водяная турбина на дне бассейна вращала уточек, которые, благодаря хитрому устройству, не только пускали из клюва воду, но крякали, а бегущая за ними собачка лаяла. В 1729 г. фонтан был закончен: «К фонтане Фаворитке на басейн каменною работою зделаны под деревом намощен, и машина внутрь внесена, и оной басейн свинцом выс[т]лан»[728].

На зиму «для накрывания фантанов и фабулов к зимнему времени» отпускали 800 штук рогож и циновок. Так было в 1725 г. Одновременно было закуплено 300 брусков, что позволяет подозревать об изготовлении подобных современным будок, обшитых циновками и рогожами, в которых переживали зиму статуи и бюсты[729].

Посетитель петровского «Огорода» при желании мог войти через металлические вызолоченные ворота в таинственную темноту Грота – он был украшен разноцветными мрамором, раковинами тропических морей. Этот Грот (стоял на месте современного Кофейного домика) – одно из грандиозных начинаний Петра, предмет его постоянных забот на протяжении многих лет. Грот в Летнем саду, как Стрельну или Кунсткамеру, строили, сменяя друг друга, Леблон, Маттарнови, Микетти, Земцов. Грот состоял из трех залов, в центре главного стоял фонтан с позолоченной фигурой Нептуна на четверке морских коней, «токмо одни переды, а не целые кони»[730], что и понятно – ведь кони были морские.

Возможно, это были те самые «2 морские лошади», которые вместе с «2 богами морскими», «6 морскими нимфами» и «1 царем с вилами» (т. е. Нептуном) были выгружены с корабля «Депрингер», прибывшим в Петербург из Голландии летом 1719 г.[731] Возле Грота и внутри его в нишах парами (всего 12) стояли свинцовые вызолоченные статуи. В Гроте также был водяной орган[732]. Такой водяной орган, или «егерская шутка», был сделан и для Петергофа. «Во время игры органа вода приводила в движение деревянные раскрашенные скульптуры егеря, трубящего в рог, сатиров, играющих на флейтах, собак, с лаем преследующих оленя, и двенадцать певчих птиц. Звуки в фигурах «егерской штуки» воспроизводились с помощью мехов»[733]. Возможно, там же были и другие «водяные курьезы», например так называемый клокшпиль – устройство с хрустальными колокольчиками, которые звенели под воздействием струй воды.

Вообще в истории Грота много неясного. Возможно, «бог с вилами» был установлен где-то в другом месте, так как за 1719 г. сохранился документ, согласно которому в Гроте все фигуры были алебастровые[734], а в указе 1724 г. предписывалось «по чертежу в Грот Летнего дому Его императорского величества вместо гипсовых фигур свинцовые Нептунос, четыре машкоры зделась тем фигурам мадели, вылить и вычистить» французскому мастеру Ф. Вассу[735].

Грот в Летнем саду. Чертеж Земцова.

На одной из площадок размещался Менажерий, т. е. зверинец, под ведением Симона Шталя. На самом деле, здесь был скорее птичник, чем зверинец, и, как в Версале, можно было увидеть экзотических красочных птиц. Всего там жили около тысячи птиц (в 1728 г. – 1066), чей гомон и пенье, вероятно, были слышны издали. Часть из них перелетала с ветки на ветку дерева, стоявшего в огромной проволочной клетке. Первейшей птицей менажерия считался попугай «какадуа», живший в компании с тремя десятками «кинареек». Можно было там увидеть уважаемых всеми правителями орлов и множество других птиц[736]. Из зверей Берхгольц в 1721 г. видел синюю лисицу, несколько соболей и, вероятно, дикообраза[737].

Непременной частью каждого сада была оранжерея. Это было довольно сложное техническое сооружение, отапливаемое теплым воздухом, в ней росли самые экзотические растения, которые плодоносили в самые лютые морозы. Несомненно, нужно было высокое искусство садовника, чтобы 1 января 1724 г. поднести государыне Екатерине созревшие яблоки, а 6 мая – «огурцов свежих блюдо»[738].

Сложной технической проблемой оказалась подача воды для фонтанов Летнего сада. При жизни Петра ее так, в сущности, и не решили. Вначале было решено использовать водовзводное колесо, построить которое царь в 1705 г. поручил архитектору Ивану Матвееву[739]. Следовательно, первые фонтаны в Летнем должны относиться к этому времени. Но найти эффективный способ подъема воды, как и в Петергофе, долго не удавалось. В 1717 г. Петр, обеспокоенный этими неудачами, писал Меншикову из Голландии: «Я сыскал машины и пришлю, что огнем воду гонит, которыя всех протчих лутчее и неубыточны»[740]. Скорее всего, это была паровая водоподъемная машина по типу машины Т. Севери 1698 г., не имевшая обратного хода поршня. Мастер Жан Питли привез ее из Лондона в 1718 г., но его постигла неудача, и он стал проситься домой[741]. Надежды Петра на первую в России паровую машину не оправдались. Приходилось применять прежние примитивные, водовзводные «фантанные (или «водовзводные») колеса», которые с помощью ходивших по кругу лошадей, а иногда и людей[742], поднимали воду из Фонтанки (Фонтанной речки), выливали ее в специальный резервуар на «водовзводной башне».

В 1719 г. Трезини получил задание построить мазанковую башню[743], потом возвели еще одну – известно, что в 1729 г. ее оббивали досками. А уже с этих башен вода текла по свинцовым и чугунным трубам олонецкого и уральского производства в фонтаны. Долгое время не удавалось подвести к саду и эффективный водовзводный канал, который бы обеспечивал подъем воды за счет разности высот. Неудачно начали строить канал от Невского монастыря, потом взялись за другую идею. В 1724 г. был закончен упомянутый выше канал, начинавшийся от Литейного проспекта и шедший под углом к Фонтанке. Канал копал Тарас Самойлов по направлению «к новому фонтану». Расчет строился на том, что сооружение это усилит напор невской воды, втекающей из Большой Невы в узкое ложе канала (такой напор хорошо виден под нынешним Прачечным мостом, где начинается Фонтанка), и благодаря ему воду эту можно будет подать на фонтаны[744]. Но и здесь строителей ждала неудача – напора воды не было, а канал стал разрушаться, в 1727 г. где-то там была построена какая-то особая «новая машина для прибавления воды», но потом дело с каналом заглохло[745]. Память о нем – «косая» улица Оружейника Федорова. Лишь когда прокопали многокилометровый канал от Лигово и оттуда вода пошла самотеком в водосборные бассейны (в районе современной Бассейной улицы), проблема обеспечения фонтанов Летнего сада была наконец-то решена – эти бассейны, находившиеся выше Летнего сада, обеспечили нужный напор воды в фонтанах.

При строительстве Летнего сада Петр и его помощники исходили из принятых тогда в Европе, и особенно в Голландии, идей создания некоего искусственного «парадиза», подобия небесного рая на земле, где ничто не оскорбляло взор человека, где все заставляло посетителя, оказавшегося в окружении фонтанов, деревьев, райских птиц, запахов и ощущений забывать о суете несовершенного мира, раскинувшегося за оградой сада. Чтобы люди еще и постигали новые, полезные знания, статуи и фонтаны в саду были снабжены табличками с пояснениями сюжетов изваянных сцен и описанием «персон» богов и героев. Кстати говоря, в отличие от других парков мира, идея оснастить скульптуру пояснительными табличками воплощается в Летнем саду до наших дней и, несомненно, приносит ту же пользу, что и три века назад: ведь люди в своей массе слабо разбираются в античности и ее образах.

Впрочем, как вспоминает Ф.В. Берхгольц, с наслаждением гулявший по аллеям Сада июньским вечером 1721 г., эта гармония нежных звуков, запахов и полезных знаний была резко нарушена отвратительной вонью от ушата грубой, крепкой водки, который носили по аллеям гвардейцы и насильно, именем государя, заставляли каждого встречного выпивать до дна огромную чашу. У опорожнившего чашу тотчас возникала потребность либо срочно бежать в какой-нибудь укромный боскет, либо, не любуясь более природой, спешить к столам с закусками. И уже «прежнего приятного запаха от деревьев как не бывало, и воздух был там сильно заражен винным испарением»[746]. В день, когда там был Берхгольц, они были накрыты на площадках сада – Шкиперской, Архиерейской и Дамской. Названия их говорили сами за себя. На первой собирались покурить пипку – глиняную голландскую трубку – моряки во главе со шкипером Петром Михайловым; на второй – выпить рюмочку-другую большие грешники – иерархи русской церкви; на третью приходила императрица с дамами. В праздник в Летнем Саду везде была иллюминация: на галереях стояли пирамиды из свечей, а вдоль аллей на ветвях деревьев зажигали бесчисленное множество китайских фонариков. Все празднества заканчивалось фейерверком и салютом. В дождливую погоду торжества в Летнем саду проходили в трех упомянутых выше крытых галереях, построенных вдоль Невы и соединенных с берегом лестницей с причалом, к которому подходили мелкие суда. Да и в хорошую погоду здесь стояли столы, а главное – тут устраивались танцы. 30 июня 1720 г. А.М. Девьер писал Меншикову как отмечался день Полтавского юбилея: «Его царское величество и все знатнейшия персоны кушали в галдерее, что в рощице на берегу реки против лугу, и потому гуляли аж заполночь в саду и был фейверок». Театр фейерверка – огромная горящая огнями композиция – размещался напротив галереи на стоящих на Неве барках[747], а, возможно, и на плотах. Когда праздновался юбилей свадьбы Петра и Екатерины в феврале 1720 г., то празднество проходило неподалеку, в Почтовом доме, и фейерверк был устроен на льду Невы[748].

В начале 1725 г. за несколько недель Михаил Земцов построил у самой Невы (берег специально подсыпали, чтобы было место для стройки) деревянную «Залу славных торжествований». Живописные плафоны писали вместе Л. Каравакк и Б. Тарсис. Стены были украшены картинами на темы побед русского оружия. До наших дней дошли несколько картин из зала: «Куликовская битва» А. Никитина, «Гангутское сражение» Ивана Одольского и «Куликовская битва» А. Матвеева[749].

Зала была задумана еще Петром I. В ней он хотел отпраздновать свадьбу своей старшей дочери Анны с голштинским герцогом Карлом Фридрихом, который до этого уже несколько лет жил в Петербурге в качестве жениха одной из дочерей Петра. Царь долго колебался, не знал, на какой из своих любимых дочек сделать выбор. Наконец осенью 1724 г. император решился, понуждаемый к этому острыми политическими соображениями[750], и указал герцогу на Анну. Император до свадьбы дочери не дожил, умер 28 января 1725 г., а свадьбу сыграла Екатерина I в том самом зале на берегу Невы 21 мая. Впервые в Летний сад были «пущены для гуляния… все простые разных чинов люди…».

Портрет героини на фоне города:

Анна, дочь моряка

Как известно, брак Петра I и Екатерины был долго не освящен церковью. И вот когда в 1712 г. царь решил узаконить свой сердечный союз с Екатериной, то присутствовавшие на церемонии венчания в церкви увидели любопытную картину. Жених и невеста шли вокруг аналоя, а за ними, держась за юбку матери, неуклюже топали две маленькие прелестные девочки. Одной было четыре, другой – три года отроду. Так были признаны, узаконены Анна и Елизавета – любимые дочери Петра. Конечно, мстительная и жестокая народная память всей этой истории не забыла, и много лет спустя, когда Елизавета Петровна стала императрицей, каждое второе дело в Тайной канцелярии начиналось с доноса на людей, осуждавших дочь Петра, родившуюся, как тогда говорили, «в блудстве». Но Петру, как и в других делах, было наплевать на мнение народа, для которого он всегда держал наготове толстую палку. Девочки росли в уютных петербургских дворцах, окруженные любовью и лаской родителей. Иностранцы, бывавшие при дворе в начале 1720-х гг., поражались необыкновенной красоте подросших царевен.

Темноглазая и темноволосая Анна отличалась от блондинки Елизаветы не только внешностью, но и нравом. Анна была умнее, спокойнее, рассудительнее сестры, ее застенчивость всем бросалась в глаза. Как пишет современник, во время христосования на Пасху при дворе произошла забавная заминка. Когда знатный иностранный гость захотел поцеловать 14-летнюю Анну, то она страшно смутилась, покраснела, тогда как младшая Елизавета «тотчас же подставила свой розовый ротик для поцелуя». Девушки в царской семье – разменная политическая монета, их выдают замуж за границу, чтобы иметь с этого политический капитал. Петр это понимал, но, жалея любимых дочерей, тянул и тянул, вызывая недоумение дипломатов. Да и девочки, как пишет французский посол, «тотчас принимались плакать, как только с ними заговаривали о замужестве». Все это – верный признак счастливой, не терпящей разлуки семьи. Думаю, что именно поэтому погибли взрослые дочери вместе с Николаем II и Александрой Федоровной в Ипатьевском подвале Екатеринбурга. Им, видно, было трудно оставить свой родной дом. Но Петр в 1724 г. решился и выдал Анну за голштинского герцога Карла-Фридриха. После свадьбы 1725 г. молодожены жили при дворе Екатерины I, но как только она умерла весной 1727 г., жадный и ревнивый до власти Меншиков буквально «вытолкал» дочь Петра и ее мужа в Голштинию.

Жизнь Анны в Киле не сложилась. Муж оказался никудышным, склонным к гульбе и пьянству. Одиночество стало уделом герцогини. Она писала жалобные письма домой и как-то раз, передавая одно из них капитану русского фрегата, не могла удержаться от слез. В феврале 1728 г. у Анны родился сын, будущий император Петр III, и на десятый день после родов 20-летняя герцогиня умерла. Перед смертью она просила об одном – похоронить ее возле «батюшки и матушки». За ее телом пришли русские военные корабли, и под сенью андреевского флага любимая дочь Петра пустилась в последнее плавание домой, в Петербург. Ее похоронили в Петропавловском соборе 12 ноября 1728 г. Гроб Анны перевезли через Неву на галере, длинные полотнища крепа свисали с бортов, полоскались в невской воде. Прощаться с дочерью Петра пришли корабельные мастера, офицеры, моряки, словом – верные товарищи и сослуживцы русского вице-адмирала Петра Михайлова.

Московская, да не родная сторона

Эта часть Петербурга начиналась за Фонтанкой и отчасти представляла собой, как бы теперь сказали, «промышленную зону». Вверх по Неве от Летнего сада огненное зарево и звон металла обозначали построенный не позже 1712 г. Литейный двор[751]. По некоторым данным, его строили уже в 1711 г.[752] Внешне Литейный двор был похож на другие постройки петровского Петербурга: мазанковое здание с высокой башней, шпилем, на котором вывешивали гюйс. Вокруг Литейного двора располагались лафетные и иные артиллерийские мастерские, склады материалов и цейхауз артиллерийского ведомства. Возле Литейного двора находилась Литейная слобода, в которой поселили около трех сотен мастеровых – переселенцев из московского Пушечного двора, а также из Тулы и других железоделательных мест. Возможно, где-то поблизости жили и около сотни шведских военнопленных, работавших на Литейном дворе кузнецами, плотниками и чернорабочими[753].

Идею образование слободы нужно отнести к 1709 г., когда Петр после победы при Полтаве уверенно писал в Москву Якову Брюсу: «Здесь всем делам заводится начало, где и ваша артиллерия имеет быть»[754]. Это стало сигналом к переселению в Петербург пушечных мастеров, литейщиков, слесарей-оружейников и всего артиллерийского ведомства – Главной артиллерии (или Артиллерийской канцелярии). Место это вскоре стали называть «Литейной слободой», или попросту – «Литейной». Не позже 1714 г. от Невы была пробита просека, названная Литейной просекой (потом – улицей, проспектом). Литейный проспект, доходивший до Большой Прешпективной дороги (Невского проспекта), связал улицы, которые прокладывали параллельно Неве. Речь идет о Первой Береговой (позже – Шпалерной), Захарьевской, Сергиевской (Чайковского), Пантелеймоновской (Пестеля) и Кирочной. Вся эта местность, в противоположность Адмиралтейскому острову (Немецкая слобода) называлась Русской слободой. Неподалеку от Литейного двора, особняком от всей петровской знати, в своем каменном доме поселился начальник русской артиллерии генерал-фельдцейхмейстер граф Я.В. Брюс.

Портрет героя на фоне города:

Яков Брюс, или Секрет «живой» и «мертвой» воды

Имя Брюса в русской истории окружено легендами – современники его считали колдуном, чернокнижником. Да, Брюс был непонятен толпе, как и его знаменитый «Брюсов календарь». Яков Брюс с увлечением делал химические опыты, наблюдал по ночам звезды на небе и был знаменит как один из самых ученых людей России. Выходец из шотландского королевского рода, он родился и всю жизнь прожил в России, но нес в себе гений своего удивительного народа, давшего миру легион блестящих мыслителей, ученых, изобретателей и мастеров. С самого начала своей службы у молодого царя артиллерист Брюс выделялся среди других сподвижников Петра умом, знаниями и степенностью. А царь любил таких людей. Нет, Брюс не был царским фаворитом, но Петр, всегда палимый жаждой знаний, пытливый и неуемный экспериментатор, мог часами беседовать с Брюсом о машинах, о загадках Вселенной. Это вместе с Брюсом русский самодержец однажды вскрыл гробницу святого в новгородском Софийском соборе, чтобы изучить физические причины многовековой сохранности мощей, и рассуждал о всемоществе Творца. Но самой главной и самой большой любовью и Брюса, и Петра была артиллерия.

Дом Брюса стоял рядом с Литейным двором, где днем и ночью лили пушки. Это была вотчина Брюса, и он привык к шуму и грохоту литейной и кузницы, как привык к шуму и грохоту своих пушек на поле боя. Он был героем Северной войны, и благодаря ему в России была создана одна из лучших в мире артиллерий. Она началась, как все помнят, с колоколов, которые безбожник Брюс, назначенный воеводой в Новгороде, по указу Петра безжалостно обдирал с колоколен русских церквей и бесстрашно плавил из них пушки войны. Победы при Лесной и Полтаве были одержаны во многом благодаря действиям артиллерии, которой Брюс командовал, за что и получил высший орден Андрея Первозванного.

Как и другие сподвижники Петра I, он был и дипломатом. Вспомним, что именно его подпись стоит первой под Ништадтским мирным договором 1721 г., по которому Ингерманландия навечно отошла к России. Брюса не терзало честолюбие, он держался в стороне от ожесточенной придворной борьбы за власть и привилегии. О личной жизни Брюса мы знаем очень мало. Суеверные люди обходили его дом стороной. Спокойный и уравновешенный он вызывал у окружающих уважение и страх. Брюс не был склонен к откровенности и вел весьма замкнутую жизнь. Кажется, что любимым занятием Брюса была наука, от которой его постоянно отрывали поручения царя.

После смерти Петра I он попросился в отставку и до самой своей кончины жил в подмосковном имении Глинки, где предавался научным опытам и размышлениям вдали от бурь и страстей политики. Там у него был великолепный кабинет, состоявший из ценнейших физических и астрономических приборов, собрание редкостей, монет и медалей, а также библиотека, которая потом вошла в собрание Библиотеки Академии наук. Это не просто коллекция манускриптов по астрономии, математике, физике, а рабочее собрание книг, которые до сих пор хранят на своих страницах пометки их владельца.

Брюса подозревали в сговоре с дьяволом, думали, что он избрел элексир жизни, «мертвую» и «живую воду». Но русский шотландец Брюс был, скорее всего, неверующим и неверящим никому человеком. За долгую свою жизнь он познал цену преходящей земной славе, суете, и у него на сей счет не было никаких иллюзий. Недаром на его гербе стоял краткий и совсем не оптимистичный девиз «FUIMUS» – «Мы были».

Чуть дальше от невского берега, ближе к Фонтанке, там, где теперь находится Соляной городок, стоял вначале Запасный дворец, в котором, по старой московской традиции, хранили продовольственные запасы для дворцовых потребностей. Потом на этом месте была построена Невская (Партикулярная) верфь, указ о создании которой появился в 1718 г., хотя, судя по переписке Петра с Черкасским в 1716 г., проблема строительства осложнялась переносом с этого места Запасного дворца[755]. На Невской верфи строили мелкие парусные суда по чертежам, утвержденным самим царем. В литературе существует мнение, что архитектором ее является Трезини[756], однако сохранился указ от января 1720 г. о строении плотниками «партикулярной верфи по абрису архитекта Матерновия (он уже умер в 1719 г. – Е. А.), что есть назначено на чертеже зделать два анбара, да голиник, и на воротах спиц и две каменные кузницы обрешетить под черепицу»[757]. Суда, которые тут строили, предназначались для плавания жителей под парусом по Неве и ее протокам. Как известно, Петр особым указом раздал казенные мелкие суда горожанам, и, таким образом, одним росчерком пера создал «Невский флот», который и должны были пополнять кораблестроители с Партикулярной верфи. Рядом в честь побед русского флота над морскими силами шведов при Гангуте и Гренгаме, происшедшими в один день – 27 июля (соответственно – 1714 и 1719 г., была построена в 1722 г. Пантелеймоновская церковь.

Здесь нужно коснуться проблемы моста через Фонтанку. Как известно, в литературе считается, что первым был наплавной Аничков мост, построенный в 1715 г. и позднее, в 1721 г., перестроенный ван Болесом в подъемный. Однако на шведском плане сентября 1706 г., названном «Чертеж дороги от С. Петербурга до Выборга», через будущую Фонтанку между современными Прачечным и Сампсониевским мостом отчетливо виден неизвестный мост, от которого в сторону села Спасского (место Смольного монастыря) отмечена дорога[758]. Как справедливо заметила в своей диссертации Т.А. Базарова, дорога эта видна еще на шведской карте 1698 г.[759] Однако на этой карте дорога обрывается на левом берегу Безымянного ерика, и моста на реке не видно. Все это позволяет предположить, что с началом строительства Петербурга, не позднее осени 1706 г., именно здесь был построен первый мост (понтонный, или, как тогда писали, «плавной») через Фонтанку.

Еще дальше по Фонтанке на Московской стороне строился упомянутый выше Итальянский дворец Екатерины Алексеевны. Регулированием застройки Московской части Петр занялся в марте 1716 г., отвечая на запрос начальника Городовой канцелярии А.М. Черкасского по поводу планов застройки этих мест. Во-первых, возле Литейного двора царь запретил строиться кому попало и счел эти места «удобными под ремесленных людей». Тут, собственно, и раньше начали селиться работные с Литейного двора. Во-вторых, Петр вообще запретил селиться кому-либо (кроме мастеровых и солдат) выше от Литейного по Неве. К этому времени «чума переселений» полностью овладела царем, и он на все вопросы об устройстве людей на Московской стороне отвечал: «Не ставить там никому ничего, а отводить на Васильевском острову» или «Велеть итить на Васильевской остров, разве кто скаску даст, что он на Васильевском острове станет строитца и тот двор (на Московской. – Е. А.) за загородной употребит»[760].

Если бы мы прошли за тогдашний мазанковый Литейный двор с его Амбаром, в котором стояли литейные печи (в камне его перестроили в 1730-х гг.)[761], то увидели (вдоль современной Шпалерной) как бы продолжение Дворцовой набережной. Здесь образовалась Верхняя, или Литейная, набережная[762], вдоль которой жили родственники царя и знатные персоны: сестра Петра I, царевна Наталья Алексеевна, царевич Алексей Петрович, его учитель Вяземский, вдовствующие царицы Прасковья Федоровна и Марфа Матвеевна. Любопытно, что в Петербурге Петр селил всех так, как хотел, как ему было удобнее: приятелей поближе, а родственников и их приближенных – подальше, чтобы меньше видеть… Правда было одно исключение.

Портрет героини на фоне города:

Царевна Наталья и другие женщины Романовы

20 апреля 1708 г. в истории Петербурга произошло событие, на которое мало кто обращает теперь внимание. В этот день на новгородской дороге Петр встречал свою «фамилию» – семью. Речь не идет о жене царя Екатерине и детях от нее. Тогда Екатерина еще не причислялась к царской семье. «Фамилией» Петра были Романовы – один мужчина – 18-летний царевич Алексей и восемь женщин: единокровные сестры – 45летняя Феодосья, 48-летняя Мария Алексеевны; две снохи – вдовы братьев Петра Великого – вдова царя Федора 41-летняя Марфа Матвеевна и вдова царя Ивана 43-летняя Прасковья Федоровна (она взяла с собой в дальнюю поездку трех своих дочерей-царевен: 16-летнюю Екатерину, 15-летнюю Анну Ивановну, будущую императрицу, и 14-летнюю Прасковью).

Но самым дорогим и желанным для Петра человеком в этой женской ораве была младшая сестра Наталья. Почти ровестница брата (родилась 22 августа 1673 г.), она воспитывалась вместе с ним и была непохожа на своих родственниц, для которых и эта поездка на край света из обжитой Москвы, и все, что делал братец, вызывало ужас и неприятие. Наталья выросла другим человеком. Ее можно было видеть с царем и на балу в Немецкой слободе, и на воронежской верфи при спуске корабля.

Из всей семьи Романовых одна Наталья с радостью приняла новые европейские привычки, одежды, развлечения. Наталья не ушла в монастырь, как делали сестры царя, а свободно жила, как тогда говорили, «открытым домом», принимая гостей, устраивая спектакли и балы. О доме царевны Натальи в Москве говорили как об островке нового, европейского быта. Известен был всем и придворный театр – зрелище дивное и редкое в тогдашней России. Его создателем и режиссером была Наталья. Сохранился портрет царевны Натальи Алексеевны. На нем мы видим статную черноглазую женщину с большим носом, круглым подбородком и высокой – по моде – прической из светлых волос. Нет, она не была красавицей, она была умницей, и Петр очень любил ее. Эта женщина была, пожалуй, единственным существом, которое связывало царя с его московским прошлым, которое навсегда осталось за порогом его нового дома в Петербурге и о котором царь не любил вспоминать. Наталью же он был готов видеть всегда. И вот в тот апрельский день на новгородской дороге он обнял ее первой, поцеловал царевича и царевен, а потом повез их всех к невской пристани. Русские царевны и царицы увидели широкую, серую Неву, которая быстро несла свои воды к морю. Она была так непохожа на светлые, теплые речки Подмосковья…

Не по своей воле приехали сюда Романовы. Их выписал из Москвы грозный братец. Он как-то сказал, что приучит свою семью к воде, и решил с этим не тянуть. В Шлиссельбурге, под гром крепостных пушек, он посадил их на яхту и поднял парус. Когда показался Петербург, сестры, уже порядком укачавшиеся на волне, ничего, в сущности, и не увидели – город еще жался к земле вокруг низкой крепости и не производил впечатления «парадиза». Но в суждениях родни Петр не нуждался, он с гордостью водил сестер и снох по первым петербургским улицам, а потом, вспомнив о своем зароке, посадил их на буер и направил его в открытое море – катал их вокруг Кронштадта.

Но экскурсии продолжались недолго, пришла депеша – шведы перешли Березину, и война вступила в решающую фазу. Петр поспешил к своей славе полтавского героя. Но вся история с прибытием сестер на берега Невы была важной и символичной. Отныне Романовы были переселены на невские берега, ибо царской родне положено жить в столице. Наталья зажила здесь как одна из первых русских светских дам, а ее театр стал первым театром нашего города, и его посещал сам царь. Наталья умерла в 1716 г., когда Петр был за границей, и тело ее не хоронили до возвращения царя – он хотел проститься с любимой сестрой. Она была похоронена не в Москве, а в Александро-Невском монастыре. Это погребение на новом месте дорогого Петру человека стало еще одним якорем, которым привязывал Петр себя и Россию к невской земле.

После смерти Натальи в 1716 г. ее дворец был передан Канцелярии городовых дел, которая разместила в нем свои мастерские. Здесь же, в Песках, согласно отчету 1724 г. Доменико Трезини, было начато в 1711 г. строение каменных палат Александра Кикина[763]. Это был один из ближайших сподвижников и доверенных лиц Петра. Царь ласково называл его «Дедушкой» и во всем доверял ему. Из дела царевича Алексея стало ясно, что Кикин – один из тех, кто втайне ненавидит Петра и его реформы. Кикин попал в опалу и был казнен в 1718 г. Его палаты были конфискованы в казну, а потом заняты под коллекции Кунсткамеры.

Тяга людей к этим местам объясняется тем, что здесь берег Невы выше, он постепенно становится – ближе к бывшему Спасскому погосту – сухим, песчаным (отчего и позднее название этого района – Пески), а поэтому более пригодным для жизни и недоступным для наводнений. Как писал иностранный путешественник, члены императорской семьи жили здесь «из-за прекрасного местоположения и здорового воздуха»[764].

Неподалеку от этих мест в своей слободе, названной Преображенской, стала селиться гвардия. Застройка началась с 1719 г. Тогда были возведены центр слободы – полковой двор, а также избы для солдат и полковых складов. В 1722 г. там же был построен Преображенский лазарет[765].

Приют лукавого пастыря, или Первая святыня юного града

За изгибом Невы, на левом берегу, мы, может быть, рассмотрели бы золотой крест колокольни и золоченый церковный купол. Это был Александро-Невский монастырь. Он был заложен в 1710 г. на месте деревни Вихтула. Забавно, что по-русски деревню переиначили в «Викторы». Это «героическое» название, наверное, и навело Петра и его окружение на мысль, что именно здесь и было место виктории Александра Невского над шведами. В 1710 г., по возвращении царя после Полтавской победы, было решено основать монастырь. Строительство его по тем временам было важным церковным и политическим событием. Монастырь стал первой святыней нового города. Позже, в 1724 г., перевезли из Владимира предполагаемый прах Александра Невского. В присутствии царя только что назначенный архимандрит монастыря Феодосий освятил место и водрузил крест. Это был его славный день…

Вид Александро-Невского монастыря

Портрет героя на фоне города:

Феодосий Яновский, или Смерть в замурованной камере

Значение обители было подчеркнуто тем, что в день ее основания сам Петр I приехал к устью речки Черной, названной вскоре Монастыркой. Царь присутствовал при молебне по случаю закладки нового монастыря во имя «Живоначальной Троицы и святаго Благовернаго великаго князя Александра Невского». Политический и религиозный смысл этого действа прост и понятен – на берегах Невы Россия оставалась навсегда, и это господство подкреплялось историей и церковью. Идею эту царю подал Феодосий Яновский, ставший архимандритом нового монастыря. Он больше всех суетился на торжестве у Монастырки, водружая на ее берегу закладной крест и показывая царь план новой обители.

Личность Феодосия не представляет собой особой загадки. Выходец из Польши, он слыл чужаком в среде московского духовенства. Так было со многими учеными украинцами и поляками, без церковных знаний которых в России все-таки обойтись не могли. Но Феодосий прославился не ученостью – его имени нет в знаменитом «Словаре писателей духовного чина» митрополита Евгения, его не упоминает Е. Поселянин в своей книге «Русская церковь и русские подвижники 18-го века», хотя жизнь свою Феодосий закончил мученически. И правильно, что не упоминают среди праведников! Не за что!

Феодосий прославился тем, что в старину называли «пронырством» – подлым приспособленчеством, умением ставить и держать по ветру нос, извечной готовностью к предательству. Он выскочил наверх, затоптав своего благодетеля митрополита Новгородского Иова, в епархию которого входила Ижорская земля. Это тот самый митрополит, который освящал закладку Петропавловского собора на Заячьем острове весной 1703 г. и Кроншлота у Котлина весной 1704 г. Иов пригрел Феодосия, сделал его архимандритом знаменитого новгородского Хутынского монастыря, но Феодосий ловко втерся в доверие к царю Петру и сумел опорочить в царских глазах своего покровителя. Феодосий, поселившись в любимом Петром «парадизе» и основав Александро-Невский монастырь, фактически отделился от Новгорода, а потом занял и Новгородскую кафедру, перенеся ее с берегов Волхова на берег Невы.

Можно с уверенностью сказать, что не было ни одной моральной преграды, через которые не переступил бы Феодосий. Он был один из тех, кто стоял у истоков знаменитого синодального периода истории Русской православной церкви, окончательно превративший ее в идеологическую контору самодержавия, духовную обслугу светской власти. Феодосий отпускал Петру все тяжкие его грехи, в том числе сыноубийство – по некоторым сведениям, Феодосий стоял рядом с царем, когда тот посылал в Петропавловскую крепость надежных людей, чтобы под покровом тьмы убить несчастного царевича Алексея.

Феодосий был первым человеком в Синоде, он послушно и даже с энтузиазмом исполнял волю Петра, внося немыслимые для православных перемены в обряды русской церкви, превратив священника в доносчика, обязанного ради интересов госбезопасности раскрыть одно из священных таинств веры – таинство исповеди. Феодосий, настоящий инквизитор, был близким приятелем начальника Тайной канцелярии Петра Толстого и его заместителя генерала Ушакова. Они втроем и бражничали, и пытали в застенках Петропавловской крепости. Впрочем, Феодосий имел свою тюрьму в Александро-Невском монастыре. Здесь он часто решал судьбу несчастных, пытанных в застенке людей и писал об этом записки-резолюции на имя Толстого.

Такой пастырь вряд ли достоин упоминания, но уж очень необычной оказалась судьба основателя Александро-Невского монастыря. Как только умер Петр Великий, Феодосий, его ближайший сподвижник, публично обрушился на все, что сделал в России его повелитель, осудил и самого царя-реформатора. Это не было озарение или покаяние. Со смертью Петра кончился угнетавший Феодосия страх, и он стал отважно пинать мертвого льва. В этом проявилась его неистовая, злобная натура.

Императрица Екатерина I этой выходки влиятельному пастырю не простила, а вчерашние собутыльники Феодосия, Толстой и Ушаков, исполняя указ государыни, круто обошлись в застенке со своим бывшим приятелем. Феодосию, приговоренному «за оскорбление Ея императорского величества» к смертной казни, Екатерина все же оставила жизнь. Но что это была за жизнь! Феодосия постригли под именем Федоса и замуровали в подземную тюрьму архангельского Корельского монастыря, оставив вместо двери узкое окошко. Там, во тьме, холоде, грязи, собственных нечистотах, без покаяния и слова участия он прожил несколько месяцев, и никто не знает точно, когда оборвалась эта грешная жизнь – часовые лишь через несколько дней заметили, что Федос не берет хлеб и воду. Камеру вскрыли – Феодосий был мертв.

Строительство монастыря началось не в день его основания в 1710 г., а позже – примерно с 1712 г. Для этого Феодосий добился приписки к монастырю богатого Иверского монастыря с его вотчинами, откуда и пошли работные люди – монастырские крестьяне. Они-то и начали строить первые кельи «мазанками» и первую Благовещенскую деревянную церковь. Впрочем, кроме них к стройке привлекали наемных рабочих, в том числе из монастырских крестьян. Это особенно заметно к концу 1710-х гг., когда наемный труд применялся и на других стройках Петербурга[766].

Монастырские крестьяне проложили, как сказано в указе 1718 г., «по непроходимому на 600 сажен болоту» дорогу от монастыря в сторону «Прешпективной» – будущего Невского проспекта[767]. Раньше к монастырю ездили из центра по длинной и неудобной дороге вдоль берега. Историк монастыря С.Г. Рункевич считал, что иждивением монастыря и трудом его крестьян была построена вся «Прешпектива» от Адмиралтейства до монастыря. Но это стало результатом излишне простодушного прочтения им монастырской справки 1728 г., где сказано, что «от Александро-Невского монастыря к Адмиралтейству до борку прешпективная дорога застроена в 1712 г. по словесному бывшего… настоятеля Феодосия»[768]. На самом же деле – и в этом согласны большинство историков – две части будущего Невского (первая – от монастыря до будущей Знаменской (Восстания) площади и вторая – от Адмиралтейства до Знаменской) строились почти одновременно, но при этом они долго не были соединены в единую магистраль.

Начиная с 1712 г., иждивением монастыря строилась «прешпектива» от Александро-Невского монастыря до «борка» – места пересечения ее с Большой Новгородской дорогой, которая тогда шла по современной Лиговке и далее уходила (по современному Суворовскому) к Спасскому погосту (будущему Смольному). А с 1713 г. начали прокладку «Большой прешпективной» от Адмиралтейства. И только в 1760-х гг. обе части будущего Невского соединились. При этом Петр, по-видимому, был недоволен «дорожной самодеятельностью» архимандрита и в 1723 г., одновременно с благоустройством основной части Невского, предписал проложить от «соборной церкви (монастыря. – Е. А.) к Адмиралтейству дорогу прешпективно». Эта новая магистраль, спрямляющая изгиб (по современной Тележной и Гончарной) была названа «Новая проспектива», а монастырская дорога стала «Старой проспективой» (отсюда «Старый Невский»)[769].

Вид Федоровского корпуса Александро-Невского монастыря

Строительство монастырских зданий продолжалось, но не быстро. В 1715 г. Трезини составил план каменной застройки территории и начал стройку. Его сменил в 1720 г. архитектор Теодор Швертфегер, который взялся строить главный Троицкий собор монастыря, но допустил какие-то роковые технические ошибки, так что собор долго стоял незаконченный, а в 1755 г. был разобран. Лишь 35 лет спустя, в 1790 г., многострадальный храм был освящен.

Насельниками монастыря оказались, по воле Феодосия, люди не простые, а верные и надежные. В некотором смысле Александро-Невский монастырь стал «кузницей церковных кадров». Монахов, выученных Феодосием и Феофаном Прокоповичем, посылали в епархии, и там они занимали в церковном руководстве первые места. Так Феодосий продвигал наверх «своих» людей. Но самому Феодосию это уже не помогло.

Прогулка четвертая: на Васильевский

Светлейший князь и его светлейший дворец

До того момента, когда Васильевский остров был избран Петром I под строительство нового города, здесь было весьма пустынно, как писал современник, на Васильевском был преимущественно «дикий и густой лес». Строения скучивались ближе к Стрелке, где скрипели крыльями более десятка лесопильных мельниц.

Важные изменения произошли к 1710 г., когда был построен тот самый, видный иностранному путешественнику от Зимнего дома Петра «Дом князя». Это был великолепный дворец Меншикова, возведенный по проекту Д.М. Фонтана. В августе 1710 г. его первый этаж был готов, и дворец надолго стал местом устройства официальных торжеств и балов, центром жизни столицы. Недалеко от дворца стояли каменный дом гофмаршала Меншикова Ф.А. Соловьева, а также построенная предположительно в 1713 г. и освященная в ноябре 1714 г. мазанковая Воскресенская церковь, которая служила домовым храмом всесильного вельможи[770]. За парадным каменным дворцом стоял деревянный дворец Меншикова, перевезенный до 1710 г. с Городового острова. К нему вел канал от Невы. Далее был разбит великолепный сад с итальянской скульптурой и первой в городе каменной оранжереей, в которой вызревали тропические фрукты. Сад этот, по мнению визитера, считался «после царского обширнейшим и лучшим в Петербурге»[771].

Эта часть Васильевского острова оказалось в Петербурге самым теплым, прогреваемым солнцем местом, и здесь на укрытом боскетами грунте за короткое петербургское лето поспевали дыни[772]. Меншиков любил это место и последний раз обходил его буквально за несколько дней до своей ссылки в Сибирь. Сад выходил почти на набережную Малой Невы в районе современной Библиотеки Академии наук.

Вид дворца князя А.Д. Меншикова на Васильевском острове. А. Ростовцев. 1717

Портрет героя на фоне города:

Верный Алексаша, или Чуб девки Фортуны

Весной 1711 г. Петр собирался на войну с Турцией. Его томили скверные предчувствия, и, уезжая навстречу своей судьбе, Петр думал о детях, поручая их Меншикову и надеясь, что Данилыч не оставит их в беде. В эти годы Меншиков все чаще остается в Петербурге и исполняет многотрудные обязанности генерал-губернатора. Он по праву стоит первым в длинном ряду губернаторов Петербурга. Вокруг него кипела жизнь, а Меншиковский дворец блистал роскошью на фоне скромного жилища царя Петра. Жизненный путь Меншикова был удивителен. В его низкопородности никто не сомневался, это как раз про него известная присказка: «Из грязи да в князи». Бойкий сын конюха Алексашка как-то приглянулся молодому Петру, и тот сделал его денщиком, привязался к нему. Многие годы они не расставались, деля стол, дорогу и трудности. Петр называл его в письмах «Алексашею», «Mein Herzen-kind» – дитя моего сердца.

Так начал свою невероятную карьеру будущий генералиссимус. Природа щедро одарила неграмотного Алексашку. Важно то, что он оказался тем человеком, тип которого культивировал Петр: предан государю, отважен в бою, инициативен, любит море и корабли, неутомим в работе, стоек в беспрерывных попойках, покладист и необидчив.

Впрочем, этого мало для успешной карьеры, нужны яркие поступки. И вот при взятии шведской крепости Нотебург осенью 1702 г. Меншиков проявил себя как отчаянный смельчак, на глазах царя он лез в самый огонь. Так, на шпагу, как трофей, Меншиков взял свое первое кресло – стал комендантом этой крепости, переименованной в Шлиссельбург. Царь стал поручать ему другие дела, сделал Меншикова генерал-губернатором Петербурга. Быстрый, ловкий Меншиков уже тогда проявил те малосимпатичные черты, которые постепенно стали главными в характере светлейшего князя.

Выходец из низов, он искал людского признания посредством чинов, титулов и наград. Его одежду покрывал панцирь из орденов и бриллиантов, титул его был пышен и многосложен. Но не только гордыня сжигала Меншикова, он оказался редкостным даже для России стяжателем и казнокрадом. За свою жизнь во власти он скопил невероятные богатства. Но жажда стяжания, как жажда власти, неутолима, и остановиться вору уже невозможно. От эшафота его спасали особая любовь царя к Алексашке да умение Меншикова разом отдать в обычно пустую казну все, что он с таким рвением и тяготами наворовал. Помогала Меншикову и жена Петра, царица Екатерина – бывшая любовница Меншикова. Когда Петр умер, Меншиков отблагодарил свою «давнюю подругу сердца» – сделал ее императрицей Екатериной I в ночь смерти Петра Великого.

К этому времени светлейший заматерел, приосанился, казалось, он достиг всего, о чем может мечтать такой человек. Но не спалось Меншикову в его уютном дворце, честолюбие жгло его пуще прежнего. Сын конюха мечтал о короне. Нет, не для себя, для детей. Когда весной 1727 г. Екатерина умирала, он добился, чтобы невестой нового императора Петра II стала дочь светлейшего, Маша. Все шло прекрасно – он стал генералиссимусом, а юного императора поселили в доме будущего тестя. Словом, до престола Романовых оставалось чуть-чуть… Счастье было так близко! Но нет, не получилось!

А.Д. Меншиков

Меншиков заболел, и его свергли. В те времена был популярен образ Фортуны – богини удачи, счастья, судьбы в виде быстроногой девицы с длинными и пышными волосами, но гладким, как биллиардный шар, затылком. Если хочешь быть счастливым, нужно было ловко схватить Фортуну за кудри. Промедлил – и рука скользит по лысому затылку, уже не догонишь Фортуну, не изменишь судьбу. Меншиков всегда был проворен и ловко ухватывал свою удачу. Но этого оказалось мало. Держа удачу в руке, нельзя зевать и успокаиваться, а тем более болеть. Власть любит только здоровых. А Меншиков расхворался и лишь на месяц отпустил от себя императора. И все – Фортуна сбежала от своего любимца, последовал указ, продиктованный мальчику-императору недругами светлейшего, и вскоре Меншиков отправился, как говорили уже тогда, cчитать березки по сибирскому тракту.

И сразу же у светлейшего отобрали все его звонкие титулы, ордена, описали все бриллианты. Уже на дороге в Сибирь убогую повозку ссыльного нагнал курьер и устроил Меншикову унизительный обыск, отобрал у богатейшего еще вчера вельможи запасные штопаные чулки, ночной колпак, да кошелек с 59 копейками. Меншиков не сопротивлялся – он сам безжалостно топтал людей без счета и знал повадки властителей. Совершив круговорот из грязи в князи, он снова оказался в грязи и вскоре, всеми забытый, умер в сибирской ссылке.

Два долгостроя на набережной

В концу 1710-х гг. планы Петра изменились, он решил перенести центр города на Васильевский, были изданы указы о переселении петербуржцев на остров, строительстве здесь кварталов домов, мельницы на Стрелке тут оказались совсем некстати, и их начали переносить на левый берег Мойки[773]. На Васильевский постепенно стала перебираться и власть. После пожара 1715 г. с Городовой стороны сюда перевели губернскую канцелярию. Теперь генерал-губернатор Меншиков мог ходить в нее пешком, что он и сделал в первый рабочий день 1716 г., 7 января[774]. Потом на Васильевском задумали разместить новые учреждения – коллегии. О том, как забивали сваи под здание Двенадцати коллегий, сказано раньше – под некоторыми из коллегий оказалось попросту болото, которое с большими трудностями пришлось засыпать землей и камнями. Первоначальный проект сделал Доменико Трезини, в 1722 г. здание было заложено. Вся площадь его была разбита на 12 участков. Начиная от Невы, участки застраивались таким образом: 1 – «Аудиенц-камора» (зал торжественных приемов); 2 – Сенат; 3 – Коллегия иностранных дел; 4 – Военная; 5 – Адмиралтейская; 6 – Юстиц-; 7 – Камер- и Штатс-контор; 8 – Коммерц-; – 9 – Берг-; 10 – Мануфактур-коллегия; 11 – Главный магистрат; 12 – Синод. Иначе говоря, фактически коллегий было (включая Главный магистрат) девять. Их число в ходе государственной реформы и непрерывных реорганизаций часто менялось. Сначала коллегий было 9 (в 1720 г.), потом их стало 12 (именно в 1722 г.), затем в 1723 г. их было 11, в 1725 – 12, в 1727 г. – 9 и т. д.[775]. В 1724 г. сваи били в фундамент таких частей здания: Аудиенц-камера, Сенат, Коллегия иностранных дел, Военная, Адмиралтейская, Юстиц-, Камер-, Коммерц-, Берг-, Мануфактур-коллегии, Главный магистрат, Вотчинная коллегия. Всего 12 частей[776].

Панорама Васильевского острова. Здание Двенадцати коллегий, Гостиный двор. 1732–1735 гг.

Если вернуться к началу строительства здания Двенадцати коллегий, то был принят раздельный принцип стройки – каждая коллегия строилась своими силами, и, несмотря на общее руководство стройкой со стороны Трезини, это существенно замедлило окончание всего дела. Кроме того, в 1724 г. Петру почему-то проект Трезини разонравился, в феврале он поручил стройку Т. Швертфегеру[777], строившему Невский монастырь, а потом был устроен архитектурный конкурс на проект достройки здания. Участвовали в нем, кроме Д. Трезини, Т. Швертфегер и Ф.Б. Растрелли, однако Петр умер, и достройку вел дальше Трезини. Но и он не дожил до окончания здания. Только в 1734 г. Джузеппе Трезини закончил здание, хотя и после этого еще семь лет достраивал галерею вдоль западного фасада. Словом, долгострой продолжался 19 лет! Но учреждения начали въезжать в здание еще в середине 20-х гг. Так, в 1722 г. часть помещений уже отделывали – был объявлен подряд на дело изразцовых печей в «полату, где будет Адмиралтейская коллегия[778]. Возможно, что подрядчики нашлись, и, согласно надписи на плане Васильевского острова Майера (1738 г.), коллегия переехала туда в 1724 г.

В истории этого самого длинного в России сооружения (только его коридор – более 400 м) есть любопытная деталь, на которую обратила внимание М.В. Иогансен. Перелом крыши каждой из двенадцати коллегий не соответствует поперечным капитальным стенам самих коллегий[779]. Иначе говоря, смысла в соединении всех этих самостоятельных зданий именно в виде длинного сооружения не было никакого, кроме, пожалуй, исторического. Дело в том, что новое здание повторяло в плане здание «мазанковых канцелярий» на Троицкой площади, которое, в свою очередь, воспроизводило схему устройства здания приказов в Кремле: длинный ряд самостоятельных палат, сплоченно стоявших торец к торцу. Но если в Москве эта длинная «колбаса» возникла сама собой (по мере надобности при образовании нового приказа к торцу уже стоящего приказа пристраивался новый приказ, и т. д.), то в Петербурге ни «мазанковые канцелярии», ни коллегии таким же образом размещать не было никакой необходимости: известно, что государственные учреждения строили и в виде каре, и «покоем», и в несколько рядов. В таком формальном, слепом следовании московским традициям – один из любопытных аспектов петровской эпохи преобразований. По-видимому, как представлял государь центральные учреждения в виде длинной кремлевской «колбасы», так Трезини ему и планировал, не вникая в смысл того, что от него требуют.

Стоявшее поблизости здание Кунсткамеры строилось тоже долго. Заложили ее в 1718 г. по проекту И. Маттарнови[780], а окончательно завершили в 1734 г., т. е. через 16 лет! Правда, уже в 1727–1728 гг. здание было готово настолько, чтобы в него смогли переехать из Кикиных палат коллекции музея и библиотека. Это сооружение получилось необычайным для Петербурга, ни на что не похожим…

Отступление:

«Куриозитас», сиречь Любознательность

Необычайное здание отвечало необычайности самой идеи его создателя. Намереваясь основать Академию, Петр уже заранее задумал построить для нее особое здание, в котором бы под одной крышей объединилась вся тогдашняя наука, он создавал храм знаний и редкостей – как тогда говорили, «Дом Соломона», по имени мудрейшего из библейских царей. В науке распространено мнение, что на Маттарнови, воплотившего замысел Петра, оказал сильное влияние его учитель, выдающийся прусский архитектор А. Шлютер – автор музейных зданий в Берлине[781].

Сердцевиной здания, как и всей Академии, был универсальный музей – Кунсткамера. С самого начала в основу его коллекции было положено познавательное, исследовательское начало, присущее голландской системе коллекционирования, основанной на постижении мира. Недаром среди скульптур Земцова, украшавших здание, были такие: «Ингениум» (Дарование), «Мемория» (Память), «Адмирация» (Удивление), «Дилигенция» (Внимание), «Сапиенция» (Мудрость) «Куриозитас» (Любознательность), «Сциенция» (Наука). В окружении таких суровых дам попробуй, студиоз, подремать среди банок с уродами!

Основу Кунсткамеры составляли купленные Петром в Голландии собрания зоологических экспонатов Альберта Себы и анатомическая коллекция Фредерика Рюйша. В самой системе коллекционирования и хранения экспонатов была своя логика, последовательность, законченность. «Единицей» измерения был могучий, обширный шкаф. Он заключал в себе тезаурус – композицию, иллюстрировавшую какой-то процесс, явление природы. Изучая тезаурус, посетитель постигал мир.

Кунсткамера. Чертеж Г. Качалова. 1744 г.

Кроме того, наука того времени была назойливо назидательна, ученые любили поучать. Они, верившие в силу эмпирического знания, были самонадеянно убеждены, что могут силой знания исправить мир, воспитать нового человека. Поэтому, кроме цели продемонстрировать последствие болезни, Рюйш боролся с самим пороком, ее породившим. Он сочинил такой тезаурус: искусно препарированная детская ножка, одетая в кружевные штанишки, попирает женский череп, пораженный сифилисом. А рядом надпись: «Почему кусок этого черепа помещен под ножкой, сие легко можно постичь, ибо сия шлюха не приобрела бы своего недуга, если бы не ее гнусное занятие… все сие хранится в прозрачной жидкости». Бренности жизни посвящена «сухая» композиция: у подножья скалы из мочевых камней стоят два детских скелетика. Один, смеющийся «Демокрит» с серпом в ручке, восклицает: «Поскольку в жизни приходится испытывать столько бед, я молча радуюсь, что освобожден от этого смертью»; другой, «Гераклит», рыдает в платочек из засушенной человеческой кишки и говорит: «Мы, лишенные этой сладкой жизни и отнятые от груди, вырваны злой смертью и положены в темную могилу»[782]. Вот и стоит задумавшийся над сим противоречием какой-нибудь петровский юноша, пока к нему не подойдет за милостыней живший при Кунсткамере монстр Фома Игнатьев. Он – из иркутских крестьян, прислан в Кунсткамеру согласно указу от 13 февраля 1718 г. о доставке в столицу уродов с наградой – за живых по 100 руб., за мертвых – за 15 руб. Фома был ростом 1 аршин 12 вершков (126 см), имел восемь пальцев на ногах и руках, но ловко хватал предметы и монеты своими клешнями. Другой из монстров мог спустить штаны и показать полное отсутствие половых органов, вместо которых у него виднелся некий нарост, похожий на коровье вымя. Как писал современник, «все это до того отвратительно, что многие вовсе не могут видеть бедняка»[783]. Возможно, речь шла о недоросле Якове Кузнецове, которого в 1720 г. прислали в Кунсткамеру, у которого «тайного уда нет и моча не держитца». Было предписано Якова «кормить и заставить что-нибудь работать, дабы без дела не был»[784].

Кунсткамера, давшая название всему зданию, составляла только часть его, другие части занимали Библиотека, Анатомический театр. Последний был для России невероятным событием. Современному человеку трудно представить себя в таком театре. Публика собирается в зале, который напоминает арену маленького цирка. Звучит музыка (вроде увертюры), зрители шелестят программками. Вот в проходе, в самом дне арены, появлялся величественный «оператор» в кожаном фартуке. Шум стихает, пол раздвигается, и наверх начинается медленно подниматься обширный стол, на котором лежит труп крупного, мясистого мужчины. Оператор берет в руки блестящую пилу или ножницы, зрители с любопытством вытягивали головы: начинается, сопровождаемый пояснениями, сеанс демонстрации человеческих органов… При этом профессор, как пишет бывший на такой же лекции в Голландии Б.И. Куракин, давал «всем осматривать и руками ощуповать, а то все тело было в спиртусах налито для того, чтобы духу не было смрадного. И тут видел, как кожа человеческая вельми толста… И весь тот человек был облублен кожею, только сало или жир с мясом, а кожа вся снята…»[785]. Достаточно, мы спешим!

На строительстве Кунсткамеры «сломали зубы» несколько архитекторов. Проект здания разработал Г.И. Маттарнови и начал строительство, но в ноябре 1719 г. умер, выведя только фундамент и начав кладку стен. Дело покойного продолжил Н. Гербель, но без любви – проект был для него чужой, да и своих дел хватало (он строил одновременно дом Ягужинского, Партикулярную верфь, Конюшенный двор, Исаакиевскую церковь и др.). Неудивительно, что в 1721 г. в Городовой канцелярии было отмечено, что определенный к тому строительству главным архитектором Гербель «к тому строению не бывает и оного не надсматривает, от чего оному строению чинитца остановка»[786].

Петр был явно раздражен затяжкой стройки, и распорядитель работ полковник Илья Лутковский сообщал Сенявину, что государь «изволит говорить для чего библиотека и куншткамор не доделываетца каменною и прочею работою?». Работа возобновилась, и 6 августа 1723 г. Лутковский сообщал Сенявину, что «у строения Библиотеки и Куншт-каморы башню кирпичом… начали»[787]. Однако вскоре выяснилось, что возникли серьезные проблемы. В июле 1724 г. Наум Сенявин, «будучи… у строения Куншт-каморы и Библиотеки и усмотрел, что в Куншт-каморе каменным строением начали два столба и свод рушитца». Это было крайне неприятно – по-видимому, грунт оказался слабым, и здание дало трещину. Для совещания на месте он призвал архитекторов Доменико Трезини, Киавери, Гербеля, ван Свитена, Ферстера, чтобы они «с общаго совету предложили, каким образом те столбы и своды можно укрепить и глобус как в том месте поставить»[788].

В мае 1725 г. Сенявин издал специальный указ, требуя «поспешать достройкою… Куншт каморы, которой дом делаетца на Васильевском острову». По-видимому, к этому времени основу Кунсткамеры укрепили и в 1725 г. уже доделывали башню[789]. Внешним оформлением и внутренним убранством долго занимались Киавери, Земцов и И.Я. Шумахер – брат правителя Академической канцелярии. Деревянный купол на Кунсткамере был поставлен только в 1729 г.[790]

С момента начала строительства Кунсткамеры, Петр решил, что здесь, на Васильевском, будет центр русской науки. В феврале 1724 г. Петр распорядился отписать на Академию наук бывший дворец царицы Прасковьи Федоровны (стоял на месте нынешнего Зоологического музея. – Е. А.) и «оной дом достроить»[791]. «Да кто она такая?» – воскликнет какой-нибудь читатель. Объясняю…

Портрет героини на фоне города:

Царица Прасковья Федоровна, или Зеркало смерти

Поздней осенью 1723 г. в столице состоялись первые настоящие царские похороны – торжественные и долгие. Хоронили царицу Прасковью Федоровну. Это была последняя русская царица XVII в. В двадцать лет ее – настоящую русскую красавицу из знатного рода Салтыковых – статную, с длинной русой косой и здоровым румянцем во всю щеку, выдали замуж за старшего брата Петра Великого царя Ивана Алексеевича – человека убогого и слабоумного. Произошло это в 1684 г. Когда Иван в 1696 году умер, Прасковья осталась с тремя дочерьми – Екатериной, Анной и Прасковьей. Они жили в загородном дворце Измайлово у тихих прудов, среди цветущих вишневых садов. Между тем, вокруг кипела жизнь – Петр строил новую Россию. В 1708 г. перемены добрались и до тихого убежища Прасковьи. Петр приказал снохе с племянницами перебираться в Петербург, где поселил в холодном неуютном доме на Песках. Прасковья покорилась воле царя без слов. Внешне недалекая и простоватая, царица была умна и осторожна, сторонилась интриг и заговоров. Поэтому Петр дружески относился к невестке, считал ее членом своей семьи.

Из трех дочерей Прасковья больше всех любила старшую Екатерину, которую ласково называла «Катюшка-свет» – веселую, толстую, разбитную хохотушку. Долгие годы Катюшка провела в Мекленбурге, замужем за герцогом Карлом Леопольдом. Брак этот был несчастлив, муж держал Катюшку в черном теле. Дошедшие до нас письма Прасковьи к дочери пронизаны трогательным сочувствием, нежным теплом и тоской, которая еще больше усилилась после рождения у Катюшки дочери Анны Леопольдовны. «Да посылаю тебе, свет мой, гостинцы, – пишет царица трехлетней внучке, – кафтанец теплый для того, чтоб тебе тепленько ко мне ехать… Да посылаю тебе свои глаза старые (тут в письме по-детски нарисованы два глаза), чуть видят свет, бабушка твоя старенькая, хочет тебя, внучку маленькую, видеть… хочетца, хочетца… видеть тебя маленькую и подружитца с табою – старая с малым очень дружно живут». Потом Прасковья тяжело заболела. И тут, всегда покорная воле Петра, она взбунтовалась и вынудила царя вызвать Катюшку с внучкой в Россию.

Встреча с дочерью и внучкой стала последней радостью умирающей царицы. Перед самым концом она попросила зеркало и долго-долго всматривалась в свое лицо, пытаясь, может быть, разглядеть неуловимые черточки приближающейся смерти. Подчиниться воле царя и переселиться в новый дом на Стрелке Васильевского острова она не успела – дом не был еще построен. Прасковью похоронили в Александро-Невском монастыре. Через десять лет умерла и Катюшка. Еще через десять лет в заточении скончалась и Анна Леопольдовна. Но судьба была добра к ним – в конце концов эти три женщины, так нежно любившие друг друга и разлученные смертью, соединились навек: они лежат в одной могиле, под полом Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря.

Завершенный к 1724 г. дворец царицы Прасковьи Федоровны передали сначала под жилье мастерам Городовой канцелярии, а потом Петербургской Академии наук. Он так и назывался (в отличие от Кунсткамеры) «Академия, что прежде назывались палаты царицы Прасковьи Федоровны»[792]. Во дворце разместились канцелярия, мастерские, типография, академический университет, здесь же жили студиозы. В 1726 г., когда Академия была уже открыта, последовал указ Екатерины I, переданный Меншиковым: «Велено ис построенных в прошедших годех на Васильевском острову во Францужеских улицах старые домы переносить и ставить на том же острову позади Библиотеки и Куншт-каморы и Окадемии, где жить господам професором, которые дома к тому и переносятца»[793].

Здания Кунсткамеры и Академии наук. Фрагмент гравюры М. Махеева. 1753 г.

Однако большая часть приехавших в Петербург ученых все же поселилась именно на Французских улицах, или, как тогда называли, «Францужеской слободе», располагавшейся в начале 2-й линии[794]. Название квартала связано с тем, что именно сюда поселился «французский десант» во главе с Леблоном, Пино и другими мастерами. Там же жили и другие иностранцы. Из документа 1724 г. следует, что где-то тут поблизости у Пино были мастерские: «На Васильевском острове в государевых избах, где работают мастеровые люди разно[го] мастера Пино»[795].

Петр был последователен в исполнении своего плана о переводе столицы на Васильевский остров. На протяжении нескольких лет (по крайней мере с 1714 г.) Трезини по воле Петра разрабатывал и переделывал проект застройки острова и его Стрелки Васильевского острова, приспосабливая его к генеральной идее царя – центр империи будет на Васильевском! Основу планировки Стрелки составило грандиозное здание Двенадцати коллегий[796].

Панорама Невы. Вид с Исаакиевского моста

Началась застройка и других мест, примыкающих к Стрелке. В июне 1723 г. Петр предписал призвать «архитектуров всех, чтоб они зделали всякой особой чертеж каким образом на острову Мытной двор построить лицом, к тому призвать и Дрезина (Трезини. – Е. А.), дабы оной им положения места объявил»[797]. Стремлением создать ансамбль вокруг «Луга» – площади, которую должны были образовать здание Двенадцати коллегий, Гостиный двор и другие здания, проникнуто было распоряжение Петра 1724 г., чтобы возле Кунсткамеры и Академии «зделасть позади каменное строение… таким образом, чтоб в нижнем апартаменте к лугу быть лавкам и ходу со сводами для сходства с Коллегиями и с Гостиным двором»[798]. План пристройки к Кунсткамере и Академии в виде галереи для лавок и жилья профессорам Академии разрабатывал Трезини. Озаботился государь и о василеостровцах.

Васильевский остров

Последовала серия суровых указов об обязательном переселении дворян на остров, летом 1721 г. активно шло «розмеривание и просекание улиц и каналов»[799]. Уже после смерти Петра Трезини писал, что отвод, «размерение местам и всякое строение» надлежит по указам Петра «регулярно, по данным от меня чертежам», и что император «сам изволил ездить по улицам на том острову, по роздаче таких незастроенных по линии мест… изволил приказывать мне неоднократно»[800]. Но застройка, несмотря на царственные понукания, шла медленно, в 1722 г. из 3,3 тыс. участков «нарезано» было 400, а фундаменты заложили всего 257 дворохозяев[801]. В виде заложенных и брошенных фундаментов застройка Васильевского представала перед гостями города даже в конце 1730-х гг.

Вдоль берега на запад от Меншиковского дворца в 1718 г. появились еще какие-то строения – пять церковных подворьев (Троицкое, Ростовское, Новгородское, Рязанское и Псковское). По плану 1738 г. Майера можно утверждать, что на месте современного Румянцевского сквера был рынок, перенесенный позже к Андреевской церкви на Большом проспекте. Естественно, что никакого Большого при Петре еще не было – остров был покрыт лесом, и «просекание» его было главной работой строителей. От сада при дворце Меншикова на запад отходила прямая, как стрела, просека через лес. Просека пронизывала весь Васильевский остров до самого взморья и впоследствии превратилась в Большой проспект Васильевского острова. В конце просеки, на берегу моря виднелся высокий дом с башней, служившей хорошим ориентиром для шедших от Кронштадта кораблей. Позже, в 1722 г., после того как была выкопана Галерная гавань, на эту оконечность острова переместился разросшийся галерный флот и его альма матер – Галерная верфь[802]. Здесь было много специальных сооружений. По запискам иностранца К.Р. Берка видно, что галеры хранились зимой на берегу в особых деревянных ангарах[803]. Саму гавань, верфь и ангары строили жившие в расположенном рядом новом остроге каторжники – галерные гребцы. Рядом с гаванью в Галерной слободе стояли дома моряков галерного флота и кораблестроилей – специалистов по галерам и другим гребным судам (это современные Шкиперский проток, Весельная улица Васильевского острова).

Глава 5

Ожерелье «увеселительных» дворцов

Гениальный чертежник

С самого основания Петербурга Петр I стремился развернуть вокруг столицы целую вереницу загородных дворцов и домов. Для царя, членов его семьи, знати в довольно диких по тем временам местах казенные работники, каторжники, военнопленные и солдаты строили усадьбы. Места эти – современные Острова, участки вверх и вниз по Неве и по ее притокам, побережье Финского залива и даже центральные (ныне) районы города. Так уже в первые годы Петербурга берега Фонтанки стали дачной местностью. Здесь в 1712 г. было построено для генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева «Шереметево подворье» – будущий «Фонтанный дом». Загородный дом генерала И.Я. Юпре стоял возле Аничкова моста. Дальше, у устья Фонтанки и к морю, начиналась вереница загородных дворцов царской семьи: Екатерингоф, Анненгоф, Елизаветгоф, а также Подзорный дворец, который стоял «на островку», почти в заливе. Но более всего летних дворцов и домов размещалось по Копорской (позже – Петергофской) дороге. Вдоль нее вся земля была распределена под дачи, строить которые состоятельным подданным Петра надлежало в обязательном порядке. Сам Петр еще в 1704 г. приглядел для своей дачи крутой косогор у финской деревни Кууссойя, откуда открывался величественный вид на море и остров Котлин[804].

Подзорный дворец

В первый раз название «Петергоф» мы встречаем в «Походном журнале» Петра Великого от 13 сентября 1705 г.[805] В тот день Петр на любимой, собственноручно построенной им шняве «Мункер» подошел к маленькой пристани на южном берегу Финского залива. Здесь царь высадился и по склону холма поднялся к Петергофу («Двору Петра»), где стояли его «Попутные светлицы». Подобные «путевые дома» строили тогда вдоль дорог для отдыха царственных особ. В Петергофе государь обычно пересаживался из коляски на ожидавшее его у пристани судно. Останавливался он в Петергофе (вообще при Петре писали «Питергоф» или «Питер Гоф») на обратном пути из Кроншлота, как это и случилось 13 сентября 1705 г. Ясно, что «Попутные светлицы» были построены раньше первого их упоминания в документе – возможно, после 7 мая 1704 г. (в тот день Петр присутствовал на освящении только что построенного морского форта Кроншлот). Это косвенно подтверждает относящаяся к 1714 г. запись ганноверского резидента Ф.Х. Вебера: «Осмотрел увеселительный дом Петергоф. …Уже свыше десяти лет (т. е. не позже 1704 г. – Е. А.) лучшие архитекторы и несколько тысяч человек трудились над ним, покоряя природу»[806]. С тех пор Петр часто останавливался в Петергофе по пути на Котлин. Ведь на острове строились крепость, дворец царя, стояли корабли, здесь Петра ждали многочисленные дела – как известно, тогда он вообще задумал разместить столицу империи на Котлине. Мы не знаем, как выглядел Петергоф изначально – «Попутные светлицы» до нашего времени не сохранились. Но можно предположить, что это был скромный деревянный двухкомнатный домик, подобный Домику Петра на Петровской набережной в Петербурге. Скорее всего, «Попутные светлицы» располагались на горе возле финского поселения Попова мыза, которое впервые упомянуто в документах 1704 г. Еще одной постройкой в Петергофе стали «Верхние палаты» – на месте современного Большого дворца. О дате основания «Верхних палат» нет единого мнения. Раньше считали, что их начали строить в 1714 г., теперь же некоторые ученые утверждают, что дату основания каменных «палат» нужно отнести к 1710 г., когда у Петра сложился замысел всего Петергофского ансамбля[807]. Скорее всего, так и есть – примерно в 1710–1711 гг. был построен первый деревянный дворец под холмом, в прибрежной роще, или, как тогда писали, «хоромцы… которые внизу стоят». Он находился недалеко от возведенного позже дворца Марли. Этот скромный одноэтажный дворец в «две светлицы», под железной крышей, тоже не сохранился, как и другой, построенный у самого моря – «на гавани». В целом же на более раннюю (до 1714 г.) дату строительства дворцов в Петергофе указывает и историк XVIII в. И.И. Голиков, писавший, что Петр в январе 1712 г. осматривал работы, произведенные «минувшим летом», т. е. в 1711 г.[808]

Верхние палаты. Петергоф

Петергоф никогда бы не стал великим творением человека и природы, если бы не сам Петр I. Хотя царь не был профессионалом в архитектуре и устроении парков, но, как человек гениальный, он мгновенно схватывал главное, находил с виду такое простое, но единственно верное решение. История сохранила для нас два чертежа Петра, которые и дали жизнь Петергофу. На одном листе торопливо, размашисто царь соединил линией (или, как тогда говорили, «першпективой») строившийся на вершине холма дворец («Верхние палаты») с берегом залива. Неважно, что это было – аллея или канал. Важно, что этот набросок – свидетельство гениального озарения: Петр проложил главную ось, вертикаль, на которую потом был «нанизан» весь Петергоф с его парками, дворцами, фонтанами. На другом листе Петр развил этот замысел: от холма, на котором явственно различается схематичный дворец, отходит не один, а три луча – «першпективы». Это будущие Самсониевский канал и две аллеи, ведущие к морю (одна – к Монплезиру, другая – к будущему Эрмитажу)[809]. Так возникла «система координат», придавшая всему ансамблю Петергофа необыкновенную стройность, простоту и изящество[810]. Вскоре в Петергоф повезли строительные материалы, стали осушать заболоченные земли будущего Нижнего парка…

Стройка в Петергофе стала результатом изменения всей обстановки в стране после победного Полтавского сражения 1709 г. Петр все чаще стал приезжать в Петербург, все дольше жил там с семьей. Петергоф превратился для него из пристани, откуда он отплывает в Кронштадт, в любимую загородную резиденцию, где он с семьей любил проводить лето. Дворец Монплезир (от франц. «mon plaisir» – «мое удовольствие») царь задумал сам, сам же наметил для него место, определил планировку, внешний и внутренний вид здания. Царь заложил дворец предположительно 17 мая 1714 г. Эти, как называл их Петр, «палатки маленькие» (т. е. небольшие каменные здания) и положили начало современному дворцовому ансамблю Петергофа. Первым строителем, имя которого запечатлела история, был выдающийся прусский архитектор Андреас Шлютер. Он по данному царем «текену», то есть образцу[811], строил Монплезир, он же начал возводить Большой грот и Каскад, а также (по предположению И.Э. Грабаря – «Большие» («Верхние», «Нагорные») палаты». Но Шлютер умер в 1715 г., и дело продолжил его ученик Иоганн Фридрих Браунштейн (Бронштейн), приехавший со Шлютером в Петербург в 1713 г. в роли чертежника. Он занялся многими делами: планировкой и возведением Верхнего сада и Нижнего парка, строительством Нагорного дворца, Монплезира, потом Марли и Эрмитажа.

С 1714 г. Петр не спускал с Петергофа глаз, торопил строителей. 24 января 1715 г. он дал распоряжение А.М. Черкасскому «О строенье в будущее лето». Под № 7 стояло: «В Питергофе полатки зделать, также канал до моря выкопать», и далее указывал, как поступать с вынутой землей[812]. Такие указы-реестры работ станут обычными в последующие годы.

В Монплезире воплотились давние мечты «адмирала Петра Михайлова» – так на флоте многие годы величали царя-флотоводца. Как уже не раз говорилось, с ранних лет Петр питал слабость ко всему, связанному с Голландией. Поэтому у Монплезира есть и другое имя – «Голландский домик». Здесь все было как в загородных летних домах богатых амстердамцев (такие и теперь стоят по берегам рек и каналов): одноэтажная кирпичная неоштукатуренная постройка под крышей с переломами, окна с мелкой расстекловкой и типично голландскими подъемными рамами. Сквозь них виден мраморный пол, отблеск огня в большом камине, дубовые панели на стенах, потемневшие от времени картины. Как и в Голландии, помещения здесь небольшие, уютные.

Отступление:

Утро в Монплезире

Петр при каждом удобном случае стремился в Петергоф. На гравюре А.Ф. Зубова «Панорама Петербурга» мы видим царскую яхту. Свежий ветер надувает парус, тупоносое голландское суденышко рассекает волны, хлопает флаг на корме… Дочери-царевны и гости спрятались в маленькой теплой каюте, а великий моряк правит яхтой. Екатерина же, как всегда рядом – боевая подруга! Так и кажется, что яхта идет на взморье, в Петергоф. А там уже поджидают их: «Его величество изволил идти с государыней императрицей и с царевнами поутру в 8-м часу на яхте в Питергоф, а при них князь Василий Долгорукий и Александр Головкин»[813]. Зачем царь взял с собой посланников в Копенгагене и в Берлине на семейную прогулку, мы не знаем, но, вероятно, не забавы ради… Дела в Европе отдохнуть не дают! В начале 20-х гг. XVIII в. Петр часто бывал в Петергофе с женой и детьми. Теперь, на пороге старости, он особенно дорожил семьей. А старость уже подкрадывалась к царю, ведь он никогда не берег себя – ни в штормовом море, ни в боях, ни за пиршественным столом. Особенно дорога ему стала Екатерина. Иногда они отправлялись в Петергоф раздельно: она – по берегу, он – на яхте. Когда 30 июля 1720 г. Петр вошел на яхте в Большой канал Петергофа и дал залп из пушек, Екатерина подъезжала к Монплезиру по дороге из Стрельны. Узнав, что яхта входит в канал, она поспешила ей навстречу, и царь «посредине канала с яхты своей изволил сойти и пошел к Момплезиру, где Его величество встретила государыня царица у статуи, называемой Адам, и тут изволили жаловать вином»[814].

Можно представить себе, как наутро Петр просыпался в своем Монплезире (сам он писал «Момплезир»), в уютной спальне. Здесь было покойно и тихо. Стены затянуты зеленой шерстяной тканью, а чтобы не беспокоил свет белых ночей, можно было у большой кровати задернуть полог. Царь умывался из кувшина, одевался и выходил в Секретарскую, где всегда дежурил денщик. День на редкость погожий – все залито солнцем: белый камин, на полках которого сияют ярко-синие китайские чашечки, дубовые с изразцовыми вставками, натертый паркет. Одна дверь вела прямо в сад, другая – в длинную, тоже пронизанную солнцем галерею. В непогоду здесь можно было прогуливаться, покуривать трубку, глядя на цветники и фонтаны Монплезирского сада. Петр пошел из Секретарской в Морской кабинет, так похожий на капитанскую каюту. Из окон был виден залив, идущие по фарватеру корабли. На изразцах изображены тринадцать типов тогдашних кораблей, в шкафу – морские приборы и лоции. В Морской кабинет доносится звон посуды из Буфетной, а из Кухни, украшенной голландскими изразцами, уже долетает запах «кофию». Это вставшая раньше государя Екатерина вместе с поваром Яном Фельтеном готовит царю завтрак. О том, что она порой «изволила стряпать на кухне сама», известно из дворцовых документов. Вряд ли скромный в быту царь завтракал в роскошном и большом Зале с плафоном-куполом, украшенным нарядной французской живописью, или в Лаковом кабинете, стены которого покрыты живописными панно в китайском стиле (их делал, а потом реставрировал «мебели лакового дела мастер» Гендрик Броумкост).

Скорее всего, государь садился за стол в Буфетной или приказывал вынести поднос на террасу, основанием которой служат гранитные валуны, а «пол» выложен красными и желтыми голландскими кирпичами (клинкертами), поставленными на ребро и образовавшими типично голландский узор. Здесь, на берегу моря, на вольном воздухе, Петр чувствовал себя как на корабельной палубе. Отсюда он мог отправиться на стройку в глубине парка или, пройдя на деревянную, выкрашенную охрой пристань, спрыгнуть на стоявший всегда наготове буер, поднять на нем белый парус и помчаться к виднеющемуся вдали Кронштадту, к «деткам» – любимым кораблям. Простор и благодать!

Монплезир

До отъезда за границу в 1716 г. Петр успел немало сделать в Петергофе. С 1714 г. начали копать главный канал от залива к подножию горы, заложили Большой и Малый гроты. Тогда же была детально разработана идея Верхнего сада и Нижнего парка с сетью аллей. Работами руководил Браунштейн под надзором А.Д. Меншикова. За границей Петр думал о Петергофе, о том, как его украсить. Приехав во Францию, он увидел Версаль и был потрясен им. Роскошь французской парковой архитектуры затмила простоту голландских бюргерских усадеб. Петр решил перестроить Петергоф и создать «огород, не хуже версальского» в Стрельне, неподалеку от Петергофа. Для работ в новом, французском стиле пригласили знаменитого архитектора Жана Леблона, который приехал в Россию в августе 1716 г.

Леблон занялся и Стрельной, и Петергофом, где перестраивал Верхние палаты, находя, что как парадная резиденция они «весьма малы для съезда двора»[815]. Поэтому началась переделка дворца, продолженная уже после смерти Леблона Н. Микетти[816]. Леблон заново перепланировал Большой каскад, парки. Он сразу же забраковал всю проведенную до него работу в Большом канале, и Петру, несмотря на большие расходы, пришлось согласиться с новым планом расширения и углубления Большого канала[817]. Леблону, большому знатоку дворцового комфорта, принадлежала идея канализации и водопровода в кухне Монплезира, куда вода шла из системы фонтанов[818].

С Леблоном, как уже сказано, приехало много прекрасных мастеров разных ремесел, и Петергоф стал местом применения их талантов. Их работы до сих пор украшают Петергоф, придают ему выразительный «французский блеск», идет ли речь о резьбе Э. Фоле и Ж. Мишеля по эскизам Н. Пино, или о выполненной Ф. Пильманом росписи плафона в Большом зале Монплезира[819], о бело-черных мраморных плитках пола в этом зале, выложенных мастером А. Кардасье (указ об отпуске плиток последовал 6 апреля 1720 г.[820]), или же об ограде Г. Белина на балконах Эрмитажа по типу решеток с любимого Петром корабля «Ингерманландия»[821]. Строительство велось поспешно, зимой и летом. Когда возвели флигели «по обе стороны Больших палат на горе» и приступили к их отделке, то в декабре 1722 г. в помещение были поставлены особые чугунные печи, позволявшие вести непрерывно отделочные работы^19. По-видимому, к смерти Петра работы по художественному оформлению дворца закончены не были, и в 1726 г. Сенявин объявил, что докладывал Меншикову «по чертежу живописной работы в Питергофе в Большом зале в потолке Зимнего дому». Меншиков приказал срочно закончить работу живописцу Тарсию[822].

Петербургские литейщики были полностью загружены работой по городу. Поэтому свинцовую скульптуру заказали за границей. В 1720 г. постановили: «По росписи и по чертежам и моделям архитекта Лебонда и архитекта ж Бронштейна в Питергофской грот свинцовыя фигуры подрядить иноземцом вылить из свинцу за морем и поставить в Санкт Питербурх в нынешнем 720-м или в будущем 721-м годех на кораблях их». Работу согласился выполнить англичанин Гиль Эванс. Интересен список «штук» и фигур: «2 лежачия фигуры, из-под которых вода лиется… 10 штук делфинов вместо кранештейнов, 2 жабы 3 фута длиною, которые водою блюют, 2 маски, которые водою в раковины блюют, 200 фут ледяных сосулек на пилястр кругом всей нижней кашкады» и др.[823]. Эвенс обещание исполнил и весной 1721 г. поставил «свинцовыя в Питергоф к гроту фигуры». Их, по-видимому, везли неаккуратно, и чуть позже Эвансу пришлось чинить «попорченные свинцовые фигуры: шесть пиластров, да одну штуку полчеловека и полрыбы»[824].

Кроме деревянных, свинцовых статуй Петергоф украшали и мраморные изваяния. Заказы и закупки статуй в Италии были организованы Петром примерно с 1716 г. Рагузинским и Беклемишевым. Да и позже Петр не успокоился. В 1722 г. из Астрахани он дал указ архитектору Микетти «выписать из Италии несколько марморовых фигур в Питер гоф по чертежам и росписи его, Микетиевой». В 1723 г. тот прислал 22 ящика «с марморами»[825]. Словом, мощный толчок, данный Петром строительству в Петергофе в конце 1710-х гг., обеспечил завершение строительства основных сооружений загородного ансамбля Петергофа еще при жизни Петра.

«Гулять по работам»

В отличие от Летнего сада, Петергоф был не общедоступным «огородом», а закрытой резиденцией. В августе 1721 г. в Петергоф вознамерился посетить голштинец Ф.В. Берхгольц. Он приехал с приятелями через Стрельну по «очень веселой дороге… через рощи и мимо многих дач, выстроенных знатнейшими вельможами в угодность царю и делающих всю дорогу весьма приятною». Но в Петергоф попасть сразу не удалось – в это время там был государь. И лишь когда Петр уплыл в Кронштадт, гости смогли осмотреть «очень небольшой, но хорошенький домик, который в особенности украшен множеством отборных голландских картин. Царь большею частию ночует в нем, когда бывает в Петергофе, здесь он совершенно в своей тарелке и поэтому справедливо дал этому месту название Monplaisir». Потом смотритель показал гостям обширный погреб под кухней, где хранились отборные вина для царского стола: венгерское, рейнвейн, шампанское, бургундское.

На следующий день Берхгольц побывал в Верхних палатах, особо отметил красоту и солидность Дубового кабинета работы Леблона и Пино, посмотрел на обширный Верхний сад со строившимся в конце его зверинцем, восхитился «великолепным каскадом», который тремя уступами спускался с горы и был «украшен свинцовыми и позолоченными рельефными скульптурами по зеленому полю». Ему понравились «красивые и веселые аллеи» Нижнего парка, две самые большие из которых «ведут через рощу к двум увеселительным дворцам»: к Монплезиру с его прекрасным садом и другому дворцу («сад и дом на левой стороне Петергофа будут точно так же устроены, как Монплезир, и уже начаты…»)[826].

Петр, живя в Петергофе, по привычке «мешал дело с бездельем». Иногда он приезжал сюда один, «был в мыльне (бане. – Е. А.), кушал в Момплезире», молился в церкви, ловил рыбу на заливе, гулял с кем-то по берегу в прибрежной роще, «где накошено было сено, сметали [его] в стоги». Одновременно царь принимал доклады канцлера Г.И. Головкина, вел переговоры с послами, давал указания морякам, но чаще, как записано в «Походном журнале», «гулял по работам»[827]. Это значит, что вместе с архитекторами и мастерами он осматривал стройку, обсуждал детали строительства, различные технические вопросы и, уж конечно, бывал с гостями при испытаниях и первых пусках фонтанов, при наполнении водой каналов и прудов, что всегда было эффектным зрелищем. Современники пишут о неугомонности и подвижности царя, который «неожиданно бывает то тут, то там». Действительно, Петр мог стремительно приехать в Петергоф, провести там несколько часов, затем сесть на яхту и уплыть в Петербург, в Стрельну или пересечь залив, чтобы попасть в другую свою загородную резиденцию – Дубки. Уже в первые годы Петергоф был прекрасным местом для прогулок, и царь с семьей или гостями наслаждался его аллеями и цветниками, часто «гулял в огороде», «по всем прешпективам». Было и другое развлечение: ездить «на линеях огородных» («качалках») – маленьких колясочках, запряженных пони. Кроме того, в апреле 1723 г. Петр приказал для отдыха «зделать по мадели сто скамей деревянных столярною работою немедленно[828].

Как писал Ф.В. Берхгольц, царь строил возле моря еще один дворец, подобный Монплезиру. Новостройка так и называлась: «Другой Монплезир», или «Палатки у моря». (При этом Монплезир стали называть «Старый Момплезир»[829].) Действительно, именной указ о строительстве «другого Момплезира… в скором времени» последовал в январе 1721 г., и Браунштейн начал возводить на самом берегу уютный дворец, еще не получивший названия «Эрмитаж»[830]. 14 июня последовал указ «для дела фундамента под полаты нового Момплезира копать рвы и в тех рвах делать фундамент каменной и полаты»[831]. Его изюминкой стал большой круглый стол, средняя часть которого опускалась при помощи механизма вниз, на кухню за кушаньями. Дворец построили на самом берегу моря, и вода, по-видимому, беспрепятственно поступала в него. В 1723 г. пришлось забить сваи по периметру сооружения, и «глиной набивали от течи воды в погребе кругом», в 1729 г. берег у Эрмитажа пришлось укреплять еще и фашинами[832].

В 1720 г. Браунштейн взялся строить неподалеку от Эрмитажа другой дворец – «Палатки между прудов», или Марли. Это название, как и сама идея такого дворца, было привезено царем из поразившего его воображение Версаля. Даже отправляясь в Персидский поход, Петр помнил о Марли. В июле 1722 г. из Астрахани кабинет-секретарь Петра А.В. Макаров писал Сенявину, что государь приказал, «чтоб вы в Петергофе в маленьком доме, которой делаетца у малых прудов убрали одну полатку чинаровым деревом». Видно, Петр где-то увидел чинаровые панели, и они ему понравились[833]. В феврале 1721 г. Браунштейн жаловался на плохую работу подрядчиков-строителей, но уже в октябре 1722 г. докладывал о начавшихся отделочных работах в Марли: «О деле железных решеток в Питергоф к малым полаткам, которые между прудов»[834].

В 1724 г. по указу Петра в пруды напустили рыбу, и предписано было «сделать колокольчик и подвесить у палат и приучить ее звоном хлеб есть»[835]. Эта традиция шла, по-видимому, еще от прудов Измайлова, в которых также рыба была приучена выплывать «на жор» по звону колокольчика. Кормили рыбу «печеным хлебом». Говорили, что там водились щуки, в жабрах которых висели золотые кольца времен Ивана Грозного. Московская традиция перекочевала в Петергоф и прижилась там. В Петергофе государыня много ходила пешком. Известно, что Екатерина II «шествовала садом в Марлино (т. е. к Марли. – Е. А.), при котором из лежащего пруда забавлялась рыбною ловлею». В 1774 г. «тут у пруда Ея величество соизволила сесть и кормить рыбу, по сем соизволила приказать подать орженаго хлеба с солью ломтями, коими кормят рыбу, и по подаче оный хлеб Ея величества соизволила кушать, також фрейлины и кавалеры кушали»[836].

Жажда фонтанов, или Хитрость мастерства

Но вернемся к петровским временам. В своем дневнике 8 августа 1721 г. Берхгольц записал, что ездил вместе с другими в Ропшу, где «царь и знатнейшие русские вельможи собственноручно открыли работы, и притом так, что Его величество прежде всех приложил к земле заступ»[837]. Событие было действительно важнейшее. С самого первого дня Петергофа проблема воды для каскадов и фонтанов казалась неразрешимой. С ней не справился даже Леблон и другие знатоки фонтанного дела. Леблон, при всей его оригинальности, не предложил ничего лучшего, как «зделать ветреную мельницу и машину конскую для поднятия воды из двух колодезей», а также создать систему накопительных прудов[838]. Но это не решало проблемы водоснабжения фонтанов – мы знаем это уже по Летнему саду. Наконец, в 1720 г. Петр и его инженеры (среди них был заметен выучившийся за границей гидравлик Василий Туволков) после долгих поисков нашли способ, как обеспечить петергофские фонтаны живительной для них влагой. Был проложен канал самотечного водовода с Ропшинских высот, начинавшийся с территории имения канцлера Г.И. Головкина. Канал выкопали за год, и Берхгольц присутствовал при его открытии 8 августа. После торжественной церемонии хозяин имения обильно угощал гостей. Петр на заре встал и поспешил домой – в Петергоф. Неизвестно, опередил ли он воду. 9 августа она должна была добежать до Петергофа и ударить тугими струями первых фонтанов и водометов. Нет, пропустить такое событие царь не мог!

Как ни прекрасен Петергоф во все времена года, особенно потрясает он тогда, когда оживают фонтаны. Движение воды в небе, на земле, над головой, под ногами, ее непрерывное сверкание, неумолчный шум, грохот, шепот, шелест – как будто вокруг спешат, суетятся, лопочут сотни живых, добрых, хлопотливых существ. Конечно, в пристрастии Петра к фонтанам было много от его любви к воде, к ее движению. Но и не только это. Ему было важно с помощью знаний и труда подчинить стихию воды человеку и, торжествуя, любоваться, как «хитрость мастерства, преодолев природу… принуждает вверхь скакать высоко воду, хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит» (слова М.В. Ломоносова).

Леблон предложил Петру так называемый «Водяной план» – создать «сады фонтанов», т. е. целую систему водометов, фонтанов и каскадов. И план этот Петр одобрил. Но Леблон умер, и фонтаны продолжил строить итальянский архитектор Н. Микетти. Началась «борьба» французской и итальянских школ фонтанного искусства. Во главе одной стояли Жерар и Поль Суалем, а во главе другой – Джованни и Джулиано Бараттини. Больше всех выиграл от этой «борьбы» Петергоф, в чем мы теперь и убеждаемся, глядя, как в партерах, по сторонам Большого каскада, мощно и высоко бьют два «водяных столба толщиною в руку» (как писал французский дипломат Ж.Ж. Кампредон). Это Большие фонтаны, или «Чаши». Западный, «Итальянский», так же прекрасен, как и его восточный сосед – «Французский». Возможно, один из них 8 июля 1721 г. испытывал сам Петр. Он вообще был главным строителем, душой дела. Именно Петр ввел в русскую речь само слово «фонтан». Написанные им инструкции «Что надлежит делать и доделать в Петергофе» и другие распоряжения свидетельствуют о том, что царь помнил все и знал мельчайшие детали стройки, в том числе и дела по фонтанам и каскадам.

К 1723 г. многое из задуманного государем в Петергофе было закончено или достраивалось. Появились дворцы, Верхний сад и Нижний парк, Большой каскад, множество водометов, павильоны, трельяжи. На 16 больших фонтанах и двух каскадах красовались бюсты, статуи, вазы из дерева, свинца, многие были позолочены. 13–15 августа 1723 г. Петр устроил в Петергофе роскошный прием иностранным дипломатам. Сделано это было с умыслом – император хотел показать всему миру свои успехи. Гости только что присутствовали в Кронштадте при торжественной и символической «встрече» русского флота со знаменитым Ботиком Петра. Оттуда на яхтах они приплыли в Петергоф. Берхгольц писал: «Мы вошли в прекрасный большой канал, протекающий прямо перед дворцом. Канал этот занимает в длину полверсты и так широк, что в нем могут стоять рядом три буера»[839]. Он отметил, что по каналу можно было войти на яхтах в большой ковш – бассейн под самой горой, и уже пешком подняться наверх по деревянным лестницам. Вдоль берегов канала встали 115 яхт и буеров, разукрашенные флагами и вымпелами.

Зрелище прекрасной морской резиденции восхитило гостей. Петр сам водил иностранных дипломатов по Петергофу, показывая все постройки, фонтаны и рассказывая о них. Это была первая в истории Петергофа экскурсия. В Больших палатах, в самом большом зале (тогда он назывался «Итальянский салон») были поставлены столы для гостей. Их угощали, играла музыка. Самого царя на пиру не было, и от имени хозяина иностранцев принимал (или, как тогда говорили, «трактовал») вице-канцлер Петр Шафиров. Петр же с Екатериной и ближним окружением удалился в любимый Монплезир, где они и обедали.

Строительство рая

Разбить регулярный парк в совершенно дикой местности, придать ему черты земного рая было делом трудным, а в столь короткий срок – вообще невыполнимым. Но Петр не жалел для этого ни средств, ни людей. Архитекторы Браунштейн, потом Леблон, Микетти, Земцов работали над планировкой и сооружениями Верхнего сада и Нижнего парка не меньше, чем над дворцами Петергофа. Устройством парков занимались заморские садовники. В 1717 г. был нанят французский садовник Андрей Годдо и тотчас был «определен к садам» для работы в Петергофе и Стрельне[840]. Но все-таки главным петергофским садовником стал Леонард фон Гарнифельт, который долгие годы трудился в Петергофе и знал каждый его уголок. Он имел много русских учеников, которых наставлял тщательно и систематически. Сохранилось его требование в Канцелярию от строений о присылке букварей для своих неграмотных учеников – без грамоты садового дела не изучишь[841].

Тысячи строителей производили трудоемкие работы такого масштаба и такой трудности, что порой они кажутся подвластными только современной технике. Здесь трудились пригнанные из губерний партии работных, вольные подрядные бригады, арестанты, каторжники, пленные шведы, гарнизонные солдаты. Сначала они рубили деревья, кусты, корчевали пни, выкапывали камни, порохом рвали каменные «хрящи», выравнивали почву, засыпали болота, копали пруды, версты канав и стоков, а также тысячи ям для деревьев и кустов. Потом сюда везли в изобилии строительные материалы – камень плитный и битый, песок, глину, строевой лес. На строительство фонтанов и каскадов Микетти в 1721 г. потребовал более 100 тыс. штук голландского белого и красного кирпича. Из самой Голландии заказывали также черный и белый камень для каскадов, мраморные плиты. Из персидской провинции Гилянь поставляли какие-то особые «фонтанные камни», а из мячковских месторождений везли в Петергоф белый камень[842]. Заказывали камень и с Олонца – возможно, гранит[843]. Необходимо было удобрить землю. В 1722 г. в Петергоф «черную землю» и навоз возили из Копорского и Ямбурского уездов «разных мыз и деревень многие крестьяне» (300 кубических саженей)[844]. Эти работы частью были на подряде, а частью засчитывались местным крестьянам в повинности.

Строительство фонтанов – настоящее искусство. Им занимались скульпторы, архитекторы и фонтанные мастера. Современные археологические раскопки в Летнем саду показали, что первые фонтаны были сложным инженерным сооружением. Выше уже говорилось, что фонтанные трубы были трудоемким изделием, их требовалось много. На Олонецкие и Уральские заводы А. Демидова приходилось посылать нарочных с деревянными моделями «кривых труб, по которым велено вылить чугунные»[845]. Свинцовые трубы отливали «свинечный мастер» голландец Корнелиус Гарлинг и другие прямо в Петербурге из привозного сырья. Трубы были нескольких диаметров: 3, 4, 6, 8, 10 и 12 дюймов (т. е. от 7,6 см до 30,5 см). Археологические раскопки 1974 г. в Летнем саду позволили обнаружить чугунные трубы диаметром 28 и 19 см и свинцовую трубу 15,5 см. Для фонтанов использовали сочетания свинцовых и чугунных труб. Соединительными дисками с отверстиями для болтов (фланцами) свинцовые и чугунные трубы соединяли в одну систему[846]. Чтобы хрупкие чугунные трубы дольше служили, их покрывали свинцовым кожухом. Это была особая и сложная работа. О масштабах этой дорогостоящей работы свидетельствуют данные 1724 г., когда для Петергофа было заказано 4675 чугунных труб длиной по 4 французских фута (1,2 м)[847], то есть почти пять километров труб. Не забудем, что укладка труб в специальные канавы, система их соединений требовали особой технологии и мастерства рабочих[848].

Цветущие сады

«Нулевым циклом» строительства садов, естественно, не ограничивалось. Из Тверской, Новгородской и других провинций России, а также из-за границы везли «посадочный материал» – деревья, кусты, цветы. Ранней весной в Петергофе, как и в Стрельне, Дубках, Летнем саду сажали тысячи деревьев. В 1721 г. в Петергофе было высажено 2 500 лип, кленов, ясеней, вязов (толщиной от 5 до 20 дюймов). На шпалеры там пошло более 13 400 лип и кленов[849]. Вообще же в этом году садовник Гарнифельд потребовал для посадок в Петергофе, Летнем саду и в Дальних Дубках 58 800 деревьев[850]. В 1724 г. в Петергофе было посажено 16 230 деревьев разных пород[851].

В начале 1722 г. крестьянин Михаил Тростроцкий обещал поставить «в Питергоф, в сады Е.и.в. разных дерев», а именно: липовых 2 500, диаметром 9–9,5 дюймов (24–25 см), высотой «от корня» 15 и 16 футов (4–5 м), т. е. вполне взрослые деревья, которые требовали особого внимания при пересадке. Поэтому указывалось, что везти их нужно «с кронами и сучья б было от корня от трех аршин весьма многое, и кудрявые, и прямые родные, и корою молодою красною и зеленой, а корень обрезывать ножом наискось глатко». Тростроцкий же обещался поставить 500 кленов и 500 ясеней, и чтоб все деревья были «ровныя, а не кривыя». В договоре строго оговаривали условия доставки: «А выкапывая те леса и в пути везде хранить, чтоб нимало корня и дерева не засушить и ничем не повредить, и не токмо б корня и дерева, но и сучья, и коры нигде не повредить, а везти в пути коренья окрывать хорошим мохом, а поверх деревья рогожами, а водою не поливать». Подрядчик, который зарабатывал на каждом стволе по 8 алтын, то есть 24 копейки, обязан был доставить деревья на своих судах «нынешним вешним временем (т. е. весной 1722 г. – Е. А.) первою полою водою, не испустя удобного времени… конечно апреля в последних и маия в первых числех»[852].

Естественно, липами и ясенями паркового разнообразия было не достигнуть. Непременной частью регулярного парка считалась его «полезная часть»: фруктовые сады и огороды. Весной 1720 г. из Любека пришли три корабля с «садовыми деревьями»[853]. Той же весной на кораблях из Гамбурга прибыло 4 тыс. деревьев, «да сиренги триста кустов»[854]. В 1721 г. в Петергофе и Стрельне высадили 5000 «яблоновых диких дерев» толщиной от 2 до 5 дюймов, в 1722 г. был оглашен указ, чтобы «для сажения в сады Е.и.в. яблоновых пенков к которым прививать прививки, чтоб оных подрядить тысячу или полторы». Всего же было решено привить все 5000 посаженных яблонь. Требования о доставке новых деревьев продолжались и позже – масштабы паркового строительства было велики, а посадочный материал часто оказывался недоброкачественным или вымерзал в суровой, хотя и сдобренной привозным черноземом земле Ингерманландии[855]. В 1724 г. только на шпалеры было выписано 9000 лип, 1500 «илимовых дерев», 4000 кленов толщиной «в круг» от 7 до 10 дюймов и высотой 7 футов «без вершины»[856]. Вишневые деревья сотнями везли из Новгорода. В 1726 г. тысячу их высадили в Петергофе[857].

Но посадить растения – еще полдела. Нужно было ухаживать за ними, как и за всем парком. Деревья и кусты надлежало фигурно стричь. В 1720 г. было дано распоряжение об изготовлении в Нижнем парке «дуг по дорогам на столбах для огибания дерев плотничною работою»[858]. Это одно из ухищрений чтобы заставить растения расти так, как им надлежит по законам тогдашней эстетики, образуя закрытые сводчатые аллеи и берсо.

Иному читателю, может быть, будет интересен перечень таких работ, которые выполняли в Петергофе в течение только одного осеннего месяца (со 2 сентября до 1 октября) 1723 г. 943 солдата Нарвского гарнизонного полка:

«Против Малого гроту в рощах малыя канальцы копали,

каменьем выкладывали, дерном выстилали и лом набивали;

подле каналу, у моря на берегу, в одном доме строили, брусья тесали;

в кузнице разных инструменты ковали;

на столярном дворе доски пилили;

на пристани брусья тесали;

краску терли;

в приморских цветниках галдереи (галереи. – Е. А.) красили; песком и железиною усыпали;

в Верхнем саду песок на дороги возили и граблеми грабили;

дерн обрезывали около деревья;

ил вынимали;

черною землею насыпали;

у Мыльни ворота делали;

цветники чистили;

против Гроту в цветниках дорогу ровняли;

в Момбезире (Монплезире. – Е. А.) в квартерках траву чистили;

в приморских цветниках под галареи подставки ставили;

около гряд бушман (кусты. – Е. А.) песком насыпали;

на пристани гонты делали;

доски пилили на Казенном дворе;

новые телешки делали и старые починивали;

в лес за прутьем ходили;

в государеву кузницу с Большова каналу уголья возили;

в кузнице мехами дули и молотами били;

на пильной мельнице плиту и камень пилили;

из лесу фашины носили;

перамиды делали;

из лесу мох возили;

на Большом канале малые галдереи решетили;

в кузнице струменты починивали;

от моря на новую плотину каменья носили;

с верхней плотины фашины носили;

против Малого гроту в роще в малом фонтане фундамент чистили и камнем выстилали;

у онжереи (оранжереи. – Е. А.) стропила делали;

старые шайки и ушата починивали;

в лес за брусьем ходили;

у Эрмиташу глину мяли и фашины клали, и кольем прибивали, и песком усыпали;

в лес по колье и по мох ходили;

за сваи фундамент вынимали;

краски растирали…».

И так еще на целую страницу продолжается перечень работ только в один осенний месяц 1723 г.[859]. При этом число работающий в садах порой достигало 2 109 человек. Так было и осенью 1721 г., когда под командой премьер-майора Аничкова в Петергофе работали солдаты и офицеры трех гарнизонных полков[860].

Чудо иллюминации, или Огненное пиршество

Вечером, как только сгущались сумерки, парки и дворцы расцвели огнями иллюминации. Это дивное огненное пиршество было особенно популярным в XVIII в. Фейерверки и иллюминации были тонким, сложным и очень дорогостоящим искусством. С помощью тысяч плошек с салом (подобие свечей) и разноцветных фонариков устроители старались подчеркнуть обычно невидимые в темноте контуры зданий и сооружений, которые при такой подсветке превращались в фантастические, неземные чертоги. Подсветка устраивалась и в окнах дворцов. В 1725 г. иллюминация была «в полатах в окнах огнем в фонарях и в чашках глиненых»[861]. Маленькими стеклянными и бумажными фонариками были увешаны все деревья и кусты, подчеркивая всю прелесть и изящество стриженых деревьев, боскетов, отмечая повороты и пересечения аллей и дорожек. Искусно подсвечивались каскады и фонтаны – игра сверкающих разноцветных струй была особенно выразительна в темноте. Отовсюду звучала тихая музыка – без «ночных серенад» не обходилось ни одного праздника.

Отступление:

Звуки барокко

Петергоф XVIII в. невозможно представить себе безмолвным, как и любой парк эпохи барокко. Звуки здесь имели особое эстетическое значение. Садовые мастера этим специально занимались, ведь если парк – рай на земле, то и звуки в нем должны быть божественные. Это были трели и коленца разных певчих птиц в клетках, в вольерах и на свободе (ворон и галок за скверные крики безжалостно изгоняли). На разные голоса шумели воды Петергофа. Создатели парка позаботились о том, чтобы мы услышали «игру воды», различили десятки водных шумов, целую водяную симфонию: грохот водопада, плеск потоков, низвергавшихся по широким ступеням каскадов, яростное «драконье» шипение, клекот горного источника, журчание бегущих из-под тающего сугроба весенних ручейков. Здесь можно было расслышать и целую «коллекцию» мелодий дождя: неумолчный шум тропического ливня, веселый танец солнечного грибного дождя, вялый шелест унылого осеннего дождика. А шумы от падения воды? Это плеск струй, падающих в чашу фонтана, на каменные ступени, барабанящих по железному желобу, это гулкое эхо капель, медленно срывающихся со сводов грота на каменный пол. Наконец, звуки моря – утренний умиротворенный говор прибрежной волны, дневное «бормотание старого Нептуна», мерные удары тяжелых валов в непогоду, когда старик «гневался» на людей. И все это происходило на фоне непрерывных летних мистерий на безбрежном северном небе с идущими по нему чередой ясными закатами и восходами, могучими тучами – «тронами Зевеса», подзлащенными лучами «тонущего» в море огромного оранжевого светила.

В гармонии звуков сада XVIII в. музыка была особенно важна. Без нее вообще не может быть настоящего сада барокко. Не забудем о музыкальном «версальском стиле» Жана Батиста Люлли – композитора садовой музыки, да и всем знакомая «Маленькая ночная серенада» Моцарта как раз предназначена для исполнения в саду. Еще при Петре Великом в Петергофе зазвучал нежный звон стеклянных колокольчиков «клокшпиля». Со временем музыка в Петергофе становилась все разнообразнее. Звучали военные марши полковых оркестров, ликующий грохот литавр и дробь барабанов – утренняя и дневная музыка окрестных лагерей гвардейских полков, проводивших парады и экзерциции. Вечерами играли Зорю, полки становились на молитву, раздавались величественные звуки гимна Дмитрия Бортнянского «Коль славен». В придворной церкви Петра и Павла шли богослужения, пели «Тебе, Бога, хвалим», и не было тогда певчих лучше, чем певчие придворной капеллы. Из открытых и ярко освещенных окон Большого дворца, из его залов, из «галереи, что к гербу», из «галереи, что подле церкви» сквозь шум разговоров, звон посуды прорывались звуки «обеденной музыки»: оркестры и итальянские певцы (в том числе знаменитые кастраты) услаждали обедающих «вокальной и инструментальной музыкой». Эти тихие, неспешные мелодии, к которым обычно никто не прислушивался, часто тонули в грохоте пушечной пальбы по поводу каждого тоста. Но когда раздавались звуки полонеза на слова Г. Державина «Гром победы раздавайся» и начинались танцы, музыка уже царила во дворце, властно увлекала пары танцующих по глади паркета и была слышна далеко в Нижнем парке. Когда царственная особа была в Монплезире, обедала или играла в карты, то на улице, напротив окон и открытых дверей стояли музыканты и «при вечернем столе играла музыка на валторнах» или других инструментах: «скрипицах», кларнетах, гуслях, иногда на рожках. Это была обычно нежная, негромкая музыка квартетов и квинтетов. Благозвучные аккорды уносил ветер с залива, они тонули во тьме парка, сливались с дальним шумом фонтанов, криками ночных птиц, составляя ту самую гармонию неспешной жизни, которой наслаждались люди XVIII в.

Водяные забавы

В то время люди особенно любили разные «водяные забавы». Они наслаждались звоном «клокшпиля» – водяного органа, хитроумного устройства, в котором сила воды вращала колесо, а укрепленные на нем молоточки с пробковыми бойками ударяли по стеклянным колокольчикам. Они издавали удивительно нежные звуки, которые сплетались с журчанием воды. Это водяное чудо в Петергофе создал в 1724 г. «колокольный игральный мастер» голландец И. Ферстер. Это тот человек, который «научил» играть все куранты башен и церквей тогдашнего Петербурга. Для петергофского клокшпиля ему потребовалось два пуда дерева и двадцать футов медной проволоки[862]. При Петре в Петергофе устраивали и другую «разную веселую воду» – различные забавные водяные развлечения. В солнечный день был особенно красив фонтан-шутиха «Дубок», сооруженный по проекту Б.К. Растрелли в виде стройного деревца, из веточек которого текли тонкие струйки воды. У Руинного каскада задумавшемуся гостю порой приходилось пускаться по тропинке вприпрыжку: внезапно с обочин начинали бить струи воды, образовывая над головой «крытую водой» аллею – водяное берсо.

Англичанин Джон Кук, побывавший в Петергофе в 1736 г., описывает еще один потешный фонтан-шутиху в Большом гроте: «Дно выстлано гравием, в котором проложено очень много маленьких трубок, незаметных для беспечного новичка». Когда в этом месте скапливалось много гуляющих, служитель поворачивал ручку и включал фонтан, обливая их струями воды, бьющей снизу. Он же увидел «Фаворитку» – фонтан, копию которого мы «видели» в Летнем саду: «Из воды, к моему великому и приятному удивлению, появились собака и три утки, сделанные из меди или железа и на вид совсем как живые. Утки, крякая, бьют по воде крыльями, а собака с лаем их преследует». Изумила его и выдумка строителей Большого грота, два входа в который «охраняют» статуи «Бойцов» – стражников, сделанные Растрелли. Они не «выпускали» человека из грота: сила струй, бьющих из их водяных «пистолетов» такова, что как сказал Куку смотритель, «они могут сбить с ног любого человека». Сам Кук силу их не пробовал, а благоразумно дождался, когда служитель выключит воду»[863].

Портрет героя на фоне города:

Бартоломео Карло Растрелли, или Создатель Самсона

Приглашенный в 1716 г. из Парижа итальянец Растрелли приехал в Россию как архитектор. Ему сразу поручили планировку парка в Стрельне, но он не выдержал конкуренции с блестящим Леблоном, показал себя как архитектор посредственный. Вообще Растрелли, по-видимому, рассчитывал стать первым и главным архитектором Петербурга, но в своих надеждах просчитался. Он затеял борьбу с Леблоном и вел ее довольно сканадально, прибегая к покровительству Меншикова, которому сразу сделал подкупающее предложение – попросил его позировать для бюста. Худородный светлейший сразу был польщен: его отольют в бронзе, да еще в таком умопомрачительно красивом парике! Словом, в сражениях с Леблоном Меншиков держал сторону Растрелли. Впрочем, когда Леблон умер, звезда Растрелли-архитектора так не взошла. Он поссорился с Канцелярией от строений, стал вольным художником и работал по подрядам. Его подросший сын Бартоломео Франческо Растрелли как архитектор был талантливей отца, но зато как скульптор Растрелли-старший оказался действительно лучшим в России. Мы можем оценить его талант по сохранившимся бюстам Петра I, Меншикова, конному памятнику Петру Великому, стоящему перед Михайловским замком.

Б.К. Растрелли очень много работал в Петергофе, создав несколько десятков «фабольных» фонтанов. Петр Великий был увлечен баснями Эзопа и на их сюжеты («фаболы», т. е. фабулы) решил создать фонтаны. Подобная идея «сюжетных» фонтанов была обычна для эпохи XVIII в. – людям полагалось не просто слоняться по саду, а постигать нечто важное, обогащать разум мудростью. Возле фонтанов ставили доски с пояснениями, какова мораль басни и какие ее герои изображены. Растрелли умел очень быстро лепить скульптурные группы – «Лиса и ворона», «Гора, родившая мышь», «Змей, грызущий наковальню» и др., а голландский и французский литейщики тут же воплощали замыслы скульптора в свинце, самом легком в обработке металле. Иногда вообще ограничивались деревянными статуями, которые золотили. Резьбой «резаных штук к фантанному делу» занимался Н. Пино, и для этого ему подбирали «липовые кряжи»[864]. Скульптура в сочетании с «играющими» фонтанами, водометами, в окружении «изрядной» природы умиротворяла и веселила всех, кто сюда приходил.

И все же главным достижением Растрелли в украшении Петергофа стал фонтан «Самсон, раздирающий пасть льва» – грандиозная, прославившаяся на весь мир скульптурная группа в центре Ковша, созданная Б.К. Растрелли уже в царствование Анны Иоанновны. Как и все в Петергофе, группа эта символична. Миф о ветхозаветном богатыре Самсоне, который голыми руками убил напавшего на него льва, был хорошо известен в петровское время. Петра Великого часто сравнивали с Самсоном, а сравнение со львом его противника Карла XII напрашивалось само собой. Ведь он правил Швецией, в эмблематику герба которой входил золотой лев под тремя коронами. Важна еще одна, поражавшая людей того времени ассоциация: Полтавское сражение, сломившее могущество шведского льва, произошло 27 июня 1709 г., т. е. как раз в день святого Сампсония. Маскароны в виде звериных морд, выбрасывающих воду, были популярны давно. В России прямым предшественником Самсона стал придуманный Петром I, но не достроенный при нем фонтан возле Марли – «Геркулес, борющийся с семиглавой гидрой». И наконец, также по замыслу Петра, в 1726 г. Усов и Растрелли соорудили возле Оранжереи фонтан, изображающий тритона, разрывающего пасть чудовищу. Словом, если бы Петр вдруг появился летом 1735 г. возле Большого каскада и увидел «Самсона», он бы, несомненно, похвалил племянницу Анну Иоанновну – она чтила его традиции. Самсон был хорош!

Потрясали зрителей разные волшебные фонтанные фокусы, на которые были большие мастера Растрелли и «фонтанщики» Баратти, П. Суалем и А. Иванов. На вершине высоких струй фонтана «Нептун» в Верхнем саду плясал, крутился, сверкал на солнце и… не мог упасть полый металлический шар. В этом фонтанном фокусе – суть очарования водной стихии, неизменной в своей непрерывной текучести и изменчивости.

Хорошо в Монплезире, или Туман истории

Монплезир за несколько последних лет изменился неузнаваемо. Теперь Петр мог пройти из старых покоев по построенным в 1717 г. галереям в павильоны – «люстгаузы» («веселые домики»), в которых висели работы голландских и фламандских художников. Царь во время последней поездки в Голландию пристрастился к коллекционированию и привез в Монплезир много картин. Всего их там у него было более двухсот. Именно для них были и построены люстгаузы. Потолки галерей, соединявших их с самим дворцом, в 1721 г. расписывал все тот же блестящий французский мастер Пильман, а позже дело украшения галерей продолжал Каравакк, получавший в мае 1724 г. материалы «для убирания в Питер гофе Нижней зделанной галереи». Работа продолжилась и в 1725 г. – за декабрь этого года известен указ о том, чтобы отпустить холст и краски Каравакку «на писмо потолочных картин, которым надлежит быть в Питергофе»[865]. Петр, как всегда, спешил. 3 июня 1720 г. кабинет-секретарь царя Макаров писал Сенявину относительно отделки Китайского кабинета: «Столяра Мишеля резной лакировой кабинет в Момплезире, для Бога, делать приневольте скоряя для того, что Ц.в. всемерно велел тем лакировым кабинетом поспешать»[866]. Крыша дворца была покрыта железом – 920 «досок железных» заказаны в мае 1721 г. на Петровских Олонецких заводах[867].

К 1723 г. заметно похорошел Монплезирский сад. Петру было приятно гулять под зелеными сводами аллей, любоваться законченными совсем недавно фонтанами «Сноп», четырьмя водяными «Колоколами». Можно было подвести гостя к «Диванчику» – фонтану-шутихе, заботливо усадить на сиденье, а потом мигнуть служителю – включай воду! К концу царствования Петра разросся Монплезирский сад, рядом с которым были теплицы, где поспевали овощи – в те времена без «полезного земледелия» в парках и садах не обходились, как и без оранжереи, птичника и пруда для лебедей и уток. Он назывался Менажерийным (от французского menagerie – зверинец). На морской террасе, опираясь на трезубец, стоял старый бородатый «приятель» адмирала Петра Михайлова – Нептунус… Слева и справа от Монплезира в 1719–1720 гг. построили два флигеля, где селили царских родственников и приближенных. Внутри были небольшие комнаты – «чуланцы». Для этого последовал указ: «Перевести с реки Охты в Питер гоф для загородки момплезирских чюланцов дубового тесу восемьдесят досок»[868].

В 1724 г. Петр, большой любитель и знаток всяких инструкций и регламентов, написал особые «Пункты» – правила поведения гостей в Монплезире. В сущности, это правила довольно строгой гостиницы. Сюда никто не мог приехать без приглашения и «карты нумера постели». Значит, «чуланцы» имели порядковые номера. При этом постояльцам запрещалось меняться местами. Чины первых пяти классов «Табели о рангах» могли взять с собой по одному слуге, остальные обходились своими силами. В комнатах гостям запрещалось ложиться на постели «неразуфся с сапогами или башмаками». Тут уж нарушать установленные государем правила было опасно – глазастый и резкий Петр мог за это «угостить» своей знаменитой дубинкой…

Обычно государь, приехав на ботике из Кронштадта в Петергоф, молился в Знаменской церкви, и, как записано секретарем в Походном журнале, «кушав, изволил восприять путь в Петербург морем, на ботике, парусами. А… из Петергофа в Санкт-Петербург до которого места изволил доехать, о том неизвестно»[869]. Нам это тоже неизвестно, да и пусть будет так: великий государь, основатель империи, новой столицы, в последний раз взглянул на родной ему Петергоф и скрылся от нас в тумане истории, точно так же, как за много лет до этого появился из тумана на таком же ботике у этих благословенных берегов…

«Огород не хуже версальского»

Но если избежать тумана истории, то можно представить, что Петр на возвратном пути задержался в Стрельне, где с 1717 г. началась стройка не меньшего, чем в Петергофе, масштаба и затрат. По мысли Петра, вернувшегося из Франции, Стрельнинский дворец и парк должны был превзойти виденный им Версаль. Вообще-то стройка там шла давно – с 1710–1711 гг. в Стрелинской мызе велись работы по благоустройству усадьбы, с 1715 г. работные под руководством итальянских инженеров занимались осушением территории, разбивали сад, делали островок посредине живописного пруда, сооружали длинную пристань-дамбу, возводили на холме дворец, от которого спускались красивые террасы. Но новый, более мощный импульс строительству Петр придал в 1716 г., когда захотел создать «огород не хуже версальского» и поручил проектирование «Стрелиной мызы» сначала Б.К. Растрелли, а потом Леблону, который составил «Генеральный чертеж палатам и саду». И сам проект, и начавшая грандиозная стройка, которую вели в основном силами солдат, каторжников, переброшенных с Котлина военнопленных, позволяли предполагать, что ансамбль будет еще роскошнее, чем в Петергофе, а французский король со своим Версалем будет надолго посрамлен. Предполагалось создать сложную систему водных сооружений, «курьезов», каскад, фонтаны, гроты, храм с золочеными столбами и статуей «Россия», «Водяной замок», а также бассейн с потешным китом, «чтоб облить тех, кто придет смотреть или поедет каналом мимо»[870]. Как и в Петергофе, создавался Верхний сад с прудами и каналами. Здесь была столь же трудоемкая работа: копали землю, ее перевозили, при этом даже применяли пороховые бомбы «для разрывания в пруде и в каналех дикого камня»[871]. Много сил уходило на сооружение плотины и какого-то острова «в канале около Сосновой рощи». На все это употребили сотни свай и тысячи фашин[872].

Как и в Петергофе, в Стрельне поспешно сажали деревья. В 1718 г. только за один день было высажено 5 140 деревьев, причем Леблон предполагал посадить в крайне сжатые сроки еще 63 тыс. деревьев[873]. Посадки продолжались и после смерти Леблона. Так, в апреле 1 721 г. было высажено 2 000 яблонь, 500 слив, 500 груш, 1 000 вишен, 500 лип, 500 илимовых деревьев, 500 вязов, 500 кленов и 500 ясеней, всего 6 500 деревьев. В мае же занялись кустарниками – их высадили 8 600 корней 9 сортов. В июле и августе посадили почти 10 тыс. кустов десятков разновидностей[874].

Стройка в Стрельне оказалась столь дорогой и трудоемкой, что ее не завершили ни при Петре I, ни при его преемниках. После Растрелли и Леблона Стрельной занимались поочередно Н. Микетти, М. Земцов, Т. Усов, П. Еропкин и многие другие талантливые архитекторы. Но как будто проклятье висело над этим местом – дворец стал самым большим долгостроем ХVIII в. – он строился, перестраивался почти целый век, дважды горел, восстанавливался, менял хозяев, но так русским Версалем и не стал. Ныне он возрожден из развалин и превращен в правительственную резиденцию.

Быстрее построил свой дворец в Ораниенбауме (в просторечьи «Ранбов», «Рамбоу») удачливый А.Д. Меншиков. И место оказалось удачнее, и начавший стройку в 1711 г. Д.М. Фонтана, а потом его преемники (о которых нет единого мнения – здесь упоминают и А. Шлютера, и Г. Шеделя, и И.Ф. Браунштейна, и известного читателю горе-подрядчика Федора Васильева, и Леблона[875]) оказались распорядительнее, а энергии Меншикову было не занимать. Уже в начале 1720-х гг. вогнутый, как молодой месяц, Ораниенбаумский дворец с обширным парком за ним удивляли посетителей своей изысканной красотой, восхищавшей гостей светлейшего, оставивших описания ансамбля[876]. Вряд ли стоит много писать о том, что за всем этим великолепием стоял тяжелейший труд работных и каторжных людей.

«Увеселительные дома семьи»

Более скромными были загородные дворцы семьи Петра. Одним из ближних к Петербургу увеселительных дворцов стал построенный в начале 1710-х гг. Екатерингоф. Он был построен неподалеку от Калинкиной деревни, там, где в мае 1703 г. русский отряд во главе с Петром взял на абордаж два шведских судна. Есть предположение, что в память об этом событии и был построен Екатерингоф. Как считает С.Б. Горбатенко, знаток истории петровских пригородов, сюда было перенесено деревянное здание Летнего дворца, на месте которого с 1711 г. и начали строить каменное[877]. Как и в других пригородах, вокруг дворца пробивали и благоустраивали аллеи, делали небольшой зверинец. Дворец был расположен на болотистой почве, вблизи от Невы, и ему постоянно угрожали наводнения. Одно из них, в 1716 г., нанесло ущерб усадьбе. Поэтому документы фиксируют копание каналов, сооружение защитных валов. Тогда же была построена голландская водоливная мельница. В 1719 г. строили еще одну такую мельницу[878]. Приехавший в Россию Леблон составил план перестройки усадьбы, но он осуществлен не был[879].

Екатерингоф (Катерингоф) был одним из любимых мест Петра, где он часто бывал с Екатериной и детьми, «гулял по рощам». Многие до сих пор считают Екатерингоф подарком Петра Екатерине. Впоследствии, при Елизавете Петровне, в Екатерингофе хранились многие личные вещи первого императора и дворец имел мемориальное значение[880]. Совсем близко от Екатерингофа Петр решил построить увеселительные дворцы для своих дочерей – Анненгоф и Елизаветгоф. Оба небольших дворца построили в 1715–1716 гг., но они переделывались и украшались позже. В феврале 1719 г. в «Елизавет Гофе, который при море» (в другом документе – «который на взморье, что ниже Екатерингофа») переделывали окна[881], а за сентябрь 1724 г. сохранились сведения о каких-то других работах «в Елисаветгофе в доме Ея высочества государыни цесаревны Елисафет Петровны»[882].

Екатерингоф

Неподалеку от Екатерингофа, на взморье, точнее – на косе в месте слияния Невы с Фонтанкой, стоял еще один дворец. Указ о начале строительства дворца «против Екатерингофа» относится к февралю 1722 г. Летом по указу из Городовой канцелярии «велено против Екатерингофа на островку в Летнем доме Е.и.в. зделать полаты галанским манером по чертежу архитекта Фонсвитена»[883]. Ван Звиден выполнил проект этого загородного увеселительного дома в типично голландской манере на островке, соединенном с берегом узкой дамбой, с высокой башней, флигелями. Из стеклянного фонаря башни с подзорной трубой можно было наблюдать за морем, идущими кораблями, что и дало название дворцу. Кроме того, как считал А.И. Богданов, это было прекраснейшее место для охоты на водоплавающих птиц[884]. Звитен начал строительство в том же 1722 г., сразу же запросив «на сваи бревен тысячу длиною трех саженей» и 500 бревен в 5 саженей, да два хопра – без битья свай такой дворец построить было невозможно.

Одной из «дальних» усадеб была Сарская мыза (точнее с финского Саари мойс – Возвышенное место), в будущем знаменитое Царское Село[885]. Оно было отнято Петром у первого его русского владельца А.Д. Меншикова и подарено царице Екатерине в 1710 г. В 1718 г. строитель Петергофа И.Ф. Браунштейн на месте деревянного усадебного дома начал строить дворец, впоследствии ставший Екатериненским. В 1719 г. руководителем стройки был назначен комссар И.В. Огарев, переведенный со строительства в Шлиссельбурге[886]. К 1723 г. постройка не была еще завершена – там шли отделочные работы по указу 1722 г. в доме Екатерины, «которой в Сарской мызе в дву каморах убрать камнем алебастровым», а в 1723 г. эту работу производил «архитект и мармулир Яган Христиан Ферстер». Одновременно шли парковые работы – сохранился указ об отпуске в «Село Сарское в сад на уступные лестницы» пудожского белого камня[887]. Садовник Ян Розен делал аллеи, сажал фруктовый сад[888].

Глава 6

Как жили в петровском Петербурге

Первое поколение петербуржцев: cподвижники и невольники

Какой же была первая городская толпа на улицах петровского Петербурга? А она, несомненно, уже появилась – город рос быстро, население непрерывно увеличивалось. В 1717 г. в Петербурге насчитывалось 2,5 тыс., а в 1722 г. – около 5 тыс. дворов. Если считать, что в каждом дворе жило в среднем 5–6 человек, то число жителей увеличилось за семь лет с 12,5–15 тыс. до 25–30 тыс. человек. К 1725 г. общая численность населения достигала 40 тыс. человек. Эти данные считаются общепризанными, они попали во все справочные издании[889] и вроде бы не могут быть изменены кардинально. Однако есть все-таки некоторые сомнения в их относительной точности.

Первое поколение петербуржцев – вольных и невольных сподвижников Петра Великого, состояло из самых разных групп, основной из которых были служилые люди. Под этим термином в то время понимали многочисленные военные и гражданские чины, состоящие на государевой службе, начиная с фельдмаршала и боярина и кончая казаками и татарами. Больше всего в Петербурге было солдат, офицеров гарнизонных и гвардейских полков. Считается, что их было не менее 14,5 тыс.[890], т. е. они составляли около трети жителей 40-тысячного города. Как уже говорилось, гарнизонные полки квартировались на Городской стороне, в солдатских слободах.

По данным И.К. Кирилова, в петровское время в Петербурге было размещено четыре пехотных полка (Белозерский, Бахмеотов, Колтовский и Зезевитов, однако названия трех последних, производные от фамилии командира, менялись) общей численностью 5 469 чел[891]. Гвардейцы – Преображенский и Семеновский полки (6 630 чел.) – как и другие образованные позже гвардейские полки, селились на Московской стороне. Гвардию здесь было решено разместить в конце 1710-х гг., и тогда под поселения гвардейцев были отведены земельные участки[892]. В октябре 1719 г. Петр лично осматривал «места на Московской стороне под селидьбу гвардии»[893]. Солдатские слободы представляли собой более-менее регулярные поселки, разбитые на роты, ставшие позже улицами и переулками. Полковой и ротные дворы и пространство вокруг них были оживленным центром слободы. Многие семейные солдаты жили в избах на одну-две семьи, нередко с подселенными к ним одинокими солдатами. И вот здесь-то и возникают сомнения относительно общей численности города. Словом, полагают, что военных в городе было гораздо больше 14,5 тыс. человек.

Существуют достаточно полные данные о том, что зимой 1711/1712 гг. в городе размещалось 69 724 солдата[894]. Правда, тогда большая часть армии находилась в Прибалтике. Но и позже солдат в Петербурге было немало. Произведем подсчеты по данным И.К. Кирилова на середину 1720-х гг. Кроме солдат упомянутых гарнизонных (5,5 тыс.) и гвардейских полков (6,6 тыс.), размещенных в городе (т. е. 12,1 тыс.), в Петербурге квартировалось еще немало других воинских соединений, в том числе: сенатская рота (50 чел.), батальон Канцелярии от строений (250 человек), артиллеристская рота (167 человек), итого – 467 человек. Кроме того, при Адмиралтействе находился адмиралтейский батальон (748 человек при полном комплекте 881 человек), а также 516 матросов и офицеров. 672 человек матросов и офицеров было в Петербурге при корабельном флоте и три роты солдат (315 человек) при галерах, 614 солдат на галерной верфи, итого – 3 332 человек Всего сухопутных и морских военнослужащих получается 15 431 человек. Но и на этом мы остановиться не можем, ведь Кронштадт – часть Петербурга, тесно с ним связанная. В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было 9 986 человека, в том числе 5 291 матрос и 2 504 солдата. В галерном флоте числилось 903 человека (в том числе 735 человек матросов). Среди адмиралтейских служащих при Кронштадте (их общее число – 1 140 человек) было 121 матрос, при госпитале было 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадтской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка общим числом 2 735 человек[895]. Всего в Кронштадте квартировались 13 830 человек офицеров, солдат и матросов. Вместе с теми, военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29 261 человек, т. е. в два раза больше указанных в литературе цифр, а если признать, что в Петербурге было 40 тыс. человек, то военных в нем было больше половины! К этому нужно прибавить семьи военных. Если членов семей было хотя бы столько же, сколько военных, то общая численность жителей Петербурга должна подняться до 70–80 тыс. человек.

Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (в начале 1720-х гг.) усмотрел одну из нередких сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой избы или на Плясовой площади в «городе» «за безмерным пьянством и хождение в неуказные часы» солдат, которых подобрали «валяющиеся на улицах пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах[896].

Подьячие, канцеляристы, приказные – разве без них может жить государство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе, который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем, канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди – бывало, что предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бросали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами, канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой в Петербург и свои семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте – ведь любому начальнику всегда будет лучший сухой шалаш, первый дом. А всякая канцелярская работа – это «серебряная копь», только уж умей ее разрабатывать, да не жадничай – делись с вышестоящими, и будешь сам молодец! Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда завершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеляриях было не меньше 2 000 человек[897]. Крючкотворы обживали Мокрушу – место там, где стоит Князь-Владимирский собор и где было в те времена городское управление, а потом осваивали и Васильевский остров.

Отступление:

Космополитизм Петербурга, или Новый Вавилон

Как нигде в другом русском городе, на улицах Петербурга было много иностранцев. Дорогу им в Россию открыла политика Петра, приглашавшего иностранцев разных профессий приезжать работать и жить в Россию, обещавшего им высокую зарплату, почет, уважение, религиозную терпимость. Все это было провозглашено в указе 1702 г., сохранявшем свою силу все царствование Петра Великого. Нет сомнений, разные люди приезжали в Россию и по-разному к ней относились. Одни ехали сюда «на ловлю счастья и чинов» и, заработав длинный рубль или разорившись дотла, с проклятьем покидали «дикую русскую столицу». Другие, окончив работу по контракту, продлевали его еще на несколько лет, потом еще и еще. Они женились здесь на русских, некоторые крестились в православную веру (а могли этого и не делать – петровские указы, вопреки традициям, разрешали иностранцам браки с русскими без перехода в православие, собственно, так вышла замуж за царевича Алексея Петровича лютеранка кронпринцесса Шарлотта). У них рождались дети – полунемцы, полурусские, словом – будущие петербургские Карлы Иванычи XVIII–XIX вв. Здесь был простор для дела, огромные возможности обогатиться, сделать карьеру, почувствовать вкус приключений.

Выходцы из Лондона и Гааги, Парижа и Митавы привыкали к этому городу, который, по их общему мнению, необыкновенно отличался от прочих городов России, был похож на западноевропейские города. Более того, многие иностранцы, поселившись в Петербурге, «заболевали Россией», на них как-то незаметно распространялось необъяснимое словами обаяние России, совсем неласковой даже для своих кровных детей Родины-матери. Непонятно, в чем заключается секрет этого «русской болезни»: в преодоленном ли страхе перед этим чудовищем, в сладкой остроте жизни «у бездны на краю», а может быть в звуках русской речи, церковном пении (а позже – в гениальной русской литературе), в непревзойденных русских женщинах, в еще неоконченной русской истории… А может – в русских песнях, русском застолье? Камер-юнкер Голштинского герцога Берхгольц, живший в Петербурге еще при Петре I, писал в дневнике, что он с приятелями-немцами часто уединялся за шнапсом и вчетвером пели… русские песни. Эту живописную картину можно дополнить: Берхгольц далее латинскими буквами написал первые строчки одной из их песен: «Стопочкой по столику, стук-стук-стук!» Приезжие иностранцы, вместе с большим числом «инородцев», пленных шведов и жителей Эстляндии и Лифляндии, придавали улицам города, построенного на границе расселения великорусской народности, интернациональный колорит. Иностранец отмечал, что на улицах слышна немецкая, русская, финская речь и что он поэтому похож на Вавилон. Действительно, с самого начала Петербург становился городом космополитическим, каким и бывали все столицы всех империй…

Татарская слобода и Финские шхеры

Почти сразу же в Петербург хлынули «сыны Азии». Орды татар, калмыков и башкир – вспомогательные войска русской армии – вставали на постой на Городской стороне (Татарская слобода). Потом там поселились работные из татар, черемис, мордвы, ввезенные по указам из Поволжья[898]. В Татарской слободе селились также купцы из персов, индусов, татар, армян, китайцев.

Особо следует сказать о шведских военнопленных. Всем памятен образ шведа-учителя, с которым в конце пушкинского романа «Арап Петра Великого» радостно встречается арап Петра Великого. Роль таких военнопленных в строительстве нашего города велика. Их стало особенно много после Полтавского сражения и Переволочны 1709 г., когда на милость победителей сдались 16 тыс. солдат и офицеров! Все они были вывезены в Россию и распределены по разным городам. Судьба многих из них была печальна. Опасаясь побегов, власти держали их взаперти, в кандалах. Конца войне видно не было, и поэтому часть пленников (особенно из знающих иные, кроме военной, профессии) откликнулась на приглашение русских властей поработать в невоенной сфере, некоторые переходили при желании в православие, женились («естество свое берет») и оказывались подданными России. Но большинство шведов-военнопленных все же предпочитало быть верными данной когда-то присяге и вере отцов. Они работали кузнецами, плотниками, строили вместе с русскими купол Петропавловского собора, мосты и набережные. Копали землю в Петербурге, Стрельне, Кронштадте, потом их в нее и закапывали – как сказано выше, из партии пленных, пригнанной в Петербург в 1712 г., к концу Северной войны выжила половина. (По данным на 1720 г., шведов было налицо 645 человек.[899]) А как раз в 1721 г. был заключен Ништадтский мир, согласно статьям которого производился обмен военнопленными. Однако русские власти затягивали эту процедуру. Сенат втайне постановил, что в первую очередь отвести в Ништадт для передачи шведским представителям 112 человек из «больных, которых не вылечить» (потом их стало 120 человек), поскольку «за дряхлостию и за старостию оным служить не можно»[900]. Остальных, работоспособных, решили до времени придержать.

Те же, кто перешел в православие, право на отъезд потеряли навсегда. Оно осталось только за пленными, веру не менявшими. Поэтому не случайно в их челобитных об освобождении мы читаем: «А я, нижайший, в бытность здесь не крестился, а родина моя в Стекгольме»[901]. Таких со скрипом, но все же отпускали. Об этом вышло особое постановление Сената 13 сентября 1721 г. Режим строгого караула для них был отменен, шведов разрешили содержать «уже под свободным караулом»[902] (одна из типичных «формул русской свободы», как и две другие: «вольный с паспортом» или «свободный без выезда»).

Несколько слов о местном населении. Представлять себе дело так, что Ингерманландия в результате русского завоевания полностью опустела, нельзя. Окрестности города, в том числе, в Купчино, Волково, вдоль Невы, на Ижорской возвышенности и в других местах, были местом обитания ижоры, финского населения, хотя смена населения из-за постоянного притока русских переселенцев происходила быстро[903]. В 1724 г. власти считали, что в Копорском, Ямбургском и Шлиссельбургском уездах местных жителей (не учитывая переселенных русских крестьян) было 4 301 двор, или примерно 16–20 тыс. человек[904]. Да и в Петербурге финнов было много – они селились на Адмиралтейском острове. Словом, в петровский период это место стали называть «Финскими шхерами». Иностранцы слышали на улицах Петербурга не только немецкую, голландскую, греческую, русскую, но и финскую речь автохтонных жителей края.

Петербуржцы «вечного и невечного житья»

Особый «слой» первой петербургской толпы составляли строительные рабочие. Среди них явно выделялись группы пригнанных по разнарядке на временные работы и те, кого в документах называли «мастеровые люди вечного житья». Не нужно думать, что они были бессмертными (документы того времени сохранили такую забавную «классификацию»:

«мастеровые люди вечного и невечного житья»[905]). «Мастеровыми вечного житья» называли переселенных насильно плотников, кузнецов, столяров, слесарей, каменщиков, а также оружейников и прочих ремесленников, которых из Петербурга уже не отпускали. В указе 1710 г., которым было впервые предписано переселить в Петербург 2 500 мастеровых «вечного житья», сказано, что они посылаются «с женами и детьми», не «с переменою», т. е. не на время, а пожизненно. На каждую профессию по губерниям была «спущена разнарядка», в Петербург полагалось отправляться в указное время, без опозданий. Местные власти отчитывались за каждого высланного переселенца[906].

Это массовое переселение в Петербург «на вечное житье» не было ни первым, ни последним в петровское время. Вообще такие переселения Россия знала со времен Ивана III, когда репрессии под видом «перебора людишек» приводили к насильственному вывозу жителей Новгорода и Пскова. А опричнина Ивана Грозного стала вообще одним огромным переселением жителей страны, предпринятым с политическими целями. Кажется, что самодержавная власть регулярно и равномерно перемешивала человеческую «массу», чтобы не дать подданным царя почувствовать себя людьми на родине своих предков, а потом не дать им навечно «прирасти» к новому месту. Петр, ставя другие цели, шел проторенным путем своих царственных предков. Недаром на триумфальной арке в Петербурге в 1721 г. был изображен справа Иван Грозный с девизом «Insepit» (Начал), а слева Петр Первый с девизом «Perfecit» (Усовершенствовал)[907].

В Петербург мастеровых переселяли постоянно – в них остро нуждались как при городском строительстве, так и особенно на работах в Адмиралтействе (плотники). Сразу заметим, что партии переселенцев, как писали чиновники, «зело тупо… приходят» – кому же хотелось сниматься с насиженного места и ехать в петровский «парадиз»? Из 1 006 человек, прибывших к 1 сентября 1711 г. в Петербург, бежали 130 человек. Всех беглецов следовало немедленно разыскать и вернуть в Петербург или же срочно заменить другими мастеровыми и «тож число послать из тех губерней немедленно ж».

Тогда же началась борьба центральных властей с попытками посадских общин (а именно из городов была взята основная часть мастеровых и ремесленников) отправлять в Петербург больных, старых, «увечных» мастеровых – словом, всех, кто был «к делу негоден» и кого местные власти под шумок хотели спровадить из посада. Согласно сенатским указам, перед отправкой губернаторам предписывалось мастеровых «пересматривать самим, чтоб те мастеровые люди и плотники были заобычные и не дряхлые, и не увечные, а негодных и не умеющих мастерств и дряхлых, и увечных отнюдь не высылать». Если таких выявляли в Петербурге, то их освидетельствовали врачи, и если оказывалось, что «у дел им не быть и вылечить их невозможно», отправляли домой с повелением «вместо их тож число каменщиков потом ж из тех губерний выслать без мотчания»[908]. Более того, по указу А.М. Черкасского в 1714 г. было предписано, «проведывая тайно о лучших мастеровых людях из всяких чинов людей, не обходя никого, чей бы кто ни был, набрать мастеровых людей к высылке в Санкт-Петербурх»[909]. Сколько еще привезли мастеровых потом, мы не знаем, но в 1723 г. из 2 500 мастеровых «вечного житья» первого «призыва» оставалось 1 028, т. е. меньше половины[910].

Власти заранее определяли места будущего поселения мастеров в Петербурге, а чаще в его окрестностях. Слово «переведенец», близкое к «высланному» советского времени, стало одним из самых распространенных в Петербурге при Петре (филологическая близость этих понятий очевидна из текстов тех времен: «Мастеровых людей высланных на вечное житье жены…»[911]. С 1712 г. в Московской части, а с 1721 г. на Охте образовались целые густонаселенные переведенческие слободы, где можно было услышать говор самых разных уездов обширной России (недаром в быт Петербурга вошло понятие «охтенские переведенцы»). Селили их и в окрестностях города – там, где были каменоломни (на Путиловщине, на Лаве), кожевенное и пильное дело (на реке Назе) и в других местах[912].

Переведенцам на месте выдавали муку и деньги[913]. Из позднейших документов мы узнаем, что эта зарплата не была постоянной, и в зимнее время («для нынешних зимних малых дней… с ноября по апрель», когда короткий световой день не позволял работать, столько же времени, как летом) мастеровые получали жалованье «вполы» и даже еще меньше[914].

Из просмотренного мною именного списка почти тысячи «мастеровых людей вечного житья» 1723 г. следует, что среди них были люди самых различных профессий. Больше всего было каменщиков и кирпичников (455 человек), меньше – «штукотуров», «каменоломщиков», кузнецов, столяров, «рещиков на дереве» и «рещиков на камне», плотников, пиловщиков, гончаров, токарей. По два-три человека было «оконничников», «живописцев» (маляров), портных, литейщиков «медного дела», прядильщиков, мастеров «замшевого лосиного дела». Плотинных и пильных мастеров было вообще по одному человеку.

Всех мастеровых делили на «умеющих» и «малоумеющих», женатых и холостых. Лучше всего (в смысле жалованья) было быть умеющим и женатым, хотя умеющим и неженатым быть тоже было неплохо. Самыми высокооплачиваемыми были каменщики, кирпичники, столяры, резчики – по 30–40 алтын (90 коп. – 1,2 руб.) «на день за вычетом воскресных дней», меньше всего получали «малоумеющие» разных профессий – от 20 алтын (60 коп.) до 8 денег (4 коп.)[915]. Жизнь мастеровых «вечного житья» в Петербурге была трудна. Это отразилось в фольклоре, на знаменитом лубке «Мыши кота погребают». Среди мышей, покалеченных котом (который своими замечательными усами весьма напоминает Петра Великого), идет «мышь, охтенская переведёнка, несет раненного котом своего ребенка».

Мастеровые жили в Петербурге как в ссылке, они не могли съездить домой к родственникам даже на время, не говоря уже о возвращении к родному очагу. Каждого пойманного беглого мастерового за побег сурово наказывали: били плетью или кнутом с назидательным приговором «при других ево братьев мастеровых людех, чтоб и другим оного чинить было неповадно»[916]. В 1722 г. несколько каменщиков писали в своей челобитной, что с 1711 г. «в своих домех не бывали и с свойственники не виделись». Они просили отпустить их на время «для свидания с свойственники и для забрания пожитков». На этот раз челобитчиков отпустили, но лишь тогда, когда оставшиеся в Петербурге их товарищи дали поручные записи, то есть гарантировали, что челобитчики непременно вернутся назад. На этом бюрократическая процедура не кончилась: сами просители тоже подписали обязательства «по отпуску стать по-прежнему в Санктпитербурхе к тем своим срокам, до которых отпущены будут»[917]. Приметим, что речь идет не о солдатах, ссыльных крепостных или даже дворцовых крестьянах, а о лично свободных посадских. Впрочем, они, как и все от «князя-кесаря» Федора Ромодановского до последнего дворового, были «холопы государевы». В 1721 г. власти решили все-таки не задерживать насильно вдов мастеров «вечного житья». Им разрешили съезжать с детьми не старше 3 лет «на прежние свои места… отколь они высланы». Разрешение, как видим, ограниченное – дети старше трех лет признавались уже «вечного житья»[918]. Меньше мы знаем о переселяемых крестьянах. Но точно известно, что деревни вокруг Сарского Села, владения Екатерины Алексеевны, заселяли дворцовыми переведенцами из-под Москвы[919].

С 1719 г. партии работных из губерний уже не приходили в Петербург, развивалась подрядная система. Она стала возможной только благодаря притоку вольнонаемных рабочих. А их становилось все больше и больше – люди хотели заработать деньги на уплату государевых податей, помещичьих оброков. Вольные рабочие были на стройках, в лавках, даже в царских дворцах полы мыли «из переведенских вольных баб восемь добрых», которым полагалось жалованье и сукно на платье[920]. Контингент вольных образовывавался за счет двух источников. С одной стороны, в городе оставались те, кого по разнарядке приводили из губерний. На это уже обратил внимание заезжий иностранец, писавший в 1717–1718 гг., что «очень большое число работных людей из татар, русских, калмыков, после того как отработали положенное время на Е.ц.в., не захотели отправляться в дальний путь домой, а получили достаточно работы за деньги у многих господ, которые все время строили все больше и больше домов и, следовательно, имели свою выгоду; несколько тысяч из них тут же обосновались и построили себе дома, тем более что им разрешалось занять для этого любое место»[921].

С другой стороны, город начал притягивать к себе свободные рабочие руки – учитывая сезонность сельскохозяйственной работы и острую потребность в деньгах. Введение в 1724 г. системы паспортов, выдаваемых отходникам, снимало с таких крестьян подозрение в том, что они беглые. Да и крепостных в Петербурге становилось все больше. Когда стало ясно, что Петербург – это не временная, вроде Прешбурга, прихоть царя, многие дворяне, вслед за дворцовым ведомством, начали перевозить своих «крестьянишек» поближе к Петербургу – в Ингерманландию, в Псковский и Новгородский уезды. В эти годы заметно уменьшился на Северо-Западе России клин черносошных и дворцовых земель, которые стали жаловать помещикам-переселенцам. Это резко изменило демографическую ситуацию на Северо-Западе. Если в губерниях Центра за 1719–1762 гг. численность населения выросла на 5,1 %, то на Северо-Западе прирост составил 41 %, т. е. в восемь раз больше, чем в наиболее населенной части страны. Все это стало следствием механического увеличения населения, точнее – насильственных переселений. Поэтому, кроме солдата, чиновника, переведенца с Охты, характерной фигурой на улицах Петербурга стал холоп, дворовый. Они обслуживали нужды господина, и число их росло постоянно. По выборочным подсчетам Л.Н. Семеновой из 8 778 горожан мужского пола, учтенных в 1737 г. по нескольким сотням Адмиралтейского острова и Московской стороны крепостных было 2 634 человек, т. е. почти треть![922] Тут можно было увидеть и помещичьего крестьянина, приехавшего по делам или с оброком для господина, который служил в полку или служил на флоте. Уже в петровское время были заложены основы специализации пришлых в Питер рабочих: ярославцы и костромичи были каменщиками, новгородцы плотничали и занимались извозом. Так что отраженная на полотне Н.А. Синявского в более позднее время сцена «Молодая крестьянка, вырывающаяся из рук красивого ярославца» могла произойти и в петровское время[923].

Все это было неудивительно. Постепенно условия жизни в молодой столице улучшались – появилась городская инфраструктура, наладился подвоз провианта, развивалась торговля, вообще люди как-то приспособились к жизни. Если в 1718 г. Канцелярии от строений требовалось для строительства в Стрельне не меньше десятка тысяч гвоздей, то нужно было только дать распоряжение «о покупке в Санкт Питер Бурхе на Гостином дворе в Железном ряду у лавошников»[924] этого товара, и завтра его уже могли привезти на стройку. За пятнадцать лет до этого добыть каждый гвоздь было проблемой. Наконец, если бы к этому времени Петербург оставался адом на земле, то вряд ли бы десятки тысяч подрядных рабочих добровольно отправлялись на его стройки и так ломились в Канцелярии, чтобы заполучить подряд, что приходилось устраивать торги. То же можно сказать о завербованных переселенцах. В 1724 г. специально построенные для «вольных плотников» с семьями 500 изб были полностью заселены добровольцами, да с ними ехали в Петербург семьи их братьев и детей. А плотников в строящемся городе и на верфях требовалось много. Адмиралтейство все время нуждалось в рабочих руках и требовало высылки плотников из разных губерний, охотно принимало вольных плотников. По данным Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтействе было 4 672 человека разных профессий и в том числе 1 573 плотника, а в Кронштадте при адмиралтейских делах числилось 1 140 мастеровых и служащих, из которых было 573 плотника[925].

Петербургские каторжане

Звон кандалов на улицах нового города был привычен, как и лязг лопат. Это шли на работы прикованные к «связке» – длинной цепи каторжники. Подневольный труд их был, как уже сказано, очень важен в городе. «Каторжный двор» построили на Городовом острове сразу же после основания Петербурга. Он находился, по словам иностранного путешественника 1711 г., за Кронверком. Это было «несколько длинных строений, в которых на зиму поселяют галерных арестантов»[926]. Длинное здание с характерным названием «Baraquer» видно и на шведском плане 1706 г.[927] На Адмиралтейском острове возвели другой, огромный Каторжный двор. Возможно, о нем сказано дьяком И.С. Топильским в его донесении И.Я. Яковлеву: «Острог каторжным колодникам заложили и делают»[928]. Теперь, на этом месте площадь Труда – символичное название! Естественно, что безносые и безухие каторжники стали тоже первыми петербуржцами – невольными сподвижниками государя-основателя. Число их не уменьшалось – известно, что с началом строительства города по всей стране прекратились смертные казни: всех преступников было велено ссылать на новое место каторги – в Петербург. Место это считалось гиблым. Летом каторжники, прикованные к веслам, гребли на галерах, зимой же они всюду встречались в столице – били сваи в фундаменты домов. На ночь каторжников вели в острог и приковывали к стенкам или клали в «лису» – длинное, разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног, которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно в Петербурге была короткой. Впрочем, были и исключения, благодаря которым такие каторжане и выживали. В 1722 г. в Канцелярию полицмейстерских дел подал челобитную «каторжный невольник» Моисей Тихонов, «у которого ноздри выняты». Оказалось, что он старожил Петербурга со стажем, не меньшим, чем у Петра I или Меншикова. Его прислали «за дело воровских денег» в 1703 г. с приговором: «В каторжную работу вечно». Однако он «в той работе не был (воровская профессия фальшивомонетчика спасла! – Е. А.), а при присылке определен в Городовую канцелярию к кузнечному делу и жалованье получал от той канцелярии по 714 год, а с 714-го году жалованья за старостью не получает и обретаетца при той Канцелярии без аресту»[929]. Словом, ветеран труда просил у начальства если не пенсии, то пособия. Чем кончилась история сторожила-каторжника – неизвестно. Возможно, он питался подаянием. Вид колодников, которые, распевая жалобные песни и обнажая свои уродства и раны, попрошайничали на регулярных улицах города, возмущал власти. В указах 1722 и 1723 гг. таких колодников предписывалось «для прошения милости на свяски не отпускать», а отсылать в казенные работы, где платить на пропитание по шесть денег в день[930].

Датский посланник Ю. Юль писал в 1710 г., что в Петербурге находится приговоренных к галерам преступников от 1 500 до 2 000 человек[931]. Судя по данным, приводимым историком кораблестроения И.В. Богатыревым, 1710 г. был самым начальным периодом строительства галерного флота. В июле 1712 г. на Адмиралтейском острове был основан Галерный двор, и там заложили сразу 50 скампавей – малых галер. В сентябре 1713 г. – закладка 30 новых скампавей. Всего до нашего времени дошли названия 83 скампавей тех времен[932]. Если считать, что на скампавее было в среднем 16 весел (по 6 человек на каждое весло), то общее число каторжников составляет минимум 8 000 человек. После 1714 г. строительство галер продолжалось – ведь на Галерном дворе постоянно работали 62 стапеля! Кроме того, галеры строили в Лодейном Поле и в Выборге. Весной 1723 г. заложили 30 новых галер нового поколения. На них гребли 6 070 человек[933]. Если предположим, что из галер первого поколения осталась в строю хотя бы половина с соответствующим числом гребцов (т. е. около 4 тыс. человек), то общее число каторжников в Петербурге должно составлять не менее 10 тыс. человек – для тогдашнего Петербурга масса огромная. К концу петровского царствования галер в строю числилось 39 больших, 46 малых галер. Если будем считать, что на больших полагалось по 200 гребцов, а на малые в среднем по 100 гребцов, то общая численность каторжников в середине 1720-х гг. составила 13 100 человек.

Кому в Петербурге жить хорошо?

Переселенцев привозили обычно на пустое место, ссаживали в болото. Строились они на свои деньги, материалы же и рабочие руки в Петербурге поначалу были дорогие, цены на необходимые вещи – высокие. Климат здесь был непривычный, холодный. Безусловно хорошо жилось только первому петербуржцу! У него был скромный, почти бюргерский Зимний дом, заботливая хозяйка Катеринушка ждала с верфи супруга, сидела у камина и штопала государевы чулки, вокруг бегали детки – надежда престола, России, а за окном – Парадиз! Проснувшись поутру, царь переплывал на буере Неву и молился в Троицкой церкви, потом шел на стройку или в учреждения. Вернувшись домой и пообедав, спал в своем буере, плавно качавшемся на невской волне. Потом царя снова ждали дела. Петр знал город как свои пять пальцев. Он бывал везде и всюду. Никто не мог присесть или расслабиться, пока царь Питер в Питере – миг, и уже из-за поворота выскочит знакомая всему городу обшарпанная одноколка с сердитым, глазастым царем, а в руке у него – знаменитая дубинка, словом, как в известной поэме А.К. Толстого: «У меня есть палка и я вам всем отец!».

Зимние маленькие хоромы Петра I

Но само жилище Петра было скромно, царь роскоши не любил, хотя себя и не ограничивал ничем. Поэтому не нужно преувеличивать невзыскательность Петра. Как уже сказано выше, он обожал голландские продукты, в Петергофе у него был погреб с отличными винами. Всем известны легенды, как Петр тачал себе башмаки. Может быть, государь и тачал что-то, но ходить предпочитал во фламандской обуви. В 1722 г. посол в Гааге Б.И. Куракин сообщал о том, что «по указу Е.и.в. зделаны две пары сапогов и десять пар башмаков льежских»[934].

Да и позднейшие дворцы (Летний и Зимний) Петра были достаточно богаты. В 1720 г. обойщики Оружейной канцелярии занимались перевеской обоев в Летнем дворце. Из описания их работ видно, что обои эти были дорогие, китайские, на стенах вешали («ставили на весы») картины и зеркала, а также ковры, над кроватями завесы были бархатные и парчовые. Кресла во дворце «убивали» красным бархатом, «да шесть нужников оклеивали сафьяном красным», а два – бархатом[935]. Речь идет о креслах с ночным судном под сидением.

Подзорный дворец. Чертеж де Ваала. 1727 г.

Впрочем, по сравнению с Меншиковым царь выглядит бедняком. Именно генерал-губернатор Александр Данилович Меншиков жил в Петербурге лучше самого первого петербуржца. Меншиков, выходец из низов, человек без связей в среде московского боярства, как и Петр, нашел на этой глухой окраине России свой родной уголок. Впрочем, уголок этот был роскошно обставлен. Во дворце на Васильевском была изящная мебель, статуи, картины и гравюры, ореховый кабинет, паркет, ковры, шпалеры, голландские изразцы, китайские диковинки, редкие и дорогие заморские вещи, книги.

По вечерам дворец сиял на берегу темной Невы всеми своими окнами. Среди этой роскоши устраивались празднества, знаменитые петровские ассамблеи, на которых каждый, под угрозой питья водки из огромного кубка «Большой Орел», должен был вести себя «вольно» и не «церемониться чинами». Как и в Москве, в таких дворцах было огромное хозяйство, сотни челядинцев, конюшни с десятками лошадей, каретные сараи с роскошными экипажами, вызолоченные буера или другие суда со штатом нарядно одетых гребцов и матросов.

Богато и красиво жили и другие сподвижники Петра – генерал-прокурор Павел Ягужинский, канцлер Головкин, Петр Шафиров и особенно генерал-адмирал Федор Апраксин, чей дворец позже стал основой Зимнего дворца Анны Иоанновны. Все они, как Меншиков, ехали сюда не по доброй воле – в России были места и получше, но царь повелел, и будешь жить там, где ему угодно, хоть на Шпицбергене! А мнение свое о «Парадизе» они держали про себя, тоскуя по подмосковным «нагретым» вотчинам. Но зато здесь их дома сверкали богатым убранством. Скульптурную отделку залов этих домов производили по эскизам Б.К. Растрелли и других выдающихся мастеров[936].

Домик унтер-лейтенанта

Люди среднего достатка жили в одноэтажных деревянных домах. В 1723 г. при возведении Итальянского дворца был сломан двор морского унтер-лейтенанта Никиты Желябужского, который стоял «на Литейной улице». Деревянный дом, обшитый снаружи досками, состоял из трех комнат – «светлиц», между которыми были сени. Печи в светлицах были из зеленых изразцов, на усадьбе была баня, амбар, конюшня, крытые гонтом. Перед домом был сделан длиной в десять саженей тротуар – «мост каменный»[937]. Все остальное – скромно, но жить Желябужскому было удобно, конечно, пока государь не сселит в другое место – в городе почти сто лет не было собственности на землю, в любой момент участок у владельца, построившего на нем дом, могли отобрать. Когда это произошло, Желябужскому выдали из казны 60 рублей.

Богаче был другой снесенный дом на Малой Неве. Его владелец поручик Прокофий Мурзин в 1720 г. получил за него 3 000 рублей. Это был каменный дом в два этажа длиной 10,5 и шириной 6 саженей. Наверху было шесть жилых комнат и одни сени, «да сало», на первом этаже семь комнат и сени. Под первым этажом шесть подвалов, в том числе два со сводами, четыре подвала «накатных», т. е. с крышей из бревен. Дом был покрыт черепицей. По-видимому, хозяин еще его не обустроил: потолки были подбиты только тесом, стены дома «с лица и с наружи не подмазаны и печей… нет»[938].

Каменным под черепичной крышей был и дом архитектора Микетти на Московской стороне, который в 1725 г. перешел к его коллеге Михаилу Земцову. Но он был поскромнее дома Мурзина: длиной 9 саженей (ок. 20 м) в два покоя («палатки») с сенями между ними, внизу два погреба, каменное крыльцо. На участке площадью 34 сажени в длину и 15 саженей в ширину (70 х 30 м) кроме дома еще были деревянные строения: покрытые дранью сарай и конюшня (длина 10 саж.), погреб (5 саж.), «изба люцкая» (2 саж.) и сарайчик «о трех стенах», вероятно, для дров или нужник[939].

Жить в Петербурге дворянам, как и всем другим, было тяжело. Указы о переселении (первый относится к январю 1712 г. и предусматривал переселение 1212 семей царедворцев[940]) были суровы к ослушникам. Дворяне были обязаны не просто переселиться в новую столицу, но и строить там для себя постоянный дом. Чем богаче был помещик, тем обширнее полагалось иметь жилище. Как известно, поначалу центр столицы Петр хотел разместить на Котлине. Там и было приказано дворянам строиться. Впрочем, те, кто медлил с исполнением царского указа, как оказалось, не прогадали – вскоре Петр раздумал и приказал бросить стройку на Котлине и начать все заново уже в Петербурге, остановившись, в конечном счете на Василеостровском варианте. Тут предстояло также обосноваться в «указном месте», строить по утвержденному архитектором проекту. Серией именных и сенатских указов в 1716–1724 гг. дворяне, внесенные в списки, насчитывающие до 720 дворохозяев, были обязаны селиться на Васильевском. При этом, в отличие от времен «котлинского переселения», власти «следили за каждым из нескольких сот шляхтичей, определенных в петербургское житье»[941]. О тщательности этой работы свидетельствует сам заголовок одного из списков 1723 г.: «О высылке дворян на жительство в Санкт-Петербург, осмотре их доктором и описи имущества ослушавшихся указа»[942]. Думаю, что, при всей неясности статистики, в Петербурге конца петровского времени жило не менее тысячи дворянских семей, учитывая как переселенцев, так и тех, кто по долгу службы жил в Петербурге. Соответственно, дворянские дома на линиях Васильевского должны были стоять довольно часто, что мы и видим на планах застройки острова.

Одни в каменном доме, а другие – «как в ловушках для синиц»

Меньше мы знаем о том, как жили простые петербуржцы. Перечислив наиболее заметные и богатые дома Петербурга, современник пишет: «Все остальное состоит из маленьких домишек, которые пристроены друг к другу, как ловушки для синиц, как кто сумел»[943]. Дома простолюдинов ничем не отличались от традиционного жилья русских крестьян: низкая курная изба с одной комнатой (часто без потолка), большая печь. Низенькое, узкое окно закрывали либо доской, либо рамой с кусками слюды или старой промасленной бумаги. Освещение в таком доме давала лучина, воткнутая в щель в печи или в стене. Как вспоминает непривычный к такому жилью немецкий путешественник, войти в дом простолюдина было нелегко – для этого маневра нужна особая поза, ибо «высота порога по меньшей мере два фута (т. е. 60 см. – Е. А.), а дверь бывает редко выше трех футов, и приходится, при необходимости, высоко поднимать ногу и продвигаться с сильно наклоненной головой, отчего получается не только странная фигура, но иные даже летят кувырком»[944].

С трудом проникнув внутрь, гость задыхался от печного дыма и смрада нечистого жилья. Он с ужасом смотрел на щелястые стены с полчищами клопов: они с нетерпением ждали, когда гость уляжется. Да и лечь-то ему было негде, кроме как на лавке вдоль стены, на огромной, разогретой к вечеру печи, да на зыбких, подвешенных к балкам полатях. Они все уже были заняты многочисленной семьей хозяина и постояльцами, которых насильно подселяли, – постойная повинность! Тут же рядом с людьми жила скотина, куры, кошки и собаки, подчас весьма недружные. Думаю, что разглядывая рисунки художника екатериненских времен Ж.Б. Лепренса, запечатлевшего сцены крестьянского быта (в особенности «Внутренность русской избы ночью»[945]), мы не погрешим против истины, если скажем, что так было и в петровский период: такой же дом без потолка, полные народа полати, дети, спящие на куче тряпья на полу, полуголая хозяйка, слезающая с лавки – все это было несколько столетий. «Храп при этом, – продолжает наш автор, избалованный своей уединенной немецкой спальней с пуховиками, – стоит такой, что можно думать, что находишься в шлифовальной мельнице»[946].

Нужно иметь ввиду, что многие тысячи военных годами стояли в домах городских обывателей. Постойная повинность была одной из самых тяжелых в Петербурге, и от нее освобождались только избранные домовладельцы. Постои были сущим наказанием для петербуржцев. В каждом доме селили по 15–20, а кое-где и по 25 солдат. И «оные солдаты, которые лежат на квартирах», согласно жалобам жителей, причиняли им большое беспокойство. Речь не идет об убийствах, насилиях, воровстве. Такие случаи были редки, и преступников сурово наказывали – ведь страна-то была своя, не то что завоеванная, вражеская. Речь идет преимущественно о многочисленных тяготах общежития с солдатами, делавших для хозяев жизнь невыносимой в собственном доме. Жалобы жителей на солдат, которые стоят (точнее, по терминологии тех времен, «лежат на квартирах») были такого рода: «Для печения хлебов непрестанно топят избы и каши варят… их собственными дровами и бани топят непрестанно», «…чреватую жену велел бить толчками», «лошадь в огороды пускают, из избы выбил и не велит в ызбу ходить, також и погреб запер своим ключом, дрова берет без спросу, и на дворе огонь кладет безвременно», «кур из избы бьют, ежели в ызбу войдут и ногами пинают», «непрестанно горшков требуют», «козу за рога на кол повесили и кнутом били», «по избе робятам ходить не велят и бранятся непрестанно», «ограду и городьбу жгут и ломают» и т. п.[947] Жалоб на то, что в избе на ночь укладывается спать два – три десятка людей, не встречается – это было делом обычным по тем временам.

Отступление:

Без короны он зябнет на балтийском ветру

Москва при Петре I, как и всегда, была истинным сердцем России. За ней стояли традиция, бытовые, экономические, геополитические преимущества и удобства, инерция памяти. Петр перенес столицу на берега Невы волевым усилием, не считаясь с мнениями и желаниями своих подданных. И тут выяснилась одна важнейшая черта Петербурга, его «родовое пятно», по которому он узнаваем и до сих пор, триста лет спустя после его возникновения. Так уж получилось, что, основывая Петербург, государь-романтик, если можно так сказать, поспешил. Он открыл «окно в Европу» несколько раньше, чем его преимущества были Россией осознаны, а результаты затеи построить большой город на Неве востребованы. Долгое время Петербург был неудобен для торговли и предпринимательства, труден для житья, к нему вели плохие дороги, словом, петербургская торговля не приносила дохода. Поэтому, заботясь о развитии Петербурга, Петр создал ему, в сущности, тепличную обстановку за счет ограничения внешней торговли в городах Прибалтики и особенно в традиционном русском порту Архангельске. Но и это не помогало. В 1724 г. Петр с гневом писал, что русские купцы, приехав в Стокгольм, торгуют перед королевским дворцом, к стыду России, только деревянными ложками и орехами! И ради этого было пролито море крови на войне? «Все флаги будут в гости к нам» – это пожалуйста, еще мир не успели со шведами заключить, а уже не протиснуться от иностранных судов в порту у Троицкой площади, пришлось перенести его при Анне Иоанновне на Стрелку Васильевского острова. Зато русских торговых кораблей в Европе не видели фактически до екатериненских времен, т. е. еще лет пятьдесят…

Но суть не в том, ведь с годами Петербург рос, его экономические преимущества портового города на Балтике становились все очевиднее и очевиднее. К середине XVIII в. ему уже не нужны были «экономические костыли». Петербург быстро развивался, и, как магнит железную крошку, начинал притягивать к себе людей из ближних губерний и уездов. Под его мощным экономическим и социальным влиянием стала меняться вся традиционная структура Северо-Запада. Изменились транспортные потоки, занятия людей, вообще жизнь в этой части России.

Но все это еще не могло сделать Петербург таким, как мы его знаем: «блистательным Петербургом», серьезным соперником старой столицы. Как известно, после императрицы Екатерины I, умершей в 1727 г., ее преемник Петр II в начале 1728 г. переехал в Москву. И тут всем стало видно «родовое пятно» Петербурга, то, что он может жить полнокровной жизнью, блистать только как СТОЛИЦА, как основная императорская резиденция. Иначе он гаснет, теряет блеск, становится провинциальным, пустынным и как будто покрывается пылью. Кстати, это и теперь всем бросается в глаза после возвращения из Москвы.

Он был рожден имперской стать столицей.

В нем этим смыслом все озарено.

И он с иною ролью примириться

Не может

И не сможет все равно…

(Н. Коржавин)

В 1728–1732 гг. жизнь города продолжалась по инерции, и ее, этой инерции, вполне хватило на четыре года безвременья… Потом пришла Анна и вернула столицу в Петербург. Но все же, все же… Одна мысль не покидает меня. Ведь император Петр II умер в 14 лет от оспы в Москве, а ведь он мог жить и жить, править, как его современник, Людовик XV, лет шестьдесят. Он женился бы, устроился в Москве навсегда. А чтобы было бы тогда с Петербургом?

Нет, Петербург не умер бы, не исчез бы в болотах, как был занесен африканскими песками Ахетатон – столица фараона-реформатора Эхнатона. Мы знаем, что церковное здание живет теплом маленьких свечек и верой прихожан, а без этого непременно гибнет и разрушается. Так и город существует и живет людьми, их любовью и суетой. И Петербург продолжал жить жизнью своих горожан. И это могло длиться очень долго.

После отъезда двора Петербург не покинули иностранные специалисты, они, нанятые еще Петром, честно отрабатывали свои контракты. Как всегда пунктуально являлись на стройки Доменико Трезини, отец и сын Растрелли, возводил Ладожский канал Б.Х. Миних. А работали они хорошо – плохих специалистов Петр не брал. Английские корабельные мастера Козинц, Броун и Рамз на стапелях Адмиралтейства продолжали строить корабли и без своего «комрада Питера». Да разве только иностранцы знали и любили свое дело! В Петербурге жили во множестве новые русские люди (не будем воспринимаить это словосочетание иронично!), талантливые и работящие, честные и верные своему предназначению. Это были «птенцы» опустевшего гнезда Петрова. Он их уже «поставил на крыло», дал им, как написали бы в советское время, «путевку в жизнь». Это было совершенно новое поколение русских моряков, инженеров, мастеров и художников, родившихся в самом начале петровских реформ и уже вдохнувших воздух западной цивилизации. Многие из них учились в Амстердаме, Лондоне, Флоренции, Риме. Они остались русскими, вернулись в Россию, и Петербург стал их домом. Они хорошо понимали значение Петра Великого в своей жизни и жизни страны. Они искренне, не «послюня глаза», скорбели о кончине великого государя, свято чтили его память. Один из них, русский резидент в Стамбуле Иван Неплюев нашел самые точные слова для выражения чувств «птенцов» о Петре: «Он научил узнавать, что И МЫ ЛЮДИ, одним словом, на что в России не взгляни, все его началом имеет, и, что бы впредь не делалось, от сего источника черпать будут».

Длинен ряд этих «птенцов»: архитекторы Михаил Земцов, Петр Еропкин и Иван Коробов, корабельные мастера Филипп Пальчиков и Гаврила Меншиков, художники Андрей Матвеев, Иван Никитин, Григорий Мусикийский и многие-многие другие. Для них уже не было другой жизни, кроме жизни в Петербурге – городе их славы. Впрочем, город жил теплом и других людей. Их, как и всегда, было большинство. Одни невольные петербуржцы рады бы уехать из этого гнилого места, да не могли, другим некуда было возвращаться. С тех пор как их согнали с родного гнезда и переселили в Питер, прошла целая вечность, и на родине остались только руины да могилы. Наконец, третьи не могли сдвинуться из-за внутренней, присущей многим людям лени, из-за боязни испытаний, неизбежных трудностей и расходов, да и какой смысл в переездах? Хорошо там, где нас нет!

Все так! Город жил теплом и делами людей. Но мы-то знаем, что люди, их мнения, мысли и чувства – это совсем не то, чем определяется судьба России. У нас власть почти всегда важнее человека. Так что же было бы с Петербургом, если бы Петр II правил долго? Я думаю, что, лишенный императорской короны, Петербург жил и развивался бы как крупный промышленный и портовый, но все-таки провинциальный центр. И сейчас бы мы перечисляли его в одном ряду, одной строчкой с достойными провинциальными городами России, основанными Петром I и его преемниками: Таганрог, Екатеринбург, Санкт-Петербург, Петрозаводск, Оренбург, Омск, Пермь, Владивосток, а также с городами Новороссии (ныне Украины) Симфирополь, Одесса, Екатеринослав, Севастополь, Николаев. И мы бы сейчас гордились, что у нас есть областная филармония, драмтеатр, «недурной городской сад с атракционами», что скоро построят метро. Мы бы писали о его соборе работы Казакова, подчеркнули бы, что к 300-летию города на главной площади, вместо памятника Ленину работы Томского, уже поставили снесенную в 1918 г. конную статую Петра I и что, наконец, реставраторы по эскизам восстановили в заброшенном Петергофе уже второй фонтан! А о «блистательном Петербурге», о его позднейшей необыкновенной судьбе мы бы даже и не подозревали…

И только возвращение в Петербург императрицы Анны Иоанновны в 1732 г. дало мощный импульс для его развития, оказалось настоящим благом. Блеск императорской короны стал для города светом солнца, несущим жизнь…

Линии, «першпективы», адреса

Как известно, с самого своего начала Петербург разительно отличался от Москвы и традиционных русских городов. Вместо типичных для Москвы и других городов улиц, переулков, проулков, закоулков и тупиков и тупичков в Петербурге были в основном, «линии» и «першпективы». Первый историк города А.И. Богданов так объясняет суть понятия «линия»: «Линиями называются потому, что каждая линия пересекается вдоль каналами, по которым как пеши ходят и конные ездят не по середке, но по сторонам, и в каждой улице одна сторона называется первая линия, а другая сторона называется вторая линия». Линии были символом регулярного строительства, конкретно – прямизны в сочетании проезжей части и каналов. Судя по проектам и наброскам, Петр мечтал видеть весь город в линиях. Первая же линия была построена на Адмиралтейском острове и называлась Миллионной, что, по мнению Богданова, отражало богатство стоявших здесь домов знати[948]. Появление этого термина О.Г. Агеева относит к 1712 г., а появление понятия «прешпективной улицы», как сугубо сухопутной, столь же прямой (как и линия), широкой, уходящей вдаль, за город улицы или дороги, относит к 1721 г., когда оно упоминается в указах[949]. Думаю, что понятие и термин этот появились наверняка ранее 1721 г. По крайней мере понятие «прешпективная» мне попадалось в документах за 1720 г. (указ об отпуске Фонармусу кирпича «на дело слюзов на прешпективную»)[950]. Известно также, что художник Иван Никитин с братом Романом в 1720 г. получили место под двор «на Адмиралтейском острову по берегу речки Мыи на перспективной дороге близ Синяго мосту на правой стороне место с хоромным строением». Из контекста следует, что «перспективной дорогой» называлась еще «Воскресенской улицей»[951], т. е. термин «перспективная дорога» (или иногда «прешпективная») имела синоним «улица».

Впрочем, точно сказать, когда появились имена улиц, линий, прешпектив, мы не можем. Слободская система адресов с вкраплением понятия «улица» сочеталась с названиями линий и перспектив (проспектов). Из новых названий, возможно, первыми были универсальные типа «Наличная линия» и «Задняя линия», а также «номерные» названия («1-я линия, «2-я линия» и др.), хотя настаивать в этом не буду. По крайней мере не позже 1718 г. петербуржцы знали, где искать «1-ю линию» Васильевского острова[952]. Не позже середины 1720-х гг. известно название «Францужеской улицы» на Васильевском острове[953]. Там жил архитектор Леблон и другие французы. Часто упоминается «Посадская улица» на Петербургской стороне, «Татарская улица» за Кронверком, «Литейная линия (улица)» на Московской стороне. Впрочем, сила московских традиций, принципы земляческого и профессионального расселения, да и первоначально стихийная застройка города в нескольких, отдаленных друг от друга местах привели к тому, что в Петербурге долго сохранялось понятие «слобода»: на Городовом острове была Оружейная, Татарская, Русская, Дворянская, Казачья слободы. Упомянутая «Францужеская улица» (на месте современных 1–4-й линий Васильевского острова не далее Среднего проспекта) известна также как «Францужеская слобода». На Адмиралтейском острове были Немецкая (причем так порой называлась большая часть Адмиралтейского острова, включая и другие инородческие слободы), Греческая, два Морских, Кузнечная, Астраханская, одна или две Пушкарских, Прядильная, три Шневенские слободы, на Московской стороне – две или три Ямские, Литейная, Аничкова, Смоленская слободы. При этом «слободы» и «улицы» бывали синонимами, взаимозаменялись. Более четко понимался термин «сторона» как определение части, большого района города. Если название «Русская слобода» могло вызвать дополнительные вопросы, то название «Московская», «Адмиралтейская» или «Городовая сторона» вопросов не вызывало.

В документах петровских времен встречаются и первые названия мостов: «…от Морскова мосту по берегу Мыи-речки до Краснова мосту»[954]. Последнее название, как и название «Зеленого» моста, объяснялось первоначальной окраской сооружения. «Безымянный Ерик» не сразу превратился в Фонтанку, а долго был «Фонтанной речкой» и даже «Фантальной рекой»[955], как и Мойка долго называлась Мыей, или «Маленькой речкой», что, кстати, распространялось и на другие малые реки города.

Одни адреса сразу были просты и понятны (например, «на Московской стороне по Литейной улице»), но другие требовали больших пояснений – ведь многие места в городе, а также линии и улицы оставались безымянными. Ориентироваться в городе было непросто – называя адрес, обычно указывали наиболее приметное там строение. Когда в Пост-хаузе прибывшему человеку говорили, что дом, который он ищет, расположен за Шневенским рынком, то ему говорили, как пройти по Миллионной линии, выйти на «Луг» – незастроенное пространство рядом с Адмиралтейством, пройти мимо кабака, вдоль длинного канатного сарая, где вили корабельные канаты, затем мимо «Исакия» – деревянной церкви Исаакия Долматского – и выйти к «Шневенской слободе» и рынку, названному по имени командира поселенных тут морских пехотинцев Шневенца. Возможно, адресат жил в постоялом дворе («вольном доме») Меншикова, который для приезжих арендовала у светлейшего казна.

Не менее трудно было указать адрес при покупке-продаже жилья. В июле 1720 г. так указывался адрес двора (точнее строения), который лейб-медик Лаврентий Блюментрост продавал в казну: «Загородной двор, которой на Адмиралтейском острову на берегу малинькой речки позади ево, Блюментростова двора, что у Зимнего Государева дому»[956]. Подрядчик Констатин Кралков писал о своем адресе совсем по-московски: «И двор свой [имеет] при Санкт-Питер-Бурхе в приходе Матвея апостола»[957]. Вообще с последним столь привычным в России церковно-приходским ориентиром в Петербурге было непросто. Город поразительно мало (учитывая численность его населения) имел церквей и всего лишь один только монастырь – Невский. Поэтому в начале главы, «разглядывая» толпу первых петербуржцев на улицах города, мы почти не увидели бы там людей в рясах – не то что в Москве с ее «сорока сороками».

Почти сразу в городе возникло несколько «пятачков», «минуток» – мест, чем-то приметных и оживленных. На них встречались люди, здесь оглашали царские указы и «ставили листы» об объявленных подрядах на работы. На известной всем гравюре М.И. Махаева «Проспект Государственных коллегий» видна толпа народа, окружившая столб с балдахином, под которым виден глашатай, читающий указ. Рядом стоит барабанщик, который сзывал народ дробью своего барабана. На таких местах очень часто оглашали указы о подрядных работах. По документам петровского времени можно определить, где были эти «пятачки» и где было многолюднее всего. Это площадки у государственных учреждений: «У Акцизной камеры», «У Полицмейстерской канцелярии», «У врат Строительной канцелярии», «У Ратуши». Указы оглашались у церквей («У столба, который близ церкви Живоначальной Троицы», «У Раждества Богородицы, что в Посадской», а также «В Оружейной слободе, у кузнечного ряду»), но более всего на рынках и у кабаков («На Сытном рынке», «У кабака на Сытном рынке», «У австерии, что в Татарской улице», «У астерии, что против кронверха», «У кабака в Посадской улице», «У Гостина двора с Наличной линии, у ворот» (все это Петербургская сторона). На Адмиралтейской стороне указы читали «У Мытного двора на Адмиралтейской стороне», «За Большой Невой у Летнего двора», «У Почтового двора», «У церкви Богородицы Казанской», «У церкви Исаакия Долмацкого», «У кирхи немецкой, что близ Зимнего дому»[958]. Тут можно было поговорить, обменяться новостями, выкурить одну-другую белоглиняную голландскую трубку, множество которых (как и красноглиняных и сероглиняных) до сих пор в разных частях города находят археологи[959].

Суши по-питерски

Первые годы Петербурга были трудными для людей – тяжелые дороги не позволяли регулярно и вдоволь обеспечивать город провизией. Овощи на открытом петербургском грунте росли плохо, а главное – хлеб и другие продукты привозили издалека, по страшно разбитым дорогам из Новгорода, Твери или по воде, через опасную для мореплавания Ладогу. Поэтому поначалу жизнь в столице была очень дорогой, цены на все необходимые продукты и товары были выше, чем в России, по крайней мере, в два раза (по официальным данным 1720 г., колодникам в Петербурге была установлена норма пропитания в 2 коп. на день, а в Москве – 1 коп.[960]). Но им в Петербурге было хуже, чем в Москве. В июне 1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «сегодня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию»[961]. Однако это был случай исключительный и вызван, возможно, какими-то административными проблемами содержания заключенных. Остальные же жители Петербурга от голода в это время уже не умирали. Возможностей заработать отходнику, пришедшему в Петербург без семьи, было немало – всюду требовались рабочие руки. Несмотря на трудности столичной жизни и ее дороговизну, найти пропитание в городе было всегда можно. Как сообщал обер-полицмейстер Петербурга А.М. Девьер, с 7 по 20 января 1723 г., т. е. за две недели января, через заставы в город проехало 4 003 воза с хлебом и припасами[962], что для города с населением в 40 тыс. человек много. Кроме того, вокруг Петербурга простирались бескрайние, богатые дичью леса. Глухари, рябчики, зайцы повсюду в городе продавались очень дешево. Много было и рыбы, и не только отвратительно пахнувшей (по мнению иностранцев) ладожской селедки – деликатеса простолюдинов. Иностранец замечал: «Рыбой полны все воды. Она разных сортов и отличного вкуса. Особенно следует назвать один вид речных рыб, который они (русские. – Е. А.) называют хариусом»[963]. Уже за петровское время (апрель 1719 г.) встречаются упоминания о «рыбных садках», что является верным свидетельством присутствия в рационе петербуржцев свежей рыбы[964].

Позже английская гувернантка Элизабет Джастис, жившая в Петербурге в середине 1730-х гг., не может скрыть восторга, описывая рыбные блюда, которыми лакомились петербуржцы: «У русских в большом изобилии рыба… Самой ценной мне показалась рыба, которую русские называют стерлядью… Эта рыба чрезвычайно сочна, и вода, в которой она варится, становится желтой, как золото. Стерлядь едят с уксусом, перцем и солью. У русских чрезвычайно хороши судаки и икра, которую добывают из осетра. Большую часть икры они кладут под груз и отправляют в Англию. Но такая не идет в сравнение с местной. Икру едят на хлебе с перцем и солью, и вкус у нее как у превосходной устрицы… Я обедала с русскими в Великий пост и видела, как они с аппетитом ели сырую спинку лосося. Сняв кожу, они режут спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль, перец и поливают этим лосося. У них есть маленькая рыбка… ее жарят и подают на стол в одной и той же посуде. Все дело в том, чтобы есть эту рыбку горячей и хрустящей»[965]. Совершенно ясно, что речь идет о знаменитой петербургской корюшке.

Грязь, лед и иногда очень «большая вода»

Жить в городе первым петербуржцам было трудно, как вообще трудно жить на всякой северной стройке. Тучи комаров залепляли лицо и руки летним днем, мороз не давал покоя в потемках зимнего дня. Днем же пробираться по городу большую часть года было непросто: «Если только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи»[966].

Но потом положение изменилось. Строительство мостовых стало одним из обязательных дел в городе. Петербургские улицы укрывали как деревом, так и камнем. Строили мостовые тщательно, с подсыпкой земли. В 1722 г. землю, извлеченную из реки Мойки, свозили к Почтовому дому «для мощения мостов» из дикого камня[967]. Как известно, несколько десятилетий в городе царил закон, по которому путник не мог войти и въехать в город, если не прихватил с собой с собой несколько камней. С 1717 г. появилась серия указов об обязательном мощении улиц перед домами их владельцами, непремененно «глатким мастерством». Из этих указов нам известно, что жители воспринимали предписания о мощении без энтузиазма и всячески от этой работы увиливали. Но Петр был непреклонен, дело, хотя и медленно, но шло, и когда, уже после смерти первого императора, в Петербург приезжали путешественники, то многие отмечали его широкие и, непривычно для России, ровные и гладко вымощенные улицы.

В отличие от Амстердама, в Петербурге целой проблемой становилось пора ледостава и ледохода, когда ни плавать по воде, ни ходить по льду было невозможно. Власти как могли боролись с теми, кому нетерпелось перебраться через Неву в запрещенное указами время. Юст Юль писал в 1710 г., что при ледоходе стража стремится не дать людям сойти на неверный лед, но «русские с замечательным бесстрашием и безрассудной смелостью переходят Неву в то время, как лед уже взламывается, они видят это, знают, что лед уносится в одно мгновение, и все же идут, пока только он держится». Далее датский посланник пишет о какой-то отважной особе женского пола, которая с ребенком на руках пыталась форсировать Неву по неверному льду, но была унесена на льдине с глаз наблюдателя. Царь также проявлял ненужный героизм: еще река не очистилась ото льда, как он, лавируя меж льдин, первым пересек Неву и вернулся назад на своем голландском буере»[968]. Буер – легкое одномачтовое плоскодонное судно, с бортов которого выпускались шверцы – кили. Они препятствовали дрейфу. Зимой на льду Петр садился на другой голландский буер – легкую, поставленная на коньки и снабженная большим парусом лодку. На таких буерах голландцы ездили зимой по своим каналам и рекам в XVIII–XIX вв., о чем писала Мэри Додж в известной многим читателям замечательной детской книжке «Серебряные коньки».

Изображение наводнения 5 ноября 1721 г. С немецкой гравюры XVIII в.

С самого своего рождения город страдал от наводнений («большой воды», или «большой погоды»). Хотя в петровское время и не случалось катастрофических наводнений, но зато даже малые наводнения приходили в город внезапно, они беспощадно губили весь товар в погребах, уносили лес и дрова со складов. Обычно неожиданный приход воды сразу же превращал город в Венецию, люди плавали по улицам на лодках. Очевидец сентябрьского наводнения 1710 г. Юль писал, что «вода прибыла настолько, что на значительную высоту затопила дома, большие суда свободно проходили между зданиями и уплывали далеко в поле». Причина наводнений уже тогда не была секретом: «Подобный подъем воды бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах, которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из берегов»[969]. Наводнения и потом приходили внезапно. В такие часы, просыпаясь от вливавшейся в постель воды, жители в отчаянии спасали подмокшие вещи и провиант, заводили лошадей на второй этаж и, наверное, материли Петра и всю его затею с «Парадизом» на берегу коварной реки. Весело было только Петру, который писал жене: «Зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям будто во время потопа сидели, не точию мужики, но и бабы»[970].

Особенно сильным было наводнение 5 ноября 1721 г. Вода пришла ночью, затопила большую часть города, ею были повреждены правительственные здания на Троицкой площади, снесены многие пристани и деревянные настилы на улицах, а стоявшие на Неве «суды большой водой взбило на берег», строевой лес и дрова разбросало по всей акватории Невы и Финского залива. Особенно разрушительны были наводнения, как уже сказано выше, для набережных и каналов. Сила стихии была такова, что при наводнении 1721 г. вода в канале у Литейного двора берега «поглотило сажени пятнадцать, и сваи и щитов выбило, и сверху брусья в одном месте збило»[971]. Это наводнение даже вызвало в городе панику, которую описывает бывший в те дни в Петербурге придворный голштинского герцога Берхгольц. Поначалу он, как и другие жители, не придал особого значения повышению воды в Неве, вышел на берег реки, однако, «пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую увидел по ту сторону реки – там вода доходила уже до окон Кофейного дома, стоящего близко к берегу. С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однакож мне нельзя было долго оставаться: вода как скоро выступила из каналов, начала преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается… При входе на герцогский двор я нашел всех людей за работой: вытаскивали из погребов все, что было можно, потому, что вода уже лилась туда со всею силою, но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах (подвалах. – Е. А.) в то же время начало поднимать к верху полы (типичное для петербургских наводнений явление. – Е. А.)… всюду раздавались вопли и жалобы». Затем Берхгольц рассказывает, как вода проникла в конюшню, и, обеспокоенные судьбой пяти находившихся там лошадей, люди «не без труда поспешили провести их наверх, сделав из двух комнат конюшню», из окон было видно как по Неве носятся оторвавшиеся или потерявшие управления суда, некоторые с людьми, «со всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить их на целую зиму», наводнение сбрасывало мостки, валило заборы, «ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш». Но к вечеру вода спала, и по улицам уже можно было ходить[972].

Осенью 1729 г. «штурм» – буря впервые произвела значительные разрушения в Летнем саду. Как записано в донесении Канцелярии от строений, большое судно, «взбитое» водой, разрушило часть посадок деревьев, снесло крыльца, «в Еловой роще… болясы и мосты все переломало много и разнесло, и крыльцо у галерее розбило… На Конюшенном дворе в поперешном флигиле в исподнем жилье все полы подняло» и т. д. и т. п.[973] Самое страшное для любимого царем «Огорода» было еще впереди – в 1777 г. петровский Летний сад был фактически разрушен.

«Невский флот»

Особый приморской вид городу придавали многочисленные морские корабли на Неве, множество мелких речных судов, покрывавших, в отличие от нашего времени, все пространство окрестных вод. Как известно, Петр не строил мостов через Неву, стремясь приучить жителей к плаванию. Мосты голландского типа ставили через речки и каналы только в самых необходимых местах и делали их обязательно разводными, с цепями и противовесами. Кроме мостов у Заячьего острова мосты были на Адмиралтейской стороне – иначе проехать там было бы невозможно. Из документов лета 1720 г. видно, что в это время строился «подъемный мост… чрез Мью-речку возле Мытного каменного двора»[974]. Впоследствии он известен как Полицейский (Зеленый) мост. Невский (Аничков) возвели в 1715 г. для переправы за Фонтанку (Фонтанную речку). Тут был въезд в Петербург. В 1721 г. ван Болес его перестроил, сделал подъемным (в 1724 г. он назывался: «Подъемный мост, которой по Прешпективной от Адмиралтейства дороге через Фантанную речку»[975]). В 1720 г. упоминаются неизвестные мне по местоположению Морской и Красный мосты через Мойку, в 1721 г. был построен подъемный мост через Красный канал у Почтового дома. Были также мосты, переброшенные над водами Крюкова канала, Адмиралтейского канала, мост через Зимнюю канавку у Зимнего дома (1723 г., архитектор Трезини[976]). Как само собой разумеющееся надо понимать, что на месте большинства подъемных мостов с ранних лет Петербурга строили наплавные мосты – первая стадия петербургского мостостроения.

Но эти мосты эти для Петра были второстепенны и ничего не решали. Перед глазами царя, вероятно, стояло потрясшее его некогда зрелище амстердамских водных празднеств, когда в воскресные дни сотни яхт, буеров с типичными для голландского кораблестроения тупыми носами, каютами и выносными килями выходили на простор залива Эй и совершали там, под музыку оркестров, сложные маневры. Петр хотел все это воспроизвести в России. С 1710 г. его указы категорически предписали плавать в Петербурге на судах и только под парусом. Царь жестоко штрафовал тех, кто шел по ветру на веслах. Он и сам всем показывал пример, не вылезая ни зимой, ни летом из-под паруса своего буера, нередко и спал там. Позже, в 1718 г., Петр, в подражание виденному в Голландии, создал так называемый Невский флот. Для этого он раздал построенные казной мелкие суда жителям города и потребовал от них еженедельных маневров на Неве («водяных ассамблей»), естественно – под угрозой большого штрафа в случае неявки или небрежного отношения к подаренному судну. Правда, если выяснялось, что нетчик не явился по уважительной причине, взятый с него 50-рублевый штраф возвращали, как это было в 1723 г. с архиепископом Феодосием[977]. Впрочем, в желании Петра не было каприза – каналы были в городе удобными коммуникациями, и, как писал в 1720 г. иностранец, «каналы уже в таком состоянии, что можно плыть от дома в Неву и дальше в открытое море»[978]. Лишь после смерти Петра в городе стали появляться пешеходные мостики. По указу Екатерины I от 17 мая 1726 г. велено на Красном канале «зделать у подъемного мосту, которой через канал у Почтового двора, по обе стороны того мосту мосточки розводные для переходу пеших, ежели когда случитца поднять тот мост и тогда б пешим идущим остановки не было»[979].

И все же отсутствие мостов через Неву и большинство других рек и каналов сильно затрудняло жизнь первых петербуржцев. На основе данных, приводимых Ю. Юлем, начало службы перевоза через Неву и между островами относят к 1710 г.[980] Во время ледостава и ледохода части города оказывались оторванными друг от друга, что со временем привело к образованию почти при каждой петербуржской слободе собственных кладбищ – ждать, пока кончится ледоход или установится ледовая дорога на первое кладбище Петербургской стороне, мог далеко не каждый покойник.

«Нарисуем – будем жить», или Строительство по картинке

Регламентация строительства и жизни в новом городе имела глобальный характер. Об этом уже много написано, и можно лишь вкратце повторить общеизвестное. Ни один дом, ни одно строение не могло возводиться в Петербурге по воле хозяина, так, как ему нравилось. На все существовали четкие инструкции и регламенты, над всем царил дух регулярности. Он виден уже в утвержденных планах застройки Васильевского острова, разбитого на равные кварталы, рассеченные ровными каналами. На берегу этих каналов, ни на дюйм не отступая от утвержденной линии (в один горизонт), должны были стоять, тесно прижавшись друг к другу, как в Амстердаме, дома петербуржцев. Указы детально регламентировали такую сплошную фасадную застройку.

Впрочем, это не означало, что жилища граждан предполагалось строить одинаковыми как близнецы. В 1714 г. в канцелярии главного архитектора города Д. Трезини были утверждены типовые проекты (точнее – образцовые рисунки) жилых домов трех типов: для «именитых», для «зажиточных» и для «подлых»[981]. Также предполагалось строить и загородные дома, причем хозяева заранее знали, какого размера у них будут конюшни, сараи, амбары и людские избы[982].

Эти принципы застройки были глубоко чужды традициям русской национальной архитектуры, привычкам и менталитету народа. В старинных русских городах на линию улицы выходил не дом, а огород или сад (точнее – его высокий, «обигленный», глухой забор). Просторный дом со множеством клетей и пристроек возвышался в центре усадьбы, привольно окруженный сараями и конюшнями. Такой дом стоял в отдалении от усадьбы соседа. Поэтому требования Петра к петербуржцам селиться в домах, выдвинутых на красную линию улицы и стоящих «сплошной фасадой» стена к стене и даже с одной общей стеной, казались людям дикостью, издевательством, создавали множество непредвиденных неудобств. Однако возражать русскому самодержцу никто не смел и строили так, как он хотел.

Поначалу никакой регламентации в застройке улиц и домовых участков Петербурга не было. Петр лишь рекомендовал строить улицы прямо, «ибо одна работа – прямо или криво делать»[983]. Но издавно известно, что у нас при этом срабатывает правило: если что-то строится стихийно, то непременно выходит криво, а если что-то и строится регулярно, то обязательно бывает недостроено. Так было на первых улицах Петербурга. Лишь не ранее 1710 г. Петр начинает требовать, чтобы дома строились в один горизонт, их фасады непременно выводили на улицу, а хозяйственные постройки оставляли в глубине участка[984]. Указ 1712 г. предписывал, что дома нужно было строить на «красной линии» в линию, «а не посередь дворов своих», «как в старину делали»[985]. Здания, согласно директивам полиции, должны быть построены так, чтобы «никакое строение за линию или из линии не выдавалось, но чтоб улицы и переулки были равны и изрядны»[986]. Более того, здания требовалось возводить в стык с домом соседа. Для чего это делалось? Для «регулярства», красоты, конечно! Как известно, царь хотел, чтобы Петербург стал «второй Амстердом», где вдоль тихих каналов высятся сплошные фасады прижатых друг другу домов и их чистые, высокие окна приветливо смотрят на мир. «Так будет и в Петербурге!» – мечтал романтик Петр и предписывал предусматривать при строительстве зданий смыкание соседних домов «в одну стену» (т. е. между домами должна быть общая стена), и для этого из стен к соседям «выставливать кирпичи впредь для смычки», иначе ослушникам было обещано разломать углы построенных жилищ[987]. Строить надлежало также из преписанного указом материала и по указной технологии. Как уже сказано выше, в 1711 г. Петр собственноручно построил на Городском острове у Петровского моста «образцовую мазанку» для типографии. Устройство и метод сооружения мазанки было предписано брать за образец при постройке жилья и публичных зданий. Мазанки казались удобными, простыми, красивыми и менее пожароопасными, чем обычные деревянные избы. Поэтому указом 4 апреля 1714 г. деревянное строительство в городе было запрещено[988]. Однако власти вскоре одумались – мечты опережали реальность, и от деревянных домов, при всем желании царя, отказаться было невозможно – камня, кирпича, каменщиков в городе не хватало даже на казенные стройки, да и времени ждать окончания постройки «парадиза» не было.

Кроме того, деревянное строительство имело в России огромный исторический опыт. Возведение такого дома напоминало работу с деталями современного детского конструктора: сборка привезенного в разобранном виде сруба занимала у плотников два – три дня. Петру, спешившему поскорее возвести целый город, без деревянных построек было не обойтись. Поэтому деревянными домами застраивались Московская сторона, Охта и даже Васильевский остров, где поначалу строить из дерева тоже было категорически запрещено. Чтобы ввести деревянное строительство в законное русло и успокоить собственную совесть, в 1719 г. Петр предписал изготовить деревянный образцовый дом[989].

Особо решительную борьбу с самодеятельным, нерегулярным строительством царь повел с 1715 г., когда был издан грозный указ, «дабы нихто нигде против указу и бес чертежа архитекторского (включая солдацкие и нисших мастеровых людей) отнюдь не строился, под лишением всего того, что построил и, сверх того, за каждое жилье – десять рублев» штрафа[990]. Такие решительные указы впоследствии повторялись многократно. С 1718 г. следить за постройками частников взялась Главная полицмейстерская канцелярия, в штат которой, по предложению Леблона, вошел архитектор. Только он мог дать человеку разрешение на строительство дома, выдать заявителю особую гравюру-чертеж («рисунок печатный») дома, который ему полагалось строить по статусу[991]. Принципиальных отклонений от утвержденного проекта не допускалось, можно было лишь (да и то только по специальным отметкам на чертеже) «переменить порталы и чердачки», не срубать на участке хороший лес, а «также и фонтану делать, смотря по месту»[992].

Но даже если петербуржец построил свой дом, как тогда говорили, «по архитектуре», т. е. по плану, утвержденному, вероятно не без проволочек и проторей, у Трезини и в полиции, у него не было никакой гарантии, что здесь он поселится насовсем. Его всегда подстерегала «чума переселений». Во-первых, как уже сказано, земля, на которой стоял дом горожанина, не была его собственностью, ею владел государь, и в любой момент отмеренный застройщику участок мог быть отобран или обменен на другой, что и происходило довольно часто. Во-вторых, в городе шли непрерывные перестройки и перепланировки. Инициатором их был сам Петр, в голове которого, скажем мягко, до конца не было ясного представления насчет застройки столицы. Как справедливо писал посетивший город в 1730-х гг. К.Р. Берк: «За эти прошедшие 30 лет в Петербурге было построено больше, чем можно увидеть глазами, так как очень многое из хорошо построенного снесено, а взамен построено другое, или же построенное разрушилось до основания и возведено заново»[993]. По мнению И.Э. Грабаря, «многое из того, что строилось по его [Петра] указаниям, вскоре, по его же настоянию, перестраивалось. Нередко постройка прекращалась после того, как были выведены фундаменты, и затем продолжалась по новому плану. Часто здание начинал один архитектор, продолжал другой, а кончал третий»[994]. Огромный, тяжелый труд, кучи денег исчезали из-за расхлябанности, непродуманности в организации всего градостроительного дела, да и просто из-за капризов царя.

Если траты на строительные эксперименты царя финансировала казна, то расходы жителей на переселения внутри города брались из их же кармана, при этом перепланировкам улиц и целых частей города не было конца – власти метались из одной крайности в другую. Как известно, вначале было предписано строить город на Котлине, а так как котлинский проект был «подморожен», приехавшие в Петербург строились на Городовой, Московской и других сторонах. На основании устных распоряжений царя Трезини в 1712 г. сделал чертеж Московской стороны, и «царедворцы взяли места на Московской стороне и начали строиться»[995]. Однако вдруг в октябре 1714 г. части переселенцев с Московской стороны был дан указ – срочно переезжать на Выборгскую сторону. Но и это оказалось временным решением – вскоре появился новый указ: все «хоромное строение с мест своих сносили и строили на Васильевском острову», где заново создавался город и где под застройку выделили 1758 участков[996].

Естественно, что люди, только что построившие на новом месте дома и начавшие к нему кое-как привыкать (заметим, что это было непросто – Берхгольц писал в 1721 г., что квартиры в петербургских домах – мучение: «под моею спальнею – болото, отчего полы, несмотря на лето, никогда не были сухими», половицы покрыты каемкой плесени, и дамы в каблуках непременно проваливались бы в щели[997]), отчаянно не хотели снова подниматься и переезжать на новое место. Когда чтение указов на улицах не помогало, упрямцев штрафовали, а потом партии каторжников под конвоем солдат ломали крышу у дома или сбивали его с места. Указ 14 января 1721 г. о переселении с Московской стороны на Васильевский был почти людоедским: у непереехавших вовремя «прослушников» было приказано «в апреле месяце у всех изб кровли и потолки сломать и крыть не давать» или выселить упрямых «неволею в черные избы»[998]. Многие люди были в отчаянии. Как писал прусский посланник Мардефельд, «этот приказ отзывается на всех богатых купцах всех наций, которые ведут оптовую торговлю, ремесленниках всех родов, мясниках, пивных и винных торговцах, одним словом, на всех, которые заботятся о необходимости и приятности в жизни. Жители находятся в отчаянии: их лишают домов, садов, теплиц, а потом по произволу заставляют на новых местах опять селиться, а все, живущие по реке, должны строить каменные дома»[999]. Действительно, единственный способ избежать переселений и остаться на Адмиралтейском острове – это построить каменный дом. Таких жителей уже не трогали, не принуждали, но для большинства петербуржцев каменное строительство было не по карману. В целом, в немалой степени благодаря головотяпству Петра и его окружения, сразу не определившего места застройки города, переселения стали мукой для жителей, вели к бесчисленным расходам, трате сил и средств. Угрозы репрессий становились единственным языком перестройки «парадиза», а переезды растягивались на годы[1000].

Эти переезды почти не касались тех жителей Адмиралтейской, Литейной и других слобод, которые работали на верфи, в Литейном дворе и на других производствах. Но зато их угнетали перепланировками Адмиралтейской стороны, запретами на достройку, перестройку и даже ремонт имевшихся у них домов – считалось, что так можно сэкономить нужный для Васильевского острова строительный материал. Указ об этом вышел в 1716 г. Часть жителей, не кончивших ремонт, получили разрешения на достройку и, полагая, что власть контролировать их не будет, что-то из построек или пристроек сделали заново. Тут-то и разразилась гроза. Чиновники пошли с проверкой по домам и выяснили, что, например, ландрихтер Иван Нахолов вместо того, чтобы «старое строение перемшить, да вновь построить баню», посмел не только перемшить (то есть заново проконопатить) три избы, но и прирубил к ним новые сени, да еще им были заново поставлены «две светлицы, да людская изба». Нет, такую дерзость обнаглевшему частнику государь простить никак не мог – дом у Нахолова был конфискован в казну![1001].

Далее. Избежав чумы переселений и казни за пристройку нового нужника, можно было попасть под секиру перепланировки. Дело в том, что власти, не препятствуя поначалу свободной застройке Адмиралтейской и Московской стороны, разом спохватились и с 1715 г. начали поход против нерегулярности, взялись «прямить» улицы, естественно, совершенно не считаясь с уже существующей застройкой. План «регулярной» перепланировки составил Маттарнови, позже, в 1719 г., его исправил архитектор Н.Ф. Гербель, и после этого «поход» начался. Взяв в руки план Гербеля, архитектурные ученики и солдаты принялись лазать по участкам и ставились вехи – колья. По ним и должны были строго пройти «в линее по архитектуре» новые улицы, а «неправильно, не по линии» стоящие дома и постройки надлежало (естественно – за счет владельцев) перенести к «линее» или уничтожить[1002]. Думаю, что намерения властей вызвали панику и тоску у жителей кривоватых улиц слобод. По другим, полулегендарным источникам известно, что для «прямления» улиц каторжники, приписанные к архитектурным командам, таскали по улицам сколоченную из бревен раму – «прямилку». Если «прямилка» не проходила между двумя стоящими фасадами друг к другу домами, то их надлежало сносить. Это похоже на правду, потому что нормой был своз домов поближе друг к другу, чтобы «в купности быть… а не так как ныне в расстоянии живут»[1003]. С тем обстоятельством, что перевезенный дом из-за этого требовалось порой ставить в болото, не считались. Главное, чтобы было все внешне красиво, в линии и густо – «в купности».

«Нюхальщик» Струков, или «От чего, Боже, сохрани!»

Особую тревогу властей вызывала (и не без оснований) пожарная безопасность города. Пожары вызывали суеверную панику – так они были страшны. Даже само упоминание слова «пожар» или «пожарный случай» в официальном документе сопровождалось «обереговой фразой»: «…от чего, Боже, сохрани!»[1004] В отличие от Москвы, здесь была хорошо налажена пожарная служба, работой которой руководил сам Петр – если, конечно, находился в это время столице. Обычно о пожарах оповещали ударами колокола и пушечной стрельбой. Приехавшие на место пожара гарнизонные солдаты и добровольцы крючьми, баграми и другими определенными законом инструментами дружно раскатывали по бревнышку соседние с пожарищем дома, чтобы не дать огню перекинуться на них. Хозяевам домов приходилось в это время смотреть в оба за своим добром – в толпе было немало воришек, да и пожаротушители были не прочь прихватить что-нибудь на память, хотя за это полагалась виселица. Кроме того, по новым, заведенным царем обычаям к месту происшествия прибывали так называемые пожарные трубы, которые Петр вывез из Голландии, и начиналось «регулярное», организованное тушение очага возгорания. Известно, что царь любил тушить пожары, распоряжался на них как заправский брандмейстер и собственным примером отучал жителей от привычной им роли зевак-фаталистов. При Петре страшных пожаров не было. Они произошли позже, в 1736 и 1737 гг., когда сгорели слободы почти всего Адмиралтейского острова.

Во избежание пожаров летом в Петербурге простолюдинам (по терминологии тех времен «подлым») с 1720 г. было запрещено иметь индивидуальные бани. Все жители должны были ходить в общественные – торговые бани. Одни из них располагались на Петербургской стороне на Карповке[1005], вероятно, и люди, жившие на Московской стороне и Васильевском грязными тоже не ходили – и для них были построены общественные бани[1006].

Жители обязывались ежемесячно чистить печные трубы, которые должны были стоять неблизко от стен и иметь такую ширину, чтобы через них мог пролезть трубочист. Жителей штрафовали, если полицейский видел в их покоях неподмазанные глиной потолки, оплывшие берега противопожарных прудов и канав. Знаменит был в городе прапорщик Д. Струков. Вместе со своей командой с 1711 г. он ходил светлыми летними ночами по городу и нюхал воздух, вылавливая тех, кто пытался тайком истопить баню или испечь хлеб[1007]. Делать это разрешалась только по воскресеньям и четвергам, если, конечно, не было ветра и жары. С 1719 г. полицейские даже стали опечатывать печи в домах горожан – Струков и его «нюхательная» команда не справлялись с ночными нарушителями указов[1008].

С 1710 г. в Петербурге начали организовывать (по частям) противопожарную службу, назначив ответственных за это дело людей. Все работоспособные горожане были расписаны по пожарным командам, имели дома инструмент и приспособления для тушения огня. Как только раздавался пожарный сигнал, они должны были, бросив все дела, мчаться на пожар. Как уже сказано, первым на «насосе медном с вертлюгами железными» прибывал сам царь – большой знаток пожарного дела. Среди штатных пожарных «снастей» упоминаются: «крюки пожарные большие», «вилы малые», багры, топоры, лестницы, ведра, щиты, лопаты, «кошели с веревками», а также «парусы» – по-видимому, куски парусины, которыми накрывали локальные очаги возгорания[1009].

Отступление:

Голубая мечта брандмейстера

Пожарные «заливательные машины», которые появились в Петербурге, по тем временам были еще необыкновенной новинкой. Дело в том, что в 1699 г. Ян ван Хайден совершил переворот в пожарном деле – он изобрел пожарную машину с насосами и брандспойтом. Как всегда бывает, если разложить созданное Яном и его братом Николасом на составные части, то от изобретения вроде бы ничего не останется. В самом деле, насосы всегда были в ходу у жителей низкой, подтопляемой водой Голландии, а также у моряков, а гибкие кожаные шланги являлись непременным атрибутом работы виноделов во многих странах. Да и пожарный насос к этому времени уже существовал, но ван Хайдены непрерывно совершенствовали свое детище и в 1699 г. запатентовали изобретение, значение которого можно сравнить с изобретением пенициллина – столько человеческих жизней оно спасло!

Как тушили до Хайдена, всем известно – заливали пожар водой, которую подавали ведрами люди, встававшие цепочкой от водоема до места пожара. Потом был придуман упомянутый выше насос, в который лили воду теми же ведрами, а насос выбрасывал водяную струю в огонь. В 1671 г. Хайдены усовершенствовали устройство, через которое выбрасывалась из насоса вода: создали специальный металлический мунштук. Затем этот мунштук Хайдены посадили на длинный кожаный пожарный шланг, который позволял подавать воду уже на значительном расстоянии от насоса. Это был первый шаг. Не менее важным оказалось изобретение Яном ван Хайденом устройства, сочетавшего в пожарной машине всасывающий (из водоема или емкости) насос с уже изобретенным ранее передающим или выбрасывающим воду насосом. Это резко изменило всю тактику и стратегию пожаротушения, действие машины стало значительно эффективным – ее подгоняли к месту пожара, одни шланги тянули к воде, другие – к пожару, и нужно было только сильнее качать ручки насоса. Это был гигантский шаг в деле пожаротушения.

Но и это не все! Ян ван Хайден был изобретателем не только усовершенствованной пожарной машины, но и создателем противопожарной службы. У него был организаторский талант, который он еще ранее проявил при создании в Амстердаме системы первого в Европе уличного освещения. Хайден добился, чтобы Амстердам был разбит на 60 районов и в каждом были районные службы пожаротушения с командами из числа горожан и приписанными к ним пожарными машинами. Брандмейстеры со специальными, видными издали жезлами и их ассистенты умело организовывали борьбу с огнем, а также с обычными для таких событий паникой и бестолковостью. Тогда же стали впервые держать зевак на безопасном расстоянии и при необходимости привлекать из этой толпы наиболее здоровых к делу. Если человек отказывался помогать пожарным, его штрафовали. Да и за самими пожарными был установлен эффективный контроль – перед тем, как идти на огонь, они сдавали брандмейстеру личный жетон[1010]. После было видно, все ли вернулись из огня. Пострадавший при тушении пожарный лечился за счет города. Словом, ван Хайден был большим умницей, и Петр, бывший в Голландии, несомненно, познакомился с ним и его изобретениями. Эти изобретения, как и всю организацию пожарной службы (включая постоянное дежурство у «пожарных заливательных труб», раздачу населению пожарных принадлежностей, расписание обязанностей каждого домовладельца,) царь внедрил в своем Петербурге.

Полиция – душа гражданства

Регламентация вида и типа домов, застройки улиц, частей города была элементом тотального полицейского контроля над жизнью петербуржцев, который установился при Петре – истовом проповеднике концепций «регулярного государства», стороннике популярных в то время идей насильственного перевоспитания подданных на началах разума, рациональности, законопослушания и дисциплины. Петербург стал настоящим полигоном для осуществления этих идей. Здесь, на берегах Невы, создавался не просто город для жизни людей, а город-образец, и жители его, по мысли Петра, должны стать тоже образцовыми для всей страны. Важно иметь ввиду, что Петербург был основан единым волевым решением верховной власти. Он не имел типичной для средневековых городов организации и самоуправления. Поэтому роль чиновника, особенно полицейского, была здесь поистине огромна. В мае 1718 г. именно в Петербурге была впервые образована Главная Полицмейстерская канцелярия во главе с генерал-полицмейстером графом А.М. Девьером. В 1725 г. в канцелярии числились 76 служащих[1011]. До этого функции полиции во многом лежали на гарнизоне[1012]. Полномочия нового учреждения были весьма обширны. Инструкция, данная царем Девьеру, предписывала полиции наблюдать не только за строительством и архитектурой, но и заботиться о чистоте, пожарной безопасности, паспортном режиме, торговле, бороться с преступностью, радеть о нравственности горожан, следить за их поведением, словом «раждать добрые порядки», а «непотребное житье отгонять»[1013].

Поэтому неудивительно то огромное количество указов, которые непрерывным потоком обрушивались на головы жителей города. «Под жестоким штрафом» их предупреждали о необходимости не только строить свои дома «по архитектуре и в один горизонт», но и предписывали, где копать пруды и канавы, как возводить и чем красить заборы, сараи, конюшни, какие делать балясины на крыльце. В 1722 г., после очередного наводнения, было предписано всем жителям поднять уровень полов с прежних 9 футов 7 дюймов до 12 футов 7 дюймов, чтобы напором наступающей воды все полы не поднимало[1014]. Жители были обязаны мостить, посыпать песком улицу перед своим домом, копать и поддерживать в рабочем состоянии водоотводные канавы, укреплять откосы каналов, делать набережные и причалы, сажать деревья, убирать мусор и т. д., и т. п.[1015] Трудно приходилось жителям набережных – они следили за состоянием берегов каналов. Как известно, свайные набережные были недолговечны, земля оседала, зимой сваи, как непрочные зубы, вытаскивал лед («Сваи, вытянутые льдом, добить и брусья положить» – обычные распоряжения весной)[1016].

В городе, по примеру европейских городов, было налажено уличное освещение. В 1720 г. английский мастер И. Петлинг представил Петру «абрис фонарю», и потом был «сделан один такой образцовой фонарь» с литыми, полированными стеклами. Его поставили у Зимнего дома царя. Петр одобрил сооружение и приказал изготовить 595 подобных фонарей[1017]. Это были масляные фонари, спаянные из «двойного белого железа»[1018], они стояли на Петербургской стороне возле государственных учреждений[1019], а также на Адмиралтейском и Васильевском островах. Содержали их за счет жителей. Для этого в 1723 г. Петр распорядился положить особый налог «на содержание в Санкт-Петербурге… фонарей и в улицах чистоты». Тогда же зона освещения и порядка была расширена: «И за Мьею речкой на строение и содержание фонарей, и в них огня с их принадлежности, и для содержания чистоты в улицах фурманов, и протчаго, положить збор з жителей»[1020]. Как это бывало и с другими начинаниями Петра, за которые жители должны были расплачиваться своими деньгами, «фонарное дело» двигалось медленно, и в 1723 г. возведен был всего 141 фонарь[1021].

Чистота и караулы – залог здоровья и тишины

Как известно, Петру принадлежит знаменитая фраза «Париж воняет!». Его «парадиз» вонять не имел права. Регулярность строительства позволяла более последовательно, чем в других городах, провести в жизнь правила гигиены. Полиция следила за чистотой улиц, порядком на рынках, опрятностью торговых мест и даже требовала, чтобы продавцы съестного одевали специальные фартуки. Наблюдение за другими правилами торговли тоже входило в обязанности полиции – меры и весы должны быть «заорлеными, прямыми», а цены невысокими, неуказная торговля пресекалась, в праздник в лавках сидеть было запрещено. Крыши на палатках и шалашах надлежало делать из холстины, а не из рогож, запрещалось также продавать «нездорового какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские работали и «дегустаторами»: проверяли, нет ли в вине примесей воды или кваса[1022]. Рублем и плетью они выбивали из петербургских жителей скверную привычку выливать помои, сваливать «скаредный помет и мертвечину», строительный мусор перед домами, в реки или каналы. Дело это было для полиции непростое, многотрудное. Как известно, в регламенте Адмиралтейств-коллегии самой короткой, но, наверное, самой трудноисполнимой должностной инструкцией был регламент профоса, которому предписывалось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей вольного воздуха, заставлять их чистить место преступления и пороть морскими кошками – многохвостной плеткой. Поэтому уже с древних времен в борьбе профосов и полицейских за чистоту родного города петербуржцы должны были проявлять отменную внимательность, резвость и быстроту. И эти черты, судя по нашим подъездам и дворам, стали отличительной особенностью многих поколений наших горожан. Уже петровские указы с грустью и меланхолией констатировали как непреложный факт: «Многое скаредство и мертвечина валяется по улицам»[1023]. Словом, в борьбе за чистоту работы первой полиции Петербурга было много.

Горожанам, назначенным выборными, нужно было иметь хороший слух – как только раздавался «тревожный бой» барабана, им следовало быть возле дома и ждать распоряжения начальства[1024]. Дело в том, что с 1719 г. активно городские власти реализовывали царский указ, чтобы «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей зделат шлахболы (шлагбаумы. – Е. А.) и при них быть во всех дворов ночному караулу». В своем указе 1719 г. об этом нововведении Девьер успокаивал жителей, волновавшимся, как бы их не переквалифицировали в будочников: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь»[1025]. Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого питья и товаров не продавали». Сторожа должны были хватать всех «гуляющих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь и в неуказные часы шататься». Всего в пикетах еженочно выходили караулить ночную тишину 1 200 сторожей. Если все же исходить из того, что в городе было 40 000 жителей, то Девьер не обманывал – каждый житель выходил на пост раз в месяц, точнее – раз в 33 дня. Но реально в начале 1720-х гг. жители охранное дело саботировали и выставляли 171 караул, на которых дежурили всего 342 человек, остальные караулы восполнялись военными[1026].

В городе фактически действовал, по современному говоря, постоянный комендантский час, обусловленный законами военного времени. Согласно регламенту Адмиралтейства, «ходить по улицам после десяти часов в летнее время, а в зимнее после осми часов… запрещено». Регламент строго соблюдался. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были фонари, которых пропускать без задержания, но и междо теми присматривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис подлых». Из «подлых» – простолюдинов разрешалось с фонарем пропускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом «осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою и свидетельствовать чьи то подлинно, и не имеется у них какова к воровству оружия, и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного».

Солдатам и матросам полагалось иметь при себе особые «билеты» от своих командиров – тогдашняя разновидность увольнительной. Основой запрета была норма регламента Адмиралтейства – после 10 вечера летом и 8 часов зимой военным выходить на улицу запрещалось[1027]. Естественно, наведение ночного порядка и тишины не обходилось без шума, драк и скандалов. В феврале 1720 г. пороли кошками шпажного мастера Василия Зернова, который был взят «у рогаток в неурочные часы бес фонаря и с караульщиком дрался и брать себя под караул не давался»[1028]. Точно так же поступали с теми, кто пытался выйти из города без «пропускного письма». Таких, как школьник Василий Рокотов, шедшего без пропуска, «на заставе на Красном Кабачке» «брали под караул»[1029]. В целом порядок в Петербурге, по-видимому, был. Как говорил в 1731 г. академик Бильфингер, «я в течение 5 с половиной лет ни разу не слыхал, чтобы кого-нибудь ночью на улицах ограбили. И это я считаю за верх искусства русской полиции… Если кто-нибудь на улице или в доме вздумает на меня напасть, то я кричу „Караул!”, ближний сторож, услышав мой крик, ударяет в трещотку, которая у него в руке, и приближается к месту шума. То же делают все соседственные сторожа, которые услышат трещетки, производят тот же звук и отправляются в направлении сигнала. Так смысл доходит в одно мгновение, подобно беглому огню до ближайшей казармы или гаубвахты, во второе мгновение все выходы улиц заперты, в третье мгновенье виновник шума сидит на гаубвахте и ожидает наступления дня с твердой уверенностью в справедливом награждении. Теперь вы верите, что город безопасен!»[1030].

И все же лучше было не быть таким оптимистом как академик Бильфингер, который жил во Французской слободе, и ночью не выходить из дома. Зимой одинокого ночного путника поджидали не столько убийцы и грабители, с которыми полиция боролась, сколько волки, целыми стаями – в 30–40 особей – вторгавшиеся в город и дерзко нападавшие на людей и скотину прямо на улицах и набережных. Как пишет иностранный путешественник, зимой голод толкает хищников на дерзкие нападения в черте города. Собаки – первые, кто подвергается нападению волков, их «уволакивают от дверей домов и со дворов. В 1714 году в городе Петербурге волки, напав на часового перед Литейным двором, свалили его на землю. Другой солдат прибежал на помощь, но его тут же разорвали и сожрали»[1031].

Хозяева домов обязывались сразу же приносить в полицию ведомость о каждом человеке, который к ним приехал, будь то отходник или постоялец, которому негде было переночевать. Следовало извещать хозяину и о всех, кто уезжал из его дома. Нарушителя указа ждал кнут, каторга и конфискация имущества. Указом 20 июля 1718 г. предписывалось «всех гулящих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали, и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь, и ночью ходить, и не в указные часы шататься – таких хватать» и сдавать в полицию[1032].

Петр сам строго следил за состоянием улиц и порядка на них. Многие городские чиновники, от губернатора Меншикова, генерал-полицмейстера Девьера до последнего сторожа, заснувшего на посту, отведали его знаменитой дубинки. Конечно, это не избавляло город от грабежей, краж и безобразий.

Беглые прятались в городе и в его окрестностях. В 1721 г. был схвачен вор, беглый солдат Петр Федоров, который обворовал казенный амбар. Из допроса видно, что он «первую ночь начевал за рекою Большою Невою, близ Литейного двора, в пустом дворе… другую ночь – на Оптекарском острову, за торговыми барками, третью – в вольном доме на Сытном рынке у отставного урядника, у Савелия Григорьева». В ночь кражи «был он в поле за солдацкою Бахмеотовой слободою пьян и проснулся в полночь, и пошел по малой речке по берегу между Санктпетербургского и Аптекарского острову (т. е. по Карповке), где нет караулов, и пришел к старому Казенному дому», после чего и влез в амбар[1033]. Как мы видим, передвигаться по ночному городу можно было и не натыкаясь на караулы. Солдат Филипп Коровин был из таких же «шалунов», как Федоров. В феврале 1723 г. он снял с чердака сушившееся там белье лавочных сидельцев. Любопытен список снятых им вещей: «рубаха, двое портки, платок пестрой, четыре полотенца, три платка шапочных, пять галстухов, две повяски, две наволочки». А так как дело было в феврале, то, видно, бельевой вор так гремел заледенелыми портками и «галстухами», что был замечен и снят с чердака разбуженными жильцами[1034].

В 1724 г. произошло вообще событие уникальное – обворовали самого царя. Из мыльни государя в Петергофе караульный солдат Василий Истомин и его 14-летний сообщник украли три занавески. Истомин был пойман и приговорен к смертной казни, замененной кнутом и каторгой[1035]. Видно, этого опасались в царском дворце и раньше – в 1719 г. у кузнеца был заказан «большой железный замок в Летний дом Ее величества «к казенной Ее величества», т. е. к особой кладовке[1036]. Впрочем, и днем, как и теперь, со своих вещей в городе глаз спускать было нельзя – украдут в один миг!

Беглый солдат Федоров помянул на допросе, что жил в «вольном доме на Сытном рынке». В этой части города были многочисленные притоны, и вообще место имело славу московской Хитровки. Иностранный путешественник писал: «Если пройти далее мимо крепости, то подойдешь к татарскому рынку, расположенному против кронверка. Здесь можно частично просто на улице, на дороге, частично в двух рядах лавок купить дешево всевозможные товары, такие, как старое платье всевозможных национальностей, лапти, все сорта старого железа, нитки, старые веревки, деревянные седла… и тому подобные вещи. У этих лавок обычно находится большая часть продавцов и толкотня бывает так велика, что тот, кто туда попадает, должен беречь свой кошелек, шпагу, также шляпу и парик или должен для лучшей безопасности держать все это в руках. Если бы некий гренадерский капитан гвардии (немец), а также некая дама были бы поосторожнее, то не пошли бы домой – первый без шляпы и парика, а вторая без ожерелья. Ибо с ними обоими случилась такая беда, что в один и тот же день, но у одного после другого и в разных местах рынка проезжающий на плохой татарской кляче всадник без всякого разрешения отнял эти украшения каждое особым движением. Затем он, под смех толпы, поблагодарил их, повернувшись к ним спиной и тут же с кратким приветствием предложил краденое в продажу и вслед затем поехал своей дорогой»[1037].

25 февраля 1722 г. посадский Переславля-Залесского Федор Саврасов кричал «Караул!» и был приведен в полицию с каким-то прохожим. Саврасов показал, что торгует «в мясном ряду, в мазанке и сего февраля… купил он на рынке ящик – дал 6 алтын, и нес на свою квартиру, и как будет против Мытного двора, оной ящик, поставя на землю, стал мочитца, а приводной с ним человек, идучи дорогою и, нашед тот ящик, унес, и он, Саврасов, стал было у него тот ящик брать, и он стал ево (Саврасов. – Е. А.) бить, того ради он, Саврасов, кричал „Караул!” и караульные салдаты взяли их и привели в гварнизон»[1038].

Отступление:

Тут жили не только праведники и праведницы

Как известно, всякую армию в походе сопровождали толпы «прилипал»: маркитанты, мелкие торговцы, прачки, проститутки и прочая подозрительная публика. Всякие попытки полководцев избавиться от маркитанских повозок была обречена на провал – армия без них обойтись не могла: а где еще можно было продать трофеи, купить вино или нужные солдату мелочи, прогулять в увольнительную жалованье? Так с самого начала в Петербурге поселились люди, «помогавшие» солдатам и жителям легко избавиться от денег или вкусить запретных плодов. 19 августа 1721 г., по указу генерал-губернатора А.Д. Меншикова, полиция водила по улицам Петербурга арестанта – солдата Антипа Селезнева, для опознания мужчин и женщин, обвиненных им «в розглашении непристойных слов разных чинов людем». Сохранился «Реестр, кого солдат Селезнев опознал». «Языка» водили там, где он наслушался «непристойных слов» – преимущественно по притонам и так называемым «вольным домам». Протокол опознания и допросы жильцов и хозяев, по-видимому, составлялись на месте: «На дворе торгового иноземца Меэрта никого не опознал и сказал он, Селезнев, что той бабы нет, а он, Меэрт, сказал, что, кроме тех людей, других никаких нет и такой бабы, про которую он, Селезнев, говорил, не бывало. На дворе торгового иноземца Вулфа опознал жену ево Магрету Дреянову. На дворе государева денщика Орлова, в котором живет иноземец Иван Рен, опознал чухонку Анну Степанову»[1039]. Список первых петербургских притонов длинен, как и список прегрешений Селезнева и ему подобных гуляк, находивших даже в городе, славившимся своим строгим полицейским режимом, места злачные, «вольные», полиции недоступные. Здесь устраивали картежную игру и зернь, как записано в указах, владельцы их «сами шинкуют и шинкарей держат и торгуют всяким заповедным питьем». Кабаки были самыми оживленными местами развлечений простолюдинов. В одном из указов говорится о том, что можно было наблюдать не только в Петербурге, но и по всей стране: «А больше живут в кабаках и в торговых банях, на рынках и в харчевнях, и в вольных домах»[1040]. Речь идет о спившихся субъектах, которые пропили все и жили безвылазно в кабаках и банях, так как выйти на улицу им было невозможно. Во время переписей и облав, они проходили по разделу «голые».

За 1721 г. сохранилось дело, живо передающее «проблемы» любителей хмельного. 27 февраля живописец Федор Григорьев и его ученик поймали и привели в полицию целовальника Григория Никитина. Оказывается, рано утром они шли на работу «на Гончарной двор для письма обрасцов и, пришед к избе, где продажа винная, увидали целовальника…: несет из Невы-реки в горшке воду с крупою и с тою водою они ево, целовальника, поймали», заподозрив, что целовальник разбавляет драгоценный напиток простой водой. Целовальник стоял на допросе на том, что не вино разбавлял, а «ходил на Неву-реку по воду для варения на пропитание себе каши в котором горшке и крупы были»[1041]. Наличие крупы на дне горшка и решило дело в его пользу. Что было с непротрезвевшими с вечера живописцами, не знаю – наверное, выпороли плетью да выпустили.

Празднество, или Свалка у фонтана

На тему петербургских празднеств написано уже много работ. Из них следует, что с самого начала истории города в его жизни сложился целый набор празднеств, как старых, традиционных (церковных), так и новых, светских, которыми отмечали прежде всего победы русского оружия, памятные даты из жизни Петра и его семьи. Кроме того, при Петре впервые люди увидели «потешные зрелища» вроде маскарада, любителем которого был сам царь. При дворе, в домах знатных вельмож с 1718 г. регулярно устраивали ассамблеи, «заседания» Всепьянейшего собора, семантика которого остается в значительной степени непонятной. Шутовство, как и в XVIII в., процветало при петербургском дворе Петра.

Портрет героя на фоне города:

Иван Балакирев, или «На дураке нет взыску»?

Иван Балакирев стал самым знаменитым шутом русской истории много лет спустя после своей смерти, в 1760 г., точнее через 70 лет, когда в 1830-х гг. легендарные истории о нем были собраны кем-то в анонимную книжку «Анекдоты о шуте Балакиреве». Эта книжка об уморительных проделках и остроумии шута стала необыкновенно популярна в народе, и имя Балакирева уже знал каждый…

«Анекдоты» изображали образ сидящего у ног царя Петра I умного шута в дурацком колпаке, который своими прибаутками и дурашливыми, якобы «не к месту», словами открывает властителю глаза, издевается над настоящими дураками и славит истину и справедливость. В жизни, как и всегда бывает, все гораздо сложнее. Конечно, для всех было ясно, что придворный шут, «дурак» – это не дебил, не медицинский дурак, а особого рода придворный служащий, а если над ним и потешаются, то так же могут потешаться над любым подданным государя – будь на то царская воля! Кто-то из придворных, видя грустно стоящего в сторонке шута, решил укольнуть его и спросил: «Когда ты умрешь, дурак?» «Не знаю, – мрачно отвечал Балакирев, – но, вероятно, после тебя, потому что в списке дураков видел свою фамилию после твоей». Петр I, великий реформатор, прошел через нашу историю окруженный не только талантливыми сподвижниками, но и пьяными, кривляющимися шутами. Из них многие принадлежали к родовитым, графским и даже княжеским фамилиям. А вот две другие истории.

Некто из придворных, совершенно без способностей, своими происками достиг, наконец, того, что Петр Великий обещал ему одно довольно важное место. Балакирев молчал до времени, но когда государь приказал придворному явиться к себе за решительным определением, то Балакирев притащил откуда-то лукошко с яйцами и сел на него при входе в приемную. Скоро явился придворный и стал просить шута, чтобы тот доложил о нем государю. Сначала Балакирев не соглашался, отговариваясь тем, что ему некогда; но потом согласился с тем однако условием, чтобы он тем временем посидел на его месте и до возвращения не сходил бы с лукошка. Придворный, ни мало не думая, охотно зянял место шута и уселся на лукошко, как ему было приказано. Балакирев же, зайдя в кабинет Петра, попросил царя заглянуть в прихожий покой. «Вот кому даешь ты видное место, государь!» – заметил Балакирев, когда Петр Великий отворил дверь в прихожую, – «Место, на которое я посадил его, ему приличнее и, кажется, по уму доступнее. Рассуди и решай!» И государь тотчас решил удалить от себя молодца, не умнее яйца.

Однажды один из близких родственников Балакирева подпал под гнев и немилость царя. Государь отдал его под суд и уже готов был утвердить приговор онаго, как вдруг является Балакирев с грустным лицом и весь расстроенный. Государь, увидав причину прихода Балакирева, обратился к присутствующим и сказал: «Наперед знаю, зачем идет ко мне Балакирев, но даю честное слово не исполнить того, о чем он будет просить меня». Между тем Балакирев начал речь свою так: «Государь всемилостивейший! Удостой услышать просьбу твоего верноподанного: сделай такую милость, не прощай бездельника, моего родственника, подпавшего под твой гнев царский и ныне осужденного судом и законами!» – «Ах ты, плут! – вскричал Петр – Каково же ты поддел меня? Нечего делать, я обязан не исполнить твоей просьбы и потому должен простить виновного…»

Иван Алексеевич Балакирев вышел из столбовых дворян. В молодости он попал в армию, служил в Преображенском полку. Ловкий и умный преображенец чем-то приглянулся при дворе и был зачислен в штат придворных служителей. Мы не знаем, шутил ли он при первом императоре, как описывают это «Анекдоты», но нам известно точно, что Балакирев от царя сильно пострадал, оказавшись втянутым в дело любовника царицы Екатерины Виллима Монса. Он якобы работал у любовников почтальоном. В 1724 г. за связь с Монсом Балакирев получил 60 ударов палками и был сослан на каторгу. А это, как известно, плохо способствует смешливому взгляду на мир. К счастью для Балакирева, Петр вскоре умер, Екатерина, став государыней, вызволила с каторги верного слугу. Однако только при Анне Ивановне (1730–1740 гг.) его окончательно призвали в шуты, и вот уж там он и прослыл за большого остроумца.

Но не будем этому умиляться. Если бы мы увидели шутки Балакирева и ему подобных, то ничего, кроме отвращения, к этому похабному зрелищу мы бы не испытали. Люди же прошлого иначе относились к непристойным словам и грубым выходкам шутов. Психологическая природа шутовства состояла в том, что шут, говоря непристойности, обнажая душу и тело, давал выход психической энергии зрителей, которую держали под спудом строгие, ханжеские нормы тогдашней морали. Как пишет историк Иван Забелин, «на то и существовал в доме дурак, чтобы олицетворять дурацкие, а в сущности вольные движения жизни». Так было и с Балакиревым. Его шутки-интермедии, густо замешанные на непристойностях, тянулись порой годами. То он жаловался в Синод на непослушную жену, и церковные иерархи, под гогот придворных, уговаривали супругу к «вступлению в брачное соитие по-прежнему». То вдруг начинались непристойная распря и драка Балакирева с другими шутами, и весь двор помирал со смеху от эпизодов этой «войны»… А между тем распри шутов были нешуточные – борьба за милость государыни тут шла с неменьшим напряжением, чем в среде придворных – с кляузами, подлостями и даже мордобоем. А это и было смешно…

Несмешно было только самому Балакиреву. Это была его работа, служба, грязная и порой опасная. В одном из «Анекдотов» шут, спасаясь от рассердившегося на его каламбуры Петра I, прячется под шлейфом платья царицы Екатерины. Это значит, что слово – единственное оружие шута – дало осечку, шутка была не понята, старинное правило прощения шута «На дураке нет взыску» не сработало, и знаменитая дубинка грозного царя нависла над его головой. Так было и потом. Поэтому, когда в 1740 г. умерла императрица Анна, Балакирев выпросился в деревню и провел там, в тиши и покое, остаток жизни – двадцать лет. Более мрачного и неразговорчивого соседа окрестные помещики в своей жизни не видали – свое Балакирев уже отшутил.

Особенно заботился царь об организации военных празднеств в честь побед русского оружия, памятных дат. Каждый год торжественно отмечали победы русской армии при Лесной, Полтаве, Гангуте, Гренгаме и т. д. Необычайно торжественно и долго праздновали Ништадтский мир 1721 г., литургии, парады, шествия, застолья и фейерверки шли вереницей несколько недель. С 10 сентября 1721 г. начался многодневный водно-сухопутный маскарад по случаю свадьбы престарелого «князь-папы» Никиты Зотова. Как и в других случаях Петр тщательно составлял программу мероприятия, сам занимался подготовкой фейерверков. Он участвовал и в карнавальных шествиях, был у всех на виду в маске голландского матроса с барабаном среди тысячи других, самых разных масок. Никто из участников маскарада не имел права снимать маски и переодеваться целую неделю. Вообще все эти празднества для их участников были обязательно-принудительны.

В 1723 г. устроили торжественную встречу «Дедушки русского флота» – ботика, на котором некогда юный Петр постигал азы кораблевождения. В день своего рождения, 30 июня, Петр пришел из Шлиссельбурга на ботике и обменялся салютом из пушек с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей, а также стоящими на Троицкой площади гвардейскими полками. Палили они и тогда, когда император причалил у Троицкой пристани, прошел на службу в Троицкую церковь, а потом появился на площади. Палили пушки и когда в здании Сената начался обед в честь прибытия «дедушки». Потом, в августе того же года, «дедушка» повидался с «детками» – кораблями Балтийского флота. Это «свидание» также сопровождалось пышным празднеством. Петр решил поместить ботик на вечное хранение в Кронверке (так писал И.И. Голиков), однако потом царь передумал, и ботик поставили в Петропавловской крепости, в Государевом бастионе[1042].

Церковно-государственным праздником огромного масштаба стала встреча мощей Александра Невского, которые перенесли из Владимира в Невский монастырь в 1724 г.[1043] Этот, как и многие другие подобные ему праздники, очень оживляли довольно однообразную, серую и трудную жизнь петербуржцев. Обычно жителей заранее извещали о начале торжеств, они приглашались вдоволь «поработать зеваками», могли насмотреться на участников празднеств, но главное, ради чего они подчас собирались в несметные толпы, бывало припасено под занавес торжеств: их бесплатно поили и кормили. Для этого, в духе культуры барокко, устраивали винные фонтаны, вино и водка в которые подавалась из поднятых на высоту бочек. «Закуской» служили выставленные посредине площади, на особом подиуме зажаренные быки, набитые зажаренной же дичью. По сигналу из дворца полиция снимала оцепление, и толпа алчно устремлялась к даровому угощению. По данным позднейших времен (вплоть до описания трагедии на Ходынке в 1896 г.), мы знаем, что эти публичные угощения народа выглядели довольно мерзко – неизъяснимая жадность, грубое желание урвать бесплатное внезапно охватывали толпы, и люди, озверев, рвались к фонтанам и быкам, давили и топтали упавших, вырывали друг у друга окровавленные куски мяса (прожарить на огромном вертеле быка все равно не удавалось), вычерпывали досуха шапками и лаптями винные фонтаны…

Обычно все празднества завершались «огненными потехами», которые при Петре состояли из иллюминации и фейерверка. Иллюминация была двух видов. Часто это были расставленные на окнах и крышах домов свечи и плошки с жиром, которые поджигали и они обрисовывали контуры здания или сооружения. Особенно эффектно выглядели так украшенные в темноте контуры Адмиралтейской и Петропавловской крепостей. Археологи нашли при раскопках в Иоанновском равелине и Невской куртине множество таких глиняных плошек-светильников[1044]. Была и другая разновидность иллюминаций. Плошки ставили на уступы и поверхности специально построенных, украшенных плоскостной или объемной скульптурой и воинской арматурой сооружений – чаще всего храмов, гротов, павильонов, беседок.

Исследователи справедливо отмечают особую назойливую идеологизированность празднеств петровского времени, их сложные для простого зрителя аллегории и символы. Триумфальные арки, украшенные живописными и скульптурными изображениями, прославляли победы русского оружия, успехи преобразований[1045]. Их проектированием и строительством занимались многие архитекторы Петербурга.

Особенно красочны были фейерверки. Петр сам любил жечь их, проявляя при этом особую изобретальность и смелость – он не раз рисковал жизнью возле всего разнообразия горючих, взрывающихся веществ, из которых состоял фейерверк. Как известно, фейерверки устраивали на особом пространстве – «театруме». Это могло быть отгороженное и удаленное от зрителей и жилья пространство, могли быть и стоящие на якорях плоты. На «театруме» воздвигали как щиты с иллюминацией, так и «планы» – рамы огромных размеров. На них с помощью пропитанных пиротехническими составами шнуров пиротехники (по проектам художников) создавали сложные изображения фигур, храмов, надписей. Когда их в темноте поджигали, то горящие в определенном порядке шнуры создавали иллюзию объема и даже движения. «Планы» ставили рядом или друг за другом и вместе или поочередно поджигали, создавая иллюзию пространства, «огненной перспективы», особенно тогда, когда стремились воспроизвести «сад». Сожжение фейерверка было делом необыкновенно сложным: плошки на щитах иллюминаций, «планы» и другие составные части фейерверка поджигали в строго определенном порядке. Все это должно было происходить быстро, подчас одновременно. Сотни вышколенных солдат бегали по невидимым зрителям трапам и поджигали плошки и шнуры. Одновременно с зажженными неподвижными элементами фейерверка поджигали вращающиеся силой реактивной тяги огненные колеса, специальные снаряды, которые «прыгали», «скакали», а на воде – плавали, ныряли, подпрыгивали над водой (это ракеты не «верховые», а «водяные»), словом – создавали иллюзию жизни[1046]. В петровском Петербурге фейерверки устраивали в разных местах: на Царициным лугу, на открытых пустых пространствах, на плотах или барках, стоящих на Неве перед Летним садом, дворцом Меншикова, на льду перед Зимним дворцом. Постепенно было осознано особо эффектное значение водной площади между Зимним дворцом, Петропавловской крепостью и Стрелкой Васильевского острова. На этом огромном водном (а зимой – ледяном) пространстве можно было устраивать самые разнообразные празднества. Здесь проводили рождественские и новогодние гуляния, 6 января здесь проходили торжества праздника Крещения, на льду стояли войска. Как говорил Петр, «зрелище приятное – видеть строй десяти полков на льду Невы, кругом Иордани стоящих»[1047]. Летом водная площадь давала перспективу для безопасных для городской застройки огненных водных потех. Уже после смерти Петра здесь был создан специальный «театрум фейерверков», возникший, по мнению Д.А. Ровинского, в 1732 г. Он стоял на самой оконечности Стрелки Васильевского острова. «Театрум» представлял собой огромное, поставленное на тысячи свай сооружение – помост с надстройкой[1048]. На карте Майера 1738 г. видно, что сооружение вытянуто с запада на восток и далеко выдается в воду. Неподалеку была лаборатория для изготовления фейерверков.

Непременной частью празднеств были салюты, расцветавшие дивными огненными фигурами в петербургском небе. Как уже сказано выше, из-за салютов приходилось вставлять стекла в казенных заведениях на Городовой стороне. Впрочем, так было и позже – гром десятков орудий и взрывы «мирных» пороховых бомб плохо сказывались на ненадежной петербургской архитектуре: в 1735 г. от «иллюминации от метания бомб и от розорвания с пороховою казною ящиков во академических полатах стекол розбито двести сорок четыре, да осыпались потолки»[1049]. Зато красота салютов была необыкновенная, а клики толпы над Невой особенно громкими.

Так, под крики толпыи гром салюта, простимся мы с этим юным городом и его основателем, давшим ему имя, которое мы с вами наконец-то, надеюсь уже навсегда, вернули ему – Санкт-Петербург.

Список сокращений

АСПбИИ Архив Санкт-Петербургского института истории РАН

БАН Библиотека Академии наук

ВЛУ Вестник Ленинградского государственного университета

ГМИСПБ Государственный музей истории Санкт-Петербурга

ДПС Доклады и приговоры Правительствующего Сената. Т. 1–6. СПб., 1880–1901

КЗ Краеведческие записки

ЛП «Ленинградская панорама» (журнал)

МИРФ Материалы по истории российского флота

НА Невский архив

ПБП Письма и бумаги Петра Великого. Т. 1–12. СПб.; М., 1887–1977

ПКНО Памятники культуры: Новые открытия: Письменность, Искусство, Археология: Ежегодники

ПСЗ Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1838

ПЧ Петербургские чтения

РА Русский архив (журнал)

РГАДА Российский государственный архив древних актов

РГИА Российский государственный исторический архив

РИО Сборник императорского Русского исторического общества

РС «Русская старина» (журнал) ФБОН Фундаментальная библиотека общественных наук

Примечания

1

Нежиховский Р.А. Река Нева и Невская губа. Л., 1981. С. 24.

2

Немиров Г.А. Петербургская биржа при Петре Великом. СПб., 1888. С. 25.

3

Новожилов А.Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI вв. //ПЧ-96. С. 256.

4

Аграрная история Северо-Запада России XVII века. Л., 1988. С. 185.

5

Коваленко Г.М. Кандидат на престол. СПб., 1999. С. 60.

6

Горышина Т.К. Растительный мир старого Петербурга // НА. Сб. 1. С. 289.

7

Журнал, или Поденная записка… Петра Великого. СПб., 1770. Ч. 1. С. 17.

8

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 239–240.

9

Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых–2. С. 309.

10

Альгаротти Ф. Русские путешествия // НА. Сб. 3. С. 252.

11

ПБП. Т.3. С. 000.

12

Кепсу С. Петербург до Петербурга. История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 37.

13

Семенцов С.В. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре I // Шведы на берегах Невы. Стокгольм. 1998. С. 135.

14

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 55–56.

15

Семенцов C.В. Система поселений. С. 131–132.

16

Эренсверд У. Шведское картографирование Ингерманландии // Шведы на берегах Невы. С. 19–20.

17

Семенцов С.В. Система поселений. С. 133.

18

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110, 107. О голоде см. также: Беспятых Ю.Н. Борьба крестьянства Восточной Финляндии в конце XVII в. //Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск. 1979. С. 151–152.

19

Новожилов А.Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI вв. //ПЧ-96. С. 257; Аграрная история. С. 205.

20

Сорокин П.Е. Ландскорна, Невское Устье, Ниеншанц. СПб., 2001. С. 65–66.

21

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 93.

22

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 192–193.

23

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 97.

24

ПБП. Т. 2. С. 154.

25

Сорокин П.Е. Археологические исследования 1994 г. в районе Смольного монастыря // ПЧ-96. С. 289.

26

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 53.

27

Рухманова Э.Д. Русско-шведская торговля по Невскому пути и город Канцы (XVII в.) // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1979. С. 151.

28

Там же. С. 160–161.

29

Кальюди Е. А., Кирпичников А.Н. Крепости Ингерманландии и Карелии в 1681 году. По донесениям Эрика Дальберга правительству Швеции //Скандинавский сборник. Таллин, 1975. Т. 20. С. 74; Мильчик М.И. Шведские крепости вокруг Петербурга // Шведы на берегах Невы. С. 31.

30

Сорокин П.Е. Археологические исследования. С. 289.

31

Богословский М.М. Петр I. М., 1948. Т. 4. С. 106.

32

Бруин де. Путешествие через Московию. М., 1872. С. 99.

33

Ведомости времени Петра Великого. М., 1893. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 4.

34

Панов В.А. Свейский поход Петра Матвеевича Апраксина в Ингрию в 1702 году // ПЧ-96. С. 275–277.

35

Богатырев И.В. Верфь в Лодейном Поле // Судостроение. 1982, № 12. С. 46–48.

36

Бобровский П.О. Завоевание Ингрии Петром Великим (1701–1703 гг.). СПб., 1981. С. 31.

37

Ведомости. С. 4.

38

Кирпичников А.Н., Савков В.М. Крепость Орешек. Л., 1972. С. 4, 16.

39

Журнал. Ч. 1. С. 51; Желябужский И.А. Дневные записки // Рождение империи. История России и Дома Романовых в мемуарах современников XVII–XX вв. М., 1997. С. 341.

40

Шаскольский И.П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фонду Отдела рукописной и редкой книги БАН СССР. Л., 1987. С. 221–222.

41

Журнал. Ч. 1. С. 56.

42

ПБП. Т. 2. С. 140.

43

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110–111; Ведомости. С. 8, 30.

44

Цылов Н. Планы С.-Петербурга в 1700, 1705, 1725, 1738, 1756, 1777, 1799, 1840, 1849 годах. СПб., 1853.

45

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 35.

46

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 111–112.

47

Обстоятельства взятия Ниеншанца на основе литературы достаточно полно изложены в кн.: Сорокин П.Е. Ландскрона, Невское устье, Ниеншанц. С. 81–94.

48

Приамурский Г.Г. Три века петровской навигации // ПЧ-95. С. 196.

49

Журнал. С. 74.

50

См. Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 258.

51

Цит. по: Шарымов А.М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга? // Аврора, 1992, № 7–8. С. 109.

52

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. М., 1987. С. 171.

53

Подр. см.: Анисимов Е.В. Кто показал Петру Великому место для основания Санкт-Петербурга // Russian Studies. СПб., 1995. Т. 1. Вып. 4. С. 98–113.

54

Прокопович Ф. История Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне включительно. М., 1788. С. 82.

55

Шарымов А.М. Был ли Петр I. С. 139, 147; ПБП. Т. 2. С. 397. В 1706 г. де Ламбер бежал за границу и был лишен ордена. См. также: Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 35–40, 43.

56

Бутми В.А. Начало строительства Петропавловской крепости // Научные сообщения Ленинградской государственной инспекции по охране памятников Ленинграда. Л., 1959. С. 5–6.

57

Бужинский Г. Слово в похвалу Санкт-Петербурга и его основателя государя императора Петра Великого // Полное собрание поучительных слов М., 1784. С. 1–36.

58

Журнал. Ч. 1. С. 17; Прокопович Ф. История. С. 82; «О зачатии» //Беспятых–1. С. 258.

59

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга. С. 38–39.

60

ПБП, Т. 2. С. 204, 558, 561; Устрялов Н.Г. История. С. 155.

61

Голицын Н.В. К 200-летию основания Петербурга. Петербург или Петрополь? Новое свидетельство об основании Петербурга. СПб., 1903. С. 8.

62

РИО. Т. 11. С. 45, 52, 62–63, 65; и др.

63

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63; ПБП. Т. 2. С. 140, 151, 515, 523, 528; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 8. Л. 9.

64

РГИА, Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 б. Л. 519; и др.; Там же, Д. 25. Л. 88; Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера к князю А.Д. Меншикову // РА, 1865. Стб. 1256, 1274.

65

РИО. Т. 11. С. 56; и др.

66

Шарымов А.М. Был ли Петр I. С. 00.

67

Ведомости. С. 82.

68

Вебер Ф.Х. Из книги «Преображенная Россия» // Беспятых–1. С. 105, 157, 267.

69

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Отзвуки концепции «Москва – третий Рим» в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Художественный мир Средневековья. Сб. ст. М., 1982. С. 239.

70

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63.

71

Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1955. Т. 1. С. 32.

72

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 299. Л. 23; Диспозиция и церемония торжественного въезда императрицы Анны Иоанновны в С.-Петербург 16 января 1732 года // РА, 1867. С. 338.

73

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 407. Л. 3.

74

Там же. Д. 602. Л. 8.

75

РИО. Т. 11. С. 54.

76

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 26 об., 49; Там же. Д. 27, Л. 7; Там же. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 919.

77

РИО. Т. 111. С. 331; Там же. Т. 106. С. 335.

78

Бутми В.А. Начало строительства. С. 12.

79

ПСЗ. Т. 5. № 2628.

80

Бенуа И.Н. Реставрация и благоустройство Комендантского кладбища //КЗ. Вып. 2. С. 355–356.

81

Иогансен М.В., Кирпичников А.Н. «Петровский Шлиссельбург» (По новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 27–32.

82

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 69.

83

Там же. Л. 22.

84

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711 гг.) М., 1900. С. 104, 189.

85

Гаврилова Е.И. «Санкт Питербурх» 1718–1722 годов в натуральных рисунках Федора Васильева // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. Ил. 8.

86

Приамурский Г.Г. Санкт-Петербург и судьба Ниеншанца // Шведы на берегах Невы. Сб. ст. Стокгольм, 1998. С. 46–47.

87

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 13 а, Л. 113.

88

Лебедев Г.С. Археологи в Петропавловской крепости // Нева, 1981, № 8. С. 200.

89

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 27, Л. 282.

90

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

91

Там же. Л. 21.

92

Лебедев Г.С. Археологи. С. 200.

93

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 67–68.

94

Там же. Л. 110.

95

Там же. Л. 126.

96

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 602. Л. 12.

97

Донесение английского посланника Ч. Уитворта // РИО, Т. 39. С. 279. Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 127.

98

Лебедянская А.П. Кронверк Петропавловской крепости в его прошлом и настоящем // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского Дома ученых им. М. Горького. М.; Л., 1960, № 3. С. 79–80.

99

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1, Д. 108. Л. 21.

100

Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 63–64.

101

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб. 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 283.

102

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 20–24; АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.

103

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.

104

Походные журналы 1706–1709 годов. СПб., 1911. С. 16.

105

Походный журнал 1704 года. СПб., 1911. С. 10.

106

Сошонко В.Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 6–7.

107

См.: Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 154.

108

МИРФ. Ч. 3. С. 554–555.

109

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 72, 99, 117.

110

Там же. Л. 134–135.

111

МИРФ. Ч. 1. С. 141.

112

Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение, 1983, № 12. С. 62; Анисимов Е.В. Россия без Петра. 1725–1740. СПб., 1994. С. 109.

113

33Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 62–63.

114

АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 82. Л. 100.

115

Ведомости времен Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 68.

116

Там же. С. 137.

117

Там же. С. 116.

118

ПБП. Т. 2. С. 539.

119

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 104.

120

История крестьянства Северо-Запада России. Период феодализма. СПб., 1994. С. 158.

121

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110.

122

Бруин де. Путешествие через Московию.

123

Ведомости. С. 4, 8.

124

Журналы Шереметева. С. 126.

125

Базарова Т.А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 46.

126

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 53.

127

Там же. Л. 23–24.

128

Там же. Л. 65, 75.

129

Там же. Л. 83.

130

Там же. Л. 24, 103.

131

Там же. Л. 135.

132

Тимченко-Рубан Г.И. Военные действия в Ингерманландии в 1706–1708 гг. // Военный сборник, 1900, № 10. С. 140–146.

133

Там же. С. 131.

134

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 148.

135

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 26–27.

136

Юль Ю. Записки. С. 179.

137

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 27.

138

Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадская крепость. С. 28–29.

139

Ведомости. С. 71.

140

Там же.

141

ПБП. Т. 2. С. 533, 538–539.

142

Там же. Т. 3. С. 30–31.

143

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 84–85.

144

Юль Ю. Записки. С. 39–42.

145

РИО. Т. 11. С. 248.

146

Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1954. Т. 1. С. 86.

147

Эренмальм Л.Ю. Описание города Петербурга вкупе с несколькими замечаниями // Беспятых – 1. С. 95.

148

ПБП. Т. 3. С. 73.

149

Петров П.Н. История. С. 73.

150

Предтеченский А.В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени. Очерки. Л., 1948. С. 33.

151

Юль Ю. Записки. С. 97.

152

Походный журнал 1704 года. С. 181.

153

Там же. С. 11.

154

Луппов С.П. История строительства Петербурга в первой половине XVIII века. М.; Л., 1957. С. 23.

155

Его же. Неосуществленный проект петровского времени строительства новой столицы России // Труды БАН и ФБОН АН СССР. М.; Л., 1958. Т. 3. С. 306–308.

156

ПСЗ. Т 4. № 2467.

157

Эренмальм Л.Ю. Описание города Петербурга // Беспятых-1. С. 94.

158

Луппов С.П. История строительства Петербурга. С. 26–27; Его же. Неосуществленный проект. С. 307–308.

159

ПБП. Т. 12. Вып. 1. № 5024.

160

РИО. Т. 11. С. 239.

161

Грабарь И.Э. Основание и застройка Санкт-Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 117, 113–117; Иогансен М.В. К вопросу об авторе генерального плана Петербурга // От Средневековья. С. 69.

162

Иогансен М.В. К вопросу. С. 58.

163

Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых-2. С. 355.

164

«Описание… столичного города С.-Петербурга» // Белые ночи. Л., 1975. С. 222–223.

165

Иогансен М.В. К вопросу. С. 142.

166

ПСЗ. Т. 7, № 4469.

167

Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1958. Ч. 4. С. 221.

168

Иогансен М.В. К вопросу. С. 143.

169

Тверской Л.М. Наследие Александра Леблона и проблемы современного градостроительства // Труды Института живописи, скульптуры, архитектуры имени И.Е. Репина Академии художеств. Архитектура. Л., 1970. Вып. 2. С. 12–26.

170

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 а. Л. 59; Там же. Оп. 2. Д. 265.

171

Подр. см.: Иогансен М.В. Работы Доменико Трезини по планировке и застройке Стрелки Васильевского острова в Петербурге // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 47–51.

172

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 836.

173

Там же. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 85.

174

Калязина Н.В. Архитектор Леблон в России (1716–1719 гг.) // От Средневековья. С. 118.

175

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 90.

176

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 212.

177

Описание… столичного города С.-Петербурга. С. 228.

178

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. Факсимильное издание. М., 1984. С. 60.

179

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33а. Л. 13 об.

180

Об этой ведомости см.: Семенова Л.Н. Иностранные мастера в Петербурге в первой трети XVIII в. // Наука и культура России XVIII в. Сб. ст. Л., 1984. С. 201–224.

181

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 5 об.

182

Там же. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 458.

183

Любопытно, что работавший в России многие годы ван Болес жил без семьи и, согласно договору, половину его жалованья получала оставшаяся в Голландии жена (РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 27. Л. 157).

184

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 865 об.–866.

185

Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 22–23; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон // СПб. С. 77–78.

186

Коршунова Т.Т. Русские ткачи-шпалерники XVIII века //Культура и искусство России XVIII века. Л., 1981. С. 75–79; Кратыш Л. Шпалеры Ассамблейного зала дворца Монплезир // Петергоф. Альмонах. 1992. С. 167.

187

Бирюкова Н.Ю. Французское прикладное искусство XVIII в. и его мастера в России // Россия – Франция. Век Просвещения. СПб., 1992. С. 13–14.

188

Раскин А.Г. Петродворец. Дворцово-парковый ансамбль XVIII века. Л., 1975. С. 74; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 77.

189

РГИА. Ф. 467. Оп 2. Д. 26 а. Л. 24.

190

Там же. Д. 26 в. Л. 779 (согласно записи в книге за октябрь 1721 г., «архитекта Гайтана Киаверия отпустить в отечество ево, понеже он по контракту своему урочные годы выжил»).

191

Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 26об; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 100; Семенова Л.Н. Иностранные мастера. С. 203.

192

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 28 об.-40.

193

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 1, 5.

194

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703–1782 гг. СПб., 1885. С. 116.

195

РГИА, ф. 467, оп. 2, д. 44 г., л. 90.

196

См., например: Пронина И.А. О преподавании декоративно-прикладного искусства в XVIII в. // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 77; Борисова Е. А. «Архитектурные ученики» петровского времени в командах зодчих-иностранцев в Петербурге // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 68–80.

197

Ден Д. История российского флота в царствование Петра Великого. СПб., 1999. С. 116.

198

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 7. Л. 70 об.

199

Об этих архитекторах написано много исследований, см. ЗСПб.

200

Семенцов С.В. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре I // Шведы на берегах Невы. С. 132.

201

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63.

202

ПБП. Т. 2. С. 250.

203

См. ПБП. Т. 2. С. 659; ПСЗ. Т. 4. № 1945; и др.

204

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 85 об.

205

Там же. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 279. Кстати, в этом документе река называется одновременно и «Мыя», и «Мойка».

206

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 258.

207

Есть и другие данные – 856 чел. Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 79.

208

Семенова Л.Н. Быт и население. С. 79; Ее же. Участие шведских мастеровых в строительстве Петербурга (первая четверть XVIII в.) // Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 264–281. См. виды работ в РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 5 г. Л. 835–836 («На черной работе у битья свай… в городе у дела спица… у садовника Шульца… при римском архитекте… на Конюшенном государеве дворе портных… красят… дуб пилуют… у размеривания Васильевского острова… у кабинет-секретаря толмач… лекарь»).

209

Иогансен М.В., Кирпичников А.Н. Петровский Шлиссельбург (по новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 31–32.

210

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 22, 70, 135.

211

ДПС. Т. 2. Ч. 2. С. 281.

212

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 18 а. Л. 175.

213

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974. С. 45.

214

ДПС. Т. 2. Ч. 1. С. 78; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 2 а. Л. 36, 43.

215

Там же. Д. 1 б. Л. 256.

216

ДПС. Т. 1. С. 400; Луппов С.П. История строительства. С. 79; ПСЗ. Т. 4. № 2240.

217

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 70.

218

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 85 об.

219

ПСЗ. Т. 5. № 3124.

220

Шарков В.А. К вопросу о рынке рабочей силы в петровское время // ВЛУ, № 8. Серия истории, языка и литературы. Вып. 2, 1965. С. 157.

221

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 1 а. Л. 275. О подобном же см.: Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 45–46.

222

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 40–41.

223

Там же. С. 46.

224

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 428.

225

Там же. Д. 27 а. Л. 530.

226

Там же. Д. 33 а. Л. 115.

227

Там же. Оп. 4. Д. 591. Л. 41.

228

Там же. Д. 41 б. Л. 138–160 об.

229

Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 62 об.

230

Там же. Оп. 1. Д. 7. Л. 1328.

231

Там же. Оп. 2. Д. 11 а. Л. 344-об. Договорное письмо на подряд строительства бумажной мельницы – РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 в. Л. 422.

232

Первые художники Петербурга. Л., 1984. С. 71. См. также: Грабарь И.Э. Основание и застройка Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 94.

233

РГИА. Ф. 465. Оп. 4. Д. 32. Л. 50–61 об.

234

Там же. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1378.

235

Там же. Л. 534 об., 537.

236

Там же. Д. 41 б. Л. 1101.

237

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 258.

238

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 48–49.

239

РГИА. Ф. 467. Оп. 3. Д. 26 в. Л. 774.

240

Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 46.

241

Там же. С. 68; Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 48.

242

Кирилов И.К. Цветущее состояние. С. 68.

243

Пленные шведы в 1721 г. построили подъемный мост у Почтового двора в Петербурге. См.: РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 894.

244

Там же. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 232.

245

Юль Ю. Записки. С. 178, 193.

246

Наиболее полную сводку мнений иностранцев о смертности в Петербурге см. в кн.: Беспятых – 2. С. 73–74.

247

ДПС. Т. 2. Кн. 1. С. 78, 17.

248

Ведомости времен Петра Великого. СПб., 1903. Вып. 1. 1703–107 гг. С. 82.

249

ПБП. Т. 2. С. 541.

250

Агеева О.Г. «Величайший и славнейший более всех градов на свете…» – Град Святого Петра. СПб., 1999. С. 81–82.

251

Луппов С.П. История строительства. С. 94.

252

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 20. Л. 342; Семенова Л.Н. Участие шведских мастеровых. С. 277.

253

Петровские и иные бумаги. С. 14.

254

МИРФ. Ч. 3. С. 11.

255

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 99.

256

Там же. Л. 142.

257

Там же. Л. 103, 90.

258

Луппов С.П. История строительства. С. 80.

259

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 2 б. Л. 322–624; Там же. Д. 1 а. Л. 142.

260

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 44.

261

Рабинович М.Д.

262

Перри Д. Россия при нынешнем царе. С. 167.

263

РИО. Т. 34. С. 223.

264

ПБП. Т. 2. С. 625.

265

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 39. Л. 14.

266

Джастис Э. Три года в Петербурге // Беспятых-2. С. 100.

267

Пикар. Письма к князю Куракину // РС, 1870. Вып. 4. С. 49.

268

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 110.

269

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера. Ч. 00. С. 00.

270

Бильфингер Г.Б. Извлечение из речи, произнесенной в 1731 году о петербургских достопримечательностях // Ученые записки императорской Академии наук по Первому и Третьему отделениям. СПб., 1855. Т. 3. С. 701.

271

ПБП. Т. 2. С. 153.

272

Повседневные записки делам князя А.Д. Меншикова. 1716–1718, 1726–1727 гг. // Российский архив. М., 2000. Т. 10. С. 277–278.

273

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 г. Л. 138, 145 об.

274

Там же. Д. 22 а. Л. 279, 285.

275

Domenico Trezzini e la construzione di San Pietroburgo. Firenze, 1994. P. 195.

276

Столпянский П.Н. Старый Петербург. Адмиралтейский остров. Сад трудящихся. М.; Пгр., 1925. С. 17–19; Сашенко В.Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 22.

277

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 13. Л. 2.

278

Там же. Оп. 1, Д. 18 а. Л. 175.

279

Петербург – Петроград – Ленинград. Энциклопедический справочник. Л., 1992. С. 293.

280

Луппов С.П. История строительства. С. 129.

281

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 151.

282

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 19 а. Л. 83.

283

Луппов С.П. История строительства. С. 128–129.

284

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 а. Л. 283 об.

285

Там же. Оп. 1. Д. 17 б. Л. 698.

286

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 136.

287

РГИА. Ф. 467, Оп. 2. Д. 37 а. Л. 376.

288

Там же. Оп. 1. Д. 18 а. Л. 152.

289

Там же. Оп. 2. Д. 26 а. Л. 292.

290

Там же. Оп. 1. Д. 530. Л. 26; Там же. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1065; см. там же Д. 20. Л. 186.

291

ПКНО. Ежегодник 1976 г. М., 1977. С. 245.

292

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 2-об.

293

Там же. Оп. 4. Д. 526. Л. 16.

294

Там же. Л. 59. См.: Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 70.

295

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 208.

296

Там же. Д. 19 а. Л. 151; Там же. Д. 5 г. Л. 22.

297

Там же. Д. 10 а. Л. 265 об.

298

Там же. Д. 33 а. Л. 98–100.

299

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 915.

300

Геологический путеводитель по каналу им. Москвы и Волго-Балтийскому водному пути им. В.И. Ленина. Л., 1968. С. 201.

301

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 10 б. Л. 265.

302

Там же. Оп. 2. Д. 11 а. Л. 17.

303

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 13 а. Л. 128, 222; Там же. Д. 12 а. Л. 338.

304

Там же. Д. 4 в. Л. 208.

305

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 9.

306

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 115.

307

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 133; Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 34 об.

308

Там же. Л. 599; Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 349 об.

309

Там же. Оп. 4. Д. 70. Л. 2.

310

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 90.

311

Луппов С.П. История строительства. С. 112–113.

312

В запросе ван Болеса о строительстве мельницы на взморье Финского залива в 1721 г. сказано, что вал должен быть «толщиною 3-х фут, длиною 26 фут», то есть 90 см толщиной и почти 10 м длиной (РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 965).

313

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 10.

314

Базарова Т.А. Планы как источники по истории Петербурга Петра I. Канд. дис., СПб., 2001. С. 60, 63–64.

315

Domenico Trezzini. Р. 99.

316

См.: Луппов С.П. История строительства. С. 110.

317

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 17. Л. 326. См. также: Луппов С.П. История строительства. С. 110.

318

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 49. Л. 38.

319

Там же. Оп 2. Д. 22 а. Л. 6.

320

Там же. Д. 26. Л. 763.

321

Там же. Д. 27 а. Л. 476.

322

Там же. Д. 25. Л. 314. На строительство Петропавловского собора ушло две тысячи таких толстых досок.

323

Там же. Оп. 4. Д. 467. Л. 7; Там же. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 965, 1084; Там же. Оп. 1. Д. 12 а. Л. 121.

324

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 87 об.

325

ПСЗ. Т. 5. № 2852.

326

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 8. Л. 21.

327

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 68.

328

Там же. Д. 37 а. Л. 376.

329

Там же. Оп. 2, Д. 41 б. Л. 706.

330

Там же. Оп. 4. Д. 7. Л. 84-об.

331

Хазанович К.К. Геологические памятники Ленинградской области. Л., 1982. С. 11.

332

Геологический путеводитель. С. 200–206 и др.

333

Викторов А.М., Звягинцев Л.И. Белый камень. М., 1981. С. 98–101.

334

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 а. Л. 2.

335

Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 36.

336

Там же. Оп. 1. Д. 20. Л. 70.

337

Там же. Д. 17 б. Л. 354.

338

Там же. Оп. 1. Д. 19. Л. 67, 74; Там же. Д. 20. Л. 241. Более подробно см.: Луппов С.П. История строительства. С. 100–105.

339

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 81 об.; Там же. Д. 456. Л. 625.

340

Там же. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 116–117 об.

341

Луппов С.П. История строительства. С. 105–106; РГИА. Ф. 465. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 546 и др.

342

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 21 – об.

343

Там же. Оп. 2. Д. 27 а. Л. 352 об.; Там же. Оп. 2. Д. 41 б. Л. 166.

344

Там же. Оп. 1. Д. 20. Л. 166.

345

Там же. Д. 33 а. Л. 428.

346

Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 409; Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 324–325.

347

Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 53.

348

Там же. Оп. 1. Д. 14 а. Л. 2.

349

Там же. Оп. 2. Д. 44 а. Л. 333. Так было сделано в 1724 г. под фундаментом Военной коллегии в здании Двенадцати коллегий на Васильевском острове. Коллегия строилась «на самом грязном болотном месте».

350

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 а. Л. 155 – об., 321; Там же. Д. 44. Л. 333.

351

Там же. Оп. 1. Д. 14 а. Л. 2–3, 92.

352

Там же. Д. 7. Л. 1367.

353

Иогансен М.В. Здание «мазанковых коллегий» на Троицкой площади Петербурга // От Средневековья. С. 75.

354

Подробнее см.: Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. Л., 1987. С. 53; и др.; Иогансен М.В. Здание… С. 73; Малиновский К.В. Первый строитель нашего города // ЛП, 1987, № 6. С. 35.

355

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 10 б. Л. 265.

356

Иогансен М.В. Здание… С. 76.

357

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 в. Л. 135.

358

Овсянников Ю. М. Доменико Трезини. С. 216–219.

359

Там же. С. 218.

360

Малиновский К.В. Первый строитель. С. 35.

361

Грабарь И.Э. Основание и застройка Санкт-Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 94–99.

362

РИО. Т. 11. С. 371.

363

Луппов С.П. История строительства. С. 87–88.

364

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 14 б. Л. 459.

365

Там же. Оп. 4. Д. 7. Л. 57.

366

Алексеева М.А. Где находился дом живописца Ивана Никитина в Петербурге // ПЧ-96. С. 44.

367

См., например: Крашенинникова Н., Шилков В. Проекты образцовых загородных домов Д. Трезини и застройка берегов Фонтанки // АН. 1955. Т. 7. С. 5–12; Белецкая Е. А. и др. «Образцовые пректы в жилой застройке русских городов XVIII–XX вв. М., 1961; Ожегов С.С. Типовое и повторное строительство в России в XVIII–XIX веках. М., 1984.

368

Хавен П. Путешествие в Россию. С. 309.

369

ПБП. Т. 3. С. 434.

370

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 21. Л. 468.

371

Там же. Оп. 4. Д. 591. Л. 70.

372

Там же. Оп. 2. Д. 41 б. Л. 138.

373

Там же. Д. 25. Л. 84 об.

374

Шамардин М.В. Фонтаны начала XVIII в. в Летнем саду // ПКНО. Ежегодник 1976 г. М., 1977. С. 249–250.

375

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 84 об.

376

Там же. Оп. 1. Д. 20. Л. 112.

377

Там же. Оп. 4. Д. 70. Л. 7; Там же. Д. 39. Л. 6.

378

Там же. Д. 35 б. Л. 159; Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 203.

379

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 9.

380

Там же. Д. 44 г. Л. 1303; Там же. Д. 47 а, Л. 272.

381

Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 61.

382

Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 15; Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 225.

383

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 9; Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 50.

384

Там же. Оп. 2. Д. 35 б. Л. 98; Там же. Д. 47 а. Л. 331.

385

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 34.

386

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 69.

387

Из документа 1721 г. следует, что четыре бревна длиной четыре сажени «разогнали» на 400 пар гонта – РГИА. Ф. 467. Оп. 2, Д. 26 б. Л. 395 об.

388

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 21. Л. 180.

389

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 59–60; Там же. Оп. 4. Д. 39. Л. 306.

390

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 119 об.

391

Агеева О.Г. Величайший… С. 138–139.

392

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 186.

393

Там же. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 201 об.

394

Благовещенский Н.Н. Первоначальная окраска Домика Петра I // ПКНО. Ежегодник 1976 года. М., 1977. С. 236.

395

Гессен А.Э. Реставрация Домика Петра I // ПКНО. Ежегодник 1976 года. М., 1977. С. 231.

396

Там же. Д. 3 г. Л. 253; Там же. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 328; Там же. Д. 21. Л. 100.

397

Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 424.

398

Там же. Д. 33 а. Л. 309. Так делали в 1723 г. во Втором Летнем дворце.

399

Там же. Д. 3 г. Л. 243; Там же. Д. 44 г. Л. 1557.

400

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 49.

401

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 63, 69.

402

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 530. Л. 205 об.

403

Там же. Д. 4. Л. 12–12 об.

404

Там же. Д. 39. Л. 291.

405

Подробнее об этом см.: Калязина Н.В. Лепной декор в жилом интерьере Петербурга первой четверти XVIII в. // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 109–118.

406

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 6 б. Л. 348.

407

Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 177.

408

Там же. Д. 17 а. Л. 99.

409

АСПбИИ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 604. Л. 82 об,–83.

410

Там же. Л. 148 об.

411

Там же. Л. 84 об.

412

Андросов С.О. Итальянская скульптура в собрании Петра Великого. СПб., 1999. С. 23; Каминская А.Г. Приобретение картин в Голландии в 1716 году // Русская культура первой четверти XVIII века. Дворец Меншикова. СПб., 1992. С. 36–53.

413

АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 101.

414

Гессен А.Э. Реставрация Дворца Меншикова // ПКНО. Ежегодник 1976 г. М., 1977. С. 242.

415

АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 67, 70.

416

Там же. Л. 124.

417

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 41 – об.

418

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 66.

419

АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 33.

420

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 27. Л. 10, 14.

421

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера. М., 1902. Ч. 1. С. 28, 77, 98.

422

Базарова Т.А. Планы как источники по истории Петербурга Петра I. Канд. дис. СПб., 2001. С. 134.

423

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 27 а. Л. 579. Документ об отпуске 10 пудов белил «для крашения подъемных мостов, которые построены на Адмиралтейской стороне» – Там же. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 579.

424

Бутенев А.П. Воспоминания о моем времени // РС. 1881. Кн. 3. С. 33.

425

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 224.

426

Там же. Оп.1. Д. 10 в. Л. 534–540; Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 277.

427

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 370 об.

428

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 7. Л. 67.

429

Там же. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 531; Там же. Д. 45. Л. 176–177; Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 1.

430

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веках. СПб., 1994. С. 78–81; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 18.

431

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 250.

432

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 370 об.

433

Там же. Д. 26 в. Л. 910. Впрочем, в одном из списков он упомянут как гамбуржец («гамбурец»). Там же. Д. 37 а. Л. 370 об.

434

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура. С. 60–62. На дворце в эстляндском поместье Кадриорге предполагалось сделать «спицевые фигуры осми рыб» – РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 1320.

435

Подр. см.: Горбатенко С.Б. Петергофская дорога. Ораниенбаумский историко-ландшафтный комплекс. СПб., 2001. С. 22–28; Дубяго Т.Н. Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 31; Ионг де Э.А. «Paradis Batavus»: Петр Великий и нидерландская садово-парковая архитектура // Петр I и Голландия. Русско-голландские научные и художественные связи в эпоху Петра Великого. СПб., 1997. С. 286–303; Рейман А.Л. Голландское влияние на садово-парковое искусство Петербурга XVIII века // Там же. С. 304–317.

436

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура. С. 50.

437

Майков Л.Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб., 1891. С. 53.

438

Кротов П.А. Об использовании голландского военно-морского законодательства при разработке уставных положений Российского флота во второй половине XVII – первой четверти XVIII века. // Источниковедение: Поиски и находки. Вып. 1. Воронеж. 2000. С. 120–130.

439

Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение. 1983, № 12. С. 63.

440

Майков Л.Н. Рассказы о Петре Великом. С. 43.

441

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом. М, 1900.

442

Вебер Ф. Х. Из книги «Преображенная Россия» // Беспятых-1. С. 132.

443

Кепсу С. Петербург до Петербурга. История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 31.

444

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 127128; Domenico Treszzini e la construzione di San Pietroburgo. Firenze, 1994. РР. 196–197.

445

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 49-об.

446

Там же. Д. 39. Л. 234 об.

447

Там же. Д. 602. Л. 12.

448

Лебедев Г.С. Археологи в Петропавловской крепости // Нева, 1981. № 8. С. 201.

449

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 277; Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 78.

450

Там же. Д. 602. Л. 4.

451

Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 103–104; Ср.: Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 129.

452

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 194.

453

Памятники архитектуры Ленинграда. Л., 1972. С. 31. См. также: Архипов Н.И., Раскин А.Г. Бартоломео Карло Растрелли. 1675–1744. Л.; М., 1964. С. 27, 89.

454

Вывод С.Д. Степанова о том, что через Невские ворота при Петре проходил канал со ссылкой на А.И. Богданова, ошибочно, основано на неверном прочтении отрывка из книги Богданова, в котором совершенно определенно сказано, что это было нереализованное намерение (ср. Степанов С.Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. С. 109–110; и Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 130).

455

Панкрашкина Н.И. Мосты Петропавловской крепости // КЗ. Вып. 6. С. 137–139.

456

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 134; Domenico Trezzini. Р. 197; Панкрашкина Н.И. Мосты. С. 149; Бунин М.С. Мосты Ленинграда: Очерки истории и архитектуры мостов Петербурга – Петрограда – Ленинграда. Л., 1986. С. 34.

457

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 66.

458

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 г. Л. 8; Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. Л., 1987. С. 202.

459

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 14. Л. 146; См. также: Панкрашкина Н.И. Мосты. С. 156.

460

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 125.

461

Цылов Н. Планы С. Петербурга в 1700, 1705, 1725, 1738, 1756, 1777, 1799, 1840, 1849 годах. СПб., 1853. (План 1725 г.)

462

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 125, 173, 175.

463

Описание… столичного города С. Петербурга // Белые ночи. Л., 1975. С. 207.

464

Элькин Е.Н. Строительство Петропавловского собора // КЗ. Вып. 2. С. 60.

465

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 27 а. Л. 157 об.

466

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 295. См.: Элькин Е.Н. Строительство. С. 63.

467

Трофимов С.В. Петропавловский собор. Усыпальница российских императоров. СПб., 1998. С. 8–11; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 1. Л. 2.

468

Трофимов С.В. Петропавловский собор. С. 12–13; Элькин Е.Н. Строительство. С. 63–64; РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 в. Л. 411–412; Там же. Оп. 1. Д. 16 а. Л. 54–55; Там же. Оп. 4. Д. 10 г. Л. 825.

469

Элькин Е.Н. Строительство… С. 63–64.

470

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 39 об.

471

Там же. Оп. 4. Д. 467. Л. 14 об.

472

Элькин Е.Н. Строительство… С. 65.

473

Ее же. Восстановление Петропавловского собора после пожара 1756 года // КЗ. Вып. 2. С. 87.

474

Там же. С. 92.

475

Там же. С. 105.

476

Там же, С. 104. Флоринский Д. Собор во имя святейших первоверховных апостолов Петра и Павла в Санкт-Петербургской крепости. СПб., 1882. С. 27.

477

Свет от креста на шпице Петропавловского собора // Древняя и Новая Россия. 1879. Т. 15. № 2. С. 409–411.

478

Журавский Д.И. Описание работ по возведению верхней части колокольни Петропавловского собора в Санкт-Петербургской крепости // Журнал Главного управления путей сообщений и публичных зданий. 1860. Кн. 1. С. 1–71.

479

Ознобшина Т.Н. К вопросу о сооружении шпиля и создании четвертого Ангела Петропавловского собора // КЗ. Вып. 2. С. 193.

480

Две находки. Публ. Е.И. Лелина // КЗ. Вып. 2. С. 196–202.

481

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 8. Л. 761.

482

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 6. Л. 33 об.

483

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 96–97.

484

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 205; Там же. Д. 44. Л. 87 об.

485

Там же. Д. 26 в. Л. 1092–1094.

486

Цылов Н.И. Планы. (План 1725 г.)

487

Степанов С.Д. Застройка территории Петропавловской крепости гражданскими сооружениями (XVIII – начало XIX века) // КЗ. Вып. 6. С. 77–90; Domenico Trezzini. Р. 195–197.

488

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 39. Л. 26; Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 184.

489

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 66.

490

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 191. См.: Микишатьев М.Н. Первая аптека Петербурга // КЗ. Вып. 1. С. 251.

491

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 272. Ч. 2. Л. 27.

492

См. Domenico Trezzini. Р. 197.

493

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 19. Л. 67. Укреплением островка руководил Д.Трезини – см.: Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 206.

494

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 164–165.

495

Степанов С.Д. Застройка. С. 79–80.

496

РГИА. Ф. 467. Оп. 2, Д. 27 а. Л. 208.

497

Анисимов Е.В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. СПб., 1999. С. 682. П.А. Толстой

498

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 97.

499

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1859, Т. 6. С. 596, 616.

500

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 7. Ч. 3. Л. 246.

501

Пилявский В.И. Петропавловская крепость. Л., 1967. С. 65; Бастырева А.И., Сидорова В.И. Петропавловская крепость. Л., 1978. С. 98; Барабанова А.И., Вершевская М.В., Тихонова Н.С. Тайны «русской Бастилии». СПб., 1997. С. 14.

502

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 7. Ч. 3. Л. 246.

503

Там же. Д. 272. Ч. 2. Л. 75.

504

Подробнее см.: Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 277–312.

505

Устрялов Н.В. История. С. 223.

506

Походный журнал 1718 года. СПб., 1913. С. 30.

507

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 35 об.-36.

508

Там же. Л. 94.

509

Там же. Д. 44 Л. 88-об.

510

Там же. Д. 37 а. Л. 352.

511

Там же. Оп. 1. Д. 272. Ч. 2. Л. 75.

512

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 358.

513

Там же. Оп. 1. Д. 19. Л. 62, 67 об.

514

Там же. оп. 2. Д. 44 г. Л. 88-об., 1355.

515

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 204.

516

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 126.

517

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 203.

518

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 44.

519

Цылов Н.И. Планы. (План 1705 г.).

520

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 70.

521

Юль Ю. Записки. С. 222.

522

Там же.

523

Лисаевич И.И. Доменико Трезини // ЗСПб. С. 61.

524

Алексей Федорович Зубов. Каталог выставки. Сост. М.А. Алексеева. Л., 1988. С. 30.

525

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 818. Л. 48; Там же. Оп. 4. Д. 4. Л. 16; Архипов Н.И., Раскин А.Г. Бартоломео Карло Растрелли. С. 27, 89.

526

Русское искусство петровской эпохи. Л., 1990. С. 97.

527

Семевский М.И. Слово и дело! 1700–1725. СПб., 1884. С. 12–16.

528

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 292–293; Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

529

Филиппов С. Площадь Революции. Л., 1979. С. 17. О том, что они били каждый час писал Вебер // Вебер Ф.Х. Из книги. С. 112.

530

РГИА. Ф. 467, Оп. 1, Д. 10 б. Л. 362; Там же. Оп.2. Д. 306. Л. 145.

531

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 44.

532

Там же. С. 45.

533

РГИА, Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 а, Л. 145–147.

534

Петр Великий. Воспоминания. Дневниковые записи. Анекдоты. Париж – Нью-Йорк – Москва, 1993. С. 127.

535

Юль Ю. Записки. С. 221–222.

536

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 199.

537

Юль Ю. Записки. С. 222.

538

РГИА. Ф. 467, Оп. 2. Д. 25. Л. 84 об.

539

Любименко И.И. Торговля в Петербурге // Петербург петровского времени. Л., 1948. С. 90.

540

Походный журнал 1710 года. СПб., 1911. С. 18.

541

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

542

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 1. Л. 2.

543

Там же. Д. 32. Л. 62.

544

Там же. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1066 об.; АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 81. Л. 131; ср. Там же. Д. 79. Л. 493; и Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 170.

545

Юль Ю. Записки. С. 229–230.

546

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Д. 4. Л. 33 об.-34.

547

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 71–72.

548

РИО. Т. 69. С. 43, 47.

549

Юль Ю. Дневник. С. 230–231.

550

Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых-2. С. 324.

551

РГАДА. Ф. 9. Оп. 2. Д. 3. Л. 107; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4, Л. 19.

552

Немиров Г.А. Петербургская биржа. С. 4.

553

Алексеева М.А. Гравюра петровского времени. Л., 1990. С. 152.

554

Немиров Г.А. Построение Биржевого здания. С. 2; Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 200.

555

Там же. С. 197.

556

Там же. С. 173.

557

Алексей Федорович Зубов. Ил.

558

Иогансен М.В. Здание «мазанковых коллегий». С. 75. Ср.: РГИА. Ф. 467. Оп. 1, Д. 7 а. Л. 70.

559

Иогансен М.В. Здание «мазанковых коллегий». С. 76.

560

Там же. С. 77–80.

561

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 13. Л. 1.

562

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 494.

563

Цылов Н.И. Планы. (План 1725 года.)

564

Алексеева М.А. Гравюра. С. 152.

565

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 148, 151.

566

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 1445; Там же. Д. 25. Л. 39.

567

Ведомости времен Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 95–96.

568

Немиров Г.А. Построение Биржевого здания. С. 8.

569

Там же. С. 14.

570

Базарова Т.А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 47; Юль Ю. Записки. С. 178.

571

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 134. Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение. 1983. № 12. С. 61.

572

Кротов П.А. Гангутская баталия 1714 года. СПб., 1996. С. 197–199.

573

Кедринский А.А., Колотов М.Г., Ометов Б.Н., Раскин А.Г. Восстановление памятников архитектуры Ленинграда. Л., 1987. С. 62–63. Подр. см.: Зязева Л.К. Декоративно-монументальная живопись Домика Петра I и попытка ее атрибуции // От Средневековья. С. 87–93; Благовещенский Н.Н. Первоначальная окраска Домика Петра I. // ПКНО. Ежегодник 1976 г. М., 1977. С. 235–237; Гессен А.Э. Реставрация Домика Петра I. // Там же. С. 230–234.

574

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 203.

575

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 1555–1558.

576

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 210.

577

Базарова Т.А. Санкт-Петебург. С. 47; Алексеева М.А. Гравюра. С. 53.

578

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

579

Барышникова Е. Санкт-Петербург XVIII века в чертежах из коллекции Берхгольца // Шведы на берегах Невы. С. 142; Филиппов С. Площадь Революции. С. 18.

580

Первая аудиенция академиков у императрицы Екатерины I 15 августа 1725 года // УЗ Императорской Академии наук по I и III Отделениям. СПб., 1853. Т. 1. С. 336–341.

581

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 637. Л. 1; Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 84.

582

Зязева Л.К. Музей «Домик Петра I». Л., 1979. Илл. 9; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 39. Л. 34.

583

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 48 об.

584

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 191.

585

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 1556.

586

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 219.

587

Там же. С. 301–302.

588

Там же. С. 205, 218.

589

Кудашев Б.М. По Каменноостровскому проспекту. СПб., 1994. С. 16.

590

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 98.

591

Там же. С. 95; Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 302.

592

Грибанов В.И., Лурье Л.Я. Аптекарский остров. Л., 1988. С. 9.

593

Хаген П. Путешествие в Россию. С. 313–314.

594

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 178–179.

595

Там же. С. 182, 200–201.

596

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 70, 157.

597

Отсылаю всех интересующихся этим малоприятным сюжетом к моей статье «Народ у эшафота» в журнале «Звезда», 1998. № 11.

598

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Д. 4. Л. 10, 83.

599

Там же. Ф. 6. Оп. 1. Д. 48. Л. 99.

600

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 171–172; Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

601

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 в. Л. 291 – об.

602

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 176–177.

603

Петров П.Н. История. Прим. С. 39.

604

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 16 а. Л. 101-об.

605

Там же. Ф. 468. Оп. 43. д. 7. Л. 55.

606

Петров П.Н. История. С. 98–99; Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 161.

607

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 13. Л. 15.

608

Архитектурная графика России. Первая половина XVIII века. Собрание Эрмитажа. Научный каталог. Л., 1981. С. 114–115. См. также: Копанев А. И. Неизвестный чертеж Городского острова петровского времени //ПКНО. Ежегодник 1978 г. Л., 1979. С. 500–503.

609

МИРФ. Ч. 4. С. 377.

610

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 192–194.

611

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 202.

612

Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 59–60.

613

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 1, Л. 2 об.; Там же. Д. 591. Л. 31, 41, 64.

614

Базарова Т.А. Планы как источники. С. 252.

615

Там же. С. 132.

616

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974. С. 74; Богданов А.И. История Санкт-Петербурга. С. 185.

617

Луппов С.П. История строительства Петербурга в первой четверти XVIII века. М.; Л., 1957. С. 100.

618

Мансуров Б.П. Охтенские артиллерийские селения. СПб., 1856. Ч. 1. С. 10–11.

619

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 69, 85.

620

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 298–299.

621

«Описание». С. 208; Вебер Ф.Х. Записки о Петре Великом и его царствовании // РА. 1872. Вып. 6. Стб. 1062.

622

МИРФ, Ч. 3. С. 549, 553. Глинка В.М., Денисов Ю.М., Иогансен М.В., Калязина Н.В., Крашенинников А.Ф., Лукин В.П., Люлина Р.Д., Пашкова Т.Л., Пилявский В.И., Раскин А.Г., Янченко С.Ф. Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий. Л., 1989. С. 33; Калязина Н.В. О дворце адмирала Ф.М. Апраксина // Труды Государственного Эрмитажа. Л., 1970. Т. XI. С. 131–140; Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон // ЗСПб. 101–102.

623

История Северной войны. 1700–1721 гг. Под ред. И.И. Ростунова. М., 1987. С. 124.

624

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 56–57.

625

ПБП. Т. 9. Вып. 2. С. 24; Глинка В.М. и др. Эрмитаж. С. 21–22.

626

ПБП. Т. 9. С. 153.

627

Описание столичного города. С. 213.

628

Вебер Ф.Х. Из книги. С. 109.

629

Глинка В.М. и др. Эрмитаж. С. 25–28.

630

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 19 а. Л. 83.

631

МИРФ. Ч. 4. С. 555.

632

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1066 об.; Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 309.

633

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 65.

634

«Описание… столичного города». С. 213; Вебер Ф.Х. Из книги. С. 108.

635

Глинка В.М. и др. Эрмитаж. С. 36.

636

Юль Ю. Записки. С. 98.

637

«Описание… столичного города». С. 213; Вебер Ф.Х. Из книги. С. 108; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 д. Л. 70.

638

Бройтман Л.И., Краснова Е.И. Большая Морская улица. СПб., 1996. С. 6.

639

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга. С. 112.

640

Ставровский А.С. С-Петербургский Адмиралтейский собор во имя святителя Спиридона. СПб., 1906. С. 26.

641

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 171.

642

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 157; Там же. Оп. 4. Д. 13. Л. 10; Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

643

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 10 г. Л. 844 (Документ 1720 г.: «К подъемному мосту, строящемуся чрез Мыю-речку возле Мытного двора, подрядили мы зделать четыре резныя караштина без которых быть не можно»).

644

Луппов С.П. Планы Петербурга первых лет существования города: По фондам Отдела рускописной и редкой книги БАН СССР // Труды БАН и Фундаментальной библиотеки общественных наук АН. М.; Л., 1959. Т. 4. С. 330–331. На этот мост указала в своей диссертации Т.А. Базарова.

645

Вебер Ф.Х. Из книги. С. 109.

646

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

647

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 13. Л. 16. См.: Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 146.

648

Цит. по: Сошенко В.Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 15. Ср.: Столпянский П.Н. Петербург. Как возник, основался и рос Санкт-Петербург. СПб., 1995. С. 162–163.

649

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 16 а. Л. 39; Столпянский П.Н. Петербург. С. 160.

650

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 59–65.

651

И.В.Богатырев считает, что основой для строительства эллингов был специальный августовский 1721 года указ Петра. См.: Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 63.

652

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 68 об., 81 об.

653

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 294; Ставровский А.С. С-Петербургский Адмиралтейский собор. С. 19.

654

Окунев С.Н. Где и когда была построена первая Исаакиевская церковь // ПЧ-98–99. С. 113–116.

655

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 160.

656

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура. С. 59–60; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1396.

657

Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 5; Там же. Д. 44 а. Л. 1303; Там же. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1398.

658

Луппов С.П. История строительства. С. 34.

659

Крашенинников А.Ф. Лесные склады на острове Новая Голландия в Петербурге // АН. М., 1972. № 19. С. 96.

660

Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 61–64.

661

Jacobs M. In Pursuit of Pepper and Tea. Amsterdam, 1991. Рp. 33–34.

662

Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 61–63.

663

Иогансен М.В. Иван Коробов // ЗСПб. С. 211.

664

Там же.

665

Шуйский В.К. Жан Батист Валлен-Деламот // ЗСПб. С. 370.

666

Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера к князю А.Д. Меншикову // РА, 1865. Стб. 1250.

667

РГИА. Ф. 465. Оп. 4. Д. 14. Л. 56.

668

Там же. Д. 17 б. Л. 345, 377; Там же. Оп. 1. Д. 10 а. Л. 126.

669

Алексеева М.В. Гравюра. С. 51–52.

670

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 6 а. Л. 160; Там же. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 85; Там же. Оп. 1. Д. 4 г. Л. 333.

671

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 42–43, 95, 112.

672

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 599.

673

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 32–33.

674

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 г. Л. 3.

675

Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 32; Карлсон А.В. Летний сад при Петре I. Петербург. 1923. С. 13; Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад и Летний дворец Петра I. Л., 1988. С. 32.

676

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 17 б. Л. 577.

677

Там же. Д. 7 г. Л. 1002; Там же. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 412.

678

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 52. Л. 1 об.

679

Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 32–33.

680

АСПбИИ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 604. Л. 71 об.

681

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 730. Л. 14–20.

682

Книга приходо-расходная комнатных денег императрицы Екатерины Первой // РА, 1874, кн. 1. С. 555.

683

«Описание… столичного города». С. 212.

684

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 27 а. Л. 509; Там же. Д. 45 б. Л. 726 (назван «Глобусным амбаром»).

685

Беляев О.П. Кабинет Петра Великого. СПб., 1800. Ч. 1. С. 169–171.

686

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 113. Автор упоминает, что с глобусом была привезена специальная галерея, которая представляла горизонт и с которой в Шлезвиге рассматривали эту махину.

687

Итс Р.Ф. Кунсткамера. Л., 1980. С. 23.

688

Семенцов С.В. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре I // Шведы на берегах Невы. С. 133.

689

Цылов Н.И. Планы. (План 1725 г.)

690

Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербург… // Беспятых-1. С. 52.

691

Походный журнал 1710 года. СПб., 1911. С. 18.

692

Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 62–66, 70–71; Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 37.

693

РИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 526. Л. 60, 74; Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 284–285.

694

Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 70–71.

695

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 45.

696

Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 82–86.

697

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 45.

698

Семенцов С.В. Система поселений. С. 133.

699

Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 87.

700

Там же. С. 98–99.

701

Иогансен М.В. 1) Михаил Земцов. С. 127; 2) К истории строительства Итальянского дворца в Петербурге // Русское искусство барокко. М., 1977.

702

Кормильцева О.М. Итальянский сад // Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга. СПб., 1997. Вып. 4. С. 37–39.

703

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 13-об.

704

Горышина Т.К. Растительный мир старого Петербурга // НА. Сб. 1. С. 296; Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 41.

705

РГИА. Ф. 467, Оп. 2. Д. 25. Л. 34 об.

706

Бумаги императора Петра I. СПб., 1873. С. 9–10.

707

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 10 а. Л. 32.

708

Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 63–70.

709

Ионг де Э.А. «Paradis Batavus»: Петр Великий и нидерландская садово-парковая архитектура // Петр I и Голландия. Русско-голландские научные и художественные связи в эпоху Петра Великого. СПб., 1997. С. 286–303; Рейман А.Л. Голландское влияние на садово-парковое искусство Петербурга XVIII века // Там же. С. 304–317.

710

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 530. Л. 28.

711

Там же. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 125.

712

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 62.

713

Там же. Д. 44 г. Л. 245.

714

Об этом см. многочисленные работы С.О. Андросова и прежде всего монографию «Итальянская скульптура в собрании Петра Великого». СПб., 1999.

715

Точное известие. С. 53.

716

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 б. № 86 (по описи).

717

Берхгольц Ф.Г. Дневник. Ч. 1. С. 61–62.

718

Андросов С.О. Итальянская скульптура. С. 95.

719

Там же. С. 304.

720

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 261.

721

Там же. Оп. 1. Д. 4 г. Л. 308.

722

Книга приходо-расходная комнатных денег императрицы Екатерины Первой // РА. 1874. Кн. 1. С. 556, 559.

723

АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 99 об.

724

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 70. Л. 5 об.

725

Там же. Д. 44 г. Л. 1360-об.

726

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 42.

727

Там же. Л. 42.

728

Раскин А.Г. Петродворец. Л., 1975. С. 79; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 70. Л. 5 об.

729

Там же. Д. 527. Л. 15–16.

730

Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 71.

731

РГИА. Ф. 476. Оп. 4, Д. 526. Л. 32.

732

Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 71.

733

Раскин А.Г. Петродворец. С. 78.

734

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 136.

735

Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 38. Ср.: Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 57–58.

736

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 730. Л. 3–5 об..

737

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 46, 62–63

738

Книга приходо-расходных комнатных денег. С. 526, 533.

739

ПБП. Т. 3. С. 528.

740

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 1. Л. 3.

741

Луппов С.П. История строительства. С. 124.

742

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 336.

743

Луппов С.П. История строительства. С. 123.

744

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 14. Л. 77.

745

Там же. Д. 527. Л. 17; Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 1.

746

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 38–39.

747

Там же. С. 47, 105.

748

Письма и выписки. Стб. 1243, 1237.

749

Кузнецова О.Н., Борзин Б.Ф. Летний сад. С. 88.

750

Анисимов Е.В. Россия без Петра. 1725–1740 гг. СПб., 1994. С. 32–42.

751

Родзевич В. Историческое описание С. Петербургского Арсенала за 200 лет его существования. 1712–1912 гг. СПб., 1914. С. 00. См. также: Исаченко В.Г., Питанин В.Н. Литейный проспект. Л., 1989. С. 8.

752

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 75.

753

Там же. С. 77–78.

754

ПСЗ. Т. 8. № 2416.

755

АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 81. Л. 270; ПСЗ. Т. 5. № 3019.

756

Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 41. Для этого автора вообще характерно стремление приписать Трезини авторство большинства построек, которые он, согласно своему положению главного производителя работ, только курировал.

757

См. АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 81. Л. 371. РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 в. Л. 455.

758

Планы С.Петербурга, составленные и гравированные по историческим сведениям, находящимся в Военно-Топографическом Депо. СПб., 1846. С. 326; Луппов С.П. История строительства Петербурга. С. 19.

759

Базарова Т.А. Планы как источники. С. 60.

760

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 в. Л. 270–271.

761

Родзевич В.М. Историческое описание С. Петербургского арсенала. С. 27–39, 72–88.

762

Столпянский П.Н. Петербург. Как возник, основался и рос Санкт-Питербурх. СПб., 1995. С. 312.

763

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 211.

764

Брюс П.Г. Из «Мемуаров» // Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I. С. 165.

765

Столпянский П.Н. Петербург. С. 314–315.

766

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 55–57.

767

Рункевич С.Г. Александро-Невская лавра. 1713–1913 гг. СПб., 1977. С. 57–58.

768

Там же. С. 59.

769

Рункевич С.Г. Александро-Невская лавра. С. 128; Чеснокова А.Н. Невский проспект. Л., 1985. С. 9; Севостьянов С.Ф. Площадь Восстания. Л., 1987. С. 8.

770

Походный журнал за 1714 г. СПб., 1854. С. 144; Трубинов Ю.В. Церковь Воскресения Христова в усадьбе А.Д. Меншикова (исследование и реконструкция) // КЗ. Вып. 4. С. 46–81; Калязина Н.В., Дорофеева Л.П., Михайлов Г.В. Дворец Меншикова: Художественная культура эпохи. История и люди. Архитектурная хроника памятника. М., 1996. Н.В. Калязиной принадлежит и немало других работ по истории Меншиковского дворца.

771

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 55.

772

Дубяго Т.Б. Русские регулярные сады. С. 101–102.

773

МИРФ. Ч. 3. С. 562.

774

Повседневные записки делам князя А.Д. Меншикова. 1716–1720, 1726–1727 гг. // Публ. С.Р. Долговой и Т.А. Лаптевой // Русский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2000. Вып. 10. С. 19.

775

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб., 1997. С. 150.

776

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 155.

777

Там же. Л. 165.

778

Там же. Д. 25, Л. 191 об.

779

Грозмани (Иогансен) М.В. Строительство и начальный облик здания 12 коллегий // ВЛУ. 1953, № 6. Серия общественных наук. Вып. 2. С. 119–123.

780

Станюкович Т.В. Кунсткамера Петербургской Академии наук. М.; Л., 1953. С. 52–58.

781

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веках. Л., 1994. С. 57–58; Калязина Н.В. К истории Петровской Кунсткамеры // Петр I и Голландия. СПб., 1997. С. 65.

782

Лёйендейк А.М. Моралистическое значение коллекции Фредерика Рюйша // Петр I и Голландия. С. 118–119.

783

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 106–108 См.: Станюкович Т.В. Кунсткамера. С. 41–42.

784

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 6. Л. 68 об.

785

Куракин Б.И. Дневник и путевые заметки // Архив князя Ф.А. Куракина. СПб., 1890. Т. 1. С. 142.

786

Там же. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 486.

787

Там же. Оп. 4. Д. 580. Л. 5, 7.

788

Там же. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 1438. См. также: Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 57.

789

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 4; Грабарь И.Э. Петербургская архитектура. С. 58.

790

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 70. Л. 4 об.

791

Там же. Д. 580. Л. 14.

792

Борисова Е. А. О ранних проектах зданий Академии наук // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 57.

793

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 46.

794

О жизни Французской слободы см.: Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 22–25.

795

РГИА. Ф. 468. Оп. 4. Д. 7. Л. 50.

796

Подробнее см.: Иогансен М.В. Работы Доменико Трезини по планировке и застройке Стрелки Васильевского острова в Петербурге // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 47–51.

797

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. С. 210–211; РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 157; Cм.: Бунин М.С. Стрелка Васильевского острова. М.-Л., 1957. С. 183–189.

798

Борисова Е. А. О ранних проектах. С. 57.

799

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 16 а. Л. 34, 36.

800

Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 52–53.

801

Овсянников Ю.М. Доменико Трезини, С.116.

802

Сережина И.И. Стать при море. Первые верфи и гавани Петербурга // ЛП, 1983, № 10. С. 19–20.

803

Берк К.Р. Путевые записки о России // Беспятых-2. С. 236.

804

Гейрот А. Описание Петергофа. СПб., 1868. С. 4; Горбатенко С.Б. Новые страницы ранней истории Петергофа // НА. Сб. 1. С. 147–148.

805

Походный журнал 1705 года. СПб., 1911. С. 25.

806

Вебер Ф.Х. Записки // РА, 1872.

807

Горбатенко С.Б. Новые страницы. С. 149.

808

Голиков И.И. Дополнения к Деяниям Петра Великого. Т. 11. С. 164.

809

Грабарь И.Э. Основание и застройка Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 108–109.

810

Грабарь И.Э. Основание и застройка. С. 113–114.

811

Там же. С. 110.

812

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 1. Л. 2 об.

813

Походный журнал 1724 г. СПб. 1913.

814

Походный журнал 1720 г. СПб. 1000.

815

Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон // ЗСПб. С. 88.

816

Раскин А.Г. Петродворец. Л., 1975. С. 31–32.

817

Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон. С. 88–89.

818

Там же. С. 101.

819

Договор с ним «писать в Момплезире и в Верхних полатах потолки» был заключен в 1719 г. – РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 6. Л. 75.

820

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 6. Л. 21.

821

Подробнее см.: Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон. С. 77 и др.; Раскин А.Г. Петродворец; Голдовский Г.Н., Знаменов В.В. Дворец Монплезир. Л., 1981. 19 РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 186.

822

Там же. Оп. 4. Д. 14. Л. 151.

823

Там же. Оп. 4. Д. 818. Л. 1.

824

Там же. Оп. 4. Д. 27. Л. 419; Там же. Оп. 2. Д. 27. Л. 134, 144. Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 126.

825

Там же. Оп. 2. Д. 45 б. Л. 613.

826

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера. М., 1902. Ч. 1. С. 93.

827

Походный журнал 1724 года. СПб., 1913. С. 32.

828

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 261.

829

Там же. Оп. 4. Д. 27. Л. 32.

830

Там же. Оп. 1. Д. 19 а, Л. 297; Грабарь И.Э. Основание и застройка. С. 156.

831

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 20. Л. 327.

832

Там же. Оп. 2. Д. 35 б. Л. 279; Там же. Оп. 4. Д. 70. Л. 70.

833

Там же. Оп. 2. Д. 26 а. Л. 109-об.

834

Там же. Д. 25. Л. 216 об.; Там же. Оп. 1. Д. 20. Л. 257.

835

Раскин А.Г. Петродворец. С. 86.

836

Камер-фурьерский журнал 1774 г. С. 316.

837

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 102. См. также: Мильчик М.И. Ропшинский дворец – забытый памятник архитектуры XVIII в. // НА. Сб. 3. С. 309.

838

Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон. С. 89.

839

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 3. С. 128.

840

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 209–210.

841

Там же. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 5.

842

Там же. Д. 33 а. Л. 104; Там же. Оп. 1. Д. 17 а. Л. 181; Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 26-об.

843

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 7. Л. 12 об.

844

РГИА, Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 2; Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 22.

845

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 33 об.; Там же. Д. 27. Л. 93; Там же. Д. 37 а. Л. 129.

846

Шамардин М.В. Фонтаны начала XVIII в. в Летнем саду // ПКНО. Ежегодник 1976 г. Л., 1977. С. 248–249.

847

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 45 г. Л. 238–239.

848

Там же. Д. 26 б. Л. 378.

849

Там же. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 59 об.-60.

850

Там же. Оп. 2. Д. 45. Л. 221.

851

Там же. Д. 30 б. Л. 59–60; Там же. Д. 45 а. Л. 221, 229.

852

Там же. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 159, 165.

853

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 6. Л. 22.

854

Там же. Л. 102.

855

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 186; Там же. Оп. 4. Д. 4. Л. 31; Там же. Оп. 2. Д. 45. Л. 221, 229.

856

Там же. Оп. 2. Д. 45. Л. 229.

857

Там же. Д. 25. Л. 187 об.

858

Там же. Д. 8. Л. 145.

859

Там же. Оп. 1. Д. 27 б. Л. 1285-об., 1323.

860

Там же. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 774. См. также Д. 27 г. Л. 1235 и др.

861

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 19.

862

Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 300.

863

Кук Д. Путешествия и странствия по Российской империи, Татарии и части Персидского царства // Беспятых-2. С. 421.

864

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 22–23.

865

Там же. Оп. 1. Д. 19 а. Л. 212; Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 414.

866

Там же. Ф. 468. Оп. 43. Д. 7. Л. 11 об.

867

Там же. Д. 6. Л. 127.

868

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 27. Л. 33.

869

Походный журнал 1724 г. СПб., 1724. С. 32. Русские регулярные сады и парки. Л., 1963. С. 115–129; Горбатенко С.Б. Два петровских ансамбля Стрельны // НА, Сб. 3. С. 296–297.

870

Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон. С. 86. См. также: Дубяго Т.Б.

871

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 8. Л. 340.

872

Там же. С. 70, 89, 112 и др.

873

Там же. С. 86–87.

874

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 105.

875

Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1983. С. 480, 486; Горбатенко С.Б. Петергофская дорога. Ораниенбаумский историко-ландшафтный комплекс. СПб., 2001. С. 171.

876

Подробнее см.: Горбатенко С.Б. «Аранибом» у речки Карости // ЛП. 1986. № 9. С. 29–31; Его же. Петергофская дорога. Ораниенбаумский историко-ландшафтный комплекс. СПб., 2001. C. 164–171.

877

Горбатенко С.Б. Петровский Екатерингоф // Памятники истории и культуры Санкт-Петербурга. Вып. 4. СПб., 1997. С. 25–27.

878

ДПС. Т. 3. Кн. 1. С. 31; Горбатенко С.Б. Петровский Екатерингоф. С. 34–35; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 г. Л. 407.

879

Калязина Н.В., Калязин А.М. Жан Леблон. С. 85.

880

Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. Л., 1996. С. 452–454.

881

АСПбИИ. Ф. 115, Д. 604. Л. 35, 35 об., 55.

882

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 1435; См. также: Дубяго Т.Б. Русские сады. С. 107.

883

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 90; Там же. Д. 27. Л. 455; См.: Грабарь И.Э. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веках. СПб., 1994. С. 80.

884

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. С. 143.

885

Подробнее о названии см.: Вильчковский С.Н. Царское Село. СПб., 1992. С. 12.

886

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3 а. Л. 3.

887

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 7 об.; Там же. Д. 37 а. Л. 515.

888

Вильчковский С.Н. Царское Село. С. 15.

889

См. Население // Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград. Энциклопедический справочник. М., 1992. С. 417. Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 6.

890

Там же. С. 6.

891

Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 46.

892

Иогансен М.В. Об авторе генерального плана Петербурга петровского времени // От Средневековья. С. 67.

893

Походный журнал 1719 г. СПб., 1855. С. 107.

894

ДПС. Т. 1. С. 255.

895

Там же. С. 54.

896

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 15.

897

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб., 1997. С. 215.

898

ПБП. Т. 9. Вып. 1. С. 371.

899

Там же. Оп. 1. Д. 19 а. Л. 35 об.

900

Там же. Д. 16 а. Л. 78–80.

901

Там же. Оп. 2, Д. 26 б. Л. 423.

902

Там же. Л. 424.

903

Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 19.

904

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44. Л. 1418.

905

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 93.

906

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974. С. 37.

907

Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера. Ч. 2. М., 1903. С. 60.

908

ДПС. Т. 1. С. 104, 395–396.

909

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 38.

910

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 235-об. См. также: Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 38–39.

911

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 265. Л. 562.

912

Там же. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 959.

913

ДПС. Т. 1. С. 216, 395.

914

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 4; Там же. Оп. 2. Д. 41 б. Л. 647.

915

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 170–173.

916

Там же. Д. 26 б. Л. 381.

917

Там же. Л. 369.

918

Там же. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 562.

919

Вильчковский С.Н. Царское Село. СПб., 1992. С. 15.

920

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 6 а. Л. 87.

921

Описание… столичного города Санкт-Петербурга // Белые ночи. Л., 1975. С. 204.

922

Семенова Л.Н. Рабочие Петербурга. С. 27–29.

923

Брук Я.В. У истоков русского жанра. XVIII век. М., 1990. Ил. 177.

924

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 338.

925

Кирилов И.К. Цветущее состояние. С. 49, 56.

926

Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербурге, о крепостице Кроншлот и их окрестностях // Беспятых-1. С. 52.

927

Луппов С.П. Планы Петербурга первых лет существования города: По фондам Отдела рускописной и редкой книги Бимблиотеки Академии наук СССР // Труды БАН и ФБОН АН. М.; Л., 1959. Т. 4. С. 329.

928

МИРФ. Ч. 3. С. 558.

929

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 89 об.

930

Там же. Д. 33 а. Л. 281.

931

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711 гг.) М., 1900. С. 180.

932

Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение, 1983, № 12. С. 62–63.

933

Там же.

934

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 59. Л. 1–7.

935

Там же. Ф. 465. Оп. 1. Д. 6 б. Л. 302.

936

Калязина Н.В. Архитекторы ансамбля дворца Меншикова на Васильевском острове // Русская культура первой четверти XVIII века. Дворец Меншикова. СПб., 1992. С. 17.

937

Там же. Д. 530. Л. 7-об.

938

Там же. Оп. 1. Д. 6 б. Л. 348.

939

Там же. Оп. 2. Д. 47 а. Л. 211–216 об.

940

Многочисленные указы о переселениях см. в ПСЗ. Т. 4–6; ДПС. Т. 1 и 2.

941

Агеева О.Г. «Величайший и славнейший более всех градов на свете» – Град Святого Петра. СПб., 1999. С. 107.

942

Там же. С. 113.

943

Описание. С. 213.

944

Там же. С. 235; Беспятых-1. С. 60.

945

Брук Я.В. У истоков русского жанра. XVIII век. М., 1990. Илл. 68.

946

Описание. С. 233.

947

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26 в. Л. 843–870 об.

948

Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 215–216.

949

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 174, 180, 223.

950

РГИА. Ф. 467. Оп. 4, Д. 25. Л. 4.

951

Бройман Л.И. Адреса архитекторов и художников XVIII века в Петербурге // КЗ. СПб., 1996. Вып. 4. С. 85. См. также: Алексеева М.А. Где находился дом живописца Ивана Никитина в Петербурге? // ПЧ-96. С. 44.

952

Никитенко Г.Ю., Соболь В.Д. Василеостровский район. Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга. СПб., 1999. С. 129.

953

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 89 об.

954

Там же. Оп. 1. Д. 7 г. Л. 1268.

955

Там же. Оп. 4. Д. 530, Л. 3, 9, 26.

956

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 6 б. Л. 360.

957

Там же. Оп. 2. Д. 41 б. Л. 704.

958

Там же. Оп. 1. Д. 4 б. Л. 583, 592; Там же. Оп. 4. Д. 52. Л. 6; Там же. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 145, 149. Там же. Оп. 1. Д. 10 а, Л. 80. Там же. Д. 22 а. Л. 70, 282; Там же. Оп. 4. Д. 224. Л. 27. См. также и другие места по сведениям Л.Н. Семеновой в ее книге «Рабочие Петербурга….» С. 55.

959

Зурабян Н.М. Об истории распространения белоглиняных курительных трубок в Санкт-Петербурге // Труды ГМИСПб. Вып. 2. СПб., 1997. С. 88–93; Его же. Поздняя археология и коллекция глиняных курительных трубок из фонда Государственного музея истории Санкт-Петербурга // КЗ. Вып. 3. С. 17–19.

960

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 32. Л. 314.

961

Там же. Д. 27. Л. 261.

962

Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера к князю А.Д. Меншикову. 1719–1727 гг. // РА, 1865. Стб. 1260.

963

«Описание». С. 237.

964

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 в. Л. 196.

965

Джастис Э. Три года в Петербурге // Беспятых-2. С. 93.

966

«Точное известие о новопостроенной… крепости и города Санкт-Петербург». // Беспятых-1. С. 59.

967

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 22 а. Л. 285.

968

Юль Ю. Записки. С. 186.

969

Там же. С. 244.

970

Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1856. Т. 3. С. 273.

971

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 1, 18.

972

Берхгольц. Дневник. Ч. 1. С. 150–153. О наводнениях петровской эпохи подр. см.: Беспятых Ю.Н., Сухачев Н.Л. Первые в истории города // «Город под морем» или Блистательный Санкт-Петербург. СПб., 1996. С. 150–158.

973

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 27-об.

974

Там же. Оп. 1. Д. 10 г. Л. 844.

975

Там же. Оп. 2. Д. 44. Л. 180; Там же. Оп. 1. Д. 10 г. Л. 884.

976

Лисаевич И.И. Доменико Трезини // ЗСПб. С. 59.

977

Петров П.Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 218; АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 104. Л. 12.

978

Вебер Ф.Х. Из книги «Преображенная Россия» // Беспятых-1. С. 111.

979

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 32.

980

Юль Ю. Записки. С. 230.

981

Грабарь И.Э. Основание и застройка Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 101.

982

Крашенинникова Н., Шилков В. Проекты образцовых загородных домов Д. Трезини и застройка берегов Фонтанки // АН. М., 1955. Т. 7. С. 5–12.

983

Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 163.

984

ПСЗ. Т. 5. № 2855, 3799; Луппов С.П. История строительства. С. 47.

985

ПСЗ. Т. 4. № 2548.

986

Там же. Т. 5. № 3203.

987

Там же. Т. 6. № 3822.

988

ПСЗ. Т. 5. № 2792.

989

Луппов С.П. История строительства. С. 48.

990

ПСЗ. Т. 5. № 2932.

991

Петров П.Н. История. С. 124.

992

Лисаевич И.И. Доменико Трезини // ЗСПб. С. 49–50.

993

Беспятых-2. С. 174.

994

Грабарь И.Э. Основание и застройка. С. 95.

995

Цит. по: Лисаевич И.И. Доменико Трезини. С. 45.

996

Луппов С.П. История строительства. С. 51; РИО, Т. 11. С. 404–405.

997

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 41–42.

998

АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 97. Л. 19 и др.

999

РИО. Т. 15. С. 184–185.

1000

ПСЗ. Т. 7. № 4405, 4474. См. также: Агеева О.Г. «Величайший». С. 105 и др.

1001

Там же. С. 129–130.

1002

ПСЗ. Т. 5. № 3427; Там же. Т. 6. № 3560. Сводка материала на эту тему см.: Агеева О.Г. «Величайший…». С. 120–121.

1003

Луппов С.П. История строительства. С. 53–54.

1004

РГИА. Ф. 470. Оп. 76. Д. 295. Л. 247.

1005

ПСЗ. Т. 6. № 3535; Копанев А.И. Неизвестный чертеж Городского острова петровского времени // Памятники культуры: Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1978 г. Л., 1979. С. 500–503.

1006

Богданов И.А. Три века петербургской бани. СПб., 2000. С. 34–35.

1007

Подробнее см.: Агеева О.Г. «Величайший». С. 137–138.

1008

ПСЗ. Т. 5. № 3395. Подробнее см.: Агеева О.Г. «Величайший…». С. 138.

1009

ДПС. Т. 2. Кн. 1. С. 311; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 52. Л. 16-об.

1010

Vries de, L. Jan van Heyden. Amsterdam, 1984. Р. 74–83.

1011

РГАДА. Ф. 248. Оп. 31. Д. 1937. Л. 111.

1012

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 136–137.

1013

ПСЗ. Т. 6. № 3708. С. 297.

1014

Там же. Т. 6. № 3853; Луппов С.П. История строительства. С. 53; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 527. Л. 24 об. (М. Земцов писал, что такое же произошло в 1729 г. в Конюшенном дворе).

1015

Петров П.Н. История. С. 156–157 и др.

1016

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 а. Л. 283 об.

1017

Письма и выписки. СПб. 1251. См.: Семенович Г.Л. Уличное освещение города С.-Петербурга: Очерк развития освещения столицы с ее основания по 1914 г. Пгр., 1914. С. 5–6.

1018

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 35 б. Л. 95.

1019

Там же. Оп. 2. Д. 37 а. Л. 358.

1020

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 52. Л. 9.

1021

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 146–147.

1022

Там же. С. 141.

1023

ПСЗ. Т. 5. № 3210, 3212.

1024

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 139.

1025

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Л. 1-об.

1026

Агеева О.Г. «Величайший…». С. 147.

1027

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Л. 13 об. – 14.

1028

Там же. Д. 53. Л. 52.

1029

Письма и выписки. Стб. 1236.

1030

Бильфингер Г.Б. Извлечение из речи, произнесенной в 1731 году о петербургских достопримечательностях // Ученые записки императорской Академии наук по Первому и Третьему отделениям. СПб., 1855. Т. 3. С. 711–712.

1031

Вебер Ф.Х. Из книги. С. 124–125.

1032

ПСЗ. Т. 5. № 3210.

1033

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 30 б. Л. 71.

1034

Там же. Оп. 4. Д. 53. Л. 59.

1035

Там же. Д. 53. Л. 127.

1036

АСПбИИ. Ф. 115. Д. 604. Л. 119 об.

1037

Описание. С. 220.

1038

РГИА. Ф. 467. Оп. 1.? Д. 25. Л. 26.

1039

Письма и выписки. Стб. 1250–1251.

1040

ПСЗ. Т. 5. № 3212.

1041

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 18 а. Л. 276-об.

1042

Голиков И.И. Деяния Петра Великого. М., 1789. Т. 8. С. 379; Ларионов А.Л., Перовский Е.П., Афанасьев С.И. Ботик Петра Великого и его модель-реконструкция // Труды ГМИСПб. Вып. 2. С. 82.

1043

Берхгольц Ф.В. Дневник. Ч. 1. С. 120 и др.; Семенова Л.Н. Общественные развлечения в Петербурге в первой половине XVIII в. // Старый Петербург. Историко-этнографические исследования Л., 1982. С. 161 и др.

1044

Зурабян Н.М. Поздняя археология и коллекция глиняных курительных трубок из фонда Государственного музея истории Санкт-Петербурга // КЗ. Вып. 3. С. 18.

1045

Гребенюк В.П. Публичные зрелища петровского времени и их связь с театром // Новые черты в русской литературе и искусстве (XVII – начале XVIII в.). М., 1976. С. 136.

1046

Сариева Е. А. Фейерверки в России // Развлекательная культура Россиии XVIII–XIX вв. Очерки истрии и теории. СПб., 2000. С. 91–93.

1047

Майков Л. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб., 1891. С. 50.

1048

Ровинский Д.А. Обозрение иконописания в России. Описание фейерверков и наций. М., 1903. С. 206.

1049

РГИА, Ф. 467. Оп. 4. Д. 637. Л. 2 об.; Там же. Д. 580. Л. 69.

Content

Евгений Викторович Анисимов
Петербург времен Петра Великого

Глава 1 Основание Петербурга

Молодой город на молодой реке

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

Допетербургские жители, или Освоение заморской колонии

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Мысли шведской Кассандры, или Нападение как лучшая защита

Конец натянутой русско-шведской дружбе

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Отвлекающие набеги Шереметева, или О пользе секретности

Без риска и суеты

Успешное начало, или Как разгрызли Орешек

«Время, время, время»

Выбрать место, или Прощание со Шлотбургом

Отныне и навсегда

А был ли основатель при основании?

Чье же имя носит наш город?

Глава 2 Тревожные годы Петербурга

Крепость, ставшая огородом

Городовое дело многотрудное

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

Шведские мечты о реванше

Синие мундиры на Выборгской дороге

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Умение не делать ошибок, или Ждем победы на Украине

Государь-мечтатель

Жгучий вопрос: когда же мы стали столичными жителями?

Глава 3 Как строили петровский Петербург

Где стоять «фасаде»? Каким и где быть Санкт-Питер-Бурху?

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

Последний, или Василеостровский вариант

Главное – хорошая строительная команда!

«Черная кость» петербургской стройки

«Вести их с бережением и кормить довольно»

Под сенью кайзер-флага

Свеча горела на окне

«По улицам мертвые валялись», или Цена Петербурга

«Восстал из лона вод…», или Технология петербургского строительства

Копай глубже, кидай дальше

Плотить плотины и мостить мосты

Как учинить изрядный огород

Что припасти к делу?

Время бить сваи

Фахверк сиречь мазанка

Домостроительный комбинат имени Петра Великого

Счастье жить под железной крышей

Стены «сштукатурят», а картины «ставят»

Глава 4 Прогулки по петровскому Петербургу

Прогулка первая: по Заячьему острову

Петербург с высоты птичьего полета

«Голландское детство» Петербурга, или «Петербург будет другой Амстердам»

«Одеть больварки камнем»

От ворот поворот, или Путаница с мостами

«Гулящий голландец», пленные шведы и русские плотники

«Боевые часы»

А вокруг одни магазейны с цейхаузами да плац-майоры с гауптвахтами

«Русская Бастилия»

Как сидели арестанты, или В нужник на цепи

Штаб петербургской стройки

«Денежный двор» и тот лужок, где пасется «деревянная лошадь»

Прогулка вторая: по Городовому острову

Главная площадь столицы

Место встречи – у Троицы, на Всенощной

«Австерия», сиречь – по-русски кабак

Как государь посетил Гостинку

«Умирать не страшно и не жалко»

У истоков российского капитализма

Первый порт: теперь уж «все флаги будут в гости к нам!»

«Красные хоромцы», или Домик Петра Великого

Главное, чтобы соседи были хорошие!

Как царственная кухарка Академию открывала

Пристать к пристани

Старшая сестра Невского проспекта, а ныне ухабистая улица Куйбышева

Городили палисад

Адрес Марса – Городовой остров, солдатские слободы

«Обжорка», или Сытный рынок

«Мокруши» – место низкое

«Я – охтенская переведёнка»

Прогулка третья: Адмиралтейский остров

Terre ferme, или Остров, как сердце Петербурга

«Мои хоромы, что в слободе»

Трижды «Миллионная», что в Немецкой слободе

Под Адмиралтейским шпицем

Церковь из чертежного амбара

Продолжение прогулки по Адмиралтейскому острову: «Огород» и вокруг него

Все-таки непонятно: почта это или кабак?

Дружба льва и кроликов, или Ошибка мясника Тихонова

Квартал Летних дворцов и огородов

Любимый царев «Огород»

Московская, да не родная сторона

Приют лукавого пастыря, или Первая святыня юного града

Прогулка четвертая: на Васильевский

Светлейший князь и его светлейший дворец

Два долгостроя на набережной

Глава 5 Ожерелье «увеселительных» дворцов

Гениальный чертежник

«Гулять по работам»

Жажда фонтанов, или Хитрость мастерства

Строительство рая

Цветущие сады

Чудо иллюминации, или Огненное пиршество

Водяные забавы

Хорошо в Монплезире, или Туман истории

«Огород не хуже версальского»

«Увеселительные дома семьи»

Глава 6 Как жили в петровском Петербурге

Первое поколение петербуржцев: cподвижники и невольники

Татарская слобода и Финские шхеры

Петербуржцы «вечного и невечного житья»

Петербургские каторжане

Кому в Петербурге жить хорошо?

Домик унтер-лейтенанта

Одни в каменном доме, а другие – «как в ловушках для синиц»

Линии, «першпективы», адреса

Суши по-питерски

Грязь, лед и иногда очень «большая вода»

«Невский флот»

«Нарисуем – будем жить», или Строительство по картинке

«Нюхальщик» Струков, или «От чего, Боже, сохрани!»

Полиция – душа гражданства

Чистота и караулы – залог здоровья и тишины

Празднество, или Свалка у фонтана

Список сокращений

Примечания