Долгожданная кража

Вместо предисловия. Каждому — по заслугам его

И тогда я не сдержался. Нельзя сказать, что это была пощёчина, вполне оправданная в данном случае. Это была оплеуха. Хорошая деревенская оплеуха с заявкой как минимум на фингал под глазом. Пока голова следователя дребезжала между моей ладонью и косяком, я уже пожалел о содеянном. Погорячился, пожалуй. Это ведь как посмотреть? Можно и так, что ничего такого, заслуживающего наказания действием, Утягин и не совершил. И тогда я не защитник оскорблённой чести (фу, какой пафос!), пусть и не своей, а просто грубиян и забияка. Да ещё можно и в ответку получить.

Я приготовился ждать, но на ответку у Утягина не хватило пороху. Вместо этого он прикрыл ладонями свои бедные уши и тоненько запричитал:

— Ну всё, Воронцов, тебе кранты! Вылетишь теперь отсюда, как пробка из затычки!

Пробка из затычки — это что-то новенькое! Видимо, от знакомства с косяком у моего оппонента наступило временное обрушение когнитивных связей. А Утягин продолжал в том же духе:

— Это тебе недаром пройдёт! Все видели, как ты меня! Вот ты, ты видел?

Я проследил за взглядом следователя и увидел в конце пустынного коридора Женьку Митрофанова, сыщика и моего лучшего другана. Да, неудачный свидетель для Утягина подвернулся. Женька стоял с обалдевшим видом, но услышав обращение в свой адрес, подошёл вплотную к мученику и внятно произнёс:

— Заруби себе на носу: меня здесь нет. Это тебе кажется от помутнения рассудка. И Воронцова нет. Верно ведь, Воронцов?

От неожиданности я согласно кивнул. И пока следак с обалдевшим видом переваривал услышанное, Джексон мягко, но настырно увлёк меня прочь, от греха подальше, так сказать. За поворотом коридора он освободил меня от своего дружеского, но плотного захвата и протянул свою пятерню:

— Не спрашиваю за что, но уважаю. Молоток! Эта харя давно кирпича просила, да смельчаков не находилось. Так что держись. Я с тобой! Потом расскажешь.

И Джексон умчался по своим делам. А я отправился по своим, теребя в голове известное изречение о том, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.

Однако историю эту надо начинать с более ранних событий.

Глава 1

Ностальгия по будущему. И не только

— Красавчик яхонтовый, счастливчик бриллиантовый, не торопись, не уходи от счастья своего!

Ко мне с фланга по улице Горького приближались четыре цыганки: две постарше, две совсем молоденькие. У тех, что постарше, широкими цветастыми шалями были припелёнуты к огромным бесформенным грудям младенцы. Те, что помоложе, оказались тонки в талиях и очень даже красивы. Но вот влюбляться в них я бы не торопился — достаточно посмотреть на их товарок, чтобы понять, какими они станут в скором времени.

Цыганки, непрерывно и все разом галдя, привычным манером окружили меня, чтобы отрезать пути к отступлению. Всё ясно — молодых девчонок вывели на стажировку. Ужасно не люблю, когда за спиной кто-то стоит — базовое правило безопасности, отработанное годами и ножевым ранением, полученным два года назад. Поэтому пришлось сманеврировать, чтобы шумные собеседницы всем скопом оказались перед моим фасадом.

Одна молодуха начала свою песню:

— Молодой, интересный, давай я тебе погадаю. Всю правду скажу. Научу, как от зла избавиться. Что впереди ждёт покажу. Давай руку свою…

Мне стало интересно, что может рассказать цыганка человеку, знающему своё будущее. Я протянул руку.

— О-о-о! Алмазный мой, сколько тут у тебя всего! Только чёрный туман мешает. Позолоти ручку, всё сразу скажу.

— Золота нет, есть железо. — Я вытащил из-за пояса наручники и покачал их на пальце. — Браслеты для молодой девушки получатся замечательные. Да я и сам могу предсказать вам ваше ближайшее будущее. Ждёт вас, красавицы, жёлтая телега на резиновом ходу и казённый дом.

Только цыганки оказались не из пугливых. Понимали, что для милиции возни с ними будет больше, чем пользы. Точнее, пользы — никакой. Поэтому они только загалдели громче. А я с ними связываться и не собирался, своих дел полно. Да я пока ещё и своей цели не добился — узнать цыганскую версию моего будущего. А вдруг?

После того, как мы уравняли шансы — они мне гадают бесплатно, я их не тащу в кутузку, я снова протянул цыганке свою руку.

— Ну, смуглявая ты моя, давай, тарахти мне про моё будущее.

Но удивительное дело — цыганка вдруг стушевалась. Увидела что-нибудь необычное в моих линиях жизни или не умеет гадать «за так»? Ей на выручку тут же пришла старшая товарка. Она перестала лузгать семечки и перехватила управление процессом.

— Давай, черноголовый, свою руку мне. Не бойся, больно не будет.

Она достаточно долго и пристально всматривалась в мою ладонь, поворачивая и так, и этак.

— Вижу, вижу всё про тебя. Ты парень сильный, и с рублём хозяин, и без рубля хозяин. Но томит тебя забота тайная, про которую тебе и сказать некому. Позолоти ручку, сахарный мой, сразу увижу, чем спастись можешь.

Я звякнул наручниками. Цыганка весело стрельнула на меня глазами, дескать, ладно уж, погорячилась.

— А ещё вижу, — продолжила она, погасив озорство во взгляде, — вижу перемены, которых ты не ждёшь. Вот ты думаешь, что всё наперёд знаешь, а получишь два удара от людей, тебе известных.

Цыганка замолчала. Потом неожиданно выдала:

— Ну не могу я так! Дай хоть копейку, служивый, а то эту, как её, квалификацию потеряю.

Я достал из кармана какую-то мелочь и протянул цыганке. Ну и нагадала, подумал, обычный цыганский трёп, на все случаи жизни: заботы тайные, перемены, удары. Вот только что такое «без рубля хозяин»? Цыганка тем временем спрятала деньги где-то в своих необъятных юбках, поправила положение ребёнка на груди и произнесла:

— Вот думала, черноголовый, с самого начала, говорить тебе или нет. Скажу всё-таки — будет на твоём пути вскорости казённый дом. Уж как там чего, не знаю, но будет. Видела. И не спрашивай ничего больше. Не скажу.

А я и не собирался ничего спрашивать. Смотрел вслед уходящим цыганкам и думал, что в одном гадалка права — перемены будут. Они всегда бывают, хочешь ли ты их или нет, знаешь о них или не знаешь.

Сентябрь семьдесят седьмого года подарил нам изумительное бабье лето и нового начальника райотдела. Вот вам и перемена. Прежний шеф, отец наш родной Николай Павлович, как-то быстро и незаметно отправился делать горизонтальную карьеру — возглавил следственный отдел в городском управлении.

Мои воспоминания о будущем ничего особо плохого про нового начальника не содержали, хотя знал я о нём даже больше, чем он сам. Например, когда и как он умрёт. Вот, если в новой реальности он будет меня обижать, подумал я, возьму, да и расскажу ему про его кончину. Он, конечно, не поверит, закоренелый материалист и марксист-ленинист, и даже посмеётся мне в глаза, но порой ночами будет просыпаться в холодном поту и проклинать меня со своими пророчествами, от которых его подсознание никак не захочет освобождаться.

Алексей Максимович Большаков прибыл к нам из глухой провинции за подполковником. И не только. Череповец — это вам цивилизация, а не какая-нибудь тусклая окраина Вологодской области. Тем более, квартиру сразу дают, да ещё в приличном месте. Первым делом он сразил подчинённых тремя академическими ромбиками на майорском мундире: рядом с синим поплавком какого-то гражданского ВУЗа красовался бордовый знак с огромным гербом СССР от Высшей школы милиции, а замыкал это великолепие ромбик побольше, опять же с гербом на верхнем его острие и двумя бородатыми профилями в центре. Для верности, чтобы уж никто не сомневался, чьи же это профили, ниже располагались буквы: УМЛ — университет марксизма-ленинизма.

Промеж сотрудников сразу же пошёл гулять старый анекдот: что ж ты, милок, совсем тупой, если тебя в одном институте зараз научить не смогли? Возможность второго высшего образования в те времена никто даже в голове не держал, а тут целых три. Правда, если уж совсем честно, тот самый УМЛ официального высшего образования и не давал, но нагрудный знак, очень похожий на настоящий академический ромбик, его выпускникам вручался с большой помпой.

Но анекдоты анекдотами, а Алексей Максимович быстро доказал, что эти инсинуации не про него. Мужик оказался толковый и весьма эрудированный. Потихоньку мы разузнали, что до милиции он работал в газете там же, в районе, и даже был главным редактором, а потом по партийной путёвке оказался брошен на укрепление милицейских рядов, где быстро и решительно преуспел. К Череповцу он тоже достаточно успешно адаптировался. Не мог только изжить одну мелочь — называть себя начальником милиции. Дело в том, что на прежнем месте службы такое самоназвание было вполне оправдано — начальник райотдела и был главным милиционером района, а вот в Череповце с его разветвлённой структурой подразделений он оказался всего лишь одним из многих руководителей, хотя и весьма важным. Сотрудники посмеивались потихоньку между собой: наш-то пострел уже на главу УВД метит, не иначе!

И вот в этом месте какой-то чёртик сподобил меня взяться помогать неопытному шефу уберечься от конфуза. Надо было тут же вспомнить мудрую мысль про то, куда ведут благие намерения. Не вспомнил, альтруист несчастный! И наши отношения перешли в состояние недружественных.

А началось всё так. После оперативки, на которой Алексей Максимович в очередной раз провозгласил себя начальником милиции, вызвав тем самым переглядки и хитренькие усмешки сотрудников, я попросил разрешения остаться.

— Извините, Алексей Максимыч, тут дело такое… Я вижу, что сотрудники посмеиваются… Да и начальнику управления может не понравиться, что вы себя начальником милиции называете…

Зачем я полез в эту кашу? Сложно объяснить. Наверное, потому, что испытывал некое двоякое чувство: с одной стороны, передо мной, юным лейтенантом, находился руководитель, к которому не подобает лезть с пикантными советами. С другой — я прожил и повидал в первой своей жизни столько, что не грех и уберечь ещё не в полной мере освоившегося с новой обстановкой человека от неоправданных шагов. А этот Алексей Максимович возрастом с моим старшим сыном ровня. Такая вот загогулина получается. Так почему бы и не помочь?

Но на практике всё пошло по-другому, и благодарности за помощь я не снискал. Начальник посмотрел на меня сурово и испытующе:

— Любите дёргать тигра за усы, молодой человек? Ну-ну. Как же, поглумиться над новым начальником, который априори хуже старого — святое дело! Так ведь? А над чем глумиться-то умишка не хватило найти. Вот и вытащили какую-то фигню (здесь Большаков употребил совсем другое слово).

Он откинулся на спинку кресла и строго спросил:

— Сам придумал или друзья подучили? Стыдно, товарищ лейтенант, как вас там, Воронцов что ли?

Глупо всё вышло. Большаков дальше не стал слушать меня и выпроводил за дверь.

Так тебе и надо, сказал я себе. Альтруист благоглупый. Я ещё в тот момент не знал, что история эта получит совершенно неожиданное развитие, и Большаков окончательно запишет меня в деструктивные элементы.

Через пару дней меня вызвонил дежурный:

— Воронцов, хорошо, что ты на месте! Бегом к начальнику! Чего ты там такого натворил? Шеф из управления прибыл и даже обстановкой интересоваться не стал. Походя бросил, что тебя к нему, а сам зелёный весь!

Когда я вошёл в кабинет, Большаков был совсем не зелёный, а очень даже обычный. Вот только тон его, демонстративно вежливый, не предвещал ничего хорошего.

— Ябедать изволим? — начал он безо всяких преамбул. — Субординацию нарушаем? Смуту в коллектив вносим?

Вот это разворот! Всё перечисленное, как я понимал себя в этом мире, могло относиться ко мне в последнюю очередь. И мой недоумённый вид должен был продемонстрировать шефу, что он в данный момент совершает чудовищную ошибку, за которую потом будет стыдно, но не тут-то было. Что-то там произошло, крайне неприятное для него и непонятное пока для меня, и было похоже, что всю дорогу от управления Большаков рисовал в уме картинки моего растоптания и уничижения в надежде получить от этого процесса хоть какое-то полегчание на душе. Иначе с чего бы такой неожиданный заход на этот разговор?

А шеф меж тем продолжил свои невнятные обличения:

— И не стройте из себя невинного агнца. Обсуждать, понимаете ли, своего начальника за его спиной, да ещё с товарищами из управления, это последнее дело, Воронцов! Кому ещё успели свои гнусные мысли нашептать?

Я молчал. Оправдывающийся — виноват. Эту простую истину я усвоил уже очень давно. Надеялся только, что по-прежнему удавалось сохранить недоумение на своей физиономии. Однако, Большакову и не требовалось никаких моих слов. Дальше он уличил меня в признании собственной вины, поскольку я молчал, значит сказать в своё оправдание мне было нечего. Вот так. Хоть молчи, хоть не молчи, всё одно, если начальник решил тебя назначить на роль виноватого.

Я прикинул, а сам-то я в другие времена поступал вот так же со своими подчинёнными? Назначал виноватым без особых разбирательств? Подходящего ответа сразу не нашлось, да и место и время были неподходящими для таких раздумий, а тут и Алексей Максимович, похоже, подходил к завершению выволочки:

— Мне всё понятно. Очень жаль, Воронцов, что наши отношения перешли в такую фазу. А мне вас характеризовали, как дельного сотрудника. Что ж, тем хуже. Теперь уж я буду внимательно следить за вашей работой. Идите пока!

Самым многообещающим было это «пока». Я вознамерился было всё-таки выяснить, о чём вообще речь идёт, но Большаков жестом пресёк мои поползновения. Что ж, когда начальство требует выйти, приходится подчиниться, а не задавать глупые вопросы типа «почему». Начальник, он и в Африке начальник (кстати, почему именно «в Африке», а не в Австралии, например, кто знает?)

Тайна поведения Алексея Максимовича приоткрылась для меня на следующий день. Оказалось, что вчера на совещании в УВД наш шеф при докладе опять допустил свой промах: «я, как начальник милиции…», на что получил сдержанно-саркастическое замечание от секретаря парткома, что он пока ещё совсем не то, кем себя величает, и не известно, будет ли когда. И что сейчас ему надо держать ответ исключительно со своих позиций. И будто бы при этом начальник управления благосклонно кивал головой в ответ на слова партийного вожака.

Удивительное дело, никто из прояснявших для меня возникшее недоразумение на том совещании не был, но рассказывали всё в красках и подробностях. И что в протокол совещания этот пассаж было велено не записывать, но инструктор Зотов всё равно записал. Короче говоря, шеф «потерял лицо» на виду многих присутствующих коллег, а утрата хладнокровия привела его к умозаключению о том, что это я его «застучал» в парткоме.

* * *

Сегодня мне на работу с шестнадцати часов — на поддежурство — и до часу ночи. Ну, до часу, это так, условный предел. На самом деле работать придётся столько, сколько потребует обстановка. А она, зараза, самое интересное припасает как раз к полуночи. Из вредности, не иначе.

Поэтому я перед дежурством запасливо решил отоспаться впрок — а вдруг получится? Тому была и ещё одна причина — с утра меня одолевала какая-то подозрительная хандра, чего со мной обычно не случается. А лучшее средство от всяких там хандрей (или хандров, не филолог, не знаю), как известно — это глубокий и здоровый сон. Однако на этот раз сон меня презрительно игнорировал. Я упорно не сдавался, жмурил глаза и натягивал на голову одеяло в надежде укрыться от внешнего мира. В конце концов мир оказался сильнее, и пришлось вставать. Я бесцельно бродил по своим апартаментам в трусах и даже пробовал заняться йогой, безуспешно пытаясь справиться с хандрой, но эта тварь сегодня оказалась сильнее меня. Если совсем по-честному, то я прекрасно понимал причину такой напасти, но упрямо продолжал заталкивать её в глубину своей памяти, делать вид, что ничего выбивающего меня из колеи не существует, и вообще всё замечательно, но…

Сегодня был день рождения Данилы, моего младшего сына. Сколько же ему? Хороший вопрос. Когда меня вышвырнуло в прошлое, ему было… так, ему было тридцать шесть, да, тридцать шесть. Ого, старше меня нынешнего! Как же я по ним всем скучаю… Мальчишки, Нина, как вы там? Небось, на даче. Шашлыки, баня, а то и речка после парилки — такая уж традиция давно сложилась на этот день. Данилкина Люсечка мой любимый салат соорудила. Вездесущий Сергей Васильевич, наш сосед, с утра пораньше корзину грибов тайком на крыльцо притащил. И ведь ни за что не признается, что это он, хотя корзинка-то сразу видно чья. Будет хитро поглядывать да на местного лешего всё валить. Но чарочку за общим столом примет с достоинством и посидит «за компанию», а то и бывальщинку какую расскажет.

Интересно, где там в той жизни я? Лежу, наверное, в дальней комнате коматозный, овощ овощем. Мозгов-то нет, здесь они, со мной оказались. Меня с ложечки кормят да памперсы меняют, привычно поругивая, когда много «вторичного продукта» выдам. Надоел всем, уж помирал бы скорей, что ли.

А может и не так всё? Может и я там в беседке вместе с ними со всеми. Посиживаю, как ни в чём не бывало, в любимом шезлонге да щурюсь от яркого солнышка. Или Люсечкин салат трескаю. А то — в бане на полке́, и тот же Данила, ох, и любитель попариться, обихаживает меня берёзовым веничком вперемешку с можжевеловым. Хорошо! И никакие метаморфозы с путешествиями во времени мои думы не тревожат. Тогдашнее ножевое ранение оказалось не таким уж опасным, хотя и напугало домочадцев изрядно…

Стоп! А я здешний, вот этот самый я, тогда кто?

А ты — химера, отвечаю сам себе. Химера, рождённая твоим же испуганным мозгом в момент ранения там, в двадцать первом веке, и застрявшая где-то на задворках сознания так глубоко, что на поверхность уже никогда не всплывёт. И это значит, что тебя просто нет.

Думать так сильно не хочется. Я подхожу к старенькому зеркалу с лишаями отставшей амальгамы и пристально рассматриваю себя. Я — есть! Вот он я, побриться бы не мешало, живой и, что самое главное, в зеркале отражаюсь. Никакой не призрак значит.

Чтобы окончательно прогнать дурные мысли каким-нибудь полезным делом и впрямь решаю побриться. Для этого надо совершить массу разнообразных действий, и это — хорошо. Отвлекает. Иду на кухню и убеждаюсь, что горячей воды в кране нет, значит придётся ставить чайник. Вдобавок, кто-то спёр помазок из моего настенного шкафчика. Взамен в стаканчик воткнута старая зубная щётка, неизвестно кому принадлежащая. Шутники, блин. У меня рождается подозрение, что этой щёткой последний раз чистили совсем даже не зубы, а то, для чего такие приспособления бывают нужны в армии. Но нас этим не возьмёшь. Выбрасываю бывшую зубную щётку в мусорное ведро, преодолевая сиюминутный соблазн поставить её в шкафчик соседу. Скорей всего это он умыкнул помазок, только вот доказательств у меня нет. Вода согрелась, делаю себе горячий компресс и долго кручу в руках скользкий обмылок с намёком на земляничный аромат, чтобы появилось некоторое подобие пены, после чего переношу её себе на щёки. Заранее морщась от прикосновения к коже лезвия «Нева», которое, кажется, и рождено на свет было сразу тупым, ностальгирую по «Жилету» и «Шику». Получается совсем уж непатриотично, и мне становится стыдно, правда только самую чуточку.

А ещё вспоминаю, как отец брился опасной бритвой «Золинген», как правил её на кожаном ремне, как дрожал над ней, чтобы не потерять или не испортить, и никому из сельчан не давал попользоваться, хотя просьбы такие возникали. Это был единственный трофей, который он привёз с войны и очень им дорожил. И то! Такой штуки не было ни у кого в округе. Да что я! Он ведь и до сих пор ею пользуется.

Снятие излишней растительности с морды лица закончено. Возвращаюсь в комнату и достаю с книжной полки неизвестно кому принадлежащий учебник, на обложке которого написано: «Сопротивление материалов. Кинасошвили Р. С. Москва. Гостехиздат. 1957 год». Восхищаюсь в очередной раз, как долго этой книге удалось прожить в экстремальных условиях нашей общаги и не сгинуть. Впрочем, при столь отпугивающем названии это может быть и не очень уж удивительно. Открываю обложку и (какой пассаж!) достаю из внутренней ниши драгоценность — флакон «Шипра».

Тайник сделан не мной. У меня бы рука не поднялась на такое кощунство. Книга мне досталась в уже кастрированном виде в качестве приданого к комнате. Кто знает, может быть ею пользовался какой-нибудь шпион, проживавший здесь инкогнито в наивной надежде выяснить у непонятных русских тайну оружия со странным названием «Yorsh», который, по утверждению специалистов, валит с ног лучше пулемёта? Возвращаясь из своих трудных поисков, он прятал в недрах «Сопромата» свой чёрный пистолет и даже не запирал дверь комнаты на ключ — тайну схрона никто не был в состоянии постичь.

Был ли шпион, не было ли, кто знает? Может и был, и тайну «ерша» познал, и сам пал его жертвой, а потому не стал возвращаться на свою шпионскую родину, сдал пистолет на переработку во «Вторчермет» за двадцать копеек и работает сейчас дворником в надежде получить отдельное служебное жильё. А в недрах полезной книги я держу теперь дефицитный одеколон.

Щедро лью в пригоршню изумрудную жидкость (до колпачков-распылителей ещё не додумались) и почти умываюсь ею, слегка приплясывая от мучительного удовольствия. Дух у «Шипра» густой, тяжёлый. В воздухе сразу повисает (как там у Булгакова?) запах парикмахерской. Конечно всё наоборот, это не одеколон пахнет парикмахерской, а парикмахерская одеколоном. И ещё похожим образом пахнут магазины, в которых на стенах при входе висят блистающие зеркалами короба на манер фибровых чемоданов. Бросишь в специальную прорезь «пятнашку», и тебя обдаст облаком одеколонной пыли из развальцованной трубочки в верху этого чудо-ящика. Только успевай крутить башкой, чтобы максимально употребить на себя отмеренную порцию благоухания. А потом ходи по магазину, источая флюиды аромата и собственной важности.

В своём будущем я часто вспоминал «Шипр», и мне почему-то казалось, что это лучший одеколон в мире. И ещё «Красная Москва». Я пробовал заказывать на «Озоне» эти обонятельные признаки старой эпохи, но сразу понял, что кроме названия от прошлого в них не осталось ничего. И вот теперь, имея возможность использовать, так сказать, оригинальный продукт, я вынужден признать, что и он далёк от того идеала, каким представлялся мне в своих воспоминаниях. Пожалуй, мечтание о недостижимом милее, чем сам объект мечтаний, и прав Фазиль Искандер со своим «праздником ожидания праздника».

Ёмко сказано. Можно считать законченным произведением. Почти как у Хэмингуэя с его «Продаются детские ботиночки, неношеные». Самый короткий рассказ. Правда, говорят, что это и не старина Хэм придумал, но это ведь и не важно. Кто-то же слова эти произнёс в первый раз. И поразил своей глубиной и трагизмом. И никому ничего не требовалось дополнительно объяснять. И так всё понятно. А вот для многих людей из моего будущего заложенный в этих простых словах смысл оказался недосягаемым. До сих пор помню некоторые комментарии на полях Интернета, типа: аффтар ты про што?

Однако! Вона куда меня унесло от одеколона «Шипр»! Хотя, кому какое что? Мысли мои, что хочу, то с ними и делаю. Зато хандру как рукой сняло. А это значит, что на сегодняшнем дежурстве я буду бодр и весел. Злодеи всех мастей, готовьтесь! Недолго вам осталось пребывать в безнаказанности. Я уже иду. Кто не спрятался, я не виноват.

Глава 2

Как поймать маньяка?

Ужасных происшествий дежурство не принесло, но зато оказалось под завязку наполненным разными многохлопотными мелочами, совсем как толстые мешки с семечками у бабуль на базаре. По этой причине работу удалось закончить только после трёх часов ночи, а с утра снова на службу, поскольку отгулов за поддежурку не полагается. Так что следующим утром я сидел в кабинете, изо всех сил тараща глаза и мечтая забыться сном минуток этак на двести хотя бы вот тут прямо на этом столе, чтобы с обеда быть опять бодрым и готовым к труду и обороне. Я уже сладостно представлял, как вытащу сейчас их шкафа обобществлённую шинель ещё старого образца, синего сукна и без знаков различия, брошу её на стулья, а дальше хоть трава не расти.

Про эту шинель стоит рассказать особо. Принадлежала она будто бы какому-то давнему участковому по фамилии Нежильцов. Никто этого участкового в глаза не видывал, но двадцатого числа каждого месяца в зарплатной ведомости неизбежно появлялась его подпись, а из общей денежной массы тут же улетучивалось некоторая сумма. И никто объяснить данный феномен был не в состоянии. Так бы оно, наверное, всё и продолжалось, но тут пошли разговоры о скорой ревизии, и что бы вы думали? — В очередное двадцатое число подпись Нежильцова в ведомости не появилась, и деньги все на месте оказались. Да и как иначе, если даже графа про него из ведомости исчезла. Тем всё и закончилось. Только молва милицейская гласит, что поутру двадцать первого числа, на следующий день, то есть, перед кассовым окошечком обнаружили эту вот шинель, на подкладке которой хлоркой оказалась вытравлена фамилия — Нежильцов. И больше ничего. Вот такие дела. И где тут байки милицейские, где правда, как знать?

А осиротевшая без хозяина шинель с тех пор пошла по рукам и поныне скитается промеж дежурных сыщиков, играя роль переходящей спальной принадлежности. Да ещё одна особенность завелась. Обнаружится если какая бесхозная вещь в чьём-нибудь кабинете, да хоть бы и бутылка из-под водки в шкафу с учётными делами, и грозный начальственный вопрос последует: чьё добро? — обязательно жители кабинета после некоторой заминки скажут:

— Так Нежильцова, чьё же ещё!

И посмотрят на вопрошающего невинными глазами предельной чистоты.

Я уже вытащил означенную шинель и прикидывал, как бы её половчее пристроить под свои нужды, когда в кабинет закатился мой экс-наставник Серёга Титанов и казённым голосом громко объявил:

— На улице Мира глухая сто семнадцатая, и начальник розыска желает тебя срочно лицезреть.

Я уж и подзабыл, когда это дядю Колю называли так официально за пределами совещаний и других казённых мероприятий, поэтому не смог скрыть удивления.

— Да-да, — повторил Титан, — сто семнадцатая — это вам не петух начихал. Так что вперёд, мой юный друг!

Потом уже совсем человеческим голосом добавил:

— Не люблю изнасилований. Если злодей не пойман — это тебе глухарь. Пока найдёшь этого сластолюбца, ноги, сам понимаешь, до какого места стопчешь. А как найдёшь, тут сразу и нате вам — жертва уже заявление назад тянет и на милицию сердится. Дескать, ну что вы к человеку привязались, не так всё было, погорячилась я. Нашли моего обидчика — и спасибочки, и будет с вас. Дальше я уж сама с ним как-нибудь разберусь.

Я был солидарен с Титаном и даже мог бы добавить по этому поводу кое-что от себя. Только в другой раз. Сейчас — срочно к шефу.

В коридоре возле кабинета Николая Ивановича заметил девушку. Наверное, та самая. Сидит на стульчике, юбчонка коротковатая, а коленки ничего, круглые, не торчат острыми углами, капрон не рвут. Мне как раз именно такие нравятся. Можно какую-нибудь погрешность на мордашке простить, но коленки — чтобы обязательно круглые. Впрочем, к данному моменту и данной девушке мои рассуждения не относятся никак. Я весь в работе, даже сонливость пропала.

Николай Иванович при моём входе в кабинет отвлёкся от бумаги, которую читал, и перевернул её тыльной стороной кверху. Обычный, отработанный долгой практикой жест любого оперативного работника. Даже если там никаких секретов нет, всё равно лучше перевернуть, а уж если секреты имеются, тогда тем более. И никто из коллег не посчитает такое действие за недоверие к себе, и никому в голову не придёт начать канючить: ну-ка, ну-ка, покажи, чего это такое интересненькое ты там от меня прячешь.

— Вот, — сокрушённо начал он, — стоит на своём. Хочу, дескать, заявить в милицию о том, что меня изнасиловал этот урод. А кто этот урод — не знает. Я ей все неблагоприятные для неё же последствия такого шага разобъяснил уже раз семь, наверное. И что огласка неизбежно возникнет, как ни таи. Жалеть-то не все бросятся. Обязательно найдётся кто-нибудь, кто скажет, сама, мол, виновата: вон юбчонка-то какая, заходи без стука, кому вздумается. Парни липнуть начнут: а чё, кому-то можно, а нам нельзя? Ну и так далее…

Николай Иванович перевёл дух и кивнул на стул — садись.

— Так что готовься, Алексей. Сейчас пока следователь прокуратуры прикатит да все свои формальности выполнит, этого до обеда хватит. А с обеда, если мы с ним вместе её на путь истинный не наставим, тебе предстоит ловля на «живца».

И шеф приступил к введению меня в курс дела:

— Потерпевшей двадцать четыре года, зовут Галиной. Одинокая. Живёт в доме молодожёнов на улице Металлургов. Это который около пятнадцатой школы, знаешь, поди?

Конечно, я знал. В означенном доме молодожёны, безусловно, наличествовали, но отнюдь не преобладали. Замысел городских властей был по-своему хорош: создали крепкую ячейку социалистического общества, над изготовлением ребёнка активно трудитесь, а то уже и заимели оного? — стало быть вот вам ключи от благоустроенного жилья. То, что жильё это мало чем отличается от общаги, на радостях никого не беспокоило. Всё-таки кухня, душ и отхожее место не на целый этаж, а всего для каких-то шести или восьми семей. Только вот по какой-то иронии судьбы наполнился этот дом в значительной степени не счастливыми молодожёнами, а совсем даже наоборот — разведёнками с детьми да матерями-одиночками. Как туда затесалась наша Галина, трудно даже предположить, да и не до того сейчас.

Дальнейшая история выглядела так. Дело было вчера вечером. Насильник подкараулил жертву около восьмой фэзэухи (в переводе на обычный язык — профессионально-техническое училище), когда там все учёбы уже закончились, под угрозой ножа увлёк глубоко в кусты и там совершил своё гнусное дело. Телесных повреждений нет, не сопротивлялась, боялась ножа, бельё не порвано, только одежда испачкана. Не кричала, на помощь не звала, боялась, опять-таки. После всего этого дела злодей проводил её до дома, дорогой всё выспросил: где живёт, с кем, где работает и всё такое, а она, как дура, всё ему по-честному рассказала. Волю, говорит, начисто потеряла, не понимала, что делает. Но вот имя своё настоящее почему-то утаила, Катей назвалась.

Про себя обидчик говорил, что зовут Петром, что полюбил её и жениться готов, что давно приглядывал за ней, да всё не решался подойти. В любви-то признался, но всю дорогу держал её крепко за руку, чтоб не сбежала да на помощь звать не вздумала. Сказал, что придёт следующим вечером проведать. Деньги предлагал.

— И что, взяла? — неожиданно для себя поинтересовался я.

— Так у него с собой и не было. Вот и пообещал назавтра принести.

В это время раздался стук в дверь, и следом без паузы в кабинет просочился следователь Утягин. Именно просочился, потому как дверь приоткрыл только на треть, хотя ничто не мешало распахнуть её настежь, и стал тихонько пролезать в образовавшуюся щель. Невзирая на отчётливо демонстрируемую Николаем Ивановичем досаду, Утягин (Вот ведь фамилию бог дал!) затарахтел:

— Что, Николай Иванович, прокурорские не подтянулись ещё? Вечно их ждать приходится. Так я могу от девицы-то и заявление принять. Свободный я сейчас. А если что, так и допросить в качестве потерпевшей. Потом напишем, что по поручению следователя прокуратуры, так мол и так…

Я с удивлением смотрел на происходящее. И когда этот хмырь успел пронюхать про изнасилование? Не иначе в дежурке случайно что-то подслушал. И вот уже тут как тут.

Фамилия у следователя и вправду не дворянская. Правда, злые языки утверждают, что он даже и не Утягин, а Сутягин. Это он специально фамилию сменил, чтобы не так позорно было. И те же языки утверждают, что до своего изменения фамилия ему ещё больше подходила).

Про особое влечение Утягина ко всем происшествиям подобного рода в райотделе знали все. Надо было видеть его в такие минуты: глаза горят нездоровым блеском, а в уголке рта даже капелька слюны блестит. Прямо-таки не в себе человек становится. Вот и сегодня весь его внешний вид говорит, что он уже пришёл в боевое состояние и готов выпытывать у заявительницы всякие подробности деликатного свойства. Ему бы в прокуратуре работать, куда эти дела по подследственности относятся, да только, как говорится, бодливой корове бог рогов не дал. А так в обычной обстановке следователь вроде и ничего, свои кражи, грабежи да телесные повреждения расследует исправно. Правда, говорят, что и там у него к женщинам повышенное внимание, особенно к потерпевшим и подозреваемым. И будто бы добивается он от них даже какой-никакой благосклонности. Да уж, с такой-то внешностью где ещё на женское внимание рассчитывать? Не красавец, прямо сказать. Шишковатую башку украшает несимметричная плешь, нос и один глаз на сторону смотрят. Сам кривой, как вопросительный знак. Про таких в народе говорят: ничего, что грудь впалая, зато спина колесом. В общем, не повезло мужику с обличием. Вот и старается казённый ресурс использовать.

Николай Иванович, ничего не говоря, со всем своим ярко выраженным недоумением посмотрел на соискателя чужой работы. Я знал, что после такого взгляда начальника розыска люди обычно хорошо понимают всю беспочвенность своих притязаний и стараются тихонько исчезнуть с глаз долой. Но только не Утягин. Этот товарищ и не думал ретироваться. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, умудряясь демонстрировать одновременно и покорное подобострастие, и какое-то отчаянное нахальство.

Дядя Коля, видимо, тоже понял, что без слов тут всё равно не обойтись. Обманчиво душевным голосом он как бы в раздумье начал:

— Допросить, говоришь? Заняться, говоришь, нечем? Спасибо, конечно, только это не у тебя ли сроки по арестантскому делу горят, а в бумагах конь не валялся? Не за тебя ли с твоего шефа сегодня на совещании стружку снимали?

Вот от этих слов следователь забеспокоился. Видно было, что аргументы в своё оправдание ищет, а заодно боится, что будоражащая кровь шабашка уплывает из рук. Но сказать ничего не успел, поскольку Николай Иванович продолжил:

— Так что уж лучше ступай по своим делам, пока я Рябинину не позвонил. Он, наверное, не остыл ещё после совещания и твою прыть по достоинству оценит.

После таких слов настаивать на своей помощи Утягин не решился и тихонько отбыл, не солоно хлебавши.

— А что за совещание? — поинтересовался я.

— Да не было никакого совещания. — ухмыльнулся дядя Коля. — Это я так. Но попал, как видишь. Чтобы у следака да не было проблем со сроками, ни в жисть не поверю. А теперь давай ближе к телу, как говорил Ги де Мопассан.

Эта дурацкая присказка про Мопассана в последнее время активно встраивалась к месту и не к месту в наши разговоры, но в данном случае проявилась уж очень двусмысленно. Мы оба почувствовали неловкость от этого и постарались дезавуировать её активной проработкой дальнейших действий по установлению злодея.

* * *

От заявления в милицию Галина не отказалась даже после общения с Варфоломеем Леонтьевичем, старшим прокурорским следователем. Это было гарантированным подтверждением твёрдости её намерений. Варфоломей Леонтьевич, человек уже достаточно преклонного возраста (по крайней мере на мой взгляд), за бесконечным числом расследованных дел подобного свойства давно уже утратил иллюзии о необходимости деликатного метода ведения допроса. Как правило, это оказывалось полным шоком для потерпевших, а иногда и поводом отказаться от заявления. Дамы в процессе допроса и необходимости отвечать на такие вопросы, которые и с сокровенной подружкой не решились бы обсуждать, начинали понимать происшедшее в совершенно новом свете. Не каждой оказывалось под силу следовать этим путём дальше.

Тем не менее в такой тактике следователя были свои резоны. Проделикатничай на данном этапе, не задай коробящий жертву вопрос, пожалей её — и, глядишь, упустишь какую-то важную деталь, которая в последующем принесёт тебе кучу хлопот, а то и дело развалит. Извиняло, пожалуй, Варфоломея Леонтьевича некоторым образом то, что беседу он вёл настолько равнодушным тоном и любую информацию воспринимал настолько без удивления, что можно было представить, что перед тобой и не человек вовсе, и от этого делалось немного легче.

Как бы то ни было, твёрдость позиции потерпевшей даже вызвала у нас некоторое уважение, несмотря на стопроцентный глухарь, который она дарила нам. Такие немотивированные на первый взгляд преступления перспектив к раскрытию практически не имеют. Идентифицировать человека по ДНК ещё не научились (это я уже понял из текущей жизни), болтать про такие подвиги злодей не будет, тема не та. А если он у жертвы ничего не взял, чтобы потом реализовать, так и вообще труба. Тем не менее делать что-то надо.

План первоочередных действий возник такой. Вечером устроить засаду в комнате потерпевшей на случай, если вдруг этот идиот и действительно явится в гости, как обещал. Мы все: и дядя Коля, и я, и привлечённый для этой работы Санька Барыкин, прекрасно понимали, что это, конечно, чушь собачья. Никто никуда не придёт и приходить не собирался. Врал он всё. И врал только для того, чтобы жертва, очухавшись, не побежала сразу в милицию. Сбить её с толку старался, что это и не изнасилование вовсе, а пролог долгих и чистых отношений. Ну, начались не очень комфортно, что тут скажешь, зато впереди — беспредельное счастье. Вдруг сработает?

Придя в себя после допроса прокурорским следователем, Галина и сама вполне здраво рассуждала, что ждать обещанного визита не приходится. Только вот засада всё равно была неизбежна. Представляете, мы не отреагируем, а этот крендель возьмёт, да и придёт. И что тогда?

Вот поэтому мы с Санькой провели этот вечер, отпиваясь чаем в микроскопических апартаментах Галины. Проникнуть на место удалось без соседских глаз и ничем не нашуметь, пробираясь среди многочисленного полезного барахла, не вместившегося в комнаты жильцов. Особо делать было нечего. Комната на четвёртом этаже без балкона, через окно не зайдут. Так что сиди, отдыхай, жди посещения обычным образом, через дверь, или что хозяйку вызовут через соседей. Оставалось только следить, чтобы наши тени не падали на шторы окна.

Галина поначалу бучилась, была вся как сердитый ёжик, но потом, когда поняла, что вести с ней разговоры о происшедшем милиционеры не будут, оттаяла. Мы пили чай, вполголоса (чтобы не услышали соседи) болтали о пустяках, а всё, что надо, нам было известно и так из протокола допроса, скрупулёзно оформленного следователем. Я же в конце концов и вовсе закимарил на диванчике, возложив всю ответственность за бдения на Саньку. И никакие происшествия мой сон не потревожили.

На следующий день нам предстояло изменить тактику. Было решено: пусть Галина вечерком пройдётся по тому маршруту, где её изловил злоумышленник, прогуляется около своего дома и вообще всячески побудет на виду. Нашей задачей было незаметно сопровождать Галину и задержать злодея, буде таковой объявится. В напарники я опять подтянул Барыкина.

Уже в конце дня меня как бы случайно выловил в коридоре Утягин.

— Ну что, ну как вы там? Не поймали никого? –начал он, и было сразу понятно, о каком происшествии идёт речь. Но я притворился:

— Кого никого?

— Ну как же? — удивился Утягин. — По изнасилованию по этому. А оно вообще было? Или девке понравилось, и она теперь вот ищет своего кавалера, чтобы это… ну… сам понимаешь…

И гнусный Утягин произвёл известный всем мужикам на свете жест, похлопав ладонью одной руки по кулаку другой. Сто чертей! Так, кажется, говорил ещё не появившийся, наверное, советский кино-Д’Артаньян. Ну как может мужик дойти до такого состояния? Он и не спал сегодня, наверное, моделировал небось картинки всякие. Вон, до сих пор отойти не может. Мне стало противно.

— Дурак ты, Утягин, и не лечишься.

И я отодвинул страдальца со своего пути. Вдогонку послышалось что-то невнятное, но я не стал обращать на это внимания.

Глава 3

Уважаемые товарищи потомки…

Если кто считает, что сыщик каждый день погружён в погони и перестрелки, так и нет, как говорят у нас в Одессе. Да-да, именно у нас, в нашей огромной и могучей стране, где первому, кто скажет, что Одесса-мама — это зарубежный город, без лишних слов отшлифуют физиономию.

Однако, продолжим про каждодневную работу сыщика. Бумаги, совещания, на которых главная оценка твоей работы — это в основном «мало и плохо», беготня из конца в конец города, чтобы выловить кого-то, кто в конечном счёте окажется совсем не полезен для тебя, и т.д. и т.п. — вот что в значительной степени наполняет его рабочий день. Волка, как известно, ноги кормят. Но это и про нас, сыщиков. Не случайно порой словечко «набегал» оказывается синонимом вполне приличного слова «раскрыл». Хорошо ещё, что не обязали пока сотрудников милиции платить за проезд в общественном транспорте, хватает удостоверения на случай возникновения контролёров. А то жить бы оказалось не на что.

Вот и сейчас мне требуется срочно набрать всяких справок и объяснений, чтобы разрешить несколько текущих материалов, выбрось которые в урну с самого начала, и ничего плохого не случилось бы. Но «полнота учёта происшествий» — это неусыпная и трогательная забота нашей любимой прокуратуры. Не запиши какую-нибудь хрень в КУП (Книга учёта происшествий), и ты уже нарушитель социалистической законности со всякими неприятными последствиями такого позорного клейма.

Про КУП между своими периодически проскакивает одна незатейливая байка. То подзабудется, то снова возродится.

В очередной раз это происходит сегодня утром. Под завязку своей смены публику в дежурке развлекает Толя Якуничев. А что? Дежурство позади, чрезмерных тумаков не получено, впереди — заслуженный отдых до следующей смены. Материалы розданы исполнителям, которые ещё не успели разойтись по своим делам. Можно и похохмить маленько.

— На прошлом дежурстве дело было, — вещает Толя неспешно. — В конце дня. БАМ как раз домой собрался.

БАМом у нас прозвали новоиспечённого начальника райотдела. Думаю, понятно, почему. Но мне кажется, не только аббревиатура его ФИО легла в основу этого звонкого прозвища, а ещё и его неуёмная энергия. Он, похоже, знал о своем прозвании, но не обижался. По крайней мере, виду не показывал. Да и на что обижаться, если целый Магомаев поёт на всю страну: «Слышишь, время гудит — БАМ!». Правда, в песне совсем про другой БАМ, но разве это имеет значение в нашем случае?

— Зашёл он в дежурку полистать материалы, что за день накопились, да фитиля вставить на всякий случай. — продолжает Якуничев. — А у меня семейник в дежурке сидит, не в камере, просто на стульчике. Да вы все его знаете, фамилия ещё такая говорящая — Бедовый. Опять бабе фингалов нарисовал, вот и привезли. Ну что, отпускать нельзя — того и гляди рукоприкладство продолжит, а в камеру вроде как не за что. Сами понимаете, дело частного обвинения. Супружница одумается, с утра заявление прибежит забирать, а ко мне сразу вопросы — на каком основании человека в темнице держишь? А оно мне надо?

Толя исторгает из своего могучего организма кубометр вонючего дыма и хитро смотрит на присутствующих, затем продолжает.

— Этому бы мазурику тихонько сидеть, может и пронесло бы. Так нет ведь, дёрнуло высказаться, забубнил чего-то, да ещё с матерком. А БАМ-то не в духе оказался по каким-то своим причинам, уж не знаю по каким. Материал на этого Бедового быстренько посмотрел, отписал участковому и мне — «в КУП и в камеру». А сам быстренько так на выход.

Ну, мне-то всё понятно: материал зарегистрировать, а дебошира в камеру, хотя бы по мелкому хулиганству. Только Бедовый тут забеспокоился, очень ему услышанное не понравилось. Стал выяснять, в какой это такой куб его посадят и надолго ли. БАМ на эти его вопросы никак не отреагировал. Так он нам с помощником всю ночь досаждал, орал из камеры:

— Начальник, правов таких не имеешь, чтобы честных людей в куб сажать!

Наутро-то его отпустили, так он меньше, чем через час, ещё пересменка не закончилась, уже снова здесь был. С женой и со всеми её синяками, хоть и припудренными. И как успел, живёт-то на Социалке (улица Социалистическая), не ближний путь! Жена благодарит, чуть не в пояс помдежу кланяется и ведёт такие речи, что муж, мол, одумался, прощения попросил и даже готов добровольно записаться в ЛТП[1]. Только, ради бога, в этот, как его, куб, что ли, не сажайте. В камере ночку провёл, и будет с него.

Похожая байка про КУП и камеру существует, пожалуй, столько, сколько существует сама книга учета происшествий. Но всегда находятся смельчаки, рискнувшие присвоить её перворождение себе. Вот теперь и Толя Якуничев не погнушался этим делом. Народ вежливо смеётся (тоже, небось, слышали раньше) и постепенно рассасывается. А я думаю, может эти супруги Бедовые тоже гости из будущего и знают, что куб, в который можно посадить человека, больше всего похож на кессон.

Эту историю я вспоминал, шагая на улицу Энгельса. Требовалось исполнить отдельное поручение Бабаевского следователя по некоему делу, находящемуся у того в производстве. Вопрос пустяковый, мог бы и участковый исполнить, но в поручении было написано: «установить личность и местонахождение, а также допросить в качестве свидетеля», и секретарь на этапе предварительной сортировки почты решила, что здесь работа для уголовного розыска. Это и определило дальнейшую судьбу бумаги.

Я шёл по улице Металлургов, и Ленин, ещё издали заприметив моё приближение, приветственно тянул ко мне свою могучую длань. В годы моего будущего существования рассмотреть Ильича с этого ракурса станет невозможно. Его заслонит памятник в центре небольшого уютного сквера. Памятник этот, призванный олицетворять преемственность поколений, а заодно и воспеть славу металлургам, вызвал в своё время массу противоречивых оценок, но постепенно прижился и врос в окружающую действительность. Это как с почтовыми марками. Марка с изъяном со временем становится самой ценной. Почему бы и памятнику не пройти такой же путь?

Однако вспомнил я сейчас про него отнюдь не из-за ностальгии. А вот почему: десять лет назад, в шестьдесят седьмом году на его месте была заложена капсула с обращением комсомольцев к своим счастливым соратникам в будущее, а именно в две тысячи семнадцатый год.

М-да… история — тётка ехидная. Особенно если кто-то пытается прозреть будущее.

Когда через пятьдесят лет зачитают послание, вернее, его музейную копию, на этом месте уже будет стоять упомянутый памятник, навсегда похоронивший под собой капсулу с оригиналом текста, и — никакого коммунизма в помине. Скорей даже наоборот. И весьма знаменательным окажется то, что ни один представитель молодёжи, которому адресовалось это историческое послание, будет не в состоянии правильно расшифровать аббревиатуру ВЛКСМ. Вот так-то!

Я прошёл сквериком в сторону Ильича, мысленно помахал ему рукой, мимолётно озаботившись, а почему это вождь весь свой порыв устремил на запад? Ответа на свой вопрос я не нашёл и отправился дальше. Вот тоже интересно: расположенный по другую сторону площади Металлургов парк Ленинского комсомола окаймляют две улицы: Карла Маркса и Энгельса. В будущие времена улице Энгельса вполне местно-патриотично присвоят имя Ивана Милютина, бывшего городским головой в конце девятнадцатого — начале двадцатого века, а улицу Карла Маркса оставят как есть. В чём тут тайный замысел? Или, может, просто руки не дошли?

Какая фигня всё-таки лезет порой в голову. Надо думать о раскрытии изнасилования и других глухарей, которых у тебя навалом, или вот хотя бы о том, как ты будешь выполнять отдельное поручение из Бабаева, а не фантазировать про мировых революционеров. Это я таким образом вернул себя в рабочее состояние. И правильно, потому как уже пришёл к нужному дому.

Какие благодатные всё-таки времена! У всех людей прописка — привязка к месту, то есть. Одного звонка в адресное бюро достаточно, чтобы даже по неполным данным установить адрес проживания. В подъезде на первом этаже табличка с фамилиями всех проживающих и номерами квартир. И никто не бузит по поводу разглашения его персональных данных, да и до термина такого ещё не додумались, слава богу. Мне вообще кажется, что проблема сохранности персональных данных возникла только тогда, когда вышел закон об их защите.

В подъезде между вторым и третьим этажом на подоконнике — минибар. Подоконник хороший, широкий, через окно свежий бриз слегка шевелит уголки газеты — стекла-то нет. На газете всё необходимое: килька в банке, четвертинка чёрного, стакан со следами пальцев и губ последней сотни пользователей. В стакане жидкость чернильного цвета и, наконец, главное украшение «стола» — «бомба», бутылка, похожая на кеглю, сквозь тёмно-зелёное стекло которой содержимого практически не видно. В общем, скромное достоинство роскоши, как говорится. У прилавка два джентльмена средних лет и средней же степени усталости. Я решаю их пока не гонять. На обратном пути, если что.

На мой звонок из-за двери раздаётся старческий голос:

— Вот щас уже милиция приедет! Недолго вам тут осталось!

Я докладываю старику, что милиция уже здесь, но он не слушает.

— А то ружьё вот возьму да как пальну!

Ружьё — это серьёзно. Бывает, в таких случаях и стреляют, когда подъездные алкаши совсем уж страх потеряют. Поэтому демонстрирую удостоверение перед дверным глазком на вытянутой руке, благоразумно сместившись в сторону. После паузы из-за двери сварливо интересуются:

— А пьянчуг прогнал?

Я оборачиваюсь к подъездному окну. Джентльмены оказались с понятием, даже газетку с собой захватили. Оставили на подоконнике только абстракцию из томатно-килечных разводов.

— Прогнал! — кричу старику.

Тогда дверь тихонько приоткрывается, и в образовавшуюся щель выглядывает голова с серебристым венчиком пушистых волос. Голова обследует подъездное пространство и поворачивается в мою сторону.

— Паразиты! То им стакан, то ножик, то хлеба дай, то луку зелёного, то табуретку вынеси. Совсем совесть потеряли! На улице благодать. Идите вон в парк к фонтану, да там и пейте. Паразиты…

Спорная рекомендация, прямо сказать. Здесь, стало быть, нельзя, а там можно? Не преминую сообщить об этом старику. Он смотрит на меня с недоумением, потом заявляет:

— Ну если в парк нельзя, пусть тогда в соседний подъезд идут.

М-да, что тут скажешь? Ничего и не говорю. Поздно мне его перевоспитывать. Спрашиваю только:

— Отец, а у тебя ружьё есть?

Старик отрицательно качает головой.

— А телефон милицию вызвать?

Тоже нету.

— Это я уж не знал, как от них и обороняться. Через каждую минуту — дзинь! Дай то! Дзинь! Дай это! Вот вы-то тут хорошо приспели, гражданин начальник.

Ишь ты, гражданин начальник! Из сидельцев, что ли? Но старик тут же развеивает мои подозрения.

— Вот скажу я вам «товарищ», а вы мне сразу: тамбовский волк тебе товарищ. А я телевизор смотрю, порядки знаю[2].

Интересный оказался старик, правда, с завихрениями типа этого, про тамбовского волка. Но свидетелем оказался добросовестным и готов был наговорить мне ещё кучу всяких историй, только записывай. Только не на того попал. К огорчению допрашиваемого я записал исключительно то, что касалось обозначенного в поручении дела. Обо всём остальном я лучше отдельный рапорт оформлю. Иначе вместо благодарности мой коллега из Бабаевского РОВД будет проклинать меня, долго отсекая потом лишнее из этого уголовного дела. Потому как любой следователь вам скажет, что больше — это не значит лучше.

* * *

— Слушай-ка! Отгадай загадку. Ну отгадай…

Санька Барыкин уже раз пять с небольшими паузами приставал ко мне с этой дурацкой просьбой. Я не реагировал и вообще всячески демонстрировал, что нам сейчас должно быть не до загадок. Мы шли вдвоём по полутёмной улице Мира от восьмого училища к уже известному дому молодожёнов. Третий раз. Впереди нас виднелась фигурка одинокой девушки. Она двигалась тем же курсом. Периодически она оглядывалась на нас и продолжала движение. Это была Галина.

— Так вот. — продолжил Санька, напрочь игнорируя мою индифферентность. — Ты пилот двухместного открытого самолёта. На пассажирском сидении — Её Величество Королева Англии. Внезапным порывом ветра её выбрасывает из самолёта. Твои действия?

Дружок посмотрел на меня хитро и приготовился торжествовать. Эх, Санька, Санька, нашёл кому загадки загадывать. Знал бы ты, сколько мне лет. Эти загадки давно уже не загадки для меня. А эта — всего лишь маленький тест на здравый смысл и минимизацию избыточных действий. И я скучным голосом без раздумий заговорил:

— Выравниваю самолёт после утраты груза и продолжаю полёт.

Друг расстроился.

— А я только сегодня в московской газете это вычитал, знакомые подкинули. У нас в Череповце таких и нету. Признавайся, откуда знаешь? Другие-то всякую фигню придумывают навроде как поднырнуть на вираже или парашют ей вдогонку сбросить.

Ответить я не успел. Фигурка впереди нас переложила сумочку в другую руку. Условный знак — внимание. Мы напряглись. Поблизости никого не видно. Но, может быть, это только нам не видно? А ей? Надо сократить дистанцию. Мы слегка приблизились и остановились в готовности ринуться вперёд. Опять переложила сумочку — отбой тревоги. И снова поменяла руки. А это что за сигнал? Мы так не договаривались.

Пока мы скрипели мозгами в тщетной надежде расшифровать телодвижения приманки, девушка пошла нам навстречу.

— Вот что, ребята, — решительно заявила она, приблизившись — мне это всё надоело. Два вечера топчемся тут по микрорайону. Да и вы как хвостики мотаетесь за мной. Думаете, не заметно?

Ай, да молодчина! Она открыто сказала то, что мы изначально понимали и сами, но не могли об этом сказать. Как же! Потерпевшая должна видеть, что мы делаем всё возможное и невозможное для поимки преступника. На самом деле это были те самые неоправданные действия вроде поимки выпавшей из самолёта королевы. Бесперспективные и только кажущиеся нужными.

Если представить, что злодей и в самом деле решил выследить свою прежнюю жертву, так он будет трижды осторожен и внимателен и расколет нас раньше, чем мы его обнаружим. Мы же топаем в достаточной близости от приманки, чтобы иметь возможность отреагировать. Иначе всё наше сопровождение и вовсе теряет смысл.

— Пойдёмте лучше ко мне. Я вас чаем напою. Напоследок. — предложила Галина и двинулась к дому теперь уже рядом с нами.

Хорошая девчонка, подумал я и тут же поймал себя на мысли, что она, пожалуй, постарше меня нынешнего будет. Вот тебе и девчонка! За время нашего общения она немного привыкла к нам и общалась вполне нормально. А мы за чаем придумывали для неё всякие примеры с опасными ситуациями и как из них лучше всего выбираться без вредных для себя последствий. Галина слушала и задумчиво кивала головой, как мне показалось, исключительно из вежливости. Только в самом конце нашего неожиданного и, прямо так скажем, запоздалого инструктажа она посмотрела на нас внимательно и спросила, как бы через силу:

— Ребята, а вы ведь никому…

Она не договорила, но всё было понятно и без слов. Мы как могли серьёзно и совершенно искренне замотали головами, чтобы у Галины даже мельчайших сомнений на этот счёт не возникло.

Расстались после чаепития мы совсем уже друзьями, понимая, однако, что желания встретиться с нами в дальнейшем у неё не будет. Кому приятно, что про тебя знают такое, что и самой доверенной подруге ещё подумаешь, надо ли рассказывать. А нас унесёт прочь от этого события поток свежих происшествий. Завтра я засяду писать план мероприятий по раскрытию данного преступления. Нафантазирую кучу версий и всяких дел, полезных, если честно, только для бумаги и проверяющих, которые будут читать всё это и оставлять косые резолюции с нагоняями и рекомендациями проверить на причастность такого-то, привлекаемого к ответственности за аналогичное преступление. И все будут понимать, что раскрытие, если оно состоится, будет происходить совершенно иначе и отнюдь не в соответствии с измаранной бумагой.

Глава 4

Ты куда, в баню?

Работа работой, но личную жизнь никто не отменял. Приближался день, когда у одной студентки пединститута какой-то негодяй стырит пальто. Студентка придёт в милицию за помощью. А как же? — Пальто у всех советских студенток имеется только в одном экземпляре и стоит столько, что новое так вот сразу и не купишь. А если вдруг и деньги есть, родители, например, подкинули, так вполне может оказаться, что нужного товара в магазине может не оказаться (Во как завернул!).

Так вот, девушка придёт в милицию, и ей необычайно повезёт. Она сразу встретит хорошего человека и блестящего сыщика, который всей душой проникнется её несчастьем. В процессе сложнейшего розыска преступника между ними проскочит искорка, которая разгорится (как там в революционной газете?) в пламя. Да, в пламя большой и всепоглощающей любви. А там в положенное время — и марш Мендельсона, необходимые торжества во Дворце Культуры Строителей, по выходным исполняющем роль Дворца бракосочетаний за неимением настоящего заведения для таких дел, а дальше… Впереди целая жизнь, в общем.

Пальто, правда, мы так и не найдём, как и злоумышленника. но разве в этом дело? Когда встречаются два любящих сердца, о каком-то пальто даже говорить неприлично.

В минуты подобных размышлений так хотелось бы поговорить с каким-нибудь своим в доску человеком, который знает меня, как облупленного, и всю мою жизнь тоже, со всеми её ужасными временны́ми кульбитами. Да только кому такое расскажешь? Хоть с зеркалом разговаривай.

Рискуя заработать шизофрению, я представил себе некоего оппонента, знающего ровно столько, сколько знаю я сам. Для убедительности игры даже имя ему дал — Алекс.

Алекс сразу же покрутил пальцем у виска (у моего, конечно, своего-то нет) и загорячился:

— Воронцов, ты дурак! У тебя уникальная возможность прожить совсем новую жизнь. Совсем, слышишь, с-о-в-с-е-м! Новые люди, новые жёны, новые приключения! А ты… Ну, не хочешь спасать мир, не надо. Спаси хотя бы себя! Разве не было в твоей жизни ничего такого, чего бы ты не хотел изменить? Все люди мечтают о такой удаче. Вспомни хотя бы тот Новогодний праздник. Это когда вы с Ниной ещё вдрызг разругались. Ты ведь всерьёз тогда собирался к Наташе перебраться, ну, к той, с конопушками, да пороху не хватило. Потом жалел сколько времени. А тут такая возможность!

Вот ведь какой гад, этот Алекс! Куда забрался! На самое больное давит! А что я могу ему возразить? Мой оппонент между тем развивал атаку.

— Ты же знаешь будущее! Такой козырь грех не использовать. А ты что? Раскрыл пару преступлений — и всё? Хочешь второй раз прожить свою жизнь? Это же скучно! Да знаю я, что ты мне скажешь. Ты прожил достойно. Пусть так. Респект и уважуха! Но ведь были же у тебя и ситуации, о которых хочется забыть, а ещё лучше, чтобы их не было вовсе. Ведь даже наедине сам с собой краснеешь иной раз, когда нечто подобное случайно в башку заберётся. Напомнить? Ты и их готов переживать снова?

Ишь ты, рассердился я на своего альтер эго, совсем распоясался! И быстренько прикрикнул на него, кажется, даже вслух:

— Цыц!

Хорошо хоть никто не видит меня в данный момент. Надо что-то возразить этому Алексу спокойно и аргументировано. Иначе он ещё, пожалуй, победит меня. И я начал:

— А того не хочешь понять, что всё не так просто? Вот представь, — внушал я ему, — два годя назад ты внезапно утратил всё. Тут даже перечислять не имеет смысла, что именно. Всё — это и есть ВСЁ. Ты просто потерял целый мир. После всего имевшегося благополучия спишь теперь в общаге на продавленном матрасе со следами жизнедеятельности предыдущих пользователей, постоянно ищешь свой многострадальный утюг, потому что его кто-то в очередной раз бескорыстно позаимствовал. Но и это не главное. Главное то, что ни одной родной души ни в пространстве, ни во времени. Тебе даже поговорить по душам не с кем, потому что первый же, кому ты откроешься, из самых лучших побуждений закатает тебя в дурку. И даже будет приходить с передачками, участливо заглядывать в глаза, пытаясь понять, ты как, уже, или всё ещё того? И вот ты, чтобы не сойти с ума, стараешься убедить себя, что всё идёт нормально. Даже в какой-то мере тебе это удаётся.

Я прислушался к своим внутренним ощущениям. Алекс молчал. Но только я собрался продолжить, как он вдруг выдал. И это был удар насмерть.

— Ни одной родной души, говоришь? А родители?

Мне даже показалось, что Алекс ехидненько хохотнул. Поймал меня, гад, и возразить мне было нечего. Как-то слишком быстро я привык к тому, что старики, слава богу, живы и не слишком часто навещал их. Да и они сами не требовали от меня частых приездов. Радовались, конечно, но всегда говорили:

— У тебя, сынок, поди работы много. Так ты смотри, отдохни лишний раз, не части́ с поездками-то. А мы тут сами управимся, если что. Есть силы-то пока.

А я, дурак, позволял им убедить себя, что всё так и есть, хотя в будущем на собственной шкуре имел возможность испытать, как больно ранит невнимание детей.

— Да я же не об этом — сурово пресёк я опасную тему. — Хотя ты тут прав, как ни досадно мне это признавать. Обещаю: к старикам съезжу при первой возможности. И давай с этим закончим. Я сейчас про Нину, про спутницу мою верную на всю жизнь. Кстати, размолвки наши — не твоего ума дело. Будешь ещё с этим делом встревать — получишь как следует. Я тебя придумал, я тебя и распридумаю до нуля. Понял? А теперь слушай дальше.

Я сделал паузу и выглянул из своей комнаты в коридор. В общежитии стояла тишина. Ну и ладно. Продолжим.

— Надо, чтобы всё по-новому, по-другому было, говоришь? Ладно, Нина ничего не знает, проживёт какую-то другую жизнь. Допустим. Я очень не хочу этого, но допустим. А скажи мне: как тогда наши дети, наши смешные пацаны, из которых выросли настоящие люди, и у них тоже свои дети? С этим как быть? Это тебе убийство не напоминает? Скажешь, будут какие-то другие дети? Но мне-то нужны мои!

Не знаю, куда бы зашла наша с моим внутренним провокатором дискуссия, если бы не стук в дверь. Я не успел ещё никак отреагировать, как в образовавшуюся щель просунулась кудлатая голова.

— Алекс…

Я даже вздрогнул. Это к кому же он обращается?

— Алексей… Александр? Вот беда! Никак не могу запомнить, как тебя зовут.

Это был сосед по этажу, восхитительный побирушка, но в целом человек вполне безобидный. Он умудрялся жить, не обрастая бытовыми мелочами, потому как вполне успешно находил всё, что нужно, в нашем общежитском коммунизме. Звали его, кажется, Василий. Вот и сейчас он начал сходу:

— Александр, Санёк, дорогой ты мой, тут такое дело. Ты мне свой портфель на пару деньков одолжи. Очень уж он у тебя ёмкий. А с меня пиво с получки. Две бутылки. Зуб даю.

Ага, так я тебе и поверил! Ты хоть челюсть давай, только бутылочное пиво в наше время ни с получки, ни с аванса не купишь. Разве только если на дебаркадер сгонять, когда там теплоходы затовариваются. Если повезёт, можно с ресторанной наценкой, то есть по сорок копеек, отхватить несколько бутылочек.

— Опять за картошкой собрался?

Так уже было однажды. Мой приличный портфельчик, чистый и аккуратный, этот изверг нагрузил картошкой навалом, без всяких мешков и пакетов, чем привёл его в удручающее состояние, а меня — в глубокий траур.

На мой вопрос, предполагающий безоговорочное отрицание, Василий с искренностью святого праведника ответил:

— Ага. К старикам в деревню еду, а с авоськой в автобусе неудобно. Люди ругаются. Пачкается картоха-то. А у тебя портфель хороший, ёмкий. И выглядит, как у большого начальника.

Что тут скажешь? Объяснения бесполезны. Он даже не поймёт, что я ему буду втолковывать, возьмись я за это неблагодарное дело.

— Послушай, Васисуалий… э-э-э… Виссарион, никак не могу запомнить твоё имя…

Это ему мелкая месть за Алекса и мой нечаянный испуг.

— Не дам. Во-первых, я уже говорил тебе, что портфель не для картошки. Во-вторых, он мне и самому нужен. Я в баню собираюсь.

Василий почесал репу.

— Ну да, в баню… оно конечно. А то давай так, — он внезапно вдохновился, — ты мне портфель, а я тебе авоську. В баню-то и с авоськой сходить можно. А мне, вишь, в автобусе ехать…

Мне захотелось его прибить. Василий чутко уловил изменение моего настроения и быстренько испарился. А заодно я обнаружил, что испарился из моей головы и Алекс со своими провокационными рассуждениями. И то хорошо.

А про баню я вовсе не придумал. У меня отсыпной после дежурства, а у Саньки Барыкина дневная смена. Так что вечер наш, и Саня обещал приобщить меня к этой странной процедуре омовения своих чресел при большом скоплении голых мужиков.

Баню-то я любил. Только в общественном заведении подобного рода был, пожалуй, последний раз ещё на армейской службе. Последние лет двадцать своей будущей жизни я предпочту принимать разнообразные банные процедуры, сопряжённые с неспешной чайной церемонией, у себя на даче. Это вам не какая-то дурацкая сауна, а настоящая парилка с настоящей каменкой и печкой на дровах. Веники разные: берёзовые, дубовые, можжевеловые. Самовар шумит на столе в предбаннике. Рядом варенье, травки всякие для заварки. Лепота, одним словом.

М-да, надо скорей выбираться из этой ностальгии. Нечего опять себе душу бередить. Вспомни-ка лучше про другую баню, сказал я себе. И вспомнил.

Дело было в восьмидесятых. Я приехал в гости в город Ровеньки Луганской области. Эта область ещё некоторое время Ворошиловградской называлась. Родственники были дальние, но приняли меня, как сына. Я наслаждался новыми впечатлениями, видом белых аккуратных хаток с обязательными садами на улице вездесущего Карла Маркса, обилием товаров и продуктов в магазинах, приходил в восторг от красивых как-то по-особенному украинских девушек, попадавшихся навстречу во время моих путешествий по городу.

С любопытством и даже некоторым недоверием (разве такое может быть?) я глазел на бутылки с разнообразными пивными наклейками на витринах магазинов, а когда продавщица ещё сказала, что вот это пиво брать не надо, потому что оно кислое, мне показалось, что здесь люди к коммунизму значительно ближе, чем мы в своей Вологодской области. У нас такое было бы просто невозможно, а категория кислого пива не существовала в принципе. Пиво, если оно есть в продаже, кислым быть не имеет права. Наша продавщица могла сказать только одно, да и то в отношении разливного напитка: «Мужики, пиво разбавить не успела, поэтому буду недоливать».

А за обедом и прилагавшимися в нему обязательными двумястами граммами не очень крепкого самогона дядя Витя рассказывал про своё житьё-бытье в чужом краю, ставшем ему родным. Он был наш, Вологодский, освобождавший Украину во время войны, нашедший там свою любовь, да так и оставшийся в тех местах. Он и говорил уже на мягком суржике, как и все коренные жители.

— А пойдём-ка, Лёшка, сегодня в баню. — предложил он мне однажды. — Попаримся, как следует. Я уже и веничком запасся, настоящим, дубовым. Жаль вот берёзового достать не удалось…

А мне в новинку было дубовым похлестаться, поэтому я дядькиного сожаления не разделил и быстренько согласился. Но что я увидел…

Огромный зал оказался заполнен белесым туманом, в котором смутно передвигались размытые тени. И было достаточно прохладно, по крайней мере, для бани. В центре зала неясно определялась какая-то гора или куча чего-то шевелящегося. Звуки в этом тумане и хаосе искажались и обманывали слух так, что ничего понять было нельзя. Я несколько растерялся, куда идти, что делать, где парилка в конце концов? Дядька понял моё замешательство и направил к этой самой куче. И я, наконец, рассмотрел, что это такое.

В центре зала находилась ступенчатая пирамида с усечённой верхушкой и высотой около двух метров, может чуток поменьше. Сидящие на её ступеньках мужики, кто пониже, кто повыше, неистово хлестали себя вениками. Самые выносливые оккупировали верхнюю площадку. Пробрался и я на вершину. Здесь было действительно жарко и даже очень. Я помахал веником. Мокрый пар обжигал, но никакого кайфа я от такой процедуры не получил. Не скрою, может быть с непривычки. Уже многие годы спустя, попав как-то в турецкий хамам, я сидел, окутанный горячим паром, обильно потел и вспоминал ту украинскую баню. И посетил меня тогда невесть откуда взявшийся вопрос: уж не родственники ли турки и украинцы?

А в тот банный поход с дядькой я не скрывал своего разочарования, в связи с чем он, слегка обиженный за свою украинскую баню и принявший по этой причине сверхнормативную порцию самограя долго доказывал мне, что это и есть самый настоящий русский пар. Его, дескать, здесь все так и называют. Ну и ладно раз так, успокоился я, а заодно подумал, да потом и вслух сказал:

— На родину бы тебе, дядя Витя, к нам на Вологодчину. И с родными бы повидался, и каким бывает настоящий русский пар с берёзовым веничком вспомнил.

— А что, — загорелся хмельной дядя Витя, — и приеду!

Но не приехал, не сложилось.

Вечером за мной заглянул Санька, и мы отправились в баню. Я с достоинством нёс свой избавленный от картофельной напасти портфель, так похожий на принадлежность большого начальника, куда легко поместилось и Санькино, и моё барахлишко.

— Пойдём пешком, — предложил друг, — а то автобуса ещё неизвестно сколько ждать придётся, да и влезем ли.

Я легко согласился. Всё равно от Советского проспекта до бани на своих двоих шлёпать.

К названию бани номер один Горкомхоза, что на улице Энгельса, вполне обоснованно можно было бы приписать дополнение — «Люкс». Я думаю, что многие клиенты этого дворца общественного омовения согласились бы с такой постановкой вопроса. Смотрите сами — там имелись не только привычные отделения: женское и мужское, но ещё и действующий буфет, правда, без спиртного, и даже парикмахерская, притулившаяся к мужской половине заведения. Такой «роскоши» не было больше ни в какой бане города.

На полдороге Санька вдруг хлопнул себя ладонью по обширному лбу.

— Что такое? — живо заинтересовался я. — Не выключил дома утюг? Чайник с плиты не снял? Забыл жулика отпустить?

Друг укоризненно посмотрел на меня.

— Хорош изгаляться. Не смешно. Я вот что подумал: а сегодня не курсантский ли день?

Да, это был правильный повод постучать по башке. Раз в неделю баню закрывали для гражданской публики, и ребятня, оказавшаяся на улице, имела возможность с восторгом глазеть, как по Советскому проспекту, мешая движению транспорта, двигаются длинные зелёные гусеницы военных колонн. Это курсанты нашего училища, ещё совсем недавно ставшего высшим, направлялись в эту обитель чистоты, чтобы смыть с себя последствия тягот и лишений военной службы.

Мы оглянулись по сторонам в крайнем нежелании увидеть колонны марширующих курсантов, но к вящему удовлетворению таковых не обнаружили. Только это ещё ничего не значило. Придётся всё-таки дойти до места и убедиться воочию.

Пришли. Убедились. Успокоились — обычный день, без всяких военных. Купили билеты по семнадцать копеек на брата и заняли очередь. Санька с опытным видом завсегдатая заявил:

— Часок придётся посидеть.

А я с грустью спросил у себя: ну вот ты пользовался до сих пор общежитским душем, без всяких бань — дешево и сердито, как у нас говорят. И чего тебе не хватало? Попариться? Так ещё неизвестно, что сегодня из этого выйдет. Веников-то на кассе нет, а выходящие краснорожие мужики с полотенцами на шеях бережно тащат свои веничные охвостья домой, чтобы ещё и на следующий раз хватило. Но Санёк в ответ на мои опасения совершенно легкомысленно махнул рукой, дескать, не бэ, найдём чего-нибудь.

Очередь двигалась медленно. Санька то и дело бегал «зубнуть», что на его каком-то тарабарском языке означало — покурить. А я пас очередь, чтобы никто не протиснулся «только спросить», и делал свои маленькие открытия. Например, некоторые послебанные мужики пили лимонад около буфета с таким зверским видом, что было понятно — им по ошибке налили явно чего-то другого. Надо будет ОБХСС-никам маякнуть. Следующим вопросом, меня занявшим, стал такой: почему одни дядьки идут в парикмахерскую до, а другие — после бани? Некоторое время я безуспешно бился над загадкой. Ведь, казалось бы, идти подстригаться после бани, это значит обречь себя на определённые неудобства. Волосы за шиворотом, как минимум, обеспечены.

Эта тайна на время осталась неразрешённой, поскольку заветная дверь открылась, и вышел значительный гражданин, сообщивший в окружающее пространство, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Пар хороший, на всех хватит.

Как будто не мыться ходил, а выполнял почётную миссию по изучению свойств банного пара. Следом выглянула благообразная старушка во всём белом, правда, слегка потемневшем от влаги, и показала выразительный указательный палец — один может зайти. Санька быстро занырнул в дверь, но почти тут же выглянул и поманил меня — заходи.

— Мы в один шкафчик. Мамаша разрешила.

Неписанные банные традиции покрепче любых других будут. Всех старушек из обслуги надо называть — мамаша. Это Саня погружал меня в священные традиции банного процесса.

— Скажешь: мамаша, тридцать первый, пожалуйста.

Старушка с огромной связкой ключей подойдёт, быстро оценит, какой ты: ещё нет или уже да, и сообразно этому закроет или откроет твой шкафчик.

Зайдёшь в парилку, не смыв по небрежности мыла, тебя тут же отматерят. Или так скажут, что покажется — лучше бы отматерили. Попрёшься туда же, когда дверь стоит открытая — тебя… в общем, понятно — то же самое. Часовые из числа добровольцев всегда находятся на стрёме поблизости. Бдят. Обязательно скажут примерно так:

— Не видишь, парилку сушим. После вас, засранцев этаких, мыть пришлось. Вот высушим, прогреем, сами сходим…

Что интересно, в течение всего дня всегда находятся активисты, которые будут добровольно мести, мыть пол и полок, сушить и вообще всячески приводить парилку в порядок. Это, понятно, в первую очередь, для себя. А остальные будут их слушаться. А как же иначе? Раз взялся за это дело — значит право имеет.

Продолжим про банное самоуправление. Притащил какую-нибудь стекляшку, зеркало, например, побрить чтобы распаренную бороду — отматерят. Брейся вслепую, что ж ты, свою рожу не знаешь? И правильно ведь. Кругом камень, и пол, и скамейки — всё каменное. Стекло разбить в два счёта можно. А людям потом ноги резать?

— А самое главное правило, — продолжал поучать меня Санька, — в бане все равны.

Я посмотрел на мужиков, только что закончивших уборку парилки, и теперь выразительно стоявших на страже, и скептически хмыкнул. Эту присказку я слышал миллион раз, и вот теперь воочию убедился, что это не так. Возникшая мизансцена у входа в парилку свидетельствовала: одни устанавливают правила, другие их исполняют. Саня проследил за моим взглядом и всё понял, а потому несколько сконфузился.

— Ну-у, это не считается. Сейчас одни убирают, потом другие будут.

Только я твёрдо знал: подчинившийся один раз подчинится и в следующий. Так бывает почти без исключений. Но с Санькой спорить не стал. Тем более, что он заслужил поощрение — раздобыл где-то два бывших веника с остатками уцелевших листиков, поколдовал немного над этим букетом и соорудил небольшой веничек, вполне похожий на настоящий. Так что живём, братцы! На штурм парилки, ура!

Глава 5

Первое свидание

Сегодня есть повод надеть свежую рубашку. Во-первых — понедельник. Во-вторых… О, это во-вторых и есть на самом деле во-первых! По моим прикидкам, пальто у Нины уже украли, и сегодня она придёт заявлять о краже. И дальше по сценарию, который я уже миллион раз прокрутил в своей голове, буквальным образом измозолив весь свой мозг. Её встречает блестящий сыщик Воронцов… ну и так далее.

Иногда я спрашивал себя, а почему бы тебе не встретить Нину раньше и не предупредить, чтобы поберегла своё имущество. И пусть ваша любовь стартует с этой позиции. Да и пальто целее будет. Всё равно ведь ты его не найдёшь.

Я боюсь так поступить. А вдруг не сложится? Вдруг события пойдут по иному сценарию. И что тогда?

Вообще-то сегодня мне бы надо быть на поддежурстве, но это большой риск. Уедешь куда-нибудь на происшествие, а твою Нину отправят к какому-то другому сотруднику. Бр-р-р, не хочу так. Может быть, у неё на судьбе написано — сегодня влюбиться в того, кто будет принимать у неё заявление? Так что я заблаговременно подменился и работу себе на вторую половину дня придумал кабинетную. Всё равно у любого сыщика бумажных долгов хоть отбавляй. А следующим днём наоборот, побегаем побольше. Однако, в кабинетном сидении тоже существовала своя опасность — начальство, а то и свои же братья — сыщики могут зафрахтовать на какую-нибудь внезапно подвернувшуюся шабашку — всё равно, дескать, штаны протираешь. Только на этот случай у меня уже была готова отмазка — люди вызваны, не могу отлучиться.

Дежурного тоже предупредил, что с моей территории придут заявлять кражу пальто, так пусть первым делом ко мне направит, не торопится опергруппу собирать. Только работалось с бумагами как-то плохо. Смысл прочитанного ускользал, а того, что написал только что сам — и тем более. В конце концов я убрал бумаги в сейф и предался размышлениям. Интересно, я в этот раз найду пальто или нет? В первый-то раз я его не очень уж и искал, не до того было.

Время тянулось еле-еле, но и оно уже приблизилось к шестнадцати часам. Пора бы уже… Надо в дежурке уточнить. Моему вопросу дежурный Толя Якуничев сильно удивился:

— А что, следователь тебе ничего не сказал?

Получалось, что да, девушка была. Дежурный собирался в соответствии с договорённостью направить её ко мне в кабинет, но в дежурке как раз отирался Утягин. Нет, он не дежурит, просто так чего-то заходил. Он и вызвался побеседовать с девушкой, всё равно пока Воронцова нет, сказал. Отлучился, дескать, Воронцов, за сигаретами побежал. А как придёт, так он ему сам всё и расскажет.

— Но ты же ведь вроде не куришь, — запоздало спохватился дежурный. — Какие сигареты? Да ладно. Не журись. Подумаешь, делов-то. Да, ещё, Утягин пообещал, что глухаря не будет. А по мне, так это самое то. Да и тебе не хуже.

Тут Толя посмотрел на меня и осёкся. Видимо, выглядел я в этот момент очень выразительно.

Мою Нину — к этому облезлому упырю? К этому сластолюбивому маньяку? Я вихрем долетел до нужного кабинета и рывком открыл дверь. Девушка сидела на стуле в достаточно напряженной позе, а Утягин уже выкатился из-за стола на своём кресле так, что оказался как раз напротив неё. Их колени почти соприкасались. В руке следователя виднелся платок, которым он как раз в это время вытирал рот. На столе ни ручки, ни листа бумаги.

Да, не так я представлял себе нашу первую встречу с Ниной. Надо бы девчонку не напугать, промелькнуло в голове. И вовремя, потому как я почувствовал, что сами по себе сжались кулаки и желваки забугрились на скулах.

Утягин отпрянул от Нины, как застигнутый на месте преступления вор, и от неожиданности ляпнул полное недело:

— Что, уже сбегал за сигаретами?

Забыл от испуга, что кому врал. Я протянул руку и ледяным голосом потребовал:

— Заявление и объяснение сюда! И побыстрей!

— Так мы ещё… так сказать… предварительное знакомство… — проблеял Утягин одышливо.

Ни в каком соподчинении друг с другом мы не находились, а следователь и вообще лицо процессуально независимое. Так что Утягин вполне мог сейчас послать меня лесом, и никто не знает, как бы стали развиваться дальнейшие события. Но не послал. А увиденного мне было достаточно для правильных выводов. Я подошёл поближе.

— Девушка…

Чёрт возьми, я чуть не назвал её Ниной.

— Девушка, прошу пройти со мной. Этот товарищ пригласил вас по ошибке. Это не его дело.

Нина посмотрела на следователя — так ли всё, но тот предпочёл не заметить её вопросительного взгляда, тогда она встала и пошла на выход из кабинета. Утягин молча сопел, переживая облом. На меня он посмотреть не решился. Чует кошка, чьё мясо съела. Хотя, тут же мысленно поправил я себя, никакая это не кошка. Это самый настоящий козёл, и съесть он ничего ещё пока не успел.

Я привёл Нину в свой кабинет. Сразу же захотелось запереть дверь изнутри, чтобы никто не мешал, да вот хотя бы тот самый Утягин, вздумай он запоздало требовать разбирательства, а почему это я так поступил. Только по нашим неписанным правилам, если сыщик заперся у себя в кабинете, значит сто пудов, что он там занимается каким-нибудь неделом. А если ещё и с девушкой, тогда и вообще туши свет! Да и как оценит такое действие сама Нина? И так уже достаточно странностей произошло. Милиционеры выясняют между собой какие-то отношения, и никого ещё пока не заинтересовало украденное у неё пальто.

Тогда я просто вознёс мысленную молитву всем, кто сейчас мог помешать мне: богам, начальству, товарищам по ремеслу и случайным посетителям: забудьте про моё существование хотя бы на ближайший час. А вам за это… Я задумался на секунду, чего же я им за это, потом вспомнил соседа по общежитию и закончил так: две бутылки пива с получки. Зуб даю.

Мне хотелось рассматривать Нину во все глаза, таращиться на неё, тискать в объятиях, схватить в охапку и закружить по кабинету, а приходилось сидеть и писать всякую чепуху, только изредка поглядывая на девушку. Наконец, необходимые бумаги были оформлены, и я отважился посмотреть на неё открыто, глаза в глаза. Что я хотел прочитать в них? Признание в любви? Конечно, хотел. Но микроскопические остатки здравого смысла на дне моего взбудораженного сознания шептали: ты что, совсем ку-ку? С какой стати? Она видит тебя впервые в жизни и всего лишь в течение получаса.

Думаю, что дальше я вёл себя, как дурак. Наверное, пытался понравиться, острил, как мог, какие-то шутки рассказывал. Не помню. В голове остались только отдельные рваные картинки из происходящего. Тот самый здравый смысл временами пробовал вернуть меня в реальность: ты что, у девчонки пальто украли. Может, ей на улицу выйти не в чем? А перед ней шут какой-то сидит. Я соглашался: ага, только не мешай, и снова продолжал своё безобразие.

— А вы пальто найдёте?

Заданный вопрос с трудом дошёл до меня.

— Что?

— Я спрашиваю, вы пальто моё найдёте?

— Конечно найдём! А не найдём, так новое купим. (Господи, что я несу?)

— Как это купите? Мне моё надо.

Пришлось выкручиваться. Шутка, дескать, такая. Особая, милицейская, свидетельствует, что сотрудник не сомневается в успехе, потому что милиция вещи потерпевшим не покупает, потому что… В общем, я запутался окончательно и в конце концов замолчал.

Нина решила, что моё выступление закончилось и, не таясь, посмотрела на свои часики. Жест более, чем понятный — ей пора. Делать нечего — надо девчонку отпускать. Но я взял с неё слово, что завтра она придёт после учёбы для проведения следственных действий (какие, к чёрту, следственные действия?) именно к инспектору уголовного розыска Воронцову Алексею и ни к кому другому.

— К Алексею. — ещё раз для верности повторил я.

На выходе из кабинета я не удержался и завладел её рукой, приговаривая при этом: до свидания, всего хорошего, счастливого пути, до завтра, и соображая, чего бы ещё такое сморозить, чтобы не отпускать из своих рук её маленькую ладошку с такой знакомой родинкой между большим и указательным пальцем.

Высвобождая свою руку, Нина, наконец, улыбнулась:

— Вы такой смешной, Алексей, как будто и не инспектор уголовного розыска. А в том, в другом кабинете я вас немножко даже испугалась.

— Ура! — возопил я мысленно, напрочь игнорируя вторую часть её фразы. — Это здорово, что смешной!

Я прошёл вместе с Ниной до выходя из райотдела, отчаянно тормозя себя, чтобы не начать напрашиваться проводить её. Всё-таки для первого вечера, да ещё в милиции — это перебор. Что она обо мне подумает?

Заглянул в дежурку и успокоил Якуничева, что материал у меня. Регистрировать сегодня не будем, там не всё ясно пока ещё, то ли кража, то ли нет. Это было, конечно, неправильно. И ориентировку не дать, сразу вопросы пойдут, а по какому факту, а какой номер регистрации? Но как только я представлял, что завтра по данному факту возбудят уголовное дело, и его теперь уже на вполне законных основаниях получит следователь Утягин, мне становилось не по себе. А то, что Утягин сделает всё, чтобы получить это уголовное дело в своё производство, я не сомневался.

Путь к себе у меня лежал мимо его кабинета. Я ещё не дошёл до него, как Утягин вывернулся из-за двери и загородил мне проход. Чёрт возьми, караулил он меня, что ли? Делать на работе больше нечего? По всему было похоже, что наш герой уже оправился от потрясения и жаждал сатисфакции.

— Хреновый ты сыщик, Воронцов. — начал он, ухмыляясь. — Настоящий сыщик от глухарей избавиться старается, а ты на себя натягиваешь. Я ведь только помочь хотел. Со следователя за нераскрытые преступления шкуру не спускают.

Знаем мы, чего ты на самом деле хотел. Я молча ждал продолжения. И Утягин продолжил:

— А может и никакого глухаря не было бы. Не таких уламывали. А эта сразу видно, девка податливая. Я бы её того… И следователь совершил недвусмысленный жест руками, тот самый, что и несколько дней назад.

Про мою Нину такое? И тогда я не сдержался. Нельзя сказать, что это была пощёчина, вполне оправданная в данном случае. Это была оплеуха. Хорошая деревенская оплеуха с заявкой как минимум на фингал под глазом. Пока голова следователя дребезжала между моей ладонью и косяком, я уже пожалел о содеянном. Погорячился, пожалуй. Ведь как посмотреть? Можно и так, что ничего такого, заслуживающего наказания действием, Утягин и не совершил. И тогда я не защитник оскорблённой чести (фу, какой пафос!), пусть и не своей, а просто грубиян и забияка. Да ещё можно и в ответку получить.

Я приготовился ждать, но на ответку у Утягина не хватило пороху. Вместо этого он прикрыл ладонями свои бедные уши и тоненько запричитал:

— Ну всё, Воронцов, тебе кранты! Вылетишь теперь отсюда, как пробка из затычки!

Пробка из затычки — это что-то новенькое! Видимо, от знакомства с косяком у моего оппонента наступило временное обрушение когнитивных связей. А Утягин продолжал в том же духе:

— Это тебе недаром пройдёт! Все видели, как ты меня! Вот ты, ты видел?

Я проследил за взглядом следователя и увидел в конце пустынного коридора Женьку Митрофанова, сыщика и моего лучшего другана. Да, неудачный свидетель для Утягина подвернулся. Женька стоял с обалдевшим видом, но услышав обращение в свой адрес, подошёл вплотную к мученику и внятно произнёс:

— Заруби себе на носу: меня здесь нет. Это тебе кажется от помутнения рассудка. И Воронцова нет. Верно ведь, Воронцов?

От неожиданности я согласно кивнул. И пока следак с обалдевшим видом переваривал услышанное, Джексон мягко, но настырно увлёк меня прочь, от греха подальше, так сказать. За поворотом коридора он освободил меня от своего дружеского, но плотного захвата и протянул свою пятерню:

— Не спрашиваю за что, но уважаю. Молоток! Эта харя давно кирпича просила, да смельчаков не находилось. Так что держись. Я с тобой! Потом расскажешь.

И Джексон умчался по своим делам. А я отправился по своим, теребя в голове известное изречение о том, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.

Остаток рабочего дня я провёл в планах о том, как бы мне половчее заняться раскрытием кражи, чтобы чаще встречаться с Ниной, да ещё при этом заявить о себе самым благоприятным образом. Воспоминания о тех самых событиях в жизни номер один, которые я старательно пытался реанимировать, выглядели какими-то смутными и помогали мне мало. Да я уже и сам понял, что всё идёт не совсем так (или даже совсем не так), как в первой версии моего бытия вне зависимости от моих хотений. В прошлый раз, насколько я помнил, мы с Утягиным не конфликтовали, хотя симпатий к нему я и тогда не испытывал. И сейчас в душе у меня не было никакого ощущения, что я повторяю прежнюю версию своей жизни. Только в данный момент мне это было неважно. Весь мой мир заполнила девушка, которую я ждал очень давно, кажется, целую жизнь, и наконец, дождался.

Меня и в самом деле никто не тревожил, не иначе, как моя горячая молитва попала по адресу, и две бутылки пива в качестве приза, да ещё обещанный зуб заинтересовали богов. Но о раскрытии кражи думалось, прямо скажем, плоховато. Вместо этого в воображении сначала смутно замаячил, а потом и явственно оформился какой-то документ. Я присмотрелся внутренним зрением — «Талон для новобрачных». Он обещал Нине и Алексею несметные богатства, недоступные простым смертным: кольца, костюм, свадебное платье и даже одеяло, правда, за свои денежки. Это видение сразу же вызвало и другое — Салон для новобрачных, то есть магазин на площади Металлургов, где эти несметные сокровища можно было приобрести.

В магазин я зайти не успел. Послышался скрип двери, и в кабинет собственной персоной заявился друг мой закадычный Санька Барыкин. Наверное, оружие пришёл сдавать, да и заглянул по пути. Я с досадой вышел из своих грёз. Не говоря ни слова, Санька сделал выразительный кивок головой — давай выйдем.

— Что, опять в баню? — испугался я. — Не пойду. Ты сначала веник найди настоящий. А то, будь я женат, меня бы из дома выгнали после той бани. Следы от твоего голика, который ты назвал веником, до сих пор у меня на спине. А они, между прочим, очень уж на длинные царапки смахивают.

Санька проигнорировал мой пассаж и снова махнул головой — на выход.

— Да в чём дело-то? Давай выкладывай! — рассердился я. — Что ты мне тут пантомиму изображаешь. Тоже мне, Леонид Енгибаров[3]!

Это я ловко про Енгибарова-то вспомнил. Сам не ожидал.

Санька не выдержал.

— Что ты мне тут со своим Енгибаровым? Не понимаешь, что выйти надо, поговорить?

— А здесь что не так? — удивился я. — Видишь, никого нет. Проходи, садись, говори.

— Нет, пойдём выйдем. — упрямился Санька.

И тогда я догадался.

— А-а, ты товарища майора из розетки боишься?

По моим представлениям этот анекдот про майора КГБ, сидящего на прослушке, был известен всем приличным людям, но Санька и тут проявил свою некомпетентность. Он чуть не плюнул на пол и заявил:

— Лёха, я тебя сегодня отказываюсь понимать. Несёшь какую-то ахинею, взгляд придурковатый… слегка. — тут же поправился он. — У тебя всё нормально?

— Не-а! –тут же весело ответил я другу, чем окончательно загнал его в прострацию.

После некоторого молчания он просительно заявил:

— Может всё-таки выйдем, поговорим?

Мне стало немного стыдно. Что я, в самом деле? Наверное, у Саньки есть причина вести себя так.

— Всё — всё, сдаюсь, Санёк, извини. Был неправ. Искуплю. Две бутылки пива с получки. Зуб даю.

Что я сегодня с этим пивом, в самом деле?

Товарищ мой сразу успокоился.

— Тогда собирайся. Да может и по домам заодно?

А что, можно и по домам, пока никто не зацепил на помощь страждущему товарищу. А когда мы вышли на улицу, Сашок попросил:

— Лёха, я про товарища майора не понял. Просвети…

И я просветил друга. Саня отсмеялся с удовольствием, потом посерьёзнел и заявил:

— Всё правильно, стало быть!

— Что именно? — удивился я.

— Что я тебя на улицу вытащил. Слушай, тут такое дело…

Глава 6

И снова Барыкин

Мы отошли от конторы (на милицейском сленге — РОВД) уже достаточно далеко, а мой весьма решительный в обыденности товарищ всё никак не начинал разговор.

— Сань, давай быстрее, — с неудовольствием сказал я. А сам уже прокручивал возможные ситуации, которые могли произойти с Саней. От самого легкого — стряслось что-то на его участке и ему требуется моя помощь, до самого тяжелого — Барыкин опять пошел по пути Казановы и супруга выставила его из дома. Теперь Саньке негде жить, и он хочет, чтобы я взял его в свою комнату в общежитие. Нет, против надёжного своего соратника я ничего не имел, но и большого желания заводить в своих «хоромах» соседа тоже не было. А если он ещё и храпит да грязные носки где попало раскидывает, тогда и вообще туши свет. Меня-то от таких вольностей (это я про носки) жизнь давно уже отучила. Кстати, вопрос, кто отучил: жизнь или Нина? Или это одно и то же? А Саньку всё равно придется брать, куда же я денусь?

Что-то я забрёл в своих догадках совсем не туда. Как может его Людмила выгнать, если у них всего две недели назад сын родился, и мы всем милицейским колхозом по рублю собирали. Кстати, я сам и собирал по поручению руководства, потому что считаюсь, вроде бы, другом семьи. Помнится, ещё задолго до роддома Саня и Люда спорили, как им назвать малыша. С именем для девчонки определились, что будет Танька, а с мальчишеским вышла заминка. Я посоветовал назвать Даниилом, им понравилось. И что теперь получается? Стало быть, Санька сам ушёл? Да я ему тогда…

Но действительность оказалась куда чудесатее.

— Леха, тут у меня такое дело… — принялся объяснять Санька, но отчего-то сбился. Не докурив первую сигарету, полез за новой.

— С Людмилой поругался? — строго, как подобает правильному другу-коммунисту, спросил я.

— Нет, все хор, — отмахнулся Саня. Помявшись, спросил— А ты смеяться не будешь?

— Саня, ты толком скажи, — прошипел я, теряя терпение. — У меня фантазия закончилась, что там у него такого таинственного стряслось, а он тут ломается, как не знаю кто.

Набравшись храбрости, старший лейтенант милиции выпалил:

— В общем, моя Людка хочет, чтобы мы нашего Даньку крестили.

Я с некоторым удивлением посмотрел на друга. Едва не ляпнул — мол, если Людмила хочет крестить младенца, так в чем проблемы? Пошли в храм, да и все дела. Я даже крестным отцом готов стать. Нет, не готов. Был я им однажды, едва не умер, пока дождался окончания крещения.

Потом спохватился, что на дворе у нас не две тысячи какой-то год, и даже не девяносто первый, а всего лишь семьдесят седьмой. Если семья Барыкиных явится в храм Воскресения Христова, окрестит ребенка, то завтра же об этом станет известно руководству нашего райотдела. Хорошо, что Санька, в отличие от меня, не член партии, иначе его точно бы исключили, а изгнание из рядов КПСС почти стопроцентно означает увольнение из органов внутренних дел. Беспартийного из милиции не выгонят, но вони поднимется много. И станет наш Александр сотрудником недостаточно благонадёжным. Так-то пускай и работает, но при рассмотрении всяких приятных плюшек от поощрения до выдвижения куда-нибудь вверх всё ему припомнится. Как в том старом анекдоте, то ли он шубу украл, то ли у него украли, но председателем колхоза назначать всё равно нельзя.

Мне в свое прошло-будущее время было полегче. Когда родился первый мальчишка, потом второй, крещением занималась моя теща. А я, член КПСС, вроде бы, как и не при делах. У Барыкина жива только мать, она где-то в Кирилловском районе живет. А у Люды? И чего это Барыкин с таким подозрением на меня смотрит? Может, считает, что я начну говорить о религии, как опиуме для народа? Плохо он меня знает. Или напротив, знает хорошо, и в той жизни я именно таким дураком и был? Но вслух спросил:

— А родители Людмилы не хотят этим заняться?

— Смеешься? — фыркнул Санька. — Людкины родители — убежденные атеисты. У нее дедушка делегатом третьего съезда комсомола был, Ленина живьем видел, а ты говоришь — родители займутся. Да и живут они далеко, в Казахстане. Они у нее до сих пор меня не хотят принимать. Дескать — женятся и выходят замуж один раз, а коли два, то это уже распутство.

В рассуждениях друга просматривался некий изъян. Это как раз его благоверная пошла на второй круг, а Санька запятнал свой паспорт впервые. Поэтому, казалось бы, и гнев свой родители Людмилы должны направить на дочку, а не на вполне приличного зятя. Ведь не разженя какой-нибудь с хвостом из алиментов. Но оснований не доверять Санькиным рассуждениям у меня не было.

Я вспомнил, что Людмила родилась в Алма-Ате, училась в тамошнем вузе, но умудрилась влюбиться в солдатика из Череповца, а после его службы рванула следом за будущим мужем. Тем самым, который когда-то, застав неверную супругу с любовником, подбил Сашке глаз. Но с другой стороны — а кто бы не подбил? Санька тогда еще легко отделался. В Череповце Людмила «забила» на высшее образование и пошла учиться на вагоновожатую. На работе она на хорошем счету и, вроде бы, у нее очередь на квартиру подходит. Может, пока девка в декрете сидит, очередь-то и подойдет? Но коли начальство узнает о том, что работница крестила детей, неприятностей не оберёшься. Не знаю, какое отношение в трамвайном парке, входящем в структуру металлургического завода, к религии, но вряд ли оно лучше, нежели в милиции. Значит, Людмиле тоже не стоит «светиться» с крестинами. А то, не дай бог, очередь на квартиру отнесут куда-нибудь на конец. Пусть, мол, сначала подкуётся малость в идеологическом аспекте.

И что Барыкин-то хочет? Чтобы я принял удар на себя?

Я оказался почти прав.

— Лешка, у тебя же родители далеко живут? Может, выяснишь у них, что и как?

Я кивнул, слегка растерянно. Мои родители религиозностью не отличались, даже икон в нашем доме не было. Но оголтелыми атеистами тоже не были. Старший брат отца, прошедший всю войну, говорил как-то, что «в окопах под огнем неверующих не бывает». Надо сказать, что это был единственный раз, когда дядька вспоминал о войне, а в остальное время он попросту посылал подальше. Я бы назвал своих родителей агностиками. Советское воспитание, помноженное на советское же образование, наслоившееся на крестьянские традиции.

— Сань, обещать не могу, но узнаю, — пообещал я, слегка успокоившись.

Пожалуй, Барыкин не требует от меня ничего, что противоречило бы моральному кодексу строителя коммунизма, а узнать у родителей — почему бы нет?

А друг мой словно камень со своей души сбросил. Он расправил плечи и даже как будто выше стал. Только что каблуками не щёлкнул. Но голову на манер царских офицеров из кино склонил, чопорно заявив при этом:

— Благодарю, Алексей!

А пока я офигевал над такой его выходкой, он тут же вернулся в себя привычного и уже в обычной своей манере произнёс:

— Я, честно говоря, маленько мандражил, как ты на мою просьбу отреагируешь. Всё-таки не каждый готов подписаться на такой шаг. Спасибо тебе.

Тут же он сорвался с места и со словами: побегу, Люську обрадую, умчался в сгущающиеся сумерки.

Я хотел было крикнуть вдогонку, что ведь ещё ничего не решено, но понял, что уже поздно, да и незачем. Видимо, у них там нешуточные баталии по поводу крестин бушевали, раз он так резво ускакал успокоить благоверную. Я ещё немного постоял, переваривая происшедшее, потом двинулся в сторону своей общаги. По крайней мере половину дороги мы с Саней могли бы пройти вместе — было по пути, да ведь это же он сам и предложил — по домам, но вот поди ж ты, на радостях бросил своего друга ковылять в одиночестве.

Всю следующую неделю можно было бы назвать обычной: беготня, писанина, совещания, нагоняи. А ещё задержания, разочарования — не того поймали, привычные игры в доброго и злого полицейского (я — традиционно добрый), и ещё очень много всего разного. Я всё ждал развития событий после своего рукоприкладства. Должен же был этот гад Утягин каким-нибудь образом отомстить мне личной разборкой, кляузой начальству, или что ещё более вероятно — обращением в партком. Я даже несколько раз заговаривал по каким-то совершеннейшим пустякам с секретарём нашей первички Петром Николаевичем Лактионом — всё было абсолютно тихо. Конечно, я не верил, что наша стычка тем и закончилась, но и форсировать события какими-то своими действиями не считал нужным.

Так что неделю и действительно можно было назвать обычной, если бы не две яркие особенности. Первая ознаменовалась приходом нового заместителя прокурора района. Вторая — моей старательной работой по раскрытию кражи пальто, которая требовала неукоснительного участия потерпевшей во всех розыскных мероприятиях, затеянных мною. Надо ли говорить, зачем я это делал или сами догадаетесь?

Но сначала про заместителя прокурора. Новый блюститель социалистической законности был молод и энергичен, и в силу этого, вероятно, расценивал своё высокое назначение, как аванс, который следовало надлежащим образом отработать. Мы ещё не запомнили, как его звать, а дядя Коля уже собрал нас на внеочередное совещание. Он терпеливо дождался, пока мы закончим скрипеть дряхлыми стульями и успокоимся, и, будучи не чуждым любви к литературе, начал своё выступление с классики:

— Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет прокурор.

Почти Гоголевское изречение радости нам не доставило. Это только далёкие от правосудия люди полагают, что милиция, прокуратура и суд — это одна шайка-лейка, творящая по сговору всякие тёмные делишки, лишь бы честного человека в тюрьму упрятать. Рука руку моет, а ворон ворону глаз не выклюет, и дальше в том же духе. Расхожая ошибка. На самом деле милиция любит прокурора по большей части только в одном качестве — государственного обвинителя в судебном процессе. Во всём остальном предпочитает опасаться — на всякий случай. И правильно делает.

Николай Иванович между тем выложил на стол изрядную пачечку каких-то бумажек. Это оказались заполненные повестки. Насладившись нашим недоумением, шеф продолжил:

— Вот тут тридцать повесток нашим горожанам, которые за последний квартал обращались за медицинской помощью в связи с травмами, но у нас как травмированные не проходят. Сверку по поручению нашего нового куратора от прокуратуры проводил наш штаб.

— Предатели…

Кто-то решил не сдерживать эмоций. Шеф сурово оглядел присутствующих, автора реплики не вычислил, поэтому продолжил безадресно:

— Не торопись. Думаешь, лучше, если бы прокурорские сами такую сверку провели? Слухай дальше ж, как говорил дед Щукарь.

Что-то я засомневался, что дед Щукарь говорил нечто подобное, но перебивать дядю Колю не стал. Не время умничать. А тот продолжил:

— Теперь наша задача… ваша задача — разнести эти повестки адресатам, чтобы те явились в прокуратуру и дали правильные показания по поводу своей травмы.

Николай Иванович сделал особый упор на слове «правильные». И мы его поняли. ибо каждый из нас знал эту любимую забаву прокуратуры, чтобы держать милицию в тонусе, так сказать. Среди травмированных обязательно найдутся люди, которые пьяные разборки между корешками превратят в захватывающие истории о том, как стали жертвами ужасного нападения со стороны неизвестных преступников. И полетят из прокуратуры в милицию уголовные дела по хулиганкам и грабежам, причинению телесных повреждений, возбуждённые на основании подобных заявлений, сплошь все «глухие». А если ещё кто-нибудь скажет, что он обращался в милицию, но его там обидели, не выслушав, как следует, так это и вообще будет для прокуратуры вишенкой на торте.

Первым возмутился Титан.

— Ага, ловко прокурорские придумали! Чтобы мы сами себе на шею удавку надели, да сами же её и затянули.

И сыщики наперебой начали предлагать, что с этими повестками надо сделать. Когда была высказана последняя версия, связанная с туалетом, дядя Коля возвысил голос:

— Тихо, скородумы! Если бы всё было так просто, я бы вон Гришке Ивойлову повестки отдал, чтобы разнести.

Гришка был нашим универсальным бойцом. Лет сорока, неженатый и неустроенный толком в жизни, он об этом не горевал. Вся его жизнь за пределами работы была здесь, в милиции. Он постоянно отирался у дежурной части. Менялись сотрудники и начальники, менялись времена года, менялось законодательство, и только Гришка был неизменен. Он был бессменным понятым, он подсказывал несмелым посетителям, куда им обратиться, он с удовольствием ехал на вызов вместо второго сотрудника, вытащив из кармана замызганную красную повязку. Каждый новый дежурный брал на себя обязательство изжить этого невзрачного и, чего уж греха таить, неряшливого завсегдатая, но всегда так устраивалось, что Гришка доказывал собственную полезность и продолжал свои бдения.

А Николай Иванович продолжал:

— Смекаете, почему я именно вам поручаю это дело? Отвечаю: мне совершенно не надо, чтобы раскрываемость у нас за девять месяцев рухнула ниже АППГ[4]. Мне не надо, чтобы вы, высунув языки, бегали потом по раскрытию несуществующих преступлений, нафантазированных этими гражданами, а на нужную работу вас из-за этого не хватало. И мне тем более не надо, чтобы из прокуратуры по результатам этой проверки прилетело представление о нарушении вами соцзаконности и принятии к вам мер вплоть до увольнения из органов. Задача понятна?

Николай Иванович закончил свою тираду и перешёл на обычный разговорный язык.

— Разберите повестки по территориальности, распишитесь за каждую. Вот ведомость. И вперёд!

Пока шла толкотня с получением причитающихся бумаг и высказывались сожаления о том, что кому-то досталось больше других, Серёга Савин заявил:

— Повестки –то я вручу, но так, что ни один из вызываемых до прокуратуры не дойдёт.

Николай Иванович тут же не преминул отреагировать:

— Да, ещё! Если на кого-то поступит жалоба, что он отговаривал от посещения прокуратуры, пеняйте на себя. Вы же оперсостав, а не гришки ивойловы. Думайте маленько своими головушками. И имейте в виду, что новый товарищ заместитель прокурора очень уж боек. Может и сам кого-то из этого перечня вызвать. Для контроля и проверки вас на вшивость, так сказать. Так что опять же думайте, прежде чем глупость совершить.

Вот тут дядя Коля маленько зарапортовался. Думать надо не перед тем как совершить глупость, но ребята всё поняли правильно.

Мне досталось шесть повесток, побольше, чем у некоторых. Ничего удивительного, когда у тебя куча общежитий на зоне. На выходе из кабинета Женька Митрофанов наклонился к моему уху и сообщил:

— Я тут с ребятишками из района как-то беседовал, из того самого, где раньше товарищ прокурор работал. Смеются, спрашивают, ну как, мол, вы там, живы ещё? Я им — а что такого? Отвечают: да как он уехал, так весь оперсостав на вокзал ходил рельсы целовать, а начальник РОВД так даже пяткой перекрестился.

Про целование рельсов я за свою жизнь много историй наслушался. Часто те, про кого в них шла речь ни сном, ни духом не ведали, что им приписывается такое язычество. Но смысл этого действа передавался верно — неуёмная бескрайняя радость.

Женька в продолжение своего секрета сделал страшную физиономию и выдал:

— Так что у нас, коллега, впереди много удивительно интересного.

Я посоветовал ему сплюнуть три раза через левое плечо и отправился к себе, ещё не подозревая, что Женькин прогноз скоро начнёт сбываться, и вовсе даже не в связи с пресловутыми повестками. И ничего полезного мне не принесёт мое послезнание.

Возвращаясь в свой кабинет, я столкнулся с Утягиным. То есть не совсем, чтобы столкнулся. Он как раз выходил из кабинета начальника следствия, но при моём приближении быстро юркнул назад, а вышел снова, когда я уже миновал опасную для него зону.

— Тебя ещё не посадили? — донеслось мне вдогонку. Я не отреагировал.

Странный вопрос. Если он видит меня здесь, значит не посадили. Только что-то его голос слишком уж откровенно звенит злорадством. Не иначе какую-то пакость Утягин всё-таки затеял, и судя по всему, я скоро об этом узнаю.

Глава 7

«Запорожец» — тоже машина

«Тук-тук-тук!»

«Кто там?»

«Это я, почтальон Печкин, принёс повестку в прокуратуру».

Только я не почтальон Печкин, поэтому так поступать не буду. Не дождётесь, товарищ новый заместитель прокурора. Сначала мы зайдём к воспитателю общежития.

Казалось бы, странное дело: в общаге не дети живут, а повидавшие всякого разного мужики. Какой им воспитатель, особенно если следовать старой поговорке о том, что воспитывать надо, пока дитя поперёк лавки лежит? Здесь с этим уже поздновато, вроде как. Но воспитатели в каждом общежитии были. Правда, я про себя называл их комиссарами. Светлана Николаевна была как раз из комиссаров. Гражданский опер почти что. Она всё знала, всё видела, всё помнила, но милицию по пустякам не беспокоила, управлялась сама, и весьма неплохо. И контингент свой держала в руках крепко.

Слово «контингент» мне сильно не нравилось, но что поделаешь? В таком месте, как общежитие, может проживать только контингент. Слово «общежитие» мне тоже не нравилось. К нему, слову этому, конечно, все давно привыкли и перестали замечать его странную сущность, но вдумайтесь — «общее» — «житие». Чем-то неправильным, противоестественным попахивает от этого слова. А ведь известно, что «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». Тут я вспомнил, что и сам проживаю в общежитии, и, стало быть, являюсь неотъемлемым элементом этой противоестественности. Я сконфузился и немедленно прекратил свои лингвистические исследования, дабы не впасть в ещё бо́льшую ересь.

Светлана Николаевна по-мужски протянула мне руку. А чего ж тут удивительного? С кем поведёшься, как говорится. Когда мы обсудили все насущные дела, я вытащил повестку и посмотрел, кому она адресована. Та-ак, Михаилу Михайловичу Михайлову. Шутка что ли? Или в этом роду Михайловых фантазии совсем ни на грош? Я представил себе длиннейшую вереницу Михал Михалычей, уходящую куда-то в глубь веков к своему первому прародителю, тоже Михаилу, от которого и пошла фамилия. Кстати, такой персонаж в этом общежитии мне был пока не известен. Или новенький, значит, или из тихих.

Всеведущая воспитательница подтвердила — из недавних. Сорок лет, а ни кола, ни двора. Приехал из Архангельска с одним вещмешком. Поюжнее, говорит, решил перебраться. Интересно, он карту видел когда-нибудь? Тоже мне, нашёл юг!

— Не судим? — спросил я.

Светлана Николаевна отрицательно покачала головой и сокрушённо заявила:

— Да лучше бы судимый был. С ними-то у меня контакт как раз налажен. А этот дикий какой-то. Как напьётся, никаких порядков не разумеет. Его уж местные учили пару раз.

Ага, вот с этого места поподробней, как будут говорить в мои поздние времена. А воспитательницу и подгонять не пришлось.

— В цедээре[5] как раз стимуляцию выплатили. Понятно, «рексы»[6] тут же отметить решили. А как дошли до кондиции, Михайлов кого-то петухом обозвал. Ну и всё. Этого хватило, чтобы ему, значит, популярно и объяснили, что он и есть тот самый петух. А чтобы закрепить урок велели забраться на подоконник да из форточки кукарекать. Он, конечно, ни в какую. Тогда заменили ему эту кару на пару фингалов да выбитый зуб. У нас ребятки из бывших сидельцев ох как не любят таких шутников.

Светлана Николаевна закончила рассказ и выглянула в окно:

— Да вот он, собственной персоной! Не желаете познакомиться?

Вот поди ж ты! Удача сегодня так и прёт! Не иначе впереди какая-нибудь каверза зарыта, чтобы уравновесить маленький нынешний успех. А воспитательница тем временем выглянула в коридор, немного подождала, пока нужный субъект появится в пределах видимости, и зычно крикнула:

— Михайлов! Ком цу мир!

Когда невзрачный человечек появился на пороге, Светлана Николаевна легонько подтолкнула его в спину:

— Проходи, не стесняйся. Тут вот с тобой побеседовать хотят.

— А я отлучусь пока по делам. — Это уже мне. Молодец, тётка, всё понимает.

Я махнул перед носом Михайлова «корочками», не беря за труд открывать их. В нынешние времена этого было вполне достаточно.

— Уголовный розыск. Инспектор Воронцов. А вы, стало быть, гражданин Михайлов, Михаил Михайлович?

— Так точно, гражданин начальник! — отрапортовал мужичок.

— А почему гражданин? Опыт имеется?

Михайлов осклабился.

— Не-е, гражданин начальник, отводит бог покуда. На нарах не бывал. Но зарекаться на будущее не могу. От тюрьмы да от сумы, как известно… А гражданин потому, что мы как есть, люди противоположные. Мы для вас — быдло, так сказать, пыль на ветру. Ну, а вы для нас — му…

Он сделал расчётливую заминку и почти без паузы продолжил:

— Ой, чуть не согрешил, слово плохое могло вырваться. Но не вырвалось ведь?

И ехидненько посмотрел на меня. Говорунчик какой попался, блин. Да ещё с философским уклоном. Пыль на ветру, понимаете ли. И обозвать умудрился, да так, что вроде и претензий не предъявить. Ну ничего, ещё не вечер.

— Ты смотри, чтобы у меня не вырвалось. — пообещал ему я. — Расскажи-ка лучше, по поводу какой травмы ты обращался за медицинской помощью?

— Это когда же? — фальшиво полюбопытствовал Михайлов. Но переиграл. По глазам было видно, что всё он понял сразу. Но попробовал узнать «на шару», что мне известно.

— А у тебя что, много таких случаев было за последнее время? — не дал я ему шансов.

— Всё, гражданин начальник, всё вспомнил. Как есть всё! В августе дело было, ага, точно в августе. На Ильин день аккурат. Второго числа, стало быть.

Михайлов закатил глаза, изображая активную мозговую деятельность.

— Я, гражданин начальник, в городе человек новый. Порядков ваших не знаю. Не опаснулся, когда надо было, вот и получил ни за что, ни про что. Вот видите…

Михайлов ощерился, демонстрируя прореху в жёлтых от никотина зубах.

— И ещё вот тут.

Он наклонил голову.

— Вот, пощупайте. Два шва накладывали. Пощупайте, пощупайте. До сих пор шишка осталась.

Ничего я щупать не стал, удовольствовавшись беглым взглядом на лысеющую макушку рассказчика. Там и действительно просматривался небольшой бледно-розовый рубец.

— Часы, между прочим, отобрали. «Победа», от отца — фронтовика остались. Нашёл бы гадов, я бы их собственными руками…

Михайлов затуманился взором и чуть не пустил слезу. Вот это артист, восхитился я.

— Ты, Михал Михалыч, часом книжки не пишешь? Сказки, например?

Не случившиеся слёзы у рассказчика мигом высохли.

— А что не так? — осторожно поинтересовался он.

— А вот что. Давай изложим твою трагическую историю так. Тогда-то и там-то во время распития спиртного я неосторожно обозвал одного товарища «петухом», за что и был побит…

— Донесли уже? — живо и без тени смущения удивился Михайлов. — Тогда признаю, было дело, чего уж там. Ведь посудите сами, гражданин начальник, не мог я вам такую историю рассказать. Меня бы мои товарищи не поняли, не принято у нас так-то. Ну чё там, ну выпили, ну повздороли. Мало ли что между своими бывает. Сегодня мне досталось, завтра кому-то от меня перепадёт. Жизнь такая, понимаете ли, штука, что без этого никак нельзя. И что, сразу жалиться бегать, как детям несмышлёным?

А что? Правильно мужик рассуждает. И нам работы меньше. Только чтобы до увечий не доходило. А по мелочи Светлана Николаевна и сама разберётся, работа у неё такая.

— Ну вот и замечательно! — одобрил я жизненную позицию Михайлова. — Теперь садись вот сюда и пиши, как дело было по правде.

— А пацанам что за это будет? — насторожился он.

— А ты напиши так, что называть их не желаешь и претензий к ним не имеешь.

— Ага! — Михайлов расслабился и повеселел.

Минут через пять он протянул мне листок бумаги с кривыми каракулями. Я прочитал и восхитился. Из написанного получалось, что травму несчастный получил в общежитии во время диспута за круглым столом из-за расхождения во взглядах с коллегами, и что это дело житейское, не требующее вмешательства милиции. Закончил он фразой, которую я ему и подсказал чуть раньше.

— Точно, тебе бы сказки писать! — похвалил я Михайлова, не став придираться к определению понятий. Кому пьянка, а кому и творческий диспут. — Вот укажи ещё, сколько вы там бормотухи во время своего диспута «уговорили», и будет всё тип-топ и абгемахт.

— Так ящик, наверное.

— Ну вот и записывай.

Когда Михайлов закончил свой опус, я положил перед ним прокурорскую повестку. Мужичок прочитал написанное на ней и вопрошающе посмотрел на меня. Я прокомментировал:

— Тебя вызывают в прокуратуру по факту твоей травмы, повлекшей обращение за медицинской помощью. Твоя задача — рассказать всё, как есть, безо всяких сказок. То есть…

Я не закончил фразу и посмотрел на Михайлова.

— Гражданин начальник, мы хоть и пыль на ветру, но люди с понятием. — заверил он меня. — Всё будет тип — топ и… забыл, какое ещё слово вы там говорили. Только можно я в прокуратуре про «петуха» рассказывать не буду? Неловко как-то.

— А это уж как пойдёт. — не стал я его жалеть. — И вот ещё что. Дописывай в бумаге: я, ФИО, предупреждён об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. И подпишись.

Когда Михайлов написал, что требовалось, я забрал бумагу и металлическим голосом сообщил ему:

— Теперь слушай сюда. Эта бумага будет у меня, и если ты наплетёшь в прокуратуре сказок про незнакомых людей и папины часы, ей будет дан ход, и у тебя появится реальная возможность познать то, от чего ты так философски не зарекался десятью минутами раньше. Всё понятно?

Михайлов побожился мне, как умел, и был отпущен восвояси. Можно было поставить себе маленький плюсик. Из этой травмы прокуратуре глухаря уже будет не сделать, и то хорошо. А мог бы прилететь и грабёж. Я ни минуты не сомневался, что без сегодняшнего инструктажа гражданин Михайлов рассказал бы заместителю прокурора сказочку про папины часы и жестокости неизвестных ему череповецких супостатов. А прокуроры не имеют привычки проверять показания так называемых потерпевших, прежде чем возбудить уголовное дело.

Про уголовную ответственность для Михайлова за ложные показания я, конечно, маленько перегнул. Ничего ему не будет, не тот случай. Да и вообще эта статья у нас практически не работает, особенно самостоятельно. Это если ещё «прицепом» где-нибудь может получиться. Но бумагу-то он подписал, и эта бумага у меня. Вот и пусть помнит об этом во время своего похода в прокуратуру.

Я глянул на часы и обомлел — без десяти четыре. В четыре должна прийти моя Нина. За десять минут до конторы мне не добежать. Воображение тут же нарисовало картинку: Нина сидит на стульчике в коридоре в ожидании меня, а мимо проходит следователь Утягин… Дальше я фантазировать не решился, быстро попрощался со Светланой Николаевной, поблагодарил её за помощь и вылетел на улицу. Машину бы тормознуть, но я в гражданке. Кто тебе такому остановится?

Но, видимо, лимит на удачу в этот день оказался ещё не исчерпан. На выходе из общаги я нос к носу столкнулся с милиционером. С незнакомым. Зачем он сюда шёл? Может по каким-то своим делам, может просто живёт тут. Не дав ему опомниться, я потащил его на улицу.

— Братан, тут такое дело…

«Братан» ошалел от такого натиска и начал упрямиться. Ах, да, я же не представился.

— Сержант, я из уголовки, Воронцов. Вот ксива. Срочно останови мне какую-нибудь попутку. В контору надо сей же момент.

Я не особо следил за гладкостью выражений, но сержант меня понял и проникся. Только вот опыта в остановке машин у него, похоже, не было никакого. Две легковушки мы прозевали. Водители просто предпочли «не заметить» вялого махания сержантской руки. Пропустили бы и третью, но красненький ушастый «Запорожец» остановился сам.

— Что, сынки, торопитесь куда-то, вижу?

За рулём сидел… Прежний Воронцов, образец номер один, так сказать, смело мог бы назвать водителя дедом. Тому было лет шестьдесят. Густая «карламарксовская» грива седых волос, седые брови толщиной в палец, мощная чёрная оправа очков. Но Воронцов номер два, Воронцов поживший и побывавший в возрасте, пожалуй, побольше этого, так делать не стал.

Махнув сержанту, мол, спасибо за готовность помочь и больше не мешай, я объяснил водителю, что к чему. Машинально отметил номер машины — «80−80 ВОО». Да за таким бы номером в нашем будущем очередь выстроилась. Считай, три повтора «восемь — ноль». Буквы «ВО» тоже ведь на «восемь — ноль» похожи. А тут простой советский работяга на своём «Запоре» разъезжает и на подозревает даже, что является владельцем блатного регистрационного знака.

Водитель без слов распахнул правую дверь, приглашая садиться и протянул мне свою руку:

— Степан Петрович, пенсионер.

— Алексей Воронцов, уголовный розыск. Мне бы побыстрее до райотдела, Степан Петрович.

Познакомились, поехали. Через пару минут я понял, что наш дежурный водитель «Боря сорок кэмэ» — просто ракета. Видимо, что-то отразилось на моём лице, потому что Степан Петрович начал сокрушаться:

— Мне вот, как инвалиду войны, эту радость выделили. А водительской практики нету совсем. Думал, быстро настрополюсь, да вот не очень-то получается. Знающие люди говорят, что в моём-то возрасте трудновато уже это дело осваивать.

Водитель легонечко прохлопал правой рукой по баранке, демонстрируя, о каком именно деле он говорит. Левая рука крепко держалась за руль, даже костяшки пальцев побелели. Не надо бы так сильно, подумал я, но под руку говорить ничего не стал. А Степан Петрович продолжил свою речь:

— Вот езжу потихоньку, тренируюсь.

Он о чём-то задумался и вдруг сказал:

— А знаете что, если вам надо быстро, так может сядете за руль? Небось, права-то имеются?

У меня даже дыхание перехватило. Я так скучал по управлению машиной в этой своей новой жизни! Даже беспокойство за Нину отошло на второй план. Только вот прав-то у меня как раз и не было. Почти сорокалетний водительский стаж был, а удостоверение осталось там, в старой жизни. Только кто с меня здесь и сейчас эти права спрашивать будет?

Как можно небрежней и обыденней я кивнул головой, дескать, какие могут быть сомнения, и мы со Степаном Петровичем поменялись местами. «Запор» оказался даже не инжекторным, а карбюраторным. Я же последние двадцать лет ездил в основном на «автомате» и про всякие там «подсосы» и сцепления давно думать перестал. Справлюсь ли? Не заглохнуть бы при первом же старте, а то опозорюсь ещё перед этим замечательным стариком.

Но всё обошлось. Что ни говори, а память тела — великая штука. Как только я отвыкшей от шофёрской работы левой ногой выжал сцепление, всё встало на свои места: остальные задействованные в управлении машиной части тела синхронизировались без моего сознательного участия.

С водительской позиции движение на дороге выглядело совсем иначе, нежели для пешехода. Сказать, что оно было вялое, это не сказать ничего. Я вполне комфортно для себя рулил в негустом транспортном потоке, успевая объезжать щербины на асфальте. Немножко не хватало правого зеркала заднего вида, но эта беда была не велика. Да я и не удивился его отсутствию, зная, что в нынешнем времени о такой ерунде никто и не задумывался. Даже посадочного гнезда для него предусмотрено не было.

Когда я уже довольно лихо затормозил у райотдела, Степан Петрович посмотрел на меня с уважением и некоторой завистью.

— Ну, Алексей, вы показали мне класс! Теперь я понимаю, к чему мне надо стремиться.

Я чувствительно поблагодарил старика, и мы расстались друзьями. Случайно оказавшиеся на крыльце РОВД сотрудники с интересом посмотрели на моё помпезное появление. Да-да, именно помпезное, ибо «ушастый» ещё не скатился в категорию «недомашин», а гордо стоял в одном ряду с другими автомобилями и был почти так же недосягаем для простых смертных, как и остальные легковушки.

Оказавшийся тут же на крыльце мой экс-наставник Титанов успел спросить:

— А ты же ведь вроде рулить не умеешь?

Я только широко улыбнулся в ответ, прокладывая дорогу внутрь райотдела, мол, думай, что хочешь. Мне было некогда. При входе я взглянул на часы, висевшие над окном в дежурку. Стрелки показывали без двух минут четыре. Успел!

Глава 8

В поисках пальто

Нина смирно сидела на стульчике около моего кабинета, что-то читала, и никто её не обижал. Уже хорошо! Она поднялась мне навстречу, а я разулыбался во всю ширь своей физиономии, совсем не так, как подобает строгому оперработнику при второй встрече с потерпевшей, повесившей ему «глухаря».

— Давно ждёте, Нина? — Мне было чертовски приятно произнести её имя.

— Нет — нет, не беспокойтесь, всего каких-нибудь пять минут. — ответила она и взмахнула толстой тетрадью, которую держала в руках. — Вот, изучала…

Удалось увидеть только ничего мне не говорящее слово «семантика» на обложке. Умница какая, не теряет времени даром.

— Прошу! — я распахнул дверь, и пропустил Нину в кабинет. Она прошла совсем рядышком, погрузив меня в едва уловимый, давно утраченный, но, как оказалось, совсем не забытый аромат её волос.

Говорят, где-то на далёких южных островах живёт племя папуасов, не ведающих грамоты, но зато больших талантов в создании стойких ароматов из подручного сырья, всяких там корешков — паучков. Так вот, чтобы сохранить в памяти какое-нибудь событие, они создают порошок со специальным, только для этого случая, запахом. Из только им известного дерева делают маленькую колбочку с плотно притёртой пробочкой и засыпают туда приготовленное снадобье. А когда им приходит на ум вспомнить об этом событии, они открывают соответствующую колбочку и вдыхают законсервированный там аромат. А дальше происходит чудо — память их уносит в те времена, воспоминания о которых получаются даже более яркими, чем если бы это было описано на каком-нибудь папирусе. Полный эффект присутствия, так сказать, достигаемый каким-то совершенно иррациональным образом.

Я стоял у дверей и чувствовал себя тем самым папуасом, окунувшимся в прошлое (или будущее?), во всё сразу, целиком, и от этого казалось, голова моя не выдержит наплыва впечатлений и разлетится на куски.

Кое-как справившись с эмоциями (надеюсь, Нина ничего не поняла), я уселся на своё место и казённым голосом заявил:

— Что ж, Нина, нам с вами предстоит большая работа. Давайте ещё раз пробежимся по обстоятельствам происшедшего. Вдруг какая-то важная деталь оказалась упущенной. Начнём, пожалуй, с примет пальто.

Я достал из сейфа «дело» по краже, состоящее пока что всего лишь из трёх хилых листочков, и важно положил их перед собой.

— Итак, пальто демисезонное, размер примерно сорок шестой, цвет зелёный, материал кримплен, фасон — «трапеция» или по-другому — «колокол»…

Дальше я ничего произнести не успел. Нина встрепенулась и как-то даже испуганно посмотрела на меня.

— Алексей, откуда вы знаете про фасон… ну, про «трапецию» эту?

Я, в свою очередь, недоумённо уставился на неё.

— А что не так?

— Да понимаете, я вчера весь вечер маялась, что впопыхах не сказала вам про то, как пальто выглядит, а вы не спросили. Сказала только, что пальто индивидуального пошива. У меня подруга в ателье работает. Вы ответили: ага, понял, зелёное, индпошива, что-то там черкнули себе на бумажку — и всё.

Да уж, вчера я, видимо, был сильно не в себе от обрушившихся на меня эмоций, если не записал такие очевидные приметы похищенного. Нина смотрела прямо на меня, но выражение её глаз я понять оказался не в силах. Мы молча переглядывались друг с другом, наверное, целую минуту. Наконец она уверенно произнесла:

— Я точно помню, что своё пальто словами «трапеция» и «колокол» я вчера здесь у вас не описывала. Да вы загляните в свои бумажки…

Я заглянул. Не было в них таких слов.

— Вот видите? — уличила меня Нина.

— Ну и что? — не сдавался я, уже догадываясь, что маленько влип.

— А то, что фасон моего пальто именно так и называется — «трапеция» или, по-другому, «колокол». Равномерное расширение от плеч к низу подола. И мужчины, если им специально не сказать, таких вещей в голове никогда не держат. Так откуда у вас это?

Она опять уставилась на меня, и тут её, похоже, осенила какая-то догадка. Нина округлила глаза и, ещё не веря себе самой, тихонько произнесла:

— Это может значить только одно — вы моё пальто видели и знаете, как оно выглядит. Вы что, видели меня в нём, следили за мной? А может быть…

Сейчас она скажет: а может быть вы его и украли, подумал я ошеломлённо. А что, не самая плохая версия. Украл, потому что фетишист и извращенец. По этой же причине не позволяю разговаривать с другими сотрудниками, боясь разоблачения. Всё сходится. Надо как-то выкручиваться.

Нина между тем закончила начатую фразу:

— А может быть вы его уже нашли? — И с надеждой посмотрела на меня. Мне стало стыдно. Какой же я остолоп — так подумать про девчонку. Я отрицательно покачал головой.

— Нет, Нина, к сожалению, нет. Но зато сегодня с утра я забежал к вам в институт и успел поговорить кое с кем из ваших сокурсниц. Вот они-то мне и рассказали…

— А вот и нет! — торжествующе воскликнула Нина. — Неправда ваша, Алексей Николаевич! Нигде вы не были!

— Это ещё почему? — удивился я,

— Да потому, что если вы были в институте, то знали бы, что у нашей группы сегодня нет занятий — профосмотр, и никого из наших девчонок там нету!

Тьфу ты, как неловко получилось! Теперь отвираться ещё сложнее будет. Не могу же я признаться, что в нашей семье история знакомства бедной студентки и молодого опера будет повторяться на каждый свадебный юбилей, а то и чаще. Будут показываться фотографии, где Нина с подружками в этом самом пальто, и она будет хвастаться, что у неё пальто было по тем временам самое модное в мире — из кримплена, а не из какого-нибудь позорного драпа. И фасон — ну чистый отпад — «трапеция»: вот видите, видите, как колокольчик. А этот охламон, будет она говорить, ероша мои волосы, так пальто и не найдёт, а ещё сыщик. Зато я найду тебя, буду говорить я, а это немножко лучше, чем какое-то пальто трапецией.

Нина смотрела на меня выжидающе. А я не знал, что ей ответить. Сморожу опять какую-нибудь глупость, а она возьмёт, да и уйдёт. И что тогда? И я осторожненько так начал, готовый отработать назад в любую минуту:

— Да, Нина, вы правы. Не был я в институте сегодня. И пальто вашего никогда не видел. Я сам не знаю, откуда во мне взялись слова, которые вас так удивили. Может быть вы всё-таки вчера говорили их мне, но потом сами забыли?

В этом месте Нина отчаянно замотала головой — нет, не говорила. И я неожиданно для себя брякнул:

— Тогда не остаётся ничего другого, как признать, что я каким-то сверхъестественным образом угадал то, о чём вы думали.

Ну вот, сморозил всё-таки. Нина удивлённо уставилась на меня, но уходить, похоже, в её намерениях не было. Постепенно недоверие в её глазах изменилось на восторженное веселье.

— Лёша!

Она, похоже, сама не заметила, как меня назвала.

— Лёша, так вы же телепат! Вольф Мессинг!

Кто не знает эту фразу (только с другим именем) из знаменитой «Операции 'Ы», точнее, одной из её новелл под названием «Наваждение»? Интересно, у Нины эти слова случайно вырвались, или она сейчас тоже думает про сцену из этого фильма? А вот мы сейчас и посмотрим. Жаль, что под рукой нет плюшевого медвежонка.

— Да? — удивился я, следуя киношному сценарию. Тогда это надо проверить! Вот вам ручка и бумажка, — я придвинул ей листок, — загадывайте желание и усиленно думайте про него. А я попробую его отгадать.

Нина повелась на мою невинную провокацию. Она с энтузиазмом схватила листок и ручку и задумалась, чего бы такого написать. Потом спохватилась и отложила ручку в сторону, лукаво погрозив мне пальчиком:

— Ай-яй-яй, Алексей!

— В чём дело? — изобразил я полное непонимание.

— Так они же там дальше целоваться будут! — открыла мне всем известный секрет Нина.

Я продолжил играть в дурачка:

— Кто?

— Так Лида же и Шурик! Вы что, кино не смотрели, «Операцию 'Ы»?

Всё ясно. Она тоже хорошо знает этот фильм. Нина между тем строго продолжила:

— А нам с вами целоваться нельзя.

Ещё или вообще? — поспешил я уточнить.

Она задумалась на мгновение и сообщила торжественно:

— Так и быть. Найдёте моё пальто — поцелую вас… в щёчку.

Смешливо посмотрела на меня и очень мелодично (ну, чистая Мария Пахоменко!) пропела строчку из не забытой пока ещё песни:

— А на большее ты не рассчитывай.

Ну, это мы ещё посмотрим, мысленно и крайне неосмотрительно возразил я Нине.

Однако, пора было отгребать от опасной темы, и я поспешил заговорить о наших планах на ближайшие дни. Планы оказались исполинскими. Требовалось отработать институт, общежитие, где жила Нина, места возможного сбыта похищенного, комиссионки, осуществить скрытное патрулирование по улицам города и посещение различных общественных мест с целью визуального обнаружения похищенного пальто. Все эти мероприятия полагалось исполнять, конечно же, вдвоём. Потерпевшее лицо всегда обязано участвовать в подобных делах, заявил я авторитетно.

Первым делом Нина поинтересовалась, а что значит термин «отработать». В её филологический ум, видите ли, совершенно не укладывается понятие «отработать общежитие». И она начала перечислять понятные ей примеры использования этого слова. Отработать можно какой-нибудь долг, говорила она, или отработать в смысле «окончить работу», или вот…

Она говорила и говорила, а я удивлялся, как много, оказывается, можно вытащить из одного единственного слова. А ещё вспоминал нечто давно подзабытое — как страстно она будет бороться всю жизнь за чистоту моего языка, изрядно заражённого всяческими жаргонизмами. Когда Нина сделала паузу в своей филологической лекции, я поспешил объясниться.

— Нина, вы, наверное, правы с точки зрения теории языка, или как она у вас там называется, семантика какая-нибудь…

При слове «семантика» Нина уважительно посмотрела на меня.

— Да это я у вас на тетрадке подглядел. — немедленно признался я в ответ на её взгляд и продолжил. — Только у нас в милиции слово «отработать» означает очень многое, сразу всё и не перечислить.

Я воздел глаза к потолку и попытался выдать умную формулировку:

— М-м-м, это как провести кучу всяческих мероприятий, чтобы понять, имеет ли какой-нибудь человек, или объект, или событие, или ещё чёрт знает что, отношение к конкретному преступлению. И мероприятия эти могут быть самыми разными.

Я выдохнул и утёр пот со лба. Но отдохнуть от умственного напряга не успел. Нина тут же задала следующий вопрос, не опасно ли отрабатывать места сбыта похищенного, поскольку такие дела, насколько ей известно, происходят на воровских «малинах».

Какие познания, однако! Не иначе, книг начиталась.

— Нина, ну что вы! — поспешил успокоить я её. — Мы с вами просто сходим на барахолку. А во все опасные места я пойду без вас. Получу оружие, наручники, всё как полагается, и отработаю все «малины» до единой

В этом месте я скромно потупился, как и подобает истинному герою.

А сегодня в соответствии с моим планом нам предстояло отрабатывать общежитие на Коммунистов, в котором Нина и проживала. Договорились идти пешком — конец рабочего дня, и о том, чтобы ехать на автобусе, даже мечтать не приходилось, а мне так и не надо было. Сентябрь продолжал радовать мягкой, совсем не осенней погодой, и пройти какую-нибудь пару километров рядом с любимой девушкой, которую долго ждал и, наконец, встретил, разве это не награда?

Когда мы вышли на улицу, я галантно предложил даме руку, но получил немедленный отказ.

— Алексе-ей, ну что вы! Вы же при исполнении.

После небольшой заминки Нина добавила:

— И мы с вами почти не знакомы. Скажите-ка лучше, что же всё-таки такое было с описанием пальто, с этой несчастной «трапецией»? Как вам удалось узнать про это?

Ну вот, началось, огорчился я. Опять придётся мычать что-то невнятное. Спасение пришло, откуда не ждали — из-за угла райотдела вывернулся Утягин. Он заметно вздрогнул при виде нас, но тут же собрался с духом и продефилировал мимо независимой походкой.

— Здрастьте! — сказала ему Нина.

Утягин голос подать не решился и поспешил удалиться.

— Алексей, — Нина повернулась ко мне, — этот человек вас не любит. Я видела, как он на вас смотрел.

Ещё бы, подумал я, но посвящать девушку в подробности наших взаимоотношений не стал.

— Бросьте, не стоит оно того, — невнятно выразился я. — Устал человек на работе. С кем не бывает?

— Не-е-т, — протянула Нина. — С усталости так не смотрят. Я даже мурашки почувствовала от его взгляда. Вы его опасайтесь, от него угроза исходит.

Исходит, исходит, мысленно согласился я с Ниной, но ей ничего говорить не стал. Плохо то, что я не понимаю дальнейших его действий, а время идёт. Невозможно, чтобы он оставил наш конфликт без последствий, натура не та.

— Не волнуйтесь, Нина. Разберёмся. — наконец ответил я ей.

Хорошее это слово — разберёмся. Ни один милиционер без него обойтись не может. Универсальный ответ на все случаи жизни — разберемся.

Мы шли с Ниной по вечереющему городу, и я был полностью счастлив. А Нина очень серьёзно размышляла вслух о том, как мы будем «отрабатывать общежитие». Потом она надолго замолчала, что-то обдумывая, и наконец, произнесла:

— Вы знаете, Алексей, давайте так: мы придём в общежитие порознь. Сначала я, а минут через десять вы. У наших девочек, знаете ли, язычки, как тёрки. К утру от меня ничего не останется. А я так не хочу, тем более, что это неправда.

Мне было совершенно неважно, в какой именно исторический момент её подружки узнают про нас. Днём раньше — днём позже. Какая разница? От судьбы не уйдёшь. А вот последняя её фраза мне не понравилась.

— Что неправда?

Мне стало интересно, что именно она ответит. Вариант о том, что мы едва знакомы, я готов был принять. Тут вам не двадцать первый век, когда по законам жанра я уже сегодня должен был остаться в общежитии на ночь.

Нина ответила совсем по-другому:

— Я думаю, что между нами не должно быть ничего… ничего такого… У нас сугубо официальные отношения. Вы находите моё пальто. Я говорю вам спасибо — и до свидания. Тем более, что…

Она так и не закончила фразу и сказала совсем другое:

— И мы с вами сегодня не виделись.

Вот так! Придётся послушаться. В чём-то она права. Конечно, не в том, где про официальные отношения. Я как раз хотел неофициальных, ну очень — очень неофициальных. Оказывается, мне мою любимую ещё ой как завоёвывать придётся.

А ты что хотел, спросил я себя. Взять за руку и сказать: пошли в ЗАГС, потому что так на роду написано? И что интересно, у меня совершенно перепутались воспоминания о нашем знакомстве с событиями нынешней реальности. Теперь я уже не был уверен, где одно, где другое, а где ещё и мои фантазии на эту тему.

Нина ушла, а я так и не сообразил, что сказать в ответ на её последнюю реплику. А ещё это — «тем более, что…». Что — тем более?

Я шёл следом, стараясь не выпускать из виду её хрупкую фигурку. Она пару раз оглянулась, но меня, похоже, не заметила. Сопроводив её до общежития, я отправился убивать оговорённые десять минут.

Никакой совместной отработки общежития мной, конечно, не предполагалось. Не бывает такого, и я это хорошо понимаю. Я рассчитывал всего лишь поговорить для вида с несколькими девчонками, а потом напроситься на чай. У нас хоть и не Восток, который «дело тонкое», но если тебя угостили чаем, так уж наверное не прогонят до отбоя — рассуждал я примерно таким образом.

У меня получилось почти всё. Мы с Ниной изображали официальных лиц, я «выполнял мероприятия по отработке» и кое-что заносил в записную книжечку. Ситуацию чуть не погубила Рита, смешливая и смелая сокурсница Нины из соседней комнаты, которая тоже принимала участие в чаепитии. Первым делом она выяснила, не женат ли я, и узнав, что нет, без промедления пошла в атаку. Нине это не понравилось, и она быстренько свернула чайную церемонию. Я поглядывал, как она нервничает, и тихонько радовался. А то, понимаете ли, официальные лица!

Следующие два дня, опять с шестнадцати часов, мы с Ниной активно работали по «раскрытию преступления» и выполнили почти всё из задуманного мной плана. Даже кинотеатр «Комсомолец» посетили на предмет, не окажется ли там наш преступник или кто-то другой в похищенном пальто. Злодеев не обнаружили, но фильм пришлось посмотреть. Возвращались из кино уже совсем затемно. То есть как возвращались? — Я провожал Нину до общежития, и вопрос, позволит ли она мне это сделать даже не поднимался. Мы уже болтали запросто, как будто знали друг друга тысячу лет. Ну, я-то, понятное дело, но и Нина уже несколько раз назвала меня просто «Лёша»! Она вполне естественно опиралась на мою руку и только временами, словно бы спохватываясь, отстранялась. А несколько раз даже поколотила меня кулачком в грудь в ответ на какую-то, видимо, удачную мою шутку.

В пятницу в назначенное время она не пришла. Я сидел в кабинете и нервничал. Телефона в общаге на вахте не было, звонить некуда. Я был готов и сбегать туда, но напротив меня сидел счастливый отец Санька Барыкин и тоже нервничал. Он уже в седьмой, наверное, раз заводил разговор, что по концу сентября на селе всегда бывает много работы. Вот он так обязательно бы съездил помочь своим старикам, да только далеко, и автобусы почти не ходят. Санька таким образом вымогал из меня обещанное — поговорить с родителями на предмет крестин его первенца Даньки. А для того, чтобы поговорить, надо ехать.

Наконец, я не выдержал.

— Всё, Санёк, сдаюсь. Всё бросаю, выезжаю немедленно. Только давай так: раз ты сегодня при дежурке, вот и отмазывай меня, если кто спрашивать будет. Ври чего-нибудь. Только правдоподобно.

Санька радостно подскочил со стула:

— Наврать — это мы с полным нашим удовольствием! Только ты уж давай, без согласия не возвращайся.

И умчался в дежурку защищать меня от злых напастей.

Глава 9

Деревня моя, деревянная, дальняя…

Проведать родителей получалось редко: добираться муторно — не успеешь приехать в субботу к обеду, а к середине воскресенья уже пора собираться назад. Как говорит мама — «Приехал, словно в глазу попорошил!». А если учесть, что свободные субботы и воскресенья, соединенные вместе, выпадали нечасто, то и я наезжал не так, как хотелось, а как позволяло расписание. Так что поддался я на Санькины прозрачные намёки о необходимости поездки даже с каким-то облегчением — и в самом деле пора повидать стариков.

Здо́рово было бы, конечно, свозить к отцу с матерью Нину, познакомить родителей с моей будущей женой. И чтобы на девушке было то самое пальто! Но тут спешить нельзя. Пальто я не нашёл, да если честно, и не искал пока. И в той, прошлой жизни, я невесту повез «на смотрины» после полугода ухаживаний. Еле тогда уломал Нину на ту поездку. А сейчас, после недели знакомства, да разве бы она поехала?

Сейчас, правда, меня больше занимало другое — почему она не пришла ко мне сегодня, как было условлено? Если бы не друг мой Санька, на уговоры которого ехать к родителям, я поддался, надо бы обязательно это прояснить. Только Санька — одно дело, а если по-честному признать, сказал я сам себе, ты ведь рассердился на Нину за это, и решение твоё ехать в деревню продиктовано ещё и эмоциями: вот уеду — и пусть ей будет хуже. Воистину все влюблённые — дураки. Но как бы то ни было, что сделано, то сделано — со службы я слинял. Осталось надеяться, что друг прикроет моё отсутствие в случае необходимости.

Прежде, чем уложить в портфель «городские» гостинцы, еще разок осмотрел его критическим взглядом и помянул недобрым словом соседа, возившего картошку.

Собирался добираться едва ли не на перекладных, но, к своему удивлению, удалось взять билет на автобус «Череповец-Ярославль», проходящий мимо деревни Столбово. Правда, в самой деревне остановки не было, поэтому пришлось покупать билет до Грязовца — нашего райцентра. Конечно, было опасение, что шофер автобуса начнет козлиться — типа, остановок тут нет, но потом-то он все равно остановится.

Правда, по сравнению с железнодорожным транспортом я переплатил почти два рубля, зато получил экономию во времени. Да и по шпалам от станции Волоцкой бежать было бы невелико удовольствие. Так что доехал до деревни в относительном комфорте, да еще и в преддверии выходных. Хоть побуду со стариками лишний вечерок. Это было так замечательно, что к концу путешествия я уже не сомневался в правильности своего поступка. Впереди целый день субботы. Конечно, картошка уже выкопана, да и остальной урожай собран, дрова рубить рано, но в деревне работа всегда найдется.

Приехал, порадовал родителей внезапным появлением, выгрузил подарки. Мама опять поворчала — мол, зачем тратился, но заметно, что осталась довольна.

В доме стены оклеены новыми обоями. Наверное, в той жизни я бы на это и внимания не обратил (разве что запах клейстера учуял), а теперь сразу же бросилось в глаза.

— Ух, молодцы-то какие, — похвалил я родителей. — В доме, словно бы посвежело. Когда успеваете?

Мама только улыбнулась, но заметно, что рада заполучить немудреный комплимент от сына. А отце, хмыкнув, приобнял мать и важно изрек:

— Если дружно мы навалимся вдвоем, то обои мы конечно…

— Отдерем, — засмеялась мать.

— И новые наклеим, — добавил отец, уже не пытаясь перефразировать строчку из детской сказки[7].

А я прямо-таки залюбовался своими родителями. Какие они у меня молодцы. Дружные и любят друг друга. А еще — до чего же они у меня молодые! Меня моложе.

Но рефлексировать некогда, мама зовет к столу. Надо мыть руки, как полагается сыну двух медработников, даже если один из них и ветеринарный врач.

Эх, какая же разная может быть жареная картошка! У меня такая вкусна никогда не получалась. И соленые огурчики, и грибы! И городская колбаса, привезенная мной, удачно вписалась. Хорошо бы сальца домашнего, но для него еще не сезон. Свиней станут колоть не раньше ноября, вот тогда и сало стоит покупать. И будет оно свежее, слегка розоватое! В двадцать первом веке таких вкусных хрюшек не бывает.

Разумеется, не обошлось и без водочки. У отца всегда имеется бутылочка, а я привез нашу, Череповецкого ликеро-водочного завода. И матушка, хотя не великий любитель выпить, позволила себе половинку рюмочки. Ну, а мы с отцом разрешили себе все остальное. Но пузырь на двоих мужиков, да под хорошую закусь — это как слону дробина. Другое дело, что ни он, ни я добавки не захотели. Вот, завтра баньку натопим, а уж после нее сам Суворов велел немножко выпить. Но только чуть-чуть. У отца еще может быть срочный вызов, мало ли что. Телятам и прочей живности все равно, что у нас банный день.

Я ел так, что за ушами пищало, слушая свежие новости. Так, ничего особенного. Кто-то женился, кто-то из одноклассниц родил ребенка. Одна уже третьего родила. Молодец, что тут сказать? А еще новость плохая. Наш сосед Пашка — постарше меня лет на пять, оказывается, под собственную машину попал. Под собственную, в том смысле, что это был колхозный ЗИЛ-130, на котором он работал. Приехал в мастерские, поставил на ручник, а сам пошел, чтобы открыть ворота, а машина возьми, да и покатись. А Пашка отчего-то решил остановить ЗИЛ руками, не подумав, что за спиной кирпич и металл. Насмерть, понятное дело. И, тоже, понятное дело, сел за руль не очень трезвым.

Остались после смерти вдова Лидка и трое детей. И как они теперь будут жить? Если бы ребенок один, ну, может и два, то был бы шанс отыскать нового мужа, а кто возьмет замуж с тремя?

Пашку — хоть и обижал он меня в детстве, все равно жаль. А что тут скажешь? Сказать, что сам виноват? Так это очевидно. У нас в деревне две трети несчастных случаев из-за пьянки. Да и в городе тоже самое.

Я только пожал плечами, хотя и помнил из прежней жизни, что вдова Пашки недолго побудет во вдовах. Через полгода встретит мужчину, который решится связать свою судьбу с молодой одинокой женщиной, обремененной тремя ребятишками, увезет их всех не то в Ярославль, не то еще куда-то. А уж как дальше сложится их жизнь, не знаю. Но судя по тому, что Лидка обратно не вернулась, сложилась.

Но была новость и другая, касающаяся семьи Воронцовых.

— Леша, а мне новую работу предложили, — сообщила мама.

— Знаю, в районную больницу, — кивнул я.

— А откуда ты знаешь? — в один голос спросили и отец, и мать. — Мы же тебе не писали.

Вот тут я задумался — что бы такое ответить? Вернее, как половчее соврать. Не скажешь ведь, что помню из нашего прошлого? Помнил, что матери предложили вернуться в профессию, а она согласилась. И почтальоном работать устала — все-таки, когда тебе под пятьдесят, бегать с тяжелой сумкой по деревням тяжело, да и по медицине, которой отдано много лет, соскучилась.

— Да я в автобусе ехал с какой-то теткой, — принялся я импровизировать, — а она жаловалась — дескать, в инфекционном отделении районной больницы медсестер не хватает. Главврач уже с ног сбился, никто не желает выходить. Я и подумал — а почему бы маме туда не вернуться? Сколько можно сумки таскать? Вот, так и совпало.

Кажется, импровизация удалась. По крайней мере, родителей моя версия устроила.

— Работа по сменам, а до Грязовца по утрам автобус ходит, — принялась рассуждать мать. — Есть в шесть утра, потом еще в восемь. Попутку можно поймать. В крайнем случае отец довезет.

— Довезу, — кивнул отец, но уточнил. — Если вызова срочного не будет, то довезу. А будет… ну, сама понимаешь.

Кажется, у родителей уже все было решено. Да я и так знал, что решено, потому что в инфекционной больнице матушка проработает до самой пенсии, а потом останется в ней еще на пять лет.

— А не боишься в инфекционку идти? — задал я закономерный вопрос. — Бациллы там всякие бегают, микробы летают.

Родители снова переглянулись, потом посмотрели на меня и дружно усмехнулись.В общем-то, ответ на вопрос получен. Да я и так знал, что все в этой жизни бывает, но медработнику, которые соблюдают гигиену, никакая зараза не страшна. Матушка, насколько я помню, за все время работы не подцепила никакую хворь. Вот, разве что простуда, но это дело житейское.

— Я тут на днях свидетелем на суде был, — сообщил отец.

— А что за суд? — сразу же заинтересовался я.

— Летом на пастбище молния в стадо коров долбанула, — сказал отец. — Три тёлки — те сразу насмерть. Вернее, не совсем насмерть, но близко. Пастух им сразу же глотки перерезал, чтобы мясо не пропало, а колхоз на него в суд подал — дескать, ущерб на полторы тысячи рублей. Почему к ветеринару не побежал? Дескать — вполне возможно, чтобы я этих телок спас.

— Так, а чего, в колхозе-то совсем дураки? — удивился я. — Пастуха не под суд, а медаль ему надо было давать.

— Дураки не дураки, а в суд подали. Председатель у нас молодой, да еще и городской.

— А ты чего?

— Вот я на суде так и объяснил. Дескать — пока бы пастух за ветеринаром бегал, коровы бы совсем сдохли. А так, хотя бы на мясо годны.

Странно, что я позабыл про эту историю с телками и грозой. Зато отчего-то вспомнился пастух — дядя Митя. Я его знал, пусть и плохо. В школе мы собирали материалы об участниках Великой Отечественной войны, проживавших в наших краях. Помнится, удивлялись, что дядя Митя, работающий пастухом, воевал, был награжден боевыми медалями. А что за медали, где воевал — не вспомню. Надеюсь, что в школьном музее мои записи остались. При желании можно освежить память.

Пастух жил в отдаленной деревне, где и сейчас-то проживает всего человека три или четыре. А в конце восьмидесятых дядя Митя останется там один. Жена умрет, дети разъедутся, а отца к себе никто забрать не захочет. В начале девяностых старика убьют. Не вспомню — в каком именно году это было, но точно, что поздней осенью, когда все дачники разъедутся, но в деревню еще можно будет проехать. И убьют его «иконоборы», промышлявшие в деревнях. Припоминается ещё, что, убийц тогда удалось задержать по «горячим следам», потому что в их машине «стуканул» двигатель, они ее бросили, угнали какую-то тачку. Второпях, да еще и напуганные, оставили в своей машине и украденные иконы, и «пальчики». Так что, отыскать их было уже вопросом времени.

Всех подробностей уже и не вспомню, да и узнал я об этом случае не из оперативных сводок, а из новостей Вологодского телевидения.Ужаснулся — дядька-то мне знаком, порадовался, что убийц задержали.

— Леша, ты о чем задумался? — легонько толкнул меня отец.— Я по последней разлил, больше не дам.

— Да это я так, — отмахнулся я. — Накатило что-то. А я и сам больше не хочу.

Водка закончилась, и мы принялись пить чай с «Птичьим молоком», которое я привез. Но на «молоко» больше налегали родители, потому что я предпочел «Школьные», произведенные в Грязовце. Пока они свежие, то лучше конфет нет.

После второго стакана решил перейти к делу.

— Мам, а ты не знаешь, можно в Грязовце ребенка окрестить? — поинтересовался я, а потом поспешно уточнил: — У друга — у Сашки Барыкина, я вам про него рассказывал, сын родился, а жена очень хочет, чтобы крестили.

Вместо матери ответил отец:

— Так если хотят покрестить, так пусть в любой будний день приезжают. Служба закончится, после десяти начинают крестить. — Посмотрев на меня, отец еще разок усмехнулся. — А друг у тебя, он тоже партийный, как и ты?

— Он беспартийный, но сам понимаешь, на нашей службе…

Я не договорил, потому что и так все ясно.

— Так хоть бы и партийный, — хмыкнул отец. — Теперь все стараются детей покрестить, пусть даже и втихаря. К нам, в Грязовец, детишек издалека везут. Но, в основном, из Мурманска, да из прочих северных городов.

Тоже понятно. Грязовец, это не самая глухомань, но если привезут крестить младенца из другого города, а то и области, то никому до этого дела нет. А из Мурманска, да городов вроде Апатитов, Оленегорска или Мончегорска, так потому, что после войны многие мои земляки, не желавшие оставаться в колхозах, рванули туда. На Северах никто не требовал паспорт. Там главное, чтобы руки были и голова. Мурманск надо было восстанавливать, а потом железо добывать, да все прочее. На Кольском полуострове почти вся таблица Менделеева присутствует, вот только народа там мало.

— Да, а я сам-то крещеный? — зачем-то спросил я, хотя из своей прошлой жизни знал, что никто меня не крестил. Я сам потом ходил в храм, в девяносто шестом, в уже довольно-таки зрелом возрасте. А сейчас вдруг заинтересовало, что ответят родители.

Отец посмотрел на мать, а мать на отца. Потом они вместе перевели взгляд на меня.

— Да и не принято у нас было, чтобы ребенка крестить, — пояснила мать, словно бы винясь передо мной. — Когда ты родился, мы слишком на виду были. Какое там крещение! За это и нынче по головке не погладят, а в пятидесятые-то еще хуже было. Я даже не знала, что у нас церковь есть.

— Думно будет, так сам в церковь сходишь, да покрестишься, — сообщил отец.

Тоже верно отец сказал. Вот, как стало «думно», так и пошел, и окрестился.

— Коля, а может, ты прямо с батюшкой и договоришься? — предложила мать. — Все-таки, ты ему собаку лечил.

Про то, что отец лечил собаку батюшки, я не знал. Сразу же в мозгах засвербела песенка про служителя культа и его домашнее животное, но я сразу же ее отогнал.

— А ты лечил? — заинтересованно спросил я.

— Ага, — кивнул отец. — Батюшка прямо сюда приехал — Николай Алексеевич, выручай! Мол, собака любимая, не знаю, что и делать. Жрет, как не в себя, а худеет. Понос, опять-таки. А еще по полу на жопе елозит.

— Так у нее глисты, — безошибочно поставил я диагноз. Уж этого-то я, как сын ветеринара, насмотрелся. Странно, что священник не понял. Но с другой стороны — он мог таких тонкостей и не знать.

— Только не глисты, а гельминтозы, — уточнил отец. Строго сказал: — Берешься ставить диагноз — называй правильно.

Батя, как и любой врач — человеческий или звериный, не очень любил, если дилетант ставит диагнозы. А ведь учить и лечить, как известно, умеет каждый.

— И как успехи? — спросил я.

— Да как обычно. Выдал я батюшке таблетки, рекомендацию дал, как их пёске скармливать, а еще — чтобы присматривал святой отец за своей псиной, когда та по улицам бегает, да все подряд жрет. Вроде бы, выздоровел пес.

— Так ты договоришься с батюшкой? — опять поинтересовалась мать.

— Так чего тут договариваться-то? — хмыкнул отец. — Тут ни с кем и договариваться не нужно. Пусть твой друг с женой и ребенком прямо в Грязовец приезжают, в божий храм. Или к нам сначала. Переночуют, а с утра я их на автобус посажу, да в Грязовец отвезу, до церкви доведу, вот и все.

— А мне приезжать? — поинтересовался я.

— Тебе не стоит, — покачал головой отец. — Мы и без тебя обойдемся. Твоего друга здесь никто не знает, до него дела никому нет. А вот ты, если в церковь пойдешь, можешь кому-нибудь из знакомых на глаза попасться.

Кажется, опасения отца смешные, но он прав. Мало ли что.

— Слушай, а если ты Сашку с женой в церковь поведешь, тебе ничего не будет? — спросил я, вспомнив вдруг, что и отец мой член партии. А он еще и членом райкома состоит.

— Так мне-то что? Одно дело, если бы я своего сына или внука, — многозначительно посмотрел отец на меня, — в церковь повел, а тут малознакомые люди. Повел и повел, кому какое дело? Если начнут вопросы задавать, то скажу — дескать, отговаривал, агитировал, но впустую. А Конституция СССР религиозные обряды не запрещает.

С утра в субботу мама побаловала нас горячими пирогами — и с картошкой, и с рыбой, и моими любимыми с творогом. А потом мы пошли с отцом перестраивать сарайку. Он ее давно собирался переделать, но руки не доходили. А тут сынок кстати приехал. Что ж, сарайку, так сарайку. Я, кстати, почему-то не помню — переделывали ли мы с отцом сарайку в той, моей прошлой жизни? А может, отец управился и без меня. Так что, я молодец. Хотя бы сейчас да немного помогу родителям.

А вечером будет баня, настоящая, не городская, с мягким пушистым веничком, с терпким чайным грибом вместо кваса для восстановления кислотно-щелочного баланса (ой, поспешил — не знают ещё люди таких выражений). К послебанному столу поспеют истомившиеся в русской печке серые щи, мои любимые. Кроме как дома нигде таких не едал. Сказка! Эх, еще бы Нину сюда. И в баньке бы вместе попарились, и щец маминых поели. Правда, совместный поход в баню старики не одобрили бы, да и Нина не согласится — только после ЗАГСа. Но разве я против?

Глава 10

Плохие новости

Почему всё хорошее так быстро заканчивается, думал я по дороге от родителей. Выходные пролетели стремительно и незаметно, оставив в душе лёгкую грусть и ощущение уходящей натуры. Одна радость — родители пока в силе.

Понедельник, как обычно, наградил всех кучей новых забот, накопившихся за выходные. Да ещё Николай Иванович строго напомнил, что заканчиваются и месяц, и квартал, а по девяти месяцам, как известно, год верстается. Так что нам, то есть сыщикам, «ухо вялить» некогда, а нужно всем вместе дружно засучивать рукава и «подбивать хвосты». (Он сегодня был необыкновенно щедр на всяческие идиомы). И вообще, чтобы никаких перенесённых глухарей на октябрь.

Вдохновлённые руководящими указаниями, мы разошлись по своим рабочим местам, а я даже успел кое-что поделать в плане их реализации — сочинил постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по одному материалу, как раз по срокам выходящему в октябрь. Откликнулся незамедлительно на призыв шефа, так сказать. Подшил десяток разных бумаг в хилые картонные корочки и уже собрался нести свой шедевр на подпись, когда на пороге появился помощник дежурного:

— Алексей, тебя к начальнику.

Я молча посмотрел на гонца в раздумии, какой именно начальник может хотеть меня видеть и зачем. Обычно неожиданные вызовы к начальству ничего хорошего не сулят: или дополнительные хлопоты за счёт собственных внутренних резервов, или разнос по какому-то случаю, тебе пока ещё неизвестному. Благодарность за службу в таких ситуациях предполагается с наименьшей вероятностью.

Помдеж понял мой невысказанный вопрос:

— Да к БАМу тебе, к Большакову, то есть.

По дороге к начальству быстренько прокрутил в голове свои грехи и ничего уж очень крамольного не нашёл. А то, что слинял в пятницу, так о том, куда именно я слинял, кроме Саньки и не знал никто. Да и не дело это для начальника на такие мелочи своё ценное время изводить.

Алексей Максимович находился в кабинете один. Не здороваясь, он указал мне на стул у небольшого приставного столика — садись. Так же молча, вытащил из папки с надписью: «Входящие» несколько листочков под одной скрепкой и отправил их по столу в мою сторону. И вот тут мне показалось, что в глазах его проявилось нечто, весьма похожее на укоризну, смешанную с горьким удовлетворением. Как будто долгое ожидание неизбежных гадостей с моей стороны наконец-то подтвердило самые худшие опасения начальника.

Я взял листочки. Их было числом три: постановление о возбуждении уголовного дела, протокол устного заявления и протокол допроса потерпевшего. Все они были оформлены от имени нового заместителя прокурора, и все касались… кражи пальто у гражданки Полетаевой Н. Н. В них, со слов Нины, было записано про кражу, про то, что она «своевременно и надлежащим образом» (слова-то какие протокольные, совсем не Нинины) обратилась в милицию, и что её делом занимается инспектор уголовного розыска Воронцов А. Н. О результатах расследования ей ни в каком виде не сообщалось.

Когда я дошёл в протоколе допроса до того места, где Нина простодушно рассказывает о том, как мы с ней искали пальто и даже ходили для этого в кино, удержаться от того, чтобы не покраснеть, мне не удалось.

Моя реакция БАМу, похоже, понравилась. Он откинулся в кресле и спросил с нескрываемым сарказмом:

— Ну что, Воронцов, нашёл нетривиальный способ укрытия преступления от учёта? Знаю я ваши оперские замашки. Только вот что скажу: если уж взялся прятать какое-то событие, так прячь его так, чтобы сам господь бог не нашёл. А у тебя и на это толку не хватило. Только и додумался, что в кино с девкой сходить.

БАМ снова пристально посмотрел на меня.

— Ты мне лучше скажи, почему твоя потерпевшая вдруг в прокуратуру побежала? Это до чего же ты её там довёл? Или может кино не понравилось?

Взглянув на меня ещё раз, Большаков понял, что шутка с кино, что называется, «не зашла».

— Ну ладно, не в кино дело, — тут же поправился он. — Но другие вопросы остаются.

А я сидел и думал, что здесь что-то не так. Не складывается картинка. В пятницу вместо того, чтобы прийти ко мне, он пошла в прокуратуру? Что же произошло за это время? Нет, ну не может такого быть!

— Алексей Максимович, не могла Нина идти жаловаться в прокуратуру. Никаких причин для этого не было.

— Уже и Нина? — выгнул бровь БАМ, демонстрируя великое изумление. — Ты часом личную шерсть с государственной не перепутал? Скажи-ка лучше, почему ты этот факт не зарегистрировал, как положено?

Вот это был правильный вопрос, в самое яблочко, что называется. И приемлемого для начальника ответа у меня не имелось. Не мог же я сказать, что таким образом надеялся на первое время защитить Нину от этого козла Утягина. Как бы то ни было, но я действительно совершил то, что и называется опасной для любого сыщика формулировкой: укрытие преступления от учёта, за которой может последовать всё, что угодно, если в дело вмешается прокуратура. А она уже вмешалась.

И словно бы в подтверждение моих мыслей Большаков достал из той же папочки ещё один лист и передал его мне. Я начал читать.

Начальнику управления внутренних дел Череповецкого горисполкома… Представление… Руководствуясь…

В документе излагалось, что инспектор уголовного розыска Индустриального РОВД лейтенант милиции Воронцов А. Н., получив сообщение о краже пальто у гражданки Полетаевой Н. Н., не зарегистрировал заявление надлежащим образом, совершив тем самым серьёзный служебный проступок — укрытие преступления от учёта. Продолжая свои умышленные действия, Воронцов также не принял необходимых мер по раскрытию преступления, подменив их имитацией таковых в глазах потерпевшей гражданки Полетаевой Н. Н.

Далее начальнику управления предлагалось провести служебную проверку по изложенному факту нарушения социалистической законности, впредь подобного не допускать, а нарушителя, то есть меня, подвергнуть мерам дисциплинарной, а если потребуется, и уголовной ответственности. Подписано представление было всё тем же новеньким заместителем прокурора. Весьма прыткий товарищ оказался.

Я отложил бумагу в сторону и посмотрел на начальника. Что я мог ему сказать такого, чтобы он понял? — Ничего! Поэтому я ответил просто:

— Всё так, товарищ майор.

Похоже, БАМ не ожидал от меня такой реакции. Сыщику более пристало изворачиваться в подобных ситуациях до последнего, даже понимая, что окончательно влип. Никогда ни в чём не сознаваться — вот железное правило, спасшее по слухам много нашего брата от неприятностей, и неизвестно, кто у кого научился: урки у сыщиков или наоборот. Совсем некстати вспомнилась байка, будто бы когда-то прокурор города говаривал в отношении одного уж больно нахального оперработника: да его на чужой бабе поймаешь, так и то скажет, что поскользнулся.

Как бы то ни было, я посчитал унизительным для себя отрицать в данный момент очевидные вещи. Материал не зарегистрировал? — Нет. Так чего же тут юлить? А то, что у меня по нему ещё не вышли отпущенные на доследственную проверку десять дней, значения не имеет.

Не дождавшись от меня никаких дополнительных объяснений, БАМ заговорил:

— Ну, Воронцов, знаешь ли! Гордый сидит, ничего объяснять не желает. Так и ладно. И не надо. Иди писать объяснительную по этому чёртову пальто, сдашь её тому, кто проверку проводить будет. Только я тебе вот что скажу: проверка — проверкой. Это дело десятое. И так всё ясно. В розыске тебе больше не работать. И скажи спасибо, если прокуратура не будет настаивать на возбуждении против тебя уголовного дела. Молодому прокурору свои яркие подвиги нужны. А тут как раз ты, как… подвернулся.

БАМ не стал уточнять, с кем он меня сравнивает, и отправил восвояси. Видимо, предложил мне самому додумать.

Кабинет был пуст, Титан бегал где-то по своим делам. И это было хорошо — требовалось основательно пораскинуть мозгами по поводу полученных новостей, да ещё чтобы при этом никто не мешал. Я набулькал из гранёного графина желтоватой воды и залпом проглотил её. Сосредоточился. Надо признаться, что прокурорское уголовное дело оказалось для меня полной неожиданностью. И где тут моё хвалёное «послезнание»? Молчит? Нет, не молчит. Оно говорит, что ничего похожего в первой моей жизни не было. Так что придётся действовать без подсказок, и первым делом разобраться, что произошло. Почему Нина обратилась в прокуратуру? А может она и не обращалась, а её туда вызвали, уже зная о краже её пальто? Вот это, пожалуй, ближе к жизни. И это значит, что меня попросту слили добрые люди.

Я снова отведал пахнувшей ржавчиной водицы из графина. Думаем дальше. Мне самому наводить справки в прокуратуре теперь не с руки — статус не тот. А кто нам в этом деле поможет? — А поможет нам в этом деле, конечно же, Джексон. У этого разве что в преисподней своих людей нет. Я быстренько накрутил Женькин номер на телефоне, но в ответ услышал только длинные гудки — мой приятель отсутствовал. Пришлось соорудить короткую записку в том смысле, что надо поговорить, и воткнуть в дверную щель его кабинета.

Однако, от текущей работы сыщика не спасает ничто. Так что я отодвинул свои переживания на потом и отправился на свежий воздух выполнять свою текущую работу. Я её и выполнял, и даже хорошо выполнял, пока не понял, что нахожусь перед общежитием на Коммунистов. Надо же, подивился я сам себе, как это меня угораздило сюда забрести? Но раз уж я здесь, так почему бы и не зайти, заодно узнаю у Нины, что же всё-таки произошло.

Нину я не застал. Зато застал её подружку, ту самую — Риту.

— А что, товарищ милиционер, разве вам не сообщили? — картинно удивилась она. — Нина наказала передать, если вы снова заявитесь, что она с вами никаких дел больше иметь не желает и не надо сюда ходить, а на ваши повестки она являться всё равно не будет.

Слова-то какие казённые — являться. Тут явно какой-то специалист поработал, подумалось мне. От Ритиной доброжелательной расположенности и игривости, так нервно воспринятой Ниной во время нашего чаепития, не осталось и следа. Тем не менее, я попробовал сделать ещё один заход:

— Рита, может быть вы мне объясните, что произошло… Если знаете, конечно.

Ответом было следующее:

— И он ещё спрашивает! Вы думаете, вам всё позволено, раз вы из милиции? Хорошо ещё добрые люди этой дурочке на всё глаза открыли!

Мы разговаривали в коридоре, и на громкий голос Риты повыглядывали из своих комнат другие девчонки. Дальнейший разговор в таком формате представился мне совершенно бессмысленным. Пришлось ретироваться не солоно хлебавши, как сказала бы моя мама.

Ситуация запуталась ещё больше. И что же теперь делать? Вспомнилось неизвестно кому принадлежащее изречение: если не знаешь, что делать — не делай ничего. Может так и надо поступить? Только не получилось это у меня.

Когда я к вечеру вернулся в контору, почувствовал, что опять что-то произошло. Несколько ребят из наших поздоровались со мной наиболее участливо и всё поглядывали многозначительно, не задавая, правда, никаких вопросов. А Лидка Соколова, наш дознаватель, ухватила меня в коридоре за рукав и, сделав страшные глаза, громким шёпотом потребовала:

— Лёша, это правда?

Я мгновенно ответил, тоже страшным шёпотом, наклонившись к её уху:

— Лида, всё врут!

Вот уж поистине правда: если бы секретари, сидящие на регистрации документов, держали свои язычки за зубами, жизнь была бы значительно скучнее.

Серёга Титанов на сей раз был на месте. При моём появлении он не стал ходить вокруг да около, а прямо спросил:

— Влип?

Я кивнул головой.

— Расскажешь?

Я снова кивнул. Надо же в конце концов поговорить с кем-нибудь рационально соображающим. Но не успел и рта раскрыть, как зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Воронцов? — проскрипела трубка знакомым голосом. — Воронцов, ты меня слушаешь? Так вот, хреновый ты сыщик, Воронцов! Глухаря-то уже поймал? А может и пистон от начальства успел получить? А я тебе говорил — не лезь. Дай мне разобраться. Не послушал, вот и схлопотал!

В трубке послышался одышливый смех Утягина. Захотелось этой самой трубкой отрихтовать и другое его ухо. А он как будто понял мои намерения.

— Вот только не надо бросать трубку и срочно бежать к моему кабинету. Я для тебя теперь в недосягаемости. И вообще меня в городе нет. Так что можешь не дёргаться!

Снова противные смешки. Я кивнул Титану, дескать, возьми трубку — всё равно у нас телефоны на одном проводе. А что, вместо того, чтобы мне тут что-то ему рассказывать, пусть услышит от первоисточника, так сказать. Титан с готовностью послушался.

Видимо, Утягин и на самом деле был в недоступности и безопасности, потому что его потянуло на неспешные рассуждения. Простого ощущения сатисфакции, вложенной в этот звонок, ему было явно недостаточно.

— А твоё рукоприкладство ещё сто раз тебе отрыгнётся. Подумаешь, за девку заступился! Она тебе кто, сват, брат, а может сам хотел попользоваться? Так от неё не убудет. И тебе хватило бы… но только после меня. Зато глухаря бы не было… и кое-чего ещё.

Если бы телефонная трубка была не из старого надёжного эбонита, она бы, пожалуй, раскрошилась или расплавилась в моей руке. Титан отчаянно семафорил мне обеими руками, прижав трубку плечом — не психуй!

Утягин между тем забеспокоился, продолжаю ли я его слушать:

— Воронцов! Эй, Воронцов, ты меня слышишь?

— Слышу, слышу! — вместо меня ответил ему Титан своим голосом, но со знаменитой мультяшной интонацией.

— Ой! — пискнул Утягин и срочно слился со связи. В трубке тут же зазвучали короткие гудки. Не учёл гад, что за дефицитом свободных номеров все телефоны в кабинете спарены или даже «строены».

Титан с сожалением положил трубку на рычаги. Судя по всему, он был готов слушать и дальше.

— А я тут гадал весь день, кто это названивает. Отвечу, а в трубке тишина. Оказывается, ему тебя надо было. Ну дела!

Напарник полез за сигаретами.

— Так ты ему, получается, лицо набил? — восторгнулся он. — Ай, молодца! Полный одобрямс тебе от меня. Был бы рядом — ещё добавил. А что это за история, с которой всё началось? Давай, выкладывай!

И я выложил. Правда, упустил про Нину всю лирику, какую можно было упустить, не исказив сути происшедшего.

— Да-а-а…-глубокомысленно изрёк Титан после некоторого молчания. — Тут к бабке не ходи, Утягин тебя и застучал в прокуратуру. А что, всё сходится. Заява о краже была? — Была. Дежурный был в курсе? — В курсе. Ты ему говорил, что регистрировать происшествие не надо? — Говорил. Ну всё, чего тебе ещё? Доказательная база налицо. Человек сам кузнец своего счастья, как говорил великий Карл Маркс. И несчастья тоже.

Никакой Карл Маркс, и даже никакой Фридрих Энгельс такой ерунды, конечно, не говорили, но по сути напарник был прав: я сам крепко подставился, и никакие мои благие намерения в расчёт идти здесь не могут. А Утягин всё знал и вполне мог донести об этом в прокуратуру. Небось, его там похвалили за смелый и принципиальный поступок, а может даже выразили надежду, что и впредь он не пройдёт мимо творящихся в милиции безобразий и своевременно просигнализирует, куда следует, только тихонько — тихонько.

Пока я занимался самокритикой, Титана посетила какая-то свежая мысль, и он со смешком произнёс:

— Представляешь, Лёха, теперь может так оказаться, что уголовное дело будет расследовать как раз Утягин. А, как тебе это!

Ай да Титан! Я соскочил с места и ринулся на выход.

— Эй, кацо, ты куда? — забеспокоился напарник. — Не бей пока больше никого, да?

Я не стал обращать внимания на сталинский акцент Титана, которым ему так хорошо удавалось порой снять напряжение в острой ситуации. Отвечать ему я тоже не стал. Мне срочно надо было к начальнику следствия Рябинину. Допустить, чтобы уголовное дело по краже этого чёртова пальто попало к Утягину, было нельзя.

Глава 11

Прощай, оружие

По пути к начальнику следствия я всё-таки толкнулся в кабинет Утягина — заперто. Стало быть, всё сходится — смылся, или, как говорят мои родители, знает кошка, чьё мясо съела. Попасть к Рябинину мне на сей раз было не суждено. В конце коридора замаячил дежурный Краснюк со своей постылой привычкой нудить.

— А-а-а, Воронцов… это хорошо, что я тебя поймал, Воронцов… давай-ка быстрей сюда, Воронцов.

Проскочить мимо у меня не получилось. Краснюк расставил руки, как при игре в жмурки и зачастил:

— Воронцов, тут такое дело… Тебе Диденко всё по дороге объяснит. Оружие при тебе? Давай быстренько на выезд. Больше никого нету. Начальник свою машину даёт.

Вот беда! И отвертеться никак нельзя. Если Краснюк доложит Большакову, что я уклонился от выезда, это пробьёт такую дополнительную брешь в моей пошатнувшейся репутации, что никакое «послезнание» не поможет.

Помощник дежурного Диденко уже бил копытом, стоя в дверях дежурки, и весь его вид говорил: ну что же ты, Воронцов, давай, шевелись.

Пришлось шевелиться.

У крыльца нас ждала чёрная «Волга» начальника. Приличной она выглядела только издалека и в сумерках. При ближайшем рассмотрении возникало стойкое удивление, как это чудо ещё ездит. Не улучшало впечатление и пребывание внутри этой доходяги. В моё будущее время этот автомобиль можно было бы назвать так: «сборный продукт каннибализма» или попроще: «с миру по нитке», что по большому счёту одно и то же. Однако, для кого-то чёрная «Волга» и таком виде –это «ЧЁРНАЯ 'ВОЛГА» — непреложный атрибут начальственной жизни. Для Диденко, например. Не теряя ни секунды, он шустро забрался на переднее сидение рядом с водителем и теперь глядел орлом. Сержант, кстати, несмотря на украинскую фамилию, считал себя коренным русским и очень обижался, если его иной раз называли хохлом.

Я снисходительно простил ему это маленькое тщеславие и без капризов устроился сзади на продавленном сидении. Диденко, памятуя наказ дежурного, тут же начал вводить меня в курс дела.

Оказывается, мы ехали в один из домов на Советском проспекте, где некий электрик при производстве работ на чердаке обнаружил ящики с каким-то оружием. Тот самый электрик и должен встретить нас на углу дома. Дом этот деревянный, двухэтажный, на восемь семей, продолжал просвещать меня Диденко. Один из жильцов, вселившийся в квартиру после смерти прежней хозяйки, решил оснастить свою часть чердака приличным освещением, для чего и договорился со знакомым «повелителем электричества».

Ага, подумал я, слушая сержанта, значит для электрика эта работа — «шабашка», весьма порицаемое дело в эпоху развитого социализма, особенно если учесть, что выполнять он её наверняка будет «сэкономленным» на родном предприятии проводом, использовать «сэкономленные» же изоляторы, а уж про лампочки я и вообще молчу. Где это видано, чтобы электрики покупали лампочки в магазине?

Обнаружение огнестрельного оружия, пусть хотя бы одного неисправного ствола — дело серьёзное, и медлить тут никак нельзя: УВД области, горком, горисполком, КГБ: всем доложить. С другой стороны, поторопился с докладом, а там деревянные ребячьи автоматы в «Зарницу» играть, так ведь опозоришься на всю область и на всю жизнь. Понятно, почему мы летим сейчас на место на начальственной машине. Мы летим на разведку, чтобы быстренько во всём разобраться и быстренько доложить, что к чему, а в случае чего и получить по шапке, если в чём-нибудь ошибёмся.

Та-ак, покопаемся в памяти. Советский, бывший Воскресенский проспект — это исторический центр нашего города. Правда, про то, что он был Воскресенским, сейчас говорить не принято. Об этом вспомнят значительно позже. В незапамятные времена, когда на Соборной горке (нет, тогда горку звали Черепом, а Соборной она стала намного позже) возник Череповецкий Воскресенский монастырь, вокруг стояли непролазные леса. Лет через сто, в версте от монастыря появилось село Федосьево. Чтобы не мучить себя хождением по лесным тропам, монахи и крестьяне вырубили в лесу просеку, соединившую монастырь и село.

Когда матушка Екатерина подписала Указ об основании города, введя в его состав и бывший монастырь, и подмонастырскую слободу, и Федосьево, просека была названа Воскресенским проспектом и стала застраиваться домами, в которых селились преимущественно купцы. Городские власти запрещали строить здания выше двух этажей, чтобы они не превосходили архитектурную доминанту проспекта — колокольню Воскресенского собора, но никто особо и не пытался возводить многоэтажки, так как двух этажей вполне хватало. На первом размещали либо лавку, либо мастерскую, а на втором жили сами хозяева.

Потом была революция, купеческие дома национализировали и задействовали для нужд народа. Часть зданий заняли административно-хозяйственные или партийные органы, а большинство приспособили под жилье, превращая бывшие господские квартиры либо под коммуналки, либо под общежития.

Точно ли это оружие? Не исключено, что в ящиках лежат какие-нибудь муляжи, использовавшиеся на уроках НВП. И что за оружие? Одно дело, если это охотничьи ружья, совсем другое — если боевое. Опять-таки — старое ли оружие или новое? Сколько лет оно тут лежит?

Знать бы, в каком состоянии чердак. Если очень запущенный и захламлённый, то почему бы не предположить, что оружие там — со времен Великой Отечественной войны, и затащить его могли бойцы истребительного отряда или граждане, собравшиеся отправиться создавать партизанский отряд. Или наоборот — готовившиеся ударить в спину Красной Армии. В сорок первом году, после того, как на Череповецком аэродроме побывал кто-то из руководства страны, говорили — дескать, скоро и нас сдадут. Не зря же в нашей области, да и неподалеку от города, всерьез строили линию обороны и рыли окопы.

Или вот другой вариант. Предположим, что оружие появилось совсем недавно. А если в нашем городе объявилась группировка, собирающаяся совершать преступления с помощью оружия? Вот это гораздо хуже, чем историческая находка. И мы сейчас, работая открыто, вполне можем спугнуть злоумышленников, если их уже любопытный электрик не спугнул.

Версии, как известно, должны охватывать весь спектр вероятностей. Поэтому я от скуки придумал ещё одну — оружие приготовили попаданцы из будущего для защиты Советской власти от разрушителей Советского Союза, но промахнулись маленько во времени и месте. Тут же, впрочем, напомнил себе знаменитый принцип под названием «Бритва Оккама» — «Не следует множить сущее без необходимости». Мне он больше нравился в таком изложении: услышав ранним утром звонок в дверь, вы, конечно, вправе предположить, что к вам пожаловала английская королева, но скорей всего это окажется почтальон. После этого я устыдился и от последней версии отказался, пока мы ещё не добрались до места.

Сверился я ещё раз и со своей памятью. Память молчала, не было в ней такого происшествия, как обнаружение на Советском проспекте какого-то оружия. А вот про этот дом на восемь семей я немножко помню. В году так девяносто шестом или девяносто седьмом он благополучно сгорел, и на его месте возвели новодел, где разместился не то бизнес-инкубатор, не то бизнес-центр.

Бдительный электрик никакого шуму про находку не наделал. Это легко определялось по отсутствию даже минимальной движухи около дома. Представил — если бы подобное случилось в моём благословенном будущем, тут уже бы было не протолкнуться от журналистов и просто любителей выкладывать в социальные сети крутые фотки! А нам зеваки не нужны, и хорошо, что их нет. А вот электрик, похоже, есть. К машине, заприметив на переднем сидении милиционера в форме, подбежал бодрый мужичок лет сорока с кучерявой шевелюрой и такой же бородой.

— Гражданин сержант, это я звонил, Серафим Петров, электрик. Сюда, пожалуйста.

— А почему гражданин сержант? — полюбопытствовал я, выбираясь с сидения, которое не никак хотело меня отпускать, и крепко держало за штаны.

Электрик проницательно переориентировался на меня, как на старшего, дождался, когда я, наконец, выберусь из этого тарантаса и молодцевато доложил, едва ли не щёлкая каблуками:

— Двести шестая — вторая, полтора года условно с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства. Освободился подчистую тринадцатого марта этого года.

Ну вот, сразу видно, с понятием человек и жизненный опыт полезный имеет. И я скомандовал:

— Вперёд, электрик Петров!

Лестница на чердак находилась прямо в «предбаннике» старого дома. Никто из жильцов особого интереса к появлению посторонних не проявил. Высунулся некто, в нижнем белье, но увидев милицейскую форму, торопливо исчез.

Поднявшись наверх, я осветил фонариком чердак. Здоровенный! Узкий коридорчик, в который выходят хлипкие дверцы с огромными замками.Скорее всего, каждый из жильцов имел здесь свою единоличную каморку. А иначе куда тащить всякий хлам, который и хранить негде, и выкидывать жалко? Такие, как старые сапоги, объеденные молью шубы, ржавые коньки и трехколесные велосипеды без колес, которые на фиг никому не нужны. Потом-то это всё народ потащит на дачи, а пока нещадно эксплуатирует чердаки.

Однако случалось, что среди подобных отбросов обнаруживались вещицы, имевшие коллекционную ценность. Опять-таки, хорошо помню, как после выселения жильцов из старых домов, туда сразу же устремлялись «антиквары», причем, не только наши, но и столичные. На чердаках можно было отыскать много интересных вещей: от старой бабушкиной прялки и до древней иконы, от одинарного угольного утюга до сломанных напольных часов времен Николая Первого, заброшенных туда каким-нибудь пролетарским нигилистом. Бывали случаи, когда отыскивались старые банки, заполненные монетами в идеальной сохранности!

Да что там чердаки! Антиквары даже снимали обои, отыскивая под ними не то старые газеты, не то почетные грамоты с портретом товарища Троцкого.

Прихваченный с нами вместе товарищ Петров был запущен вперед для указания дороги. Без поводыря мы рисковали не найти вообще ничего. Он пробирался вперёд, согнувшись и явно страдая от того, что обращён к нам совсем не тем участком тела, которое бы приличествовало тому при общении с такими значительными товарищами, как мы. Дверца одной из каморок была открыта. Постоянно извиняясь, что не успел с электричеством — было бы светлее, Петров пропустил нас вперёд.

На двоих у нас имелось аж два фонарика, да ещё Петровский «жучок», однако поначалу мы ничего не углядели.

— Так вот же! -поторопился помочь нам электрик и лучом фонарика показал вглубь каморки (или чулана, как правильно?). И опять мы ничего не увидели. Только когда Петров вплотную подошёл к нужному месту, мы поняли, что к чему. Длинные ящики были уложены в самой глубине каморки, там, где крыша сходится с полом чердака, и так просто туда не подобраться. По всей видимости, там была какая-то ниша, потому, что крышки ящиков образовывали с полом общий уровень. Всё это было покрыто толстым слоем нетронутой пыли и свидетельствовало о полнейшем запустении. Таким макаром эти ящики могли пролежать незамеченными ещё сто лет.

С одного ящика пыль оказалась частично стёрта (моя работа, признался Петров), в неверном свете фонарей крышка нам показалась то ли серой, то ли зелёной.

Я осторожно подцепил крышку. И впрямь, электрик не ошибся. В ящике лежало шесть винтовок, очень похожих на «трехлинейки».

— Мосинские винтовки, — авторитетно изрек сержант. — Я, правда, их только в музее видел, да в кино. Наши с такими и белых били, и даже в Отечественную войну на фрица ходили.

Как ни старался я быть аккуратным, но от крышки поднялась целая туча пыли, и мы все втроём дружно зачихали.

Сержант Диденко отчихался первым и не стал терять времени даром. Не удержавшись от искушения, он вытащил одну из винтовок и принялся передергивать затвор, да еще и водить стволом во все стороны. Вишь, он еще и меня пытается на мушку взять!

— На место положи! — строго одернул я парня.

— А че такого? Видно же, что не заряжены? — не понял сержант. — У нее же даже затвор не передергивается. Не то заржавело все, не то пыли набилось.

— Раз в год и палка стреляет. Порядков не знаешь? — сурово сказал я и отобрал у него винтовку, положив её обратно в ящик.

— Придётся тебе курс молодого бойца устроить, — продолжил я воспитательную работу. — Ты что, в армии не служил?

Вопрос, разумеется, риторический. Если бы Диденко не служил в армии, то на службу в милицию его бы попросту не приняли. Скорее всего, где-то служил, но явно не имел дело с оружием. Или имел, но как большинство из солдат — один раз держал в руках автомат на присяге, и один раз съездил на стрельбище, где ему позволили высадить пять патронов. Не обязательно при этом служить водилой или писарчуком. Это могла быть и связь, и аэродромная рота. Да все, что угодно. Но в милиции-то на стрельбах не мог не бывать. Так что не знать правил обращения с оружием не имел права. Пожалуй, надо сказать начальнику штаба, пусть заинструктирует парня, как следует. Он ведь, будучи помощником дежурного, имеет доступ к оружейной комнате. А там и до греха недалеко.

Хотя на чердаке и было темно — фонарики не спасали, но сержант уловил мое настроение.

— Леша, да ладно тебе, это я так, — заныл сержант.

Помощники дежурных, несмотря на свое сержантское звание, народ нахальный и самоуверенный. Они даже нашего брата называют по имени и обращаются на «ты». А этот, вишь, малость струхнул, услышав мой строгий тон. Ничего, пусть прочувствует. Я и сам понимаю, что вряд ли винтовка заряжена, но в таком деле лучше не рисковать. Дядя Петя Веревкин за такие дела сержанту бы попросту в ухо двинул, безо всяких бумажек. Увы, дяде Пете это бы с рук сошло, а мне нельзя. Ни по возрасту, и ни по опыту, ни с учётом последних событий. А жаль. Иной раз добрая оплеуха учит жизни гораздо лучше, нежели нотации.

— Оно, конечно так, — мерзко хихикнул мой внутренний голос и тут же напомнил мне про Утягина, с которым ещё неизвестно, как всё закончится. Вступать в полемику с собственным внутренним голосом было сейчас не к месту, и я его ехидство гордо проигнорировал.

— Ручонками не размахивать, ничего здесь не трогать, — скомандовал в пыльный сумрак. Слегка сжалившись над парнем, уточнил:

— Ящики открывать можно, посмотрим, что к чему.

В каморке поместилось одиннадцать ящиков. В десяти лежали винтовки — по шесть штук, а в последнем, самом дальнем, лежали бумажные коробочки с патронами.

Стало быть, мы имеем шестьдесят винтовок и некоторое количество боеприпасов.

— Давай дуй к ближайшему телефону, в магазин там или в аптеку, доложи обстановку, а заодно затребуй грузовик и ребят покрепче для погрузки— приказал я сержанту.

— А ты, то есть вы?

— А я, товарищ сержант, остаюсь на хозяйстве. Стану караулить это добро, — сообщил я. — У нас сейчас задача вывести оружие в безопасное место, то есть, подальше от простых граждан. А все расследования и разборки будут потом.

— Так они же всё разболтают, магазинные-то! — забеспокоился Диденко.

— А ты культурно попроси их выйти да не ори на весь магазин. — напутствовал я его.

Проводив сержанта, я еще разок посмотрел на оружие. Я тоже видел винтовки такой системы только в музее да в кино, потому что «мосинки» давным-давно сняты с вооружения армии. Но все равно, почему-то мне казалось, что это какая-то странная «мосинка». Но что с ней не так? Не хватает чего-то такого, что должно выступать. Магазинная коробка, что ли?

Оружейник или историк-реконструктор сразу бы определил, что это за винтовка, а мне пришлось лишь гадать.

Я попытался поизучать ящики, но они мне ничего не подсказали. Вытер пыль, но обнаружил только четырехзначные номера. Возможно, номера партии, или номера, данные на складе. Кто его знает? Я не оружейник, не кладовщик склада боеприпасов или вооружения. А что с коробочками, в которых патроны?

А вот здесь, похоже, и будет подсказка. На картонных стенках, когда я отер с них пыль, обнаружились иероглифы. Опять-таки — китайские они, или японские, не определю.

И тут до меня дошло. Все-таки, парень я начитанный, тем более, что совсем недавно пришлось прикоснуться к событиям, связанными с гражданской войной. Читал и энциклопедии, и те немногие книги, которые удалось отыскать в нашей библиотеке. Да и из собственного прошлого кое-какие знания остались. Это же японские винтовки «Арисака»!

Эти винтовки царское правительство закупило у своего бывшего врага, ставшего во время Первой Мировой войны нашим союзником.

Как известно, во время войны лишнего оружия не бывает. Будь это хоть винтовка, а хоть и пулемет, он, как любая техника, имеет свойство ломаться. К тому же, солдаты свои винтовки теряли, топили в реке или в болотах.

Вот, что интересно, так это то, что накануне войны запас винтовок на складах русской армии имелся с избытком. Предприятия производили новые (то есть, системы Мосина) винтовки, а еще лежало около миллиона старых, системы Бердана. «Берданка», разумеется, уступала «мосинке», но лучше устаревшее оружие, чем никакого.

Но накануне Великой войны (так ее в те годы называли), какие-то «умники» распорядились продать за границу почти двести тысяч «мосинок», а с «берданками» поступили еще проще. Приказали очистить склады, чтобы не загромождать их бесполезным оружием. Поэтому, половину «берданок» переделали в охотничьи ружья и продали, а вторую половину попросту сдали в утиль.

А вот как грянула война, России пришлось покупать винтовки и в Японии, и в США. А куда деваться?

И во время гражданской войны сотни, если не тысячи «импортных» винтовок имелись на вооружении и в Красной, и в Белой армиях.

Пока пребывал в размышлениях, прибыла грузовая машина. А еще явился начальник РОВД майор Большаков. Он, кстати, пришел раньше, чем подошли грузчики — мобилизованные и призванные для работы Титан, Джексон и Серега Савин. То есть, начальник забрал с собой всех, кто подвернулся под руку.

— Ну что, Воронцов, не успел ещё ничего накуролесить? — сумрачно начал он. — Я как узнал, что дежурный тебя отправил, на месте сидеть не мог. Приехал вот, чтобы самому убедиться. А то неизвестно, чего от тебя ждать.

— Рад стараться, товарищ майор, — несильно схамил я.

А что, если ко мне появились претензии по какому-то вопросу, это не значит, что теперь надо обвинять во всех смертных грехах. Большаков неопределенно хмыкнул и протянул руку в мою сторону:

— Фонарик давай.

Подсветив лучом содержимое ящиков, он вдруг выдал:

— Ишь ты, япона мать! Арисака!

Видимо, даже в полутьме уловив мое удивление, майор сказал:

— Я «срочку» на Дальнем Востоке служил, там у нас на складах такие лежали. Мы их потом в Китай отправляли, вместе с ППШ и ППС.

Тут он вспомнил, что со мной ему надо вести себя отстраненно, и завершил свою реплику так:

— Но это к делу не относится. Приступайте к погрузке.

С кряхтением и матерком мы сняли с чердака все одиннадцать ящиков. Не сказать, что они были слишком тяжелые. Может, килограмм по тридцать каждый, а может и сорок. Винтовка, вроде, весит около четырех килограмм, да упаковка. В общем, как-то так. Если у кого-то будет желание пересчитать — милости просим. Вытаскивать эти клятые ящики, спускать их по узенькой лестнице было очень неудобно. Но ничего, справились.

Устроив ящики в кузове, мы отправились обратно в дом. Вот, на сей раз жильцы уже принялись вылезать из своих квартир. Но теперь они нам нужны, потому что дальше следовало пройтись по оставшимся семи каморкам, да и общее пространство проверить — а не лежит ли еще где-то ящик с раритетным оружием? Так что, дорогие граждане, пойдемте наверх, будете открывать свои сусеки. Ну да, безо всяких ордеров на обыск, без постановлений об изъятии. Надо будет — потом все напишем. Не до бюрократии, чай.

Увы, двоих квартиросъемщиков на месте не оказалось, пришлось попросту выковыривать замки.

Хозяин квартиры, которому принадлежал закуток на чердаке, трясся и уверял, что ордер на заселение он получил две недели назад, и об оружии ничего не знает. Он даже прежних хозяев ни разу не видел.

— Разберемся, — веско сказал Большаков, кивая на служебный автомобиль, стоявший рядом с грузовиком. — Садитесь, в отдел поедем.

Майор, прихватив с собой хозяина квартиры, отбыл, «Газончик» с ящиками тоже уехал, а мы с парнями остались отрабатывать жильцов дома.

И что нам дал опрос? В сущности, почти ничего. Соседи сказали только, что в квартире, которой принадлежал чуланчик с оружием, проживала Леокадия Петровна Звонарева, бывшая учительница немецкого и французского языка. Леокадии, когда она умерла, было под девяносто. И жила она здесь дольше всех. И, вообще, раньше весь дом принадлежал семье Звонаревых. Отец был купцом третьей гильдии. Третья гильдия — это не самый верх, но и не торговец в разнос, или лавочник, что не записывались в купеческое сословие, чтобы не платить лишние деньги. Но купец имел собственный дом, дал образование дочерям.

У Леокадии была сестра — тоже учительница, но та умерла еще до войны. И брат был старший. Так тот погиб во время гражданской, в Рыбинске.

Некоторую ясность (а может, наоборот?) внес один из соседей — старичок лет семидесяти.

— Эсеркой Леокадия была, — заявил он.

— Почему эсеркой? — удивился я.

— Да фильм как-то по телику показывали, про чекистов. Так там этот был… Эсер главный. Ну, которого наши чекисты к себе заманили, а он еще с лестницы спрыгнул и убился.

Кого наши чекисты заманивали? А…

— Савинков, что ли? — предположил я.

— Во, точно, Савинков. Смотрели, а Леокадия говорит — мол, актер, который Савинкова играл, нисколько не похож. Дескать, Савинков и красивее был, и умнее. А больше ничего не говорила, а мы не спрашивали. Мало ли кого старуха могла видеть?

Хм… А ведь вполне возможно. В восемнадцатом как раз был мятеж эсеров в Ярославле и Рыбинске. И брат Леокадии, погибший в Рыбинске. Все сходится. А сестра, а то и обе сестрицы, ждали, что мятеж перекинется на Череповец, и готовили склад с боеприпасами. Или братец оставил дома кое-какой запас. Надо бы сходить в БТИ, выяснить — когда дом был национализирован, и когда туда вселились жильцы. Восстание эсеров произошло летом, так что, вполне возможно, что дом тогда целиком принадлежал семье Звонаревых. Впрочем, пусть этим историки-краеведы занимаются, а нам бы что-то попроще.

А вообще, везет мне с посылками из прошлого.

Глава 12

На огневом рубеже

К Рябинину я смог попасть только на следующее утро после оперативки, сначала общей, а потом маленькой своей, у начальника ОУР, куда вход посторонним был воспрещён. Всё время до визита я тихонько молился неизвестному мне следственному богу (должен же существовать такой?), а заодно и Борису Михайловичу, чтобы дело по краже пальто не оказалось расписано Утягину.

На моё счастье Борис Михайлович оказался в кабинете один, но уже весь в работе, о чём свидетельствовало раскрытое уголовное дело на столе перед ним и телефонная трубка, неизвестно каким чудом державшаяся около уха. Руки следственного начальника были заняты: одной он стремительно листал дело, а витиеватые манипуляции второй руки, видимо, были призваны усилить словесную аргументацию. Я искренне пожалел собеседника, лишённого удовольствия видеть эту картину — несомненно, смысл сказанного дошёл бы до него значительно лучше.

Рябинин мимолётно взглянул на меня, но никак не отреагировал и продолжил свой разговор. Всё ясно — идёт вычитка обвинительного заключения, и кто-то прямо сейчас в телефонном режиме получает начальственное мнение по поводу того, что он тут нагородил.

— Борис Михайлович, на две минуты… — начал было я, но тут же был безмолвно остановлен нетерпеливым мановением его руки, что означало примерно следующее — садись и не мешай.

Пришлось подчиниться. Я уселся на стульчик у двери и притих. Всем в райотделе было известно, что после чистилища у Рябинина, утверждение обвинительного заключения в прокуратуре, как правило, проходит без сучка, без задоринки. Так что любой следователь полагал за благо нарваться на нелицеприятные замечания своего шефа здесь и сейчас, чтобы избежать неприятностей в дальнейшем. Конечно, оправдательные приговоры, свидетельствующие о сокрушительном браке в работе следователя, в советском суде были не в моде, но возвращение дела на дополнительное расследование вполне могло случиться. А это тоже большой «ай-яй-яй».

Только почему по телефону-то, удивился я. Такие вещи Борис Михайлович предпочитал проводить визави, так сказать. Ответ, впрочем, нашёлся тут же. Рябинин положил, наконец, трубку и беззлобно произнёс:

— Стервец! Сроки горят, а он смотался домой. После дежурства, дескать, отдыхать положено. Дудки! Если горят сроки, отдыха существовать не может. Ни-ка-ко-го: — по слогам продекламировал он, — ни днём, ни ночью, ни после дежурства, ни перед смертью. Ну ничего, сейчас заявится, как миленький!

Борис Михайлович закончил свои не страшные на самом деле обличения и совершенно вне связи с только что сказанным заявил:

— А я тебе говорил — переходи в следствие. Настоящая работа только здесь. Учись, пару курсов ВУЗа закончишь, можно будет под какую-нибудь удобную оказию перетащить тебя, сначала исполняющим обязанности, а потом и совсем. Ты парень башковитый, главное уже знаешь, а тонкости профессии осилишь на практике.

— А как же ни сна, ни отдыха? — напомнил я Рябинину недавние его слова.

Борис Михайлович ни капли не смутился.

— Так я же это про разгильдяев. Ты-то ведь у нас не такой?

Он внимательно посмотрел на меня, будто определяя на глаз, «такой» я или «не такой».

— Да, вот ещё: будешь в петлицах носить щит со скрещёнными мечами, а не жёлтые пуговицы. Красиво ведь и значительно!

Тут он был прав. Герб СССР и в правду издали смахивал на большую пуговицу, а щит с мечами выглядел весьма внушительно. Всё это хорошо, но пришёл-то я сейчас сюда не на работу проситься. Надо было выворачивать на нужную тему.

— Борис Михайлович, давайте про это потом. — начал я, — когда время подойдёт. — У меня вот какой вопрос. Вчера из прокуратуры поступило уголовное дело по краже пальто…

— Поступило.

Рябинин безошибочно вытащил из кучи бумаг листочки, пока ещё не облачённые в картонные корки, и посмотрел на меня.

— Вот оно. А твой-то интерес, извини меня, в чём? Или может раскрыл уже?

Я отрицательно помотал головой.

— Борис Михайлович, не поручайте это дело Утягину.

Лёгкая тень набежала на лицо Рябинина. Будут тут сыщики ему указывать, как уголовные дела расписывать. Нет, иногда какие-то резоны и бывают, чтобы к их мнению прислушаться, но не так вот с бухты-барахты.

— Объяснись. — потребовал Рябинин.

Я огорчился — ну вот, опять объясняться. А что сказать, что мы с Утягиным в контрах? Из-за чего? Разошлись в диспуте об отношении к женщине? Чем больше ответов будет с моей стороны, тем большее количество вопросов они могут вызвать. А если ещё разговор дойдёт до прокурорского представления, тогда вообще туши свет. И я начал так:

— Борис Михайлович, прошу поверить мне на слово — так будет лучше для всех. А я, честное пионерское, как перейду на второй курс, сразу же подам рапорт в следствие и буду работать без выходных и отпусков и даже без отдыха после дежурства.

Я ещё немного подумал и добавил:

— В кабинете раскладушку поставлю, чтобы домой не ходить.

Упоминание раскладушки, видимо, окончательно добило Рябинина. Он подобрел и просветлел лицом.

— Будем считать, что ты меня уговорил. Твоё обещание я запомнил — готов пахать в следствии, как раб на галерах. А дело я, так и быть, отдам Балашову. Хотя так и не понял, почему тебе это надо.

— Борис Михайлович, спасибо большое. Поверьте, эта просьба ничего плохого под собой не имеет. В скором времени, надеюсь, всё разъяснится.

Я приготовился ещё что-нибудь наговорить для достоверности, но Рябинин махнул рукой.

— Ладно, верю. Ты, главное, про своё обещание помни.

— Помню — помню… — легко согласился я. Знал бы Борис Михайлович, что меня уже и из уголовки собираются турнуть, наверное, не стал бы заманивать к себе на работу.

Рябинин посчитал разговор законченным и протянул мне руку.

— Тогда давай пять.

Мы скрепили нашу ни для кого не обязательную договорённость крепким рукопожатием. Понятно, что настоящие назначения происходят не так. А договариваться наперёд вообще не имеет никакого смысла — мало ли что может произойти за отпущенное время. Но было здесь одно странное ощущение. За свою жизнь мне пришлось побывать на самых разных должностях, причём значительно выше уровня следователя, но, несмотря на это, нынешнее предложение Рябинина оказалось четровски приятным.

Я уже собрался идти, когда Рябинин почти в спину мне произнёс:

— Да, чуть не забыл. Утягин-то с пятницы в отпуске. Срочно в Котлас отпросился. Какая-то троюродная бабка у него там в тяжёлом состоянии.

И Борис Михайлович посмотрел на меня безмятежным взором.

Та-ак, что там говорила мне гадалка про пустые хлопоты? Оказывается, дело к Утягину и не попало бы даже без моих нынешних усилий. А Борис Михайлович каков! Нет бы сразу сказать, так ещё весь этот концерт с моими клятвами устроил. Одно хорошо — Утягин пока мешать нам не будет, и можно вплотную заняться другими вопросами.

Я укоризненно посмотрел на Бориса Михайловича, но тот уже опять зарылся в какое-то очередное дело и на меня внимания больше не обращал.

Теперь надо было во что бы то ни стало отыскать Митрофанова. Записка моя, оставленная в дверях, почему-то не сработала, а может быть её просто утащил кто-нибудь любопытный. На сей раз друга я быстренько нашёл, но поговорить не удалось опять. Оказалось, что он уезжает на стрельбы. Не успел я посокрушаться этому обстоятельству, как и сам был мобилизован туда же строгим замом по службе со словами отеческой заботы:

— Не отлынивайте, товарищи, от сдачи норматива, пока погода позволяет. Не то придётся зимой уши морозить в карьере-то.

Вместо слова «уши» товарищ майор употребил совсем другое слово, которое приводить здесь как-то неловко. Своего тира у Череповецкой милиции пока ещё не существовало, он появится сильно поздней, а пока в качестве стрельбища использовался Абакано́вский песчаный карьер километрах в двадцати от города. Кстати, во избежание недоразумений надо сразу заявить, что название карьера произошло не от славного города Абакана, столицы Хакассии, которая здесь совершенно ни при чём, а от ничем не примечательного сельца Аба́каново.

У входа в райотдел уже стоял на парах задрипанный автобусик КАВЗ, что мы сочли за благоприятный знак и без промедления загрузились в него. Всё просто: не попавшим в это чудо комфорта коллегам придётся добираться до места на подручных транспортных средствах типа один в один похожего на автозак автомобиля «Спецмедслужбы» или попросту — медвытрезвителя. А это, извините, уже совсем другой уровень комфорта. Я бы сказал словами из будущего, даже не эконом-класс, а просто лоукостер какой-то. Что делать, в таких случаях привлекается вся мало-мальски двигающаяся самостоятельно автотехника, находящаяся в распоряжении райотдела. Да и автобус этот, скорей всего, результат бесплатной договорённости с каким-нибудь предприятием, руководитель которого по тем или иным причинам оказался не в силах отказать родной милиции.

Водитель автобуса только покряхтывал, наблюдая, как переполняется сверх всяких норм вместимости его транспортное средство да слышатся попискивания сотрудниц, которым наиболее решительные мужчины галантно предлагают лучшие места на собственных коленях. Но товарищ майор, стоящий около водительского места, не проявлял никаких признаков беспокойства, стало быть всё идёт, как надо.

Когда мы прибыли в карьер, стрельба уже грохотала вовсю. У привезённых из конторы столов за пределами огневого рубежа толпились не отстрелявшиеся сотрудники.

Три пробных, три зачётных… Получай… Распишись… Следующий… Три пробных… И так далее. Зачётных патрончиков могло бы быть и побольше, но… экономика должна быть экономной. (Интересно, Леонид Ильич уже сказал эту сакраментальную фразу или ещё нет? Не помню). М-да, мысль, заложенная в ней, просто несокрушима. Масло должно быть масляным, асфальт — асфальтовым, воздух — воздушным. Кто против этого поспорит? Но патрончика всё-таки только три.

Нам традиционно предстояло выполнить упражнение номер один — стрельба из положения стоя по неподвижной грудной мишени с двадцати пяти метров. Всегда одно и то же. Принять определённую стойку, вот тут в сторонке и наглядные таблицы имеются на воткнутых в землю кольях — какую именно, тщательно прицелиться, выбрать свободный ход спускового крючка, задержать дыхание… Оставалось добавить только, чтобы тот, по кому предполагается применить оружие на поражение, тоже неукоснительно следовал требованиям норматива: стоял смирно в двадцати пяти метрах в положении мишени номер четыре, а не прыгал на тебя с ножом или топором.

Благословенные времена! Мы стреляем из боевого оружия именно так не для того, чтобы обрести и закрепить навыки противодействия преступнику в реальной обстановке, а потому что так положено. Ещё потому, что преступники у нас тоже особенные — социалистические, и зверства, порождённые пороками Запада, им чужды, стало быть и применения оружия в отношении себя они не заслуживают. Воспитанный таким образом любой сотрудник милиции с пистолетом на боку или под мышкой будет до последнего избегать применения оружия на поражение. Себе, как говорится, дороже. Сразу вспомнился один наш коллега, который сам чуть не сел вместо тех орлов, которые били его смертным боем девятого мая около общежития на «Вологодской — раз», куда он прибыл пресекать их безобразия. Уверенно стрелять в критических ситуациях на поражение сотрудники милиции начнут гораздо позже, когда многие страницы столкновений с заматеревшим криминалом уже окажутся написаны их кровью.

Ещё один парадокс: мы лупим на учебных стрельбах по грудной мишени, то есть в грудь и голову, а в жизни от нас требуется бить по конечностям, дабы случайно не убить или не покалечить сверх меры несчастного негодяя. Где тут логика?

На сей раз я выбил двадцать семь очков, засадив все три пули примерно в область гортани, гарантированно тем самым убив свою мишень. Допрашивать по горячим следам будет некого.

Джексон тоже отстрелялся, и мы отправились в сторонку, чтобы, наконец, поговорить, но не тут-то было. За нами увязался Серёга Савин. Как оказалось, ему удалось сэкономить патрончик «на всякий пожарный», чем он с нами и похвастался тут же. Мы оценили его ловкость, и он удовлетворённый, отправился дальше.

— Ну, давай выкладывай уже, наконец! — потребовал Евгений, убедившись, что чужих ушей поблизости нет. — Что там у вас с Утягиным произошло?

И я выложил. Джексон одобрительно посматривал на меня, пока я говорил, и даже пару раз двинул меня в плечо в знак поддержки, но отреагировал совсем не так, как я ожидал. Он помолчал, что-то прикидывая в уме, а потом заявил:

— Не лезет! За Утягина ещё раз скажу тебе: молоток! Негодяев надо учить. Но дальше — не лезет. Зачем ты пошёл отбивать эту тётку с её несчастным пальто от Утягина? Тебе что, своих глухарей не хватает для полноты жизни?

Вопрос, что называется, в яблочко. Совсем как на моей недавней мишени.

— Ну, во-первых, она не тётка, а очень даже девушка…- начал я.

Джексон изумлённо уставился на меня, и я запоздало сообразил, в какую сторону он сейчас думает.

— Очень даже милая девушка, — поспешил я исправиться, — и вообще я собираюсь на ней жениться.

От таких моих слов приятель слегка обалдел. Сложная гамма чувств бегло отразилась на его лице, потом оно озарилось догадкой.

— А-а-а, так ты её знаешь. — протянул он. — Тогда колись: что да как. И побыстрее.

Ну вот… Как тут ему объяснить, что к чему?

— Да, знакомая! Только она так не считает.

Джексон нахмурился:

— Яснее не стало.

— В общем, Женя, думай, что хочешь, но у меня твёрдое убеждение, что это моя судьба, что я её знаю тысячу лет. Я даже знаю, что у нас будут, — тут я запнулся, — что у нас будут два славных пацана: Данька и Серёжка. Вот… Если какой-нибудь Утягин не помешает…

Я тут же пожалел о сказанном. Не надо было вот так, сразу. Джексон смотрел на меня теперь с некоторой опаской. Мне даже показалось, что он думает примерно так: вот мы сейчас на стрельбище, пистолет у него под мышкой. А если и он патрончик заныкал тоже, как Серёга Савин? Говорить он начал, тщательно подбирая слова:

— Лёшка, друг, я вот всё думал… Тебе ничего не говорил, но думал… Ты после того ранения, ну помнишь, о чём я, как-то изменился. Слова незнакомые поначалу часто употреблял. Событий последних дней перед ранением вспомнить не мог. Мы тогда расценили это, как посттравматический шок, так это, кажется, у медиков называется. А теперь не знаю, что и думать.

Джексон помолчал немного и добавил:

— Вот мы с тобой практически сверстники, но иногда мне кажется, что ты пацан зелёный, вот как сейчас, а в другой раз — что тебе сто лет, не меньше. Так рассуждать, как ты порой, у меня бы ни за что не получилось. Да вот, хотя бы… Помнишь, как ты капитана из бродяжника в Ярославле осадил? Ведь глаза закрыть, так не сопливый младшой, а строгий полковник распекает своего подчинённого. И как это у тебя получается?

Вот оно как! Всё-таки мои косяки из начала второй жизни незамеченными не остались. А я-то думал, что ловко замаскировался. Однако, в эту тему углубляться бы не следовало.

— Жека, ты погоди, не паникуй. Со мной всё в порядке. В больнице-то я после наркоза и в самом деле чумной был, трудно выходил из того состояния. Врачи говорили, что это такой побочный эффект, когда пациент недело городить начинает. А остальное всё тебе показалось. Не сочиняй лишнего.

Джексон попытался было что-то возразить, но я ему не позволил.

— А про Нину… Ну считай, что влюбился я без памяти. Может же человек влюбиться, в конце концов? Мы даже в кино с ней ходили! — выдал я последний аргумент.

А что, для нынешних комсомольских времён поход в кино — это большая заявка на будущие отношения, и друг мой это оценил. Но несколько ошалелое выражение так и не покинуло его лицо.

Как известно, сказал: «А» — говори: «Б». И я, не давая Джексону раскрыть рта, рассказал всё, начиная с последнего визита к начальнику райотдела. Когда я иссяк, мой собеседник помолчал немного и потом глубокомысленно изрёк:

— М-да, всё сходится — человек сам кузнец своего счастья…

Да что они все! Сейчас и этот заявит: «…как говорил великий Карл Маркс». И это вместо того, чтобы помочь другу в трудной ситуации. Но Джексон не стал повторять Титана, а просто сказал:

— Ну ладно, эту девчонку, как её, Нину, что ли, ты от Утягина уберёг. Но ведь понимал же, что этот гнус так просто свою обиду не забудет. Воистину, влюблённые сыщики нюх теряют…

Ага, кто бы говорил! Будто бы не сам Джексон в относительно недавний период добрачных ухаживаний за своей благоверной ходил с блаженной улыбкой на счастливой физиономии, натыкался на прохожих, и чуть было не набил на руке татушку (извините, такого слова пока ещё не существует) с именем своей несравненной. Хотя, может быть, в последней произнесённой фразе он как раз и имел в виду себя в том числе?

Тут в наш разговор вмешалась непривычная тишина — стрельбы, похоже, закончились. Пора было занимать места в автобусе, чтобы не трястись всю обратную дорогу в темноте, вдыхая не истребимые никакой хлоркой миазмы кареты под названием «Спецмедслужба».

И всё-таки мы успели с Джексоном обсудить, что надо сделать в ближайшее время, и на душе моей стало немного полегче. Замечательно, когда можно опереться на надёжное плечо друга, совсем уж романтически-умилённо думал я, стиснутый на автобусном сиденье крепкими телами сослуживцев. Друг, он хоть и не преминет поиздеваться над тобой, если подставишься по-глупому, но обязательно поможет в трудную минуту.

Глава 13

Шаман живет в глухом краю

Вот и началось, подумал я, когда понял, что мне перестали расписывать свежие материалы, хотя таковые и были. Зато начальство повадилось загружать короткими делами, например, внеочередным дежурством, вот как сегодня. Меня выводили из игры, то есть готовились вычистить из уголовного розыска. Чтобы в один далеко не прекрасный момент — раз, и на волю. А я уже готовенький. Останется только опись дел заполнить да ключи от железного ящика сдать. Ощущения были весьма сумбурными: с одной стороны сам виноват, подставился под раздачу, а заодно ещё и прокуратуре сделал шикарный подарок. Правда, с помощью этого козла Утягина, но дела это, по большому счёту, не меняет.

С другой стороны, было обидно. Настолько, насколько это может быть обидно молодому лейтенанту, которого не защитила вся мощь великого МВД. Ирония ситуации заключалась в том, что на каждом сыщике, работавшем на «земле», гроздьями висели те или иные незарегистрированные происшествия, которые и преступлениями-то не являлись, только вот прокуратура считала по-другому. Однако «вычистить» весь уголовный розыск нельзя — кто же преступления настоящие раскрывать будет? А вот отыграться на одном, чтобы остальным неповадно было — самое то. И вот этот один, самый что ни на есть козёл отпущения — это я. Как-то даже неудобно и стыдно при моём-то жизненном опыте. Не иначе как прав всё-таки Джексон: влюблённый сыщик — существо безмозглое.

Суточное дежурство началось сравнительно спокойно. Даже утренних заявлений о совершённых за ночь кражах не поступило. Вот, разве что, пришла гражданочка, пожелавшая написать заявление на своего сына, совершившего кражу. Вытащил, понимаете ли, из мамкиного кошелька два рубля, чтобы сводить в кино свою девушку, а еще угостить ее мороженым.

Красть деньги у родителей очень нехорошо, но писать заявление в милицию на своего сына из-за двух рублей, это тоже не слишком красиво. Да и не только из-за двух, а даже из-за сотни и больше. Обычно, папа с мамой обходятся другими мерами. Судя по всему, мамаша не стала бы затевать никаких разборок, если бы ей нравилась девушка. Соответствовала бы чаяниям матери о том, какой должна быть подружка для её сына, сама бы деньги дала, не пожалела. Да и рано парню о девках думать — учиться надо!

В чем-то я был с ней согласен, а в чем-то нет, но не мое дело решать — рано или не рано парню по девкам бегать.

К счастью, с учетом того, что сынок еще не достиг шестнадцати лет, заявлением будет заниматься инспектор по делам несовершеннолетних. Девушки из детской комнаты милиции быстро объяснят мамаше, что если она хочет испортить жизнь сыну, а заодно и себе из-за двух рублей — флаг ей в руки, а нет, то можно ограничиться превентивной воспитательной беседой. Постановка на учет в милиции — это не уголовное наказание, даже не условное, но все равно не подарок.

Отправив мамашу в кабинет к детским инспекторам, ушел к себе — надо подчищать хвосты в делах, которые, возможно, не сегодня — завтра придётся сдавать. Пустое окно без вызовов в дежурные сутки есть великая удача, которую грех не использовать для приведения в порядок своих бумаг. Кто-то мог бы сказать: ты что, дурак? Тебя гнать собираются, а ты будешь над делами корпеть? Швырни им в лицо, и пусть сами оформляют. Так вот — такой порыв красивый, конечно, но неверный. Я бы даже сказал — пижонский и недальновидный. Тем более, что в некоторых делах без всякого погоняла лучше самому всё сделать, чем свои грехи оставлять для последователей. Кто служил, тот меня поймёт.

Титан ушел по делам, оставив после себя табачный дым (видимо, в мое отсутствие не стал выходить в коридор, а курил прямо на рабочем месте), и я, прежде чем приступить к работе, решил ненадолго открыть окно. В прежние времена на дым я бы и внимания не обратил, сам бы вытащил сигарету, чтобы «перекурить» начало работы, а теперь, видишь ли, неприятно. Вообще, быть некурящим среди дымящих коллег трудно, но я умудрялся сдерживать себя, хотя старые привычки нет-нет, да и напоминали о себе.

Только уселся и разложил бумаги, как в кабинет вошел Александр Васильевич Евтюшкин.

Евтюшкин был из числа тех, кого называли «легкотрудниками». Была у нас такая категория (неофициальная!), когда в следственное отделение брали по осени двух-трех пенсионеров из числа отставных сотрудников милиции. У следаков, как и в других подразделениях, постоянно не хватало людей, только у этих имелась своя специфика — кого попало не возьмешь. А ветераны МВД по завершению дачного сезона охотно шли на подработку и, будучи исполняющими обязанности следователя, «сидели на глухарях»: приводили в порядок дела для последующего приостановления, выполняли формальные, но необходимые следственные действия, рассылали всякие там запросы и поручения. А вот если уголовному розыску преступление получалось раскрыть, старички допрашивали «злодеев», уже «расколотых» сыщиками, и передавали дела настоящим следователям, которым предстояло доводить дело до суда. Да-а, в другие бы подразделения такую помощь, но в «уголовку» нельзя, а в участковые какой тебе дурак пойдёт ноги топтать да на всякие вызова́ (именно так, а не вызовы) ездить, где и сила, и выносливость нужна, да и по физиономии можно невзначай получить.

Евтюшкин был на пенсии давным-давно, а в прошлом служил где-то на Чукотке. Об этом, кстати, напоминали его стальные «фиксы», делавшие бывшего инспектора уголовного розыска похожим на зэка. Правда, бородка клинышком и высокий рост придавали капитану милиции в отставке облик еще одного персонажа, чей портрет висел у нас на стене. В Череповец, кстати, он переехал по просьбе жены, которая родом из этих мест. Сам же Евтюшкин считал себя потомственным сибирским казаком и к нам, чалдонам, относился слегка высокомерно.

Не спрашивая моего разрешения, уселся на стул для посетителей, вытащил «беломорину» и закурил.

— Александр Васильевич, ты бы хоть к окну шел, что ли, — демонстративно поморщился я, отгоняя от носа вонючий табачный дым.

— А, ничего, от папиросы дым полезный, от него даже комары не дохнут, — отмахнулся Евтюшкин, но поймав мой недовольный взгляд, пробурчал что-то и послушно пошел к окну. Приоткрыв створку, хмыкнул: — Не быть тебе, Леха, начальником. Начальник должен уметь стойко переносить тяготы и лишения, включая дым!

Вона, как он загнул.

— Переживу, — хмыкнул я в ответ.

Начальником я уже был, снова им стать не боюсь, но четко понял, что если в этой реальности не достигну полковничьих звезд, как это было в моем прошлом, то сильно горевать об этом не стану. Жизнь, штука такая. Как говорят — если что-то где-то прибыло, значит, где-то что-то убыло. Не стану начальником, больше времени останется на семью и на детей. В той жизни жену и сыновей я видел не так часто, как мне хотелось бы. И останется время на книги, на общение с друзьями.

Александр Васильевич уже открыл рот, чтобы поведать мне очередную историю, случившуюся с ним в тундре, когда они разыскивали какого-нибудь местного пропойцу, зарезавшего приятеля по пьяной лавочке и сбежавшего от правосудия, как дверь широко раскрылась.

— Эй, начальники, хотите я вам все преступления раскрою? — послышался женский голос.

С этими словами в кабинет ввалилась женщина — не очень-то молодая, полная и довольно неряшливо одетая. А еще, как мне показалось, не слишком трезвая.

— Ты кто, гражданочка? — опережая меня поинтересовался Евтюшкин.

— Я — русская мадонна! — гордо сообщила посетительница.

Мы с ветераном МВД переглянулись. Ладно, если дама только поддата, а если она еще и с приветом?

— И что вы хотите? — миролюбиво спросил я. Если женщина «не в себе», так сказать, то напрямую хамить ей лучше не надо. Вдруг она бросаться начнет? Драться там, или кусаться. Нет ничего страшнее, чем пытаться обуздать буйную женщину. Зрелище, прямо сказать, не для слабонервных, а участие в этом и тем более. Плавали — знаем, как говорится.

«Русская мадонна» прошлась по кабинету туда-сюда, потом встала прямо посередине и сказала:

— Я имею волшебный дар! Скажи, — вытянула тетка руку в мою сторону, — тебе сколько убивцев нужно отыскать? Скажи только — где убили и кого, я всех убивцев тебе разыщу!

От тетки явственно исходил запах винного перегара, и я вздохнул с неким облегчением. Пьяная, это лучше, нежели сумасшедшая, но коли дело касается пьяной женщины — то ненамного. Как говорят работники медвытрезвителя — лучше иметь дело с пятью пьяными мужиками, нежели с одной пьяной бабой. Виноват, с женщиной. Но с пьяной женщиной, равно как и с сумасшедшими, лучше не спорить. Поэтому я ответил честно:

— У меня ни одного убийцы в розыске нет. Только кражи. Может, ты мне воров поищешь?

Говорил я чистую правду. Нераскрытых «мокрух» (да простится мне такой ужасный сленг) на моем участке, тьфу-тьфу, не было ни одной. Да и вообще, за нашим райотделом числилось лишь одно нераскрытое убийство — смерть девочки, обнаруженной мертвой на пляже. Там и подозреваемый имелся — ее отчим. Он поначалу был задержан и даже дал признательные показания, но после того, как прокуратура не нашла оснований для его ареста, пошёл на попятную и от всего отказался, заявив, что признание из него выбили ужасными истязаниями злые милиционеры из уголовного розыска.

— Нет, воров я искать не стану, — пренебрежительно фыркнула «мадонна». — Не мой калибр. Вот, если убийцу отыскать — я готова. С тебя бутылка беленькой, а с меня убийца. Я, как увижу, так сразу скажу — убийца или нет.

Я ненадолго задумался. Мне тут работать нужно, а у меня экстрасенша с перегаром. В трезвак, что ли, позвонить? Мне на помощь пришел Евтюшкин.

— Слышь, красавица, а давай я тебя к начальнику отведу, — подскочил ветеран МВД к даме. Крепко ухватив её под локоток, Александр Васильевич направился на выход.

Надеюсь, Евтюшкин повел ее не к Большакову, а хотя бы к дяде Коле? Если к начальнику РОВД, то завтра нашего «легкотрудника» уже на работе не будет, а сыскной руководитель — другое дело, тот может и юмор оценить. Обматерит, правда, а то и огреть чем-нибудь может.

Решив, что Евтюшкин сам разберется, куда ему отводить пьяную даму, опять углубился в свои дела. Успел написать пару справок, как в кабинет явился довольный ветеран.

Я мысленно вздохнул и принялся убирать бумаги — сначала по папкам, а потом в сейф. Похоже, нормально поработать не удастся, а копаться при посторонних в бумагах, считающихся секретными, не стоит. Если Евтюшкин и обиделся на меня, то это его дело. (До выражения «его проблемы» мы в своих семидесятых еще не дожили.)

— Показал ей дорогу к Управлению, — сообщил Александр Васильевич, устраиваясь у окна и вытаскивая пачку папирос. — Пусть она к начальнику УВД идет, тому свои услуги предлагает. Неделю назад в Первомайском РОВД убийство было, помнишь, поди? Вот пусть его и раскрывает себе на здоровье. А вдруг польза будет?

Я с недоумением вытаращился на старого капитана. Он что, всерьез считает, что пьяная тетка может чем-то помочь? Может, ветеран тоже, тогось? Пропустил с утра капель сто, а то и двести, и теперь он так шутит? Нет, от Евтюшкина не пахнет. И глазенки не блестят, как это у него иной раз бывает. Пожав плечами, сказал:

— Мистикой попахивает. А вы в нее верите?

Но капитан в отставке, кажется, говорил всерьез.

— Эх, молодежь! — вздохнул он, пуская дым в приоткрытое окно. — Ни во что-то вы не верите. Ни в бога, ни в черта. А вот у нас один случай был…

Евтюшкин затянулся и принялся держать мхатовскую паузу, искоса поглядывая на меня. А мне что? Разумеется, мне стало интересно. В той своей жизни я вообще не помнил ни пьяную тетку, ни самого Евтюшкина. Может, в те годы он трудился в Первомайском РОВД, а не у нас? Не знаю, но что там за случай у него был, стало интересно. Тем более, что все равно сижу и скучаю.

— Александр Васильевич, не томи, — повел я подбородком, давая понять, что весь — внимание. Евтюшкин, поинтриговав меня еще чуток, начал рассказ:

— Было это в шестьдесят втором году. Я тогда только-только в уголовный розыск пришел, старшего лейтенанта получил. Является к нам пастух из тундры и говорит, дескать, важенка у него из стада пропала, надо найти. Я, было, его на смех хотел поднять — мол, сожрали волки твою важенку, с них и спрашивай, но меня старшие товарищи одернули. Мол, не простой это пастух, он стадо второго секретаря райкома пасет. То есть формально-то у секретаря никакого стада нет, эти олени колхозу принадлежат, а в оленеводческом колхозе у него родня. И то, что пастух родственник, да еще из близких, тут можно не сомневаться. И важенка не простая, а любимица секретаря райкома. Была бы обычная, так и ладно. Волкам тоже кушать хочется. Так что, деваться некуда, придется искать. Все-таки мы, милиция, обязаны принимать меры к розыску пропавших животных. А до стойбища, где важенка пропала, на вездеходе два дня пилить, да и то, если дорогу не слишком замело. А если замело, то и вездеход не пройдет, кроме как на лыжах и не добраться. На оленях быстрее получится, но в отделении своих оленей нет. А даже если и доедешь, то где искать? Тундра большая. Если уж сам пастух не сумел найти, так мы и подавно не сыщем.

Евтюшкин (тоже мне, Станиславский!) опять сделал паузу, а я заинтересованно смотрел на него, ожидая продолжения рассказа. А еще косился на телефон, поскольку он по моим расчётам в полном соответствии с законом подлости вот-вот должен зазвонить, и дежурный по райотделу меня срочно куда-нибудь отправит.

— Товарищ капитан, — не выдержал я. — Ну, не тяни ты кота за причинное место, рассказывай.

— А чё там рассказывать-то? — хмыкнул Евтюшкин. — Дальше пойдет сплошная мистика, в которую ты не веришь. — Глянув на меня, спросил: — Ничего, что я окно закрою? Дует сильно.

Я уже был так заинтригован, что только махнул рукой — дескать, кури ты, черт с тобой, уж как-нибудь переживу.

— А дальше все просто, — сообщил Евтюшкин. — Доложили начальнику отдела, майору Курилову, а тот дал команду вертолет поднимать. Сам в вертолет уселся, пастуха туда, да и мне приказал садиться. Не самому же начальнику ящик с водкой таскать, верно?

— В смысле, ящик? — переспросил я, не поняв, в чем связь поисков важенки и ящика водки?

— А в смысле, что мы с начальником к шаману полетели, — сообщил Александр Васильевич. — А шаману обязательно нужно подношение сделать, иначе он и камлать не станет. Знаешь, что такое камлать?

Что такое камлать я знал. Это когда шаман духов вызывает. Кажется, ему еще полагается мухоморов поесть. Или музыки и пения достаточно, чтобы духов разглядеть? Так что на вопрос рассказчика я утвердительно кивнул и даже напел песню, которую в последнее время частенько ставили на своём купленном в складчину «кассетнике» мои соседи по общежитию:

— Шаман живёт в глухом краю,

Но я туда билет достану.

Шаману денег посулю,

И он ударит в бубен старый[8].

— Слышал я эту песню. Хрень полная, — хохотнул Евтюшкин. — Да шаман русским ни за какие деньги в бубен бить не станет. Разве что, в другой бубен может двинуть. Чукчи — парни крутые, пусть про них анекдоты и ходят. Шаман только своим камлать станет. А русским скажет только: зачем вам духи, если вы в них не верите? У вас свой бог есть, к нему и ступайте, у него и спрашивайте.И девкам, хоть русским, хоть своим, ни за что камлать не станет. Для девок шаманки есть, он к ним и пошлет.

Прокашлявшись, отставной капитан милиции продекламировал:

— Шаман живет в глухом краю

и вертит духов на бую.

О дерзкий путник, мне ответь:

на чём же их еще вертеть?

Ведь сей предмет шаману дан,

чтоб их на нём вертел шаман.

Шаман, известно, тем сильней,

чем мощный буй его длинней[9].

— Подожди, Александр Васильевич, так ведь и ты на чукчу не слишком похож, — резонно заметил я. — И начальник твой, Курилов, судя по всему, тоже не чукча.

— Не чукча, — не стал спорить Евтюшкин. — Курилов, начальник мой бывший, из юкагиров. Это народ такой, их поменьше осталось, нежели чукчей, а имена и фамилии у них русские. Курилов — очень распространенная фамилия. А юкагиры для чукчей почти свои. В общем, слушай дальше. У шамана свой колхоз, его олени дальше аргышат, чем другие. Прилетели мы в стойбище к шаману, тот у себя в яранге сидит, но шум винтов услышал, сразу вышел. Наш чукча, который пастух, сразу к шаману рванул, едва ли не в ноги кланяется и что-то по-своему лопочет. А шаман ухмыльнулся и на чистом русском языке сказал: «Жду вас уже второй день, духи устали. Отпущу я их, важенка сразу вернется». Потом постоял шаман, воздух рукой помял, глаза прикрыл и опять заговорил. Дескать — возвращайтесь, все хорошо будет.

А нам что — вернулась, так и хорошо. И искать не надо, и пастуху радость. Вот и все. Важенка и на самом деле в стадо вернулась, я потом узнавал.

Я посмотрел на Евтюшкина непонимающим взглядом. Потом спросил:

— Так и в чем смысл?

— Как это, в чем смысл? — удивился Евтюшкин. — Шаман ведь за важенкой духов отправил, чтобы те ее сберегли, а потом в стадо привели. И о нас он заранее знал. Кстати, когда я ящик водки вытащил, шаман руками замахал — дескать, целого ящика много. Оставил себе два пузыря, мол, ему этого хватит, а духи все равно пить не станут.

В то, что шаман с помощью духов пригнал важенку, я не поверил. Скорее всего, эту историю Евтюшкин попросту выдумал. Вон, дамочка, просившая в качестве гонорара за раскрытие убийства «беленькую», его на мысли навела. И шаману повезли такую же валюту. Но с другой стороны, с этим-то все в порядке, потому что в нашей стране, самая ходовая валюта — это жидкая. Пожалуй, самое правдивое в рассказе Александра Васильевича это то, что духи не пьют. Впрочем, кто их знает? А вслух сказал:

— Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— Вот-вот, — закивал Александр Васильевич. — Если бы Шекспир пару лет на Чукотке прожил, он бы такого понаписал!

Вполне возможно, что Евтюшкин сейчас бы принялся рассуждать, что мог написать Шекспир, окажись он в яранге, или на нартах в оленьей упряжке, но не судьба. Противно зазвонил телефон, а голос дежурного озабоченно сказал в трубку:

— Леша, спускайся вниз, тебе на выезд.

Глава 14

Вахтер особого назначения

Дядя Коля не смотрел мне в глаза и пытался несмешно шутить. Мы находились в его кабинете, и мне было его жалко. Человеку предстояло уведомить меня о том, что я в розыске больше не работаю, а такие вести сообщать коллеге, с которым сложились вполне доброжелательные отношения, ох, как нелегко, пусть даже тот всего лишь твой подчинённый. Наконец, он решился и оставил свои глупые присказки в стороне.

— Алексей, ты всё сам должен понимать. При таком раскладе тебя никак нельзя оставлять на службе в розыске. Сам понимаешь, ещё хуже может быть. Если мы демонстративных мер к нарушителю не примем, прокуратура возьмёт, да и возбудит в отношении тебя уголовное дело, а тогда уж, сам понимаешь…

Волнуется мужик. Сколько раз уже повторил он это своё «понимаешь». Я понимал, но слаще от этого не становилось.

— А может ты сам напишешь рапорт на перевод, скажем, в спецкомендатуру? Дежурным, например? — с надеждой спросил Николай Иванович.

Ну уж дудки! Оставить такой след в своём личном деле? Кому в дальнейшем будет интересен сотрудник, сбежавший из уголовки? Ясно, что местечко для меня в комендатуре уже подготовлено, но как известно (об этом ещё, по мнению Титана, «великий Кал Маркс говорил»), человек — кузнец своего счастья. Так что я своими руками обрекать себя на позорную ссылку не буду. Да простят меня собратья из всех спецкомендатур Союза, там тоже служба порой не сахар, но это наименьшее, к чему я хотел бы стремиться.

Начальник розыска срисовал мою мимическую реакцию и без паузы продолжил:

— Ладно, настаивать не буду — не пиши. Но дела это не меняет. Пойми, Алексей, решение уже принято, и это не моё решение. Ты хороший сыщик, но обстоятельства… Одно могу обещать: я всегда готов принять тебя обратно.

С БАМом всё прошло значительно будничней. Для него я был источником неприятностей, избавиться от которого — великая удача. Он сообщил мне, что в связи со служебной необходимостью я переведён на должность дежурного инспектора второй спецкомендатуры. Ладно хоть не по служебному несоответствию, и то хорошо! От меня требовалось зайти к замполиту, расписаться в приказе и приступить к сдаче дел, а завтра с утра прибыть в распоряжение начальника спецкомендатуры. Так что зря ты, дядя Коля, старался — не надо никаких рапортов на перевод. Дело уже сделано и без нас с тобой.

Большаков напоследок посмотрел на меня взглядом мудрого начальника и изрёк с почти отеческой интонацией, сквозь которую, однако, просвечивало некоторое облегчение (не мне с тобой теперь возиться):

— Надеюсь, что это послужит тебе хорошим уроком на будущее, Воронцов. Работник ты вроде бы и успешный, но всё время вокруг тебя какое-то напряжение ощущается. Всё тебе по-своему надо сделать. Неудобный ты какой-то. Пятно на коллектив, опять же, из-за твоих фокусов. Будь как все, и самому легче станет.

Будь попроще, и люди к тебе потянутся — перевёл я для себя последнее изречение начальника, которого он в такой редакции пока ещё не знал. Вот интересное дело: до настоящего времени моя вторая жизнь отличалась от первой какими-то несущественными мелочами, а сейчас возникла серьёзная заявка на новизну. Вот стану я великим спецкомендатурным деятелем и на грядущем строительстве пятой домны, знаменитой «Северянки», где будут работать мои химики — условники, вотрусь в доверие к нашему Борису Николаевичу, которому придётся частенько наезжать на стройку для придания ускорения темпам работы. Понравлюсь ему и между делом угощу «палёнкой» с «трассы»[10]. Он, конечно, после этого никаким президентом стать не сможет — уж очень продукт ядрёный, от него слепнут частенько или ещё что случиться может. Зато сделает меня каким-нибудь там своим референтом, а то и зятем. И буду я его по вечерам «палёнкой» угощать да сказки о будущем на ночь рассказывать, совсем как Шахерезада. А в стране у нас покатится с-а-а-в-с-е-м другая жизнь, панимаишшь.

Я прислушался к своим ощущениям и устыдился. С чего это вдруг меня на такие глупости потянуло? Сказал же начальник — будь проще. И вообще, пора передачей дел заняться.

Я сдал карточку-заместитель на своего «Макарова» в штаб, дела по описи — Николаю Ивановичу. Всё у меня уже было заготовлено — зачем растягивать процедуру расставания? Как говорится, уходя — уходи. Прознавшие откуда-то про мой последний день в конторе ребята — сыщики забегали по одному и группами, говорили неуклюжие слова ободрения, хлопали по плечу, ругали прокуратуру и нового зама, без которого «такой фигни никогда не бывало» и вообще всячески старались меня развеселить.

Потом потянулись девчонки из дознания и детской комнаты, ну прямо панихида какая-то получилась. А мой друган Санька Барыкин, который почему-то тоже оказался здесь, заявил, что ему приснилось, будто бы к Новому году я опять буду работать в райотделе, только уже начальником. Переборщил слегка с утешением. Пора было пресекать это дело. Титан меня понял и быстренько погнал всех на выход, а когда мы остались одни, сказал:

— Я не знаю, что там видел во сне Барыкин, но помни, что сказал великий Карл Маркс…

— Человек — сам кузнец своего счастья! — подхватил я, и мы дружно заржали.

— Да знаю я, что Карл Маркс здесь не при чём, — смеясь, проговорил Титан, — но так бывает занятно наблюдать за реакцией услышавших эту галиматью. На вот лучше. — подал он мне какой-то ключ. — Это запасной от кабинета. Как приспичит чего-нибудь пораскрывать, а тебе обязательно приспичит, даже не сомневаюсь, приходи, будь, как дома. Хоть так делать вроде и не полагается, но все последствия беру на себя. И будущему претенденту на твоё место всё объясню.

Теперь пора и на выход. Это как на вокзале: кто-то останется, кто-то уедет. Этот кусок жизни уже позади, и больше говорить о чём-то не имеет никакого смысла. Оттого, наверное, и бывают такими натянутыми последние минуты расставания.

Я пожал своему оперскому наставнику руку и уже собрался уходить, когда он вдруг вспомнил о чём-то:

— Да, а в среду-то ты с нами?

Чёрт возьми! Вот это да! Оказывается, текущие хлопоты по смене статуса, как сказали бы мои будущие современники, совсем затмили от меня важнейшее событие в жизни каждого сыщика. В среду же будет пятое октября — день уголовного розыска. Святой праздник, можно сказать. День, которого с душевным трепетом ожидают многие руководители, в чьём подчинении имеется оперативный состав. Когда всем сотрудникам уголовного розыска, кроме дежурного наряда, предписывается сдать табельное оружие, включая даже тех, у кого оно закреплено «на постоянку». Ибо грядущего отменить не в силах никто: ни начальник, ни министр, ни мать родная — уголовный розыск будет «гулять». На всех «малинах» и «хазах» в округе к вечеру этого дня будут вздрагивать от каждого шороха за дверью, потому что обитающий там народ давно и крепко выучил одно правило: наиболее совестливая часть оперсостава устыдится, что сегодня мало поработала, и после праздника обязательно отправится устранять пробел, например, проводить рейд по притонам.

Пятое октября — это особый, кастовый праздник, куда не приглашают посторонних из других подразделений, с одним правда, исключением — для инспекторов детской комнаты милиции. Во-первых, без женщин и праздник не праздник. Перед кем же ещё грудь колесом можно выкатить? Кому дать крепкий бицепс потрогать и насладиться восторгом — какой же ты сильный! Кому героическую байку рассказать? (Это для тех, у кого с бицепсами не сложилось).

Во- вторых, жизнь всё так мудро управила, что у девчонок в этот день тоже свой праздник имеется — День Учителя[11]. А наши инспектора по малолеткам — сплошь выпускницы одного из немногих ВУЗов в городе — пединститута. Некоторые даже учителями поработать успели. Так что тут объединить праздники сам бог велел.

Титан, не дождавшись моего ответа, заявил:

— Мы как всегда, в Городище будем, на бережке, так что ты не прозевай. А то потом не на чем добираться будет.

Спасибо, Титан. Добрый ты человек. Только я теперь вроде, как и не сыщик, хотя в корочках по-прежнему написано: инспектор уголовного розыска. Пока. Пустяк, но на душе стало тоскливо.

— Не знаю. Что новое начальство скажет. Может, на дежурство поставит. А начинать службу на новом месте с капризов как-то не хочется…

Титан не стал нажимать, понятно, что не от меня зависит. Но заверил, что все ребята будут рады меня видеть. И что бывших сыщиков не бывает. На том и расстались. И у меня оказалось полдня свободного времени, которым я не знал, как распорядиться. А посему, не мудрствуя лукаво, отправился в общагу и завалился спать впрок.

Моё новое место службы являло из себя типичную общагу в пять этажей, с той лишь разницей, что от общаги его отличали решётки на всех без исключения окнах, независимо от уровня над землёй. Мне даже приходилось бывать здесь раньше по каким-то делам. Но теперь я входил в него с новым чувством: это мой рабочий дом на неопределённо долгое время. Мало ли, что там напророчествовал мне друг мой Барыкин про скорое возвращение в райотдел. Укрепить мой дух хотел, не иначе.

Мой новый начальник оказался добрейшим пожилым майором, с которым мы даже были слегка знакомы. Точнее, я знал про его существование, а он про моё скорей всего — нет. Строгой режимной службой от товарища майора вовсе и не пахло. Мундир на нём сидел как тесноватый пиджак на гражданском шпаке, ворот рубашки не сходился в области верхней пуговицы и не распахивался во всю ширь только благодаря галстуку. Обширную лысину, всю в многочисленных родинках обрамляли весёленькие соломенные кудряшки. Он сразу отмёл в сторону моё обращение к нему по званию:

— Это вы мне в дежурке будете так докладывать, Алексей Николаевич, а здесь можно и просто по имени-отчеству — Пётр Петрович.

Он был так любезен, что в какой-то момент нашего разговора мне показалось: вот сейчас он откроет дверь в коридор и крикнет кому-то невидимому:

— А что, братец, подай-ка нам с Алексеем Николаичем чайку, да поживей!

Не крикнул. А потихоньку начал выпытывать, что да как. Не бывает ведь, чтобы из розыска и вот так запросто — жуликов охранять. Я ограничился вежливыми официальными ответами и, похоже, несколько этого пухлого добряка расстроил. Он поубрал любезности и объяснил, что пару дней мне отводится на ознакомление с коллективом и местом работы, изучение и конспектирование необходимых инструкций, а в среду, пятого октября, я выхожу на дежурство в качестве стажёра к капитану Кирьянову.

Плакал мой праздник. Без меня ребята будут лопать шашлыки и запивать их тем, чем шашлыки вовсе не запивают, без меня будут пытаться поднять с земли зубами спичечный коробок, сидя на поперечном шпагате, потому что Жора Сапегин всех обязательно заведёт. Ни у кого, конечно, не получится, но дело ведь вовсе не в результате, а в процессе, и хохота будет вволю. Обязательно кто-то полезет купаться в мутные воды мелкого Череповецкого моря, которое на самом деле и не море вовсе, а Рыбинское водохранилище. У нас, конечно, не юга, а северо-запад, но это значения не имеет. Отменить подвиг разве что снегопад может.

А вот то, что я буду дежурить с Кирьяновым — это хорошо. С Виктором я был немного знаком. Он хороший парень, толковый и опытный, только вот перегорел на каком-то этапе службы и хлопотному карабканью по карьерной лестнице предпочёл тихую заводь в дежурке спецкомендатуры. Впрочем, не мне его судить. Мало ли какие резоны у человека были.

Я не стал капризничать и просить добрейшего Петра Петровича о выходе на дежурство в другой день. Пожалуй, мне лучше не участвовать в этот раз в празднике уголовного розыска, а то он, не дай бог, превратится опять в затянувшиеся мои проводы. Ребята, поддавши, опять утешать начнут. Кто-нибудь из самых горячих поклянётся, что откроет вендетту этому негодяю — заместителю прокурора. И что это за праздник тогда получится? Так что пусть уж лучше всё идёт, как идёт.

За два дня я по-честному изучил все необходимые документы, включая план эвакуации при пожаре. А что? — Я давно уже усвоил правило, что самые досадные ошибки подстерегают человека в тех местах, которые он считает недостойными своего внимания. Теперь и на дежурство можно. Так что — вперёд!

Инструктаж моего наставника перед заступлением на смену был краток: смотри, что я делаю, вникай. Более словоохотливым он был в других темах.

— Не бэ, сыщик! Не плачь. Холостой? Ну и это не беда. Хотя свободное время, которого у тебя раньше отродясь не было, и женатому не помешало бы. И нервы сбережёшь. Погоди немного, тебя с этой должности через полгодика будет бульдозером не спихнуть.

Ага, подумал я, поживём — увидим. Хороший ты парень, Виктор, и семья, наверное, имеется, и дети, и подпольная шабашка какая-нибудь для пополнения семейного бюджета, но сидеть остаток жизни вахтёром, пусть и «вахтёром особого назначения» — это не по мне. И всё-таки интересно: неужто бытие и в самом деле определяет сознание, (как сказал великий Карл Маркс, добавил я про себя и хихикнул, вспомнив Титана), и через полгода я обрасту мхом, тайно устроюсь сторожем в детский садик, заведу себе пузо и буду снисходительно посматривать на суету ребят из уголовного розыска?

Первое дежурство прошло нехлопотно, но интересно — всё-таки новое занятие. А утром меня призвал к себе начальник. Он предложил мне устроиться за небольшим приставным столиком и весьма любезно, однако без всяких прелюдий, задал вопрос, который я, пожалуй, ожидал меньше всего:

— А что вы думаете, Алексей Николаевич, относительно новой Конституции?

Вона куда загнул! И с чего бы это? Хотя с другой стороны, а почему бы и не поинтересоваться уровнем политической подкованности нового сотрудника? Правда, скорей такой вопрос следовало бы услышать от замполита, но, похоже, такового в чистом виде, то есть без примесей другого функционала, в подразделении не наблюдалось.

Что ж, на этом меня не поймать. Весь текущий год тема конституции не сходила с газетных полос и теле- радиопередач, так что только самый дремучий человек не имел в запасе хотя бы несколько шаблонных фраз по этому поводу. Но я-то, безусловно, знал ещё больше, поэтому без заминок рассказал Петру Петровичу, что Брежневская Конституция является Основным Законом развитого социализма и далее в том же духе. Упоминание Леонида Ильича в таком контексте заставило начальника быстро взглянуть на меня, и взгляд этот показался мне весьма странным, если не сказать больше.

Ай-яй-яй, балбес! (это я про себя). Не учёл, что «Брежневской» конституцию начнут называть значительно позже, а при живом-то «дорогом товарище» вроде как даже неприлично произносить такое. Впредь надо поосторожней быть. Пришлось срочно выкручиваться, что я с честью и выполнил, но тут же вторично промахнулся, уверенно заявив, что больше не будет советов депутатов трудящихся.

— Как так не будет? — переполошился Пётр Петрович, который и сам, видимо, не шибко внимательно штудировал проект Основного Закона.

— Так теперь будут советы народных депутатов. — объяснил я испуганному начальнику, в чём разница, сделав упор на слове «народных», и тот немного успокоился.

Наш разговор на важную политическую тему ещё немного продлился (больше никаких ляпов я постарался не допускать) и закончился вполне благополучно. Товарищ майор подвёл черту таким образом:

— Я, Алексей Николаевич, собирался поручить вам в следующий четверг провести политинформацию на тему новой Конституции. Заодно бы и на коллектив, так сказать, в своей совокупности посмотрели, — Пётр Петрович продемонстрировал округлым движением рук эту совокупность, — и себя показали…

Он сделал паузу.

— Но, пожалуй, рановато. Знания у вас хорошие, крепкие, вот только манера подачи материала, понимаете ли…

Пётр Петрович опять замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— … какая-то отстранённая. Как будто вы не о важнейшем для страны текущем моменте рассуждаете, от которого вся наша будущая жизнь зависит, а какую-то бездушную справку читаете. Больше заразительного энтузиазма, понимаете ли, требуется, больше веры в светлое будущее, и тогда всё у вас получится как надо. Поняли меня?

Я поспешно кивнул в знак согласия, а сам подумал: это надо же, а старикан-то наш, выходит, подловил меня. Но это не важно. Это так, мелочи текущего момента. А в остальном всё нормально — живём, не тужим. Конституцию вот новую принимаем. Больше веры, товарищи, в светлое будущее, и светлое будущее придёт само по себе. Во всей его прелести, блин. До девяностых осталось не так уж и долго.

Глава 15

Скажу ей все о любви…

Джексон куда-то запропастился. Я никак не мог застать его на работе, а на телефонные звонки он тоже не отвечал. И где он собак гоняет?

Дежурные по райотделу уже устали от моих обращений и сами начали потихоньку отругиваться, дескать они не справочное бюро и не пастухи, чтобы приглядывать за моим другом. Тебе надо — сам и ищи, а их не обязывали. Оставляемые мной записки в случае, когда мне удавалось забежать в контору, исправно исчезали из дверного притвора Женькиного кабинета, но и только. А до такой роскоши, как домашний телефон, по которому я его поймал бы рано или поздно, друг мой ещё не дожил.

Мелькнула было подленькая мысль, что теперь и Джексон решил от меня отказаться, вычеркнул из списка друзей, но мысль эта оказалась недолговечной, как пришла, так и ушла. Не тот случай. И Женьке обо всем прекрасно известно, да и он не тот человек, чтобы дружбу по казённым решениям мерить. Так что не стоит себя накручивать. Никто от меня не отказывался, все всё прекрасно понимают. А в жизни и не такие кульбиты случаются.

Но время шло, а те дела, о которых мы с Джексоном договорились после стрельб в Абакановском карьере, были ещё, по всей видимости, не выполнены. Иначе, с чего бы он вздумал от меня скрываться?

Я потихоньку обживался на новом месте, поражаясь с непривычки, что свободного времени и действительно стало ну о-о-чень много. Особенно нравился выходной в будний день, когда все кругом работают, а ты — вольный сокол. И суббота с воскресеньем оказывались свободными. Не так часто, как хотелось бы, но все равно. Можно было бы даже к старикам съездить. Гостинцев им отвезу, а из деревни прихвачу картошечки и свеклы. И лук с чесноком уже заканчиваются. Вроде, было-то много, но я весь запас Саньке Барыкину отдал. А как не отдать, если тот заявил, что Людмила у него простудилась, а лучшее лекарство от простуды — лук и чеснок? Так что, надо обновить запасы. Лук-то положим, можно и на рынке взять, но настоящего чеснока там нет — проверено.

Хорошо бы еще сальца свеженького, но свиней начнут забивать через месяц, не раньше. Свинтус я неблагодарный. Думаю о поездке к родителям исключительно из соображений меркантильности — всё себе. Лучок, видите ли, чесночок, сальцо, опять же. Надо бы и им что-то интересное поискать, порадовать чем-то. Может, книгу какую? Отец и мать у меня книгочеи. Но где я книжку хорошую найду? Отец, как член райкома, имеет больше доступа к книжным богатствам, нежели я, да только и ему нечасто что-то перепадает.

Вот, пожалуй, в ноябре и съезжу. Можно на ноябрьские праздники, а можно и после Дня милиции. Нынче у меня никакого желания нет идти на торжественное мероприятие. Интересно, с чего бы вдруг такое?

В общем, съезжу к родителям, но попозже. Только пусть они меня простят, непутёвого, сначала надо разобраться с пропавшим пальто. Простят, конечно, когда узнают, что старался ради своей жены, а еще детей и внуков.

Тьфу ты, какие дети с внуками? Мы с Ниной и поженимся-то еще не скоро. Ну да, если поженимся.

Последнее дежурство в качестве стажёра подходило к концу. На следующее я выйду уже в статусе настоящего дежурного, то есть «вахтёра особого назначения», как я мысленно окрестил свою непритязательную должность. Но это потом. А пока я имел возможность спрятаться за сутулую спину своего наставника Кирьянова и полчасика поразмышлять над текущим моментом собственной жизни.

Найти это дурацкое пальто, из-за которого возникло столько суеты, для меня стало навязчивой идеей — не то идефикс, не то делом чести. Это кому как больше нравится. После похода Нины в прокуратуру и её показаний, от которых меня и по сию пору в краску бросает, пальто обязательно должно быть найдено. Обязательно — и точка! И тогда я гордо отнесу его этой сумасбродной девчонке и не менее гордо брошу к её ногам. И скажу ей… Как там у никому пока ещё не известного Розенбаума?

Только поднимусь, скажу ей всё о любви,

Чтоб потом не подойти на выстрел.

Нет, ничего не скажу. Просто с большим достоинством и высоко поднятой головой удалюсь с глаз. А ей, конечно, сразу же станет стыдно за всю несправедливость по отношению ко мне. Она будет страдать и мучиться, места себе не находить и в конце концов поймёт, какого счастья в моём лице она лишилась.

Побежит за мной, а я только гордо отвернусь. Пусть мучается, маленькая зараза.

Или не побежит? Может, это я прибегу, плюнув на собственную гордость, если даст знать, что не сердится.

Твою мать! Ведь мне уже на самом-то деле шестьдесят с лишним, а до сих пор романтика в одном месте играет. Ишь, страдать она станет. Не станет. Или все-таки станет?

В этом месте меня начинали захлёстывать сомнения. А что, если она будет страдать и мучиться недостаточно, а потом и вовсе перестанет заниматься такой ерундой, как страдание? А сделает соответствующий вывод и совершит некий поступок? Например, пойдёт в прокуратуру и скажет: «Спасибо вам, дорогие товарищи! После вашего прокурорского реагирования этот Воронцов, так халатно относящийся к своим обязанностям, быстро нашёл моё пальто. Вот так и надо с этими нерадивыми милиционерами, которые вместо поисков похищенного только и глядят, как бы неискушённых девушек в кинотеатр заманить».

Такой расклад мне совсем не понравился. И потом, зачем тогда я всю эту бодягу затевал? Зачем шлифовал физиономию Утягину? Только затем, чтобы меня из уголовки выперли?

Да, а отчего же я так вспылил? В сущности, девушку Нину я едва-едва знал. Но это здесь. А вообще, во мне проснулся немолодой уже Алексей Воронцов, услышавший, что какая-то гнида сказала скабрезность о его жене! Стерпел бы я такое в своем послебудущем времени? Конечно нет. Кто знает, отделался бы мерзавец простой оплеухой? Нет-нет, ногами бы я бить не стал, а кулаком — это всегда пожалуйста. Это я по отношению к себе могу стерпеть и гадость, и матерное слово, но коли задевают мою жену, детей, внуков… Нет, лучше не пробуйте.

А как же наше с Ниной счастливое будущее? Ну да, она еще не знает, что у нас с ней будет двое прекрасных детей, внуки, но что это меняет?

Конечно, преступление, в отличие от первой моей жизни, непременно должно быть раскрыто, и пальто окажется найдено. Это мой гордый ответ (я даже плечи развернул) всяким там вредным девчонкам и бездушным заместителям прокурора. Только разве я только к этому стремился? Нет, тут требуется нечто другое. И где же всё-таки этот чёртов друг Митрофанов?

А не позвонить ли мне в следствие? Знаю, что дело по краже Утягину не отдали, и на том спасибо. Но вдруг что-то новенькое есть?

До Рябинина дозвонился с пятого раза. Правильно. Борис Михайлович, если не проверяет чужие дела, то наставляет кого-нибудь по телефону. И, не обязательно это следователи. К Рябинину за консультацией могут обратиться и адвокаты, и сотрудники прокуратуры. А он, добряк этакий, ни разу еще никого не послал.

— Леша, привет? Как там на новом месте? — поинтересовался начальник следственного отделения, потом хохотнул. — Я же тебе говорил, переходи к нам. А предложение до сих пор в силе. Ты же у нас почти дипломированный юрист, хоть и без диплома. У меня с нового года две девки в декрет уходят, а Михаил Александрович вообще на пенсию намылился, комиссию проходить станет. И кем их заменишь? — Правильно, тобой. Будешь настоящим делом заниматься, не то, что в своей тюрьме.

Словечко «тюрьма» в речи Михалыча отдавало едким сарказмом. Не уважал он эти заведения: не милиция тебе и не зона, а так, не пойми, что.

— Хочешь — для начала я тебя на глухари посажу? Иголку цыганскую подарю, без неё никак, нитки белые. Знай, шей себе да в долгий ящик откладывай, пока розыскники преступление не раскроют. Да плюсом пару раз в месяц дежурство — сплошная лафа.

Ага, лафа. А то я не знаю, как следователи выговоры получают за просроченные дела. А иной раз могут и сами «загреметь под фанфары», как говаривал незабвенный Борис Новиков, если кого-то в камеру определят без надлежащих доказательств или освободить не успеют. Незаконное лишение свободы… Прокуратура бдит. Правильно делает, кстати. И здесь следователю надо ухо востро держать, потому что наш брат опер (тьфу ты, я ведь не опер уже!), умеет по ушам ездить, убеждать — дескать, ты только задержи, а доказательства будут. Но мне-то эти оперские штучки известны хорошо, не куплюсь.

— Ага, я же тебе обещал подумать, вот и думаю, — отозвался я.

— Ты говори, только быстренько, чего хотел-то? У меня люди сидят, — поторопил меня Рябинин.

Ну да, люди у него всегда сидят. Но у меня важный вопрос. Шкурный.

— Боря… Борис Михалыч, скажи-ка, как там то дело по краденому пальто?

— Леха, ты по которому пальто спрашиваешь? У нас их штуки три. Ты про свое? Про то, которое из общаги украли?

— А про какое еще? — хмыкнул я.

— Так что с ним сделается? Само пальтишко лежит где-то у вора, если тот его не перепродал. А так — глухарь. Дело я Балашову отдал, а что он сделает? Только формальности выполнит. Отдельное поручение твоим бывшим коллегам отписал, а больше ничего. Да что я тебе объясняю, сам знаешь. Кто искать будет? В общем, не грусти, Леха, звони, если что. Надумаешь к нам — милости просим.

Боря прав. Зацепок в этом деле никаких, поэтому в числе перспективных к раскрытию оно не числится, а стало быть более, чем на формальный набор мероприятий претендовать не может.

Вроде, и недолго с Рябининым поговорили, ничем он меня не порадовал, а на душе стало чуточку легче. Какие-то перспективы у меня всё-таки есть. Если что — Борис Михайлович к себе возьмет. А Боря, как я хорошо знаю, своих никогда не сдает. Он сам, иной раз, гнев начальства берет на себя. Потом подчиненному выволочку сделает, выскажет все что думает, но вышестоящему начальству про ляпы и косяки следаков докладывать не будет.

Хотя с моим переходом тут ещё бабка надвое сказала: Рябинин-то может и возьмёт, только кто же ему даст? То есть меня могут и не отпустить. Из каких-нибудь непонятных интересов службы, а то и из простой человеческой вредности. Говоришь, тебе там лучше будет? — Так на-ко вот — получи кукиш.

Наверное, не стоило ходить в общежитие к Нине, но удержаться не смог.И сразу, как только освободился после дежурства, сбегал к себе, переоделся и помчался на улицу Коммунистов.

Место это тоже историческое. Пойдешь прямо — упрешься в здание педагогического института, бывшего реального училища. Из знаменитостей, что там учились — цареубийца Николай Рысаков и поэт Игорь Северянин. Символично, надо сказать.

И на улице еще остались кое-какие исторические памятники. Пожарное депо, сложенное еще при Милютине. Оно, кстати, с момента основания и до двадцать первого века ни разу не перепрофилировалось.

Общага двухэтажная, где проживают студенты, деревянная. Когда-то это было Городской управой и здесь располагалась вся городская власть — и Городская дума, и казначейство, и полицейское управление, вместе с единственной в городе каланчой. Потом чиновников становилось все больше и больше, в скромную двухэтажку они уже не вмещались и были перемещены в более просторные помещения. А бывшее административное здание поначалу передали под жилые квартиры, а потом определили под общежитие студентов педагогического института. Каланчу, кстати, снесли за ненадобностью.

Общежитие с частичными удобствами. Есть туалет, отопление, холодная вода. По сравнению с тем, как живут учащиеся педучилища в Белозерске — условия райские. Но все равно чтобы помыться, приходится в баню идти, а для мелких нужд греть воду на кухне.

Когда институт разрастется, для студентов отгрохают девятиэтажку рядом с вокзалом, а старое здание передадут под общежитие аспирантов. Вспомнилось вдруг, как один из аспирантов, обиженный на коменданта за то, что тот не выдал ему постельное белье — мол, пропил казенные вещи, собака такая, надел тому на голову мусорное ведро. Дело-то ерундовое, уже даже и не помню, какую статью парню вменили. Кажется, хулиганство, первая часть. Реального срока аспирант, разумеется, не получил, но карьеру себе подпортил. Вообще, можно было ограничиться чем-то таким, вроде передачи материалов на товарищеский суд, но прокуратура уперлась. Мол — хулиганство! Возможно, комендант и на самом деле бельем приторговывал, но зачем ему сразу мусорное ведро на голову одевать?

В моем будущем здание общежития восстановят, даже каланчу поставят, но сделают настолько безобразный новодел, что невольно думаешь — а может, лучше бы этот памятник истории и архитектуры сгорел в каком-нибудь из пожаров? Только как он сгорит, если пожарное депо напротив?

Показав вахтерше служебное удостоверение — тетенька пыталась взять его в залог, словно студенческий билет, но я это дело пресек, поднялся на второй этаж, постучал в комнату, где жила (вернее, пока живет), моя Нина. Эх, опять меня куда-то занесло. А вдруг она теперь уже не моя?

В комнату меня не пригласили, но Нина хотя бы вышла ко мне в коридор. Встала, опершись спиной о стенку и сказала так, что холодно стало:

— Алексей, я же вам ясно дала понять, что не желаю вас больше видеть. Ни здесь, ни в каком-либо другом месте.

Вот так, она снова «на вы».

Моя несостоявшаяся невеста смотрела куда поверх моей головы, а губы кривились с презрением. А я смотрел и любовался. Вся такая родная, просто она еще не знает об этом. Родная и юная. Наверное, для меня из будущего, она бы сгодилась в дочери. Нет, даже и во внучки. Нет, опять я фигню несу. Забываю, что мне не шестьдесят пять, а двадцать с небольшим.

Вот, выскочила в халатике, а в коридоре холодно! Не замерзла бы. Могла бы хоть кофточку какую накинуть. Снять, что ли свою куртку и на нее одеть? Так не оценит… И так хотелось мне попросту ее обнять, прижать к себе и поцеловать… Но нет, нельзя. Если по физиономии получу — не страшно, стерплю, а вот она обидеться может.

— Нина, но почему ты не хочешь больше иметь со мной никаких дел?

— А что непонятного? — фыркнула девушка.

— Да мне все непонятно, — слегка покривил я душой. — Отчего ты себя так ведешь, почему не желаешь попросту сказать — что же произошло?

Конечно, я догадывался, что же произошло. Да что там — я знал, что именно, но хотелось услышать все от самой Нины. Может, все и не так страшно?

— Хорошо, если вам так угодно… — пожала плечами девушка, а потом, уже посмотрев мне прямо в глаза, заявила: — Понимаю, что у вас работа, все прочее… Что вам необходимы положительные показатели. Я правильно назвала? В общем, сотрудники милиции часто скрывают преступления, чтобы они не портили вам отчетность. Все верно? А я вам скажу, что это подло использовать девушку ради своих целей.

— Нина… — пытался я что-то объяснить, но девушка была не намерена меня слушать:

— Я, как последняя дура уши развесила. Думала, что у тебя… у вас, ко мне и на самом деле какие-то чувства. Спасибо следователю прокуратуры. Он мне глаза открыл, рассказал, какими гаденькими приемами пользуется милиция, если ей требуется закрыть какое-то дело. Вот, вы и изобразили влюбленного, чтобы я заявление не писала. Мало того, что работать не желаете, так еще и подличаете!

— Нина, это не так, — сделал я еще одну попытку, но меня снова не пожелали слушать.

— А вы, Алексей Николаевич, поначалу мне даже… — она не договорила. — В общем мне показалось, что с вами интересно. И даже пропажа пальто не казалась такой уж страшной потерей. Да что уж там… Я даже подумала, что и в самом деле понравилась вам. Но так даже еще подлее — изображать влюблённого, а потом оказывается, что это вам нужно для дела! Нет бы все честно сказать — простите, уважаемая барышня, не найдем мы ваше пальто. Так что — лучше не ходите, не отвлекайтесь от своих дел. Чем вы там у себя занимаетесь? В карты играете или кроссворды разгадываете?

Я-то думал, что за все эти годы научился сохранять «трезвую» голову и холодный рассудок. И что сумею удержать себя в руках. Но тут вспылил.

— Ну так и чёрт с тобой! — рявкнул я. — Не хочешь мне верить — не верь!

Но Нину моя вспышка нисколько не испугала.

— А ты голос на меня не повышай! Если уж сподличал, так будь добр хотя бы признаться в этом!

— Дура ты, Нина! — сказал я.

Постоял пару секунд, ожидая пощёчины и не собираясь защищаться — пусть бьёт! Постоял-постоял. Не ударила.

Эх, так хотелось сказать: «Дура ты, Нина, но я тебя все равно люблю».

Не сказал. Просто ушёл.

Глава 16

А вот и мышка-норушка

Не знаю даже, что меня больше всего задело. То, что Нина смотрит на меня, как на мерзавца, воспользовавшегося ее доверием? Или то, что она считает, что милиция у нас мышей не ловит, а занимается черт-те чем? Скорее всего, и то, и другое. Определенно, задело. А я уж думал, что отношусь к мнению окружающих со здоровой долей пофигизма. Нет, оказывается, оно важно. Особенно, если это мнение любимой девушки.

Значит, попытаемся поймать эту мышь. Если бы я изначально начал проводить мероприятия по розыску украденного пальто, то установил бы круг подозреваемых. Первый круг, разумеется, соседки Нины по комнате. Но их я сразу же отметаю. Даже если они и завидовали подружке, кражу совершить не способны. Все-таки, комсомолки, будущие педагоги. Годы у нас пока семидесятые, молодежь еще не успела набраться цинизма.

А если допустить, что способны, то что тогда? Предположим, украла подружка пальтецо, а что с ним дальше-то делать? Сама носить не станет, понятное дело. Кому-то подарить? Глупо. Продать? Теоретически, такое можно допустить, но чисто теоретически. Кому продавать-то? Скупщиков краденого они не знают, а самим выйти на улицу или на барахолку с товаром? А еще подойти к проходящему поезду, побегать по перрону, предлагая пассажирам или проводницам дефицитный товар? Вот здесь сразу же заметёт либо транспортная милиция, либо патрульно-постовая служба.

Девки не совсем дуры, понимают, что вещь приметная, что они рискуют «засветиться», вылететь из комсомола, из вуза. Не стоит пальто такого риска. Остается нечто из области фантастики — изорвать дорогую вещь на тряпки. Типа — у меня такого нет, пусть и у тебя не будет. Но это нужно совсем с головой не дружить.

Так что, соседок по комнате, а также прочих девчонок из общаги, из первого круга подозреваемых я исключаю.

Самый скверный вариант — украл чужак. Допустим, вахтерша отлучилась на минутку (хотя бы и в туалет вышла) и некто, быстро забежав в общежитие, заскочил на второй этаж, увидел открытую дверь, узрел привлекательное пальто, да и украл. Такое возможно? Маловероятно, но в нашей жизни и так бывает. Но коли случайный вор, то искать «с этого конца» бесполезно. Искать просто некого. Разве что на реализации кто-то попадётся или добрые люди шепнут. И вообще в глухой краже, как ни в каком другом преступлении, нужна Фортуна, удача. Ну и, конечно, наличие телефона на столе и немножко терпения.

Чем хороша работа дежурного спецкомендатуры, так это тем, что у тебя имеется и телефон под рукой, и относительно свободное время, а еще — телефонный справочник. Не такой, что будет у меня позже, в девяностые годы, с указанием организаций и предприятий, а также всех «телефонизированных» жителей города Череповца (кроме сотрудников правоохранительных органов!), а попроще. Но там есть номера телефонов некоторых государственных учреждений и учебных заведений, включая телефон заместителя ректора ЧГПИ имени Луначарского по хозяйственной части!

Один звонок, и я получаю номер телефона коменданта общежития пединститута по улице Коммунистов. Еще один звонок (я даже не представляюсь, а попросту говорю — из милиции!), и комендант — словоохотливый дядька (судя по голосу — в возрасте) сообщает, что в общежитии трудятся две вахтерши, называет их фамилии, а еще — уборщица, которая моет полы с восьми и до десяти часов.

— Уборщица? — слегка оживился я.

— Ага, — ответствовал комендант. — Всего одна у меня. А зачем мне много? В своих комнатах девки сами убирают, на кухне тоже сами дежурят. Коридоры помыть, да туалет убрать, вот и вся работа. Уборщицу Зиной звать, Зинаидой, то есть, фамилия Окунева. Вот, отчества не помню, надо в тетради смотреть, Но по отчеству-то ее никто и не зовет. Я и сам путаюсь: то Зинулей назову, то Зинкой. Это уж как настроение будет. Да она молодая еще, сорока нет. Девка хорошая, еще дочка у нее растет. Дочка приветливая, все время мамке помогает.

— В общежитии помогает?

— Нет, не в общежитии, — пояснил комендант. — Зинка в соседнем доме со мной живет, она дворником работает. Квартира у нее есть, служебная «однушка». Я ж сам утром рано встаю — привычка, а Зинка и того раньше. Если зима, снег выпал, так она в четыре утра выходит, начинает скрести. И листья всегда вовремя уберет, и все прочее. А если снега или листвы совсем много, так дочка бежит выручать. Бывает, что девчонка и до школы мамке убирать помогает, и после школы. Приветливая очень, улыбчивая — вся в мамку. Да обе девки хорошие, что дочка, что мамка.

— А мужа у Зинаиды нет?

— Да какой там муж? — хмыкнул комендант. — Залетела по молодости да по дурости, на аборт не пошла. Ни алиментов тебе, ничего. Мудохается дворником за шестьдесят рублей в месяц. Одна радость — квартира, только дочку-то вот и одевать, и кормить надо. Сама Зинка чуть не в обносках ходит, а дочку старается в порядке держать, не хуже, чем у других.

Так-так-так… Уже теплее.

— Дворником шестьдесят, а за уборщицу сколько? — спросил я.

— Так столько же. Зинка бы второй участок в ЖЭКе взяла, но не положено. Я сам Зинке предложил уборщицей поработать, по совместительству. У меня раньше-то старушка полы мыла, но сказала — все, силушки нет. Стал новую искать. Но тоже, всякую не возьмешь. Участковый тут предложил судимую взять, но я отказался. Все-таки, девки хорошие у меня живут, учителя будущие. Мало ли что… Можно бы студенток взять, они бы с радостью — к стипендиям ихним прибавка весомая, но полы должны мытыми к десяти часам быть, а у девок лекции. Я Зинке как-то и говорю — возьмешься? От дома тебе пять минут, работы немного. А она — да с радостью, дядя Сережа. Второй год работает, не нарадуюсь. К десяти часам — у нас комиссия ездит по общежитиям, все блестит, как котовы яйца. Она, иной раз, даже на кухне приберет. Студенточки-то, бывает, поленятся и за собой такой срач оставят. Я говорю — Зинка, ты на кухне не убирайся, мне говори, а уж я с ними разговор составлю. Что не так — в ректорат, а там из общежития и шугнуть могут. Девчонки-то это знают и побаиваются, когда я на них шуметь начинаю. И Зинка это знает. Может, поэтому лишний раз и не жалуется мне. А застану на кухне, так улыбнётся только — да ладно, дядя Сережа, не развалюсь.

Неожиданно, комендант спохватился.

— А вы, товарищ, милиционер, по какому вопросу интересуетесь? Уж не из-за кражи ли?

— Из-за нее, — не стал я врать. — Не скажу, что кражи большая редкость, но здесь, как-никак, педагогический институт, дело на особом контроле.

Почти не вру. Раз прокуратура возбудила, так она и бдит.

— Я так вам скажу — если пальто у Нинки кто и украл, так точно, не Зинка. Зинка у нас — девка честная! Студентки ее хвалят — мол, бывало не раз, что вещи какие-то находила, бижутерию там всякую — цепочки, брошки, оставляла всё на вахте. Мелочь как-то нашла — какая-то ворона обронила, так все до копеечки собрала, тоже на вахте оставила. Говорю — золото, а не девка. Был бы я не старый, да не женатый, сам бы на Зинке женился, и дочку бы ее усыновил. Ну, удочерил, то есть.

Это конечно, да, честная девка. Верю. Но именно с нее я и начну. С кого-то начинать всё-таки надо.

— Так я и не считаю, что Зинаида в чем-то виновна. Но может она что-то знает про это дело. Сами понимаете, если уж кража случилась, то проверять приходится всех, — говорю я в трубку как можно убедительнее. — Сергей…

— Петрович, — подсказывает собеседник.

— Сергей Петрович, вы мне адресок уборщицы не подскажете?

На той стороне провода наступило молчание, потом комендант все-таки сообщил адрес — Труда 13, квартира 6. Записываю с мыслью, что в будущем вряд ли бы кто-то дал такую справку по телефону неизвестно кому.

— Спасибо, — поблагодарил я словоохотливого дядьку.

— Не за что, — вздохнул тот. — Не возражаете, если я Зинке о нашем разговоре расскажу? Успокою девку, а то испугается, если ее в милицию вызывать станут. Может, мне вместе с ней прийти?

Ага, я тебе сейчас скажу, что Зинаиде ни в коем случае ничего говорить нельзя, так ты первым делом с этого и начнёшь. Вообще, конечно, так работать нельзя. За подозреваемыми лучше всего ехать: оп-па, а мы уже здесь. И, не давая передышки — сразу в оборот: а ну выкладывай сам знаешь что! Но это, к сожалению, не наш случай. Да и нет у меня пока ни малейших оснований держать её за подозреваемую. Поэтому в трубку произнёс как можно безразличней:

— Можете говорить, можете не говорить, но вместе с ней приходить не надо. Зинаида Окунева вполне совершеннолетняя, сама за себя отвечать должна.

— Да, это само собой… а я ее отчество вспомнил. Ивановна она.

— Вот это хорошо, за это спасибо, — поблагодарил я коменданта, стараясь прервать его многословие. Чувствую, что-дядька-то неплохой, только болтливый. Но что бы мы без таких болтунов делали? Вот-вот…

Неизвестная уборщица стала мне симпатична. Ишь, работяга. Бьётся, словно рыба об лед, дочку растит. И девчонку, судя по словам коменданта, славную вырастила. Будет обидно, если это она воровка.

Теперь нужно подумать, куда мне её приглашать? В отдел — отпадает. Может, на опорник? Хоть на свой прежний, а хоть и к Саньке Барыкину. Но лучше вызову я ее сюда, в спецкомендатуру. Дежурство у меня когда? По графику, сутки через трои, но один из коллег приболел, выхожу через двое суток. Вот, значит, я и приглашу на время своего дежурства часам к 9–30. У нас как раз народ уже разойдется по своим делам, мешать никто не станет.

Уборщица из общежития пришла ровно в 9.30. Остановилась у турникета, принялась оглядываться. Спецкомендатура не тюрьма, у нас даже двери запирают лишь на ночь, но все равно все выглядит сурово. Решетки на окнах, строгие плакаты на стенах. Дежурным здесь я согласен быть, а вот постояльцем — ну его на фиг!

— Вы к Воронцову? — поинтересовался я для проформы. Понятно, что явилась по повестке. Какая ещё дура притащится в спецкомендатуру по своей воле?

— К нему, — закивала женщина, потрясая повесткой, зажатой в кулачке.

Женщину я решил допрашивать не в самой дежурке — посторонних туда впускать нельзя, а рядышком, в смежной каморке, где пристроился стол и пара табуретов.Показав рукой — садитесь, мол, посмотрел на уборщицу.

Окунева выглядела не старой, но уже изрядно замотанной женщиной. Сколько ей лет — даже бы не взялся определить. Ей могло быть и тридцать пять, и все шестьдесят. Одета бедно — плащ, судя по всему, эпохи Никиты Сергеевича Хрущева, старые стоптанные полусапожки. Из-под выцветшего платка торчит несколько прядей волос с изрядной долей седины. Впрочем, как нынче считают ученые — седина не из-за возраста или переживаний, а из-за недостатка меди в организме. В моем прошло-будущем так могла выглядеть женщина лет под шестьдесят при условии, что она не ходит по парикмахерским и одевается в каком-нибудь совсем уж непотребном секонд-хенде.

При этом было заметно, что женщина старается следить за собой: одежда, хотя и старая, но опрятная. Только вот губы зря подкрасила. И неумело, и цвет не тот. Явно это занятие у неё не из каждодневных.

Я человек запасливый, бланки протоколов имеются. Вписал свое звание, должность. Не забыл прописать, что действую «по поручению следователя». Даже если допрос пройдет без толку, то следователю меньше работы. А захочет передопросить — зачеркнет слово «протокол» и впишет «объяснение».

— Значит, Зинаида Ивановна? — начал я процедуру заполнения анкетных данных.

— Да какая Ивановна, попросту — Зинаида, или Зина, — засмущалась женщина.

— Нет, нам не попросту нужно, а как положено, — хмыкнул я.

Стало быть, Зинаида Ивановна Окунева, 1941 года рождения (что, ей всего тридцать шесть?), место рождения — деревня Ирдоматка Череповецкого района, образование — семь классов, адрес — улица Труда…

Основное место работы — дворник, по совместительству — уборщица. Не замужем, не судима.

Заполнив, дал расписаться о том, что предупреждена об уголовной ответственности за дачу ложных показаний (следователь потом зачеркнёт, если что), задал первый вопрос:

— Зинаида Ивановна, что вы скажете по поводу вашего приглашения? Есть предположения?

Окунева на вопрос не ответила. Вместо этого она обвела взглядом стены и окна с решетками, вздохнула как-то прерывисто и спросила:

— А что, вот прямо здесь преступников и держат? И женщин тоже?

Странная женщина. Кажется, в Череповце все знают, кого содержат в спецкомендатурах. И вопрос странный. Другая бы сказала — мол, из-за кражи в общаге, тем более, что комендант ее наверняка предупредил. А что, если…? Если вопрос задан неспроста? Уж не к себе ли она примеряет эти казённые стены?

— Зинаида Ивановна, а не желаете душу облегчить? Поверьте — вам станет гораздо легче.

Это называется «взять на пушку». Самый примитивный способ бездоказательно наехать на подозреваемого. В девяноста девяти случаях из ста он не срабатывает. Но сегодня наш случай в девяносто девять не входит. Он — сотый.

— Да вся уже извелась, а вы всё не вызываете и не вызываете. — с готовностью и даже некоторым облегчением произнесла Зинаида. — А самой прийти смелости не хватило. Лежит всё в целости сохранности, даже не разворачивала.

Нет, конечно, всё в жизни бывает. И удача тоже иной раз случается. Но чтобы вот так стремительно? Надо проверить. Вдруг Зинаида совсем про что-то другое?

— Что лежит?

— Да пальто это проклятое!

Ну вот теперь всё срослось! Лежит оно у нее, а мы ищем. И Нина мучается. И я, понимаете ли, страдаю.

— Тогда, давайте-ка с самого начала, — попросил я. — Когда вы решили украсть пальто, почему…

— Любонька как-то в общежитие прибежала. У нее урок отменили — учитель заболел, а ключи дома забыла. Школа-то у нас рядышком, а чего целый час там сидеть? А тут как раз студентки на лекции уходили. И Ниночка эта, в новом пальте. А Любонька мне вечером говорит — вот, мам, мне бы такое пальто… И не договорила, а у самой лицо такое мечтательное. Я ничего тогда ей не сказала, но всю ночь проревела в подушку. Тихонько, чтобы дочка не слышала. И дочку жалко, и пальто такое взять негде. Оно, небось, рублей сто сорок, а то и сто пятьдесят стоит. А где я такие деньги возьму? С двух работ у меня сто двадцать еле-еле выходит. Это не пить — не исть, и то не хватит. С тех пор ни сна ни покоя, сидит в голове это чёртово пальто — и всё тут! Даже сниться стало. Ну бес и попутал. Вахтёрша отлучилась, а у Нины в чем-то другом уйдено было. И дверь в комнату открыта, а вешалка — прямо рядом, материя зелёная торчит. Верно, девчонки закрыть забыли. Но у нас чужие не ходят, ничего страшного. А я вот, не удержалась, пальто схватила, подкладкой наружу свернула, да и утащила в дворницкую подсобку.

Зинаида умолка, уставившись в одну точку.

— И что потом? — слегка поторопил я женщину.

— А потом ничего. — тихо ответила Зинаида. — Зайду в подсобку, где дворницкая — а оно там лежит, душу мне выжигает. Дочке так ничего и не сказала. Думаю, вот увидят на ней краденое пальто, сдёрнут прилюдно, да и ославят на весь свет. Да за что ей такое? А назад смелости не хватило принести. Как да увидит кто, так ведь с работы выпрут, а на 60-то дворницких рублей не больно пошикуешь. А то и в тюрьму посадят.

Зинаида опять огляделась вокруг.

— Тут ещё Клавдиевна, вахтёрша наша мне сразу после этого случая-то и говорит, что вчерась в общежитие милиция заходила, интересовалась, кто да что. А как-то вечером я и вас видела. Вы на меня посмотрели ещё, строгий такой, я чуть со страху не померла. (Я посмотрел? Когда это? Не помню такого!)

Я аккуратно записал показания женщины, попросил ее расписаться.

— Коли я призналась, так меня теперь сразу и посадят, раз уж прямо в тюрьму и вызвали? А как вы узнали-то про меня?

Вот ведь, дурища наивная. И тётку жалко, но и просто так отпускать нельзя. Призналась — это хорошо, и верить ей хочется. Но самое неправильное сейчас рассиропиться. Отпусти её и заставь принести пальто, так она почти гарантированно на свежем воздухе очухается и ни пальто, ни признательных показаний тебе в дальнейшем.

Нет уж, мы пойдём другим путем.

— Нет, в этом здании я вас задерживать не буду. (Не вру ведь?).

Вытащил чистый лист бумаги, положил перед женщиной и вручил ей авторучку.

— Давайте сделаем так. Будем считать, что не я вас пригласил, а вы сами в милицию пришли и написали явку с повинной. А в явке укажете, что вы, совершенно добровольно, без принуждения, выдаете пальто. Ну, а потом мы с вами пойдем в вашу подсобку, вы мне выдадите пальто. А потом будем решать, что делать.

Явка с повинной — любопытная вещь. С одной стороны — это на суде засчитается за смягчающее вину обстоятельство, которое станут учитывать при вынесении приговора (до понятия «деятельное раскаяние» советская юстиция ещё не додумалась). А с другой — это признание своей вины, или, как говорят в определённой части нашего народа, прямой путь в тюрьму.

Зинаида, под мою диктовку написала «Явку с повинной». Пока она писала, я смотрел на её красные натруженные руки, не знакомые с маникюром. Рука с авторучкой слегка подрагивала, но написано всё оказалось без помарок и ошибок. Вот, молодец какая! Или какой, всё-таки? А то иной раз бывает, что напишет подозреваемый: «яфка» или вообще «яффка з павиной». Мы, правда, к этому не придираемся. Как известно, важна не форма, а задержание (ой, ошибся — содержание!).

Всё! Теперь цепочку действий прерывать нельзя. Теперь надо идти в дворницкую, забирать пальто. Стоп. А на кого я свой пост оставлю?

Пока Зинаида писала, к дежурке подошел начальник второго отряда старший лейтенант Старожилов. Меня уже Кирьянов на правах старшего товарища осторожно предупредил, что парень он очень тупой, а к тому же — повёрнутый на всяких инструкциях. Всех своих подопечных «химиков» забодал дурацкими придирками. И ладно, если бы по делу, а то из-за всякой ерунды. Да и сослуживцам от него иной раз достаётся. Молва ходит, что он из отрядных в замполиты попасть мечтает, вот и тренируется на всех, кто под руку попадётся.

— Товарищ Воронцов, — казенным голосом поинтересовался Старожилов. — Объясните, что делает здесь посторонняя гражданка?

Эх, старший лейтенант! Чисто по инструкции — ты абсолютно прав. Посторонних тут быть не должно. Но ты мне не начальник, чтобы я тебе что-то объяснял. И не знаешь ты простейших правил, которые следует исполнять. Если ты видишь, что твой коллега занят — беседует с кем-то, кого-то допрашивает — не подходи и не мешай. И уж тем более, не начинай разборок. Все, что нужно и должно — все потом, когда гражданских лиц нет. А вообще, ты очень кстати пришел.

Оставив слегка удивленную гражданку сидеть, быстро поднялся, (бумажки ухватил, как же без них?), бросив Окуневой — минутку, я сейчас, подхватил под локоток старшего лейтенанта и повел его в сторону кабинета начальника.

— Товарищ Старожилов, — сказал я, вежливо, но твердо показав ему направление, — будьте так добры — зайдите к Петру Петровичу и попросите у него разрешения подменить дежурного по спецкомендатуре… Скажем, на часок, а еще лучше — на два.

— Да с какой стати! — вырвал свою руку Старожилов. — Сидеть на месте дежурного не входит в мои функциональные обязанности.

— Ага, — кивнул я. — Тогда я сам начальника попрошу.

Поначалу, услышав от меня, что я занимаюсь раскрытием преступления, Пётр Петрович насторожился. Первым его вопросом было: наш или нет? Я понимал начальника: если преступление совершил свой условник, то ему, Петру Петровичу не поздоровится — нагоняй за плохую воспитательную работу обеспечен. Мой ответ несколько его успокоил, но потом он снова разволновался — как это я во время дежурства отвлекаюсь на постороннюю работу? Пришлось ответить ему несимметрично, как полюбят говорить в более поздние времена.

— Пётр Петрович, так нам раскрытия нужны или нет? Делов-то осталось — похищенное изъять. И нужно мне на это полтора часа. А за дверью стоит Старожилов и подменить меня на дежурстве категорически не желает.

Начальник слегка задумался.

— А что, и глухарь такой есть? — решил он уточнить.

— Самый настоящий. Ещё сентябрьский. Так что будет вам раскрытие преступлений прошлых месяцев. Я по возвращении напишу подробный рапорт…

Эти мои слова окончательно перевесили все сомнения товарища майора, и он резво выскочил из кабинета, не стал слушать готового ябедать о непорядках Старожилова, а приказал ему сесть на мое место и не вякать! Дескать — один хрен ничего не делает, а так хоть польза будет.

— Тока, Воронцов, смотри у меня! — пригрозил начальник. — Раскрытие чтобы нам шло, а не дружкам твоим из уголовного розыска.

— Так, товарищ майор, вещдок и явку с повинной отдам в следствие, а рапорт вам, — быстренько пообещал я.

— Дуй, — махнул рукой начальник. — Но, чтобы рапорт у меня на столе был до семнадцати часов.

Я глянул на часы — а времени-то уже одиннадцать. Не уверен, но постараюсь успеть.

Глава 17

Цугцванг?

Тетка как сидела, так и сидит, грустит. Может ждет, что ее сейчас возьмут, да и запрут в казематы.

Ухватил шинель и фуражку, сделал ручкой мрачному Старожилову, усевшемуся на мое место — сиди, тут не вытрезвитель, работы немного, кивнул Зинаиде на выход — пошли, мол.

Идти нам минут десять, но за это время тётка много порассказала. И про судьбу свою несчастную — учиться было не на что, рано пошла работать, познакомилась с парнем, «залетела», а он, как часто бывает, жениться не захотел. Мол — дурак я, что ли, ребенка признавать? Может, он и не мой? А как же не его, если она девушкой была? А он — а ты поди, докажи. И что делать? В суд подавать? Не докажешь ведь. Жила с матерью, да двумя братьями и сестрой в «деревяшке». Дом предназначался под снос, квартиру обещали, но не сносили его лет десять. И по сейчашный день стоит. Ребенка решила оставить, но, когда родилась дочь, стало уж совсем тесно. Родственники из дома не гнали, помогали, как могли, но у них своя жизнь. Единственная возможность, чтобы отселиться — найти работу со служебным жильём. А это прямой путь в дворники. Туда и пошла. Постепенно приноровилась к жизни. Главное, что домой в любой момент можно домой заскочить, всё рядом. И доченька славная растет. Такая умница. Ей-то хочется, чтобы девчонка десять классов закончила, студенткой стала, как девушки, что живут в общежитии. Вон — какие они нарядные и важные. Любоньке-то и казенное жилье не нужно — свое есть! А потом бы учителкой сделалась. Ох, как бы она доченькой гордилась. Пусть и без мужа, все сама, своим хребтом, да воспитала, выучила. Но дочка уже решила — мол, заканчивает в этом году восемь классов, пойдет в училище на маляра-штукатура, чтобы у мамы на шее не сидеть.

Зинаиде явно хотелось выговориться. Видно, совсем дело плохо, коли некому душу открыть, кроме милиционера.

— Захочет девочка, сможет потом в институт поступить, на заочное, — попытался я утешить Зинаиду, но та только поморщилась:

— Выучится, работать пойдет, какая уж там учеба? А потом парни начнутся, она у меня девушка справная, красивая. Не в меня. Ладно, если замуж возьмут, а не то как я — принесет в подоле. Но аборт я девке делать не дам. Уж лучше пусть с ребятёнком сидит, чем убийцей стать.

Интересно, а Зинаида в церковь не ходит? Вроде, возраст еще не тот, рановато, но кто знает? Очень уж у нее рассуждения этакие, христианские и всепрощающие. А то, что сама согрешила, ну так что ж, и такое бывает. Кто в этой жизни без греха?

— Если принесет — все равно внук, — хмыкнул я.

— Так кто спорит-то? Принесет — вырастим, не обратно ж пихать? Но лучше, чтобы у доченьки другая судьба была.

Я тоже с этим не спорю. По себе знаю, что детям желаешь лучшей доли, нежели у тебя. Но не стану бога гневить, на свою долю никогда не жаловался. Все, что со мной произошло — все мое!

Так вот мы и дошли до дворницкой. Зашли в тесную комнатенку, где лежат орудия труда — пара голиков на черенках, лопаты и увесистый, судя по всему, ломик. Рядом ещё один, пожиже, с приваренным на конце топором. А на мешке с песком (или это соль?), на газетке, и лежит пальто — аккуратно сложено и тряпкой чистой прикрыто.

Надо хотя бы простенький акт изъятия составить, понятых пригласить. Но понятые — это вероятность огласки. А мне что-то не хочется такого развития событий. Притащи сюда понятых и всё — сразу пойдут сплетни. А они бывают похуже всяких официальных характеристик. И вообще, как в том анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался. А если до её Любоньки дойдёт — как тогда девчонке жить со всем этим? Так что, да простит меня Великий УПК, акт изъятия будет, но потом. Главное, чтобы Гришка Ивойлов оказался на месте, когда я в райотдел зайду. А зайти всё равно придётся.

Ну вот, пальто у меня в руках. А делать-то со всем этим теперь что? Тащить эту дурочку в милицию? Формально это самый правильный шаг. Сама виновата. Была бы на её месте какая-нибудь алкашка — ни минуты бы не сомневался. А с этой — ни рука не поднимается, ни ноги не идут, ни голова не согласна.

Надо бы пальто еще чем-то перевязать. О, спасибо дяде Пете Веревкину, Задорову, то есть. Веревочка-то в кармане. Полезная штука! Помнится, в той жизни, я долго отвыкал таскать в кармане веревку (зачем она замначальника УВД?), но в этой привычка очень быстро вернулась. И кстати. Вот ею-то я пальтишко Ниночкино и перевяжу.

— Товарищ милиционер, а вы меня сразу заарестуете или можно домой зайти? Я бы хоть белье чистое взяла, щетку зубную да порошок. В тюрьме-то небось, не выдадут? Что еще-то брать, не подскажете? Кружка своя тоже поди нужна? А то у меня есть эмалированная.

Зинаида говорила всё это тихо и размеренно, как будто простыми словами хотела подчеркнуть обыденность происходящего, заслонить ими от себя самой свою маленькую трагедию. Только дальше получилось плохо.

— А с Любонькой-то как теперь? В интернат или в детдом прямо? У меня ведь и нет никого…

И тут размеренный голос её дал трещину. Это меня окончательно добило.

— А теперь Зина (отчего-то назвал по имени, а не по имени отчеству), ступай-ка ты домой.

Зинаида повернулась ко мне — в глазах слезы.

— А как же? А почему не в тюрьму?

Мне нынешнему шестьдесят пять — это в башке, ей — тридцать шесть. В дочери мне годится. Так бы вот взял, да и треснул веревкой. Дура! Все понимаю, жалко мне женщину, но все равно — полная дура! И Нинку свою жалко. Без пальто бы осталась. Но Нинка — она тоже дура. Пальто своё несчастное теперь получит, но из-за глупости собственной и упёртости дурацкой такого парня лишилась.

А самый главный дурак здесь — это я. Вместо того, чтобы воришку в отделение тащить, отпускаю. Гуманист, тоже мне!

Зина смотрит на меня и ждёт ответа. Стараюсь говорить как можно убедительней:

— Зинаида Ивановна, отправлять вас в тюрьму нет никакого резона. В тюрьме настоящих преступников и без вас хватает. Идите домой, только твёрдо пообещайте мне не предпринимать никаких шагов под воздействием нашей сегодняшней встречи. Никому ничего не говорите и вообще ведите себя, как можно естественней, как будто ничего не случилось. Обещаете мне?

Мы к этому времени вышли на улицу. Зинаида заперла свою подсобку и ответила мне не сразу. Какие-то мысли всё ещё тревожили её. Потом она подняла на меня глаза и произнесла:

— Обещаю.

Тут тревога всё-таки прорвалась наружу.

— А ночью какие-нибудь другие милиционеры за мной не приедут?

Видя моё недоумение, пояснила:

— Чёрный воронок всегда же по ночам приезжает…

— Не приедет. — успокоил я её. — но по повестке для допроса к следователю вызвать могут. Спокойно приходите и рассказывайте всё без утайки. Да и я ещё, может быть, побеспокою вас на днях ещё разок.

А дальше я сказал такое, что совершенно не красит опытного сотрудника. Может быть, мне даже придётся пожалеть от этом когда-нибудь.

— Зина, главное, чтобы вы сейчас не наделали никаких глупостей. И тогда у вас будет шанс не попасть под суд, по крайней мере под народный. Вы меня поняли?

Зинаида покивала мне головой в знак того, что всё ей понятно. Потом вроде как собралась мне что-то сказать, но не сказала, а только неловко взмахнула рукой, то ли прощаясь, то ли в ответ каким-то своим мыслям. На том и расстались.

С пальто я припёрся к себе в общагу, не в спецкомендатуру же его тащить. А в райотдел к следователю пока рановато. Есть необходимость сначала кое над чем поразмышлять немного. Старожилов посидит за дежурного, пока его гаврики со строек не вернутся, а я чайку попью и мысли в порядок приведу.

Развернул сверток, проверил на всякий случай, цело ли пальто. Запах духов ещё не выветрился. А еще — тонкий, почти неуловимый запах моей жены. Его-то ни с чем не перепутаю.

Заварил себе чай прямо в кружке, накрыл листом бумаги, призадумался. И каковы мои дальнейшие действия?

Может, попросту отнести пальто Нине — и все дела? Тебе пальто надо было? — Вот оно! А глухарь пусть остаётся глухарём. Ну никак мне не хочется Зину эту непутёвую до суда доводить. Кому какая польза будет, если она окажется осуждена? Мир станет справедливей? — Нет, зато у неё самой всё рухнет. В нашей жизни так и бывает: какой-нибудь хлыщ из любого дерьма вылезет, отряхнётся и хоть бы что. А дурочки вроде этой Зины тут как тут — торжествуй, Фемида!

Итак, если пальто вернуть? Как именно? Вот пусть Зинаида сама несет, падает Нине в ноги, прости, бес попутал… Нина, конечно, простит, даже не сомневаюсь. Но такое событие в тайне вряд ли останется. Всё общежитие гудит уже месяц и вдруг тут оказывается, что воровка-то тут, под боком. Так что ей по-любому больше здесь не работать. Ну и следствие пойдёт полным ходом — дело простейшее, даже стажёру под силу.

Так, вариант два — подкинуть пальто. Вот не было — не было, и вдруг появилось. Зинаида пусть это и сделает. Но тут вопрос: а сможет ли? Вдруг вместо этого всё-таки в ноги Нине бухнется? А дальше в таком случае — смотри пункт первый. Ну ладно, пусть сделает. Только вот тут другая загвоздка: а мне с этого что? Этот вариант как меня реабилитирует в глазах Нины — да никак. Наоборот, усиливает её недоверие ко мне. Пальто, оказывается, никто и не воровал, а гнусный милиционер эту ситуацию превратил в повод для того, чтобы приударить за попавшей в трудное положение девушкой.

Но это ещё ладно. А дальше… Вдруг следователь или сыщик из соображений какой-то сказочной идеи, что все преступления, даже маленькие, должны добросовестно расследоваться, поинтересуется состоянием дел. Или прокуратура подтолкнёт, дело-то она возбуждала всё-таки, стало быть, контролирует. Короче, милиция узнаёт, что похищенное пальто на месте.

И вот тогда возникает множество интересных вопросов.

К Нине, а что же вы, голубушка, молчите, что пальто нашлось? Мы тут с ног сбились. Может и кражи никакой не было? Стало быть, заведомо ложный донос с вашей стороны? Посадить-то конечно, не посадят, да и не в этом дело. В институт телегу отправят. И что Нине в этом случае пережить придётся? Помотают девчонке нервы изрядно, уж это я знаю. Что-то не хочу я такого развития событий. Да и я по-прежнему в дураках остаюсь.

Или Нина сама сообщит, что пальто нашлось? С неё ведь станется. Да что там — знаю я свою жену, сразу и побежит. И никаких моих советов слушать не будет. Да может я и не узнаю об этом своевременно из своей спецкомендатуры?

Дальше ещё интересней. Обиженная на то, что по этому факту прокуратура выставила милицию укрывательницей преступлений, моя милиция обязательно захочет сатисфакции. Уж больно повод для этого хорош. И вот начальник УВД строго вопрошает прокуратуру: а что же вы, законники эталонные, возбудили уголовное дело по несуществующему преступлению? А что же вы, поборники справедливости, безосновательно потребовали репрессий для нашего сотрудника (вспомнят, что Воронцов — неплохой сыщик!) за укрытие преступления, которого не было, и он уже потерпел серьёзное поражение в должности? Не ровен час, до бюро райкома, а то и горкома КПСС дело дойдёт.

А прокуратура крайней оставаться не любит. И, конечно, не останется. Кто там у нас подписал протокол устного заявления? Кто там обещал говорить только правду? Нина Полетаева? А подать-ка её сюда! И опять запугивания и запутывания, угрозы возбудить уголовное дело, сообщить в деканат и вообще испортить жизнь. Только тут всё ещё строже, чем в милиции, потому что прокуратуре придётся здесь о своем реноме заботиться, а это очень чувствительная тема. Этого я хочу, чтобы произошло?

Ха-ха! В этом случае достанется Утягину, как подставившему прокуратуру стукачику. Это замечательно. Только цена получается неоправданная. С Утягиным как-нибудь разберемся. Но потом, попозже. Или даже и разбираться не станем. Тот же Рябинин давно посматривает на своего следователя — а не пора ли посоветовать тихонечко подать рапорт на увольнение? Боря козлов и стукачей очень не любит.

Ну и в качестве бонуса во всей этой глупой чехарде — полная хохма в результате: Леха Воронцов, блистательный сыщик, укрыл от учёта несуществующее преступление, за что и был из уголовного розыска изгнан. Гомерический хохот кругом и полная потеря лица, как говорят в таких случаях наши японские друзья. Стало быть, впереди только один выход — харакири и надежда, что верный друг Джексон милостиво и умело отсечёт мою глупую головушку.

Подведём небольшие итоги нашего экспресс-анализа сложившейся ситуации. Итак, пальто возвращено хозяйке. Это, конечно, плюс. Но на этом плюсы и заканчиваются. А что у нас в пассиве, так сказать?

Мои отношения с Ниной налажены? — Нет

Дурочку Зинаиду я уберёг от позора? — Нет. В процессе новой суеты с этим пальто она обязательно проявится не через прокуратуру, так через милицию. Но сначала перетрясут опять всех девчонок из числа проживающих с Ниной. Именно в них ведь по первейшей версии будут видеть укравших пальто, но потом подбросивших, или подшутивших таким образом. Не думаю, что это прибавит Нине теплоты во взаимоотношениях с подругами. И до Зины доберутся, а она, как оказалось, врать не умеет. А как только в поле зрения возникнет Зина, тут опять появляюсь и я, который, как окажется, вторично нарушает закон, укрывая теперь уже не преступление от учёта, а преступницу от наказания.

В шахматах это называется цугцванг. Это когда любой ход ведёт к ухудшению положения, и в данном случае не только для меня. Тут и Нине достанется, и Зине. А когда после «моих танцев с бубном», направленных на то, чтобы облегчить участь этой бестолковой Зины, её потащат в суд, я буду выглядеть в её глазах обманщиком или, как минимум болтуном. Как-то не хочется…

Значит, что остается? Остается единственный путь, он же правильный. Брать пальто, бумаги, подписанные Зинаидой и отправляться к Рябинину. Борис Михайлович — человек понимающий. Ну, кому надо, чтобы мать-одиночка садилась в тюрьму? У Бори у самого две девчонки, он их любит. Младшая, Наташка, историк по образованию. Я ее видел пару раз — славная девушка.

Тьфу ты, какие девчонки? Какие дочки? Боря женился совсем недавно. Две дочери, по которым Боря с ума сходил в моей реальности, родятся потом. Впрочем, девчонки здесь ни при чем. Это я так, мимоходом.

Если у Зинаиды будут положительные характеристики (а они будут!), факт возвращения украденной вещи окажется подтвержден, возникает вполне законный вариант обойтись без суда, если прокуратура не закозлится, конечно.

Следователь пишет, что «…исправление лица, совершившего хищение, возможно без привлечения его к уголовной ответственности с направлением материалов на товарищеский суд по месту работы…», и все будут довольны. Следствие получает свой бонус (дело завершено надлежащим образом), начальство избавляется от глухаря в статистике, прокуратура продемонстрирует, что в очередной раз постояла на страже социалистической законнности. А Нина получает обратно свое пальто. Таким образом, все довольны, все смеются. А я?

Я остаюсь «при своих интересах» в казённом доме, как нагадала мне когда-то цыганка. Ну что ж, ради общего блага я готов потерпеть неудобства. Как принято говорить в нашем многотерпеливом безбожном обществе, бог терпел, и нам велел. Только для того, чтобы это всё случилось, нужно ещё немножко похлопотать. И для этого мне потребуются Борис Михайлович, друг мой Санька, ещё один друг мой — пропащий Джексон и говорливый комендант общежития Сергей Петрович.

Рябинин мне нужен для того, чтобы следователь Балашов захотел прекратить дело именно так, как я придумал. Ничего противозаконного, как уже сказано, в этом нет, но уж очень наши гордые и процессуально независимые следователи не любят, когда им из других служб советовать начинают. А от указания Рябинина куда денешься? Саньку Барыкина я отправлю добывать характеристики Зинаиды Окуневой (тут без него никак). Джексон отнесёт пальто Нине, а заодно и поведает ей всю историю. Я пока ещё пребываю в гордыне и лелею нанесённую мне Ниной обиду, поэтому пальто сам не понесу, но втайне надеюсь при этом, что именно Джексону удастся помирить нас. Я-то уже готов мириться, но влюблённые и вправду большие чудаки, чтобы прожить без страданий, самими же и придуманных. Я не исключение, несмотря на свой возраст. Всё-таки химия молодого организма очень влияет на эмоции.

Да, а при чём тут Сергей Петрович? Не забыл ли я про его? — Не забыл. Сергея Петровича я оставлю себе.

Глава 18

Спасение утопающих…

Сергей Петрович обрадовался мне, как родному. Ну, не совсем мне, а моему звонку. Он долго пыхтел в трубку и благодарил счастливый случай, когда на ловца и зверь бежит. А я тихонько удивлялся, кто тут зверь, а кто ловец? Наконец, комендант перешёл к конкретике:

— Всё-таки бывает в жизни удача! А я тут всё утро ломаю голову, как мне вас найти. Вы ведь в прошлый-то раз не представились. Вчера тут такая загадка возникла, что никак без вас не разгадать.

И Сергей Петрович поведал мне, что вчера его нашла Зина и, ничего не говоря, бухнула на стол заявление об увольнении, да ещё и без отработки.

— Я у неё спрашиваю, ты что, белены объелась? Такую работу, чтобы и от дома недалеко, где ещё сыщешь? Сама меня благодарила, что помог. А она — ничего не знаю, дядя Серёжа. Спасибо вам за всё, но работать больше не могу. Я ей: да что хоть случилось? Не могу, говорит, сказать, секрет это. Но работать не буду.

Ну что ты тут поделаешь! Договаривались ведь, чтобы помалкивать в тряпочку и не предпринимать ничего. Эх, Зина — Зина…Чего ты там ещё натворила из того, что я пока не знаю? Можно ведь всё испортить, и мой гениальный план улетит в тартарары.

А комендант неожиданно прервал свои сумбурные речи. В трубке послышался его невнятный голос (не иначе, прикрыл трубку рукой), кого-то он там строго воспитывал, потом отчётливый дверной скрип.

— Вот ведь сороки! — Сергей Петрович вернулся к разговору со мной. — Никуда без дяди Серёжи. А у меня может сейчас секретный разговор…

«Дядя Серёжа» бурчал недовольно, но в бурчании его не чувствовалось ни капельки реальной злости на своих «сорок». Хороший дядька, по всей видимости. А мне такой сейчас и нужен.

— Так, о чём это я? — Сергей Петрович постарался поймать ускользнувшую нить нашего разговора. — Короче говоря, нам бы встретиться с вами, а? Прояснили бы, что тут за секреты секретные, о которых даже и говорить нельзя. Куда мне подойти? А то я мигом!

Да уж, на ловца и зверь бежит. Теперь и я готов это признать. А поскольку я в данный момент пользуюсь Титановым гостеприимством и эксплуатирую в его отсутствие свой бывший кабинет, пусть «дядя Серёжа» сюда и приходит.

Когда вчера я вернулся на дежурство к 17 часам и ни минутой раньше (это я из вредности), Старожилов уже медленно закипал. Он открыл было рот, чтобы порадовать меня своим занудством, но я показал ему на большие часы в вестибюле спецкомендатуры с минутной стрелкой на двенадцати, и явно продемонстрировал, что претензии приниматься не будут. На удивление, мой вынужденный сменщик смирился с этим и промолчал. Он уже собирался было покинуть дежурку, поэтому пришлось его слегка притормозить.

— Ты посиди ещё минутку, я Петровичу доложу. Слышал ведь, что он мне велел к семнадцати часам отчитаться?

Старожилов слышал, поэтому остался на месте, правда, с большим и очень демонстративным неудовольствием.

При виде меня Пётр Петрович нетерпеливо протянул руку, не иначе как за рапортом о раскрытии. Не огорчать же начальника, тем более, что необходимую бумагу я подготовил ещё в общежитии. Там было всё необходимое: регистрационные номера, фабула дела, что преступление раскрыто личным сыском сотрудником спецкомендатуры, что похищенное изъято, кем — всё, как полагается. Не было только анкетных данных Зинаиды, обозначенной у меня в рапорте буквой «О».

Что будет делать с этой бумагой товарищ майор, мне было непонятно. Не дай бог, тут же возьмётся докладывать вышестоящему руководству. Вон он как в неё впился — и пальцами, и глазами.

— Не обманул, стало быть, Воронцов? Это хорошо. Это тебе зачтётся.

Опыт моей жизни подсказывал, что словечко «зачтётся» обычно употребляется совсем в другом смысле, а именно — со знаком «минус», но я не стал придираться к сказанному начальником. Сейчас мне важнее было удержать его от стремительных действий по докладу наверх.

— Пётр Петрович, в райотделе ещё ничего не знают об этом. — Я указал глазами на свой рапорт. — И вещдок ещё у меня, и «признанка». Поэтому прошу сделать паузу на денёк. А я завтра все дела добью и вам доложу.

Начальник посмотрел на меня несколько удивлённо.

— Так ведь завтра у тебя отсыпной после дежурства?

В его голове такая прыть подчинённого, видимо, не укладывалась. Да, подозреваю, и похожими прецедентами собственные сотрудники его не баловали. Пришлось успокоить.

— Да ничего страшного, товарищ майор. Потом отосплюсь.

А что я должен был ему сказать? Что железо надо ковать, пока горячо? Что для закрепления доказательств по делу урочных часов бывает недостаточно? Он же не виноват, что в жизни этим ремеслом заниматься не приходилось.

Товарищ майор тем временем подобрел.

— Давай, Воронцов, работай, Воронцов. По результатам месяца можешь рассчитывать на премию.

И я отправился давать и работать. А что? — Премия в спецкомендатурах иной раз бывает и повыше, чем в райотделе. Да и неплановые деньги ещё никому не мешали. Десять рублей, например. Неделю можно прожить, если не шиковать.

Явившийся через полчаса после нашего разговора комендант оказался вполне располагающим к себе дядькой лет шестидесяти. Так что телефонное общение не обмануло. Бывший прапорщик Советской Армии, уволившийся на пенсию года четыре назад. Как сам сказал, всю жизнь старшиной-сверхсрочником отбухал, а перед пенсией и звёздочки довелось поносить. Только вот звание «прапорщик» так и не полюбил, старшиной как-то привычней было.

Комендант сразу взял «быка за рога»:

— Я ведь вам, товарищ лейтенант, по телефону-то не всё сказал. Зинка упиралась — упиралась, а потом всё-таки мне открылась, как есть сполна. И что с пальтом этим у неё такая оказия вышла. И что вы её арестовывать не стали. А уж как начала говорить, так всё как есть, доложила, до капельки. А теперь, говорит, как я буду в общежитии работать? Как девчонкам в глаза глядеть буду?

Дядька горестно вздохнул и вытащил из кармана пачку «Шипки». Вопросительно взглянул на меня — можно? Я махнул рукой — дыми. Он крепко затянулся и продолжил:

— Еле убедил её, что всё равно две недели отрабатывать придётся. Где, говорю, я тебе замену быстро найду? А у самого́ мыслишка другая в голове бьётся: может как-то всё это дело утрясти можно? Уборщицу-то я найду. А эта дурёха дурная как жить дальше будет? Да и какая уж она воровка — быстрей своё отдаст.

Комендант в две затяжки «добил» сигарету (волнуется мужик) и посмотрел на меня искательно. А я чем занимаюсь? — не сказал, но подумал я. Утрясаю изо всех сил. Тут надо пройти по ниточке, чтобы, как говорится, и волки целы, и овцы сыты. Ой, то есть наоборот. Только я тебе, товарищ прапорщик, ничего этого рассказывать не буду. Хороший ты, судя по всему, мужик, но уж больно вы все говорливые, и ты сам, да и подопечная твоя. Поэтому поступим следующим образом. Я сделал протокольную физиономию и казённым голосом изрёк:

— Сергей Петрович, компетентным органам очень важно, что администрация в вашем лице… («администрация» приосанилась)…так ответственно относится к защите своих работников. Это делает вам честь. («Администрация» приосанилась ещё раз). Но этого недостаточно, — продолжил я. — Требуется письменное подтверждение вашей позиции.

Комендант вопросительно посмотрел на меня. Весь его вид говорил о том, что «администрация» готова подтвердить всё необходимое, но не знает, каким образом.

— Требуется положительная характеристика Окуневой, очень положительная, — сказал я обычным своим голосом. — Такая, чтобы хоть завтра — (я подумал, куда бы Зину можно было отправить хоть завтра, и решил от правовой темы далеко не уходить) — в народные заседатели.

Сергей Петрович понятливо закивал головой. Но я сказал ещё не всё.

— Я думаю, вы сами и напишете, но подпись должна быть значительная, кого-нибудь из институтского начальства. И печать чтобы синяя обязательно.

— Конечно, конечно! — Сергей Петрович был готов ринуться писать характеристику немедленно. — А можно я не буду указывать, что это для милиции (комендант замялся), а то мало ли, вопросы пойдут?

Я утвердительно кивнул. Ай да Петрович! Всё понимает. Сам сказал то, что мне было надо. А Петрович разошёлся:

— У меня как раз старенькая машинка есть. Списанная. Надо было уничтожить при списании-то, да что-то там не задалось, так она так у меня и оста…

Тут комендант внезапно захлопнул рот и посмотрел на меня с опаской — заметил я или нет его промашку. Проболтался ведь, старый пень! — Что-то примерно такое было написано на его лице. Разроешиловки[12] на тебя нет, Сергей Петрович, подумал я без злобы. Машинку-то надо было раскурочить, а ты, старый «кусок», по своим армейским привычкам затихарил её — вдруг пригодится? Вот и пригодилась.

Я пожалел коменданта и сделал вид, что ничего не понял. Тот облегчённо выдохнул и развалился на стуле — пронесло!

Напоследок мы договорились о дальнейшем и расстались вполне довольные друг другом. Я мысленно поставил галочку в запланированных делах и перешёл к следующему пункту — Барыкин. Ещё вчера вечером по телефону я высказал ему одну просьбу и надеялся, что он её не заволокитит. Сегодня его смена с шестнадцати часов, значит придёт минут без пятнадцати. Так что поговорить успеем. А пока — к Рябинину.

На моё счастье Борис Михайлович оказался в кабинете один. Я скромно положил свёрток с пальто на стульчик, а бумаги подал ему в руки. Рябинин повертел их в руках, не читая и уставился на меня:

— И что это?

— Это раскрытие пальто. А это оно само. — я указал рукой на стул, где лежал свёрток.

Борис Михайлович оказался как-то не расположен говорить загадками.

— Алексей, я тебе уже говорил, что у меня три дела по краже пальто. Это — которое?

— То самое! — я как-то даже расстроился. Пора бы уже запомнить, каким именно пальто я интересуюсь. — Полетаевой.

— А-а-а, — оживился Рябинин. — Это из-за которого прокуратура вмешалась?

Он не стал обижать меня фразой: «А-а-а, это из-за которого тебя из уголовки выперли?». И на том спасибо.

— Ну, молодец тогда! — совсем буднично похвалил он меня. Отдай всё это Балашову. А уж за статкарточками проследи сам.

— Борис Михайлович, — не отставал я, — у меня ещё просьба. Давай это дело по «семёрке»[13] прекратим…

И не давая ему опомниться, я быстренько объяснил суть дела. Борис Михайлович слегка задумался.

— Говоришь, и характеристики сугубо положительные будут?

— Будут — будут, целых три, не меньше! — успокоил его я.

— А со спецпроверкой что? — продолжал допытываться Рябинин.

— Так это я не знаю. Это надо у Балашова спросить. Он уж по-любому закинул поди. Только я так скажу — тут и без спецпроверки всё ясно: такая курица, как эта Зина Окунева, не может ни при каких обстоятельствах оказаться ранее судимой. Не такой она человек.

Я говорил всё это Рябинину, но не забыл и покритиковать себя, мысленно, конечно: тебя что, старый хрыч (хочется иной раз себя так назвать по старинке), жизнь ничему и не научила? Ты что, не знаешь, что ручаться можно только за себя, да и то не каждый день? И всё-таки…

Следственный начальник был, похоже, того же мнения. Он ещё немного послушал мои горячие слова в защиту «этой дурёхи» и подвёл своё резюме:

— Давай-ка так, друг мой ситный, не кажи гоп, пока не того, сам знаешь, что. Вот пусть Балашов соберёт все материалы, там и посмотрим.

Рябинин, конечно, был прав. Я и сам в подобной ситуации поступил бы так же. Но это было не всё. Михалыч продолжил.

— И вообще, как я смотрю, Лёша, тебя в этом событии как-то слишком много. И «замылил» это преступление — ты, и под прокуратуру попал — ты, и пальто нашёл тоже ты, теперь вот пытаешься отмазать воровку. И это тоже ты. Самому не странно?

И опять Михалыч был прав. Очень прав. На все сто пудов прав. Я бы даже мог продолжить его сентенцию примерно так: если бы я тебя, Лёшка, не знал, сказал бы мне Рябинин, вполне бы мог заподозрить, что ты сам всё это придумал и организовал для каких-то своих непонятных целей, а теперь не знаешь, как из всего этого выбраться.

Ничего подобного Рябинин не стал говорить, а просто смотрел на меня и ждал ответа. А сказать мне было нечего. Не рассказывать же, что эта дурацкая кража пальто поначалу меня интересовала исключительно как возможность познакомиться с моей будущей женой — и не более! Но события с самого начала пошли не так, и теперь вообще непонятно, чем всё это закончится. И я вместо того, чтобы обнять, наконец, свою любимую, встречи с которой так долго ждал, занимаюсь тем, чтобы уберечь от тюрьмы эту непутёвую воровку. Зачтётся ли мне это хоть когда-нибудь?

Борис Михайлович, видимо, понял, что отвечать я не собираюсь, и уточнил:

— У тебя всё?

У меня было сильно не всё. Нужно было ещё договориться, чтобы пальто передать хозяйке, не дожидаясь завершения дела. Это была уже моя личная корысть — как можно быстрее продемонстрировать Нине, что и мы не лыком шиты, так сказать. Но мне тоже вслед за Рябининым, показалось, что меня и впрямь слишком много в этом деле, и я просто кивнул головой — всё. Осталось добавить:

— Борис Михайлович, так давай я всё Балашову и отдам, и вещдок, и бумаги.

— Давай — давай, тащи. — легко согласился Рябинин и задумчиво посмотрел на меня напоследок. Напоминать мне о пользе перехода на работу в следствие в этот раз он не стал.

До встречи с Барыкиным ещё оставалось немного времени, и я успел отобедать в соседнем с райотделом общежитском буфете чем бог послал. В этот день бог послал мне остывшие щи с перловкой, котлету с намёком на запах мяса и слипшимися макаронами, а ещё чай, тёмный по цвету, но никакой по вкусу — верный признак присутствия в нём соды. Претензий у меня не возникло — лучше тут и никогда не было, а изжога могучему молодому организму пока не страшна.

Санька нашёл меня в том же Титановском кабинете и небрежно выложил передо мной два листка бумаги с синими печатями.

— Всё как вы просили, сэр, и даже больше.

Это были две характеристики на гражданку Окуневу Зинаиду Ивановну. Первая — от участкового Барыкина, свидетельствующая о том, что оная гражданка к уголовной и административной ответственности не привлекалась, спиртным не злоупотребляет, с соседями поддерживает доброжелательные отношения, дежурство по подъезду не срывает, убирает чисто и аккуратно. Являясь матерью-одиночкой, дочь свою воспитывает правильно, и всё в том же духе.

Санька очень постарался и собрал в этот документ все положительные оценки человека, какие смог придумать. То, что участок, где жила Окунева, был не его, и эту гражданку он никогда в жизни не видел, ни его, ни меня не коробило.

Второй документ был поважнее — характеристика с места работы дворником, а именно — из домоуправления. Тоже исключительно положительная. В завершение изложенных сведений в документе красовалась приписка о том, что характеристика выдана по месту требования, то есть в Индустриальный РОВД.

Ай да Санька, и это сумел! Я посмотрел на него вопросительно, дескать, рассказывай, как это ты умудрился.

— Всё гениальное просто! — не стал скромничать Санька. — Я сказал, что собираюсь оформлять Окуневу своей внештатницей. Но решение ещё не принято, и для его принятия характеристика как раз и нужна. Вот, дескать, когда начальник прочитает, тогда и понятно будет, достойна ваша работница такого высокого звания или нет. Так что управдомка старалась изо всех сил.

Барыкин поймал мой одобрительный взгляд и великодушно махнул рукой, дескать, не стоит благодарности, пользуйся. Он вольно расположился в старом продавленном кресле, которое уже в моё отсутствие где-то раздобыл Титан, и решил пофилософствовать.

— Вот ты, Лёха, ещё молодой и по молодости своей можешь кое-чего не знать. Так что учись, пока я жив. Что, например, тебе известно об изящном искусстве написания характеристик?

Саня воздел указательный палец к потолку.

— Думаешь, написал, да и всё? Так и нет. Существуют некие правила, и нигде они не записаны, но известны любому мало-мальски ответственному работнику. Пункт первый — характеристика должна выглядеть объективной. Обращаю ваше внимание на слово «выглядеть».

Друг мой вошёл в раж. Ну, профессор, не меньше! Или лектор общества «Знание».

— Пункт второй — желательно знать, для каких целей этот документ требуется. В зависимости от этого и следует писать характеристику, ибо они бывают двух видов: объективные со знаком «плюс» и объективные со знаком «минус». А готовятся они из одной и той же фактуры. Смекаешь?

Барыкин поправил воображаемые очки и занудно добавил:

— Правда, уважаемые коллеги, справедливости для стоит отметить, что иногда встречаются и нейтрально объективные характеристики, но это не наш случай. Так что мне оставалось только придать правильное направление ходу мыслей товарища управдомки.

Он победно улыбнулся. Но это было не всё. Что-то ему не терпелось сказать ещё, потому как вставать со своего ложа он не торопился.

Я кивнул призывно головой — давай, выкладывай!

И Саня выложил:

— Тебе, кстати, привет от Галины!

Это «кстати» у него выходило всегда совсем некстати. От какой Галины? Никакие воспоминания у меня не сдетонировали, о чем я немедленно и сообщил товарищу.

— Ну как же? — удивился Саня, от той, которая Катя.

И я, конечно, вспомнил.

— Ага, вижу, вспомнил! — обрадовался Санька. — Так вот, она маньяка поймала. Сама!

Глава 19

Как поймать маньяка — 2

Санька вскочил с кресла и, как цапля, начал вышагивать по кабинету — три шага вперёд, три — назад. Видимо, так ему лучше рассказывалось.

— Докладываю. В субботу дело было… вот буквально на днях. Мне при дежурке пришлось торчать до обеда, мало ли куда выскочить придётся. Ну, и торчу, а сам надеюсь, что народ ещё не очухался и ничего плохого спозаранку затевать не станет. Начальство после пересменки куда-то исчезло. У входа Гришка Ивойлов, как часовой… Самое время потрепаться, никто не мешает. Ну, вот…

Я пока не перебивал «докладчика», и он продолжил:

— Чего-то про день милиции заспорили. А что, праздник уж не за горами. Как тут не вспомнить про былые подвиги? А в таких случаях всегда несогласные с рассказываемой версией найдутся. Нас и всего-то трое: дежурный с помощником да я, а расспорили из-за какого-то пустяка, чуть до взаимных оскорблений не дошло. И вот, когда я уже было побеждать начал, логика у меня всегда, сам знаешь, железная…

Санькина логика часто напоминала обыкновенное занудство, и я испугался. Вот сейчас его унесёт в какие-нибудь микроскопические детали происшедшего, и мы там вместе с ним благополучно и утонем. Поэтому я поспешно с ним согласился и поощрил к дальнейшему повествованию мощным вопросом:

— И?

— А что «и»? — обиделся Санька на моё нетерпение. — И тут — звонок. На автовокзале задержали какого-то воришку, то ли карманника, то ли непонятно что. Короче, надо сгонять туда, разобраться. Поехали с «Борей — сорок кэмэ», да ещё Гришка за мной увязался, скучно ему, видите ли, в дежурке сидеть, раз ничего не происходит. Приезжаем, и видим такую картину: в комнатке… ты же знаешь сколько там места в пикете?

Я кивнул.

— Так вот, там — теснотища! У дверей — двое парней выход загородили.Наша Анна Смирнова из патрульно-постовой — за столом с телефонной трубкой в руке. Около стола какая-то тётка колхозная стоит, а на полу в грязи… Ты же знаешь, как осенью в пикете на автовокзале бывает? — Точь-в-точь как в общественном сортире. — опять обратился ко мне Санька.

Знаю, знаю, не тормози, кивнул я, изображая крайнее нетерпение. Понял это Санька или нет, но продолжил уже более сноровисто:

— Так вот, на полу в грязи ползает какой-то мужик, то ли обнять ноги этой тётки пытается, то ли того пуще — сапоги целовать. Бурчит что-то невнятное, вроде как — не погуби. А я гляжу на этот натюрморт и думаю: ни фига себе, какие воры правильные пошли! Раз уж попался — так сразу и в признанку, да ещё в такую убедительную — чтобы уж никто не сомневался — раскаивается. Вот бы всегда так.

Санька остановился и хитро посмотрел на меня, как мол, тебе мой рассказ? А я его надежд не оправдал, сурово заявив:

— Санёк, ты же мне про маньяка собирался рассказать, а сам про каких-то воришек байки травишь.

Санька весело рассмеялся, как будто я высказал ему лучшую в мире похвалу.

— Ага, не догадался!

— А о чём тут догадываться требовалось? — удивился я.

— Так когда эта тётка у стола обернулась, я смотрю — мать моя, это же Галина! Та самая, наша подопечная, по изнасилованию. Только одета, как будто в колхоз на картошку собралась. И тут начинаю понимать, почему этот мужик у неё в ногах ползает.

Вот теперь мне стало интересно по-настоящему, но Санька тянул и тянул паузу. Тоже мне Джулия Ламберт[14]! Только упоминать это имя сейчас не имеет смысла. Чудится мне, что фильм «Театр» ещё не вышел на экраны, а Санька не тот человек, чтобы тратить своё время на Сомерсета Моэма. Да и я, честно признаться, познакомился с его творчеством значительно позднее — лет этак тридцать спустя. Тогда же и узнал, что этот писатель бывал в России в революционные времена в качестве кого бы вы думали? — Британского разведчика, ой, простите — шпиона!

Наконец, Саня решил, что достаточно насладился произведённым эффектом и сжалился надо мной. Теперь его было не остановить. Он говорил и говорил, при этом бегал по кабинету, размахивал руками, изображал сценки в лицах и на разные голоса. На производимый им шум пару раз заглядывали ребята из соседних кабинетов, но убедившись, что ничего плохого у них под боком не происходит, удалялись восвояси. Только Лидочка Соколова осталась посмотреть и послушать. Саня смилостивился и не стал её прогонять. Остаток представления она просидела, широко распахнув глаза и почти так же — рот.

Получив благодарного зрителя в лице Лидочки, Саня преобразился и важные моменты происшествия повторил снова. Наконец, он иссяк и бессильно рухнул в жалобно застонавшее кресло. Пока он отдыхает от своего выступления, расскажу эту историю в собственной художественной обработке, не посягая на искажение Саниного рассказа.

Близился конец октября. Ласковое бабье лето незаметно сменилось типичной серой слякотью. Надо бы давно уже съездить в деревню проведать маму, да и помочь маленько по хозяйству. Но, как всегда, некогда. Да ещё одно обстоятельство удерживало Галину от поездки. Боялась она. Чего именно, и сама бы не могла объяснить, а боялась. Вдруг мама что-нибудь заметит в её поведении, мамы ведь такие — иной раз в самую душу заглянуть могут. Начнёт допытываться, что да как. Матери она, конечно, ничего не расскажет, но недомолвка между двумя близкими людьми возникнет и обязательно отравит радость праздника встречи. А потом, когда она уедет, мама всё равно будет стараться угадать, что же с её ребёнкой (она всегда называла дочку так: хоть в пять лет, хоть в двадцать) там, в этом чужом холодном городе случилось? Не любила мама город, говорила всегда, что тесно ей в нём и душно.

А тут Галина решила: поеду — и всё тут. Оделась соответствующе — курточка старенькая, сапоги. Не в туфельках же ехать — холодно уже, да и асфальта тебе там никто не обещал. От автобуса ещё километров пять пешком грязь месить. На попутку в выходной надеяться не приходится. Ну вот, собралась, поехала. Гостинцы кой-какие заранее купила.

На автовокзале давка. Автобусы, которые не межгород, а так, в сельскую местность, народ штурмом берёт. Тут уж у кого как получится. Вон какие-то две тётки собачатся. Уж и автобус ушёл, а они всё уняться не могут, доказывают друг другу, у кого прав больше уехать.

Галине повезло, удалось билет купить. Но иметь билет и уехать — это ещё не одно и то же. Пошла проверить, не поменялась ли площадка, с которой автобусы в их сторону отправляются. Проверила, успокоилась — всё как прежде. До отправления ещё час почти, а присесть негде. В зале все места заняты. Приметила одну женщину с девочкой, вроде приличная, доверие вызывает. Подошла, попросила за сумкой своей присмотреть. Вот тут, мол, пусть постоит, а вы поглядывайте, мало ли что. Та пообещала, не беспокойся, дескать.

Как время скоротать? Да легко. На вокзале всегда интересно за людьми наблюдать. Угадывать по поведению, по одежде, по вещам: вот этот туда едет, а эти вон туда-то. Пусть никогда правду и не узнает, но всё равно. Хотя иной раз можно и проверить. Вот этот дядька, например, которого она определила, как небольшого начальничка из областной столицы, направился на выход. Дай-ка, посмотрю, может к Вологодскому автобусу пойдёт. Точно, туда и топает. Так что я молодец, правильно угадала.

И вдруг, как ожог в сердце — голос знакомый. Ещё не сообразила, чей, но сразу мурашки по телу и дыхание сбилось. И почти сразу поняла, чей это голос — это же «Петра», обидчика её шелудивого. Начала всматриваться –ничего не понять, народ на посадочной площадке на Вологду клубится беспорядочно, а голоса больше не слышно. Подошла поближе и увидела — вот он, гад! Одет невзрачно, глазу не за что зацепиться, но она бы его из тысячи узнала. В руке бумажка какая-то, билет, наверное. Вот сейчас сядет в автобус — и пиши пропало, укатит, гад, а там ищи — свищи. Её-то уж точно в автобус не пустят без билета, да и что она в этом автобусе делать будет?

Подошла поближе и чуть со страху не умерла — «Пётр» прямо по ней мазнул глазами. Но не узнал, видно. Да и как узнать, если она сегодня словно старушенция деревенская одета?

Что делать, что делать? Бежать за милицией? Тут пока бегаешь, автобус уйдёт, да может и нету поблизости никакой милиции. Кричать? — Так спугнуть можно. Опять же, а кричать-то что? Не будешь же кричать правду о том, что он с тобой сотворил — только народу повод поглумиться над собой дашь. А пока люди соображают, что к чему, этот её Пётр сбежать успеет. Стала вспоминать, чему её эти два парня из милиции учили, пока сидели у неё дома в засаде да чай пили. Только мысли все враскоряку — не лучший момент для спокойных размышлений. И всё-таки что-то блеснуло на задворках сознания. И больше уже ничего не думая, Галина протиснулась поближе к своему обидчику сзади и встала вплотную к нему. Теперь надо немного постоять, чтобы окружающие привыкли — стоит тут тётка и стоит.

Целую минуту ждала. Слава богу, ничего не происходит. А сердце бухает так, что окружающим слышно, наверное. «Пётр» стоит спокойно, всё внимание на дверь «Икаруса» — вот-вот посадка начнётся. Теперь пора. Ну, господи, помоги! (А кого ещё просить в такую минуту?) И с громкими воплями «Ой, украл!» Галина что есть мочи обхватила сзади своего обидчика.

Сработало. Окружающие люди начали оглядываться на крики и даже слегка расступились так, что образовалось немного свободного места. А Галина продолжала верещать:

— Вор! Вор! Украл! Кошелёк украл! Держи вора!

Держать вора — это всегда интересно. Где тут вор? Кто кричит? Праздный народ вокруг начал оглядываться на крики, придвигаться поближе к эпицентру скандала. Теперь через это кольцо вырваться было бы не так-то просто. Только Галина этого не видела и об этом не думала. Ей было важно не упустить негодяя. А негодяй очухался от неожиданного нападения и начал вырываться. Это ему почти удалось, но тут их взгляды встретились, и вот теперь-то насильник узнал свою жертву.

Секундный ступор, а потом «Пётр» рванулся с удесятерённой силой. Куда тут девушке удержать крепкого мужика! Вырвался, но пробиваться через толпу не стал, правильно рассудив, что это будет затруднительно. И потом, убегающий всегда виноват. Могут ведь и поймать, и люлей наложить в горячке-то. «Пётр» избрал другую тактику. Он деланно развёл руками:

— Катюха, ты откуда здесь?

И к народу:

— Граждане, это знакомая моя, Катерина! Шутит это она так! Всё — всё! Не обращайте внимания!

Кто-то из толпы и впрямь потерял интерес к происходящему — глупая шутка, позабавиться нечем. Но два паренька в военной форме с курсантскими погонами продолжали внимательно наблюдать за происходящим и даже подобрались поближе.

А Галине упоминание имени Катя, которым она назвалась тогда своему обидчику, будто сил придало.

— Врёт он всё! Вор! Вор! Люди, не верьте. Я его не знаю. Меня Галя зовут.

И вот тут нервишки у «Петра» не сдюжили. Он ломанулся прямо сквозь плотное кольцо людей и даже смог немного углубиться, но, на свою беду, завяз. А тут и курсанты эти подоспели, взяли крепенько «Петра» под белые ручки, да так, что тот скривился от боли, но продолжал гнуть свою линию:

— Ребята, да что вы, в самом деле, шутка это всё. Не верьте ей.

Но в голосе его уже начали проскальзывать истерические нотки. Галина, поправляя растрепавшийся платок, приблизилась к своему обидчику и сердито сказала, чеканя каждое слово:

— Меня зовут Галина, понял, козёл? И ты меня ещё не знаешь.

Она даже хотела плюнуть в ненавистную рожу, но погасила столь уместное желание — вдруг в этих замечательных военных ребят попадёт ненароком? А у них возник вопрос: кошелёк-то где? Надо бы найти.

Тут Галина слегка стушевалась, но на её счастье, вопрос развития не получил, когда вместо кошелька один из курсантов вытащил из-за опуши штанов задержанного выкидной нож. Ну, теперь-то его точно надо в милицию! Люди, обступившие место происшествия и вытягивающие шеи, чтобы получше видеть происходящее, теперь послушно освободили проход: надо — значит надо. Военные знают, что делают. Нашлись ещё добровольцы помочь курсантам и потащили упирающегося и всё ещё лепечущего про какую-то то ли ошибку, то ли шутку парня в милицейский пикет.

В пикете он окончательно понял, что влип бесповоротно, и остатки самообладания покинули его. «Пётр», уже не пытаясь бежать, рухнул на заплёванный пол к ногам Галины и начал умолять простить его, что ему в тюрьму никак нельзя, что там таких не любят.

— Катя, Катюша, или Галя, Галенька, я жениться хочу. Выходи за меня… И всегда хотел, не успел только. — пыхтел он, захлёбываясь слезами. — Я тебя на руках носить буду… детишки… А там же меня…

Курсанты начали переглядываться — дело принимало совсем другой оборот. Но это было уже неважно. Заполняя собой оставшееся свободное пространство, в пикет заходил старший лейтенант Барыкин со своим невзрачным помощником Гришкой.

Как всё-таки хорошо, что именно он. Галину отпустило, наконец, ощущение натянутой внутри себя струны– он всё сразу поймёт, и не надо ничего объяснять при этих людях. Им, конечно, спасибо всем, особенно этим военным паренькам, но как хорошо, подумала она снова, что никому ничего не надо объяснять.

Галина брезгливо оттолкнула ногой ползающего в грязи «Петра» и с облегчением сказала Барыкину:

— Это он. Я его поймала.

Санька сидел на кресле, отдыхал после своего рассказа. Лидочка молча переживала услышанное. Она была хоть и невеликого милицейского опыта, твёрдо знала, что раскрываемость настоящих глухих изнасилований, не таких, где сначала не собирались, а потом случилось (эксцесс исполнителя по-учёному), а настоящих, маньякоподобных, близка к нулю. Наконец, она прошептала:

— Повезло…

Это было не самое уместное слово. Если бы Галина не сделала того, что сделала, испугалась бы или поступила как-нибудь по-другому, могло и не повезти. Так что молодец, девчонка!

— А дальше?

Это опять Лида.

— А дальше что? — неспешно отреагировал Санька. — Леонтич, старичок прокурорский, из дома его вытащить пришлось, недолго думая, закатал этого кренделя по сто двадцать второй[15]. Допросил его бегло, для проформы, потом, дескать, с подробностями разбираться будем. Не стоит из-за этого мухомора выходной день портить. Везите меня домой. Но штаны у него изъять успел. Мало ли… Надо бы, конечно, судебного медика, осмотр произвести, но это уж дело хозяйское, прокурорское, то есть. Ага.

Саня покряхтел, устраиваясь поудобней, результатом не удовлетворился и пересел на стул.

— Оно у вас пыточное, что ли? — спросил, кивая на кресло. — Для врагов?

Я только развёл руками — не знаю, мол. Не моё хозяйство. А Санька продолжил:

— Чувачок-то этот из Вологды оказался, а в Череповец, похоже, как на охоту ездил. Этого я не знаю. Может, и в этот раз с победой домой возвращался. Проверять надо. Только ведь не каждая потерпевшая заявлять станет. А ножишко при нём интересный оказался. Потянет, пожалуй, на холодное оружие. Так что ещё одна статейка ему до кучи. Кстати, (ох уж это Барыкинское «кстати»), никакой он не Пётр, а Юрий, Юрий Перегудов.

— Да, — вдруг оживился Саня, — а Галина ему всё-таки в рожу-то плюнула. Мы ей условия для этого создали. Уже в райотделе. Мы ведь как из пикета ехали, так Боря всю дорогу причитал, что «коняшку» его сломаем: вояки оба, мы с Гришкой, Галина, мы её к Боре посадили, и мерзавец этот. На полу рожей книзу валялся. Вояки по ходу дела начали подозревать, что к чему, но молодцы, с вопросами не лезли. Мы в райотделе военных-то быстренько опросили, да и отпустили с богом и благодарностью. Вологодские оба, в увольнение ехали. Это уж когда прокурорский следователь отбыл, мы Галине дали маленько душу отвести. Присматривали только, чтобы рожу не исцарапала, а так всё дозволили, даже по яйцам напинать.

Лида засмущалась, а Барыкин хохотнул, видимо вспомнил что-то, но дальше продолжил совершенно серьёзно:

— Да, Лёшка, скажу я тебе — у Галины как будто гора с плеч. И взгляд другой, и плечи расправились, особенно после экзекуции своего обидчика. Аж раскраснелась вся, глаза огнем сверкают, любо поглядеть. Тебе привет и благодарность передавала. Если бы, говорит, не разговоры с вами тогдашние, может и не решилась бы так поступить. А потом жалела всю жизнь. Я её после всех дел до автовокзала подкинул на Боре, пока вызовов не было, да на автобус посадил. Теперь-то уж ей с матерью полегче встретиться будет.

Глава 20

Не дежурством единым…

На следующий день я опять оказался на дежурстве. Видимо, начальник спецкомендатуры быстро и хорошо усвоил, что раз я не отдыхаю после смены, значит в этом и не нуждаюсь. Стало быть, ничего страшного не произойдёт, если Воронцов со своей неутомимой прытью подменит внезапно заболевшего Кирьянова.

Когда я к вечеру предыдущего дня пришёл, как и было обещано, доложить Петру Петровичу, что все формальности по раскрытию кражи выполнены, он посмотрел на меня с такой любовью, что я испугался.

— Вот, полюбуйтесь, — обратился он, глядя куда-то за мою спину, — вот так надо работать и всем нам, товарищи! Не считаясь с личным временем, так сказать, без сна и отдыха, так сказать.

Я обернулся — а вдруг кого-то не заметил при входе? За спиной никого не было. Только на стене висел тяжёлый деревянный щит с большим инкрустированным Владимиром Ильичом в привычной кепке. Произведение искусства было явно зоновской работы. Ленин со знакомым прищуром глаз зорко смотрел в зарешечённое окно кабинета и речей начальника, похоже, не слушал. Но тот, нисколько не смущаясь этим обстоятельством, не снижая пафоса, продолжал:

— Но нам ни в коем случае нельзя останавливаться на достигнутом. Сегодня раскрыли кражу пальто, завтра и на раскрытие грабежа можем замахнуться! Верно, товарищ Воронцов?

Я слушал этот бред и тихонько угорал. Он что, тоже товарища майора из розетки боится? Так вроде бы времена не те. Или меня за полного идиота принимает? А ещё мне было интересно, как он перейдёт к следующему вопросу.

Дело в том, что ещё днём меня каким-то таинственным образом выловил тот самый Кирьянов, когда я был в райотделе, и попросил не отказываться отдежурить за него завтра, если такое предложение поступит. А он, Кирьянов, в свою смену выйти никак не может.

— Накладка у меня страшенная, понимаешь, — рокотала телефонная трубка голосом моего кратковременного наставника, — дежурства совпадают: и на службе, и на шабашке. А я там и так уже два раза смены пропустил. Теперь и шугнуть запросто могут. Подстрахуй, будь другом. А за мной не пропадёт, сам знаешь.

А почему не подстраховать, если человек хороший? Так что я согласился. И вот теперь ждал, когда же, наконец, и каким образом шеф вывернет на нужную тему.

Шеф вывернул так:

— Но ничего в нашем суровом деле нельзя добиться, никаких результатов, понимаешь ли, без надёжного плеча товарища. Так ведь, товарищ Воронцов? Вот и вам вчера подставил своё плечо ваш друг и сослуживец Старожилов, бескорыстно принявший на себя ваше дежурство. Может быть без этого у вас ничего и не получилось бы.

Я обалдел. Вот это да! Настоящий виртуоз и эквилибрист наш начальник-то оказывается! Да ещё и мастер на чужом горбу в рай ехать. Ещё немного — и окажется, что вся спецкомендатура Нинино пальто искала, а я только помог маленько. Я уж не говорю о том, что Старожилов мне такой же друг, как…

Я не успел придумать, кем является для меня Старожилов, потому как начальник решил продолжить свою речь.

— Только взаимовыручка и взаимопомощь делает нас несокрушимыми. Вот вчера Старожилов помог вам, а завтра вы поможете Кирьянову.

Ну вот, наконец-то! А начальник пытливо посмотрел на меня:

— Ведь поможете? Товарищ Воронцов, поможете?

Своё обещание Кирьянову я уже дал, осталось подтвердить начальнику беспрекословную решимость не бросать сослуживца в беде. Так что я выгнул грудь колесом и чётко отрапортовал:

— Так точно, товарищ майор!

Товарищ майор одобрительно посмотрел на меня, молодец, мол, я в тебе не ошибся. Потом продолжил:

— Я, конечно, не могу приказать вам заступить на дежурство через сутки, зная, что и сегодня вы посвятили весь день работе и не отдыхали после прошлой смены. Но у товарища Кирьянова серьёзная беда — прострел радикулита. Человек просто двигаться не может. Надо же выручать товарища!

— Так точно, товарищ майор! Выручу, товарищ майор!

Пётр Петрович успокоился и посчитал, что официоза уже достаточно. Он вальяжно махнул рукой:

— Полноте, Алексей Николаевич, мы же не на плацу всё-таки. Просто — Пётр Петрович. А то, что вы проявили готовность постоять за честь подразделения, вам обязательно зачтётся. Только сейчас — больше никакой работы. Марш домой и спать перед сменой.

И я был милостиво отпущен отдыхать перед внеочередным дежурством. Я шёл и думал, что начальник всё перевернул по своему обыкновению. Ни за какую честь я стоять не намерен, а просто собираюсь выйти завтра на внеочередное дежурство. Только и всего. И опять это словечко — «зачтётся», от которого пахнет уж никак не поощрением, а скорей даже наоборот.

Это было вчера, а сегодня на своём внеочередном дежурстве я прикидывал, как бы наряду со своими прямыми обязанностями немножко позаниматься непрямыми, а если уж совсем точно, так даже не обязанностями, а теми хлопотами, которые я добровольно водрузил на себя. Требовалось найти отставного прапорщика и поторопить его с характеристикой на непутёвую Зинаиду Окуневу. Именно её (характеристики, а не Зинаиды) мне не хватало для совершения дальнейших шагов. Ещё надо было придумать, как свинтить на часок с дежурства и сбегать до райотдела. Повторно воспользоваться предлогом работы по раскрытию преступления мне показалось не лучшим приёмом. Пожалуй, придётся пожертвовать обедом.

Пару раз между текущими делами я набирал телефонный номер коменданта, но всё время в трубке сипло звучали длинные гудки — коменданта на месте не было. А как связаться с людьми, находящимися не рядышком с телефоном, а в каком-то другом месте, мир ещё не придумал. Рации не в счёт, конечно. Мне вспомнилось, какую оторопь я вызывал в первое время после перехода в эту реальность, когда, позвонив кому-нибудь, уточнял — а ты где сейчас? Люди посматривали на меня с недоумением и опаской, не повредился ли я умом после ранения и больничных процедур. Жалели, наверное, такой молодой, а в уме подвинулся, но помалкивали из деликатности. И только Санька Барыкин на правах близкого друга спросил как-то:

— Слушай, Лёха, а вот скажи, что в твоей башке происходит, когда ты спрашиваешь у того, кому позвонил, где он находится. Ты же сам ему позвонил, значит, должен понимать, куда? И сразу второй вопрос — а люди-то чего тебе отвечают в таких случаях?

Подходящего ответа, вот так, чтобы сразу, у меня не нашлось, и я пустился в неубедительные и малопонятные самому себе умствования. Саня подозрительно посматривал на меня, пока я, наконец, не набрёл на спасительную, как мне показалось, нить рассуждений.

— Вот разговариваешь с человеком, — начал я осторожно, — а он отвечает невпопад, или тему какую-то другую вдруг заведёт, вот как ты, например, со своим «кстати», которое у тебя часто совсем не кстати. То есть становится понятно, что человек где-то витает в своих мыслях далеко-далеко. Вот я и возвращаю его к действительности таким вопросом.

Я посмотрел на Саньку взглядом победителя и с удовлетворением ещё раз подчеркнул:

— В мыслях, Санёк, в мыслях!

Уф, кажется выбрался! Да и Санька, получив попутно ответный укол, тут же забыл про свой вопрос и заявил, что я ничего не понимаю, что слово «кстати» очень полезное и вообще пустился в такие же туманные рассуждения, как я совсем недавно, запутался в них окончательно и сник. На том наша дискуссия и закончилась, но «за базаром надо следить», решил я для себя.

А комендант меня удивил. Часов около одиннадцати он нагрянул в спецкомендатуру собственной персоной. Немного отдышался, с одобрительной ностальгией посмотрел на обилие (и даже изобилие!) всяческих стендов и плакатов, в общем, всего того, что заскорузло называется наглядной агитацией, уважительно оценил на окнах массивные решётки без всяких декоративных излишеств и, наконец, обратил взгляд на меня.

— Нашёл вас, товарищ лейтенант! — с облегчением выдохнул он и начал высматривать, где бы присесть.

Оставив на хозяйстве своего помощника, я поманил Сергея Петровича за собой. За дежуркой у нас находилась комнатёнка для разных нужд — от чая попить до покемарить чуток, когда никто не мешает. Или побеседовать без лишних глаз и ушей. Никакого комфорта, но для обозначенных целей вполне пригодная. Я усадил коменданта напротив себя за обшарпанным столом с остатками прежней трапезы и приготовился слушать.

— Я ведь сначала в милицию сбегал на Ленина, это которая с кинотеатром «Радуга» рядом. А там говорят, — он деликатно кивнул головой в мою сторону, — у нас такой не работает. Я — да как же? А капитан, большой такой, важный и говорит: да Воронцова на повышение перевели — жуликов сторожить. И сказал, куда. Так я сразу же сюда прямым ходом. Ведь и Зинка говорила, что вы её с первого же раза в тюрьму вызывали. Только какая же это тюрьма? У нас на последнем месте моей службы казарма у бойцов хуже была. А вы-то, что же, теперь здесь вот и работаете?

Сергей Петрович замолчал и смутно посмотрел на меня. Непонятно ему было, верить ли сказанному дежурным в райотделе или над ним подшутили таким образом. Я решил, что на этих недоразумениях мы сейчас останавливаться не будем.

— Сергей Петрович, а вы характеристику-то принесли?

— Ах, да — да! — засуетился комендант и затрещал молнией своей школьного вида папки, на которой я успел углядеть бронзовую табличку с гравировкой: «Дорогому Сергею Петровичу от сослуживцев». Там ещё и дата была, но рассмотреть её я не успел. Табличка удивительно напоминала шильдик, на обороте которого вполне могли оказаться сведения о некоем агрегате, которому этот шильдик принадлежал в своей первой жизни. А что, в хозяйстве прапорщиков и старшин-сверхсрочников никакая мелочь зазря не пропадает.

Сергей Петрович вытащил, наконец, нужный лист бумаги и протянул его мне. Я внимательно прочитал текст. Всё там было в полном порядке: и подпись, и печать, и содержание бумаги. Несколько допущенных ошибочек Сергей Петрович старательно забил буквой «х».

Комендант как будто понял, на что я сейчас смотрю.

— Раз пять брался перепечатывать, будь она неладна, эта характеристика — всё равно не меньше трёх ошибок получается. Вы уж не обессудьте, товарищ лейтенант. Скажите только, всё ли правильно?

Я поспешил его успокоить.

— С такой характеристикой вашу Зинаиду и впрямь в народные заседатели выдвигать можно.

Сергей Петрович согласно закивал, но сразу растревожился:

— А с работой-то как же? И потом… Что же, в самом деле суд? А как да дочка прознает про всё это?

Я не ответил Сергею Петровичу, а вместо этого спросил сам:

— Сейчас-то Зинаида работает? Перестала увольняться?

— Да работает. Заставил я её через силу. — с готовностью ответил комендант. — Но всё наказания ждёт. Она ведь у нас стойно блаженная. Мне, говорит, значит на роду так написано за грехи мои. Мне — в тюрьму, а Любоньку мою — в детдом, стало быть. Только ведь она-то совсем безвинная.

Комендант горестно вздохнул:

— А я вам так скажу, товарищ лейтенант — никакая она не грешница, хоть и стащила это несчастное пальто.

Он помедлил секунду и продолжил как бы через силу:

— Она, знаете, что мне сказала? У этого, говорит, милиционера, это про вас, стало быть, глаза молодые, а взгляд, как у…

Тут комендант немного сконфузился:

— Вы уж извините, товарищ лейтенант, скажу, как есть — глаза, говорит, у него молодые, а взгляд, как будто отец на меня смотрит. Дура, конечно, баба. Сама не знает, что городит. Вы не сердитесь только. А ещё говорит, вот на него и надеюсь, вдруг снисхождение какое сделает. А просить за себя не могу, потому как виновата.

Вот уж поистине, спотыкач на ровном месте! Пальто нашёл? Виновницу изобличил? Так чего тебе ещё надо? Отдай материал в следствие и успокойся — ты хорошо выполнил свою работу, а остальное не твоё дело. Суд, говоришь? — Так ну и что ж? Не нами сказано: да здравствует советский суд, самый справедливый суд в мире! (Аплодисменты). Разберутся. Не посадят, это уж как пить дать. А репутация? Но ведь нарушение закона всё-таки имело место, и социалистический принцип неотвратимости наказания должен быть неукоснительно соблюдён. Так что уж не взыщите, это меньшее из зол. Самой надо было думать. Правильно, товарищи?

Тут я заметил, что беседую с какими-то неведомыми оппонентами, совсем как начальник вчера во время нашей встречи. Не иначе, заразился. А комендант смотрел на меня и чего-то ждал.

— Может зря я тут вам наговорил всякого? — не выдержал он затянувшейся паузы.

— Нет — нет. — поспешил я его успокоить. — Знаете, что? Зинаида пусть работает. Как уж вы там её убедите, не знаю, но пусть работает. Это важно. А вам скажу так: у следствия есть все законные основания не привлекать её к уголовной ответственности, но говорить об этом пока преждевременно. Одно могу пообещать — о конечных результатах разбирательства вы будете знать раньше Зинаиды.

Комендант поднялся со своего места и начал было благодарить, но потом вдруг затормозился, обвёл глазами убогую комнатёнку и продолжил так:

— Только как же, товарищ лейтенант, если вы теперь… Ведь такие чудеса, вы то тут, то там?

Он выразительно глянул на красную повязку с надписью: «Дежурный по с/к № 2» на моей руке. Ишь ты, беспокоится! Что бы ему такое сказать из несимметричного? Я ободряюще улыбнулся отставному прапорщику и ответил:

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Комендант изобразил неуверенную улыбку.

— Так-то меня Сергей Петрович зовут…

— Конечно — конечно, Сергей Петрович. Это я вам, так сказать, фигурально…

Я осуществил витиеватый жест рукой, изображая неведомую фигуральность.

— А-а, ну если фигурально, тогда конечно. — согласился со мной Сергей Петрович и отбыл.

Ничто на земле не проходит бесследно… Так, кажется, в песне? В вестибюле комендант нарвался на входящего начальника. При виде майора с отставным ветераном произошла изумительная трансформация — он втянул живот, приосанился и вскинул руку к своей кепчонке, только что каблуками не щёлкнул. И произвёл всё это, пожалуй, неожиданно для самого себя — обстановка подействовала, не иначе. Пётр Петрович самообладания от такого фортеля не потерял и проследовал молча дальше, а комендант опомнился и быстренько юркнул за дверь.

Вот теперь начальник позволил себе проявить раздражение:

— П-а-а-чему посторонние?

Я брякнул первое, что пришло в голову:

— Камноедов[16], товарищ майор, Модест Матвеевич, прораб из третьего «Спецстроя». Приходил знакомиться с бытом контингента, который работает у него на участке.

Майор хмыкнул задумчиво.

— А что, молодец этот, как ты говоришь, Камноедов. Надо такой опыт на другие СМУ распространить. В целях смычки, так сказать…

И он отправился дальше, задумчиво приговаривая, Камноедов, Камноедов… Что-то я его не помню. А мысль интересная, понимаешь.

Хорошая беседа, как известно, сокращает долгую дорогу, а интересные события — скучное дежурство в спецкомендатуре. Вторую часть приведённой сентенции придумал я сам. Только что. Времени уже почти двенадцать — не успел и глазом моргнуть, как в народе говорят. Надо бы подумать, как до райотдела сбегать. А если всё удачно получится, так на обратном пути успею ещё в «Рябинку» заскочить, перекусить по-быстрому. Там, правда, в это время уже очереди длинные нарастают, но всегда находится кто-нибудь знакомый из райотдела, к которому можно будет присоседиться, нагло заявив, что он занимал на меня место. Правда, в форме такой маневр делать не люблю, но это уж как получится.

Однако, задуманным планам не суждено было сбыться. Только я начал договариваться с помощником о взаимовыгодном распределении обеденного времени, как хлопнула дверь, и к зарешечённому окну дежурки приблизился какой-то здоровенный узбек. Этого ещё не хватало! Сейчас по закону подлости появится товарищ майор, и кого мне тогда придумывать следующим, Романа Ойру-Ойру[17]?

Пока я прятал досаду, узбек наклонился поближе к «амбразуре» окна и горестно произнёс на чистом русском языке:

— Вот так-то встречают настоящих, я бы даже сказал, лучших, друзей…

Я несколько сменил ракурс обзора, стекло перестало бликовать, и моему взору предстал никакой не узбек, а загоревший до черноты, похудевший, но вполне всё-таки узнаваемый друг мой пропащий Жека Митрофанов. Это было совсем неприлично — на рубеже ноября в северо-западных краях страны иметь такую загорелую рожу. За время скромного отпуска где-нибудь на Чёрном море, если даже выпадет такая редкая удача, столь мощного загара не заработать всё равно. Да и смываются черноморские загары с наших бледных телец за пару недель.

Жека стоял и улыбался во всю ширь своей физиономии:

— Так фанфары-то всё-таки будут?

Глава 21

Джексон и секретная миссия

Опять пришлось усаживать помощника на моё место, не обращая внимания на его недовольное сопение. Вышел из дежурки и широко раскинул руки в намерении немедленно заключить друга в объятия. Тут же прочитал некоторое смятение в его глазах, быстренько сообразил, что пора мужских обнимашек по поводу и без повода ещё не наступила (Леонида Ильича в расчёт не берём), да ещё в такой казённой обстановке, и что сейчас больше к месту окажется крепкое рукопожатие да пара дружеских тумаков в подтверждение искренней радости от встречи.

Но с руками надо было что-то делать, и я не нашёл ничего лучше, чем использовать их в изображении фигуры на тему: смотрите, кто пришёл! Для большей убедительности сопроводил всё это язвительными словами:

— Явился, не запылился!

Вот теперь всё было сделано правильно. И никаких соплей — только суровое мужское общение. Так что можно и к рукопожатиям с тумаками перейти без ущерба для репутации.

Я кивнул помощнику, что буду за стенкой и потащил Джексона в нашу подсобку.

Там я без всяких телячьих нежностей подтолкнул его к табурету, ещё хранившему, наверное, тепло «пятой точки» коменданта, занял место напротив и обрушил на друга могучий по своему смысловому наполнению вопрос:

— Ну?

Перевести на понятный язык его можно было бы примерно так: ты самый настоящий гад, вероломно и неведомо куда пропавший, бросивший друга в трудную минуту, не выполнивший своих обещаний и ни разу не представивший хотя бы какой-нибудь весточки. Но друг твой, несмотря на твои злые козни, остаётся человеком милосердным и готовым предоставить тебе шанс облегчить душу чистосердечным раскаянием. Поэтому давай выкладывай всё начистоту, а я уж потом посмотрю, что с тобой делать.

Как уж там Джексон расшифровал моё обращение к нему, трудно сказать. Только он, ничего не говоря, приподнялся со своего места и крючком согнулся над столом, а ребром ладони показал на шее то место, где мне будет легче всего отсечь его повинную головушку. Мне тоже пришлось приподняться. Представшая моему взгляду шея друга была темна, как покрытый рыжей пылью солдатский кирзовый сапог после шестикилометрового марш-броска, а волосы выгорели до соломенной бледной желтизны. Не получив ответа на вопрос, в каких местах производят такой великолепный загар (до буржуйского баловства под названием «солярий» мы ещё не дожили), лишать друга головы было бы непростительным разгильдяйством. Я слегка подтолкнул его на место:

— Ладно уж, реабилитирован. Но пока только условно. Валяй, облегчай душу чистосердечным признанием!

Джексон слегка потускнел:

— Понимаешь, Лёшка, я тебе особо-то ничего и рассказать не могу. Как говорится, не моя тайна. Командировка необычная подвернулась. На юг.

Он помедлил немножко, видимо, раздумывая: продолжать или нет. Наконец, решил:

— Давай об этом не будем больше. Лады?

Я легко согласился, чтобы не искушать парня. Было отчётливо видно, что у него и у самого язычок чешется поделиться с другом. Но одна интересная мыслишка в моей голове всё-таки возникла. И я наугад спросил:

— Таджикистан?

Жека округлил глаза:

— Тебе, что — тоже…

Вот тут он и попался.

— Что — тоже? — Я пытливо посмотрел в глаза друга.

— Да ничего! — рассердился он. — Ты почему про Таджикистан спросил?

— Не знаю. Само вырвалось. Где ещё можно так загореть, не в Торово[18] же?

Женька не поверил.

— Нет, ты почему именно про Таджикистан спросил? Не про Туркмению там или Крым, например? Про Таджикистан почему? Что-нибудь знаешь?

Последним вопросом Женька окончательно выдал себя, тут же сам понял это и рассердился. На себя, да и на меня заодно, похоже. Вот такая встреча получилась после долгой разлуки. Надо бы как-то отмотать назад, в безопасное состояние. Первым начал Женька. Он с намёком посмотрел на пузатый электрический чайник на подоконнике и произнёс с неимоверной изысканностью, на какую только оказался способен:

— А не испить ли нам кофею́?

Ну что ж, чем не повод сменить тему? Я с готовностью взял в руки чайник и ладонью осторожно проверил, не горячий ли? Оказалось — самый как раз, не остыл ещё. Чайник был дряхлый, заслуженный и готовящийся на пенсию. Когда-то блестящие пузатые бока давно потускнели и не отражали ничего, носик страдал от известковой коросты, а штепсель шнура приходилось заклинивать спичкой, чтобы не вываливался. Но пока со своими обязанностями агрегат справлялся.

— Кофею не дождёшься, где я тебе его возьму, — пресёк я мечтания друга, — зато я налью тебе другого волшебного напитка.

Жека недоверчиво посмотрел на чёрную струю, льющуюся из чайника и осторожно спросил:

— Уже подсел?

Ход его мыслей был понятен: что ещё пить в таком месте, где содержатся осуждённые? — Конечно, чифир! Я его быстренько успокоил:

— Не ерунди! Это всего лишь цикорий из ячменя.

— Ух ты! — восхитился Жека. — Заменитель кофе из заменителя цикория. А ячмень из чего сделан?

Я успокоился. К другу вернулась привычная ирония. Стало быть, всё в норме.

— Ты когда вернулся-то? — начал я осторожно.

— Да вчера. Сегодня первый день на работе и сразу к тебе, пока сильно не загрузили. На работе всем говорю, что в Крыму в отпуске развлекался. Я там раньше бывал, на вранье не поймают. Про командировку только тебе сказал.

— Могила. — тут же успокоил я его. — А про Таджикистан я и в самом деле наугад брякнул. И не будем больше об этом.

— Не будем. — эхом отозвался Женька.

Конечно, Женькина командировка вызывала кучу вопросов, и было бы очень интересно его послушать. Только я кое-что всё-таки знал, точнее, предполагал с высокой долей вероятности. И про Таджикистан не зря ляпнул.

Был у меня в моём прошло-будущем друг, Толян Громов. Он и в этой жизни есть, только на северах сейчас служит. Всё, как раньше.

Натура у него была (или всё-таки есть — как правильно?) неуёмная и постоянно стремящаяся сунуть нос в неизвестное. Чем он только не занимался в своей жизни — был мастером производственного обучения в техническом училище, служил в уголовном розыске, в ОБХСС, командовал участковыми, а под конец службы — дежурным в одном из отделов, где и занялся скотоводством без отрыва от милицейского производства, так сказать. Бывало, смотрят коллеги на его озабоченную физиономию — что, Толя, обстановка заела? А он им — нет, овца объягнилась. Он и за Полярный круг укатил в поисках новых ощущений, но и там ему быстренько прискучило — года через три вернулся.

Так вот, по возвращении он рассказывал об одной странной своей командировке. Собрали под большой секретностью со всей страны отряд из таких вот отчаянных, как и он сам, ребят — офицеров милиции, и объяснили: будут они в одной из азиатских союзных республик бороться с наркомафией. Но в Советском Союзе наркомафии, понятно, быть не может, так что думайте сами, чья это наркомафия. Одели всех в солдатское обмундирование без знаков различия, вооружили автоматами, документы отобрали. Работали рейдовым методом. Все передвижения — на вертушках. В каждой группе переводчик, потому как в тех краях по-русски вообще никто ни бельмеса. Чем занимались? — Посевы уничтожали, облавы производили, кишлаки прочёсывали. Стрелять, слава богу, не пришлось. Но про стычки со стрельбой разговоры ходили. Только каждый раз где-то не у них. Там какие-то другие люди посерьёзнее такими делами занимались.

Где именно находятся, им не сообщали. Карты у старших групп были, но локальные. Видел их Толян, только понять ничего не мог. Разговоры между ребятами ходили, что вроде как в Таджикистане они. Только вот когда уже при отлёте домой они спросили у старшего, который их провожал и напутствовал помалкивать, правда ли, что они в Таджикистане были, тот на них так посмотрел, что у них зародилось большое сомнение на сей счёт. Тогда и поползли слухи, что на самом-то деле рейдовали они в Афганистане. А ни подтвердить, ни опровергнуть это — никакой возможности. Да и ладно, где бы ни были, все благополучно вернулись, да ещё денег хорошо заработали.

И было это ещё до Афганской кампании. Это потом всяческие вражьи голоса стали вещать, что именно агрессия Советского Союза против Афганистана породила неимоверный всплеск производства и распространения наркотиков в том регионе. И что наши солдаты будто бы чуть не каждый на игле сидел.

Мы в то время рассказам Громова не очень-то поверили, молодые были, глупые, да ещё по-советски наивные — дескать, заливает парень через край: разве может такое быть? Но если допустить на минутку, что Толян правду тогда рассказывал, то выходит, что такая участь в нынешней реальности досталась моему другу. Вон как он на реплику о Таджикистане отреагировал. Ну ничего, пройдёт немного времени, обживётся дома и сам всё расскажет.

На минутку меня посетила лукавая мыслишка — а что, если Громовскую историю вот прямо сейчас другу и поведать? Не называя автора, а как бы это про него самого, про Жеку? Какой эффект будет! Я коротенечко, пока Женька звучно хлебал ячменный цикорий, поразмышлял над последствиями такого шага и решил: да ну его нафиг! Лучше перейдём к нашим делишкам. Я же собирался сбегать в райотдел. Ну вот, и пойдём вместе.

По дороге я рассказал быстренько Женьке про своё житьё-бытьё, что у меня теперь не жизнь, а малина: курю бамбук и не знаю, куда деть свободное время. При словах «курю бамбук» Женька с недоумением посмотрел на меня (поотвык от моего «новояза»), потом, видимо, догадался, что это может значить, и бросил реплику:

— Ну, Лёха, не устаю удивляться, и откуда в тебе это?

— Талант. — скромно ответствовал я и продолжил вводить друга в курс дела: про свою ссылку, про раскрытие кражи пальто, которое вместо облегчения принесло кучу дополнительных хлопот, про Нину, не желающую меня видеть.

Джексон слушал внимательно, насколько это можно сделать во время ходьбы. На тихой улочке Менделеева машин почти не было, и шум не мешал, но косой противный дождик и порывистый ветер то и дело заставляли отворачивать лица, и часть слов улетала в никуда. Не особо-то поговоришь на чувствительные темы в таких условиях.

К Рябинину я на сей раз не пошёл — всё хорошо в меру. Пошёл к Балашову и Женьку за собой потащил, шепнув, что он как раз сейчас мне и потребуется.

Балашов оказался на месте, и я счёл это за добрый знак. Он завистливо посмотрел на Женькин загар.

— Где такой поймал?

— В Крыму, — сообразно своей легенде как можно обыденнее ответил Женька и слегка насторожился.

Но дальше копать эту тему Балашов не стал и переключился на меня.

— Что там у тебя?

Я выложил на стол перед следователем все характеристики и пристально уставился на него (Рябинина-то я уже приучил, по какому делу ему надоедаю). Следователь недовольно поморщился:

— Ну что ты, право дело, меня гипнотизируешь? Прекратил я твоё пальто, по семёрке и прекратил, осталось характеристики приложить да у прокурора подписать — и все дела. Хотел вон Полетаеву вызывать, чтобы забирала своё добро.

Он кивнул в угол с наваленными в кучу прямо на полу вещдоками. Я взглянул — прямо кощунство какое-то: пальто Нины валяется в таких скотских условиях.

— Не вызвал ещё? — поторопился я с вопросом.

Балашов отрицательно покачал головой.

Я указал ему на принесённые только что бумаги:

— Так вот характеристики-то, целых три. На Героя соцтруда можно представлять. Только не забудь, пожалуйста, после прокуратуры не в товарищеский суд, а майору Корзинкину…

Следователь опять поморщился:

— Ну уж это, ты меня извини, не моё дело. Я постановление с сопроводиловкой секретарю отдам и даже прослежу, чтобы она исходящий при мне поставила. А дальше думай сам, как быть. И вообще, считай, что твоего сомнительного предложения я не слышал.

Нет, положительно сегодня замечательный день! Пасмурный, дождливый, но зато всё — в руку: и комендант, и Жека, и Балашов. То, что следователь отмежевался от моей авантюры, так и правильно сделал — чего ради он будет тут в подельники ко мне записываться? Но идёт-то всё по плану, и даже пропавший друг объявился, да как удачно! Сейчас я его загружу. Осталось только насчёт пальто договориться.

— Сергей Сергеич, а давай мы (я кивнул на Джексона) добровольно, по широте душ наших, пальто потерпевшей возвратим и даже расписку в получении предоставим. Сегодня же. Ведь правда?

Я повернулся к Женьке. А тот уже начал прикидывать, чем обернётся моё заявление именно для него, по лицу было видно. Но подводить меня не стал и утвердительно покивал головой, мол, какие вопросы — конечно!

Следователи — народ ушлый (как и сыщики, впрочем), и если обнаруживается возможность сделать что-то чужими руками, да ещё безнаказанно — так это они всегда «за». Балашов был хорошим следователем, и от использования такой формулы отказываться не стал.

Я вытащил пальто из позорной кучи и потребовал у следователя бечёвку перевязать. Тот порылся в ящиках стола, но ничего подходящего не нашёл и развёл руками — не взыщи, мол. Ситуацию спас Джексон. Он вдруг вытащил из кармана упаковку бинта и протянул мне. Пойдёт, решил я, но упаковку предоставил другу.

— Увязывай, как для себя. Тебе ведь нести пальто придётся. А мне тут пока надо кое-что сделать.

Джексон обалдел от такой моей наглости и что-то провозгласил в том духе, что друзьям, конечно, помогать надо, но очень полезно и периодически стряхивать их с собственной шеи, когда те начинают терять чувство меры. Я на эту критику не повёлся, да что там, даже внимания не обратил. У меня была другая задача — сочинить Нине записку.

Я устроился за пустующий стол, выцыганил у Балашова лист бумаги (тот долго упирался, бумага всегда в большом дефиците, наконец, расщедрился на пол-листа) и взялся за творчество. Сначала всё пошло хорошо. Я размашисто начал:

«Нина! (подчеркнул) Передаю Вам Ваше, — сначала слово „ваше“ написал с маленькой буквы, потом подумал немного и исправил, — пальто».

Но дальше дело застопорилось. Мне казалось важным лаконично, буквально одним предложением выразить всю несправедливость нанесённой мне обиды, горькую досаду, уязвлённое чувство собственного достоинства, великодушие настоящего мужчины, который выше всяких там глупостей и дело своё выполнил — пальто нашёл, несмотря на грязные инсинуации. И вообще: мужчины не плачут, мужчины огорчаются. Хотелось, чтобы, прочитав записку, Нина тут же поняла, насколько она была неправа и раскаялась. И принесла это раскаяние мне — первая. А я бы мудро и слегка грустно улыбнулся и…

В этом месте мои фантазии нарушил Джексон. Он стоял с готовым свёртком и уже не первый раз, судя по всему, спрашивал у меня, не пора ли топать? И я дописал своё письмо так:

«Я сдержал своё слово и теперь исчезаю из Вашей жизни. Желаю счастья. — подумал маленько и приписал ещё несколько слов. — И научиться отличать правду от кривды».

Слово «кривда» мне очень понравилось — нетривиально звучит и небанальность автора хорошо демонстрирует. Но когда перечитал записку в целом, огорчился — вот так всегда: в замыслах великие идеи, а напишешь — суета какая-то и мелочь. Свернул листок, подсунул его под бинтовую перевязку и наказал Джексону беречь записку изо всех сил, если хочет остаться моим другом.

Я бы, наверное, тут же и перешёл к подробному инструктажу на предмет, как передать пальто, что сказать обязательно, а что не говорить ни в коем случае, но тут в кабинет робко зашёл какой-то посетитель, и Балашов откровенно обрадовался, что нас можно, наконец, вытурить без зазрения совести.

Пришлось переместиться в Женькин кабинет, где я и совершил свой нудный инструктаж. Женька слушал тоскливо мои указания, потом заявил:

— Я, честно говоря, надеялся, что приеду, а ты уже выздоровел и пребываешь в ясном уме. Ошибался, наивный! Тебя ещё больше забрало. Может всё-таки попробуешь посмотреть на вещи рационально? Ну не любовь это никакая, а капризное самолюбие. Пострадать тебе хочется…

Выстрелил свою речь Женька стремительно и, на всякий случай, отошёл. Понимал, что второй раз ему к этому разговору вернуться не получится. А я понимал, что со стороны моё поведение и выглядит именно как блажь. Только было мне на это абсолютно фиолетово. Но зря друг мой беспокоится, нападать на него я не собирался. Он был нужен мне живым и дееспособным.

— Садись к столу, бить не стану. — заявил я ему. — Это, наверное, со стороны так выглядит, как ты говоришь. Только мы это обсуждать не будем. Чего зря время тратить? Ты лучше сделай то, о чём я тебя попросил. Идёт?

Глава 22

Причуды плохой погоды

Скоро десятое ноября — День милиции, праздник, ещё не ошельмованный последующими пертурбациями, как в стране, так и в самой нашей системе. День милиции, а не какой-то лишённый эмоций и безликий день работников органов внутренних дел. Праздник, в концерте, посвящённом которому, почитали за честь выступить самые именитые артисты. В этот день сотрудники получали самые яркие и значительные награды. А «Отличник милиции» и вовсе вручался только на этот праздник.

Только о чём это я? Мне в этом году никакой «Отличник» даже близко не светит. Ибо я — задвиженец. В прежней жизни у меня было аж два таких знака: один обычный, а второй — «золотой» (будем честными — просто жёлтого цвета). Правда, в какой именно год я получил первый из них что-то не вспоминалось. А сейчас что ж — не получу в этом году, значит должен буду получить позднее. Но без него — никак. Без него ты как-то и не милиционер даже, а так, заполнитель кадровой клеточки в штатном расписании. Вот, например, у многих сотрудников и медали имеются, но никому в ум не придёт носить их во время повседневной работы — засмеют, да так ядовито, что и снимешь медаль с кителя, а отношение к тебе будет, будто она всё ещё там красуется. И планки орденские не носят. А вот «Отличника» прицепят обязательно. Это как символ профессиональной зрелости что ли.

В этот день мы обязательно построимся в коробку в увэдэшном дворе и отправимся торжественным маршем по улицам города. Строевые смотры проведены заблаговременно. Внешний вид, наличие носовых платков, свистков, карточек-заместителей и офицерских жетонов скрупулёзно проверено. Мой номер на жетоне — «к-сто-тридцать-один-семьсот-двадцать-два». Я его всегда помнил, не забыл и через двадцать лет после выхода в отставку. И сейчас номер тот же.

Пойдём прямо по проезжей части, мешая транспорту. Впереди — знамённая группа, потом оркестр из военного училища связи (своего-то нет). А ещё раньше пройдёт «чистильщик»[19], сгоняяя в сторону все машины на пути колонны. Пройдём мы, конечно, не так красиво, как могут промаршировать военные, но всё равно здорово. Прохожие будут останавливаться, чтобы поглазеть, а всякая мелюзга бесстрашно побежит пристраиваться в хвост колонне.

Оркестр молчит, у него работа впереди, только барабанщики своей дробью задают ритм, и мы шагаем суровые и сосредоточенные, а в душе даже у самых циников и прожженных давно укоренившимся скепсисом сотрудников рождается ощущение коллективной силы и что-то по-детски наивное и доброе. В этот момент все мы искренне верим, что призваны защищать людей и нам по силам сделать это. Только вот спроси после марша что-нибудь про это, и вас тут же засмеют. Не принято среди сотрудников признаваться в подобных высокопарностях.

Пойти-то пойдём. Только вот погода… Отцам революции было угодно учредить милицию на третий день сотворения нового мира. Понятно, тут не до климатических пристрастий — обстановка требовала. Но вот маршировать в слякотную мерзость туда и обратно, да ещё на площади у памятника Ленину торчать в строю совсем не комильфо. А погода в это время стоит такая, что в любой момент ожидай чего угодно: хоть дождя, хоть снега, хоть того и другого вместе. Так что лучше бы уж подмёрзло. Если будет, как сейчас, вся торжественность псу под хвост, как говорят у нас в деревне.

При этих мыслях плечи мои сами собой передёрнулись — б-р-р-р. Сыпал мелкий дождик, который как бы и не дождик, но промочить насквозь умудрялся очень эффективно. Захотелось раскрыть зонт над головой, но зонта в моём хозяйстве не наблюдалось. Да и вообще, ходить с зонтами по нынешним временам пристало больше женщинам, мужики предпочитали гордо мокнуть, не прибегая к подобному баловству. Вы когда-нибудь видели, чтобы по деревне шёл мужик в стёганой телогрейке, резиновых сапогах и с зонтом? То-то и оно! А в нашем городе выходцев из колхозов — каждый второй почитай. Всё из-за великих строек.

Я только поднял повыше воротник своей курточки, которая, если честно, не спасала ни от дождя, ни от холода. До родной общаги ещё минут десять топать, а эта гнусная слякоть прекращаться не собиралась. Я возвращался с неудачной охоты. Требовалось найти в продаже какие-нибудь ботинки потеплее — всё-таки зима на носу. При отсутствии хоть какой-то навигации (в будущем понимании этого слова) на сей счёт или минимальной рекламы — квест тот ещё. Пришлось обходить ножками магазин за магазином в наивной надежде нарваться на тот, где именно в это время на твоё шикарное счастье «выбросили дефицит». Дефицита не было, и приличного недефицита — тоже. К концу своего рейда я начал склоняться к мысли, что придётся поступить по-прошлогоднему — милицейские ботинки с шерстяным носком маминой вязки. От сильных морозов не спасут, но это лучше, чем ничего.

Мокрые сумерки быстро сгущались, обещая близкую темноту. Редкие фонари в радужном гало́ из дожевых капель освещали разве что самих себя. На слегка подсвеченной глыбе спортивно-концертного зала «Алмаз» виднелась какая-то афиша. Подойдя поближе, обнаружил изображённого на ней Высоцкого. Да, Владимир Семёнович недавно подарил радость череповчанам своим кратковременным посещением города и единственным концертом здесь, в «Алмазе». Мне тоже выпала удача урвать билетик и оказаться причастным к числу избранных, видевших Высоцкого «вживую», пусть даже с тридцатого ряда битком набитого зала.

Владимир Семёнович давно уехал после своей стремительной гастроли, а благодарный «Алмаз» всё ещё хранил память об этом событии и ни в какую не желал расставаться со старой афишей. Один угол её оторвался и хлопал под ветром — чем не аплодисменты великому барду? Хотя, насколько я знаю, народный кумир очень не любил, когда его называли «бардом».

Я миновал стадион «Металлург» и двинулся в направлении улицы Металлургов. А какие ещё названия должны быть, если чуть не в каждой семье хоть кто-нибудь да имеет отношение или к работе на металлургическом заводе или к его не прекращающемуся строительству? Дальше мне предстояло «срезать угол», пройдя наискосок через тихий двор, образованный пятиэтажками. Во дворе тихо и пусто — никому не хочется без нужды торчать под дождём. Я уже прикидывал, как лучше пройти, чтобы не получить за шиворот гроздь крупных капель, периодически слетающих с веток разросшихся здесь деревьев, как моё внимание привлекли невнятные шорохи как раз под этими деревьями.

Ещё невидимый в тени дома, я присмотрелся — машина, а рядом с ней две тени. Скрежетнул металл. Тени замерли, потом осторожно зашевелились снова. Владельцы авто так не поступают. Они сейчас бы громко и без утайки выгружались, поторапливая друг друга, чтобы не мокнуть, или наоборот, так же торопливо и шумно загружались, создавая суматоху и мешая друг другу.

Тени тихонько копошились у машины. Но вот в каком-то окне ближайшего дома загорелся свет, и темнота под деревьями побледнела, совсем чуть-чуть, самую капельку, однако этого оказалось достаточно, чтобы увидеть в руках одной тени что-то длинное и серебристо-блестящее.

«О-о-о, брат, это жулики!» — шепнул мне где-то внутри моего сознания мультяшный Карлсон с мотором. Не тот, который от Астрид Линдгрен, того я не люблю, а наш, советский. И я ему поверил. Если предположить, что длинное и блестящее — это металлическая линейка, тогда и Карлсон не нужен, чтобы понять: эти ребятки собираются вскрыть чужую машину. Зачем? — Конечно, не для того, чтобы положить туда свою скудную месячную зарплату. Скорей наоборот, поживиться чем-нибудь, а ещё лучше — угнать. И что теперь делать?

Карлсон сделал свой проницательный намёк и улетучился, а его место занял мой скептический альтер эго. Вижу — вижу, — начал он нудить, — хочешь изловить их, не дать совершиться худу. Сказать потом, скромно потупив глазки: на моём месте так поступил бы каждый. Только сначала вспомни, кто ты теперь. Ты теперь вахтёр, выпнутый из уголовного розыска за всё, как говорится, хорошее.

А не пойти ли мне и на самом деле мимо, или даже обойти это место другим путём, подумалось мне. Пусть каждый занимается своим делом. Моё нынешнее дело — жуликов сторожить. А эти ребята у машины, может и не угонщики вовсе? Мало ли что им срочно потребовалось сделать, например, слабый аккумулятор домой затащить? А тут я — руки вверх! Стоять! Бояться! Глупость какая-то! И вообще, раскрытие преступлений — дело уголовного розыска, к которому я теперь отношения не имею.

Все эти мысли проскочили в моей голове за один стремительный миг. Я в это время тихонько отступил назад, в самую гущу темноты. И правильно, и нечего… — одобрил мои действия внутренний голос, а когда я завернул за угол дома, он и совсем успокоился, глупый. Неужто где-то в глубинах бытия существую какой-нибудь «я», очень похожий на этот дрожащий от страха хвостик?

Никуда я, конечно, не ушёл. Просто видел раньше за углом будку телефона-автомата. Туда-то я и направился. Открыл дребезжащую всеми своими остатками стёкол дверь и убедился, что этот номер у меня не пройдёт — тяжёлой, несокрушимой никакими катаклизмами трубки на месте не было. На её месте уныло покачивался огрызок провода, спрятанного в металлическую спиральную кишку. Это какие же могучую силу и упорство надо иметь, чтобы учинить такое варварство, восхитился я бессмысленности содеянного. Ведь как использовать оторванную трубку хоть на что-нибудь мало-мальски пригодное даже не придумать, и скорей всего, она оказалась выброшенной где-нибудь поблизости. Но дело даже не в этом. Дело в том, что на «02» мне теперь рассчитывать не приходится. Ну что ж, нам не привыкать. Ввязаться в изначально проигрышное дело — это по-нашему.

Вот чего нет среди моих многочисленных талантов, так это умения лицедействовать. И всё-таки придётся. Я вернулся в исходную точку, (оба силуэта у машины по-прежнему имелись в наличии), ступил звучно в небольшую лужу и пьяно заматерился. Тени насторожились, но с места не сдвинулись. Дело в том, что вздумай они пуститься наутёк, им бы пришлось бежать как раз мимо меня — так уж был устроен этот уголок двора. А я продолжал изображать пьяного — важно было подойти как можно ближе. Вот этого, щуплого с линейкой в руках, я, пожалуй, смогу удержать, а длинный пускай себе бежит. Всё равно обоих мне не поймать, будь я хоть бэтмен какой-нибудь. В развитие своего лицедейства я бестолково захлопал руками по карманам, невнятно бормоча, ну вот же… были же… Потом обратился к фигурам:

— Бабуля, закурить не найдётся?

Фигуры молча переглянулись в явном ступоре. Дураки, кинематографическую классику знать надо, это же «Операция 'Ы». Потом они недружно отреагировали. Одна фигура фыркнула недовольно:

— Какая я тебе бабуля?

Голос показался мне ломким, совсем пацанским. Видимо, именно поэтому к риторическому вопросу про бабулю был приложен весьма заковыристый матюг, чтобы значит, весомость свою поднять.

Вторая фигура в это же время отреагировала по-другому:

— Канай отсюдова, пенёк хренов! Курить вредно.

Не испугались. Это хорошо. Видно я после хождений в этом мокром сумраке и в самом деле устрашающе не выгляжу. Присмотрелся, насколько это возможно во время исполняемой роли пьяного прохожего, к силуэтам. У щуплого в руках металлическая линейка — универсальная отмычка для простых машин. А сейчас все машины простые. Второй стоит так, что мне не видна его правая рука, и в ней, похоже, что-то есть. Это не очень гут, и мне придётся это учесть. Придётся начать именно с него.

Всё ещё роясь в карманах и пошатываясь, я приближаюсь к субъектам, потом внезапно толкаю длинного на машину. Тот летит правым боком вперёд, и чтобы не приложится рожей о металл, подставляет руки. Обе. То, что было в его правой руке падает на землю и металлически звякает. Монтировка. Запинываю её под машину. Кажется, удачно. Переключаюсь на второго, пока тот ещё в ступоре — явно не ожидал от меня такой прыти. Он машинально пытается закрыться от меня рукой. Перехватываю её и провожу самый универсальный милицейский приём — загиб руки за спину. Второй рукой хватаю за волосы — да здравствуют длинноволосые мужские причёски — очень удобная штука. Всё, теперь этот крендель никуда не денется. Или, если уж очень смелый — заработает перелом руки.

Теперь пора и полюбопытствовать, чем же у нас занимается второй. А второй вылезает из-под машины с монтировкой в руках. Не испугался, не убежал, и намерения у него явно не дружеские. Это плохо. Пора расшифровываться.

— Стой! — говорю ему как можно суровее и с удовлетворением замечаю, что наша негромкая возня всё-таки привлекла постороннее внимание — у ближайшего подъезда кто-то стоит и внимательно смотрит в нашу сторону, пытаясь, видимо, понять, чем это таким интересным мы тут занимаемся.

— Милиция! — ещё громче говорю, теперь уже не только для длинного, но и для наблюдателя у подъезда. Для демонстрации удостоверения мизансцена не та. Пусть довольствуется устным уведомлением.

Но длинный ретироваться пока не собирается. Он оглядывается на подъезд, куда только что смотрел я, ничего угрожающего для себя не видит и начинает приближаться. При этом похоже, что монтировкой ему бить людей ещё не приходилось, потому что он бестолково машет ею перед собой. Так полезного для себя результата не добиться.

Щуплый парень в моих руках после пары неудачных попыток вырваться и получения за это весьма ощутимых болевых впечатлений, больше не дёргается. Я закрываюсь им, как щитом. Длинный понимает, что так он угробит своего подельника и пытается меня обойти. Напрасно — мне достаточно повернуться, чтобы оказаться опять лицом к опасности. Но у этого гада слишком длинные руки, и два раза нам со щуплым всё-таки прилетает. Один раз ему, вскользь. Он верещит и дёргается. Я пытаюсь его усмирить, короткий миг переключения внимания, но этого оказывается достаточно, чтобы пропустить второй удар, теперь уже по мне. В последний момент я выпускаю из левой руки волосы своего пленника и пытаюсь ею закрыть свою голову. Больше мне закрыться нечем, а руки, как сами понимаете, при встрече с железом имеют привычку проигрывать в схватке. Ощущение такое, будто мне на руку с высоты десятиэтажного дома упал железнодорожный рельс. Через руку достаётся и голове. В глазах темнеет. Только бы не потерять сознание. Иначе всё это напрасно.

Невольно ещё сильнее прижимаю руку щуплого. Тот верещит, что было сил. Где-то открывается окно и женский голос кричит:

— А вот я сейчас милицию вызову!

Дура, с умилением думаю я. Милицию надо вызывать, а не сообщать о намерениях, которые, кстати, могут ещё и не реализоваться. Но всё равно спасибо!

Я валю щуплого на капот машины, мне так легче его удерживать, орудовать приходится одной рукой, левая горит огнём и не действует. Добавляю ему болевых ощущений и кричу на ухо:

— Колоти по капоту! Колоти по капоту, сука! Что есть мочи!

Парень колотит. Теперь этот грохот невозможно не услышать, и я надеюсь, что ждать придётся недолго.

Длинный, наконец, не выдерживает, бросает монтировку и бежит со двора туда, откуда пришёл я.

Тем временем собирается народ. Я надеюсь, что в числе первых окажется хозяин машины, а уж он-то мне точно поможет. Хорошо, что щуплый не догадывается как от меня, однорукого, можно сейчас легко вывернуться. Вижу среди подошедших двух гривастых мужчин, только один седой, а второй, который моложе — темноволосый. Седой мне кажется смутно знакомым, но я не могу сообразить, кто это. Судя по всему, он и есть хозяин машины. Щуплого уже крепко держат чьи-то сильные руки.

Как могу, объясняю, что произошло. В голове туманно и болезненно, всё-таки ударчик я пропустил, видимо, неслабый. Если установить и поймать длинного, то с ним можно будет покалякать на тему покушения на убийство, как минимум. Где это видано, чтобы так просто живого человека по голове железякой бить? Не мух отгонял, тут можно и прямой умысел на душегубство усматривать.

Появляется милиция, наши ребята из райотдела. И почему-то скорая. Зачем скорая? Кому скорая? Говорят — мне. Провожу здоровой рукой по лицу и вижу на ладони кровь пополам с дождём. Стало быть, кровь — моя. Сквозь шум в голове пробивается ворчание моего внутреннего голоса — напросил-таки…

Меня аккуратно сопровождают до скорой, хотя я и сам идти могу. Оглядываюсь, за какую хоть машину я кровь проливал? Теперь там всё блестит от света фар. Запорожец, ушастый, номер 80 — 80… Старик с седой гривой… Степан Петрович? Замечательный дядька, ещё совсем недавно подаривший мне недолгую радость управления автомобилем? Надо же! Вот и говори после этого, что чудесных совпадений не бывает. А Степан Петрович меня не узнал, видимо. Да и как тут узнаешь –мокрый как… Нет, сейчас моя башка искать аналогии явно не в состоянии. И всё время вырубиться тянет.

Вот интересно, если я сейчас потеряю сознание, то где очухаюсь: в этой реальности или там, из которой сюда вывалился? А может совсем — совсем в другой?

Глава 23

Больничное дежавю

Травматологическое отделение городской больницы изысканностью интерьеров не поражало. И чистотой в них — тоже. Так будет в мои будущие времена, так обстоит дело и сейчас. Отчасти оно и понятно: какие пациенты — такая и обстановка. А здесь всегда были широко представлены всякие небрежные граждане, получившие свои увечья в процессе общения с Бахусом. Соответственно и мир вокруг себя они обустраивали по своим представлениям о нём.

Сначала меня долго «мариновали» в приёмном покое. Видимо, были пациенты посерьёзнее. Я не возражал и не скандалил, просто ждал своей очереди. Правда, сидеть во всём мокром было ужасно противно, сырость пробралась-таки непосредственно к телу, и меня начало поколачивать. Кто-то из дежурного персонала сноровисто ощупал мою голову и заявил, что лишних отверстий в ней не наблюдается и даже гематом нет, а кровь — это от царапины на волосистой части головы, которую достаточно прижечь перекисью -и будет с неё. А вот рука… Тут требуется рентген, стало быть надо подождать. И ко мне надолго потеряли всяческий интерес.

Что ж делать, ждём. Сколько времени-то уже? Я собрался посмотреть на часы — не тут-то было. Рука не поворачивалась в то положение, с которого я смог бы увидеть циферблат. Всё в ней пульсировало и горело, а ещё было такое ощущение, что она стала в два раза толще и продолжала расти в объёме. Ещё немного, кожа лопнет, и рука от локтя до кончиков пальцев взорвётся, разбросав кипящее содержимое по приёмному покою. Часы надо было спасать — такого взрыва они не выдержат. Я ощупал другой рукой пылающее жаром запястье, но привычного кожаного ремешка (сам делал!) не обнаружил. Вот оно как! Получается, мой любимый хронометр погиб в неравной схватке с монтировкой, а я даже и не заметил. Хотя, как тут такое заметишь?

Часов было жалко. Старенькие, с поцарапанным стеклом и корпусом, они ходили почти исправно — убегали вперёд всего на пару минут за сутки, но я всё равно старался проверять, не врут ли они, при каждом удобном случае, особенно если рядом оказывалось радио в момент передачи сигналов точного времени. Это было на уровне рефлексов собаки Павлова: ухо слышит «пиканье» в эфире — рука с часами тянется к глазам.

Но главное было не это. Часы марки «Победа» подарил мне отец, уже сам изрядно их поносивший, когда я пошёл в армию. Вот просто снял с руки и передал мне, совсем как командир, награждающий прямо на поле боя своего героического солдата. Тогда среди призывной молодёжи ходили разные байки о том, что «старики» — военнослужащие обязательно отнимут у новобранцев всё ценное, так что часы лучше не брать с собой. А когда я робко намекнул об этом отцу, он просто сказал:

— Так и отдай тогда, если противостоять не сможешь.

Я посмотрел в его всё понимающие, немного грустные глаза и решил, что это будет последнее, что я захочу сделать. И вот теперь такая оказия.

Несмотря на ужасный дискомфорт, стало тянуть то ли в дремоту, то ли в беспамятство. Я пристроил травмированную руку на груди, как обычно держат младенцев, вниз её опустить было нельзя — сразу начиналась нарастающая пульсация: до взрыва осталось десять… девять… откинул голову к стене и прикрыл глаза. Оказывается, давно надо было так поступить, ибо тут же прозвучал чей-то зычный голос:

— Воронцов! На рентген!

И теперь мной занялись основательно: облучали, измеряли давление, гипсовали, ставили уколы, настойчиво интересовались, не терял ли я сознание, не испытываю ли позывов к тошноте и рвоте. Мне не хотелось разочаровывать всех этих заботливых людей, и на все вопросы я отвечал утвердительно, даже на вопрос, где я живу.

Наконец меня определили в палату. В свете, падающем из коридора через дверной проём, меня провели к пустующей койке у окна, велели полностью раздеться и даже помогли, потому как у меня ещё не было опыта однорукого самообслуживания, а мокрая одежда теперь подсохла и накрепко приварилась к телу. Всё, теперь спать!

Утро встретило меня… нет, не прохладой, как поётся в известной песне, совсем забытой в моём будущем, но сейчас вполне естественной и часто слышимой по радио:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река…

Утро встретило меня… ну, конечно, позывными «Пионерской Зорьки»! А ещё — грохотом каталок и гулким дребезжанием пищеблоковских бачков. Я открыл глаза — по небрежно побелённому потолку причудливо змеилась тёмная трещина. Полное дежавю — где-то это всё я уже видел и слышал. Много времени на разгадку не потребовалось — так это же всё, как тогда, два года назад, когда я вывалился в эту реальность. И что теперь, меня снова куда-то закинуло? Снова начинать сначала?

Без паники! — скомандовал я себе. — Разберёмся!

Но на разбирательство времени мне оказалось не отпущено.

— Ночью привезли? — послышался невнятный вопрос слева.

Я повернул голову и увидел мумию. Мумия лежала на соседней койке, звук исходил из щели в бинтах, обильно укутывавших её голову. Ещё одно отверстие было предназначено для глаза, почему-то только левого.

— Серёга! — предложила мумия начать знакомство.

— Лёха. — в тон ей ответил я. — Ночью.

А что, в больничной палате, как в бане, все равны. Скажи — Алексей Николаевич, — и на весь период пребывания здесь опасайся, какую каверзу придумают тебе добрые сокамерники, ой, сопалатники.

Мумии полученной информации, похоже, оказалось достаточно, она больше ничего не стала спрашивать, а поднялась из своего продавленного «саркофага» и оказалась нормальным мужиком в трусах и майке, безо всяких там бальзамических бинтов.

Я огляделся. Палата на шесть коек. Все заняты. Моя — у окна. Повезло. Когда народ собрался на завтрак, стало понятно, что двое соседей передвигаются на костылях, ещё у одного руки — ноги целы, а один остался лежать. С того направления изрядно пованивало.

Я тоже решил вставать — получилось. Но тут возникла одна закавыка — из одежды на мне оказался только гипс. И ничего из моих вещей поблизости не наблюдалось. Пока я размышлял, как же мне теперь жить, Серёга — Мумия куда-то смотался и быстро вернулся с халатом неопределённого цвета. Судя по всему, когда-то он был фланелевым и серо-голубым. Видя моё смущение, а можно ли это надевать на тело человека без особого вреда, Серёга авторитетно заявил:

— Не бзди. Лёха! Он чистый и почти новый. Мне его Анька выдала. Я видел, как она его из свежего белья доставала.

Делать нечего, других вариантов всё равно нет. И я согласно махнул уцелевшей рукой. Серёга тут же проявил чудеса галантности — накинул халат на меня и даже помог разобраться, куда пристроить загипсованную руку. Но дальше возникла одна неприятность — ни пуговиц, ни завязок на почти новом халате не было, а ходить нараспашку, изображая из себя эксгибициониста мне не хотелось. Но Серёга и тут мне помог — опять куда-то сгонял и притащил обрывок бинта, которым и опоясал меня на манер кушака. Отошёл, полюбовался, как всё получилось, и подытожил:

— Красаве́ц! Все девки в отделении теперь твои!

Я не стал возражать — пусть будут мои. Серёге — Мумии, конечно, спасибо, но сейчас у меня были дела поважнее. Сначала я прислушался к своим ощущениям — рука, если её не кантовать, сильно и не болела, просто ныла, но вполне терпимо. Голова тоже вроде ничего, не кружится. Значит можно отправляться на разведку. Первым делом надо понять, где я и когда? Первое впечатление после пробуждения меня несколько напрягало: а вдруг я опять в каком-нибудь другом времени и месте, или, чёрт возьми, в другом теле? А что, получилось один раз, значит может произойти и в другой. Но я на это не согласен. Всё-таки у меня ещё незавершённые дела здесь имеются и даже невеста есть, хотя она этого пока и не знает, и более того, мы с ней в контрах.

Сестричка на посту моим вопросам относительно места и времени не удивилась — и не такое видела, скорей всего. Но когда я попросил у неё зеркало (ни в палате, ни в туалете таких излишеств не оказалось), выгнула дугой красивую бровь — зачем это?

Пришлось объяснить, что меня вчера сильно били железом по голове, и я теперь беспокоюсь, не потребуется ли в дальнейшем пластическая операция. Вот теперь сестричка удивилась:

— Какая-какая операция?

Двоечница, огорчился я мысленно. «Пластику» ещё в Древней Греции делали. Или в Древнем Риме, не помню. Треснут дубиной по голове вместо анестезии и знай себе творят потихоньку пациенту новое лицо. Мне-то, допустим, каких-то нюансов простительно и не знать, а она — медичка всё-таки.

На самом деле зеркало мне нужно было для другого — убедиться, что я — это я. А то мало ли — вдруг переродился? Подозревая какой-то подвох (видимо, шутников здесь хватает), сестричка, только не Анька, а очень даже Анечка, зеркальце мне тем не менее дала, и я успокоился — с моим лицом было всё в порядке, если не считать проступивших под глазами фингалов. Вот ведь как у человека голова устроена — по какому бы месту не получить, а синяк всё равно под глаз вылезет. Но синяки — это ладно. Главное, что физиономия была очень даже моя. И время было правильное. Как сообщила та же Аня — пятое ноября семьдесят седьмого года. Стало быть, не стоять мне в «цепочке» на демонстрации «на октябрьскую» и не маршировать в колонне по улице Ленина в День милиции, фальшиво огорчился я.

С переломом руки меня могли и домой отправить, амбулаторно лечиться. Но врачи заподозрили у меня СГМ — сотрясение головного мозга, то есть, и прописали строгий постельный режим.

— Ничего — ничего, молодой человек, — успокаивал меня доктор во время обхода, — полежите у нас пару неделек. Мы вас понаблюдаем, полечим, и будете, как новенький. И руке вашей тоже покой нужен. А там, глядишь, с новыми силами опять сможете преступников ловить.

В палате стало противоестественно тихо. Палата усваивала прозвучавшую новость. А когда доктор со своей свитой ушёл, первым очухался сосед напротив, парень лет тридцати без гипсов и бинтов. Он быстренько подскочил ко мне и присел на край койки.

— Лёха, так ты что ли из милиции? Держи пять! — Он сунул мне свою узкую пятерню. — Меня тут все Кулёмой зовут. Мы с тобой, значит, оба за правое дело пострадали.

Кулёма обвёл восторженным взглядом палату.

— Во, дела! Будет что пацанам рассказать. Это получается, я с настоящим милиционером закорешился! А чё — на соседних койках лежим.

Эта неожиданная мысль получила, видимо, в его мозгах новое развитие. Кулёма, замирая от возможной удачи и одновременно не веря в неё, спросил у меня:

— Лёха, так это что, раз мы с тобой теперь кореша (он снова обвёл быстрым взглядом палату), так ты меня можешь и от трезвака отмазать?

Я восхитился: вот это прыть и непосредственность!

— Ты погоди с трезваком-то! Сначала расскажи, как это мы с тобой оба за правое дело пострадали.

Кулёма грустно посмотрел на меня, и в глазах его читалось сожаление — ну как это человек не может понять таких простых вещей?

— Так чего тут непонятного? Ты какого-то бандита ловил, рискуя жизнью. И я тоже.

И, не давая мне опомниться, Кулёма зачастил:

— В воскресенье дело было, с утра, часов в девять. Сели мы с мужиками опохмеляться. Да и причина была — дружок один с бомбой бормотухи заглянул. А я в общаге на Вокзальной живу. Так вот, этот дружок, как звать, не помню, всегда так: сначала втравит нас по чуть-чуть, а потом весь день на халяву пьёт наравне со всеми, а денег не даёт. К вечеру-то его поколотят обязательно за свою хитрожопость, но пока-то ещё утро.

В этом месте Кулёма немного завис и недоумённо уставился на меня:

— О чём это я?

Потом очнулся:

— А-а-а, да, так вот. Сели к столу, а в комнате жарко, да и душно после ночи-то. Я окно открыл просвежиться, да зачем-то и решил выглянуть наружу. Вижу, у машины внизу, у Рафика — это микроавтобус такой, какая-то тварь возится, не иначе угнать хочет. Я и перегнулся через подоконник, кричу этому гаду. А этаж-то девятый, не слышит он меня. Я ещё дальше просунулся… Больше ничего не помню. А пацаны потом и рассказывают: спохватились — нету меня, в окно выглянули — и внизу нету. Машина стоит, а меня нету. И тут, понимаете, я в дверь закатываюсь. Вот хохма была! Правда, потом ещё шофёр с этой машины закатился тоже. Но ребята меня ему не отдали. Правда, немного-то он успел меня задеть. Получается, я ему на крышу Рафика вывалился, промял её до сидений. Рафику трандец, а мне — хоть бы хны!

— А раз хоть бы хны, так что ты здесь делаешь? — удивился я.

— Так я ж говорю — шофёр, собака, задел маленько. А угонщика, говорят, и не было никакого. Шофёр и возился у машины. Представляешь, — Кулёма панибратски толкнул меня в плечо, — он там… а я сверху — бац! Чистая умора!

И мой «кореш» залился не обременённым никакими печалями смехом.

Да, бог пьяных бережёт. Случись этому Кулёме с табуретки по трезвому делу упасть, мог и копчик сломать. А тут девятый этаж — и ничего. Если голову не считать, конечно.

После Кулёмы перезнакомились с остальными, и пошёл обычный больничный трёп — кто в каких курьёзных ситуациях бывал. Только один дядька, которого все называли Карабасом, в разговорах не участвовал. Он то ли без сознания был, то ли спал глубоким сном. Серёга-Мумия на всякий случай осторожно поинтересовался:

— Так нам что, теперь тебя по имени — отчеству величать? Так что ли, Лёха?

Пришлось его успокоить, что ничего в наших отношениях не изменилось. Меня тут же поддержал Кулёма:

— Так мужики, я же и говорю, что мы все здесь кореша! Верно, Лёха?

Очень им нравилось вот так, запросто, обращаться к настоящему милиционеру. Понятно было, что в обычной жизни они с «нашим братом» находятся по другую сторону баррикад.

После обеда все угомонились, и у меня появилась возможность немного позаниматься собой. Для начала я прислушался к своим ощущениям: голова не болела, не кружилась, не тошнило. Возможно, никакого сотрясения у меня и не было. Да и рука в общем-то не болела, так, поднывала несильно. Может быть сходить к доктору, поговорить наедине, попроситься на выписку, пообещать, что буду соблюдать постельный режим и все предписания?

На воле у меня была масса дел. Да что там я вру сам себе! Дело было одно, но самое главное дело. Женька уже, наверное, отнёс пальто Нине и просветил её относительно того, как всё было на самом деле, а не так, как этой дурочке наплели в прокуратуре. Так что самое время на сцене событий появиться мне: несправедливо оболганному… Я тут же отметил, что страдает формулировочка-то: разве бывают справедливо оболганные? Ну, да ладно, зато звучит красиво. Так вот, появляюсь я — оболганный, необоснованно репрессированный, раненный в героической схватке, и в то же время спокойный и величественный в своей гордости, снисходительно взирающий на всю творящуюся несправедливость. Какое девичье сердце не дрогнет при виде всего этого?

И я отправился в ординаторскую. Врач, совершавший утренний обход, был ещё на месте. Он отодвинул в сторону какие-то бумаги и поднял голову на меня:

— Слушаю вас, больной… э-э… Воронцов.

Я коротко и, как мне казалось, вполне убедительно изложил свою просьбу о выписке. В том числе не забыл упомянуть, что не буду зря занимать койко-место, более нужное для кого-нибудь более нуждающегося. Не учёл только одного — в СССР пока ещё имеет место здравоохраниение, а не медицинские услуги двадцать первого века. И пусть это здравоохранение в чём-то несовершенное и даже корявое, да вдобавок испытывающее дефицит лекарств, но врачи ещё не разбежались по центрам платных услуг, а больницы на периферии не «оптимизированы» до почти полной своей недоступности.

— Молодой человек, — обратился ко мне доктор, — ваши слова, безусловно, делают вам честь, но прошу принять к сведению две вещи. Постараюсь объяснить наиболее доходчиво: исходя из анамнеза мы просто обязаны предположить у вас сотрясение головного мозга. Слабо выраженные признаки его позволяют надеяться на минимальный вред и благополучный исход без тяжёлых отложенных последствий. Но здесь важна динамика, а её мы можем наблюдать только в условиях стационара. И с рукой вашей ещё не всё пока ясно. Это первое. А второе — в советских больницах достаточно мест, чтобы содержать в них всех нуждающихся.

Второе утверждение получилось у него несколько высокопарным, совсем как на политинформации. Доктор сам понял это и немножко смутился, поэтому закончил несколько даже грубовато:

— Так что, Воронцов, ступайте к себе в палату. Лечитесь. Зря держать вас здесь никто не будет. Но во избежание необдуманных поступков с вашей стороны, я заставлю дежурный персонал присмотреть, чтобы вы никуда не сбежали.

И я отправился лечиться, прикидывая по дороге, как бы этот разговор мог состояться в моём «прошлом будущем». Доктор спросил бы меня:

— Вы осознанно принимаете высказанное решение?

Обрадованно подвинул бы мне бумажку:

— Вот тут распишитесь. Можете собираться. Эпикриз будет готов через пятнадцать минут.

Баба с возу — кобыле легче. И никакие муки совести, никакой Гиппократ не смогли бы замутить его уверенность в правильности совершённого поступка.

В палате все спали. Что — что, а беспробудно дрыхнуть мои товарищи по лечению ещё как умели. Я хотел было снять халат, но не смог развязать одной рукой узел на бинтовом кушаке и улёгся так. Надо будет попросить у девчонок на посту позволить мне сделать несколько звонков. Пусть Санька принесёт мне одежду, треники там, рубашку, носки, тапки, а то в эти больничные шлёпанцы страшно ноги совать, да они ещё и на одну ногу, заразы. Книгу какую-нибудь пусть принесёт. Хотя с книгой — это не к нему. А не позвонить ли мне Ольге в Верещагинку? Попросить принести «Тайну двух океанов», например? Самое то для чтения в больнице. Только пусть сначала Санька треники принесёт, а то дам принимать без штанов мне моя врождённая скромность не позволяет.

Глава 24

А потом начались чудеса

И потянулись тоскливые больничные дни. Мой лечащий врач оказался прав: когда прошла горячка первых суток, я прочувствовал все прелести последствий сотрясения, так что на выписку сразу перестало хотеться. Поэтому демонстрацию и военный парад Седьмого Ноября я слушал, лёжа на койке, по радио, а концерт, посвящённый Дню советской милиции, вообще пропустил — по радио его почему-то в этот год не передавали, а телевизора в отделении не было.

Никто меня в эти дни не посещал, что и не удивительно. Для спецкомендатуры я, видимо, не стал ещё полностью своим, и это меня совершенно не огорчало, а друзьям из райотдела было попросту не до меня. Правда, седьмого ноября после демонстрации на минутку заскочил Санька Барыкин, весь такой стремительный, красивый и нарядный, в шинели с разлетающимися полами и при белоснежным кашне по случаю праздника. Он ворвался, как вихрь, и по этой причине, видимо, не был никем остановлен. А остановить должны были — ну, как же, в верхней одежде, без халата? Переполошённой сестричке, влетевшей в палату следом за ним, и уже открывшей было рот, чтобы начать возмущаться, Санька строго погрозил пальцем и заявил:

— Дело государственной важности! Аллюр три креста! Всем покинуть расположение!

Медсестра немножко ошалела от такой наглости, а Санька обвёл глазами палату и понял, что погорячился — разве можно над убогими издеваться? Тогда он отработал назад:

— Ладно уж, лежите.

И тут же обратился ко мне:

— Коллега, срочная депеша из Центра. Вот! — он продемонстрировал нечто, завёрнутое в газету. — Разговор тет-а-тет. Предлагаю выйти в коридор.

Галантно взял меня под ручку, потом повернулся к сестричке, полностью утратившей инициативу и дар речи:

— Товарищ врач (девушка зарделась), дело не требует отлагательств. Прошу проследить, чтобы в течение пяти минут нам никто не мешал.

Мы ушли с Санькой в конец коридора и скрылись в нише перед пожарным выходом. Вот здесь, наконец, друг мой вышел из образа. Секретным документом, завёрнутым в газету, оказалась книга. Ай, да Санька! Плохо я о нём думал. Позаботился о друге. Жаль только, что штанов не принёс. Про штаны Санька претензию не принял:

— Где же я тебе их возьму? Да и не телепат я — мысли на расстоянии читать. Смотри лучше, какую я тебе книгу притаранил! Знаю ведь, что больным без книги в больнице — никак, а тебе — особенно.

От друга слегка подавало нарушением служебной дисциплины. Оно и понятно: чтобы в цепочке на демонстрации не замёрзнуть (не май месяц, как говорится), надо поднять градус. Совсем чуть-чуть, чтобы в глаза не бросалось, но душа обрадовалась. А если душа в порядке, так и телу тепло.

Я повернул книгу «лицом» к себе — вот это сюрприз! Нет, это была не «Тайна двух океанов», которую я планировал заказать Ольге. Санька притащил мне «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева и теперь нетерпеливо ждал благодарности. Я только и смог выговорить:

— Ну, Сань, ты даёшь!

Дружок горделиво приосанился:

— А то! Там ещё про какой-то пылающий остров книга была. Только я подумал, зачем нам Куба, про путешествия интересней.

Я чуть не прибил друга — притащить вместо классного романа Александра Казанцева эту нудятину, да простит меня бессмертный Радищев! Он, конечно, большой молодец, но не для больничного чтения. А вот «Пылающий остров» я бы перечитал с удовольствием. В позднем моём возрасте он показался мне несколько наивным, как, впрочем, и «Два океана». Стало интересно, а как бы я воспринял его сейчас.

Я взял с друга обещание в следующий раз, причём, не затягивая, принести штаны, ну и всё остальное из одежды, и тот самый «Пылающий остров». Потом жадно выслушал последние новости и поинтересовался, где пропадает этот мой неуловимый Джексон. Только Санька собрался мне ответить, как появилась медсестра. Она явно оправилась от потрясения, доставленного ей моим другом, да ещё и подкрепление привела — свою напарницу со второго поста, тётку, судя по всему, бывалую.

— Мальчики, ну нельзя же так, — начала та, которая наша, — тут же медицинское учреждение…

Больше она не успела ничего сказать. Старшая напарница отодвинула её в сторонку и противным голосом начала:

— А ну-ка вы тут, аллюр три креста, заканчивайте свою шпионскую встречу. Вот ты, — она упёрла указующий перст в Саню, не посчитав нужным обратиться к нему на «вы», — быстро на выход. Иначе я твоему приятелю такую больничную жизнь устрою…

Ишь ты, нашла, чем друга взять! Но Санька не был бы Санькой, прояви он хоть малейший испуг. Он не стал дослушивать угрозы, а сам перехватил инициативу — воздел к потолку палец и важно произнёс:

— Товарищ санинструктор, всё правильно! Задание выполнено! Благодарю за службу. Как ваша фамилия? Сообщу по команде для поощрения в письменном виде.

— Я тебе покажу фамилию, балабол! — уже несердито возмутилась медсестра и замахнулась на Саньку полотенцем, которое держала в руках. — Давай, дуй на выход!

— Всё, исчезаю! Девушки, с праздником! Да здравствует, и всё такое!

И Санька смылся. Как это у него всегда ловко получается, завистливо подумал я вдогонку.

— И вы тоже забирайтесь к себе, читайте книги, отдыхайте. — напутствовали меня сестрички.

Вот, а ко мне на «вы», хоть я и в дурацком халате и тапках на одну ногу. И почему так?

Прошла неделя. Санька выполнил все мои наказы и даже нужную книгу принёс. Теперь я щеголял в более приличном одеянии, но где Санька взял «Пылающий остров», так и не узнал. Теперь мне надо было обеспечить сохранность книги. Знаем мы больничный люд — не успеешь оглянуться, а книжечки-то и нет уже, кто-то другой читает. Поэтому я обернул её в газетку, в которой она была и принесена, а на вопросы, что за книга, пользовался Санькиной подсказкой, небрежно заявляя — да так, ерунда какая-то про Кубу.

Неделя прошла, а Джексон так и не появился. В те нечастые случаи, когда удавалось позвонить с поста, а такая возможность появлялась только вечером, его кабинетный телефон молчал.

А потом начались чудеса. Они начались с появлением первой стайки посетителей, точнее посетительниц. Это были девчонки из подразделения с новым строгим названием: «Инспекция по делам несовершеннолетних». Робея от непривычной обстановки (а как же — шестеро мужиков разлеглись на своих лежбищах, не особо заботясь об эстетике своих поз) и прячась друг за друга, они выманили меня в коридор. Здесь они дали волю своим восторгам, затискали меня и даже немножко зацеловали (чисто по-товарищески, не подумайте чего). В их сумбурных речах я мало что понимал. Получалось, что я такой человек, такой человек, что ни в сказке сказать, ни пером описать, рыцарь без страха и упрёка, одним словом. А Лидочка Соколова, почему-то примкнувшая к детским инспекторам, произнесла при уходе страшным шёпотом и явно не для моих ушей:

— Ой, девочки, для меня бы кто-нибудь так…

Потом потянулись другие посетители, тоже сначала коллеги женского полу. Они натащили мне всяческой еды, книг, тетрадок с ручками писать письма и даже маленьких упругих мячиков руку разрабатывать. Опять были восторги и целовашки, но ближе к разгадке, с чего вдруг возникла эта лавина внимания ко мне, я не стал. Не выдержав этого наплыва красоты и свежих волнующих запахов, весёлого щебета, Серёга-Мумия начал требовать от медсестры, чтобы ему распаковали второй глаз, потому как без оного он испытывает мучительные страдания от невозможности видеть происходящее в полном объёме. А когда та ему отказала, кое-как сам проковырял дырку в бинтах и приготовился лицезреть.

Приходили и ребята из уголовного розыска. Они колотили меня по здоровому плечу, рассказывали новости, но на мой прямой вопрос: да что же в конце концов происходит, переглядывались друг с другом и ухмылялись — сам, мол, знаешь. Приоткрыть завесу недомолвок и тайн мог бы, без сомнения, Джексон, но этот разгильдяй опять куда-то пропал.

Дальше дело пошло ещё интересней. В один из дней, спугнув стайку очередных посетительниц своей строгой монументальностью, в палату неспешно зашёл сам Пётр Петрович, начальник спецкомендатуры. Он долго жал мне руку и произносил речь о том, что вот так, товарищи, и должен поступать настоящий милиционер. Соседи по палате внимательно слушали Петра Петровича и на всякий случай согласно кивали головами.

Потом товарищ майор зачитал приказ о моём поощрении премией в размере тридцати рублей и закрепил сказанное крепким рукопожатием. Жаль, конечно, очень жаль, что вы так недолго пробыли в нашем коллективе, повторял он, с чувством потрясая мою руку.

— А я что, у вас больше не работаю? — искренне удивился я.

Товарищ майор захлопнул рот и озадаченно посмотрел на меня.

— Да? Так вы ничего ещё не… Ну тогда так — выздоравливайте, выходите на службу, а там и разберёмся.

И товарищ майор поспешно удалился, оставив меня ещё в большем недоумении.

Кулёма тут же подскочил ко мне с предложением обмыть это дело, а он, дескать, сбегает.

Сбегает? Это интересно. Это надо обдумать. Надо и мне сбегать. Вот прямо завтра. В самоволку. Разузнать, что к чему, а то в конец надоели эти тайны Мадридского двора. Пусть только Санька куртку какую-нибудь притащит и ботинки. Я совсем невежливо отправил Кулёму на своё место и взялся обдумывать план предстоящего побега.

В конце дня ко мне заглянул наш лечащий врач Виктор Павлович, он сегодня был на дежурстве. Поинтересовался моим самочувствием, получил ответ, что иду на поправку, и незамедлительно отреагировал:

— Ну с такой-то дружеской поддержкой как ещё может быть иначе? Мне медсёстры и санитарки жалуются постоянно. Это же ни в какие ворота! Я, конечно, понимаю, что для милиции табличек «Посторонним вход воспрещён» не существует. Но имейте же совесть — ходят без халатов, грязь уличную натаскивают, сплошная антисанитария. Больных волнуют, в конце концов.

При этих словах доктор испытующе посмотрел на Мумию. Потом обернулся ко мне снова:

— Вы там приструните их как-нибудь, или я буду вынужден доложить обо всём главврачу.

— Так это же они сами… — попытался я объясниться, но доктор не стал дальше меня слушать.

— Тем более. — совсем нелогично заявил он и удалился.

— Лёха, — послышалось с соседней койки, — никого не надо приструнивать. Пусть ходят. Больно уж девки… ой, девушки, у вас хороши. И парни пусть приходят. Интересно же ваш трёп слушать. Где ещё такое «кино» увидишь?

На следующий день, не успел я ещё толком обдумать план своего побега, ко мне заявился… Джексон. Конечно, в неурочное время — в тихий час, но зато какой — без верхней одежды, в халате и даже тапочках. Не успел я толком удивиться и обрадоваться, как следом за ним, тоже в халате, но не в тапочках (несолидно при форме-то!) в палату вошёл Фёдор Павлович, наш замполит. То есть не наш, а замполит райотдела. Это уж совсем не по фэншую — я же в райотделе не работаю!

Пришлось экзекуцию Джексона отложить на время. А Фёдор Павлович сразу развеял мои сомнения:

— Не удивляйтесь, Алексей Николаевич, я по поручению начальника УВД.

Он испытующе посмотрел на меня и добавил:

— И Алексея Максимовича тоже. День милиции, конечно, уже прошёл, но учитывая исключительные обстоятельства и ваши высокие достижения в службе, начальником областного управления принято решено наградить вас нагрудным знаком «Отличник милиции». Встаньте, пожалуйста.

Я поднялся с койки, и Фёдор Павлович продырявил мне рубашку с правой стороны, ввинтив туда шпенёк серебристого пятиугольника.

— Служу Советскому Союзу! — бодро отрапортовал я.

Раздались нестройные аплодисменты. И в самом деле, где ещё мои сопалатники увидят такое кино?

Опять все присели: Жека устроился на койке в ногах, а Фёдор Павлович — на единственном стуле.

— А вы, Алексей Николаевич, откуда товарища Шубина знаете? — как бы ненавязчиво поинтересовался замполит.

Я задумался. В оперативной памяти моей головы такой фамилии не было. Посмотрел на Женьку, но подсказки не получил.

— Я никакого Шубина не знаю, товарищ майор.

Фёдор Павлович немножко не поверил.

— Так вы что ли не знаете, чью машину спасали? И никакой корысти в ваших действиях не было? Мне-то можете сказать… — замполит по-свойски подмигнул.

Происходящее перестало мне нравиться. Загадки не разгадывались, а ещё более нарастали.

— Фёдор Павлович, да что вы в самом деле! — возмутился я. — Что вообще происходит? То не было никого, то делегации целые зачастили. Даже начальник спецкомендатуры прибегал. Вот и вы теперь! Награды какие-то… Раскройте уже, наконец, свои секреты!

Вместо ответа замполит изобразил на лице недоумение:

— Странно, а товарищ Шубин упоминал, что хорошо знает вас, и что вы, по его мнению, настоящий профессионал уголовного розыска.

Я пожал плечами. Мало ли кто может знать сотрудника милиции, оставаясь для него неизвестным. Спасибо, конечно, за добрую оценку.

А Фёдор Павлович как будто что-то вспомнил. Он взглянул на часы и заторопился.

— Однако, Алексей Николаевич, мне пора. Секреты вам вот, Митрофанов расскажет. А я проинформирую вас о главном: у нас освобождается должность старшего инспектора уголовного розыска, Сергей Титанов переходит на новое место службы. Так вот, Алексей Борисович не возражает, если эту должность займёте вы.

Замполит поднялся со стула и раскланялся со всеми присутствующими. Потом обратился ко мне.

— Алексей Николаевич, ещё раз поздравляю вас с высокой наградой. Выздоравливайте поскорее. Надеюсь от возвращения в райотдел вы не откажетесь.

И отбыл. А мне яснее не стало. Просто чудеса в решете. Сначала сослали подальше от настоящей работы, теперь наградами осыпают, повышение пророчат. Шубиным каким-то интересуются.

Я ухватил здоровой рукой Женьку за пустой рукав накинутого на плечи халата и приказал:

— Колись, несчастный, или руку сломаю. Опыт имеется.

Друган рассмеялся:

— Всё — всё, сдаюсь! Слухай сюда. Степан Петрович Шубин…

— Степан Петрович, — переспросил я. — Так какого же… замполит туман-то полоскал?

Всё у меня сразу срослось: седогривый старик, ушастый «Запорожец», номера 80 — 80. Степан Петрович, подвозивший то ли он меня, то ли я его до райотдела, симпатичный, душевный дядька. Вот, значит, чью машину я у бандитов отбивал.

Джексон усмехнулся, глядя на мою просветлевшую физиономию:

— Что, идентифицировал? Так вот, Этот Степан Петрович оказался далеко не прост. Пенсионер-то он, конечно, пенсионер, но не рядовой, а весьма заслуженный, награды за труд имеет, героический участник войны, а самое для тебя важное — он депутат Областного Совета. Вот он и поднял всё милицейское начальство — где наш герой? Почему наградами не отмечен? А наш герой в ссылке, какие могут быть награды? Но Степан Петрович оказался мужиком, что надо. Молва идёт, что тебя в приказ на «Отличника» задним числом вписывали. А Шубину всё мало — парень кровь проливал. За это медаль полагается. Так что ещё не вечер, Лёха, не иначе быть тебе с медалью.

В палате стояла тишина. Я заподозрил, что «больничный контингент» не спит, а настроил свои локаторы и впитывает милицейские секреты. Когда ещё такое доведётся услышать.

— Второго-то поймали? — спросил я у Женьки.

Тот равнодушно откликнулся:

— Нет ещё вроде. Да куда он денется? Личность установлена, а он не из тех, что глубоко зарыться сможет. Так что поймаем, не сомневайся. В нашей стране бежать некуда.

Ну, дела! Я поразмышлял маленько — всё равно не сходится. Допустим, с «Запорожцем» всё более-менее ясно. А этот Степан Петрович каков оказался! И кто бы мог подумать — ездит на «Запоре», живёт в простой хрущобе на Бульварной, в общении никакого чванства, а сам вон какая фигура. Будущим бы народным избранникам поучиться у старика.

Однако, вернёмся к нашим делам. А в них яснее стало только чуть-чуть.

— Слушай, Жека, — я подёргал друга за рукав, — всё равно не стыкуется. Шубин Шубиным, а девчонки наши с какого перепугу облаву на меня устроили? Не из-за того же, что я драндулет от этих козлов отбил?

— О-о-о, — многозначительно протянул Женька, — держись за воздух, а то упадёшь.

И Женька обстоятельно поведал мне следующее.

Пальто Нине он отнёс и с ней встретился. Всё ей рассказал. И про Утягина, которому я залепил по физиономии за его гнусные помыслы. И про его кляузу в прокуратуру. И про то, как прокурорские обвели Нину вокруг пальца, чтобы она не побежала ко мне и не испортила им «всю обедню». И про мою ссылку.

— Короче, Лёха, я ей рассказал всё, что сам знал. И про то сказал, что ты втюрился в неё, как дурак, по уши и даже больше — до потери рассудка.

Джексон искоса быстро взглянул на меня и поспешно добавил:

— Временами, Лёшка, временами. Так-то ты в целом нормальный пацан.

Убедившись, что я нападать на него не собираюсь, он продолжил:

— Она, пока меня слушала, а мы в коридоре разговаривали — тоже не лучшее место, сам понимаешь. Так вот, как будто замерла вся, лицо окаменело. Ничего не понять, слышит она меня или нет, думает чего-то или так стоит. Потом говорит: Ладно, Женя. Спасибо, Женя. Иди, Женя. И так сказала, что я и ослушаться не посмел.

Женька замолчал и посмотрел на меня с опаской — продолжать или нет? Потом заговорил снова.

— Но это ещё не всё. Она знаешь, что удумала? Я сам не видел, ребята рассказывали. На следующий день Нина заявилась в райотдел и прямым ходом — к БАМу. О чём уж они там разговаривали, никто не знает, а сам начальник не рассказывал, понятное дело. Только Нина после этого оставила секретарю заявление.

Джексон хитро посмотрел на меня:

— И знаешь, как оно начинается? — Он вдоволь натешился моим нетерпеливым недоумением и продекламировал. — Руки прочь от Воронцова! Ха — ха! Говорят, она и в прокуратуру такое же отнесла. Роза Ивановна, секретарь наш, не забыл ещё? — читала эту бумагу и плакала. И всем показывала. Так что теперь вся контора про вашу сумасшедшую любовь знает. Понятно, почему наши девушки к тебе забе́гали? Ты же теперь для них белый рыцарь, не иначе.

Не знаю, сошёл ли я с ума, как думает Жека, или нет, но только я твёрдо понимал, что надо действовать. И немедленно.

— Вот что, друг, — заявил я ему, — мне срочно нужно в город. Тебе задача — притащить мне куртку и ботинки. Жду тебя через час на улице, сюда не поднимайся.

— Да ты что, охренел? — возмутился друг. — Какой город, какая улица?

— Мне надо! — упрямо повторил я.

— Да погоди ты, не горячись. Времени шестнадцать часов… — попробовал успокоить меня Джексон.

— Ну и что? — не унимался я.

— Ладно, не хотел говорить… — начал было он.

Но ничего говорить и не пришлось. Дверь в палату тихонько приоткрылась и в образовавшийся проём просунулась светлая девичья голова:

— А Воронцов Алексей здесь лежит?

Эпилог

Заканчивался ноябрь с его ломким ледком на утренних лужах и пергаментным шорохом последних опавших листьев. Я обживался на новом месте в старом кабинете. Немного подвигать столы и шкафы для лучшей организации пространства пришлось пригласить ребят из-за стенки. Рука ещё побаливала и, как бывает порой у стариков, давала о себе знать на смену погоды. Да и доктора велели пока ещё не нагружать её. Так что моя роль состояла исключительно в управлении процессом.

Когда я пришёл представляться по случаю назначения на должность старшего инспектора уголовного розыска, начальник райотдела БАМ вышел из-за стола и крепко пожал мне руку.

— Что ж, будем считать это вторым подходом к снаряду. Потенциал у вас, Воронцов, безусловно имеется, и неплохой, только…

Произошла совсем маленькая, даже микроскопическая заминка, но я всё равно её почувствовал. Впрочем, ничего плохого дальше не последовало.

— … только помните, что человек сам кузнец своего счастья.

…как говорил великий Карл Маркс, чуть не ляпнул я, но вовремя спохватился. Это тебе не с Титаном хохмить. Не надо лезть на рожон на ровном месте. Лазал уже, результат знаешь.

— А поскольку, как известно, за одного битого двух небитых дают, — продолжил БАМ, — значит, и работать вам за двоих. Так что — вперёд, Воронцов. Желаю успехов!

В общем, можно сказать, что БАМ вполне прилично напутствовал меня, не поминая старое, как бы он к нему не относился.

Дядя Коля, к которому я заявился следом, изрёк, будто бы преодолевая моё буквально вчерашнее несогласие:

— А я что говорил? Давай, принимай дела побыстрей. И завтра — дежуришь. Небось устал отдыхать по спецкомендатурам да больницам!

А вот Борис Михайлович подкачал. Увидев меня в коридоре, он широко раскинул руки и неожиданно провозгласил:

— Смотрите, кто пришёл! Ромео!

Зря он так, при народе-то. Теперь, полагаю, прилипнет имечко так, что не отскрести будет. Да ладно, поживём — увидим.

А вот с Утягиным повидаться не получилось. И не получится, если специально такой цели не поставить. Утягин теперь — участковый инспектор далёкого Бабушкинского райотдела. Пока я валялся в больнице, он был изгнан из племени и обречён на прозябание. Даже начальственного воздействия не потребовалось. Вот она, здоровая сила коллектива — вполне по-социалистически подумалось мне.

С Ниной после моей выписки мы почти не виделись. Вдруг оказалось, что на мне, кроме всяких хлопот, ещё и два «хвоста» по учёбе, и я запросто могу не получить вызов на межсессионные сборы. Так что время не терпит — надо срочно выбираться из этой долговой ямы. Нина тоже оказалась по уши погрязшей в учёбе. Поэтому получалось только время от времени сбежаться посмотреть друг на друга и снова по своим делам. Где уж тут хотя бы разок поговорить по душам?

В один из таких хлопотных дней Нина дозвонилась мне на работу и сообщила, что приглашает меня. Куда-то. В трубке трещало и шипело, наверное, звонила из автомата, поэтому я даже не всё сразу понял. В конце концов оказалось, что Нина приглашает меня в предстоящую субботу на свой день рождения. Эта новость ввела меня в некоторый ступор — я прекрасно помнил, что день рождения моей жены — двадцать третьего февраля. Такое, согласитесь, не забудешь и не перепутаешь. Неужели в этом мире она родилась в другой день? Я уже хотел было смириться с данным обстоятельством, как вспомнил материалы уголовного дела. Там в протоколе допроса чёрным, то есть синим по белому было написано — двадцать третье февраля.

Получалось, Нина что-то задумала. Что-то, мне пока не понятное. Но разве можно запретить женщине устроить день рождения тогда, когда она этого хочет?

В назначенное время я, весь при параде, слегка волнуясь, предстал перед вахтёром общежития. Старушка строго взглянула на меня, но услышав фамилию, заулыбалась:

— Сами понимаете, общежитие у нас девичье, посторонним делать здесь нечего, но вам, сказал Сергей Петрович, можно.

Ай, да Сергей Петрович! Даже «ксиву» предъявлять не пришлось. Я поднялся на второй этаж. Дверь нужной мне комнаты была нараспашку, и у меня зарябило в глазах: разноцветными бабочками там суетливо порхали девчонки. При виде меня они возмущённо запищали — сюда нельзя! Дверь захлопнулась, и я остался в коридоре с видом человека, который тут совершенно случайно проходил да вот, задержался маленько шнурок завязать. Впрочем, шнурки завязывать у меня не получилось бы никак — руки были заняты свёртками.

Спасла меня Нина. Она вышла из комнаты, и у меня перехватило дух — именно такой, только с фатой и в белом платье она была на нашей свадебной фотографии. Я даже зажмурился — не мерещится ли? Открыл глаза — Нина на месте, с интересом меня рассматривает.

— Ты такая… — только и смог я сказать. Больше подходящих слов в моей голове не оказалось.

Нина засмеялась — ей мой ступор очень понравился.

— Подожди минутку, я сейчас.

Она опять ускользнула в комнату. Визги и писки вспыхнули с новой силой, но тут же затихли. Дверь отворилась, и мне, наконец, было позволено войти.

Это была обычная студенческая складчина: на сдвинутых столах разнокалиберная посуда, яства по принципу: от каждого по способностям — каждому по возможностям. В центре — тяжелая бутылка тёмного стекла с этикеткой «Рислинг», вина, которое в Советском Союзе вином никто не считает.

Я распаковал принесённые свёртки и под дружные одобрительные возгласы праздничного коллектива достал бутылку «Советского шампанского» (пришлось побегать в поисках дефицита). Побеждённый «Рислинг» тут же был с позором удалён со стола. Из второго свёртка достал подарок и вручил Нине — Словарь русского языка Ожегова, девятое издание. А что, будущему педагогу такая книга ещё как нужна. Я его раздобыл когда-то на «барахолке» за шальные деньги — двадцать рублей. Словаря было отчаянно жаль, но я утешил себя тем, что, если всё пойдёт нормально, семью он не покинет, и тем успокоился.

Отведавши по напёрстку шампанского, девчонки тут же захмелели и раздухарились — пошёл весёлый трёп без оглядок на постороннего меня. Да я и не сильно прислушивался. Мне было достаточно присутствия Нины — вот тут, рядом со мной. Как-то потихоньку разговоры ушли в сторону от дня рождения (что и не удивительно — сколько можно притворяться?) на другие дела.

Смелая девушка Рита, знакомая мне ещё по первой встрече, вдруг громогласно заявила:

— А что, Нинка, вот вышла бы ты замуж за своего дембельнутого, тогда бы Алексей моим оказался! Верно. Алексей?

Интересный поворот! Подружки тут же зашумели, наперебой обсуждая обозначенную перспективу. Только деликатная Нина выразительно показала подружке язык, но этого ей показалось мало, и не поднимая руки над столом, но так, чтобы Рите было видно, продемонстрировала ей свой крепкий кулачок с международной конструкцией категорического отрицания.

А потом в комнату забежала какая-то опоздавшая к торжеству девушка и весело провозгласила:

— Сидите тут и ничего не знаете! А на улице снег идёт!

И всем сразу захотелось на улицу. Когда мы вывалили весёлой толпой на крыльцо общежития, снег уже покрыл всё первым, ещё совсем тонким слоем.

— Убежим? — заговорщически спросила меня Нина.

Мы тихонько, не замеченные, свернули за угол здания и побежали, чтобы оказаться на другой улице. Было тихо и безлюдно. Снег валил крупными хлопьями, и было понятно, что он быстро растает. Но сейчас он был очень к месту — он делал этот вечер сказочным. Любимая девушка рядом, и первый снег в воздухе — что ещё нужно для полного счастья?

Я наклонился к Нине и заглянул ей в глаза.

— А я ведь знаю, что сегодня у тебя не день рождения.

— Да? — удивилась она. Потом весело рассмеялась:

— Конечно! Я же совсем дурочка! Сама ведь тебе говорила на допросе.

Потом посерьёзнела:

— Ну и что! Зато какой замечательный вечер! И подарок замечательный. Спасибо!

Нина встала на цыпочки и чмокнула меня в щёку. То есть, это она думала, что в щёку, но я быстренько повернул голову и получилось так, как надо. Её лицо и губы были мокрые от снега, и почему-то это было хорошо.

— А Ритку ты не слушай. — горячо заговорила она. — Это одноклассник мой. Ушёл в армию, как все, я и знать не знала, а через год получаю письмо. То да сё, а в конце — давай переписываться. В армии ребятам, которым девушки пишут, дескать, все остальные завидуют. Ну давай. А к концу службы он вдруг про свадьбу намекать начал. Никакого согласия с моей стороны и повода тем более. Он, когда из армии пришёл, приезжал пару раз из Кадуя. Встречались, в кино ходили. Но ничего не было. Совсем — совсем — совсем. Даже не целовались. Но сразу стало понятно, насколько мы разные. По письмам одни, в жизни — другие. Вот и всё.

Нина посмотрела на меня тревожно — верю ли? Я ничего не сказал, просто нашёл её ладошку в вязаной рукавичке и тихонько пожал. Так и шли дальше — рука в руке. Было легко и спокойно. И не требовалось говорить пустые слова, чтобы заполнить паузу.

— Скоро Новый год. — задумчиво произнесла Нина. — Поеду домой, соскучилась по своим.

— А давай вместе поедем к нашим? — неожиданно вырвалось у меня. То есть думал-то об этом я часто, но сказалось как-то само собой именно сейчас.

Нина повернулась ко мне.

— Страшно.

А потом спохватилась:

— Это что же, ты мне так предложение делаешь? Ведь родителям девушку показывают не просто так, а как невесту.

Очень мне понравилось, как она слово «невеста» произнесла. А Нина продолжила:

— Ведь ты же меня совсем не знаешь.

Это я –то не знаю? Тут мне даже врать не пришлось.

— Да я тебя, Нина, целых сто лет знаю. И даже больше! И знаю, что никакую другую мне не надо!

Я уже собрался её поцеловать в подтверждение своей бескрайней и вечной любви, но Нина вывернулась из моих рук и отбежала на несколько шагов.

— А вот ты лучше скажи, как жил без меня. Вот я тебя… прогнала (Нина запнулась на этом слове) — и что?

Я ничего не ответил. Подошёл к ней. Нина стояла смирно и ждала. Чего?

Никогда не считал себя способным к пению. И уверен не был, что вспомню текст. Но всё-таки негромко начал:

Ты была не моей, ты писала не мне,

Ты пыталась уйти от того, что ты знала.

И любовь, как свеча на открытом окне,

Не сгорев, умерла, и осталось так мало.

Я напевал «Журавлей», и Андрей Державин подсказывал мне слова, которые ещё не были написаны, и не давал сбиться.

Нина слушала, слегка наклонив голову.

— А дальше?

И я продолжил:

Ты была не моей, ты писала не мне,

Ты ответила нет, не сказав мне ни слова,

И лишь только ночной безнадежной тоской

Ты ко мне возвращаешься снова и снова.[20]

Когда я закончил, Нина прошептала:

— Не говори ничего. Я поняла. Дура набитая.

Она сняла варежку и провела рукой по моей мокрой от снега щеке. Потом повторила:

— Я поняла. А песня красивая. Только грустная очень. А почему я её раньше никогда не слышала? Откуда ты её знаешь, расскажи.

Мы стояли друг против друга на тротуаре, держась за руки, и редкие прохожие вынуждены были обходить нас. И чего эти двое тут торчат, сердито думали, наверное, они, не подозревая, что здесь и сейчас, может быть, решается чья-то судьба.

— Знаешь, Нина, — начал я, — пусть это будет маленьким таинственным сюрпризом к твоему дню рождения, которого на самом деле не было. Ты сама всё узнаешь, когда придёт время, и очень удивишься. И мы ещё посмеёмся вместе.

— А когда это будет?

Я прикинул в уме.

— Лет через двадцать. Но время здесь ничего не значит.

— А мы тогда будем вместе? — осторожно спросила Нина.

— Обязательно! — подтвердил я.

Примечания

1

ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий

2

Старик имеет в виду фильм «Дело Румянцева».

3

Леонид Енгибаров — клоун-мим, выступавший в амплуа «грустный клоун», писатель. Народный артист Армянской ССР (1971).

4

АППГ — аналогичный период прошлого года.

5

ЦДР — Трест «Центрдомнаремонт»

6

«Рексы» — обидное прозвище работников ЦДР

7

В первоисточнике немного по-другому: «Если дружно мы навалимся втроем, мы тесовые ворота отопрем!» Это из Маршака про теремок.

8

Песня Аллы Пугачевой

9

В первоначальном варианте вместо слова «буй» было другое слово. Но по цензурным соображениям его пропускаем. А все претензии к А. В. Евтюшкину.

10

«Трасса» — вовсе не магистраль, а место нелегальной продажи водки.

11

Здесь Воронцов немного путает. В те годы в СССР день учителя праздновали в первое воскресенье октября. Фиксированную дату 5-го октября стали отмечать только с 1994 года).

12

Подразделение разрешительной системы МВД СССР

13

Статья 7 УПК РСФСР. Прекращение уголовного дела в связи с передачей его в товарищеский суд

14

Из романа С. Моэма «Театр»: «Главное — это умение держать паузу, чем больше артист — тем больше у него пауза».

15

Ст. 122 УПК РСФСР Задержание подозреваемого в совершении преступления.

16

Камноедов Модест Матвеевич — персонаж из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»

17

Роман Ойра-Ойра — оттуда же. А ещё «ойра-ойра» — танец у некоторых народов.

18

Торово — место отдыха горожан на берегу Рыбинского водохранилища в непосредственной близости от металлургического завода.

19

«Чистильщик» — машина ГАИ.

20

Из песни «Журавли». Авторы Андрей Державин, Сергей Костров

Content

Долгожданная кража

Вместо предисловия. Каждому — по заслугам его

Глава 1 Ностальгия по будущему. И не только

Глава 2 Как поймать маньяка?

Глава 3 Уважаемые товарищи потомки…

Глава 4 Ты куда, в баню?

Глава 5 Первое свидание

Глава 6 И снова Барыкин

Глава 7 «Запорожец» — тоже машина

Глава 8 В поисках пальто

Глава 9 Деревня моя, деревянная, дальняя…

Глава 10 Плохие новости

Глава 11 Прощай, оружие

Глава 12 На огневом рубеже

Глава 13 Шаман живет в глухом краю

Глава 14 Вахтер особого назначения

Глава 15 Скажу ей все о любви…

Глава 16 А вот и мышка-норушка

Глава 17 Цугцванг?

Глава 18 Спасение утопающих…

Глава 19 Как поймать маньяка — 2

Глава 20 Не дежурством единым…

Глава 21 Джексон и секретная миссия

Глава 22 Причуды плохой погоды

Глава 23 Больничное дежавю

Глава 24 А потом начались чудеса

Эпилог

Примечания