Вадим Агарев

Совок — 13

Глава 1

У старшего Копылова было лицо плохо выспавшегося человека. Или человека, вышедшего из трёхдневного запоя. И его рыжая секретарша, прежде всегда нахально жизнерадостная, нынче также оптимизмом не лучилась.

— Похоже, что не дадут мне на этом месте доработать! — так и не притронувшись к чашке с принесённым кофе, пожаловался Сергей Степанович, — Мало того, что в обкоме все на ушах стоят и валидол глотают, так эти московские уже и наш секретариат за мудя щупать начали! Все три секретаря мечутся, будто им перцу под хвост сыпанули!

Что ни говори, но прежде, да еще в моём присутствии, товарищ Копылов своего жала так не плющил. Я мысленно содрогнулся от неподдельно веявшей от него тревоги.

Н-да… Видимо и впрямь у них тут жопа жопная! Нет, такого уныния натальин отец ранее при мне, точно, не демонстрировал. Человек он старой партийной школы и, чтобы ввергнуть его в подобную меланхолию, нужны были очень веские причины. Мне стало стыдно. Но не за то, что ради спасения собственной задницы я, не задумываясь, навлёк на область цековский катаклизм. Просто просить мебелишку в сложившейся ситуации мне показалось стрёмным и неуместным.

— А ты чего хотел-то? — без энтузиазма поднял на меня глаза видный партийный деятель нашего города, — Наташка говорила, что у тебя ко мне какой-то вопрос?

Загнав в беспросветную глубь души неуверенные проблески такта и совести, я озвучил все свои шкурные сомнения, и чаяния.

— Вы уж извините, Сергей Степанович, так получилось, что заволокитил я этот вопрос! Сначала общими усилиями деньги собирали, а потом у меня у самого нехорошие проблемы образовались. Неожиданные, но такие, что меня в больницу на «скорой» увезли! — начал я жалобить протектора своей бедовой судьбой, — Вот и прибыл я к вам, чтобы узнать, не ушел ли наш мебельный поезд? В том смысле, что в силе еще та договорённость насчет дровишек для спальни и кухни? — глазами честного тимуровца уставился я на невесёлого партаппаратчика.

Копылов посмотрел на меня, как, на отбившегося от своей стаи таёжного гнуса, и потянулся к телефону. Прибегать к услугам рыжей секретутки он нужным не счел. И заглянув в настольный блокнот, соизволил самолично набрать нужный номер. Обменявшись приветствиями с неизвестным мне абонентом на том конце провода, мой потенциальный тесть не стал долго растекаться по древу.

— Слушай, к тебе сегодня-завтра подъедет от меня паренёк. Корнеев его фамилия. Так ты уж будь добр, не откажи ему в его просьбе! — рекомендующим тоном как бы попросил он собеседника.

И сразу же положил трубку на место, нимало не озаботившись с выслушиванием ответа. Видимо, будучи абсолютно уверенным, что высказанное им пожелание будет неукоснительно исполнено.

— Езжай в «Мебель» на Гагарина и сразу иди к директору, он всё решит! — не поднимая от стола глаз, проговорил он, по-прежнему так и не выходя из своей ипохондрии.

Я начал было выражать свою признательность и самую искреннюю благодарность, но был бесцеремонно перебит.

— Блядь, ну вот ты скажи мне Корнеев, на хрена я так не вовремя из райкома в город поднялся, а⁈ Не знаешь? — тяжко вздохнув, озадачил меня риторическим вопросом товарищ Копылов, — Ты не поверишь, но теперь уже и я этого не знаю! Сидел бы сейчас спокойно в своём районе, как барин и в ус бы не дул! До туда эти долбанные москали со своими проверками и репрессиями уж точно, никогда не спустятся!

В условно славянских глазах, которые Копылов всё же поднял на меня, читалась бескрайняя иудейская тоска варшавского раввина. Времён великогерманского ортунга и холокоста имени Адольфа Михалыча. Того самого Шикльгрубера, который в те, не к ночи упомянутые времена, считался лучшим другом всех евреев.

— Ладно, Сергей, если у тебя ко мне больше вопросов нет, ты иди. А мне, извини, еще думать надо…

О чем надо ему думать, мой несбыточный тесть так и не уточнил. Великодушно исполнив мою просьбу, он потерял ко мне всяческий интерес. Функция, а не человек. И таки да, хорошо их натаскивают в их Высшей партийной школе. Интересно, какую именно он заканчивал, московскую или периферийную саратовскую?

Немного порадовало меня то, что ко мне не последовало никаких вопросов относительно суеты с награждением. Из этого я сделал вывод, что в панической сумятице, связанной с опустившейся на область московской духотой, вести о моём поощрении в широкие массы пока не пробились. Партийные бомонды области и города в данный момент озабочены более значимыми информ-поводами. Вернее сказать, озабочены судьбами собственных партийно-начальственных задниц.

Тихо прикрыв за собой дверь, я вежливо попрощался с рыжей привратницей. И сделал это, впервые не выходя за рамки приличий и общепринятых норм. А она, в свою очередь, забыв про этикет, даже не посмотрела в мою сторону. Так же впервые. Молча, сука рыжая, не посмотрела! Вообще-то, в присутственных местах такого высокого пошиба, секретаршам так себя вести не положено. Видать и впрямь, не всё ладно в этом датском горкоме голодного Поволжья…

Пора было возвращаться на галеры в РОВД и продолжать работать опостылевшую работу. А мне этого совсем не хотелось. Категорически! И какого черта я выбрал себе стезю земельного следака? Да еще в органе внутренних дел районного масштаба? Добро бы еще важняком где-нибудь в области или на уровне Союза! Когда есть помощники для неблагодарной черновой рутины и в придачу еще сорок мотоциклистов на посылках… А здесь я почти в самом конце пищевой цепочки и даже не король помойки. Н-да…

С такими мыслями я неторопливо шагал к машине, которую по въевшейся в спинной мозг привычке, поставил в соседнем дворе. Лениво размышлял о своих провинциальных тяготах и лишениях, отлично при этом осознавая, что переезжать в Москву желания у меня еще долго не появится. Нет, не поеду я в неё. Даже по приговору суда. Нахлебался я столичной жизни за свою прошлую жизнь до зелёной желчной блевотины. Это только провинциальным сошкам с деревянными ложками кажется, что Москва, это сплошной мёд и сахар. И только поначалу. Пока коренные москвичи на новом месте службы на тебе не сосредоточились и не начали методично выгрызать твой мозжечок. Те самые коренные москвичи, которые тремя-пятью годами до тебя в первопрестольную не понаехали. Из какой-нибудь Пензы, Воронежа или Шепетовки. А еще неизбежное наличие тухлых или резонансных дел, работа с которыми, это как игра в футбол на минном поле. Там далеко не всегда удаётся проскочить между струек кислотных дождей. Б-р-р…

Хотя, чего уж там, было время, когда мне всё это очень даже нравилось. И поначалу было это, жуть, как интересно. И кураж был, и желание перевернуть мир. И, смешно сказать, навести порядок, победив вселенское зло. А теперь, имея конскую потенцию и задор двадцатилетнего пионера, я часто мыслю с философской прагматичностью прожившего жизнь ветерана. Лишь изредка взбрыкивая, отдавая дань глупому энтузиазму юного реципиента. Впрочем, вру, не так уж и изредка. Если судить по количеству попыток помножить меня на ноль лихими людишками…

До райотдела я доехал довольно быстро. Отметив еще один плюс несуетной провинциальной жизни. Расстояния здесь далеко не московские и уличного транспорта также на порядок меньше.

— Корнеев! — из «кормушки» витрины ОДЧ окликнул меня дежурный, — Где тебя черти носят? Бегом к начальнику!

Уточнив, что к начальнику, это к Дергачеву, а не к Данилину, я прибавил шагу. Во-первых, Василия Петровича я уважаю и его доброе к себе отношение ценю. Ценю, без всякого юмора, очень высоко. А, во-вторых, после своей последней хамской импровизации в его персоналке, я по сей день испытываю некий душевный дискомфорт. И даже некоторое чувство вины. Слишком уж серьёзно он воспринял мой невинный психологический этюд с упоминанием старика Севостьянова.

Грудастая, но всё также некрасивая секретарша задерживать в приёмной меня не стала. Улыбка на её лице при моём появлении и раньше не была редкостью, но сегодня она в разы превзошла прежние. По выражению сердечного дружелюбия и искренней симпатии.

— Разрешите, товарищ полковник? — прикрыв за собой дверь, вытянулся я во фрунт и преданно выпучил глаза на отца-командира. — Дежурный сказал, что вы меня искали?

Главный мент района, к моему удивлению, смотрел на меня без осуждения. И в целом, особо строгим он не выглядел.

— Почему тебя найти никто не может? Из прокуратуры ты уже час, как отбыл! — всё же не удержался подпол от резонного упрёка, — И почему твой начальник не знает, где тебя искать?

Вопросы, которые задавал Дергачев, в любое другое время сподвигли бы меня на немедленные и аргументированные оправдания. Но сейчас я копчиком чувствовал, что меньше всего начальника Октябрьского РОВД волнует моё разгильдяйство.

— После прокуратуры я в горком партии заезжал, Василий Петрович! — без промедления начал я резать правду-матку, — Меня товарищ Копылов вызвал к себе на инструктаж!

А эта часть резанной матки была уже не столь правдивой, как предыдущая. Но и она всё так же оставалась восхитительно неопровержимой. Не верил я, что Дергачев решится проверять мои слова и посмеет беспокоить товарища Копылова.

С минуту мою физиономию препарировали неуютные начальственные глаза. И снова я чувствовал, что причиной тому не мой наполовину фуфлыжный ответ про вызов в горком.

— Помощник Данкова звонил! — после паузы и со значением в голосе, произнёс подполковник. И снова умолк, следуя фирменным традициям МХАТовских корифеев.

Я тоже не стал метать бисер перед руководством и суетливого любопытства, вопреки ожиданиям шефа, не проявил. Пожирая начальство немигающими глазами, я вытянул позвоночник в струну и прижал кулаки к швам брюк. Лимит по искромётному словоблудию я недавно исчерпал досуха. И потому теперь золото для меня, это смиренное, и откровенно тупое молчание. Как у планово обосравшегося телёнка.

— Этот московский Севостьянов позвонил генералу и велел тебя направить к нему. И якобы, тоже для инструктажа! — не дождавшись от меня лейтенантского мельтешения и встречных вопросов, наконец-то разродился Василий Петрович разъяснением, — Адъютант сказал, что москвич тебя уже два часа найти не может! Честное слово, лейтенант, уж ты бы как-то взял себя в руки и сорганизовался, что ли! Такие люди своё время на твои поиски тратят! Тебе, что, трудно было Данилина насчет горкома уведомить или хотя бы дежурного предупредить?

— Виноват, товарищ полковник! Исправлюсь! — еще шибче распахнул я и без того предельно честные глаза, — Мои действия, Василий Петрович? Какие у вас будут распоряжения?

Подполковник едва заметно поморщился. Я понял, что в искренность моего подобострастия он ни фига не верит. И что моё верноподданническое кривляние должного отклика в его душе не встретило. Поэтому я вернул на лицо выражение относительной вменяемости и принял стойку «вольно».

— Скажи, лейтенант, чем всё это закончится? — вдруг обратился ко мне Дергачев с вопросом, которого я ожидал меньше всего, — И это… я тебя очень прошу, ты только придурка больше не изображай при мне! Пожалуйста! Не #би мне мозги, сделай мне одолжение! — молниеносно пресёк мои поползновения многоопытный волчара, — Этот Севостьянов и правда, твой дед? — испытующе прилип взглядом к моим глазам любопытный до генеалогических подробностей начальник.

Всё указывало на то, что шутки закончились еще вчера. Да мне и самому не шибко хотелось изгаляться перед этим мужиком.

— В какой-то степени, товарищ полковник! Дальний дед. Можно сказать, седьмая вода на киселе! — степенно и с достоинством начал я выкручиваться. Зная наперёд, что признайся я, что тогда в машине пошутил и пощады мне уже не будет. Начальство своего прилюдного испуга и, тем паче, замешанного на растерянности, никогда не прощает.

Дергачев скептически поджал губы, но продолжать расспросы относительно моего родства с главным москвичом не стал. Подозреваю, что он просто не захотел унижаться, выслушивая моё враньё. Мудрый мужик!

— Я точно не знаю, товарищ полковник, но полагаю, что москвичи ограничатся обкомом и городской прокуратурой! — осторожно высказал я своё, почти ничем не подкреплённое, предположение. — Я, конечно, могу ошибаться, но, если опираться на материалы дел по «ликёрке» и по драмтеатру, то это самый вероятный прогноз!

— Ну-ну… — как-то не очень уверенно согласился со мной подполковник, — Тут главное, чтобы по нашему райотделу рикошетом не прилетело! — продолжая, как в зоопарке, рассматривать меня, высказался Дергачев, — А ты пока езжай к этому своему Севостьянову, а то он снова нашего генерала озаботит твоими поисками!

С тоской вспоминая про ожидающие меня в сейфе дела, я двинулся на выход. С Григорием Трофимовичем Севостьяновым мне шутковать хотелось еще меньше, чем с Дергачевым. Этот мощный старик, если посчитает, что пришло время на меня рассердиться, то одним щелчком своих фарфоровых зубов перекусит меня пополам. И никакая Пана мне не поможет.

Поскольку место, где ждёт меня дед, мне не озвучили, то вывод напрашивался только один. Изменять это место нельзя. Значит, ехать надо в тот невзрачный особняк, где цековский старик принимал нас с линейным полковником Дороховым.

Процедура проникновения в конспиративную цитадель кровавой гэбни осталась прежней. Звонок, калитка и молчаливый провожатый с лицом потомственного вертухая. И помещение, в котором меня ожидал генерал-полковник партийно-гэбэшных войск, было всё то же.

— Чего встал, проходи! — глядя на меня поверх очков, скрипучим голосом распорядился дед, — Всё-таки бардак у вас в МВД! Два генерала какого-то лейтенанта полдня найти не могут! У нас в Комитете пятнадцати минут хватило бы! Потому что порядок!

— Это вы себе льстите, товарищ генерал! — не смог удержаться я от того, чтобы не огрызнуться, — Нас, ментов, ноги кормят и потому мы свои жопы в кабинетах не отсиживаем! Между прочим, на нас каждый день и в непрерывном круглосуточном режиме преступления сыплются! И, худо-бедно, но мы их раскрываем! Вот потому и нет у нас возможности свои яйца высиживать в тёплых кабинетах! Мы, товарищ генерал, годами работаем в режиме аврала, а ваши только справки пишут, да кроссворды отгадывают до достижения полной выслуги лет! С девяти и до восемнадцати. На десятилетия планируя свои разработки в отношении отъезжающих евреев и беспонтовых диссидентов.

Я резко осёкся, заметив, как удивлённо вылупился на меня Севостьянов. Без злобы, но и без симпатии. И чего это меня так торкнуло? И вдруг на горькую, но на правду, потянуло?

— Эк тебя разобрало! — хмыкнув, сочувственно покачал Трофимыч головой, — А, что, это ты очень удачно место выбрал, лейтенант! И собеседника. Чтобы Контору хаять! Интересно, где ж это ты, Серёжа, таких критических воззрений набрался? И чем тебе так Комитет не угодил? Ты объясни, когда и чем он так тебя обидел?

Севостьянов вроде бы и улыбался, но щелки его сузившихся глаз, как мне показалось, сочились гастрономическим интересом. Так-то оно бы и ничего, но с этим плотоядным интересом смотрел он в эту минуту на меня.

Рассказывать генерал-полковнику, как алчные птенцы Феликса через каких-то двадцать лет, словно пираньи, начнут дербанить родину на куски, я посчитал нецелесообразным. И даже очень вредным для собственного здоровья. В лучшем случае, окажусь в славном городе Казани на улице Волкова. Там, где Васю Сталина лечили от нехороших мыслей. Соседствовать с Наполеоном и Гитлером в одной палате до своих самых последних дней, мне почему-то не улыбается. А про худший вариант даже и думать не хочется. В любом случае, выдворение за пределы соцлагеря, как злостному антисоветчику, мне вряд ли светит. Просто-напросто утилизируют. Без каких-либо затей и где-нибудь в среднем нечерноземье. Закончу свой жизненный путь под ржавым безымянным столбиком с номером и всех делов!

— Ты чего, Сергей? — Севостьянов уже не щурился, а смотрел на меня с лёгким сочувствием, — Перетрудился? Или перенервничал?

— Всего понемногу, Григорий Трофимыч! — благоразумно решил я не пускаться в долгие оправдания, — Правы вы, устал я воевать с системой. И по башке получать тоже устал, вот потому, наверное, меня и клинит! — я обреченно вздохнул и безрадостно развёл руками.

— А тут еще у будущего тестя неприятности по службе из-за меня образовались. Честное слово, жалко мужика, ведь не самый он плохой коммунист в парторганизации этой области! — еще раз вздохнул я, показывая тем самым, насколько удручен превратностями своей судьбы-мачехи.

— Тесть? — в удивлении нахмурился Севостьянов, — Какой еще тесть? И откуда он у тебя, этот тесть? А как же Эльвира? — не прекращал абсолютно неподдельно удивляться всевидящий и всезнающий гэбэшник. Не замечая моего потаённого злорадства.

Эх, чекисты, мать вашу за ногу! Всё-то вы знаете и всё-то вы контролируете! Фетишисты самонадеянные! С понтом под зонтом, а сами под дождём! Херово вы меня и моё окружение изучили! Вы и Союз точно так же бездарно просрёте! А потом, когда народ на улицу выйдет, то вы из своего центрального офиса на Лубянке обоссытесь даже нос высунуть. Когда вашего Феликса, как висельника, с постамента тросом за шею сдёрнут! Будете ссыкливо из-за штор, как крысы, выглядывать в окон. И бздливо кулачки сжимать в бессильной злобе. Об одном только мечтая, чтобы народ и вас вешать на столбах не начал. Но зато потом уже отыграетесь по полной! С максимальной выгодой для своих чистых рук и горячих сердец.

И опять я не стал понапрасну драконить старика. Дабы не прослыть в его глазах свихнувшимся полудурком. Вместо этого, я начал в красках расписывать, как настрадался от обкомовского пидараса Матыцина мой почти тесть. Который беззаветно служит родной партии на посту заведующего отделом административных органов городского комитета. Тот самый Сергей Степанович Копылов. Человек, в высшей степени порядочный и кристально честный. Строго придерживающийся принципов демократического централизма и Устава коммунистической партии Советского Союза.

Григорий Трофимович моего пламенного монолога не перебивал и даже делал какие-то пометки в своём блокноте. У меня появилась робкая надежда, что удастся как-то отплатить добром наташкиному отцу за его, в общем-то, бескорыстную помощь. Как ни крути, а, если бы не он, то не видать бы Стасу ни жилья, ни мебели в это жильё.

Глава 2

— Мне кажется, Сергей, что ты в силу своего возраста чего-то не видишь или недопонимаешь!

Севостьянов старательно подбирал необидные слова для наивного недоросля, не искушенного в аппаратных играх взрослых мужиков. Скептически улыбаясь.

— Слишком уж большой перепад в их должностях. Второй секретарь обкома партии и горкомовский завотделом! Ну не может себе позволить такой роскоши твой Копылов. Не по Сеньке такая шапка! Что-то здесь не так, лейтенант, уж ты поверь моему опыту!

Я мысленно чертыхнулся. Вспомнил, как натальин отец просил меня устроить ему встречу с моим контактом из понаехавших проверяющих. А ведь я ему тогда вежливо отказал. Здраво посчитав это знакомство для себя нежелательным. Я и теперь не шибко был воодушевлён перспективой встречи этих двух однопартийцев.

Однако, если даже не учитывать моего юношеского желания ответить Копылову добром на добро, в моём сознании всё сильнее и отчетливей проявлялась прагматическая составляющая. Поскольку своей эвакуации в ближайшее время из этого города я не рассматриваю, то будет большой глупостью не озаботиться местной крышей. Уж больно весёлый я парень, чтобы спокойно проживать подаренную мне вторую молодость, да еще в образе унылой серой мыши. Даже в этой тусклой совковой действительности у меня это не получится.

Да, это пока еще не бандитские девяностые и не барыжно-чекистские двадцатые, века последующего. Но и здесь, в этой болотно-застойной действительности вполне хватает откровенных хищников. Обслуживающих генетических потомков разных швондеров и шариковых, облеченных немалой властью. Пообтесавшихся и научившихся виртуозно жонглировать политически грамотными лозунгами. При этом брезгливо презирающих всю остальную биомассу. Которая почти искренне поёт на собраниях «Интернационал» и тупо верит в утопические идеи марксизма. Слишком много их, этих номенклатурных ублюдков. Презирающих в том числе и меня, если я не их зять, не брат и не сват. Даже такого особенного и такого послезнающего. Теперь-то, уже будучи взрослым и мудрым, я хорошо понимаю, что времена и идеологии бывают разными, и всякими. А вот человеческая сущность не меняется никогда. Что бы там ни плели верные ленинцы о равенстве и братстве, но это у них почему-то всегда дворцы и это у них доппаёк с черной икрой. И непременно, чтобы с маслом, колбасой, и еще много с чем.

А у его величества пролетариата, воспеваемого из всех розеток, лишь маргарин и горбушка черняшки. Зачастую выданные по талонам или по карточкам. И комната в пробздетой коммуналке с общим сортиром, рукомойником и тараканами. А еще, как морковка на жердочке для глупого осла, завлекательная сказка, развешанная пропагандой на ушах. Что вот-вот и для всех без исключения скоро наступит коммунизм. И уж тогда-то неминуемо будет всем сытое счастье! Помню, в двухтысячные мне тоже что-то плели про майские указы и про неприкосновенность пенсионного возраста. Много чего обещали, но как всегда, это тоже оказалось дешевым фуфлом.

Если духовные окормители не врут, то за Моисеем евреи таскались по голодной пустыне аж долгих сорок лет. Дебилы они, конечно! Даром, что евреи…

Но всё-таки, хоть и слабаки они, но не совсем бараны! Уж я-то теперь абсолютно точно знаю, что мы, в отличие от них, проплутаем много больше ста лет. И хер его еще знает, когда дойдём до счастливого финиша. И дойдём ли…

Так же следует отметить, что они, эти ушлые сыны израилевы, хотя бы ни на кого по пути не залупались и потому их пейсатые головы под чужой топор не попали. Хрен его знает, почему. Может, потому, что Моисей их ни на кого не науськивал? Или же им просто повезло и на их дороге кровавых жидобандеровцев не оказалось? А, может, от того, что не такие уж они и дебилы, эти хитрожопые евреи и не наш Моисей их вёл?

А мы, которые гомо советикус, мы, понятное дело, круче любых иудеев! Мы с самого первого дня после торжества Ленина и Троцкого в семнадцатом, с кем-нибудь, да обязательно срёмся, и воюем. Не уставая и не переставая. И отовсюду нас гонят ссаными тряпками. То Польша, то Испания, то Финляндия. Или сраный Вьетнам, с еще более сраным Афганистаном. В котором нам тоже наваляли по первое число. А в нагрузку торжественно напутствовали обильным наркотрафиком. Видимо, в благодарность за вложенные в этот долбанный Афган миллиарды золотовалютных рублей и почти пятнадцать тысяч жизней молодых парней.

Всех стран, где мы отметились своей и чужой кровью, не перечесть, ибо нет им счета. Мы очень душевно поём «Хотят ли русские войны?» и, тут же, не прекращая песни, непрерывно со всеми воюем. Кругом у нас интернациональные долги и всюду мы суём свои пальцы в чужие розетки. На халяву строим муслимам ГЭС, дарим им танки, самолёты и прощаем долги на сотни миллиардов долларов. И везде мы исключительно за мир, и только за правду. Мы всех готовы убить. Разумеется, из самых добрых побуждений. За мир во всём мире и за всеобщее счастье. О котором нас почему-то никто не просит. За исключением банановых царьков, в чьи карманы и текут наши деньги. Льём кровушку, пока весь нормальный мир просто живёт и этой своей сытой, и нормальной жизни весело радуется. И успевает еще гвозди с трусами, мобильниками, и «Мерседесами» для нас клепать. Самим-то нам этой ерундой заниматься некогда, мы же глобальным делом заняты.

Впрочем, мобильников пока еще у них и у самих нет. Ну, зато мы сейчас зерно из Канады и от проклятых пиндосов завозим. Одними-то лозунгами сыт не будешь, а, чтобы ударными темпами строить коммунизм, жрать всё же что-то надо. И желательно, чтобы жрать каждый день. Опять же ракеты и балет. Таки да, есть, чем гордиться.

Блин, а ведь от этих послезнаний мне гораздо больше горя, чем просто от моего большого ума! Всё же прав Дергачев, надо как-то соорганизоваться и уже научиться держать себя в руках. Ибо недюжинный лейтенантский умище в совокупности со знаниями из прошлой жизни, нет-нет, да и ввергают меня в нехорошие мысли. И дают повод задуматься. Провоцируя на разные лирические отступления. Тоже нехорошие. И это меня совсем не радует. Скорее, наоборот, этоменя расстраивает. А на фига тогда мне оно надо, это умственное и, не побоюсь этого слова, душевное расстройство? Собственные нервы, они по-любому завсегда дороже и без особой нужды расчесывать их не след. Не понаслышке знающему, каким оно будет, это гнусное продолжение неудачного ленинского эксперимента над людями, мне всё же придётся со всем этим как-то смириться и соседствовать. Оно понятно, что будет тошно и противно. Но и продлевать агонию ленинизьма я уж точно не буду! Идеальное средство от зубной боли, это зубной кабинет. Уж лучше ужасный конец неудавшейся троцкистско-бланковской авантюры, чем тот же ужас, но только без конца. А это означает, что придётся мне, стиснув зубы и беззвучно матерясь сквозь них, тянуть лямку до несбыточно светлых времён. Когда наступит неминуемая и оглушительная победа наших, до боли родных и скрепоносных ОГПУ-НКВД-ВЧК. Победа над проклятым империализмом, над злобными пиндосами, а так же над презренной гейропой. А заодно и над всем остальным, по-свински неблагодарным, миром. За сто двадцать лет так и не выразившего нам своей признательности должным образом. За предостерегающую и наглядную демонстрацию совкового садо-мазо. Это ведь благодаря нам они, твари зажравшиеся, абсолютно точно знают, как не надо жить, чтобы жить, как люди.

— Эй! Ты меня слышишь? — пробился в моё сознание окрик цековского покровителя, — Я вижу, ты и в самом деле замотался. Хочешь, я тебя на пару недель в хороший пансионат определю? Отъешься, отоспишься, а заодно и нервы в порядок приведёшь?

Кроме сочувствия, в глазах деда я ничего не заметил. Знал бы он, какие мысли меня только что одолевали, он бы мне, не медля, другой пансионат организовал. Тоже с трёхразовым питанием, но уже более диетическим.

— Спасибо, товарищ генерал! Я бы и рад, но у меня сроки по делам горят, а скинуть эти дела с уже съеденными сроками на коллег, было бы большим свинством с моей стороны! Но я вам очень благодарен, спасибо! — от души повторил я, удивляясь проявленной ко мне человечности.

Может, это тоже характерная деталь этой эпохи и забота о человеке здесь не пустой звук?

— Ну как знаешь! — не стал настаивать Севостьянов, — Да, ведь ты мне так и не ответил, лейтенант, насчет Эльвиры! Она скоро родит и родит, насколько мне известно, от тебя. А ты тут за какого-то тестя хлопочешь. Ты же хлопочешь? Поясни мне, пожалуйста, как это понимать?

Я задумался, не торопясь с ответом. Меня уже начало напрягать педалирование дедом этой темы. Какое ему дело до моих отношений с Эльвирой? Сам, что ли свои стариковские слюни на неё пускает? Седина в бороду, а бес в ребро?

— Да ты не хмурься и зубами на меня не скрепи! — глухо пробурчал дед.

По всей вероятности, этот старый лис всё, что за несколько секунд промелькнуло у меня в уме, безошибочно срисовал с моих глаз. Мне бы такие способности!

— Эльвира для меня не чужая, она мне, как дочь. Сам-то я уже восьмой год один живу. Родная дочка с внучками и мужем погибли. А жена еще раньше померла. Только работой и спасаюсь. Слава богу, наверху меня ценят и в отставку пока не гонят. Сдохну я на пенсии, Серёжа. Знаю точно! В первый же год отнесут и закопают.

У меня камень свалился с души. Еще одной гнилой проблемы в мою жизнь не добавилось. При моих способность их наживать, это уже хорошо. Но глаза Севостьянова по-прежнему источали вопрос и я пустился в осторожные объяснения.

— Не хочет Эльвира за меня замуж! — неохотно начал я пускать деда в свою интимную жизнь, — Звал, но она отказала. Говорит, что слишком большая разница в возрасте. А Наталью, которая дочь Сергея Степановича Копылова, она с рождения знает. И вроде бы не против наших с ней отношений. Эля с её матерью дружит. Уж как-то так получилось, я сам недавно узнал! — я неопределённо пошевелил плечами, показывая, что и сам такому кунштюку не шибко рад.

Я умолк, а дед Григорий, не стесняясь, меня рассматривал. Минуты две или три. И тоже молчал.

— Ты, вот, что, Корнеев! Ты смотри мне, ты Элю не бросай! Понял меня? — наконец прервал он тяжелую паузу, — Она девка хорошая. Извини, Серёжа, но ты еще дурак дураком и по своему малолетству понять не способен, насколько она хорошая! Добрая она! Это только снаружи кажется, что она непробиваемая. А на самом деле всё по-другому! Хрен с ним, с этим Копыловым, если не полная он сволочь, то поспособствую. Но Эльвиру ты не обижай!

Какое-то время мы с Григорием Трофимовичем еще поговорили о Клюйко. Осторожно и в общих чертах. Дед, слава богу, границ не переходил и в душу не лез. Мне пришлось клятвенно пообещать, что отношений с Эльвирой я обрывать по своей инициативе не буду. Да я, собственно, и сам этого делать не собирался.

Потом он начал меня расспрашивать про Матыцына и про шайку пидарасов из драмтеатра. Про их перекрёстные связи и про прочие голубые частности. Я рассказывал, а он с каменным лицом всё это слушал. Как я и предполагал, хищение занавесочной мануфактуры его интересовало гораздо меньше, чем содомия ответственных партработников области. Еще короче были его вопросы про «ликёрку». Насколько я понял, белых пятен для москвичей там было немного. Вопросов, касающихся бывшего замнача городского ОБХСС Никитина и вовсе не последовало. В общем, к моей радости, всё оказалось не так плохо, как мне думалось. Хотя, еще не вечер, и кто его знает, что будет завтра или через неделю⁈

— У меня к вам просьба, товарищ генерал, вы разрешите? — решил я ковать железо не отходя от наковальни, — Минут десять это у вас отнимет. И не исключено, что вам самому это пригодится.

— Говори! — откинулся эльвирин заступник на спинку кресла.

— Хочу попросить вас о встрече с Копыловым! — не стал я мельтешить с прелюдиями, — Он в областных делах ориентируется лучше меня и лучше многих. И людей всех знает. Полагаю, что с вами он лукавить не посмеет. Я думаю, что вам его информация тоже лишней не будет! Заодно и вы своё представление о нём составите! Лично, так сказать!

Дед задумался. Явно не над тем, что придётся потратить на Копылова своё время. Он слишком велик, чтобы быть настолько занятым.

— Черт с тобой! — с привычным хищным оскалом ощерился он, — Завтра здесь в одиннадцать-тридцать! И про пятницу ты не забыл?

Я недоумённо поднял брови. При чем тут пятница? И почему Севостьянов интересуется этой чертовой пятницей?

— Выпороть бы тебя, лейтенант! — недобро скривившись, прокряхтел генерал-полковник, — Много говнюков я в своей жизни встречал, но такого циничного мерзавца, честное слово, вижу впервые!

Я судорожно начал ворошить свою отбитую память, пытаясь докопаться до причины нешуточного раздражения деда. И вспоминая, кажется, что-то уже начал понимать. Но открыть рта, чтобы сгладить ситуацию, не успел.

— Тебе, поганцу такому, орден вручать будут! В пятницу! — вдруг диким зверем взревел Севостьянов, — Ради которого ты, сучонок, областную партийную организацию на уши поставил! И заставил под свою дудку сплясать! А ты про это забыл⁈ Для тебя это, что, как таракан в пудру пукнул⁈ Ты кто такой, лейтенант Корнеев? Кем ты себя возомнил, щенок?!! Я тебя, мудака, в Указ Президиума Верховного Совета СССР вопреки всем существующим процедурам затолкал! Всеми правдами затолкал, а еще больше, неправдами! А ты, сука, забыл?!!! И звание тебе внеочередное ваш министр сегодня уже подписал или завтра подпишет! Может быть, ты и этого не помнишь, свинёныш неблагодарный⁈

Отвечать правду я не мог и не хотел. Потому что тупо побоялся, что генерал-полковник Севостьянов, находясь в крайней степени душевного волнения, немедленно отдаст команду своему адъютанту. И тот прямо здесь меня отмудохает. Просто забьёт ногами. А уж, как списать меня, они даже не задумаются. Это им, как тому таракану. В пудру…

— Товарищ генерал! Григорий Трофимович! — резво вскочив со стула, заблеял я, изо всех сил стремясь улестить деда жидким испугом и деятельным раскаянием, — Меня на днях бандиты по голове несколько раз наганом ударили! Вы не поверите, товарищ генерал, но я чудом жив остался! Это правда! Меня постоянно здесь по голове бьют, Григорий Трофимович! — добавил я в голос плаксивости, — Меня даже в больницу отвезли! И после этого у меня временами провалы в памяти случаются. Врач сказал со временем это пройдёт, а пока надо избегать стрессов! Через месяц примерно всё пройдёт. А про пятницу я уже всё, что надо, вспомнил! Я и новые погоны уже на китель пришил!

Врал я настолько вдохновенно, что и сам почти поверил в свои россказни. Видимо, старик Станиславский всё же был в чем-то прав. Потому что дед Григорий постепенно перестал сыпать гневными искрами из своих, не по-стариковски жгучих глаз. И малиновая прединсультная цветовая гамма, которой налилась его морщинистая физия, стала понемногу терять свой густой колорит.

— Воды дай! — рыкнул он внезапно вошедшему рослому холую, недружественного мордобоя от которого, я так опасался.

Тот выскочил из комнаты, а дед Григорий достал из внутреннего кармана пиджака что-то вроде портсигара. И извлёк из этой штуки какую-то белую капсулу.

— Я понял, лейтенант, ты умысел имеешь на моё устранение! — скрипучим голосом капризно обвинил он меня в святотатстве, — Немцы не смогли и от англичан уберёгся, но ты, сволочь, меня непременно в могилу сведёшь! Скажи мне, Серёжа, за что ты со мной так? — сунул он в рот капсулу и запил её из поданного ему стакана.

Не сильно я ошибался, предполагая, что со мной могло случиться в этом помещении. Многообещающий зверский взгляд дедовского помощника красноречиво подтверждал самые страшные мои опасения. Господи, как же хорошо, что Григорий Трофимович не гикнулся минуту назад в этой богом проклятой комнатёнке!

Глава 3

Дождавшись, когда дедовский костолом покинет помещение, я придвинул стул к притихшему старику. Намереваясь продолжить наш разговор в более спокойном ключе и хотя бы частично вернуть его расположение. Севостьянов сидел нахохлившись, но смотрел на меня уже без прежнего раздражения.

У меня мелькнула надежда, что мои стенания всё же подействовали на него и крови моей он больше не жаждет. Дед покосился на меня и насмешливо ухмыльнулся.

— Ты чего, Корнеев, ко мне жмёшься, я тебе не Эльвира! Ты давай, ступай, лейтенант, служи! — без былой экспрессии, своим обычным голосом напутствовал меня он, — И на руке себе химическим карандашом напиши, а еще лучше на лбу, что в пятницу у тебя важное дело запланировано! На той самой руке напиши, которой ты ширинку в сортире расстёгиваешь, а то ведь снова забудешь! — не удержался Григорий Трофимович от пошлой колкости, которую сам он счел тонким юмором, — О времени и месте тебе позже сообщат! А я пока подумаю, где лучше это сделать, в обкоме или в УВД.

Я, как китайский болванчик, понятливо закивал головой, соглашаясь со всем сказанным и выражая готовность выполнить любые указания осерчавшего москвича.

— Григорий Трофимович, а относительно завтрашней встречи в одиннадцать-тридцать всё в силе? — бессовестно чистыми глазами я взглянул в лицо своего гонителя, дабы подтвердить все прежние договорённости по Копылову.

— В силе! — криво, но так же без неприязни ухмыльнулся он мне в ответ, — А ты, лейтенант, и впрямь редкостный наглец! Ты почему смелый такой, вернее сказать, такой наглый? Или тебя так сильно по голове ударили? — по-птичьи склонив голову набок, цековский сатрап с любопытством смотрел на меня, — Скажи мне честно, Серёжа, тебе действительно настолько всё по хер или ты просто идиот? Я, друг мой ситный, по себе знаю, что это только дураки ничего не боятся! Так кто ты, Серёжа?

Мне понравилась такая реакция деда. Она позволяла надеяться, что наши с ним отношения почти восстановились до былого состояния. Но не понравилось другое. Его вопрос был задан всерьёз. Неужели, он и в самом деле готов предположить, что я просто напрочь отмороженный мудак? Или того хуже, что я клинический идиот? Если это так, то плохи мои дела. В глазах генерал-полковника Севостьянова я был готов слыть кем угодно, но только не дебилом. Слишком уж много издержек мне принесёт такое обо мне его мнение. Он просто-напросто прекратит общение со мной.

— Никак нет, товарищ генерал, я не идиот и, ни в коем случае, не отморозок! — с нарочитой неторопливостью поднялся я со стула и, не знаю зачем, сделал морду лица кирпичом. А потом еще засунул руки в карманы брюк, — Не стала бы наша Эльвира Юрьевна плодить детей на пару с конченым дебилом! Эльвира женщина продуманная и очень дальновидная!

О том, что впервые я затащил Клюйко в постель почти насильно, ошеломив её бандитским наскоком и практически похитив с улицы, Севостьянов знать не мог. Вряд ли Эльвира ему об этом поведала. И я в такие подробности посвящать деда не собираюсь. Так что пусть покровитель Клюйко кушает мою версию. Так сказать, относительно истинную правду, но в моей вольной интерпретации.

Отчетливо и внятно произнося свой монолог, я, не мигая, смотрел в глаза Севостьянова. Надеясь, что приведённый мною довод покажется привередливому старику убедительным.

И через мгновенье увидел в этих самых глазах веселье. После чего окончательно успокоился, поняв, что совсем уж мудаком и дебилом дед меня не считает. Что он таким образом просто резвится и мстит мне за недавно пережитый стресс.

— Попробуй мне только обидь её! — без какой либо логики и смыслового перехода, вдруг произнёс затвердевший лицом старик, — Она хоть и не пожалуется никогда, но ты уж будь уверен, я про то обязательно узнаю! И тогда уж не взыщи, Серёжа!

Нарываться на очередной и плохо контролируемый приступ генеральского гнева мне хотелось так же, как целоваться с голодным медведем. Но и завершать разговор, проглотив такого рода угрозу, было нельзя. И дело тут вовсе не в глупых пацанских понтах.

— Если вдруг случится такое, что обижу, то сам же с ней и помирюсь! — упрямо набычился я, глядя на непрошено влезающего между мной и моей бабой, деда, — Это наша с ней жизнь и наши с ней отношения! Только мои и Эльвиры! А потому я сам буду решать, как поступать со своей женщиной!

Я уже был готов к тому, что Севостьянов опять начнёт пятнеть лицом и хватать ртом воздух. Но к счастью, всё обошлось. К моему немалому удивлению, он даже бровью не повёл. Наоборот, этот мастодонт-инквизитор смотрел на меня как-то странно. Вроде бы даже с неким удивлёнием. Но вместе с тем, еще и с какой-то долей уважения, что ли. Похоже, что дед давно уже отвык от подобных отповедей нижестоящей челяди. И теперь этот бенгальский тигр-людоед в полтонны весом, с любопытством рассматривал хомячка, который возомнил себя равным ему бойцом.

— Да ну и хрен с тобой! — еще какое-то время помолчав, вздохнул он, — Черт его знает, может, ты и прав, — старик пожевал губами и выдал костяшками пальцев дробь по полировке журнального столика, — Ладно, иди уже отсюда, Корнеев, надоел ты мне, честное слово! — Григорий Трофимович старательно нахмурился, настоятельно давая понять, что он мужчина серьёзный и, что время моё вышло.

Такая финита меня вполне устроила и, вежливо попрощавшись, я удалился с глаз московского комитетчика. Только в эту минуту начав осознавать, по какому краю прошел. Я слишком хорошо знал, как функционеры такого ранга поступают с нижестоящим планктоном в отместку за урон, нанесённый их нервам. Но в этом конкретном случае старик Севостьянов почему-то сдержался. Словно он и впрямь был моим родным дедом. Черт его знает, может, и моя бабка согрешила с водолазом? И тем водолазом был ныне великовельможный Григорий Трофимович?

К Октябрьскому я подъехал минут через двадцать. И опасаясь попасть на глаза дежурного, быстро прошмыгнул мимо ОДЧ к лестнице. А войдя в кабинет, сразу же набрал внутренний номер Стаса.

— Зайди ко мне, есть разговор! — пригласил я потенциального выгодоприобретателя, — И давай быстрее, мне работать еще надо!

Пока Гриненко шел, я успел вытащить из сейфа и разложить на столе дела.

Старлей на правах друга ввалился в кабинет без стука и уселся за стол Иноземцевой.

И вопросительно уставился на меня, не желая попусту сотрясать воздух.

— Завтра нам с тобой надо будет по личному делу на пару часов из РОВД отлучиться! — начал я грузить опера, — Желательно после обеда. В одиннадцать-тридцать мне в городе по другому важному делу быть надо. Думаю, что за час я управлюсь.

— Тютюнник, сука, последнее время поджирает меня не по-детски и каждый шаг мой контролирует! — состроил кисляк на физиономии Стас, — Он даже раза три мои встречи с «шуриками» проверял. На отлучках со службы поймать хочет, тварь! Но, если очень надо, Серёга, то я рискну! — мой друган решительно мотнул головой.

— Это не мне, это тебе надо! — перебил я его, желая сэкономить время и что-то успеть до вечерней сходки у Данилина. — Нас с тобой завтра ждут в мебельном на Гагарина, будем тебе кухню выбирать и спальню.

Мой соратник по борьбе с преступностью в отдельно взятом районе выкатил глаза. Потом провёл ладонью по столу, смахивая с него крошки и пыль которых там не было.

— У меня столько денег нет! — тихо прошептал он. — И занять не у кого!

— У меня есть! — не стал я затягивать разговор, — Не очень много, но тебе на мебель хватит. Ты только не говори никому, что это я тебе их одолжил. Даже жене не говори!

— Не, я так не могу! — мелко затряс головой Станислав, — Это же какие деньжищи, чем я отдавать буду⁈ Нет, спасибо тебе, конечно, но никак не получится!

Гриненко своей отчаянной грусти не скрывал. Как и всякий опер, мыслил он быстро. Почти так же, как и ел. Перспективу завоза в новую квартиру еще более новой мебели он уже оценил. И, скорее всего, он даже представил, как это событие возвысит в глазах жены его рейтинг, как главы и добытчика. Рейтинг, который и так уже витал выше облаков, после того, как они с законной супружницей и детьми вселились в генеральскую квартиру на Садовой. Особенно, после стольких лет нищеты и прозябания в коммуналке. С перспективой получения двухкомнатного «трамвайчика». Смутной и растянутой на несколько непредсказуемых лет перспективой. И неизбежно в какой-нибудь зажопине на пролетарских окраинах города.

Но опер Гриненко, имея чисто русскую фамилию, не был бы опером, если бы не почуял в моём предложении подвоха. Через несколько ударов своего взволнованного хохляцкого сердца он уже смотрел на меня с надеждой.

— А можно в рассрочку? — робко и еще тише произнёс он, — Мы с Маринкой в эти выходные к её родителям метнёмся, у них деньги есть, я знаю! И своих я тоже напрягу! — глядя на меня, Гриненко даже дышать перестал. Так уж ему захотелось наполнить новые стены новыми кроватями, столами и прочими тумбочками!

А в моей голове тем временем друг о друга бились совсем другие мысли. Разнознаковые и до невозможности противоречивые. Трофейных денег у меня было, как у дурака махорки. Как-то так получилось, но в нашем городе я, без осознанного на то умысла, превратился в Рокфеллера Поволжья. В подпольного Корейко из внутренних органов социализма. И тратить мне эти фантики было некуда и не на что. Если уж на то пошло, то я о них и не вспоминал. Честнее сказать, вспоминал, но крайне редко. И больше с беспокойством, нежели с алчной радостью. Оскомину я сбил еще в прошлой жизни, когда после МВД потрудился в одной известной на всю страну госкорпорации. В которой моё директорское жалованье в одном из её отдельных производств было неприлично большим. Настолько, что оно намного превышало фонд заработной платы следственного отделения Октябрьского РОВД. Но уже не в дереве, а в настоящих деньгах. В рублях американского образца, то есть.

Не пересказать, как мне хотелось оплатить Стасу все эти куски ДСП. Даже, если они привезены из заграницы, то они всё равно не то, что стояло у меня дома в прошлом бытии. Но для этого затхлого времени, любой румынский «Мираж» из отлакированной деревоплиты с бронзовой фурнитурой, еще долго будет считаться мебелью премиум-класса.

Но, как взрослый и битый жизнью мент, я хорошо понимал, какие мысли начнут роиться в голове моего друга, когда первоначальный морок спадёт с его разума. А ведь он каждый день будет видеть эти дрова. Видеть и неизбежно задумываться, откуда у лейтенанта Корнеева такие деньжищи? И сколько на самом деле у него этих деньжищ, если он так легко с ними расстаётся⁈ Но, главное, откуда они?!!

— С деньгами я вроде бы разобрался и завтра мне их дадут! В долг дадут! — уточнил я, решительно ступая я на тонкий лёд недопонимания со стороны друга. А, быть может, и того хуже, — На длительный срок обещали деньги! — добавил я, — Если сейчас не выкупить, то потом такого случая уже не представится. Не маленький, сам понимаешь! Хотя, ты решай своим разумом. Но я бы на твоём месте долго не раздумывал! — уже почти сожалея о содеянном, подпалил я все мосты для отступления.

— А сколько денег надо? — снова шепотом задал главный вопрос, еще совсем недавно казавшийся бесстрашным, опер, — Я просто боюсь, что не потяну.

— А ты не боись! — продемонстрировал я другу уверенную улыбку мильёнщика, реально опасаясь, что заробевший Гриненко сдаст назад, — Что-нибудь придумаем! В рамках действующего законодательства, разумеется!

Эту последнюю фразу я уже добавил в качестве контрольного выстрела. Успокоив друга, если не наповал, то настолько, чтобы он сегодня уснул без валерьянки.

— Тогда ладно! — мигом расплылся в счастливой улыбке чрезмерно совестливый хохол, — Тебе я верю! Ты, Серёга, обязательно что-нибудь придумаешь! В этом я нисколько не сомневаюсь!

Спихнув на меня бремя финансовых обязательств, старший лейтенант Гриненко окончательно ожил и даже пустился в рассуждения о будущем интерьере своих хором.

Мне, чья не менее новая мебель по большей части всё еще была не распакованной, эти бредни друга были неприятны. И я вежливо, но твёрдо выпроводил его из кабинета.

Я еще успел подумать, что лет через двадцать этот же самый Стас даже и не подумал бы озаботиться тем, что кусок, который попал ему в рот, достался ему не по чину. Да и я бы тоже не переживал, что он меня не поймёт и даже осудит за этот аттракцион небывалой щедрости.

Потом мои плечи придавила процессуальная каторга почти просроченных уголовных дел. Над ними, так и не разгибая спины, я просидел до того момента, когда в дверях появилась Лидия Андреевна Зуева. Я испытал приступ небывалого счастья от того, что оторвался от бумаг. И губы мои растянулись на всю ширину физиономии.

Видимо, на моём лице Лида увидела такую неземную радость, что тут же расплылась в ответной улыбке.

— Я ведь тоже очень соскучилась, Серёжа! — подскочив ко мне, она ласково погладила меня тёплой ладонью по голове, а потом и по щеке, — Ты даже не представляешь, как!

— Пошли на командирский ковёр, любимая! — вернул я начальницу с небес на грешную землю, — Ты же к Данилину меня конвоировать пришла? — принялся я запихивать дела в сейф. — Я тоже скучал по тебе!

По пути к руководящему кабинету Лида дважды предпринимала попытки взять меня под руку. Но каждый раз мне удавалось, делая вид, что не понимаю её устремлений, ей воспрепятствовать. И к данилинской приёмной мы подошли сослуживцами, а не счастливой семейной парой.

— О! Наш герой наконец-то появился! — от столпившихся коллег у двери группы учета раздался голос моего заклятого друга, — Что, Корнеев, пока с голой грудью ходишь, не дали еще тебе ордена?

Сочный баритон бывшего первого зама был переполнен злорадством. И едва уловимый кавказский акцент добавлял в это злорадство колорита. Отыскав глазами Талгата Расуловича среди сослуживцев, я ему душевно улыбнулся.

— Зря вы, товарищ майор, так своё сердце рвёте! — добродушно посочувствовал я Ахмедханову, — Поверьте мне, зависть, это не самое достойное чувство для офицера советской милиции! А уж, если так припёрло, то завидовать лучше молча!

Не дойдя до бывшего первого зама трёх шагов я увидел, как злобно почернели карие глаза джигита. И решил не останавливаться на достигнутом. Не ради мести, а для того, чтобы всем и прежде всего самому Ахмедханову дать понять, что безнаказанно тиранить себя я не позволю.

— Это еще Владимир Ильич Ленин сказал. Вы ведь, Талгат Расулович, труды Ильича лучше всех знаете! И наверняка помните его посыл товарищу Бухарину, когда тот попытался Элизабет Стеффен перед соратниками по партии опорочить. И вы ведь помните, товарищ майор, как плохо потом кончил Бухарин?

Те сослуживцы, до которых дошло, что я незамысловато издеваюсь над недругом-насмешником, заулыбались первыми. А все остальные, глядя на более догадливых коллег, секундами позже. Через совсем непродолжительное время не веселились только трое. Я, Ахмедханов и Зуева. Лида традиционно опасалась за меня и потому зорко следила за неудачливым прыгуном. Очевидно, опасаясь новой ахмедхановской попытки кинуться на меня соколом.

— Ничего-ничего, лейтенант, мы еще посмотрим! — с уже ярко выраженным акцентом пообещал мне сбитый данилинской стеной кавказский планерист, — Хорошо тот смеётся, кто это делает последним! — вполне к месту продемонстрировал он присутствующим знание поговорок титульной нации. — Смотри, как бы скоро плакать тебе не пришлось, лейтенант Корнеев!

Знать сумел я задеть какой-то больной нерв джигита, если его разобрало до того, что он опустился до угроз. А ведь взрослый мужик и не дурак! Причем, далеко не дурак! Но дело начато и на самотёк его пускать не следует.

— Талгат Расулович, теперь вы смело можете обращаться ко мне «старший лейтенант Корнеев»! — елейным голосом и с подчеркнутым добродушием, сообщил я новость Ахмедханову, — Мне сказали, что министр внутренних дел Советского Союза сегодня подписал приказ о присвоении мне досрочного звания! Так что год, другой и мы с вами погонами сравняемся! А в должности, как я полагаю, я вас еще раньше обойду!

В коридоре стало тихо. А когда из двери данилинской приёмной выглянула Тонечка и в своей обычной манере бесцеремонно всех призвала на ковёр к шефу, внимания на неё не обратил никто.

А я в это же самое время, с вдруг нахлынувшей тоской думал о том, что же будет, если в силу каких-то обстоятельств, с третьей звездой случится облом. Н-да…

Глава 4

Оперативка время от времени прерывалась громкими окриками Алексея Константиновича. Оно и понятно, ибо его кабинет сегодня напоминал растревоженный пчелиный улей. Народ, не переставая буравить меня глазами, перешептывался и даже переговаривался. Начальник следственного отделения и раньше подобных вольностей не поощрял. И сейчас он тоже терпеть недисциплинированности своих подчинённых не желал.

— Шишко, Дубовицкий! — выбрав двоих из роя гудящих, грохнул он кулаком по столу, — Вы, мать вашу, где находитесь⁈ Совсем страх потеряли? А ну встать!

Толстозадая Шишко заёрзала гузном по стулу, потом тяжело дыша и краснея, начала подниматься. А поджарый Олег выполнил распоряжение Данилина легко и непринуждённо. Он вскочил и теперь всем своим видом показывал товарищу майору, как сильно он его уважает и, как еще сильнее его боится. Молодец парень, службу понял!

— Вы чем так взволновались? — продолжал шипеть на рядом стоящих подчинённых Данилин, — Что за шило у вас в жопе, что сидеть спокойно не можете? Отвечать, когда вас начальник отделения спрашивает! — уже в полной тишине произнёс осерчавший майор.

— Корнеев нагло похваляется, что ему орден подписали! — плаксиво начала ябедничать Шишко, враждебно косясь в мою сторону, — И, что министр звание ему внеочередное присвоил! Он так и говорит, что министр сегодня ему присвоил! Ведь он же врёт, Алексей Константинович? — с обеспокоенной надеждой выпалила вопрос-пожелание старая, но заслуженная следственная сука. — Ну ведь врёт же⁇

Майор Данилин перевёл свой тяжелый взгляд на меня.

— Ты чего мне тут своими бреднями коллектив разлагаешь, Корнеев⁈ — с нехорошим дребезжанием голосовых связок начал он меня стыдить, — Не бывает такого, чтобы в такие сроки! Я же только на днях твою первичку подписал! А там еще область! И кто ты есть, чтобы министр тебе досрочную звезду вдруг так вот запросто взял и накинул⁈ Ты кто такой?!!

Коллеги снова зашептались. Хоть и очень тихо, но всё равно для ушей ощутимо.

— Да чего вы её слушаете, Алексей Константинович! — навесил я на физиономию маску обиженного недоумения, — Шишко опять всё перепутала! Она постоянно что-нибудь выдумывает!

Заслуженная старшая следачка выкатила на меня возмущенные глаза и затрясла брылями. А процессуально независимые лица ожили еще больше. Но засуетились они все по-разному. Кто-то облегченно вздохнул и заулыбался, а кто-то ощерился, не пряча ехидного торжества. Но были и те, кто смотрел на меня с сочувствием.

— Вот же гадёныш! — по лицу Талгата Расуловича блуждала почти счастливая улыбка, — А ведь я ему почти поверил! Надо же какой фуфлыжник к нашему подразделению присосался! Как ядовитая пиявка! Он же над всеми нами издевался пять минут назад! В изощрённой форме и с особым цинизмом!

Данилин позабыв о всех служебных невзгодах и надобностях, заинтересованно слушал своего бывшего заместителя и поощрял его уточняющими вопросами. А Талгат Расулович упоённо вещал, выстраивая логическую цепочку и развенчивая моё бахвальство. Теперь, когда начальник отделения с Ахмедханова переводил глаза на меня, я успевал в них увидеть растущую недоброжелательность. Но поскольку Алексей Константинович пока еще не определился, как со мной обойтись, я спокойно давил седалищем свой стул. И молчал, с интересом разглядывая своих сослуживцев. Среди которых не было никого, кто остался бы равнодушным к происходящему. Понимая, что наступил момент истины, я старался не пропустить ни одной проявленной эмоции и правильно понять, чем она продиктована.

Сочувствующих было почти треть. Кто-то даже, включая стоявшего Олега, смотрел на меня с весёлым одобрением. А Алдарова даже не скрывала своего разнузданного веселья и почему-то никого, в том числе, и Данилина не опасалась.

Лидия Андреевна по своему обыкновению мне просто сочувствовала, а сострадала. Это сострадание к непутёвому подчинённому легко читалось на её лице без микроскопа и очков.

Но главными солирующими бенефициарами, безусловно были Шишко и Ахмедханов. Они окончательно отвязались и были готовы к любым издержкам. Вплоть до внеочередных суточных дежурств. И в этой связи наперебой грузили Данилина подробностями и обстоятельствами, характеризующими мою подлую, и насквозь лживую личность. С живым энтузиазмом выводя меня на чистую воду, слов они не выбирали.

— Ты чего молчишь, Корнеев? — видимо посчитав, что получил от Ахмедханова и Шишко достаточно информации, наш следственный предводитель обратился ко мне.

Я неопределённо пожал плечами, показывая, что комментировать инсинуации городских сумасшедших желанием не пылаю и с достоинством поднялся.

— А что тут скажешь, товарищ майор? — еще раз шевельнул я плечами и сочувственно, как тяжело больным людям, поочерёдно улыбнулся Ахмедханову и его толстожопой соратнице. — Мадам Шишко и ваш бывший зам опять всё перепутали! — с удовлетворением заметил я, какие возмущенные лица начали корчить мои недруги.

— Да что же это такое, товарищи! — непредвиденным никем басом взревела массивная Шишко, — Все же слышали, как этот бессовестный подонок хвалился! Чего вы молчите⁈ — она, одного за другим начала призывать коллег к моему коллективному разоблачению и линчеванию. — Он же это специально! Он же с умыслом мне нервную систему подрывает!

Но народ традиционно сидел в окопе и красил губы. Разумно предпочитая быть халявным зрителем, а не бойцовым клоуном. Тем более, что умных людей здесь хватало и меня они худо-бедно, но уже знали. И потому по призыву вздорной бабы на бруствер не вылезли.

— Алексей Константинович! — уважительно обратился я к шефу, — Товарищи немного лукавят! Я не говорил, что именно сегодня меня осыпали орденами и званиями! Я это всего лишь предположил! — с мягким укором посмотрел я на сверкающего глазами джигита и на его громко дышащую бочкообразным животом напарницу, — Но в пятницу, я уверен, родина меня непременно отметит! С меня поляна, товарищи, приглашаю всех! А вас, — тут я поочерёдно слегка поклонился своим разоблачителям, — Вас, дорогие мои, я особенно буду рад видеть!

— Да что же это такое⁈ — по-куриному начала вращать головой Шишко, ища понимания у сослуживцев, — Он же нас ни в грош не ставит, товарищи! Он же над нами уже в открытую издевается! Чего вы молчите⁈

Талгат Расулович, при всём своём южном темпераменте, был мужчиной более умным и ситуацию просчитывать умел. Поэтому он сбавил обороты и без любви во взгляде, молча наблюдал за мной. Подхватывать и развивать призыв, пошедшей вразнос Шишко, он не стал.

— А ну прекратить! — прогремело со стороны забытого всеми Данилина, — Капитан Шишко, покиньте кабинет! Я отстраняю вас от совещания, вы можете быть свободны!

Обескураженная, но не погасшая бабища, удивлённо таращила налившиеся кровью зенки на майора и беззвучно шевелила тонкими губами на своей, ставшей еще более широкой, физиономии. Но через несколько секунд её процессуальное лицо приняло почти нормальные очертания.

— Я же еще по своим материалам не докладывала! — с обиженным видом попыталась она продавить своё присутствие на оперативке, не соблазнившись возможностью его покинуть, — Алексей Константинович, разрешите остаться?

— Вон отсюда, я сказал! — эти слова, взбешенный бунтом вздорной толстухи, майор выплюнул как сгусток яда, — Вон пошла!

Злостное неповиновение законному требованию начальника со стороны Шишко оказалось последней каплей. Переполнившей его желчный пузырь. И я порадовался, что сия миссия досталась не мне. А за злобную дуру, которая меня, непонятно за что невзлюбила, я не расстроился. По грехам ей и муки!

Я ожидал, что охеревшая тётка заистерит и разрыдается, но ошибся. Слишком плохо я знал Шишко. С неторопливой ненавистью, словно запоминая на всю жизнь, она оглядела меня и, задрав подбородок, по-слоновьи затопала на выход. Но хлопать дверью, эта неоднозначная женщина, к моему глубочайшему разочарованию, не стала. Значит, не такая уж она и дура, как мне показалось поначалу. Стало быть, ухо с ней надо держать вострее.

— Все свободны до завтра! — вслед за с позором изгнанной ветераншей, поникший Данилин распустил и остальных следаков. К величайшей их радости. Поскольку раздача слонов и пряников отодвинулась до утра.

— А ты куда собрался? — хмуро поинтересовался он, когда я бодро поднялся со стула, — Тебя это не касается!

Пришлось опуститься обратно. Данилин принял правильное решение. Ему надоело собирать информационные объедки. Сейчас он будет пытаться снять сливки с первоисточника. А тем временем мои коллеги, не желая рисковать, в экстренном режиме сдриснули из кабинета. Даже понимая, что вероятность того, что начальство передумает, была близка к нулю.

— Антонина! — шумнул он в сторону двери, — Зайди!

В проёме появилась Тонечка. Выглядела она непривычно скромной и немного пришибленной. Причиной тому, наверное, была никудышная звукоизоляция. И весь концерт, который состоялся в этих стенах, мимо ушей Антонины и её начальницы не прошел.

— Чаю принеси! — всё еще находясь в дурном расположении, хмуро распорядился начальник, — И ему тоже! — неохотно добавил он, никак не назвав меня и даже не кивнув в мою сторону.

Когда барышня затворила за собой дверь, майор встал и подошел к книжному шкафу. Не глядя на меня, отворил застеклённую створку и достал из-за тома комментариев к УПК бутылку водки. А потом и стакан. Всё так же воспринимая меня, как пустое место, набулькал треть и залпом употребил. Эту картину я уже однажды наблюдал и поэтому не удивился. Но выпить захотел. Мои нервы тоже стальными не были, а событий в последнее время случилось немало. И далеко не все из них были радужными.

— Я бы тоже лучше водочки выпил, чем чая, — нейтрально промолвил я, благоразумно не окрашивая эту фразу какими-либо интонациями.

— Обойдёшься! — так же равнодушно ответил негостеприимный начальник, — Не положено тебе! По сроку службы…

Я умолк и пока в кабинете не появилась Антонина, терпеливо изучал носы своих ботинок.

— Давай, ближе садись! — Данилин указал на стол, за которым недавно сидели Зуева и Алдарова, — И рассказывай!

Я послушно переместился ближе к принесённому подносу и взял в руки стакан с тёмным «купцом». Пока неспешно грузил в него две дольки лимона и три ложки сахара, соображал, что буду говорить.

Майор, щурясь, как чеширский кот, шумно сёрбал неслащеным кипятком. И внимательно смотрел на меня усталыми глазами загнанной лошади.

— Я так понимаю, что в пятницу всё так и состоится? Как ты здесь изобразил? — не выдержал он первым, — Ты пока еще мой подчинённый, Корнеев! И я хочу знать, Корнеев, что происходит? А еще больше я хочу понимать, какого хера всё это происходит! Я же знаю, что ты не настолько блатной, чтобы тебе столько, ни за здорово живёшь, взяли и отвалили! Ты же не племянник Брежнева, а, Корнеев? Или товарища Подгорного? С такими связями ты бы у нас в районе не прозябал. Ты бы даже в нашей области давно уже не жил! Колись, лейтенант, что вокруг тебя происходит? А я в свою очередь тебе обещаю, что всё, что ты здесь скажешь, отсюда не выйдет!

Я с сомнением посмотрел на перегородку с комнатой группы учета и на дверь, которую любопытная мерзавка Антонина притворила не так, чтобы совсем плотно.

После чего начал излагать лайтовую версию событий уже свершившихся и тех, которые грядут.

Не вдаваясь в ненужные подробности и обходя гнилые углы.

— Ты же уйдёшь в область? — стараясь выглядеть максимально равнодушным, подошел к главному своему вопросу Алексей Константинович, — После такого трамплина глупо же оставаться в районе!

Он принимал титанические усилия, чтобы не смотреть на меня и отодвинув стакан с недопитым чаем, потянулся за сигаретами. А я с не меньшим упорством делал вид, что обдумываю его слова.

— Ну чего ты молчишь, Корнеев? — взяв со стола пачку сигарет, он в раздражении бросил её назад, — Зачем тебе это отделение, тебе расти надо! Хочешь, я помогу тебе в город перебраться? Год, ну от силы два и ты там старшим следаком будешь! Никто тебя, да еще с орденом тормозить не будет! Уж ты поверь моему опыту!

— Я подумаю, товарищ майор! — покладисто отыграл я смирение и разумную готовность расти в чинах. — Просто поймите меня правильно, у меня сейчас другим голова занята. И сроки по делам подпирают! Но я обязательно подумаю!

Пристально оглядев меня, но судя по выражению глаз, не узрев желаемого, начальник следствия встал и снова двинулся к стеклянному шкафу.

— Иди, лейтенант! Иди и хорошо думай! — не поворачиваясь и, как мне показалось, без надежды на положительный исход, отпустил меня Данилин.

Я попрощался, глядя в спину занятого делом начальника и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

И тут же упёрся в другие две пары глаз, источающих жгучее любопытство. Прошмыгнуть мимо них без потерь мне не представлялось возможным. А в следующую секунду дорогу мне преградила настырная Тонечка.

— Это правда? — таким тоном, будто я, воспользовавшись её бессознательным состоянием, поживился её тугой плотью. Всеми, и даже самыми извращенными способами. А снятое с неё нижнее бельё, снёс на толкучку и продал.

— О чем ты, любимая? — краем глаза поглядывая на навострившую уши капитальную женщину, я удивлённо поднял брови. — Если ты про мой переезд в Москву, то окончательно вопрос еще не решен. Да и чего мне там одному делать, в этой Москве, ты ведь всё равно со мной туда не поедешь!

Показывая, до какой невозможности я удручен этим печальным обстоятельством, я в горьком отчаянье махнул рукой. И подмигнув античной женщине, обогнул ожидаемо впавшую в ступор девицу. Её запоздалое восклицание я расслышал уже, когда сделал не менее десятка шагов по коридору. И прибавил шагу, так как совсем не исключал того, что вышедшая из анабиоза Антонина, может броситься вдогонку. Дабы своевременно устранить все мои глупые сомнения. Насчет её готовности к любым жертвам ради нашего совместного с ней счастья. В том числе и к переезду в столицу нашей родины.

Свернув из главного коридора в свой отросток, я увидел томящуюся у своей двери Лидию Андреевну. И растянул губы в самой жизнерадостной улыбке, на какую только был способен. Потому что с Лидой, так же просто, как с Тонечкой не получится. Моя начальница и годами постарше, и в разы умнее.

— Давай, у тебя чаю попьём? — аккуратно, но настойчиво оттеснил я Зуеву к её двери.

Опасение, что Антонина запросто может ко мне заявиться, меня не покидало.

Перечить Лида мне не посмела. И через минуту я уже ковырялся вилкой в маннике, дожидаясь, когда поспеет кипяток.

— Зачем ты Талгата до истерики довёл? — возившаяся с чайной утварью и припасами начальница, начала свои нравоучения, — Ты, что, не понимаешь, что добром это не кончится? И дуру эту зачем озлобил против себя? В ней яда на тысячу гадюк хватит!

Мне стало жалко Лиду. Переживала она за меня искренне и сердце своё заради меня тоже рвала всерьёз.

— Для того и обострил, чтобы обезопаситься! — подойдя к заботливой женщине, я ласково обнял её. — Воспаление нельзя пускать на самотёк, душа моя, гной из нарыва надо выпускать своевременно! Я их не столько злоблю, сколько провожу с ними профилактическое мероприятие. Позже ты сама всё поймёшь!

Мои слова Лида встретила с очень осторожным оптимизмом. Но немного она всё же успокоилась. А я нет-нет, да и продолжал прислушиваться к коридорной тишине, ожидая кобылячьего цокота настырных каблучков.

В благодарность за чай с манником и за всё остальное, я подвёз Зуеву до дома. И клятвенно пообещав ей, что в следующий раз обязательно зайду, отклонил её приглашение на ужин. Девушки, это, конечно, хорошо, но самолёты в разгар войны важнее.

От дома Лиды я выдвинулся к Сергею Степановичу Копылову. Извещать его по телефону о нашем завтрашнем походе к руководителю московской бригады, было бы большой глупостью.

Дверь мне открыла Наталья. Судя по розовому лицу без косметики и по голым коленкам, выглядывающим из-под махрового халата, она уже успела принять душ после работы.

— Папенька дома? — поинтересовался я, честно стараясь не пялиться в прореху декольте с полуприкрытыми арбузными сиськами.

— И маменька тоже! — поймав мой взгляд и даже не подумав запахнуться тщательней, насмешливо ответила подруга, — А что, ты руки моей просить пришел?

Глава 5

— Не руки. Ноги твоей буду просить! — разуваясь и засовывая нижние конечности в хозяйские тапки, поправил я девушку, — Ноги у тебя гораздо привлекательнее твоих рук. И выглядят они у тебя намного выигрышнее. Потому что они не в цыпках и растут из более интересного места…

Осторожно обойдя переставшую улыбаться и умолкнувшую Наталью, я зашагал по коридору на голоса, доносящиеся со стороны кухни. Игривым настроение у меня сейчас не было и шутить мне, по причине накопившейся усталости с барышней не хотелось. Даже с такой сисястой и желанной. Потому что за день я сегодня уже вдоволь нашутился, а впереди меня еще ждал серьёзный разговор с её родителем.

Не по-советски просторная кухня встретила меня запахами вкусной еды и настороженными взглядами натальиных папы и мамы. Интересно, какими словами в этом семействе меня поминают в последнее время? Уверенности, что только добрыми, у меня не было. Если Эльвира всё еще вхожа в это семейство, то запросто могут не только обругать, но и побить.

Раскланявшись с потенциальной роднёй, я по указанию вероятной тёщи отправился в ванную мыть руки. Отказываться от предложенного ужина я не собирался. Травить меня здесь по-любому поостерегутся. По пути в гигиеническое помещение я успел отметить, что дщерь партийного босса осталась на месте и к предкам вслед за мной не пошла. Очевидно, обидевшись на мою шутку про плебейские цыпки, она сейчас пристально рассматривает свои руки. Или места, которые я счел у неё наиболее интересными.

Терпеливо дождавшись, когда его супружница поставит передо мной тарелку с едой, Копылов старший, не произнеся ни слова, указал ей глазами на выход. И та без ропота и промедления покинула кухню, добросовестно закрыв за собой дверь. Из чего я с завистью сделал вывод, что дисциплина в семье партийца была на недосягаемой высоте. Мне мою племянницу так отдрессировать не получится никогда, в этом я давно уже не заблуждался.

— Ну, чего у тебя опять стряслось? — было видно, что Сергей Степанович ничего хорошего от моего визита не ждёт. Особливо, с учетом того, что о своём неурочном приходе я его не известил, как это принято у приличных людей его круга. Во всяком случае, смотрел он на меня с лёгким напрягом.

— Мне удалось выполнить вашу просьбу. Завтра в одиннадцать тридцать нас с вами ждёт руководитель московской бригады. Было трудно, но у меня это получилось!

Я осознанно не стал размазывать кашу по тарелке и заходить издалека, набивая себе цену. Не тот случай. И человек не тот. Но и дисконтировать свою услугу я тоже смысла не видел. Пусть товарищ Копылов знает, сколько мешков крови я пролил для того, чтобы выстроить ему связь с богом. А в том, что Севостьянов для всех функционеров этой области является богом, сейчас может сомневаться только генетический идиот в шестом поколении. Либо пролетарий обыкновенный одноклеточный. К общественно-политической жизни области отношения не имеющий ни малейшего.

— Ты серьёзно? — голос принимающей и питающей меня стороны вдруг просел, — Ты про того самого? Про товарища Севостьянова? — подавшись вперёд и перейдя на трагический шепот, недоверчиво устремил он на меня неверящий взгляд.

— Про того самого! — не забывая подъедать из поданной мне тарелки что-то мясное и запеченное с овощами, заверил я Копылова, — Полномочного представителя ЦК и действующего генерал-полковника Комитета! Про Севостьянова Григория Трофимовича.

Поскольку никаких запретов и приказов на сохранение своего инкогнито дед Григорий мне не озвучивал, скрывать его регалий я не стал. Тем более, что его фамилию Копылов и без меня уже знал. Хотя я сильно сомневаюсь, что она была на слуху у широких партийных масс. Допущенных к такой информации, я уверен, было не больше чем пальцев у среднестатистического мужчины. С учетом двадцать первого.

После моих слов Сергей Степанович на месте усидеть не смог. Он вскочил с табурета и начал нервно маршировать по кухне. От окна до угловой мойки, расположенной у стены напротив, потом обратно и снова до мойки. Наблюдать за партийным тигром, взволнованно мечущимся по клетке, мне было неинтересно и я сосредоточился на еде. С надеждой уповая на то, что своего кулинарного мастерства моя будущая тёща от Натальи не скрывает.

— Если это возможно, я тебя прошу, расскажи, как строился разговор? — возбуждённый партиец нетерпеливо навис надо мной, — Сергей, ты же понимаешь, надеюсь, что я не из бабьего любопытства этим интересуюсь⁈ Это очень важно! Для понимания текущих процессов!

Товарища Копылова мне приходилось наблюдать в самых разных ситуациях. В том числе и в крайне неблагоприятных для него. Но настолько заискивающим я его видел впервые. Только ради этого уже стоило суетиться и лезть в глаза деду Григорию. Поскольку было отчетливо видно, насколько значимой Копылов считает оказанную ему услугу. Мной оказанную.

— Не выстраивал я никакого хитрого разговора. Просто сказал ему, что вы порядочный человек! — отхлебнул я из большой керамической чашки что-то клюквенно-кислое, — Еще напуржил, что вы мой будущий тесть и, что имею свой личный интерес в вашем карьерном благополучии!

Допивая красное питьё, я задрал голову, вытряхивая ягоды в рот. Во время этого увлекательного занятия невольно встретившись с глазами Копылова. Ничего, кроме напряженного недоверия я в его взгляде не увидел. И кроме нервной испарины на его лбу. Сначала я удивился такой реакции, но почти сразу же понял её причины. Сергей Степанович мне попросту не поверил. Слишком уж непритязательную схему достижения его партийного счастья я ему сейчас представил. Не привык он к таким коротким и примитивным ходам в решении судьбоносных вопросов. Судьбоносных, в самом прямом смысле этого слова. Потому что секунду назад я ему сообщил о выстроенной для него личной связи с космосом. Да и кто я такой, чтобы такими простецкими аргументами мотивировать и убеждать руководящих небожителей из Центрального Комитета⁈

— Не нужно на меня так смотреть! — неодобрительно покачал я головой, — Говорю вам так, как оно было на самом деле! И, как мне показалось, Григорий Трофимович меня услышал и понял! — я сожалением поставил пустую посудину на стол.

— Основания так думать? — сразу же, как щелчок кнута, последовал резкий вопрос, — Почему ты решил, что он тебя понял? — как клещ вцепился Копылов, продолжая нависать надо мной, — Ты же не из пустоты взял это ощущение? Да говори ты уже, не тяни!

Я почти физически чувствовал, что у наташкиного отца проклёвывается росток надежды на то, что всё, что сейчас происходит на его кухне, это не сон. И, что сидящий перед ним сытый и нахальный юноша его не разводит на фу-фу. Как дефективного подростка из интерната для умственно отсталых. Что полоса тревог и опасений закончилась и наступила та, которая прозывается взлётной.

— Основания, это уточняющие вопросы товарища Севостьянова. И высказанная им надежда, что вы, Сергей Степанович, не являетесь полным мудаком! Вы уж извините, но это не моя формулировка и вы сами просили подробностей! — с доброжелательным спокойствием глядя в напряженное лицо Копылова, сочувственно пояснил я.

— Какие уточняющие вопросы? — даже бровью не повёл на «мудака» завотделом ГК КПСС, — Не тяни, Сергей, говори!

— Вопросы самые несложные. Про ваши неприязненные отношения с Матыциным прежде всего! — снова не стал я интриговать и играть в недосказанности, — Не верит он в них! В эти ваши неприязненные отношения. Говорит, что у вас с Матыцыным слишком разные весовые категории. Не верит, что вы, Сергей Степанович, могли себе позволить с ним враждовать! Так что вы обязательно подумайте, как будете доказывать обратное, когда вас спросят! А он вас обязательно спросит, в этом я уверен!

Копылов обошел стол, за которым я продолжал сидеть и расположился напротив меня. Мне показалось, что недоверие его понемногу начало разбавляться здравым смыслом.

— Я, собственно, затем к вам и пришел! — терпеливо продолжил я ставить на место мозги натальиного папеньки, — Вы подумайте, как следует и подготовьтесь, чтобы мои титанические усилия прахом не пошли! Сами знаете, дважды такого фарта в жизни не случается! Даже у таких ответственных работников горкома, как вы.

Щеки будущего родственника потихоньку начали приобретать здоровый цвет живого и вполне вменяемого человека. И на губах появилась слабая улыбка.

— Говорят, тебя наградить хотят, это правда? — перевёл он разговор на мою персону, — Я на работе слышал, а тут еще и Наталья… Или это шутка такая?

Пришлось так же признаваться и в своём скором награждении. Как мне показалось, прошаренный и мудрый аппаратчик сумел связать между собой эти разрозненные факты. И лицо его приняло более уверенный вид.

— Знаешь, Сергей, если завтра ты меня подведёшь к этому своему Севостьянову, я тебе буду сильно обязан! — торжественно поднял он подбородок, будто бы что-то обещая высокому президиуму на партсобрании, — Ты только организуй и сведи, а уж я такого шанса не упущу! Я эту блядскую шайку так солью, что хрен они у меня уже вывернутся! До последней капли солью! Вот где у меня этот город будет! — восставший, аки птица Феникс из пепла, потряс перед моим носом своим внушительным кулаком Сергей Степанович. — Да что там город, я область раком поставлю!

Не разделяя внезапно проснувшейся эйфории у старшего партийного товарища, я начал подниматься со своего места. Хотелось уже побыстрее вернуться домой и залезть в горячую ванну. А потом рухнуть на диван и проспать до самого утра. Не вставая даже в сортир. Завтрашний день меня чем-то из ряда вон выходящим не пугал, но и беззаботным он мне так же не виделся. Стас с его мебелью и сводничество Копылова с Севостьяновым меня не сильно напрягали. А вот нудная работа с приведением в соответствие числящихся на мне дел, настроение убивало напрочь. Пожалуй, пришло время задуматься над сменой специализации. При всём уважении к следствию, всё же надо признать, что это не моё. Не бухгалтер я ни разу! Даже креативный и порой, творческий подход к процессуальной работе не спасает от тоски. Надо возвращаться в оперскую колею, именно там моё место. А, если делать это, то сейчас самое для того время. Высплюсь и на свежую голову подумаю, куда и как сместиться. В конце концов, Захарченко меня звал и с его операми мне неплохо удаётся ладить.

— Если на то пошло, я тебе уже сейчас кое-что расскажу! — претендент на место тестя волновался уже в плюсовой зоне, — Там вряд ли что-то удастся доказать, но ты парень головастый, может, что-то у тебя и получится! — Сергей Степанович снова подорвался с места и подойдя к двери, распахнул её, — Куда там все подевались? Нам кто-нибудь чаю нальёт⁈ — не сдерживая взыгравших эмоций, молодецки шумнул он в коридор.

Судя по тому, что уже через четверть минуты в кухню влетела Наталья, служба в этой семье была поставлена самым надлежащим образом.

— Две бабы в доме, а на столе пусто! Совсем распустились⁈ — беззлобно, даже добродушно и звонко хлопнул он свою дочь по тугой заднице, обтянутой уже более нарядным халатом, — Ну-ка быстро собери нам с зятем закусить! Давай-давай, шевелись!

В глубине коридора я разглядел стоявшую там маменьку, с любопытством, но на всякий случай, со стороны отслеживающую кухонные события.

Сам хозяин дома, дождавшись, когда Наталья надёргает из холодильника деликатесных харчей, вытащил из него бутылку «Посольской».

— Успеешь еще, отоспишься! — пресёк Копылов мою попытку свалить домой, — Мы с тобой немного! Много нам нельзя, уж больно день завтра знаменательный! Мы с тобой символически!

Ничего не понимающая дочурка, сноровисто нарезая колбасу и сыр, стреляла любопытными глазами, пытаясь уразуметь причину столь резкой смены отцовского настроения. Видать нерадостными были семейные вечера Копыловых в последние дни.

— Ты тут не зыркай и уши не грей! Ишь, нахваталась в своей прокуратуре! — весело прикрикнул на неё домашний деспот, — Давай, иди к матери, «Кабачок» свой смотрите, а мы тут дальше сами разберёмся! — почти силком выпроводил он любимую наследницу из кухни, видимо поняв, что иначе она еще долго не уйдёт.

— Слушай сюда, следователь! — после первой закинув в рот овальный пятак копченой колбасы, начал партиец, — Дело давнее, но до крайности паскудное! — поморщился он и явно не от водочного послевкусия, — Года три назад, с промежутком в месяц или два, были убиты два пацанёнка. Оба местные и возраст примерно одинаковый. Лет по восемь-десять, не помню уже. И оба они были убиты после изнасилования! Правда, в разных районах. Я тогда в райкоме милицию и прокуратуру с судами курировал. Поэтому на всех заслушиваниях по этому делу присутствовал и был в курсе деталей.

Смирившись с тем, что снова сяду за руль нетрезвым, перечить Копылову я не стал и послушно поднял второй стопарь.

— Так вот, ваши менты и прокуратура в первую очередь начала отрабатывать всех пидарасов и лиц, стоящих на учете за совершение аналогичных преступлений.

Продолжал свой рассказ Сергей Степанович, а я с грустью размышлял насчет уходящего впустую времени. Слушать повествования о содомитах и педофилах, да еще в ущерб своему законному отдыху, мне не хотелось. Таких историй, с еще более леденящими кровь подробностями, я и сам мог рассказать не один и даже не три десятка.

— Всё правильно, так и должно быть! — не удержался я, не понимая, зачем завотделом адморганов мне всё это излагает.

— Ты старших не перебивай, ты старших слушай! — одёрнул меня этот самый старший и, позабыв со мной чокнуться стопкой, опрокинул в себя водку. А я свою, невыпитую, поставил на стол.

— Дело в том, что первого пацана нашли в лесу за автовокзалом, — продолжил повествование Копылов, — Он с двумя бабками был. Они все втроём к одной из них в деревню должны были отправиться. И так получилось, что эти две родные бабки его не уберегли. Он в туалет поссать пошел, а они на лавке языки чесали. Туалет на автовокзале тогда почти в лесу стоял, за деревьями. За ним его и обнаружили.

— Сергей Степанович, зачем вы мне сейчас это рассказываете? — я снова попытался прервать изложение неприятной и бесполезной истории, — Я устал, как собака и домой хочу. Хочу сегодня спать лечь пораньше! — я снова оторвал задницу от кухонного табурета и встал.

— Да, что ж ты такой упрямый-то⁈ — возмутился товарищ Копылов, — Сергей, а ты случаем, не мордвин? Ты чего такой поперечный? — почти всерьёз и очень подозрительно сощурился на меня он. — Сядь, я тебе говорю! И дослушай!

Помня о завтрашней мебели, я малодушно повиновался авторитетному коммунисту.

— Потом ваши из городского УВД выяснили, что этот автовокзальный туалет был местом сбора и связи всех городских пидарасов! — назидательно изрёк он, — Они там в определённом месте на стене списывались для встреч. Ты меня понимаешь?

Я уныло кивнул, давая понять, что понимаю, хотя на самом деле ничего не понимал и понимать не имел никакого желания. Однако, учитывая бычье упрямство вероятного тестя, принял решение испить эту чашу до конца.

— Так вот, уголовный розыск города и района начали плотно отрабатывать этот контингент. И ты не представляешь, сколько дерьма повылазило! — не обращая на меня внимания, Копылов уже пил один, — Я не про сортир, я про людей, с позволения сказать, которые там крутились. Почему знаю, потому что половина из них оказались членами партии! Один работал начальником цеха на «Промкаучуке», а другой главврачом Второй горбольницы! И много кого еще из не самых простых людей!

Меня и эти детали не впечатлили. В своё время пришлось работать по сто двадцать первой статье УК РСФСР и, если не все, то очень многие нюансы пидорской специфики я знал. И неплохо знал. Их от пяти до десяти процентов населения любой страны. Будь то Африка, любая из Америк или, страшно сказать, но даже Советский Союз! В среднем считается, что их семь процентов, но зато они повсюду. И еще эти ребята равномерно присутствуют во всех социальных группах любого общества. Независимо от пола, вероисповедания и политических воззрений. Железный нарком Ежов тому достойный пример. Мелкий и пассивный пидор, проливший море крови. И многие другие, взять того же товарища Матыцина…

Стоп! А не к личности ли Валентина Павловича меня сейчас подводит мой предприимчивый, но пока еще не родственник? Решил, пользуясь случаем, сгустить и усугубить? Чтобы уж наверняка и безвозвратно? Контрольный, так сказать, выстрел?

— Продолжаю, если ты еще не сообразил! — не без злорадства, но почти спокойно продолжил товарищ Копылов, — Второго пацанёнка нашли как раз в сосновой рощице за той самой Второй горбольницей! Главврач которой засветился среди содомитов. Ему тогда дали уволится по собственному, но с условием, чтобы быстро уехал из города. Алиби на оба случая у него оказалось и еще он на то время был членом бюро райкома партии. Сам понимаешь, такого уважаемого человека судить по гомосячьей статье было никак нельзя!

Я сочувственно покивал коммунистическому чиновнику, показывая, что сопереживаю его горю и вопросительно уставился в его порядком ожившие глаза, в которых плескалось уже не менее двухсот граммов «Посольской».

— А теперь главное! — налил себе еще стопарь радеющий за репутацию родной компартии Копылов, — Этот Гаранин, тот, который главврач, он был самым близким другом Вальки Матыцына! Они к тому времени уже лет десять, как не разлей вода были! Все выходные и праздники вместе! Все охоты и рыбалки! И дачи их забор в забор стоят! Ну, что ты теперь на это скажешь⁈ — торжествующе опрокинул в себя очередной полтинник принципиальный коммунист.

Сказать мне было нечего. Всё сейчас услышанное, было лирикой в пользу бедных. И более ничем. Никому в нашей самой свободной стране не запрещено дружить с пидарасами. Ни с активными, ни с пассивными. Тут самое главное, так это самому не баловаться под хвост и тогда ты образцовый советский патриот.

Вместе с тем в мозгу засвербело от тусклых и обрывчатых воспоминаний. Не личных, а тех знаний, которыми со мной делились старшие мои товарищи прежних лет. У которых я стажировался, придя в уголовку в той, в своей прошлой жизни. Были там два пацанёнка убиенных и автовокзал был. А оба эпизода, всё же объединённые в одно дело. Которые так и остались нераскрытыми.

Глава 6

Встретившие меня дома мадам Левенштейн и мадемуазель Филатова в хорошем настроении пребывали недолго. Они были всерьёз разочарованы моим отказом отужинать с ними. От отповеди, которую с запалом немолодой и уже почти брошенной ради юной любовницы жены, мне выдала Елизавета, я опешил. Поскольку понял, что старалась она на совесть и не менее трёх часов. А теперь, заявившись, не пойми откуда бессовестно сытым, я практически её предал и наплевал ей в душу. К счастью, я вовремя вспомнив нехорошие взгляды жены из прошлой жизни. Когда возвращаясь домой, отказывался от вкусного ужина. И мужественно решил, что, и сейчас дешевле будет смириться. Пусть и надругавшись над собственным животом.

— Душа моя, я просто не хотел наедаться под вечер! Хочу сегодня лечь пораньше! Устал я, да и завтра день будет трудный!

Подмигнув всё понимающей Пане, для достоверности я обнял за плечи воспитанницу и по-братски поцеловал в макушку, демонстрируя ей полное своё расположение. И подвергнув милицейские руки обработке водой и мылом, пошел за повеселевшей Елизаветой на кухню.

— Серёжа, тебе нужно обязательно сходить в школу! И будет лучше, если ты это сделаешь завтра! Завтра из-за нашей Лизы собирают родительское собрание, так что будь добр! — вдруг ни с того, ни с сего объявила мне тётка, прикуривая свою пролетарскую беломорину, — У неё, Серёжа, очень серьёзные проблемы!

Именно так, озабоченно-строгим голосом и с еще более озабоченным лицом начала грузить меня профессор Левенштейн. Когда это делает педагог со стажем, исчисляющимся более, чем четвертью века, на обычного нормального человека это всегда производит впечатление. Во всяком случае, на меня. Полагаю, что это пронесённый через одну и через вторую жизни условный рефлекс каждого нормального пацана. Который примерным поведением в советской школе не блистал. Даже в зрелом уже возрасте, я продолжал невольно напрягаться в стоматологии при звуке бормашины и в школе, когда рядом раздавался такой вот голос педагога.

— А ведь ты мне божилась, что ты отличница! — оборотился я на раскаявшуюся пельменную воровку, — Что ж ты, Лиза, так со мной нехорошо поступаешь? Мы же договорились с тобой, что мне ты не будешь врать никогда!

Обернувшаяся от плиты девчонка, державшая в руках тарелку, задохнулась от возмущения. Но излить свою обиду в предназначенную мне миску не успела.

— С успеваемостью у неё, как раз, всё в порядке! — сквозь сизый дым сверкнула очками профессор Левенштейн, — У неё с поведением всё очень плохо! Она не ладит с одноклассниками, Серёжа. Лиза их бьёт! Одному мальчику она подбила глаз и очень сильно ударила его между ног!

На душе стало немного легче. Уж лучше пусть этих одноклассников бьёт моя Лиза, чем они будут бить её. И это даже лучше, чем плохая успеваемость. Как бы оно там ни было, но я по-любому на стороне урюпинской аборигенки! А со школьным мордобоем мы уж как-нибудь разберёмся! И потом, как-то не верится мне, что моя племяшка вдруг взяла, да и выпала из адеквата. Беспричинно и вдруг.

Однако ей о моих мыслях знать не нужно. Лизавета девочка увлекающаяся и, на удивление, очень последовательная. Прочувствовав, что одобряю её твёрдую принципиальность по отношению к одноклассникам, она, чего доброго, еще и учителей мудохать начнёт. А в этом случае нам с ней отмазаться будет намного сложнее…

— Как это понимать⁈ — нахмурился я, с облегчением делая вид, что напрочь утратил аппетит после услышанного, — Ты зачем школьников лупишь? В колонию для малолеток захотела? Они же тебя посадят!

Гражданка Филатова осторожно вернула на стол посуду и только после этого начала сольное выступление. Для начала она ткнула мне ближе к носу свой кукиш. Почти полугодовой опыт подвально-чердачной жизни удержал её от более близкого контакта. Не вскочив со стула, поймать её за руку у меня не получится и это мы с ней оба понимали.

— Фиг им, а не колонию! — всё еще не теряя над собой контроля, выкрикнула она, — Они сами первые начали! Я этих придурков не трогала! И из взрослых никто ничего не видел! — без связи и логики добавила она существенную для меня деталь.

Из которой я сделал неутешительный вывод. Знамо дело, без сколь-нибудь явных телесных повреждений у одноклассников не обошлось.

— Это же восьмой «А», у нас в нём больше половины блатных! — продолжала вслух страдать за правду и социальную справедливость наша с Паной воспитанница, — А остальные перед ними шестерят! Эти твари с первого дня чморить меня пытаются! У этого Корапетяна отец директором продуктового на Мира работает! У него наша классная колбасой и всем остальным затаривается!

— Лиза!! — попыталась одёрнуть девчонку Левенштейн, — Замолчи! Что ты такое говоришь!

— Что знаю, то и говорю! — огрызнулась охочая до правды урюпчанка, — Артур на весь класс этим хвалился! Все слышали! Он говорит, что его отец и классную, и даже школы директора кормит!

Мне понравилось, что ощетинившаяся Елизавета в слёзы не ударилась и позиций своих сдавать не собиралась.

— Лиза, но так же нельзя! — закудахтала сбоку Пана Борисовна, — Разве ты не могла всё решить цивилизованно? Почему ты не подошла к классному руководителю? Александра Яковлевна опытный педагог и она смогла бы во всём разобраться!

— Як Сорок разбираться ни в чем не будет! Она только орать умеет! — моментально отреагировала малолетняя скандалистка, — А еще она всегда на стороне этих блатных! Особенно Карапетяна облизывает! — с ненавистью выпалила она.

— Артур Карапетян, это тот самый мальчик, которого она побила! — тут же выдала мне справку Левенштейн, — Я тебя очень прошу, Серёжа, сходи вместе со мной на это собрание! Завтра в девятнадцать, второй этаж, восьмой «А» класс! Уж больно у него мама скандальная, у этого Белецкого!

А ведь я завтра собирался вечером к Эльвире. Или к себе, но уже с Натальей. Опять все благостные планы коту под хвост! Что ж это за комиссия, Создатель, Елизавете быть отцом! Быстрее бы уже её с рук сбыть…

Пообещав Пане, что на родительскую стрелу завтра мы с ней пойдём вместе, я увёл Лизу в зал для проведения предварительного дознания. Строго наказав профессиональному педагогу с докторской степенью нам не мешать.

Утром я впервые за всё время проживания у Левенштейн из дома уходил, как Штирлиц. Не будучи уверенным, в том, что ангелов-хранителей с моего хвоста сняли, я вполне осознанно взялся играть в шпионов. График у меня сегодня был достаточно плотным и рисковать я не стал. Поэтому от «ног», если таковые за мной есть, отрываться я решил начиная прямо с адреса. Свалить незаметно из РОВД, а потом так же незаметно вернуться обратно, в такой суете могло и не получиться. В любом случае, из дома я вышел на час раньше.

В том, что подъездный люк на чердак не заперт, я убедился еще вчерашним вечером. Поэтому, захлопнув за собой дверь квартиры, послушал-послушал подъезд, да и пошел наверх. Стараясь не извозиться в пыли и в голубином помёте, прошагал по досчатому трапу чердака два подъезда и осторожно спустился в самый крайний люк. Это очень хорошо, что дом сильно не новый, а местные мичуринцы обиходили его палисадники высокими мальвами и чем-то еще. Выйдя из распахнутой на всё лето двери подъезда, я шмыгнул вдоль стеночки и уже через мгновенье скрылся за углом дома. Машину я трогать не стал. Если «бурильная» «семёрка» по мне работает, то вряд ли у них больше одного экипажа. Не тот я объект для них. Что-то мне подсказывает, что «топтуны» сейчас в этом городе на вес золота. Москвичи народ обстоятельный и экономить на себе не привыкли. Особенно, когда они вот так выезжают с гастролью в глухую провинцию к плебеям.

В любом случае, пасти они могут только подъезд и только машину. Чудес не бывает и разорваться у них не получится. И это в самом пиковом случае. Впрочем, раз раньше водили, то и сейчас водят и расслабляться мне не стоит.

Улицу перешел наискосок и свернул в арку. Прошмыгнул за помойку и прислонился к дереву. В течение двух минут никто из арки по моему следу не появился. Не бог весть, какая подстраховка, но сейчас не до жиру. Бочком-бочком, скрываясь за кустами сирени, прошмыгнул через двор и сквозанул в проход между домами. На следующую улицу я как раз поспел к троллейбусу.

Никитинский гараж встретил меня паутиной, запахом солидола и позапрошлогодней картошки. Прежде, чем войти в калитку запертой воротины, пришлось, поборов брезгливость, рубануть по паучьей сети ладонью. Зато теперь я точнее точного знал, что в моё отсутствие здесь никого не было. Майорская машина, после того, как я перегнал её из чужого двора после отстоя, так тоскливо и пылилась, занимая две трети гаража. Чтобы пролезть в яму, пришлось протискиваться под задний бампер. Благо я парень, хоть и не шибко худой, но стройный и форму в ХОЗУ УВД мне выдают сорок восьмого размера.

Был соблазн взять только пару коричневых котлет в банковских упаковках. Купюры в них были новые, незасаленные и потому пачки выглядели изящно, и компактно. Но, слава богу, вернулся в реалии и вовремя одумался. Гусей лучше не дразнить. Слишком уж вызывающе выглядят двадцать тысяч всего в двух упаковках. Не то, что Стас, даже директор мебельного далеко не каждую неделю имеет удовольствие наблюдать такие излишества. Чтоб зараз двести хрустящих листов, да еще в новых лентах крест-на-крест! Вздохнув, бросил назад в ёмкость оба брикета и начал равномерно рассовывать по карманам пачки четвертаков. Хотя бы так, а не червонцы и не трояки, как было бы совсем уж правильно.

Отодвинув засов и оглядев пространство перед гаражом насколько было можно, я выскользнул наружу. Как ни старался покинуть это скользкое место побыстрее, с мудрёными ключами от самодельных замков пришлось повошкаться.

В Октябрьский РОВД, как мужчина при немалых деньгах, я поехал на пойманном на проспекте частнике. Сидя на заднем сиденье ижевского «Москвича», я как лётчик-истребитель, каждые сорок секунд крутил головой и проверялся. Отчетливо понимая, что в случае, если я кинул «ноги», упустившие меня мужики уже сегодняшним числом схлопочут не меньше выговора. В то, что они скроют свой косяк и просто встретят меня у райотдела, я категорически не верил. Даже без учета того, что «заказчик» у них Москва. Не та служба. Даже наша милицейская «семёрка» себе такого никогда не позволит.

— Здравствуй, идёшь? — в двери появилась Лида, — Сегодня Данилин злой, имей в виду!

— Это хорошо! — машинально ответил начальнице, с неудовольствием ощущая излишнюю полноту в боках и на груди, — Будь другом, дай твой портфель погонять? До завтра? Я свой дома оставил.

Лида не стала вредничать и принесла мне свой портфель. Сильно женским он не выглядел и пока она закрывала свой кабинет, я ссыпался в него золотым дождём.

Вышел к Зуевой и мы с ней пошли получать кренделей за вчера и сразу за сегодня. Я был с ней согласен, дважды Алексей Константинович не помилует.

Меня почему-то он сегодня не гнобил. Спросил, укладываюсь ли я в отпущенные сроки и всё. Не стал даже заглядывать в даты своего гроссбуха. Но другим повезло меньше. Точнее сказать, не повезло никому. Особенно толстозадой Шишко. Это вчера она демонстрировала суровость и непреклонную волю, а сегодня наш начальник довёл её до слёз. А потом выгнал за делами для проверки их Алдаровой.

После оперативки я, не мудрствуя лукаво, двинулся в отделение уголовного розыска.

Подождав, когда Стас с Борисом выйдут от Тютюнника, я завладел Гриненко и потащил его за пределы «угла».

— Мне опера нужны из Ленинского и из Промышленного! Которые нормальные и которые дольше трёх лет там работают! — начал я ставить перед другом вопросы, — И чем толковее эти опера будут, тем лучше!

— Ты это… Серёг, ты деньги нашел? — вопросом на вопрос отбомбился по мне Станислав, — Мы вчера у моих были, тысячу нам наскребут! Но их еще надо со срочного вклада снять! — виновато замялся он.

— Денег мне мой будущий тесть занял! — досадливо отмахнулся я, — Они у меня кабинете, в сейфе лежат! Ты мне про оперов не ответил! Есть у тебя там толковые?

Услышав про деньги, мой друг без промедления вернулся мыслями к службе.

— Конечно, есть! У меня во всех районах связи! — Станислав даже выпятил грудь, — И в городском тоже позиции имеются! А тебе зачем?

— Помнишь, года три назад двух пацанят убили? Там еще между ними с месяц разница была? — начал я вводить в курс друга, — Я как раз только в армию тогда ушел. Один на Ленинском повис, а другой на Промышленном? А позже их вроде бы в одно дело объединили. Помнишь? Там, как я понимаю, в обоих случаях износ был?

Опер моментом утратил веселье. Теперь на меня смотрел угрюмый мужик с поджатыми губами.

— Помню! — повернулся к подоконнику Гриненко, — Сам я не выезжал, но фотографии видел. Мы тогда месяц с лишним всех своих отрабатывали. А потом еще месяц, когда в Промышленном за больничкой второго пацана нашли. Никто не филонил, мы всех перетряхнули, но результата всё равно никакого! В общей сложности тогда по всему городу десятка два пидоров позакрывали, но все они оказались не при делах.

— Мне желательно с теми поговорить, кто материалы собирал, а потом дела сопровождал. Свяжешься с ними? — продолжал я наседать на друга, — Это тот самый человек попросил, который денег мне одолжил. Он тогда в Ленинкском райкоме работал, вот с тех пор так всё никак и не успокоится. Переживает очень!

Гриненко с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, но промолчал. Надо думать, что та субсидия, которая была выдана на выкуп его новых мебелей, снимала любые вопросы. И давала право на проявление любого альтруизма и человечности.

Заручившись обещанием друга, что нужных мне людей он вызвонит и меня с ними сведёт, я напомнил ему о сегодняшнем походе в «Мебель» на Гагарина. На том мы до поры и расстались.

Я вернулся к себе и отзвонившись товарищу Копылову, попросил меня забрать из РОВД, поскольку сам сегодня я был безлошадный. После чего, скрепя сердце, сел за стол, чтоб хотя бы полчаса, но употребить в дело.

Из бумажной трухи в суровую советскую действительность мой разум вернул звонок оперативного дежурного по внутренней связи.

— Корнеев, за тобой машина из горкома партии приехала! — не очень уверенно сообщил мне он, — Ты спускайся, давай, водила говорит, что тебя в машине завотделом Копылов ждёт!

Заверив старшего смены ОДЧ в понимании момента, я досадливо чертыхнулся на свою забывчивость и начал запихивать бумаги в сейф. Без разбора заваливая ими зуевский портфель с мебельными деньгами.

К комитетовскому особняку мы прибыли за пятнадцать минут до назначенного времени. Сомневаясь, что у «бурильщиков» в эти дремучие времена в ходу видеонаблюдение, я всё же попросил водителя остановиться метров за сто до объекта. Показывать товарищу Севостьянову, как местные индейцы робеют перед столичными варягами мне не хотелось. Хотя Копылов изо всех сил стремился активно демонстрировать Москве пиетет и уважение. Но я настоял на своём.

К бордюру напротив ворот мы подкатили ровно за пять минут до назначенного времени. Пусть знают наших!

Всё было как всегда. С той лишь разницей, что сегодня дед Григорий расщедрился на чай для нас с товарищем Копыловым и на две вазочки с печеньем и конфетами средней паршивости. Рубля по два за килограмм. Сам он пил какое-то пахучее травяное питьё из большой фаянсовой кружки. К конфетам и печенью он, как и мы, так и не притронулся. Брезговал, наверное. Какой нормальный человек, будучи в здравом уме, станет засовывать себе в рот батончики из эрзац-шоколада?

Меня, как я ожидал, с глаз долой не удалили и все разговоры взрослых мужиков велись при мне. Собственно, говорил и спрашивал только дед, а Сергей Степанович мужественно отвечал.

— Вы знаете, кто я? — начал с этого первого вопроса Севостьянов, когда все мы трое расселись в кресла.

Сознание мне нехорошо резануло то, что за руку дед Григорий поздоровался только со мной. И я внутренне похолодел, забеспокоившись за то, что за прошедшие сутки цековцу донесли что-то нелецеприятное о Копылове.

В этих душевных колебаниях я продолжал находиться минут пятнадцать, пока Григорий Трофимович профессионально и без малейшей жалости потрошил наташкиного отца. К чести того стоило сказать, что держался он неплохо. Глаза не закатывал и в обморок не падал. А, что самое главное, задницей не крутил и на все поставленные вопросы отвечал толково и по возможности честно. И порой, насколько я смог понять, даже в ущерб себе. Видимо, он сделал ставку на все и на всё и сейчас осознанно жег за собой мосты.

Дольше и больше всего московский иезуит запытывал привезенного к нему бедолагу про областной комитет партии и конкретно про товарища Матыцына. Время от времени переходя на личность самого экзаменуемого и на некоторые вехи из его биографии. Я уже откровенно сочувствовал своему потенциальному родственнику и был не рад, что создал все предпосылки, чтобы данная авантюра, то есть эта встреча, состоялась.

— А какие у вас отношения с этим молодым человеком? — неожиданно и совершенно не в тему обратился дед к Копылову, пристально глядя ему в глаза. Меня он в эту минуту не замечал.

— Да вроде бы никаких, — бросил на меня неуверенный взгляд всё еще видный, но уже порядком взмокший городской партиец, — Это у моей дочери с ним отношения! Она его, я точно от жены знаю, любит. А он… Он, надеюсь, тоже… — при этих словах голос Сергея Степановича был уже менее уверенным. Но посмотреть на меня он так же, как и дед, не захотел.

— Да, конечно, само собой, любит! — добродушно заулыбался дед Григорий, враз став обаятельным старичком, словно отпустив натянутые вожжи, — Разве он может не любить⁈ — Севостьянов повернулся фасадом в мою сторону и мне сразу же стало не по себе от его глаз, которые напоминали собой вязальные спицы.

Опустив под его взглядом глаза, я потянулся за стаканом. А старик вновь поворотился к Копылову. И впервые за весь разговор обратился к нему на «ты».

— Ты, Сергей Степанович, скажи мне, но только честно! Ты в завотделах не засиделся?

Глава 7

Пока за пределы гэбэшного подворья нас конвоировал выводной чекист с лицом умеренно употребляющего прапора, достопочтимый Сергей Степанович Копылов себя еще как-то соблюдал. Но как только железная калитка за нашими спинами лязгнула своим тюремным запором, походка партийного чиновника изменилась. Она стала напоминать иноходь мастурбирующего на ходу пионера-знаменосца. Да, я прекрасно видел, что он прилагает немалые усилия для сохранения солидного вида маститого партработника. Силится, чтобы не скатиться до суетливого аллюра Михаила Самуэльевича Паниковского. В его звёздный миг похищения гуся у жалких и ничтожных пейзан. Но получалось это совсем плохо. Прежней барственной вальяжности у этого, еще совсем недавно респектабельного партаппаратчика, сейчас не наблюдалось. Видимо, радужные карьерные перспективы переполняли его сознание настолько, что совладать с собой ему было невмоготу. И это предобеденное сентябрьское небо, тяжело нависающее над городом не дождливой, но всё-равно хмарью, для него было совсем другим, нежели для меня или прочих смертных. Ему, нынешнему баловню партийных богов, оно несомненно виделось всё в алмазах. Или, как минимум, ясным и ослепительно солнечным. Как полдень в знойном июле.

— Ты не поверишь, дорогой ты мой человек, но меня только сейчас отпустило! Ты понимаешь, Сергей? — неожиданно остановившись, Копылов придержал меня за руку и с усилием развернул к себе лицом, — Я ведь до самого последнего на тебя сердце держал! А теперь даже рад тому, что тогда случилось! Вот, ей богу, рад!

На душе у меня слегка посмурнело. Удовлетворение от успешно реализованного мероприятия покрылось налётом тревожного беспокойства. Нет, не ко времени Сергей Степанович решил затеять этот разговор. Ох, не ко времени! Видать, всё же рассказала ему дочка про мои, мягко говоря, не совсем платонические отношения с Эльвирой. И вот она, эта неумолимая карма! Получите, распишитесь и кушайте полным ситечком! Роковая и неизбежная, как крах всемирной буржуазии. Сейчас он прижмёт меня тяжелым и до обидного неоспоримым аргументом. Высочайшим подтверждением московского бога из ЦК той самой моей неземной любви к его грудастой дочурке. К Наталье Сергеевне Копыловой. И тут же, далеко не отходя от цитадели кровавой гэбни, начнёт методично выламывать мне руки. Спокойно и даже ласково уточняя дату нашего с ней бракосочетания…

— Понимаешь, я же всё это время никак не мог тебе свою машину простить! Ты извини, Серёжа, но уж больно бессовестно и беспардонно ты меня тогда обобрал! — радостно поведал мне Копылов о своей имущественной потере. Он словно бы благодарил меня за близкое, вплоть до интимно-коечного, знакомство с самой Софи Лорен. Или даже с Аллой Пугачевой, времён её блистательного выступления в Сопоти и пыром торчащих молодых лауреатских титек.

— Ну ладно бы ты только тех тупых карасей обул, как школьников! И хрен бы с ними, с этим Гудошниковым и Герасиным! Но ты же и меня, Сергей, как лоха пляжного ощипал! Ты, пацан, и меня! Самого Копылова!!

Проговаривая такие, в общем-то, неприятные для себя вещи, Сергей Степанович с блаженством сочинского отдыхающего поднял своё улыбающееся лицо к пасмурному небу. И полной грудью, за один вдох, азартно втянул в себя несколько литров воздуха, щедро сдобренных выхлопными газами и пылью Кировского проспекта.

— Ты пойми, оно не столько даже в деньгах дело, сколько мне по-человечески было обидно! Я ведь не мальчик, Серёжа! Уж ты поверь, очень мне это неприятно было воспринимать! Прямо как ржавым гвоздём по стеклу!

Копылов заливался соловьём и слова его, далеко не самые благостные, никак в этот момент не соотносились с тем счастливым выражением, которое было на его лице.

— А сейчас я понял, что это тогда мне тебя сам бог послал! Уж не знаю, Маркс ли, Энгельс ли, но определённо, кто-то из них! И ты мне можешь верить, Сергей, быть благодарным я умею! — заслуженный городской коммунист схватил мою ладонь и с чувством тряхнул её несколько раз.

Теологические рассуждения циничного материалиста, да еще настолько извращенные и с уклоном в марксизм, меня изрядно позабавили. И не только они. Были в моём сознании и другие эмоции с чувствами.

Стремительно набирающая вес жаба и вдруг оказавшаяся надуманной, разом свалилась с души. И я тоже, по примеру опытного партийца вдохнул полной грудью экологически нечистой взвеси. Жить мне сразу стало лучше и намного стало веселее. Как оказалось, никто в следующую же минуту моей капитуляции требовать не собирался. Равно, как не собирался и марать мой паспорт самым пошлейшим из штампов районного ЗАГСа.

— Раз такое дело, то тогда довезите меня до моего дома, а, Сергей Степанович? Сделайте мне такое ответное одолжение! И будем считать, что мы с вами в расчете! — не преминул я воспользоваться случаем, — Так уж получилось, что машину во дворе оставил, а теперь вспомнил, что мне в мебельный сегодня обязательно надо. По вашей вчерашней протекции, если вы помните!

— Конечно, о чем разговор, Сергей! — продолжал лучиться невиданным прежде дружелюбием городской вершитель, — А хочешь, я тебя сам в магазин отвезу? И сам с директором познакомлю? Так познакомлю, что ты потом в любое время без меня к нему заходить сможешь!

Дружественный порыв натальиного папеньки, находящегося в состоянии благостной эйфории, мне был понятен. Было дело и сам я взлетал на недостижимую для простых смертных высоту. Но также я был уверен на много сот процентов и в том, что установка по нему еще не завершена. Даже с учетом того, что первичную проверку в отношении него уже провели и ничего недопустимого не обнаружили. Если бы на завотделом горкома что-то нарыли, старик Севостьянов сватать его нипочем не стал бы. Он тогда и встречаться с ним не счел бы возможным. Просто отзвонился бы мне его костолом-помощник и, не вдаваясь в подробности, отменил бы сегодняшнюю встречу. Без объяснения причин.

Наверняка, дед уже знает, на каком посту Копылов в скорой перспективе будет мешками проливать кровь за партию коммунистов. И пока специально обученные люди будут работать с его личным делом, по нему самому тоже непрерывно будут работать. Чтобы смертных грехов в его кристально чистой биографии марксиста-ленинца оказалось не более, чем в пределах допущенного вышестоящей партийной верхушкой. Поэтому незачем ему сейчас в моей компании шакалить по городским торговым точкам. В рабочее время решая шкурные дела своего потенциального родственника и его друзей.

Вежливо отказавшись от поистине царского подарка, я еще раз повторил просьбу подвезти меня до машины. А затем, рискуя быть посланным вдаль, очень мягко и ненавязчиво взялся учить жизни своего старшего партийного товарища. Тактично давая понять, как следует себя вести в самые ближайшие две-три недели. Странно, но ожидаемой отповеди и очередных уверений, что, и сам он давно не мальчик, от Копылова не последовало. Слушал он внимательно и только иногда молча кивал, с чем-то мысленно соглашаясь.

Не доходя до «Волги», Сергей Степанович притормозил. Он снова попытался было пуститься в предположения о возможных вариациях своего карьерного роста. Быть может, наивно предполагая, что Григорий Трофимович Севостьянов доверил мне больше информации, нежели я озвучил ему, Копылову. Но я вынужден был разочаровать именинника. Честно признавшись, что до самой последней минуты не был уверен, что его встреча со столичным инквизитором вообще состоится.

В машине ценный партийный кадр всю дорогу ёрзал по богатой велюровой обивке бордового цвета, но хранить молчание ему всё же удавалось.

А вот мои утренние игрища в казаки-разбойники безнаказанными не остались. От передачи мне дружеского привета комитетовские «семёрочники» не удержались. Мне всё стало понятно, как только копыловская «Волга» вынырнула из арки во двор и свернула к небольшой площадке напротив моего подъезда. Именно на ней я вчера оставил машину, чтобы не рвать сердце гэбэшным топтунам. При таком раскладе, пасти мой подъезд и мою машину они могли в комфортных условиях, не выходя из своей боевой колесницы.

С замершим сердцем я увидел, что вся левая сторона моей «тройки» стояла на дисках. Нет, покрышки были на своих штатных местах, но какие-либо атмосферы в них отсутствовали напрочь. Сердце моё похолодело от дурного предчувствия. Я даже произнёс какие-то непечатные слова, как только представил, сколько мне теперь предстоит дрочилова с перебортировкой всех колёс. Которые надо будет еще снять, а потом отвезти на СТО. Затем привезти обратно и поставить назад на машину. Здесь вам не проклятый капитализм и потому многочисленные шиномонтажки отсутствуют, как класс. А чтобы не купить, а «достать» такой дефицит, как покрышки для «Жигулей», мне снова придётся нижайше кланяться будущему тестю. Но даже он не решит этот вопрос за пять минут. Это развитой социализм, детка! И потому на комплект покрышек, впрочем, как, и на их некомплект, надо отстоять очередь в год или в полтора. Ожидая заветную открытку из автомагазина. Сука блядь!!!

Подходя к автомобилю, я уже мысленно был готов принять своим истерзанным лейтенантским сердцем самое худшее. Но мне повезло! И повезло несказанно! «Семёрочники» оказались джентльменами, окаянства не совершили и грани не перешли. За рамки корпоративных приличий, к моему счастью, они не переступили. Боковых порезов на резине я не обнаружил. С огромным облегчением я увидел другое! Рядом со спущенными колёсами, у переднего и заднего, аккуратными парами лежали золотники, и колпачки. Само собой, чтобы было понятно даже официально признанному имбецилу, в чем он неправ. Невольно подставленные мной разведчики спустили только левую сторону «тройки». «Ноги» вежливо дали мне понять, что мой финт ушами они оценили. Но, что впредь пригляд за мной будет более пристальным. И что, признав меня профессионалом, они так же желали бы аналогичного к себе отношения. Уважительного, потому как тоже находятся на службе. Уж, коль срисовал за собой «хвост» службы, так расслабься и веди себя прилично! И не дёргайся, пока время отработки заказа на тебя не истечет. А все вопросы или, не дай бог обиды, следует адресовать к инициатору наружного наблюдения. Что в принципе невозможно.

Оно да, оно всё так! Со всем согласен и, если бы было можно, то проставился бы «семёрочникам» шоколадкой в стеклянной обёртке. Однако делать этого нельзя. Просто буду теперь образцовым объектом для «НН». Ну не объяснять же ребятам, что мне надо было в режиме строжайшей приватности немного обезжирить бандитскую кассу!

— Виктор, разберись с этими чертовыми колёсами! — распорядился партийный начальник и водитель «Волги» без удовольствия на лице, полез в свой багажник.

А я в очередной раз возблагодарил судьбу за расположение ко мне Сергея Степановича Копылова, добрейшей души человека.

Автомобильных электронасосов на пространстве страны советов еще нет, и я бы не единожды вспотел, пока накачал два колеса. Так-то оно бы и ладно, да вот незадача, когда я потею, я не сильно, но всё же воняю. А для офицера советской милиции это неприемлемо. Поэтому я не стал рефлексировать на недовольный вид и бормотание копыловского водилы. Вместо этого я вступил в беседу с его непривычно словоохотливым шефом. Тема общения осталась прежней. Про партию и про место в ней товарища Копылова.

— Что ж ты, Сергей, а еще милиционер называется! В своём собственном дворе порядок не можешь навести! — не удержался от шпильки городской партиец, — Это же тебе нарочно кто-то колёса спустил! А в следующий раз их у тебя украдут!

Доказывать, что у «наружников» «седьмого цеха» совсем другая специализация и что колёса они у меня воровать не станут, я не решился. Я просто неопределённо пожал плечами. Признавая тем самым, что как милиционер, я всё еще далёк от совершенства.

Пятнадцати минут опытному механику-водителю «Волги» хватило на всё про всё и мы с Копыловым наконец-то разъехались по своим присутственным местам.

Рассудив, что разрывать рабочий день будет нерационально, я решил пожертвовать обеденным перерывом. Своим и Стаса. И тормознув у ближайшего телефона-автомата, набрал Гриненко. Похоже, что мой товарищ с самого утра находился в режиме «товьсь». Во всяком случае, трубку он поднял на втором гудке.

Предупредив его, чтобы через двадцать минут он ждал меня на углу, я, не теряя времени, рванул за деньгами, которые остались в Октябрьском.

Прошмыгнув мимо ОДЧ и не попавшись на глаза дежурному, я сквозанул по лестнице на свой этаж. На этом моё везение закончилось. До поворота из общего коридора в свой аппендицит я не добежал каких-то пяти шагов.

— А ну стой! Стой, я тебе говорю, Корнеев! — несмазанной пилорамой взвизгнула из-за спины сразу же узнанная мной Антонина, — Ты почему на рабочем месте с самого утра отсутствуешь? Тебя Алексей Константинович уже два часа, как найти не может! Я четвёртый раз уже к тебе иду! И телефон ты не берёшь! — в четверть минуты всё про меня рассказала она, не утаив ни одной моей подлости.

Пришлось застопорить ход до полной остановки и резко развернуться на сто восемьдесят градусов. И упереться в колючие глаза, и в расположенные ниже них очки плотно набитого второго номера. На мой непредвзятый взгляд, бюстгальтер Тонечке был явно маловат. Сегодня утром, когда проходил в кабинет Данилина, я эту немаловажную частность как-то оставил без должного внимания.

— И снова здравствуй, любимая! — придал я лицу всё доступное в этот предобеденный час обаяние, а голос наполнил маслом, — Вот смотрю на тебя, душа моя, и сердце кровью обливается, как же это я тебя упустил, Антонина⁈ Ведь ты, не побоюсь этого слова, была счастьем всей моей жизни! Ты была так близко, а я дурак, не сделал тебе предложения! Всё тянул, всё не решался! Для чего мне теперь жить, скажи, Тоня? Пойду, застрелюсь, пожалуй…

Не скрывая горя, я покачал головой, показывая, насколько переживаю главную неудачу всей своей жизни. И уповая на присущую чрезмерно активной, но несколько туповатенькой Тонечке внезапную задумчивость, попытался скрыться в своём отнорке. Раньше у меня это получалось и я не видел особых причин, чтобы данный психологический этюд не сработал снова. Но не тут-то было!

— Стоять! — взревело моё несбывшееся счастье, уже на полном серьёзе решившее остановить меня любой ценой, — Ты совсем дурак, Корнеев⁈ Я сейчас закричу! Зачем тебе стреляться и почему это ты упустил? Ну… С чего это ты вдруг взял, что ты меня упустил? — неприязнь в глазах доселе сердитой девицы, уступила место раздумьям позитивного окраса.

И тут мне стало немного грустно. До скрежета зубовного не хотелось, чтобы Антонина подняла сейчас тревогу. Да еще по поводу моего суицида из-за неразделённой любви. И помимо этого меня огорчили процессы, в соответствии с теорией Дарвина эволюционирующие в голове стоящей передо мной решительной барышни. И существенно осложняющие мне коммуникации с ней в дальнейшем.

Я понял, что это тот самый случай, когда закоренелые преступники, чтобы скрыть своё предыдущее злодейство, вынуждены совершать еще более страшное преступление.

— Ну как же, Тоня⁈ Ты же беременная, я это еще со вчерашнего вечера знаю! — прятать своего горя я нужным не посчитал и даже провёл по лицу ладонью. Наверное, смахивая слёзы. — Она, конечно, женщина, как бы это сказать, своеобразная, но такими вещами шутить бы не стала! Да я и сам вижу, что титьки у тебя стали больше. Я же не дурак, Тоня, я же взрослый и понимаю, что лактация, и всё такое прочее…

— Чего-о-о? Это ты-то не дурак⁈ Какая еще лактация⁈ И почему титьки? — на этот раз необходимый эффект был достигнут и Антонина вроде бы надёжно зависла. Но сиськи свои, находясь в ступоре, она всё же проинспектировала, машинально помацав их красно-когтистыми пальчиками.

Мне хватило менее минуты, чтобы заскочить в кабинет и достать из сейфа лидину портфельку с моими трофейными деньгами. Сейф, а потом и дверь я уже замыкал, как в танце. Вальсируя в одном плавном, но очень быстром движении.

И снова мне не хватило одной или полутора секунд. Во всяком случае, именно таким было моё ощущение. Проскакивая между стеной и Тонечкой, я был остановлен ею в движении. На скаку, как торопливый конь при пожаре. Железной дланью этой упитанной, но совсем не монументальной на вид девицы.

— Говори, это какая-такая женщина, Корнеев? — не подразумевающим каких-либо недосказанностей голосом, потребовала от меня ясности сверкающая угольями зрачков Горгона из группы учета следственного отделения, — Кто она, эта женщина, которая шутить, как ты говоришь, не стала бы? Ну?!! Кто тебе сказал, что я беременная, быстро говори, гад! — хватка у девушки оказалась крепкой и изъясняться с ней неопределённостями и междометиями я посчитал нецелесообразным и даже для себя опасным.

И еще я сразу поверил, что силой оторваться сейчас от Антонины мне не удастся. Значит, придётся откупаться от неё откровенной информацией. И не какой-то там пространно эфемерной, а именно той, которую она от меня ждёт.

— Шишко сказала! — твёрдо и прямо глядя в глаза бессовестно оболганной девушки, без колебаний сдал я ненавидящую меня толстуху. До сих пор, кстати, так и непонятно, за что ненавидящую.

— Только ты имей в виду, Антонина, я тебе этого не говорил! И, если что, то слов своих я подтверждать не буду! Это ваши бабьи дела, вот сами между собой и разбирайтесь!

Глава 8

Судя по нетерпеливо-нервному виду, Стас какое-то время уже оттоптался на пятачке перед автобусной остановкой. Притормозив напротив него, я откнопил дверцу и запустил опера на соседнее пассажирское сиденье. И мы наконец-то отправились завершать нашу затянувшуюся мебельную эпопею.

— Серёг, а ничего, если с нами Маринка в магазине побудет? — осторожно покосился в мою сторону Гриненко, — Ты понимаешь, мы как только переехали из своей малосемейки в новую хату, она словно взбесилась. Как будто ей соли под хвост насыпали! Ну и я еще, дурак, по душевной простоте сказал ей, что мы сегодня за мебелью поедем. Вот она и прицепилась, как клещ. Возьми с собой, да возьми! А вчера с самого вечера вообще пилить взялась не переставая! Полночи мозг мне выносила, спать не давала.

Высказывая огульные поношения в адрес родной жены, Станислав старался выглядеть суровым и уверенным в себе главой семейства. И еще он определённо стеснялся показаться в глазах сослуживца подкаблучником своей второй половины. Выглядело всё это комично.

В связи с последними и позитивными жилищными эволюциями, пусть не все, но некоторые ориентиры в его сознании сбились. До недавнего времени, вдоволь и на восемь пятилеток впрок уже нахлебавшись бытовой неустроенности, мой товарищ теперь ощущал себя почти счастливым человеком. Эту радостную метаморфозу было хорошо видно невооруженным глазом. И понять Стаса мне было совсем нетрудно. Я и сам, еще с прошлой совковой жизни неплохо помню эту одинаковую для всех, и потому казавшуюся справедливой, нищету нынешних лет. И вот, посреди серого безрыбья, с обескуражившей внезапностью мой друг вместе со своей супружницей нежданно-негаданно увидели сияние алмазов. В глубине тусклого и беспросветного туннеля, именуемого анусом победившего социализма. Того самого родного и бесконечного тоннеля, гордо прозываемого вершиной социального прогресса и справедливости. И не в какой-то там далёкой туманной перспективе они это увидели. Несбыточное счастье упало в руки прямо здесь и прямо сейчас. Не сказать, чтобы совсем уж запросто и совсем бесплатно. Но всё равно, совершенно точно, что дворянские хоромы Гриненкам достались не почину. А стало быть, на халяву и никак иначе! И вот теперь, войдя во вкус сладостного приобретательства, оказавшийся умеренным стяжателем советский опер Гриненко бил копытом. Да, следует признать, что погружаясь в мещанство, мой друг делал это сдержанно и даже как-то стеснительно. Однако, справиться с кулацкими рефлексами и скопидомством он был уже не в силах. И как стимулирующий фактор этого необратимого процесса, в растлении старшего лейтенанта решила поучаствовать его благоверная Марина. Которая после заселения в элитный дом на улицу Садовую, в одночасье прочувствовала себя, если и не владычицей морскою, то уж точно, какой-нибудь монгольской королевой. Или, как минимум, румынско-цыганской. И потому до резей в животе хотела своей личной причастности к текущим процессам. К эпохально-шкурным событиям, происходящим внутри её суверенной ячейки общества. А в данном конкретном случае, к выбору мебелей для внезапно свалившихся на неё царских апартаментов. Эта наивная и прежде неизбалованная материальными благами женщина, видимо просто не понимает, что этот самый выбор, вероятнее всего, будет очень невелик. Или он отсутствует вовсе. По нынешним временам, неизобильным на дефицит для простолюдинов, сама возможность приобрести приличные мебеля, уже само по себе есть счастье великое. Ибо дефицитом в стране победившего социализма является всё. Почти всё. Особливо, если без растянутой на долгие годы унизительной очереди. В которой надо отмечаться по ночам в левой тетрадке энтузиаста-общественника.

— И где сейчас твоя хозяйка находится? На работе? — не сумев скрыть недовольства, поморщился я, — Куда прикажешь за ней ехать? — смирился я с неизбежными издержками.

Мыкаться по городу и тратить драгоценное время на потакание суетным блажнякам чужой курицы мне не шибко хотелось. Подобного беспокойства мне вполне хватало и от своих собственных несушек, регулярно долбящих клювами в моё темечко. Однако, Гриненко, как ни крути, но это всё же друг. Которых у меня в этой жизни всего-навсего два. Да и акция эта тоже разовая, так что нужно будет потерпеть.

— Да не надо никуда за ней ехать, она нас наверное уже давно у магазина ждёт! — повеселевшим голосом сообщил Станислав благую весть. — Она за ради мебельного специально тёщу из деревни вызвала. Чтобы та с малыми посидела.

Вот и ладушки, вот и славно! Уже всё проще, баба с возу и кобыле стало легче! А, если точнее, то облегчение будет сразу всем семидесяти семи кобылам…

Мебельный магазин встретил нас благостной тишиной архирейского подворья. И хотя люди в нём были, но вели они себя смиренно, и переговаривались между собой исключительно вполголоса. Видимо хорошо понимая про самих себя всю свою ничтожность в этом храме дефицита. Густо пропахшем эпоксидкой ДСП и обивочной дерюгой неказистых диванов.

Поникшую и павшую духом мадам Гриненко мы еще от входа разглядели в самом центре этого табуреточно-тумбочного вертепа. Она понуро стояла посреди торгового зала, в непосредственной близости от какой-то важной тётки в приталенном фирменном халате синего цвета. Та томно и с изящным достоинством слегка перезревшей инфанты грустила на своём ответственном посту. Время от времени демонстративно хлопая неестественно длинными, а потому, скорее всего, синтетическими ресницами. Не обращая при этом никакого внимания на робкий планктон, хаотично снующий между островками полированного или просто окрашенного ширпотреба. Величественно восседая за столом с расположенными на нём обшарпанными счетами и изрядно потрёпанным гроссбухом, она выглядела этакой принцессой-перестарком. Эра кирпичеобразных калькуляторов «Электроника» здесь еще не наступила и убогие деревянные счеты, лежащие перед ней на столе, только усугубляли и без того далёкую от оптимизма картину. Уж полдник близится, а Германа всё нет… Н-да…

Желая максимально сократить потери времени, я велел Станиславу воссоединиться с женой и произвести предварительную разведку касательно ассортимента. А сам направил стопы в сторону тыльной стороны торгового зала, рассудив, что кабинет сосватанного мне Копыловым директора находится где-то в тех краях. Коррупционную схему следовало реализовывать в режиме тишины и интимности.

Интуиция, замешанная на опыте, меня не подвела. Но зато подвёл магазинный распорядок. Об этом меня известила немолодая и флегматичная женщина, пребывающая в том возрасте, который уже переступил границу репродуктивного. Судя по табличке на двери её кабинета, она здесь совмещала обязанности старшего товароведа и полномочного представителя директора. Видимо, единицы секретаря в штатном расписании данного магазина предусмотрено не было. Со слов компетентной дамы я понял, что директорское свято место будет пустовать еще не менее получаса. И это в самом лучшем для меня случае.

Поблагодарив добрую женщину за исчерпывающую информацию, я двинулся назад, к благоверным Станиславу и Марине.

Войдя в зал, я отметил, что никаких изменений за время моего отсутствия там не произошло. За тем лишь исключением, что теперь в состоянии угнетённой подавленности пребывали оба супруга Гриненки. Станислав так же, как и жена, пристально зрил за спину синебокой мебельщицы. Впрочем, возможно, что и не за спину, а на её, без всякого преувеличения, роскошный фасад.

Приглядевшись повнимательнее и отследив направление примёрзшего взгляда мадам Гриненко, я понял причину её депрессивного анабиоза. За спиной халатной царицы кроватей и шифоньеров, буквально шагах в трёх-четырёх, высилась неповторимая в своём великолепии стена. Стена величественная, но отнюдь, не плача. Абсолютно не имеющая никакого касательства к братовьям-иудеям Авену и Каину. Равно, как и к святому городу Иерусалиму. Реальность величия выглядела совсем даже наоборот. То, безусловно, была стена не плача, но счастья. Да-да, стена несбыточного счастья для самых-самых богоизбранных советских трудящихся.

За спиной жрицы мебельного капища своей желто-янтарной роскошью матово мерцал шикарный гостиный гарнитур. И судя по его благородно-ореховому, а, не исключено, что и буково-дубовому массиву, сотворён он был не из древесно-стружечных плит. А уж, тем более, не из отечественных прессованных опилок. Совсем не обязательно было быть специально обученным товароведом-мебельщиком, чтобы даже отсюда увидеть и понять главное. Что эти «дровишки», своей элегантностью не уступающие роялю фирмы «Steinway», были произведены далеко от дымов нашего родного отечества.

— А ты чего тут застыла? — заметив меня, ожил не чуждый душевной черствости опер. И дабы показать, кто в доме хозяин, бесцеремонно потеребил жену за плечо, — Ты бы хоть поздоровалась! — кивнув на меня, строго напомнил старлей своей законной сожительнице об азах этикета и вежливости.

— Ой! Извините, засмотрелась и задумалась! — очнулась от приступа эстивации глубоко потрясённая сказочным зрелищем женщина и в глазах её начали проявляться признаки разума, — Здравствуйте, Сергей, э-э-э… — растерянно засуетилась она лицом, метнувшись взглядом за подсказкой к мужу.

— Марин, ты чего⁈ Да не кипешуй ты так! — с ободряющей солидностью огладил тот по спине свою смущенную супругу, — Ты, Марин, не буксуй, Серёга мой друг! Я же тебе говорил, что он нормальный парень! Поэтому он для тебя просто Сергей!

Я был совсем не против вменяемого панибратства с женой друга и согласно кивнул, подтверждая полномочия старшего лейтенанта на данное самоуправство.

— Так точно, Стас сейчас чистую правду говорит, мы с ним действительно друзья! И я для вас просто Сергей! — протянул я руку, представляясь жене товарища, — А вы просто Марина, я ведь правильно понимаю? И еще я должен со всей прямотой сказать, что Станислав мне про вас много рассказывал! Много хорошего, — на всякий случай застолбил и уточнил я свою заведомую ложь.

Марина бросила быстрый и, как мне показалось, недоверчивый взгляд на мужа. И только потом пожала мне ладонь, и улыбнулась. Её улыбка мне понравилась. Она была открытой, доброй и без каких-либо вкраплений сучьей стервозности. Вот такую бы улыбку нашей Антонине! Повезло Гриненко с женой!

— Ну что, ты тут осмотрелась? — с не меньшим, чем у жены, сиротским любопытством озираясь по сторонам, неправдоподобно бодрым голосом поинтересовался у Марины Гриненко, — Только ты это, ты имей в виду, у нас со временем совсем хреново! Не знаю, как Серёга, а я так вообще никого у себя в отделении не предупредил, что сюда свалил. Тютюнник, сука хохляцкая, не дай бог, хватится, что меня на месте нет! Как пить дать, под взыскание меня подставит падла! — совсем уж непоследовательно забыв про свои собственные бендеро-бандеровские корни, злобно прошипел ксенофоб Гриненко.

— Не ругайся, ну чего ты опять⁈ — ширнув локтём в бок, одёрнула его Марина и бросила в мою сторону извиняющийся взгляд, — Если честно, то ничего я тут посмотреть не успела. И вообще, здесь всё очень дорого и только по записи! Кроме каких-нибудь совсем уж уродских табуреток и вешалок с полками! — она тоскливо вздохнула, пожимая плечами.

А еще я заметил, каких великих трудов ей стоило оторвать влюблённый взор от гостиного гарнитура. Подлейшим образом произведённого, а потом еще и коварно засланного к нам в СССР. И засланного, я уверен, из какой-нибудь страны вероятного противника нашей Родины. Всё же редкостные паскуды эти буржуйские подонки-искусители, разлагающие красивыми и качественными товарами нашу пролетарскую сознательность! Изощрённо и с особым цинизмом эти твари бессовестно совращают нашего брата. Нас, верных и непоколебимых строителей коммунизма, они безжалостно соблазняют вещизмом и презренной тягой к стяжательству! Хорошо хоть, что далеко не всех и не оптом, а только тех избранных, кому сказочно повезёт…

Я вкратце известил друга о временной трудности с коррупционной составляющей нашей авантюры. Случившейся ввиду директорского отсутствия. В ответ Станислав понятливо покивал и выразил готовность обождать столько, сколько потребуется. И жена его в этом намерении решительно поддержала.

— Ладно, голубки, вы тут пока погуляйте, на серванты поглазейте, а я тем временем к среднему руководящему персоналу обращусь! — выдал я новую вводную чете Гриненко и шагнул мелким бесом в сторону мебельной столоначальницы.

Дождавшись, когда супруги отойдут подальше, я придвинулся к синему халату, плотно обтягивающему тугую и несколько избыточную плоть работницы прилавка. Автоматически отметив, что у дамы помимо лишних пятнадцати килограммов живого веса, в наличии присутствует примерно такой же перебор с возрастом. Взвесив все «за» и «против», я мужественно настроился на грубую лесть и на предельно неискренний флирт.

— Не может быть! — громогласно изумился я, уставившись на втиснутое в тесный халат изобилие. Туго перетянутое в местах, стянутых пуговицами, как докторская колбаса засаленным шпагатом, — Наталья Николаевна, голубушка, что вы тут делаете? Такой брильянт и в таком захолустье! Попробуй кому рассказать, так ведь никто не поверит!!

Бродящие как по Эрмитажу тихими голодными мышами покупатели, начали недоумённо оборачиваться. А сидящая супротив меня торговка, к которой и были обращены мои восторги, испуганно дёрнулась и выпучила удивлённые глаза. Те самые, что еще секунду до того напоминали мутные зерцала сонной коровы. Не до конца еще проснувшейся перед утренней дойкой.

Минула секунда-другая и она наконец встрепенулась своим пышным телом. А далее, не проявив какого-то либидо-корыстного умысла или кокетства, растерянно захлопала своими синтетическими ресницами.

— Вы с ума сошли, молодой человек? — довольно быстро пришла в себя прошедшая Крым и Рим заслуженная торговка, — С какой это стати я Николаевна? И почему это вдруг я для вас Наталья⁈ Вы кто такой вообще? Вы идиот?

Задавая последний вопрос, слегка обескураженная дама посмотрела на меня с затаённой надеждой. Будучи женщиной многоопытной во всех смыслах, в том числе и приличных, она уже начала что-то подозревать. Но надежда на русский «авось», с мордовским упорством продолжала перечить житейской мудрости. А заодно и недюжинному интеллекту ветерана советской торговли. Тётка всё еще лелеяла наивную мысль, что перед ней подучетник психо-неврологического диспансера.

— Вы, Наташа, совершенно напрасно от меня таитесь, я же вас сразу узнал! — не пошел я на поводу у завзалом, — Да и как не узнать главную красавицу страны и звезду советского экрана Наталью Николаевну Кустинскую? — по-свойски подмигнул я разоблаченной и опознанной артистке кино, а также больших и малых театров. — Зря вы так, я далеко не идиот, как вы изволили выразиться и догадываюсь, что вы здесь входите в образ своей новой роли. И не говорите мне, что я не угадал! — я еще раз, но уже самодовольнее и более развязно подмигнул окончательно охреневшей женщине.

Мне даже почудилось, что упитанная негоциантка, переполняемая противоречивыми чувствами, стала еще пышнее. И теперь она больше напоминала не батон докторской колбасы синего цвета, а средних размеров батискаф. Вполне возможно, что причиной тому послужил лишний объём воздуха, который тётенька несколько раз отправила в себя своей ёмкой ротовой полостью.

— Я не Кустинская, я Семеникина! — с плохо скрываемым сожалением, призналась бедняжка приглушенным голосом, — И зовут меня не Наталья, а Тамара! — с такой же тихой грустью добавила она. — А ты точно, не сумасшедший? Нет? — лже-Кустинская Тамара всмотрелась в мои честные глаза пронзительным торгашеским взглядом.

И я снова разочаровал её молчаливым покачиванием головы. А всё же неплохо, что директор этой дровяной шараги в данный момент отсутствует. Без прелюдий мы бы со Стасом самых жирных сливок здесь не сняли.

— Тогда говори, чего тебе от меня надо? — поджав пухлые губы, еще не коснувшиеся увяданием, жестко процедила завзалом Семенякина. Взбодрившись недоверием, она полностью овладела своими эмоциями и уже вернулась в состояние адекватного цинизма. — Ты только не ври мне, что тебе ничего не надо!

Нет, как ни крутись, и будь ты хоть трижды самым изворотливым опером, но обмануть в подобной ситуации даму бальзаковского возраста не под силу даже Путину. Надень он для того хоть самые высокие свои каблучки и освежи физиономию новым ботоксом. Да я, собственно, и сам не собирался продолжать этот водевиль. Торговую женщину я расшевелил и из величественной спячки её вывел. Значит, к конструктивному диалогу она почти готова. А мне от Семеникиной Тамары и надо-то всего лишь немного косвенной и не очень секретной информации. И для её получения осталось совсем чуть-чуть. Доброжелательно и необидно спровоцировать звезду мебельного магазина на возмущенную откровенность. И только!

— Какая же вы всё-таки умная и проницательная женщина, Тамара! — восторженно поцокав языком, восхитился я, — Такие сказочные красавицы, как вы, обычно не бывают такими рассудительными и прозорливыми. А у вас всего в достатке! Красоты божественной, и рассудительности мудрой, и не по-женски деловой! Ответьте, как на духу на самый главный мой вопрос, вы замужем? — закусив губу, я демонстративно затаил дыхание.

— Нет, не замужем! — после длительной паузы снизошла с ответом на моё неделикатное любопытство Тамара, — Но мужчина у меня есть! — кокетливо заправила она непокорную прядь от перманентной завивки за ухо. И поощрительно улыбнулась. — Ты не ответил, говори, что тебе надо? В ресторан пригласить хочешь?

Настала пора излить на размякшую барышню холодный душ и выдать ей полной мерой очередную порцию доказательств того, что все мужики козлы. Циничные, корыстные, ну и просто козлы.

— Вот этот гарнитур хочу купить! — кивнул я ей за спину, — И даже сверху за него приплатить готов! И для кухни что-нибудь приличное возьму. Но тоже импортное и не из стружек!

Поддельные ресницы сомкнулись на три секунды и на всю длину. До этого мгновенья завзалом Семеникина так отчаянно ими не рисковала. Когда она с трудом расклеила свои густо намарафеченные тушью опахала, щеки её были краснее пожарной машины. Тамара пребывала в таком смятении, будто она не зрелая женщина, прошедшая огонь и воду, а скромная нецелованная восьмиклассница. У которой прямо посреди школьного коридора, да еще во время большой перемены прилюдно выпала самопальная прокладка. Второпях, перед выходом из дома, скрученная из разодранной отцовской майки.

Глава 9

Обозвать меня козлом и еще до кучи сволочью, у Тамары получилось только с третьего раза. И причиной речевой пробуксовки вдрызг разобидевшейся дамы послужила вовсе не её профессиональная вежливость. Обязательно присущая всем без исключения работникам советской торговли. Особенно по отношению к не менее советскому покупателю. Который, как известно, переступив порог магазина, становится всегда и во всём прав. Нет, гражданка Кустинская-Семеникина дико возмутилась резким превращением моего романтизьма в циничную меркантильность. До такой степени разгневалась, что первые два вдоха из атмосферы для разъяснения меня, как патологического мерзавца, она хапнула и тут же вернула назад в магазин вхолостую.

И да, во всём правым покупателем мадам Семеникина меня как раз не посчитала. Категорически! Как потом много позже она мне мотивированно объяснила, ну не мог нормальный мужик, за секунду до того, как заявить о своей материальной корысти, так изощренно бередить душу приличной и почти одинокой женщине. По её неоспоримому дамскому мнению, для начала мне следовало бы её улестить. Сводить её и в пир, и в мир. Например, в какую-нибудь благопристойную ресторацию первой наценочной категории. Чтобы скатерти с салфетками были белыми и хрустели крахмалом. А у вилок не были бы загнуты зубцы об кариес посетителей. И это еще по самым щадящим мой карман и трепетные чувства затратам. Затратам тех самых моих временных и денежных ресурсов. И еще потом, то есть, уже следующим утром, как человек частично считающийся порядочным, я был обязан проснуться с ней нос к носу на одной подушке. А уже только после всего этого обязательного джентльменского минимума, мои прежние душещипательные реверансы не были бы ею восприняты, как подлое вероломство. Вероломство жутко оскорбительное, да еще с элементами козлиного и истинно мущинского коварства.

Ну а пока что я был занят тем, что в течение минуты или даже чуть дольше, терпеливо выслушивал злобно шипящую Тамару. Царицу мебельного ширпотреба, разъярённую до раздувающихся ноздрей и искрящихся глаз. И звенящим шепотом вываливающую на мои скукожившиеся лейтенантские уши по-настоящему обидные слова. Слова, унизительные для любого мужика. Без исключения. И не только для русско-советского.

Когда разобиженная дама выдохлась и всё, что мне было предназначено, мной было смиренно от неё услышано, я осмелился подступить к ней вплотную. В буквальном смысле этого слова. И наклонившись к её пылающему лицу, не без удовольствия и смачно поцеловал гражданочку Семеникину. С чувством и с толком. Прямо в её дрожащие от ярости губы. Не проявляя никакой спешки и до самого полного своего комсомольского удовлетворения. И ничуть не стесняясь сторонних любопытствующих глаз охочего до хлеба и зрелищ плебса.

После мною содеянного она снова на какое-то время зависла. Но зато злобное выражение с её лица сразу же куда-то пропало. Причем бесследно.

— Какая же ты красивая, Тома, когда так искренне сердишься! Даже, если сердишься на меня! — без малодушных юношеских колебаний слукавил я. И, опустив на пол портфель, сгрёб в обе пригоршни её унизанную золотыми гайками руку. — Ты даже ругаешься так затейливо и сексуально, что мне, и вправду захотелось упасть с тобой в койку! У вас тут их так много, так что ты не стесняйся, выбирай любую! — я с энтузиазмом покрутил головой по торговым площадям, заставленным в том числе примитивными, как казарменные табуретки, диванами и кроватями.

— Ты совсем дурак⁈ — мне даже показалось, что временно сбитая с толку женщина простодушно мне поверила. Поверила в мою готовность немедленно осуществить только что заявленные намерения публичного прелюбодейства. Но к моему удивлению, как-то пресекать мою разнузданную инициативу она поостереглась. Или не захотела. И унизанные золотом персты вырывать из моих рук она тоже не стала. Странно, а ведь она мне показалась женщиной, которая и с конём, и с избой не заробеет.

Пока Тамара Кустинская колебалась и соображала, как реагировать на мои последние откровения, я отпустил её позолоченную конечность, и поднял на стол свой портфель. И щелкнув замком, достал из него одну из трёх плиток шоколада «Сказки Пушкина». Специально припасённых на такой вот случай для кого-то из женского персонала «Мебели». К слову, для директора магазина я так же и в этом же портфеле предусмотрительно приберёг блок «Мальборо». Когда-то вместе с многочисленным лизиным барахлом приобретенный у Шевцовой. Но пригодился мне этот буржуйский табак только теперь.

— Вообще-то я не ем сладкого! — нахмурилась передумавшая со мной ругаться мадам Семенякина. Но обёртку с шоколадки вместе с золотинкой она своим ярко-красным ноготком сорвала не медля. И, отломив четверть плитки, откусила от неё сразу половину.

У обиженной мною лабазницы оказалась не только ранимая душа и слабость к шоколаду, но и острое зрение. Даже в положении «сидя» и взирая на мой саквояж под самым неудобным ракурсом, она исхитрилась разглядеть в нём красно-белый кирпич сигаретной упаковки. И в следующую секунду лицо её подобрело еще больше. Правда, подобрело оно как-то по-особенному. Хищно подобрело.

— Ты бы лучше угостил даму нормальной сигареткой! — не выпуская из руки кусок недогрызенной «Сказки», то ли попросила, то ли потребовала несостоявшаяся кинозвезда, — Мне болгарская махра уже хуже горькой редьки надоела, а у тебя тут американской радости целый блок! Скажи, вот откуда ты такой упакованный взялся? — уже с неподдельным и по-настоящему доброжелательным интересом прищурилась она.

Я понял, что только что глупо спалился на своей незамаскированной и по-мальчишески вызывающей зажиточности. Делать было в сложившейся ситуации нечего. Сливаться и жопиться мне сейчас было никак нельзя. Не вынимая из портфеля рук, я надорвал яркую коробку. И вытащив одну пачку «Мальборо», протянул её кандидатке на предстоящую коммерческую вербовку.

— Так-то я этот презент директору вашему приготовил! — хмуро пояснил я свою вынужденную скаредность мебельной коробейнице, — Не дай бог он теперь еще обидится, что блок разодранный и, что пачки в нём не хватает! И хрен мне тогда на плечи будет, а не заграничный гарнитур!

Семенякина хмыкнула с непонятной для меня интонацией.

— А ты не переживай, так и так твои плечи без этого воротника не останутся! — деловито забрав из моих пальцев пачку сигарет, успокоила меня Тамара, — Во-первых, зря ты на «Адриатику» губы раскатал! Не по такому Сеньке, как ты, эта шапка! А, во-вторых, Матвей Осипович давно уже курить бросил! Еще после первого инфаркта!

Ну ни фига себе! Оказывается, очень нервная работа у тутошних распределителей мебельного счастья! Почти как в следственном отделении Октябрьского РОВД. Если завзалом Семеникина не врёт, а в этом вопросе врать ей нет никакого резона, то инфарктов у её главшпана состоялось уже, как минимум, два. А еще с её слов выходит, что ейный руководитель после сердечных катаклизмов крепко настроен беречь своё здоровье. Иначе хрен бы он бросил курить!

— Да хоть бы и продолжал он дымить! — с отчаянностью влюблённого тимуровца махнул я рукой и вытащил покоцанный блок с оставшимися девятью пачками, — Пусть твой директор бамбук курит, а не «Мальборо»! Истину ты глаголешь, душа моя Тома, не по Сеньке эта американская шапка! Забирай себе всё, не могу я поступить иначе! Уж больно ты красивая! Гораздо красивее какой-то там Натальи Кустинской!

Густо смазанные тушью полиуретановые ресницы распахнулись, коснувшись нижними и верхними створками середины щек и бровей. А в глазах впавшей в замешательство фемины вновь вспыхнуло неверие. Теперь уже в собственное никотиновое счастье. Или в правдивость услышанного комплимента.

— Ты в автосервисе, что ли работаешь? — уже без прежней нахрапистой решимости бережно принимая от меня подарок, почтительно поинтересовалась она, — Мастером наверное? На гарантийной приёмке?

Воровато оглянувшись по сторонам, она быстро выдвинула из своего стола верхний ящик, в котором я успел заметить пару каких-то шоколадных конфет, пухлую косметичку и початую пачку «Стюардессы». И спрятав в него подсунутую мной вербовочную наживку, мадам Семеникина так же быстро задвинула его назад. Провернула торчащий в ящике ключ на два оборота, после чего сунула его в карман своего халата.

— А не такой уж ты и козёл! — уже более чем благожелательно поощрила меня Тамара добрым словом. Которое приятно не только кошкам, — Имеешь понимание насчет обхождения с приличными женщинами! Зовут-то тебя как?

Я представился заметно подобревшей женщине по имени. Но на всякий случай утаил до более подходящего времени фамилию и место работы. Благоразумно побоявшись своим признанием в принадлежности к МВД порушить едва наметившиеся ростки взаимного доверия и приязни. А потом в очередной раз разочаровал женщину, открывшись, что к автотехобслуживанию не имею никакого отношения. Даже косвенного.

— Ладно, всё едино, не такой уж ты и придурок, каким зачем-то стараешься казаться! Я же вижу! — не стала дальше и всерьёз расстраиваться заметно повеселевшая Тамара, — Пошли лучше на свежий воздух! Минут на пять. Подышим! — она похлопала по второму карману халата ладошкой и оттуда послышался характерный звук полупустой спичечной погремушки.

Видимо, мадам Семенякиной до жути не терпелось вдохнуть в свой холёный, но недостаточно патриотично настроенный организм вражеского смрада. Ничем, ни цветом, ни палёным запахом абсолютно не связанного с копотью стран соцлагеря. Что ж, практически всем женщинам свойственен подобный фетишизм. Хочется им чего-то исключительного и чуждого общепринятой морали. И ради справедливости следует отметить, что это далеко не самый главный их изъян…

Я не стал отказываться от доверительного перекура и двинулся вслед за шикарной кормой синего ледокола, увиливая от болезненно-угловатых мебелей. В то же время, стараясь не отставать от неожиданно оказавшейся очень проворной женщины.

Проведя меня по плохо освещенным поворотам складских помещений, Тамара с усилием толкнула железную дверь. И тёмную потерну складских катакомб залил дневной свет. Выйдя на рампу, барышня аккуратно распечатала полученную от меня пачку сигарет, подцепив изящным ноготком язычок прозрачной плёнки. И вытащив заокеанскую цыгарку, поводила вдоль неё носом. Благоговейно сощурилась и только после этого прикурила. Перед тем предложив и мне угоститься из той же пачки. Мой отказ её ничуть не огорчил, скорее наоборот. Присев на бетонную тумбу роскошным тылом, Тамара отрешилась от будничного бытия и с мечтательностью во взгляде принялась провожать в осеннее небо сизые кольца. Которые сама же виртуозно и выпускала из неприлично вытянутых бантиком губ. Пройдет не так уж много лет и в стране появятся немецкие фильмы про людей. В которых такие же красотки, как гражданочка Семеникина, точно так же будут курить. И тоже в себя. Но не табачные изделия. Хотя и очень похоже…

— А почему ты думаешь, что твой шеф не продаст мне эту чертову «Адриатику»? — отвлёкся я от посторонних мыслей.

Дождавшись, когда распорядительница столов и шифоньеров собьёт оскомину, и выпустит полдюжины клубов чада от сгоревших фенольных смол, я принялся за привычную работу. — Я же вам этой покупкой сразу недельную выручку сделаю! И опять же, я со всей ответственностью заявляю, что на мзду тоже не поскуплюсь! И тебя не обижу!

С ответом на мои щедрые совратительные посулы завзалом торопиться не стала. Какое-то время она рассматривала меня, словно краснозадую макаку в клетке передвижного пензенского зоопарка.

— Нет, ты и впрямь временами дурака мне напоминаешь! — добродушно и в который уже раз усомнилась в моих умственных способностях моя новая знакомая, — Это же фондированный товар! Мебели такого качества на наш магазин выделяется всего несколько единиц! В год! И строго по лимиту! Он уже третий месяц у нас, как выставочный образец стоит! И еще месяц простоит! Завезут что-то равноценное, тогда и этот гарнитур уйдёт в продажу. Но уж ты мне поверь, тебе-то он уж точно не достанется! Людей с деньгами в городе хватает, но на всех них почему-то не хватает такой мебели!

Эвон как! Нет, я, конечно, многое помню из всяко-разных житейских убожеств этих времён. Но к счастью знаю не про все уродства совдепии. Не всё дерьмо в памяти сохранилось. Да, честно сказать и неискушен был я в подобного рода делах прежней своей молодости. В любом случае, в прошлые свои двадцать три года я и помыслить не смел, чтобы выделить слюну на мебелишку такого пошиба. И уж, тем более, реально задуматься о её покупке.

— Душа моя, а, если я вдруг сумею убедить вашего Матвея Осиповича продать мне этот гарнитур? — начал я осторожно расставлять пока еще непонятные точки над «Ё». Что ни говори, а товарищ Копылов не хрен с бугра, он завотделом горкома партии! — Как ты думаешь, во сколько тогда мне может обойтись его личный интерес? В смысле внеурочного перевыполнения плана вашим магазином?

— Ни во сколько! — безапелляционно отрезала Тамара, пресекая все мои скользкие потуги на корню, — Я так думаю, что он и сам его выкупить не сможет! Даже, если сильно захочет. Ни себе, ни брату, ни даже своей любимой дочери, которая у него одна и в которой он души не чает! Про себя я уже и не говорю! — без малейшего намёка на мазохистское самобичевание, выдала горькую правду Тамара о несправедливости мироздания, — Директору позволяют забрать такую вещь раз в три-четыре года. И то только по предварительному согласованию с вышестоящими инстанциями! Если повезёт или он как-то по-особенному извернётся, то, может, и раньше. Это тем товаром, который попроще, он имеет право распоряжаться по своему усмотрению. А у этого гарнитура, ты даже не сомневайся, давно уже есть свой покупатель. Не ниже какого-нибудь завотделом обкома или начальника какого-нибудь управления областного исполкома! И ты не забывай, что есть еще горком, и есть горисполком! Областная прокуратура, суд и милиция! И так далее!

Добирая последнюю затяжку, Тамара мне хитро подмигнула. Не ехидно и не насмешливо. Но и не шибко весело. А ведь она совсем не дура, эта сдобная Тома! Хоть и пальцы на её обеих руках все в золоте, а всё же не дура. Ведь тех же самых золотых зубов во рту у неё нет! Я специально в рот ей заглядывал! Как цыган еще не украденной лошади. Нет там ни одного вульгаризма из желтого драгметалла! Н-да…

Я размышлял, а суровая проза советских реалий стекала на мою шишковатую голову отрезвляющим ледяным дождём. Лилась всей своей кристальной справедливостью передового социалистического строя. С неизбежной перспективой в самом скором времени превратиться в коммунизм. С его молочными реками и кисельными берегами. Для всех граждан СССР. Для всех без исключения! В том числе для Стаса и Марины Гриненок. Ну не могут же так бессовестно глумиться товарищи из Политбюро КПСС над самым святым. И многими десятилетиями непрерывно врать строящим коммунизм людишкам насчет всеобщего и скорого благоденствия? Которое уже не за горами и которое вот-вот наступит. Но я-то знаю чуть больше…

А, если взглянуть с другой стороны, то, быть может, оно всё и правильно. Просто надо быть немного сознательнее и по-комсомольски понимать текущий момент. И еще надо научиться правильно расставлять приоритеты. Касательно взглядов на жизнь и на собственные потребности. Есть ведь более важные задачи. Мы же еще не всех черножопых негров на этой планете обеспечили едой, танками и гидроэлектростанциями. А свои людишки, что ж, они никуда не денутся, они всё стерпят. Долго ждали а, значит и еще подождут, им это не впервой! Народ у нас хороший, терпеливый и всё понимающий. Не жили они как нормальные люди, значит, не хер и начинать…

Оно всё так, но вот беда, в душе моей уже сидела заноза. А имя этой занозе было определено, как сказала Тома, еще несколько месяцев назад. В какой-то очень непонятной советским людям Югославии. Социалистической которую можно назвать лишь с очень большой натяжкой. Скорее, капиталистическая она, эта Югославия. Да и само имя этой занозе тоже было дано странное. «Адриатика». Зажрались твари! Море, видишь ли, у них там такое, сука! Адриатическое. Всё неймётся им, этим приавстрийским югославам! Не умничали бы и клепали, как клепает весь прочий нормальный соцлагерь свои стенки и серванты из опилок и стружки! И не морщил бы я тогда сейчас свой многострадальный ум. Не единожды пораненный подлым жульём и изнасилованный не менее злобным начальством…

Больше, чем я услышал за последние десять минут, какой-либо иной толковой информации от Семеникиной я уже не получу. Теперь надо возвращаться вовнутрь дровяного торжища и дожидаться некурящего Матвея Осиповича. Который в этих стенах хоть и директор, но далеко не орёл…

— Ты бы, душа моя, приподняла свои придатки с холодного камня! Не приведи господь, застудишься! — проявил я заботу о женщине, от которой, в не всяких сомнений, будут получаться только очень красивые дети. Особенно, если этот процесс не пустить на самотёк и самому от него не остаться в стороне. — Вот, что, Тамара, пошли уже назад к этой вашей «Адриатике»! Очень уж она мне понравилась! Так в душу запала, что, если не куплю её сегодня, так уже больше и кушать никогда не смогу!

Глава 10

В магазин мы с Тамарой вернулись очень даже вовремя. Сразу по двум причинам вовремя. Первой из этих причин были две пары растерянных глаз, принадлежащих супругам Гриненко. Которые, видимо, потеряли меня и теперь затравленно озирались по сторонам. И по всей вероятности полагая, что я одумался и перехотел инвестировать свои финансовые средства в их семейный уют. Что я благоразумно передумал и попросту сбежал от материальной ответственности за тех, кого так необдуманно приручил.

А второй причиной был невысокий, но неплохо откормленный мужик в обширной лысине и в представительном замшевом пиджаке. Который со слов моей новой знакомой был никто иной, как директор этого магазина.

Матвей Осипович никуда не спешил, он солидно шествовал от центрального входа в тыльную сторону своего заведения. И устремлялся он, как мне думалось, к себе в кабинет. Ростом мебельный предводитель был невелик. Но на свои владения, включая, царственно-надменный персонал гамазеи, так и робких покупателей, он взирал свысока.

Дабы как-то ободрить осиротевшее семейство Гриненок и вселить в них толику оптимизма, я издали помахал им рукой. После чего, осторожно лавируя между диванами и тумбочками, ринулся на перехват номинального властителя чуждой советскому пролетариату «Адриатики».

Воротилу фанерно-дээспэшного бизнеса мне удалось догнать уже в тёмном коридоре. В отличие от меня торговец ориентировался в своей стихии профессионально и полосу мебельных препятствий преодолел намного раньше, чем я.

— Товарищ Яхнович! Матвей Осипович! — окликнул я шустрого магазинщика, чтобы зазря не пугать его догоняющим топотом своих ботинок, — Будьте так любезны, обождите!

Мужик притормозил и, не утруждая шеи, медленно обернулся ко мне всей своей упитанностью. И, несмотря на сумрак задворок, я заметил, что его барственный лик успел обезобразиться неудовольствием. Видать, не самое лучшее время я выбрал, чтобы проявить потребительскую бестактность.

Дожидаться пока король сервантов и табуреток проникнется ко мне, как к очередному просителю брезгливой раздражительностью, я не стал. И не растекаясь по древу вежливым словоблудием, сразу же зашел с главного козыря. С козырного туза, имя которому Сергей Степанович Копылов.

Даже в экономном полумраке барыжного лабиринта я увидел, как лицо ответственного торгового работника изменилось. Причем, в лучшую для меня и для Гриненко сторону. Оно частично утратило каменную надменность и стало почти приветливым.

— Товарищ Яхнович, это я и есть тот самый молодой человек, которому нужна ваша помощь! — приблизился я вплотную к пузану, чтобы можно было общаться в негромком коррупционно-доверительном режиме. Чтобы без особой на то нужды не бросать зёрна зависти и социальной напряженности в окружающее пространство. — Это вам насчет меня Сергей Степанович вчера звонил! Я тот самый парень и есть! Ну, так как, Матвей Осипович, поможете мне с обстановкой? — выпалил я на одном дыхании.

— Разумеется, обязательно поможем! Как же можно не помочь⁈ — горячо подхватил мой жизнерадостный посыл добрейший магазинщик и по его вспыхнувшей широкой улыбке я понял, что еще минут десять-пятнадцать, и он неизбежно захочет породниться со мной. Посредством моего усыновления, например… — Здравствуйте, юноша! Простите, не знаю, как к вам обращаться?

Завладев моей ладонью, ответственный торговый работник энергично тряс её, не отпуская. Рука у товарища, хоть была небольшой и мягкой, но оказалась она очень цепкой. Во всяком случае, конечность мне удалось высвободить только после того, как я подробно представился. По фамилии и имени с отчеством. Место своей службы я по сложившейся традиции опять утаил.

— Пройдёмте уже ко мне в кабинет, Серёжа! — по всему судя, в общении со мной Матвей Осипович решил обойтись без официоза, — Вы же не против, если я и впредь буду вас так называть? У меня, кстати, дочка ваших лет! — фидуциарно поделился со мной своей отеческой радостью мебельный директор, — Уж вы поверьте мне, Серёжа, рекомендация такого серьёзного человека, как Сергей Степанович, для меня значит очень, очень много! Поэтому подберём вам всё самое лучшее, что у нас есть! Уверяю вас, вы останетесь довольны!

Теперь, двигаясь за товарищем Яхновичем, я уже не был на все сто процентов уверен, что это тот самый Яхнович. Преисполненное величием шествие которого я наблюдал всего пару минут назад. Сейчас передо мной семенил добрейшей души дядюшка. Если не самый для меня родной, то, как минимум, двоюродный по линии папы и мамы одновременно.

— Чай, кофе? Или, может, что-нибудь покрепче? — мягким голосом осведомился у меня торговый руководитель, когда мы проходили мимо его факультативной секретарши и одновременно товароведа, — Альбина Михайловна, подайте нам с Сергеем Егоровичем что-нибудь из наших запасов! — не дожидаясь от меня ответа, тут же распорядился хлебосольный директор. И пошерудив ключом в замке, распахнул передо мной дверь в свой кабинет.

Помятуя о железе, которое следует ковать, покуда оно не остыло, я принял решение не тупить и не тормозить. И без промедления начал загружать светившегося безграничной добротой Матвея Осиповича своими желаниями. Не по чину амбициозными и, безусловно, корыстными. Опять же, вовремя вспомнив где-то и когда-то вычитанную личную переписку незабвенного Лаврентия Берии с одним из дружественных ему революционных сидельцев. А вспомнив, незамедлительно воспоследовал рекомендациям похотливого людоеда в пенсне. Если верить рассекреченным архивам, Лаврентий Палыч в том письме уверял своего соратника, что борщ следует есть, начиная в первую очередь с мяса. Затем сметаны и только потом всего остального. Ибо жизнь штука нестабильная и мало ли, как оно всё повернётся в следующую минуту. Вот и я, видя доброе к себе расположение со стороны товарища Яхновича, начал отнюдь не с гарнира, а сразу с котлеты.

— Вы даже не представляете, как я рад, уважаемый Матвей Осипович, что просьба товарища Копылова для вас не пустой звук! — начал я аккуратно поджигать мосты и мостики за спиной щедрого ко мне толстяка, — Мне Сергей Степанович так и сказал! Что к его просьбе вы отнесётесь с должным уважением и дефицита от меня прятать не станете! Я у него сегодня вечером буду в гостях и обязательно расскажу, как вы его уважаете!

Поливая уши мебельщика елеем, я насколько только мог, лицемерил и косил под недалёкого пионера в коротких штанишках. Раньше срока спрятавшего в карман свой испачканный в чернилах красный галстук и нацепившего комсомольский значок. Стараясь сохранять простодырую пустоту в глазах, я внимательно сёк поляну и отслеживал реакции матёрого торгаша. По всему выходило, что образ блатного и алчного придурка мне удался. Лицо Матвея утратило какой-либо рельеф и светилось довольством. А глаза и лысина сверкали, излучая радость и христианскую доброту к ближнему. В данном случае, как мне хотелось верить, ко мне. Яхнович опарыша заглотил и провздетого в него крючка не заметил.

— Именно так, Серёжа! — поощрил меня лучезарной улыбкой мебельный магнат, — Именно так! Очень меня обяжете, если всё вами сказанное донесёте до Сергея Степановича! Я правильно вас понял, вы вхожи в дом товарища Копылова?

На какое-то мгновенье Яхнович утратил над собой контроль и в его глазах сверкнуло хищное любопытство. И я понял, что соцкоммерс мной был сильно недооценён.

— И в дом, и в семью! — беспечно проговорился я, с любопытством глазея по стенам кабинета, которые блистали разноцветным глянцем ВАЗовских плакатов-календарей ватманского формата.

— Более того, имею твёрдое намерение сочетаться законным браком с Натальей Сергеевной Копыловой! — неохотно оторвал я взгляд от кроваво-красной четырёхглазой «тройки» в экспортном исполнении. — Но с мебелью я тороплюсь не по этой причине, — сменил я выражение лица на невозможно озабоченное, — Видите ли в чем дело, Матвей Осипович… — я замялся, колеблясь, стоит ли делиться конфиденциальной информацией, — Дело в том, что в эту пятницу мне орден вручать будут. Сам Григорий Трофимович Севостьянов! Если вы, конечно, понимаете, о ком я! — приглушил я голос до шепота, которым заговорщики обычно обсуждают госпереворот за день до трансляции «Лебединого озера».

— Понимаю… — тоже шепотом проблеял Яхнович и его лысина покрылась испариной. — Серёжа, а вы случаем не шутите? — после двухсекундного замешательства чуть громче спросил он, шумно высморкавшись в большой клетчатый платок, извлеченный из брючного кармана.

К слову сказать, будучи в некотором замешательстве, вместо слова «шутите», коммерс уже начал было произносить чуть менее благозвучное «п#здите». Но к чести Матвея Осиповича стоит признать, что уже на втором слоге он опомнился и неформальную лексику переформатировал в более приемлемую.

Не в полной мере состоявшаяся, но всё же имевшая место конфузия мне пришлась по душе. И я решил не упускать возможности, чтобы всерьёз разобидеться. Образ юноши бледного, да еще со взором горящим, мне сейчас будет, как нельзя, кстати!

— Вы, любезный, за своей речью-то следите! — уже без дураков сделал я самое строгое лицо, на какое оказался способен и, встав со стула, навис над хозяином кабинета, — Перед вами, гражданин Яхнович, офицер милиции, состоящий в должности следователя! И, чтоб вы понимали, по результатам моего расследования в область недавно прибыла межведомственная следственная бригада из Москвы! В составе комиссии КПК и ЦК КПСС! Надеюсь, вы в курсе этого?

Медленно достав из внутреннего кармана удостоверение, я развернул его и ткнул в лицо объекту «адриатической» вербовки. Объект впился глазами в мою ксиву и потеть стал еще интенсивнее.

Я полностью отказался от доверительного шепота и теперь уже старался рокотать голосом басовитого кошерного дядьки. Когда-то и очень давно зачитывавшего советским людям сводки «Совинформбюро». Не факт, что мне удалось полностью скопировать манеру и тембр Юдки Берковича, но нужное впечатление на Матвея Осипыча я произвёл. Теперь мокрой у него была не только лысина. Поскольку мебельная негоция еще не состоялась, то думать, что штаны у торговца тоже не сухие, мне в данный момент не хотелось. Тем не менее, крупные капли стекали уже не только с его головы, но и с лица. Которое уже было не таким безмятежным и добрым, как в начале нашей беседы. И сытый румянец на пухлых щеках тоже куда-то пропал. Вместо него на мокрой физиономии матершинника проступила бледная и нездоровая серость. Как у туберкулёзного покойника.

— В курсе… — под моим немигающим взглядом был вынужден ответствовать Яхнович. По нашему обоюдному с ним ощущению, скорее уже гражданин, нежели товарищ. — Я в курсе… Я просто не подумал, что вы и есть тот самый следователь Корнеев! Сначала мясокомбинат, а теперь еще и ликёро-водочный… — громко сглотнув, повторил он, старательно отводя от меня тусклый взгляд в сторону.

Н-да… Вот и этому гражданину тоже почему-то не хочется смотреть мне в лицо. И никуда от этого не деться, такие вот издержки профессии. Не сказать, чтобы очень уж обидно, но всё равно неприятно. А ведь я точно знаю, что человек я не злой. В противном случае, женщины относились бы ко мне без симпатии. Их не обманешь, как говорил горбатый Джигарханян. Они, как лошади и, как собаки. Потому что умные. Или, как малые дети. Если они кому-то симпатизируют, значит, человек этот достойный!

И да, оказывается, я становлюсь в этом городе излишне популярным… Это и в целом хреново, и манёвра у меня впредь будет меньше. Однако, в том и есть цена моих игрищ. Часть цены. А пока что лирику долой, Матвея надо дожимать и быстрее возвращаться в РОВД!

— Сомневаюсь! — продолжая сверлить недобрым взглядом мебельщика, упрямо не поверил я ему, — Сомневаюсь, что вы в курсе. И знаете, что, гражданин хороший, вы бы прямо сейчас позвонили, и справились у Сергея Степановича на этот счет! Впрочем, думаю, что даже он далеко не до всей информации допущен. Но вам, гражданин Яхнович, я всё же кое-что скажу! Под мою личную, так сказать, ответственность! За те «шалости», которые я расследовал и о которых своевременно поставил в известность московских товарищей, здесь со многих спросят! И уверяю вас, спросят очень строго! У меня есть все основания полагать, что в расстрельный коридор отведут не одного и даже не двух фигурантов! Государство хищений в особо крупных размерах никому не прощает!

— Зач-е-ем вы всё это мне говорите? — жалобно пролепетал мебельный директор и, с трудом преодолевая себя, поднял от стола слезящиеся глаза, — Я же вам ничего плохого не сделал! Я, наоборот, от всей души помочь вам хочу! Вам же мебель нужна? Ведь так⁈ Нужна же? — с робкой надеждой вопросил он. И вопрос этот больше походил на просьбу умирающего, чем был вопросом.

— Мебель? Ну да, мебель мне нужна! — немного растерянно удивился я, словно приходящий в себя после кровавой вакханалии упырь, — Пожалуй, вы правы, Матвей Осипович, что-то заносит меня в последнее время! Нервы, знаете ли, стали ни к черту! Уж больно это уголовное дело сложным оказалось. Тут и хищения, и содомиты из драмтеатра. И обкомовские там еще засветились… А это, как вы понимаете, совсем другой уровень! Устал я, Матвей Осипович! Очень устал! А вы тут, действительно, ни при чем! По действующему законодательству, расстрел он ведь только тем положен, кто государство нагрел не меньше, чем на десять тысяч! Ну и, если сверх того, само собой! Но вы же в таких масштабах не шутите с государством⁈ — благожелательно улыбнулся я Яхновичу. И даже по-свойски ему подмигнул, тем самым давая понять, насколько я верю в его торгашескую честность.

— Н-не шучу… — неуверенно подтвердил мою простодушную веру в человечество директор магазина, после чего громко икнул. Потом он икнул еще раз и дальше уже икал не переставая.

Ситуация выходила из-под контроля. К холодильнику, стоявшему в углу, я не пошел. Вместо этого я выглянул в служивший приёмной кабинет секретаря-товароведа. Там я обнаружил сидящую истуканом женщину. Ту самую, которую Яхнович называл Альбиной Михайловной и у которой я наводил о нём справки.

— Будьте добры, водички нам дайте? — обратился я к тётке, понимая, что всё произнесённое в кабинете директора, секретом для неё не является. Это было заметно по её лицу и по неестественно напряженной позе. Меня удивило, что при такой впечатлительности она осталась на посту, а не сквозанула куда подальше. — И желательно, холодной водички!

Альбина Михайловна, не глядя в мою сторону, дисциплинированно кивнула и втянув живот, робко протиснулась грудью мимо меня в кабинет шефа. Там она, постепенно оживая и соболезнующее косясь на непрерывно икающего руководителя, прошла к холодильнику. На своего начальника она смотрела, как на приговорённого к четвертованию с последующей кастрацией.

По тому, что открыв бутылку с «Нафтусей», она подала её директору, как есть, я понял многое. Просто открыла посудину и сунула в руку. Даже не налив в стакан. И мне сразу стало ясно, что её Матвей Осипович еще тот баловник! Бескрайние скорбь и сочувствие в глазах Альбины ясно давали понять, что не раз и не два по десять тысяч нашутил он на свою задницу…

Холодная минералка страждущего от икоты излечила. Показав глазами на дверь, я выпроводил добрую женщину из кабинета и вновь обратил своё внимание на благодетеля семьи Гриненко. Без пяти минут, благодетеля.

Будущий меценат икать прекратил, но грустить не перестал. Не обращая внимания на мокрые от «Нафтуси» лацканы замшевого пиджака, рубашку и галстук, он, стучал зубами о стекло. Мелкими глотками добивая стремительно пустеющую бутылку.

— Вы чего так переживаете, Матвей Осипович? — добродушно поинтересовался я, — Ну расстреляют этих нечистых на руку стяжателей, так и поделом им! Мы-то с вами, в отличие от этих хапуг, честно родине служим. Ведь так? — я еще добрее и шире улыбнулся Отличнику советской торговли. Во всяком случае, именно так было написано в Почетной грамоте областного Управления торговли, висящей на стене под портретом Ленина.

— Так… — кисло согласился с моим утверждением отличник Яхнович.

— А раз так, тогда давайте уже оформлять «Адриатику»! — с энтузиазмом потёр я друг о друга ладони, — Так и быть, помогу вам с выполнением плана!

Однако, мой щедрый посыл настроения директору почему-то не добавил. Напротив, уныния на его широком лице прибавилось.

— Сергей Егорович, зачем вам «Адриатика»⁈ — с болью в голосе простонал Матвей Осипович, — Это же очень дорого! Я вам другой гарнитур подберу! Не хуже «Адриатики»! И намного дешевле!

Наступил момент истины. Тот самый критический момент, когда «верхи» не хотят, а «низы» не могут.

— Я бы взял другой, Матвей Осипович, но видите ли в чем дело, мне нужен именно этот!

Опять поднявшись со стула, я не только навис над оплывшей фигурой бедолаги Яхновича, но и опустил на его рыхлое плечо суровую длань правосудия. Вернее сказать, свою бескомпромиссную следственную длань…

— Мне нужна «Адриатика» и только она! — сжал я плечо отличника, всё еще не до конца уверенного, что он не подлежит расстрелянию в ближайшей перспективе. — Не шутите с судьбой, уважаемый, она таких шуток не прощает! И имейте в виду, НАШИ всё еще в городе!

Добивать мебельщика контрольной фразой, что у нас, у московских приспешников, длинные руки, не понадобилось. Пошатнувшись, Яхнович тяжело поднялся со стула и шаркая подобранными в тон пиджака заграничными штиблетами, понуро двинулся к двери.

— Меня за этот гарнитур обкомовские уничтожат! — не оборачиваясь, обреченно бросил он мне через плечо, — В этих обстоятельствах я даже на Копылова сослаться не могу, он весь свой лимит уже давно выбрал!

Проходя мимо застывшего сфинкса по имени Альбина Михайловна, Матвей Осипович не постеснялся её ушей и на этот раз обернувшись, тоскливо сообщил мне о своих печальных перспективах.

— Знайте, молодой человек, это по вашей милости меня Второй секретарь обкома в порошок сотрёт! — лицо Яхновича перекосилось в болезненной гримасе, — Впрочем, вам ведь всё равно, что со мной будет! Вам же непременно «Адриатику» подавай! Вы не понимаете, товарищ следователь, Матыцын мне за это не просто отомстит! Он сделает это показательно и с особой жестокостью! Чтобы другим неповадно было. Партия такого нашему брату не спускает!

Не сказать, что мне до слёз было жалко мздоимца, но возможности его как-то приободрить я упускать не стал. Не дай бог, если в самый неподходящий момент страх перед заднеприводным партийцем перевесит мою простенькую комбинацию. Тем более, что в сложившейся ситуации хлестаковщиной с моей стороны и не пахло. Что ни говори, а мне всё же удалось связать в один пучок всемогущего Севостьянова и местного партайгеноссе Копылова. А такому союзу Матыцын вполне по зубам. Его они уже и так под снос определили, так что сейчас можно обоснованно понтоваться и надувать щеки. Само собой, не переходя границ приличий. Впрочем, какие тут могут быть приличия! Н-да…

— Эх, Матвей Осипович, на что только не приходится идти ради вашего материального благополучия и душевного спокойствия! — вздохнул я и удрученно помотал головой, — Видит бог, не хотел я лишней крови! Ну да ладно, избавлю я вас от этого Матыцына! Недели две вы уж как-нибудь потерпите, не больше! А мы пока подберём и на Матыцына материал. Так что можете его не опасаться, я заявляю вам это со всей своей ответственностью!

Не обращая внимания на выпученные глаза Альбины, я вытолкнул Яхновича в темноту коридора. И уже там выставил ему встречное условие.

— Но за эту дополнительную услугу вы мне подберёте кухню! Тоже импортную и такого же класса, как эта чертова «Адриатика»! И сроку вам на всё про всё — неделя!

Глава 11

Был старый сейф вполне обычным.

Надёжен, несгораем, строг.

Он тайны следствия привычно

И добросовестно берёг.

Не чаял он такой напасти —

Сгорая от стыда насквозь,

Упором для любовной страсти

Служить теперь ему пришлось.

Попаданец

Далее процесс покупки злосчастного гарнитура уже проходил буднично и без каких-либо эксцессов. Наистрожайше предупредив Гриненок о неразглашении тайны относительно подлинного бенефициара мебельной сделки, я пошел в кассу оплачивать их интерьерные амбиции. Которые, между прочим, обошлись мне в изрядную копеечку. И размеры той «копеечки», хочу отметить, превысили цену новых «Жигулей» первой модели почти на полторы тысячи рублей! Что бы там ни говорили, но югославский овёс, даже в нынешние совковые времена, неподъёмно дорог.

Сам Гриненко, узнав, что неприличная мечта его супруги неумолимо превращается в реальность, шумно дышал, пятнел лицом и суетливо прятал руки в карманах. То и дело возвращая их на волю. И старательно гасил на своём милицейском фэйсе несвойственную любому оперу глуповатую улыбку. Снова и снова возникающую там вновь. А его мадам, окончательно осознав необратимость эпохального приобретения, больше уже не выглядела нищей родственницей на городских поминках у богатых родственников. Подобострастная робость с её лица куда-то исчезла и теперь она с достоинством непрестанно оглядывала, и ощупывала вожделенный гарнитур. По-хозяйски и без малейшего стеснения открывая рельефные створки и выдвигая многочисленные ящики. Так же украшенные богатым резным массивом ореха. И на чрезвычайно заинтригованных происходящим действом магазинщиц Марина теперь посматривала без какой-либо прежней сервильности. Наоборот, всех окружающих она оглядывала с умеренной снисходительностью. Пока еще, с умеренной…

— Слушай, а ты кто такой? — преградила мне путь пышнотелая курильщица халявного Мальборо, когда я, расплатившись через зарешеченную «кормушку», уже вознамерился покинуть кассовый закуток. — Признавайся, откуда у тебя такие деньжищи? И как тебе удалось Матвея Осиповича убедить?

Отшучиваться мне было лень, но и правды о происхождении своих золотовалютных запасов тоже говорить не хотелось. По причине некоторой специфичности этой правды. И её радикальных противоречий с советским уголовным законодательством. А еще меньше я был настроен пересказывать наш разговор с тамариным директором.

— Наследство! — не вдаваясь в лишние подробности, неопределённо пожал я плечами, отгоняя неприятные воспоминания о тех, чьё бабло мне довелось унаследовать, — И к тому же в отличие от тебя я не курю! — неодобрительно кивнул я на выглядывающую из её кармана красно-белую пачку. — Ты, душа моя, бросала бы дымить! Глядишь и сама тоже разбогатеешь…

— Ага, болтай больше! — не поверила мне Тамара, — Небось предки где-нибудь при посольстве в какой-то Африке пристроились? Или они у тебя на северах пашут?

— Увы, красавица, нет у меня никаких предков! Совсем нет! — вздохнул я грустно, — И давно уже нет. С малых лет сиротствую я!

Окинув взглядом задорные формы живого препятствия, я сразу же ощутил недвусмысленные позывы лейтенантского организма. Вполне естественные, но не совсем приличные. Подавив в себе внезапно появившиеся нерабочие настроения, я деликатно обошел выпирающие из синего халата выпуклости. Здраво просчитав, что еще одну привлекательную, но всё же обременительную обузу, Боливар не вывезет. Просто напросто ни по временным, ни по нервным затратам не сдюжит. Особливо, если еще учесть, что не за далёкими горами маячит моя почетная, но оттого не менее позорная капитуляция. В кругах малодушных и ранее уже сдавшихся подкаблучников стыдливо прозываемая семейной жизнью.

— Ты когда товар принимать будешь, то кроме инструкции по сборке, обязательно опись у завскладом потребуй! — не пропуская, слегка придавила меня бедром Тамара, — Там в комплекте кроме мебели еще набор льняных скатертей и столовых салфеток должен быть! В отдельной упаковке.

Добрая женщина так и не дождавшись от меня действенной благодарности за столь дельный совет, с лёгким вздохом разочарованности отступила в сторону. А мне стало стыдно за прежде мне неприсущее и, не побоюсь этого слова, преступное бездействие. И дрогнув сердцем, я шагнул вперёд, и ласково погладил Тамару. Сначала по-братски по округлому её плечу, а потом уже и по груди. Но уже с менее платоническим настроением в трепещущем паху и пылающем сердце.

— Эх, душа моя, да кабы не был я импотентом со второго полугодия шестого класса!! Ты не поверишь! Подсекал за десятиклассницами в раздевалке, а они, кобылы здоровые, по дурной запальчивости мне все яйца отпинали! Теперь не то что женщину порадовать, а даже подрочить не могу! Больно и удовольствия никакого… — в самую последнюю секунду своего аморального падения взяв себя в руки, с трагичным надрывом пробормотал я дешевую дезертирскую отмазку.

— Да ладно?!! — глаза Тамары сделались размером с куриное яйцо, — Ведь брешешь же? — с надеждой заглянула она мне в лицо.

— Если бы! — горемычно пожал я плечами и стоически выдержал её пытливый взгляд. — Но я к этому уже привык. А раньше да, раньше я таился и скрывал. И еще стеснялся очень… Ладно, Том, пойду я, пожалуй!

И с великим трудом оторвал взгляд от волнительно вздымающегося бюста под синей материей её халата. После чего, стиснув зубы и сжимая во вспотевшей ладони выписанный кассиром чек, рванул к истомившимся Гриненкам. Нетерпеливо ожидающим своего уже практически сбывшегося счастья. Меня, то есть. Но, если быть объективным и до конца честным, то ждали они не меня, а выписанный кассиршей и оплаченный мною чек. С синим штампом о полном расчете за их супердефицитный гарнитур…

А меня тем временем обуревали самые низменные желания. Ни разу и ни коим образом не совместимые с трагической импотенцией и с нравственными устоями офицера советской милиции. Равно, как и с высокой моралью члена ВЛКСМ.

Оставив в магазине Марину решать вопрос с доставкой покупки, мы со Стасом поспешили в Октябрьский РОВД. Мебель мебелью, а на пустом месте выхватить от руководства дисциплинарное взыскание нам обоим совсем не блазнилось.

— Как ты думаешь, надо будет мне Тютюнника на новоселье приглашать? — вдруг перестав беспричинно улыбаться, нахмурился Станислав, — Если честно, то мне его звать не хочется, — он ненадолго задумался, — Но с другой стороны, если не пригласить, то этот козёл на меня еще больше озлобится! И тогда уже совсем мне никакого житья не будет! Придётся куда-нибудь переводиться в другой райотдел. Блин, только бы взяли, он же мне в личное дело столько говна нальёт!

Этой неразрешимой дилеммой мой друг озаботился настолько, что развернулся ко мне и принялся ждать совета.

А я в это время ломал голову над своими проблемами, выскребающими мой мозг в последние дни. Их у меня у самого накопилось выше верхнего потолка. И часть из них я планировал радикально решить, уйдя из опостылевшего следствия. Но это пока не так, чтобы совсем уж шибко горит. Вот сегодняшнее родительское собрание в школе у Лизаветы горит! И кровь из носу, а посетить его я обязан. Потому как клятвенно пообещал Пане и Лизе своё там присутствие. Насколько я понял из их речей, моя племянница отмудохала какого-то одноклассника. И её теперь за это администрация школы подвергает остракизму. Твою бога мать, мне бы глобальные проблемы этих куриц! Хотя с другой стороны, они те трудности действительно воспринимают, как драму. Или даже, как трагедию.

— Ну чего ты молчишь? Серёга, ты же у нас самый умный, давай уже, советуй! — прервал мои мысли нетерпеливый Гриненко, — Звать мне хохла или не звать?

— Не знаю! — поморщился я, прислушиваясь к работе двигателя, тщетно пытаясь вспомнить, когда менял в нём масло. И менял ли я его вообще в сонькиной машине, — Хозяин — барин. В данном случае, барин, это ты, вот сам и решай. Хочешь, зови, а, если не хочешь его рожу в своём доме видеть, так не зови! Я так думаю, что тебе и на службе его морда уже порядком надоела. Чтобы об неё еще и дома глаза царапать! Это тебе мой первый аргумент! Как по мне, так уж лучше пусть он на тебя обидится за то, что ты его не пригласил. Потому что когда Тютюнник заявится к тебе на Садовую и своими глазами увидит твои генеральские хоромы…

Тут я многозначительно умолк, акцентируя внимание старлея на очевидном и на мой взгляд, очень болезненном раздражителе, — Да еще хоромы, обставленные дорогими буржуйскими мебелями! Тут уж ты мне поверь, обидится он на тебя гораздо сильнее! Как, если бы ты на день советской милиции совершил великий грех. Прямо на глазах у всего личного состава отминетил не только его жену и любовницу, но заодно и любимую тёщу!

Станислав впечатлился приведённой мной гиперболой настолько, что непроизвольно вздрогнул и бросил в мою сторону быстрый и какой-то странный взгляд. Что ни говори, а у большинства оперов преобладает ассоциативное мышление. И рисовать в своей голове разнообразные картинки они умеют неплохо. Видимо и Гриненко был на это заточен. Или же дело обстоит проще и он когда-то имел возможность лицезреть тёщу майора Тютюнника. И как объект страстей она его не привлекает. В любом случае, будет правильно приложить все усилия и уберечь его от грядущих антагонизмов в отделении Октябрьского УР.

— Дружище, ты просто поверь мне на слово и не сомневайся, что до печеночных колик обидится твой начальник. Смертельно обидится, как только переступит порог твоей новой хаты! Или даже до кровавого поноса обидится! И это тебе мой второй аргумент! Короче, Стас, я бы на твоём месте в ближайшие год-два затаился. И вообще никого из нашего РОВД домой к себе не звал! Ни на новоселье, ни на именины, ни на Новый год. Да, я не спорю, мужики у вас в розыске неплохие и с большинством из них на ствол и на нож пойти можно. Не забздят и не подставят! Но ты попомни мои слова, не простят они тебе твоей новой хаты! Точно тебе говорю, Стас, не простят!

Похоже, что в эту сторону мой товарищ своих мыслей не катал и каких-либо подвохов с этого края жизни не предвидел. Просто взял и простодушно забыл, как сразу же после выделения ему квартиры заводом, нас с ним выдернули на ковёр к начальнику райотдела. Где, в общем-то, далеко не самые подлые Дергачев и Захарченко, пойдя на поводу у зажлобившего суки Тютюнника, последовательно пытались рэкетнуть Стаса на выпавшее ему счастье.

— Стас, ты просто пойми, каждый думает, что он не каждый! — бросая короткие взгляды на друга, я пытался понять, доходят ли до него мои слова, — И еще постарайся понять, что у нас у каждого в голове вбиты свои собственные представления о справедливости в этой жизни!

Гриненко с невесёлым лицом сидел и, уставившись неподвижным взглядом в лобовое стекло, молчал. Хотя мне показалось, что мои доводы были им услышаны и поняты.

— Они уже деньги на подарок собрали! — выдавил он и опустил голову, — Ты прав, теперь и я сам это понимаю. Но сказать мужикам, чтобы не приходили, я не смогу. Они почти все с женами будут!

Выдавив из себя последнюю фразу, Станислав от полноты высоких чувств ударил себя кулаком по коленке. По всей видимости, только сейчас осознав, какую грязную бомбу он сам себе подсунул под задницу. Бездомные коллеги-опера, в подавляющем своём большинстве проживающие в клоповниках общаг и коммуналок, само собой, жилищным контрастом насладятся от всей души. И оценят этот самый контраст в полной мере. А вот что будет с воспалившейся психикой их жен? Которые самым тщательным образом рассмотрят всё до последней плашки паркета, об этом даже мне думать сейчас не хотелось.

И вряд ли когда такое желание появится. Тем более, что никто особо и не скрывал моего посильного участия в квартирном вопросе друга. Тот же Гусаров уже однажды обращался ко мне с просьбой повторить реализованную схему. Чтобы и его семейству улучшить жилищные условия. И хрен ты ему объяснишь, что случай присунуть принцессе деревенскому конюху выпадает до крайности редко. Если только он вообще кому-то и когда-то выпадает. А ведь я собирался переводиться к ним в отделение розыска! Н-да…

Нет, не завидую я коллегам Станислава, ибо жизнь их в самом скором времени заиграет новыми и ослепительно яркими красками. Уж кто-кто, а Марина постарается. Для меня теперь самое главное, взять с этого семейства обет молчания. Пусть на своих щедрых родителей все стрелки переводят!

До райотдела мы ехали молча. Грузить друга обязательствами я не стал. Он и без того загружен. Да и время на то у меня еще будет.

Чтобы не дразнить гусей и не привлекать к себе лишнего внимания, в РОВД мы просочились через разные входы. До своего коридорчика я добрался без помех, никому не попавшись на глаза. И уже расслабился, сунув ключ в замок двери.

— Наконец-то появился! — услышал я за спиной голос Лидии Андреевны, — Срочно иди к Данилину, он тебя обыскался!

Обернувшись, я шагнул ей навстречу.

— У тебя люди есть в кабинете? — придвинулся я к ней вплотную, никак не отреагировав на данилинское беспокойство и желание меня увидеть.

— Нет, — удивилась она и попыталась отступить от меня назад, но я этого ей не позволил, — Не трогай меня! — зашипела она, отталкивая мои руки, которыми я по-товарищески облапил её ягодицы, — Не смей!

— Любимая, если б ты только знала, как я по тебе скучал всё это время! — начал я заталкивать Зуеву в её кабинет, — Угостишь меня чаем? И еще я бы чего-нибудь покушал! У тебя там случайно никакой котлетки не завалялось?

Постепенно затолкав Лиду в её же кабинет, я привычным движением крутанул барашек замка, отрезая нас от всего остального суетного мира. И только после этого всерьёз взялся за филейные части любимой барышни.

Поскольку шуметь моя начальница не смела, а физически я был сильнее, её сопротивление было недолгим. Победила, как и прежде бывало в таких случаях, наша с Лидой дружба.

Будучи добросовестными и ответственными офицерами, сейф в этот раз с Лидой мы толкали не долго, уложившись минут в десять. Потом, наведя порядок в своём гардеробе, повеселевшая командирша включила чайник и принялась суетиться у тумбочки с продовольствием.

Глядя, как постепенно компонуется живописный натюрморт из бутербродов с домашней бужениной и салом, я тоже начал наполняться весёлым оптимизмом.

— А чего меня майор вдруг возжелал, не знаешь? — сделал я осторожный проброс, — Опять каверзу какую-то мне приготовил?

— Точно не знаю, но думаю, что так и есть! — с лёгкой тревогой в глазах обернулась ко мне моя ненаглядная, — Он часа полтора, как из областного следствия вернулся и сразу про тебя спросил. Каждые полчаса Антонина звонит мне и спрашивает, не появился ли ты. Ты сам-то не догадываешься, что у него к тебе может быть? — обеспокоилась Лида, заливая заварочник кипятком.

— Нет, не догадываюсь! — беззаботно отмахнулся я и подойдя к подоконнику, начал поочерёдно омывать из графина руки, поливая их над цветочным горшком.

В сортир к рукомойнику я идти поостерёгся, обоснованно опасаясь, что могу спалиться по пути.

— Сейчас пополдничаю из твоих рук и пойду сдаваться! — пообещал я своей непосредственной начальнице, — А как вернусь, так сразу к тебе зайду и всё тебе расскажу! — пообещал я ей и в ответ получил благодарную улыбку.

С лидиными припасами я управился за считанные минуты. Я бы съел и больше, но этого «больше» увы, не было. Хотел было вытереть жирные губы и руки полотенцем, лежащим на рабочем столе поверх стопки уголовных дел. Но вовремя вспомнил, какие части своих тел мы с Лидией Андреевной совсем еще недавно им вытирали. И тотчас же передумал, решив, что теперь уже не зазорно и в туалет пройти, где есть бесплатные вода и мыло.

Пожелав мне удачи, Зуева отомкнула дверь и выпустила меня в коридор.

— Где тебя черти носят, Корнеев? — вместо «Здрасьте», прошипела мне навстречу Антонина, как только я вошел в группу учета и по совместительству приёмную майора Данилина. — Два часа тебя никто найти не может!

Прошмыгнув крепким телом мимо меня, она приоткрыла дверь в кабинет майора и по-страусиному просунула туда голову.

— Алексей Константинович, тут Корнеев наконец появился! — наябедничала она, — Запускать?

Высочайшего повеления я не расслышал, но высунутая назад голова Тонечки уставилась на меня с демонстративной дерзостью. И только после надменного изучающего взгляда она холодно распорядилась, чтобы я прошел в кабинет начальника. Моё измученное невзгодами сердце кольнуло недоброе предчувствие…

Глава 12

— Ну, чего ты застыл, проходи! — не особо приветливо распорядился майор Данилин, когда я почтительно вытянулся, перешагнув порог его кабинета. — Присаживайся! — указал он мне зажатой между пальцами сигаретой на ближайший стул.

Не желая будить тихого лиха раньше времени, я без промедления выполнил указание начальства. Хорошо помня, что Данилин и раньше не проявлял ко мне особой приязни, испытывать судьбу-злодейку я не стал. Просто повода для дополнительного раздражения давать ему не хотелось.

— Держи! — опустив бычок в пепельницу и, как мне показалось, с брезгливостью поднял он со своего стола тощие картонные корки, протянув их мне. — Это тебе привет из области передали. Персональный и от всей души!

Приняв нежданную радость и, не задавая руководству лишних вопросов, я внимательно всмотрелся в обложку. И удивлённо поднял глаза на Алексея Константиновича.

— А я-то здесь каким боком, товарищ майор? — поинтересовался я у начальника отделения, — Где Кировский и где я⁈ Я же пока в РОВД Октябрьского района служу! Или я что-то проморгал в своей карьере и уже нахожусь у вас за штатом?

— Ты давай, не умничай, Корнеев! — решил всё же не упускать возможности осерчать на меня Данилин, — Много о себе понимаешь! Начальству лучше знать, где и каким ты боком! — к моей радости, он всё же решил не трепать об меня свои руководящие нервы, но достал из пачки новую сигарету.

— Ты же у нас парень эрудированный! — с долей ехидства скривил он губы, разминая пальцами болгарскую махру, — И ведь наверняка слышал, что бумеранг, особенно, если он измазан дерьмом, всегда возвращается к тому, кто его запустил?

Поскольку сомнительный комплимент майора показался мне не шибко искренним и ничего нового в данной ситуации для меня не открывал, отвечать я не стал. Лишь неопределённо пожал плечами. И еще раз окинул взглядом картонную обложку. Листать чужое уголовное дело без конкретной принуждающей к тому команды мне не хотелось. До рвотных позывов не хотелось. Ибо уже от своих, находящихся в моём собственном производстве дел, меня давно мутит.

Однако, пригляделся повторно и повнимательней. И снова чего-то необычного не увидел. Всё, как обычно и статьи не тяжкие. Выведенный от руки номер дела из пяти цифр. Состоявших из двух последних цифирь текущего года и еще трёх, обозначавших код подразделения. Далее и той же рукой было начертано, что дело возбуждено по признакам части второй статьи сто пятьдесят четвёртой и по такой же второй части двести шестой УК РСФСР. Вульгарная спекуляция и еще более вульгарная «бакланка», значит… Так, а еще тут прописаны четыре и все с окончаниями на «ко», украинские фамилии с инициалами. Вроде бы нормально. Но всё равно, какого хера⁈ Это же ни фига Октябрьский, это социально-неблизкий нам Кировский район!

И даже, если кому-то снова вдруг приспичило загнать меня в очередное рабство, то есть, в командировку, то и в этом случае это ни разу не соответствует ритуалу! Потому что против шерсти, да и процедурно это делается не так! Никто из Оренбурга в Ташкент через Кишинёв не ездит! А тогда какого черта и вообще, к чему такие реверансы⁈ Мне еще больше захотелось ясности.

— И, тем не менее, Алексей Константинович, не понимаю я всего этого! — упрямо не желая лезть вовнутрь корок, приподнял я их над столом перед собой, — И про бумеранг, вы уж извините, но я тоже чего-то плохо недопонял. Вы же проницательного ума человек, вы же меня давно как облупленного знаете! Вы же отлично понимаете, что человек я смирный и потому в приличных людей говном никогда не бросаюсь! — уверенно глядя в глаза шефа, с лёгким оттенком обиды в голосе попытался я себя обелить.

— Уймись! — не повёлся на мою демагогию проницательный майор, — Перед Антониной эту комедию ломать будешь! Потом! Когда отсюда выйдешь. А передо мной ты не кривляйся, не надо! А то я еще подумаю, что ты меня за идиота тут держишь! — недобро прищурился на меня строгий руководитель, — Да, кстати, Корнеев, скажи, ты хотя бы меня в нашем отделении придурком не считаешь? А⁈

А вот это уже совсем нехорошо. Либо Данилин себя сейчас нарочно накручивает и взвинчивает, либо на самом деле подозревает меня в святотатстве. И промолчать в ответ на такой его провокационный вопрос будет неправильно. Да что там неправильно, для меня это будет смерти подобно! Ибо молчание, это знак согласия. В данном случае согласия с тем, что начальника следственного отделения Октябрьского РОВД лейтенант Корнеев считает придурком. Н-да…

— Да как вы могли такое подумать, Алексей Константинович!! — возмутился я и якобы пребывая в смятении вскочил со стула, — Да я даже Талгата Расуловича при всём моём непростом к нему отношении, придурком назвать никогда не смогу! — прямо глядя в глаза Данилину, выпалил я, — Потому что он, хоть мужчина и коварный, но при этом очень даже неглупый человек! А уж вы-то, товарищ майор, извините меня за мою прямоту, но вы-то, всяко, его умнее будете!

Начальник СО Октябрьского РОВД от услышанного впал в раздумья и о чем-то недолго размышлял. Попыхивая сигареткой, он по своему обыкновению зырил в окно на неяркий осенний день, перетекающий в еще более тусклый в вечер. Всё это он делал настолько индифферентно, что я даже засомневался, слышит ли он меня. Однако, через секунду стало понятно, что слышит.

— Буду, говоришь? А в настоящее время я, по-твоему, что?!! По-твоему выходит, что я пока еще идиот? — сместил он на меня свой скучающий взгляд, — Ну спасибо тебе и на этом, лейтенант Корнеев! Хоть какую-то светлую перспективу ты мне обозначил на будущее…

Черт, снова прокол и опять я дал маху! Непродолжительная разлука с руководством в связи с предстоящими хлопотами всё же сыграли со мной злую шутку. Впрочем, это всё логично, потеря тонуса неизбежно даёт свои кислые, если не сказать, горькие плоды… Впредь, чтобы не терять нюх и держать себя в форме, надо бы чаще появляться на оперативках у любимого начальника.

— Ладно, Корнеев, пусть это твоё хамство на твоей же совести и останется! — нервно потрепетав ноздрями, Данилин ткнул бычок в пепельницу, — А это дело тебе не случайно передали! — указал он кивком на картонку, которую я всё еще держал в руках, — Помнишь студента-фарцовщика Брусенцова, которого ты так лихо отмазал? Ну того спекулянта, из-за которого городские бэхи к нам тогда скандалить приезжали? Там у него еще сколько-то пар однотипной обуви было изъято и вроде бы еще куча денег? — неуёмный майор снова потянулся к сигаретной пачке и я с тоской посмотрел на плотно закрытую форточку.

Пришлось признаться, что Брусенцова я помню. Суетиться и доказывать, что решение о прекращении уголовного преследования в отношении этого гражданина было принято в строгом соответствии с УПК, я не стал.

— Ну так знай, Корнеев, это и есть твой бумеранг! — впервые за весь разговор ехидно осклабился начальник отделения, — Покуралесил ты тогда, вот теперь сам это дерьмо и разгребай! — и его губы еще шире растянулись в глумливой гримасе.

Данилин откровенно злорадствовал, а я по-прежнему всё еще ничего не понимал. И решив не стесняться своей природной тупости, принялся выяснять у него неочевидные причинно-следственные связи. Между прекращенным делом Брусенцова и четырьмя барыгами-хохлами из территориально и классово чуждого мне Кировского района.

— Наивный ты человек, Корнеев! — уже не скрывая, что получает глубочайшее эстетическое удовольствие, язвительно посочувствовал мне Алексей Константинович, — Ты правда думал, что никто твоего изящного фокуса с развалом брусенцовского дела не заметил и не оценил? Ты на самом деле полагаешь, что, если формально ты закона не нарушил, то всё шито-крыто осталось? — склонив голову набок, разглядывал меня главный следак Октябрьского РОВД.

— Так в газетах же вроде про это дело не писали и по радио объявлений не делали! — неудачно блеснул я остроумием, — И сам Брусенцов вряд ли кому хвастался, что на него дело возбуждали! И, что потом прекратили. Его бы сразу из института выперли. Сначала из комсомола, а потом бы обязательно и из института отчислили.

Скептически поджав губы и не стесняясь собственной настырности, упрямо не отводил я глаз от начальства. Возражал я хоть и дерзко, но вразрез с логикой мои доводы не шли. Во всяком случае, именно так я полагал.

— А прокуратура, которая твоё постановление о прекращении дела под микроскопом изучала? Уж я-то об этом хорошо осведомлён! А адвокаты, которым ты кусок такой жирной колбасы подарил⁈ Думаю, что и коллеги наши из следствия тоже твоё решение обсуждали… — продолжал насмешливо злорадствовать шеф, — Можешь не сомневаться, все они твою схему уже не по разу обмусолили и на свои дела примерили! На профильных совещаниях, и, самое главное, в своих узких кулуарных кругах! Это я сейчас про адвокатов говорю. Про их профессионально-денежные интересы, которые не всегда совпадают с государственными…

Выслушивая нравоучительный монолог товарища майора, я терпеливо молчал, по крупицам выковыривая из его фраз нужную мне информацию.

— И вот еще что, Корнеев, я не знаю, чем тебя студент Брусенцов так растрогал, что ты его закрывать не захотел, но у этих цыган, — Данилин ткнул пальцем в злосчастный материал, — У них, чтоб ты знал, самые дорогие адвокаты города наняты! Оно понятно, что согласно УПК до дела ты их допустишь только на ознакомлении и перед прокуратурой, но имей в виду, они уже активно работают! Весь цыганский табор, включая неграмотных, по их наущению уже неделю во все инстанции жалобы строчит! В области мне сказали, что даже Терешковой в Комитет советских женщин кляузу отправили!

— Товарищ майор! — уже на полном серьёзе взмолился я, малодушно надеясь, что излишне драматизирую ситуацию и мои тревожные предположения так и останутся всего лишь предположениями. — Даже, если всё так, не понимаю, наше следствие и я конкретно здесь причем? Территориальность не наша, пусть кировчане свои головы сушат над этими цыганами! — я с ненавистью хлопнул ладонью по тонкой стопке процессуальной макулатуры, вшитой в картонные корки, — Над их дикими туземными традициями и над их свадебными подарками! Кировское следствие возбудилось, значит, теперь это только их рак головы! Мы же с вами не у них, мы в Октябрьском РОВД свою службу несём!

Я по инерции продолжал попытки съехать с гнилой темы. Как та глупая курица, которой уже смахнули топором голову, а она всё еще бегает кругами по двору. Упрямо цепляясь за иллюзорные надежды смыться за забор и каким-то чудом выжить.

— Остынь, лейтенант! Русским языком тебе говорю остынь и не дёргайся! Лично тебе это дело отписали, ты понял⁈ — громче допустимого повысил голос Данилин и перестал улыбаться, — Ты думаешь, я сам рад, что в моё отделение эту блевотину спустили? Думаешь, я глупее тебя и наших ведомственных порядков не знаю? Мне три часа назад зам начальника нашего следственного управления эту гадость уже с готовой визой шефа вручил! Там черным по белому твоя фамилия указана! Сегодняшней датой!

Майор с нормальной человеческой речи перешел на злобное змеиное шипение. В его сузившихся зрачках светилась ненависть, которая была на порядок ядрёней той, что я сейчас испытывал к лежащей передо мной картонке. А так же к цыганам, украинские фамилии которых были на ней указанны чьим-то аккуратным почерком. И до кучи еще к упомянутым дорогостоящим цыганским адвокатам. А, главное, к тому вышестоящему мудаку, состоящему в должности начальника СУ. Который так некстати и так невовремя вспомнил о следователе Корнееве из Октябрьского РОВД.

— Так прекратили бы его и дело с концом! — не хотел я униматься, уже хорошо понимая, что состоявшееся на верху решение никто переигрывать не будет, — А, если непременно меня хотят этим загрузить, то извольте, я готов! Завтра до обеда вынесу постановление и принесу вам, товарищ майор! И карточки на прекращение сразу же выставлю! Или в понедельник, коли понадобится передопросить фигурантов и покупателей. Они, я надеюсь, пока как свидетели здесь допрошены? Потерпевшими их еще не признали?

Я сходу выдал это, как мне показалось, единственно верное в данной ситуации решение. Попутно удивившись тому, что кировчане, поняв, в какое дерьмо они вляпались, своими мозгами сами до него не дошли. Зато умудрились вынести весь дурно пахнущий сор из избы. Да еще на самый следственный верх областного УВД.

— Нет, лейтенант, прекращать это дело теперь никак нельзя! — устало вздохнул Данилин, — Если бы такая возможность была, то никто про тебя даже не вспомнил бы и такой огород с передачей дела тебе, городить не стал бы!

Майор, пребывая в хмурой задумчивости помолчал, а потом неохотно продолжил.

— В материалах этого нет, но, насколько мне известно, причиной возбуждения там послужила коллективная жалоба от какого-то трудового коллектива. И вроде бы даже от женского.

Не обращая внимания на мой осуждающий взгляд, он вытянул из пачки новую сигарету.

— Эта цыганская шайка уже давно и планомерно окучивало все крупные предприятия города. Им даже строгий пропускной режим не был помехой! — подпалив болгарское химическое оружие, Алексей Константинович пыхнул его копотью практически мне в лицо. — Ассортимент там указан, — он снова небрежно ткнул сигаретой в сторону дела, — В основном бабский трикотаж для зимы, трусы, лифчики… По всему видать, женщины сначала закупились, а потом чем-то озлобились на барыжных будулаев. Может, про цену настоящую прознали, а, может, еще чего. Короче, написали сразу в обком и в газету. Еще в прошлом месяце. Когда до Кировского всё это говно сверху докатилось, их райком партии взял данное безобразие на контроль. Вот кировчане на всякий случай сразу и возбудились. Не оглядевшись как следует на все обстоятельства…

Затянувшись, Данилин упёрся в меня холодным взглядом безжалостного вивисектора-трепанатора.

— Так что никак уже невозможно это дело прекратить, Корнеев! Это ведь твоими молитвами Москва сейчас нашу область тиранит⁈ Я же ничего не путаю, Корнеев? — продолжая меня глумливо рассматривать, он откинулся на спинку своего стула, — Кировский прокурор поначалу, чтобы не перечить райкому, сходу всех четверых на десять суток арестовал. И ты помни, что пять из этих десяти уже прошли! Теперь он не знает, что дальше делать. И продлять содержание под стражей нельзя, и выпускать их тоже чревато. Ты сам следователь и всё прекрасно понимаешь. Там крупный размер зафиксирован и несколько эпизодов! И цыгане сидят, и коллективная жалоба тоже все инстанции прошла. Официально и со всеми регистрациями во всех ведомственных журналах, — без сочувствия и с нескрываемым удовольствием пускал в мою сторону струи дыма майор.

— Но с этим в Кировском еще как-то порешали бы. Договорился бы прокурор со следствием. Если бы не межведомственная московская бригада, мать её за ногу!

Проговаривая последнюю фразу, фрондирующий майор быстро и опасливо покосился в мою сторону. А я в свою очередь благоразумно сделал вид, что его бунтаркой выходке должного значения не придал. И вообще, изобразил лицом, что зовут меня не Павлик и, что фамилия моя не Морозов.

Не заметив никаких предпосылок для беспокойства за свою судьбу, Алексей Константинович продолжил вводить меня в курс дела. Даже не испытывая ко мне сколь-нибудь добрых чувств, как умный человек он всё же понимал, что теперь мы с ним находимся в одной лодке.

— В области говорят, что и с позицией защиты крючкотворы тоже уже определились. Все четверо цыганских адвокатов на сто пятьдесят четвёртой не одну собаку съели! И заметь, лейтенант, пока еще неофициально, но все они строго по твоей схеме утверждают, что была цыганская свадьба. Что всё изъятое у их клиентов барахло есть ни что иное, как подарки! Врученные им в соответствии с национальными цыганскими обычиями. И все эти подарки они потом за их ненадобностью решили продать на сторону. Разумеется, никакого умысла на спекуляцию не имея. Все, как один говорят, что такие у их подзащитных национальные цыганские традиции! Непременно дарить родственникам невесты подарки! Короче говоря, разваливать это дело они будут в строгом соответствии с твоей методой, Корнеев!

В моей голове потихоньку начало проясняться. И к уже имеющимся причинам считать свою нескладную судьбу злобной мачехой, у меня прибавилась еще одна. Цыганская…

Глава 13

Положение у областного руководства, включая все силовые структуры, сейчас хуже губернаторского. Особенно у милицейского и у прокурорского руководства. Которые сначала безответственно прошляпили «ликёрку», а дело по драмтеатру они и вовсе затоптали. Та постыдная подробность, что театральное дело было затоптано по воле обкомовской верхушки, смягчающим обстоятельством для прокуратуры никто не сочтёт. Напротив, столичные инквизиторы скорее воспримут эту частность, как обстоятельство отягчающее. Любой из посвященных в данную делюгу функционеров, это очень хорошо понимает. И теперь наш генерал вместе с областным прокурором наверняка покрываются нервной сыпью, и вздрагивают при каждом телефонном звонке. Во всяком случае, я бы на их месте в данный момент уж точно душевного равновесия не испытывал и ничего хорошего от жизни не ждал.

Думаю, что Данилин не сгущал краски, когда информировал меня про коллективную жалобу трудящихся. А так же про нездоровый резонанс по этому поводу и про участие в нём СМИ. Даже, если этот резонанс пока еще не выплеснулся на газетные страницы. В этом времени к печатным изданиям априори относятся с преогромным уважением. Как говорится, утром в газете — вечером в куплете. Если озлобившиеся тётки организованно обратились в обком и в прессу, то это уже не просто шило, это огромный ёж-мутант! Которого утаивать в милицейском мешке, а, тем более, в прокурорском кармане, абсолютно бессмысленно. Еще и за укрывательство прилетит!

Но вся эта острая гонорея, капающая дурно пахнущими выделениями из отдельных местных товарищей, к их глубочайшему сожалению обострилась еще шибче. Беда их усугубилась резко и тысячекратно. Потому как совпала с гастролями московских прозекторов из самых кровожадных организаций союзного центра. Включая, страшно сказать, КПК ЦК КПСС. Эта организация поопасней внутреннего гестапо войск СС будет…

Теперь, если в сложившихся реалиях прокурор и милицейское следствие прекратят это дело, то неизбежно попадут в нетленный документ. В зубодробительную для них справку варягов. И в самом скором времени крепко получат на орехи из Москвы. От ЦК и от своих профильных министров. По самое первое число и по самому высокому тарифу. И то же самое произойдёт, если адвокаты цыган развалят уголовное дело, и освободят предприимчивых ромал из узилища. Но в этом пиковом случае, размер клистира, который вставят милицейским и прокурорским, будет уже в двойном или в тройном размере. Потому как и без того уже кипит народный разум возмущенный. Прямо, как в незабвенной песне «Интернационал». Получается, что и в шапке дурак и не в шапке тоже дурак. Н-да…

— Ты чего нахохлился? — как мне показалось, обеспокоился моей задумчивостью начальник, — Ты это, Корнеев, ты только не вздумай на больничный уйти! Имей в виду, это не моя просьба, это тебе из области настоятельно просили передать! Вместе с материалом. Нашему руководству очень важно, чтобы именно ты это дело к своему производству принял! Мне прямо так и сказали! Дословно сказали!

Шерсть на всех моих местах, где ей только положено быть, начала вставать дыбом. От досады и от вскипающего пролетарского раздражения. Потому что именно эта здравая и спасительная мысль только что мелькнула в моём разуме. Не вступая в глупую конфронтацию с руководством УВД можно было бы уже сегодня вынести постановление о принятии дела к производству. А в пятницу, получив на грудь железку с красной эмалью, внезапно заболеть всё той же чесоткой. Всё, как в прошлый раз. Марина, и я в этом уверен, в помощи мне не откажет. И хрен, кто потом сумеет доказать, что лейтенант Корнеев симулянт. И, что он не подцепил эту постыдную заразу где-нибудь в СИЗО или в ИВС. В которых регулярно бывает по долгу своей нелёгкой и опасной службы.

— А, что, товарищ майор, областные товарищи решили меня в заложники взять? — наконец-то наступило в моей голове запоздалое просветление, — Неужели они и впрямь думают, что москвичи какого-то лейтенанта пожалеют? Даже, если это он дела по театру и по «ликёрке» поднял? — презрительно хмыкнул я, удивляясь наивности вовсе не Данилина, а начальника СУ областного УВД. — Вы же не первый год служите и понимаете, что москвичам чужды сантименты и сострадание! И что жалеть они в сложившейся ситуации не станут никого! Прожуют меня и выплюнут вместе с форменными пуговицами! У них такая же палочная система! И в Москве от них ждут реальных результатов!

Я удивлённо вперился всем зрительным аппаратом в своего прямого следственного начальника. Искренне недоумевая, как дослужившись до майора и до такой немалой должности, он может не понимать очевидных вещей.

— Но попытаться-то можно? — с бессовестным спокойствием встретил мой взгляд Данилин, — Тебя же в пятницу торжественно награждать будут. И само собой, что кто-то из руководства комиссии будет присутствовать. А у цыган только во вторник срок содержания в СИЗО истекает. Может, ты до того времени что-нибудь еще придумаешь? — холодные, как у рептилии, глаза Алексея Константиновича не выражали никакого сочувствия к подчинённому. Ко мне, то есть. Лишь голый прагматизм.

— Мне Краснов так и сказал, — он смял в кулаке пустую пачку «Стюардессы» и, кинув её куда-то вниз себе под ноги, выдвинул ящик стола, — Этот твой Корнеев, говорит, не исключено, что как-нибудь еще вывернется! Короче, верит в тебя наше руководство, лейтенант! Цени!

После этих слов мне очень захотелось встретиться с неведомым мне Красновым. Где-нибудь в тёмном и укромном месте. В дремучем лесу, например. Желательно без свидетелей. И непременно, чтобы он там был крепко привязан к дереву…

— И ты всё же ознакомься с материалами! — выудив из ящика новую сигаретную пачку, цинично посоветовал мне мой отец-командир, — Изучи их внимательно! Глядишь, может, и вправду, что-нибудь придумаешь.

В его насквозь формальный оптимизм, с которым он не поленился подбодрить меня, я не поверил. Поскольку лично сам Данилин при любом исходе останется за скобками данной ситуации. Да, по башке получат все. Начиная с меня убогого, и заканчивая начальником областного следственного Управления. Разумеется, включая всех причастных кировчан. А вот Алексей Константинович никаких потерь не понесёт. И не получив даже общественного порицания, останется невозмутимо курить в сторонке. Потому что никакого касательства он к этой цыганской истории не имеет. Даже косвенного. Именно отсюда и его нынешнее спокойствие. Такое безмятежное, что он вот-вот сейчас начнёт зевать.

А я, в отличие от него, снова буду выставлен крайним на этом празднике жизни. На всеобщее обозрение и для массовой потехи для всех уродов, склонных к извращениям и садизму. В качестве штатного мальчика для битья и содомии. И ровно поэтому мой комсомольский анус сейчас беспокойно зудит и дымится. Вполне обоснованно пребывая в предвкушении неизбежных репрессий. Вот же суки, эти цыгане и мои начальники!

Мой мудрый руководитель развлекался, пуская к потолку сизые кольца, а моё естество наполнялось жгучей пролетарской ненавистью. Мне тоже захотелось написать нецензурную коллективную жалобу в какой-нибудь местный оккупационный листок. Жаль, что не смогу на время раздвоиться…

А вот хрен вам, ребята! Прежде, чем бросить меня под танк, вы мне сначала извольте пряников в кулёк отсыпать! Хотя бы черствых и хотя бы не шибко много. Знаю, что несвойственно для милицейского начальства проявлять заботу о брошенной на штурм пехоте. Но в любом случае, и как верно выразился присутствующий здесь товарищ Данилин, попытаться-то можно!

— Хорошо, Алексей Константинович, я выполню это указание! Но только из уважения лично к вам! — нагнал я на свою постную физиономию дополнительной скорби, — Быть может, и не уйду я на больничный! Хоть и чувствую, что нездоров, но я всё же как-то попытаюсь справиться со своим недомоганием. Соберу, как говорится, всю свою комсомольскую волю в кулак и мужественно сосредоточусь на вашей просьбе! Во всяком случае, я постараюсь попытаться!

Безразличие мигом слетело с начальственного лика. Он даже швырнул на стол сигаретную пачку, с которой уже почти содрал целлофановую обёртку.

— Это ты чего, Корнеев?!! — майор обеспокоенно заёрзал задницей по стулу, на котором еще секунду назад он сидел вальяжно развалясь, — Не понял тебя! Что это значит, «попытаюсь попытаться»? И чем это ты так безотлагательно заболел, Корнеев? Ты, что, опять поиздеваться надо мной, что ли решил?

Такая амплитуда психологического маятника майора Данилина меня напрягла. Ему бы прямо сейчас наплевать на всё и без промедления путёвку себе в психоневрологический интернат раздобыть! На месяц, а лучше на два. И обязательно, чтобы со всем набором процедур, включая электрические и душ Шарко. Можно и наверное даже лучше их делать одновременно. Слишком уж резкие у него перепады настроения…

— Не зли меня, Корнеев! Говори, чего ты хочешь? — цепким и до крайности подозрительным взглядом впился в меня резко напрягшийся начальник, — Так и быть, что смогу, сделаю! Ты только бюллетенить не вздумай, с меня же шкуру снимут! И с тебя тоже! Снимут обязательно, ты не сомневайся!! — торопливо добавил он, стремясь заразить меня своим страхом.

Я внимал сбивчивым предсказаниям шефа и послушно кивал головой. Тем самым выказывая своё ему уважение и покорную готовность следовать всем его рекомендациям. Дождавшись, когда он чуток успокоится и умолкнет, я решил немного поторговаться.

— Алексей Константинович, если я вас правильно понял, это цыганское дело, которое вы с товарищами из СУ на меня повесили, очень проблемное и времени оно займёт много. А у меня, как назло, своих материалов в производстве аж девять штук скопилось! — начал я без какого-либо зазрения совести свой базарный торг с руководством, — Вы же, я думаю, разгрузите меня, Алексей Константинович? Вы, еще раз повторю, сами следователь и знаете, что по-другому я этих таборных барыг не размотаю! Дело-то арестантское и, не считая свидетелей, одних подозреваемых там четверо. И сроки их содержания под стражей, опять же…

Выражение начальственного лица из неуверенно-беспокойного незамедлительно перекрасилось в обозленно-осуждающее. Впрочем, я и сам хорошо осознавал, что проявляю непозволительное нахальство. Дел у меня немало, но не больше, чем у других. Но вместе с этим, не воспользоваться ситуацией я счел непростительным инфантилизмом и откровенной глупостью. Особенно, если учесть традиционно нелюбезное ко мне отношение со стороны товарища майора.

— Ты бы не борзел, лейтенант! — резко окрысился Данилин в ответ на мою небезвозмездную готовность подчиниться и вывести предприимчивых цыган на чистую воду, — Руки решил мне выкрутить? Хочешь ситуацией воспользоваться и жизнь себе за счет сослуживцев облегчить?

В чем-то начальник был прав. Знамо дело, что изъятые у меня уголовные дела он в наряд не спишет. Он их распределит по другим следователям нашего отделения. К величайшему их неудовольствию.

— Хочу, товарищ майор! И даже не стыжусь этого! — мягко согласился я с его упрёком, — Но я же не все девять дел прошу у меня забрать, а только четыре! — мигом умерил я свои аппетиты. Понимая, что и без того перегнул палку, — В противном случае, боюсь, что ничего у меня не получится, придется мне обратиться за амбулаторным лечением! — проявил я твёрдость, не желая демпинговать. — Или слечь в стационар!

Майор Данилин попытался меня деморализовать, придавив своим фирменным суровым взглядом, но у него из этого ничего не вышло. Покерфейс на своей физиономии я удержал и честных глаз в сторону не отвёл. Коллег мне было жалко, но себя было еще жальчее. Не просто так мне этих цыган подсунули и еще неизвестно, сколько эта сто пятьдесят четвёртая крови у меня выпьет.

— Ладно, черт с тобой! — в общем-то вполне ожидаемо спасовал начальник, — Завтра утром неси дела, у которых сроки меньше других съедены. Но только четыре и не больше! — оставил он за собой последнее начальственное слово. — И к утру, чтобы ты это дело изучил, и предварительный план своих действий составил! Ты понял меня, Корнеев?

Как и полагается руководителю следственного подразделения, пребывающему в звании старшего офицера, Алексей Константинович завершил этот непростой разговор на подобающей начальнику ноте.

— Мне еще надо по своим старым делам двух свидетелей допросить. Я их на завтра повестками вызвал, но в свете новых обстоятельств и ваших указаний, лучше бы времени не терять и допросить их сегодня, — решил я по максимуму использовать ситуацию, — Разрешите сегодня на вечерней оперативке отсутствовать?

Посчитав, что и без того потратил на меня много времени и слов, майор молча от меня отмахнулся. Поняв его жест так, как мне было удобнее, я покинул неприветливый кабинет.

Разумеется, никаких свидетелей допрашивать сегодня я не собирался. А собирался я пораньше вернуться домой и, по возможности успев поужинать, вместе с Паной отбыть в школу. Дабы испить там горькую чашу позора, приготовленную мне милостью моей урюпинской племянницы.

Прежде чем зайти к себе, я, как и обещал, посетил кабинет Лиды. Во-первых, действительно обещал ей зайти, а во-вторых, пока шагал по коридору, в моей голове утвердился умысел немного припахать добрую ко мне начальницу.

— Вот, смотри, из-за чего весь сыр-бор! — положил я перед ненаглядной обложку с коммерческими прегрешениями советской цыганщины. — Мне из области передали и со всем старанием расследовать поручили. Прекращать нельзя, Данилин говорит, чтобы обязательно до суда довёл! И да, всех четверых барыг прокурор на десять суток арестовал, но пять из этих десяти уже прошли.

Моя умная и очень красивая Лидия Андреевна задала мне всё те же вопросы, что и я давеча майору. И сделала она это, тоже, как и я, даже не открыв корок и, не ознакомившись с постановлением о возбуждении. А, чтобы сформулировать эти болезненные для меня вопросы, ей хватило той информации, которую она за пару секунд сняла с обложки уголовного дела.

Пришлось потратить еще пять минут, чтобы объяснить Зуевой всю подоплёку обрушившегося на меня злоключения. И еще столько же, чтобы выслушать от неё вполне заслуженные мной попрёки. За проявленные в отношении спекулянта Брусенцова либерализм и неуместное сочувствие.

— Меня сегодня на педсовет вызвали в школу, — после того, как начальница выпустила пар, начал я воплощать свой корыстный план, — Лизавета там кого-то не очень сильно покалечила. Обязательно надо быть. Иначе её из школы исключат!

Я сознательно приукрасил действительность черными тонами. Чтобы Зуева как следует прониклась значимостью тягот и лишений, в одночасье свалившихся на меня. И следующую мою просьбу восприняла с пониманием.

— Боюсь, что не успею я изучить дело до завтра, как мне Данилин велел! — посетовал я, грустно глядя мимо Лиды на эротично стоящий за её спиной сейф, — План-то уж точно составить не сумею! Представляешь, как мне в этой школе сегодня нервы накрутят⁈

Проследив за моим взглядом, начальница слегка покраснела. Видимо, что-то вспомнив относительно недавнего использования нами этой железяки не по прямому её назначению. И опережая все мои последующие слова, сделала мне предложение, от которого я не смог отказаться.

Покидал кабинет Лиды я оставив ей подшивку с бизнес-грехами криминальных ромал. И после благодарного поцелуя, а так же горячих заверений, что её доброты я никогда не забуду. Заодно не забыв её предупредить, что вечерняя оперативка сегодня пройдёт без меня. Чтобы не было у любимой мною женщины повода для пустых переживаний.

Проводила меня Зуева с улыбкой и пожеланием удачи. Пообещав, что завтра утром она мне выдаст очень квалифицированное резюме по цыганской спекуляции. И не менее квалифицированно составленный план моих следственных действий. Что ж, десяти минут мне будет достаточно, чтобы ознакомиться с ними и к Данилину прибыть уже подготовленным.

Из райотдела я вышел, пребывая не в самом весёлом настроении. Но и чрезмерного уныния я тоже не испытывал. Про преступную цыганщину, свалившуюся на меня, благодаря немецко-фашистской халатности, думать мне не хотелось. Эту головную боль я решил оставить на завтра. Сейчас меня больше заботили предстоящие препирательства с педагогическим коллективом. На мой взгляд, немотивированно оспаривающим святое право Лизаветы на мордобой в храме знаний.

Глава 14

Благодаря военно-морской хитрости, позволившей свалить из РОВД пораньше, я успел не только напитать свой молодой организм ужином, но перед этим еще и ванную посетил. И за стол, полный яств, сел свежим и благоухающим чистотой роскошного белого тела.

Во время приёма пищи с прислуживающей мне и непривычно тихой Лизой я общался сурово. Хмурясь и проявляя отеческую строгость исключительно в воспитательных целях. Благодаря наличию времени и, как бы между делом, подробно расспросил её о случившемся в школе конфликте. С еще большим тщанием и не менее подробно, выяснив все причины, и предпосылки, его породившие.

Племянница, поначалу не желавшая посвящать меня в отдельные детали, постепенно разговорилась. Дойдя до компота, я уже имел более или менее ясное представление о произошедшем.

Я и раньше знал от Паны, что соученики урюпчанки приняли новенькую прохладно. Но значения этому не придал, понимая, что по-другому и быть не могло. Класс у Лизаветы не первый, не второй и даже не третий. Все внутренние отношения и лидерства в нём давно уже сложились и устоялись. А тут вдруг появилась девица с непростым характером и собственным пониманием жизни. Которая сразу же обозначилась, что ни на какие прогибы и компромиссы перед старослужащими идти не собирается. Всё это я понимал и прежде, а потому никаких иллюзий на этот счет не питал. Трезво предполагая, что никто из аборигенов не станет бросать под ноги Елизаветы Фадеевой лепестки роз. Одновременно с этим также понимая, что за себя она постоять всяко сумеет. Благо, что и сама не дура, и с успеваемостью, благодаря настойчивости бабы Паны, у неё всё в полном порядке.

Не учел я малого. Что Лиза уже давно не тот тщедушный задохлик, почти год назад, абсолютно случайно доставшийся мне в наказание. Всё это время она ежедневно мелькала перед глазами. Наверное, поэтому все её растянутые по времени изменения оказались мной не замеченными. А между тем, благодаря заботам и кулинарным усилиям Паны, многое в ней переменилось. Тощий и, в какой-то степени, гадкий утёнок, как минимум, теперь перестал быть тощим. Только сейчас я с удивлением рассмотрел и понял, что, если размерами задницы она уступает Лидии Андреевне Зуевой, то номером очков уже существенно её превосходит. Недоумённо рассматривая покрасневшую под моим специфическим взглядом урюпчанку, я почти уверился, что еще год-полтора и моя племянница габаритами сисек сравняется с Натальей.

Здесь-то, как оказалось, и порылась собака. Шелудивая чернохвостая дворняга, по какой-то надуманной причине возомнившая себя породистой. И на многое право имеющей. Бобик по имени Артур и по фамилии Карапетян. Уже давно и прочно утвердившийся в восьмом «А» на позициях альфа-самца. Как и Лизавета, он был старше прочих одноклассников. Но не на год, как она, а на целых два. А в этом возрасте подобная разница в летах значит весьма много. В росте, в весе и в буйстве гормонов… Это вам даже не тридцать и тридцать пять!

Быть может, именно по этой причине, вместо того, чтобы традиционно дёргать мою подопечную за косички, это внебрачное дитя ишака пошло дальше. Оно предпочло обращать своё скотское внимание на лизин филей.

И вот третьего дня, после очередного проявления к ней тактильного внимания, вместо того, чтобы, как положено расплакаться и обо всём наябедничать классухе, Лизавета решила разобраться с ублюдком самостоятельно. И разобралась. Причинив тому Артуру некие телесные повреждения. О тяжести и о последствиях которых мне предстоит сегодня узнать.

Не забывая о такой науке, как педагогика и не убирая с лица демонстративной сердитости, мысленно я уже во всём оправдал свою пельменницу. Для себя твёрдо решив, что бить похотливого недоросля надо было сильнее. Однако, воспользовавшись отсутствием на кухне Левенштейн, всё же не преминул задать Лизе несколько уточняющих вопросов. Не для того, чтобы её смутить, но дабы убедиться в объективности ранее полученной от неё информации. И незамедлительно получил все интересовавшие меня ответы. Не стала она что-то придумывать, юлить и путаться в показаниях. По всему выходило, что девчонка не врёт. Даже, если в каких-то незначительных деталях она оценивает ситуацию неверно, то делает это добросовестно заблуждаясь. И на общую картину, как и на мою оценку этой самой картины, эти мелкие детали никак не влияют.

— Я тебя потом научу, как правильно бить по яйцам! — вставая из-за стола с чувством глубокого удовлетворения от вкусного ужина, пообещал я своей младшей родственнице. С удовлетворением отмечая, что старшая этих моих слов не слышит. — В следующий раз он вообще на ноги не поднимется! Пана Борисовна, вы готовы? Скоро? — глянув на часы, шумнул я в коридор.

К школе мы подъехали загодя, с запасом в десять минут. И на второй этаж к двери восьмого «А» поднялись по-семейному, чинно и под ручку.

— Вот наше место! — указала мне Левенштейн на третью парту в среднем ряду, после того, как мы поздоровались с мосластой тёткой за учительским столом.

Я попытался на глаз определить её возраст, но сделать этого так и не смог. Просто принял, как данность, что ей далеко за сорок. Еще я заметил рядом с ней два свободных стула и понял, что ожидаются гости из числа посторонних. Это меня немного насторожило.

Несмотря на то, что мы с Левенштейн оказались самыми дисциплинированными родителями, взгляд, которым нас встретила лошадинообразная женщина, приветливостью меня не порадовал. Поначалу я даже подумал, что строгий педагог, не теряя времени, начнёт нам задавать какие-то вопросы, но этого не случилось. Всё с тем же каменным лицом она продолжила невозмутимо проверять тетради. Делая в них невидимые с нашего места пометки.

А тем временем, помещение постепенно наполнялось родителями и родительницами. Прилично одетыми и примерно одного возраста. Намного старше меня и гораздо моложе Паны. Все они, как и мы, почтительно здоровались со строгой училкой и, не плутая по классу, сразу проходили к нужным местам.

Убедившись, что время еще есть, я вытащил из кармана захваченную из дома газету. Но развернуть её не успел. От входа, энергично топоча каблуками по проходу, к учительскому столу проследовала милиционерша в форме и с погонами старшего лейтенанта. Вот её-то, в отличие от нас с Левенштейн, учительница встретила с улыбкой. С такой же доброжелательной, как и следом зашедшую семейную пару. Состоявшую из высокой фигуристой блондинки и коренастого мужика, который был ниже своей спутницы на полголовы. Чернявого, увидев впервые, я без колебаний опознал, как отца отмудоханного Лизой малолетнего урода. Очень уж ему подходила эстетически выверенная фамилия «Карапетян». Усомниться в этом мне не позволили ни его орлиный взгляд, ни еще более орлиный нос.

Когда класс набился почти полностью, а все парты оказались заняты, женщина-педагог, проверявшая тетради, сняла с руки часы с ромбовидным циферблатом и положила их перед собой на стол.

— Что ж, начнём, пожалуй! — взглядом поверх очков обвела она собравшихся по её зову родаков.

Шум в классе затих. Да, умела эта тётка призвать к порядку массы.

— Александра Яковлевна Корытина, — шепотом и прямо в ухо сообщила мне Левенштейн, — Классный руководитель нашей Лизоньки. Математику преподаёт.

Я кивнул в ответ и, стараясь не шуршать газетой, сложил её и вернул в карман. Вряд ли мне дадут здесь её почитать. После чего, чтобы не нарываться на неудовольствие математички и как-то ей угодить, я сложил руки по-школьному. И весь обратился в слух.

— Что ж, начнём, товарищи-родители! — не вставая, повторно объявила Александра Яковлевна, совсем недавно названная Лизаветой как ЯК-40, — Как ни печально, но я вынуждена вам сказать, что повод для нашего сегодняшнего собрания очень неприятный! И по этой причине здесь присутствует представитель детской комнаты милиции Раиса Петровна Титаренко.

Старлейка важным кивком подтвердила, что со всем сказанным она согласна. В том числе и с тем, что она Титаренко.

— Товарищи, чуть позже к нам подойдёт наш директор! — продолжила классная дама, — А пока я доведу до вас информацию о безобразном, я бы даже сказала, диком событии, которое произошло в этих стенах!

Милиционерша снова мотнула головой и снова словесно ничего не добавила. Из-за спины я услышал негромкие голоса тех счастливцев, от кого их отпрыски тайн не имеют. В погоне за обнародованием эксклюзива они торопливым шепотом сейчас извещали сидящих рядом соседей. Видимо, пытаясь опередить мадам Корытину с распространением новости. Дикой и безобразной…

— Тише, товарищи! — постучала по столу спикерша высокого собрания футляром от очков, — Вы же не дети!

Далее она неторопливым и монотонным голосом начала излагать наболевшее. Начала издалека. С самого первого сентября, когда в их образцовом восьмом «А» нежданно-негаданно появилась неблагополучная Фадеева Елизавета. Да, Елизавета, а не Лиза, как обычно называют нормальные учителя своих учеников. Холодно и Елизавета.

— С успеваемостью у Фадеевой дела обстоят неплохо, но вот её поведение! — математичка умолкла и снова обвела присутствующих вооруженным роговой оправой взором, — С поведением у этой девочки всё гораздо хуже!

Начиная с этой фразы и не вдаваясь в конкретику, она в течение нескольких минут предавалась демагогии и огульно дискредитировала нашу с Паной воспитанницу. Общими фразами повествуя, как та дурно влияет на одноклассников. В основном вопиющей независимостью от коллектива и своим неуживчивым характером.

— А два дня назад по вине Фадеевой случилось самое настоящее ЧП! — Корытина сначала зычно возвысила голос почти до рёва, а потом трагично умолкла. Давая время присутствующим проникнуться масштабом случившейся катастрофы.

И тут я поймал себя на мысли, что в того, кто первым назвал эту женщину не Александрой Яковлевной, а ЯК-40, камня я не брошу. Ни сейчас, ни когда-либо впоследствии. Это я к тому, что в моей прошлой жизни мне довелось достаточно много полетать и на ЯК-40, и на ЯК-42М. В том числе и сидя в креслах задних рядов. Там, где совсем рядом расположены двигатели. Звучит Корытина очень похоже! Особенно, когда при взлёте и во время включения реверса на посадке.

Я уже во второй раз придавил руку профессора Левенштейн к парте, пресекая её попытку заступиться за репутацию Лизаветы. Во-первых, мы еще не в полной мере ознакомились с компроментирующими материалами на нашу юную хулиганку. А во-вторых, директор этой бурсы пока еще так и не появился. По закону жанра, вступать в полемику с мадам Корытиной в отсутствие её патрона было бы контрпродуктивно. Хотя бы потому, что нужного эффекта в таком случае нашей стороной достигнуто не будет. А поскольку половинчатый результат ни меня, ни Лизу, не устроит, то целесообразнее будет всё же дождаться этого разгильдяя.

Пришлось еще какое-то время выслушивать леденящую кровь историю. Как неизвестно откуда свалившаяся на восьмой «А» беда по имени Елизавета, безжалостно и с особым цинизмом избила одноклассника. Твёрдого хорошиста и достойного комсомольца Артура Карапетяна.

— Мальчик до сих пор в себя прийти не может! — неожиданно раздался сзади женский всхлип с нотками злобного трагизма, — Мы требуем, чтобы эту мерзавку исключили из школы и привлекли к суду! В прокуратуру мы уже составили заявление!

Обернувшись вместе с другими родителями назад, я понял, что не ошибся с определением первоисточников, которые породили насквозь положительного гадёныша.

— Товарищи, давайте не будем торопиться с прокуратурой! — раздался от двери хорошо поставленный лекторский баритон, — Виолетта Зосимовна, поверьте мне, безнаказанной Фадеева не останется, в этом вы можете не сомневаться!

Услышав несочетаемое с отчеством имя, все, в том числе и я, снова обернулись назад. А в это время мимо меня к столу аэроКорытиной и милиционерки быстрым шагом протрусил очкастый мужик в пиджаке, когда-то купленном на вырост.

Блондинка, видимо уже не впервые столкнувшаяся с такой реакцией публики на своё имя-отчество, закономерный интерес общества встретила злым взглядом. Сидящий рядом с ней чернявый горняк присутствовал набычившись, но в семейно-директорскую перебранку почему-то не вступал. Он упорно молчал, сохраняя на лице кавказской национальности гордое превосходство. Замешанное на немалой доле презрения ко всем без исключения, кроме своей жены.

— Что значит, «не будем торопиться»! — блондинистая Виолетта по громогласности теперь уже могла состязаться с Корытиной, — А-а-а! Я кажется поняла! Хотите на тормозах спустить преступление этой дряни⁈ Ничего у вас не выйдет! Мой муж ответственный работник и его в городе уважают! Ничего у вас не выйдет! — с искаженным злобой лицом, мстительно повторила она.

В принципе, мне можно было уже вступать в прения. Но я решил еще немного обождать и позволить Виолетте Дормидонтовне дополнительно набрать в свою лохматую кенгурячью сумку черных шаров. Я видел, что находящиеся в партере зрители пока еще не определились со своими симпатиями. Они еще не решили, кому сочувствовать, а кого счесть опасным для своих чад. Но, если еще минут пять эта дура, со свойственным ей темпераментом, повизжит, безжалостно насилуя барабанные перепонки присутствующих, то всё встанет на свои места. Лиза свой статус бандитки эволюционно сменит на роль потерпевшей. И многочисленной кастой родителей будет восприниматься в этой ситуации пострадавшей.

Так-то пофиг, под лавку это семейство я и на имеющихся дрожжах загоню. А потом еще и прилюдно краковяк вприсядку танцевать заставлю! Но Лизе в этом классе еще школу заканчивать. Так что наберусь терпения и молча посижу. И посозерцаю. А уж профессора исторических наук и доктора педагогики от необдуманных и преждевременных речей я как-нибудь удержать смогу.

Я, насколько это оказалось возможным, поудобнее расположился в тесной для меня парте. И с величайшей осторожностью вытянул ноги, стараясь не задеть никого из впереди сидящих.

— Чего ты молчишь⁈ — распаляясь всё сильнее и жарче, визжала из тылов Виолетта. — Эта малолетняя сука твоего сына чуть не убила, а ты сидишь и молчишь! — судя по возне за моей спиной, одними словами разгневанная мамаша не ограничивалась. — Ты мужчина, в конце-концов, или нет⁈ Давай, скажи уже что-нибудь!!

Окружающие оживились и активно завращали головами. Мне тоже хотелось посмотреть на семейные тёрки Карапетянов. Но было уже в лом крутиться в своём школьно-испанском сапоге и звуковой пыткой я наслаждался, не оборачиваясь. Сидел я смирно, спокойно глядя на прикормленного Карапетяном школьного директора, Корытину и на Раиску-милиционерку.

Последняя, в отличие от первых двоих, недовольства или иных нравственных терзаний не проявляла. Возрастом старлейка была лет на восемь старше меня и, судя по званию, а стало быть, и по выслуге лет, к подобным дрязгам она уже выработала иммунитет.

При слове «сука» интеллигентную Левенштейн аж подбросило. Но я был начеку и вовремя взял её в свои милицейские руки. И прижав перманентно-кудрявую голову дважды доктора наук к своим губам, начал увещевать трясущуюся от возмущения бабку. Очень тихо, но убедительно. Успокоить её мне удалось с огромным трудом. Попытки развернуться к семейству Карапетянов Пана прекратила. И дёргаться она тоже почти перестала. Однако её выразительные семитские глаза продолжали метать молнии. Такой бешеной я её видел впервые. Даже при первой нашей встрече, когда Сонька устроила мои смотрины, Левенштейн так не бесновалась.

— Юрий Петрович, дарагой, скажи мне, пожалуйста, в чем дело⁈ Ты здесь директор или не директор? — низким начальственным голосом и, можно сказать, без акцента, кто-то задал вопрос с задних рядов.

Гадать не имело смысла. Это был Карапетян. И задал он этот риторический вопрос сидящему рядом с Корытиной мужику-очкарику. Значит, еще минута-другая и мой выход. Нужно только дать этим поехавшим мудакам немного поговорить. Зрителей здесь выше крыши и дальше всё будет, как надо. Главное, чтобы эти ребята не стеснялись и в душевных словах себя не ограничивали!

— Ты понимаешь, что у моего Артурчика все яйца синие?!! Скажи, Юра, разве моя жена не права? Объясни мне, пожалуйста, как после такого зверства эту тварь из школы не выгнать⁈ — под нарастающие женские и мужские шепотки продолжил продуктовый благодетель школьной угнетающей верхушки, — Он только сегодня сам смог до туалета дойти! А, если он мне теперь не сможет внука подарить? Юрий Петрович, дарагой, пачиму ты малчиш? Пачиму ответить мне не хочешь⁈

По мере количественного увеличения словесных оборотов Карапетяна, волновался он всё больше и больше. Скорее всего, именно по этой причине, речь его становилась менее грамотной, но зато более громкой.

Директор школы, затравленно косясь на уважаемое собрание, вскочил и что-то начал блеять. Невнятно, негромко и совсем неуверенно. Надо полагать, он уже крепко пожалел, что переступил порог восьмого «А». Из его маловразумительного мычания я лишь разобрал дважды произнесённое «Арташес Ваганович». Сходу догадавшись, что так зовут старшего Карапетяна.

Ждать дальнейшего развития событий не имело никакого смысла. Осторожно сжав плечо Паны и давая ей этим жестом понять, чтобы не мешала, я начал подниматься с неудобной школярской скамейки. В моей битой и дважды контуженной голове вся партитура уже сложилась. И пусть это будет не «Гаяне» гениального Арама Хачатуряна, но пляски с саблями уважаемой в городе семье Карапетянов я сейчас устрою…

Глава 15

— Извините, дорогие товарищи, честное слово, хотел поприсутствовать молча! Но после всего здесь услышанного, как представитель советской власти, просто не имею права не вмешаться! — не без пафоса обвёл я тяжелым взглядом аудиторию.

В том смысле, что не стены, а всех в них присутствующих. Выбравшись из нутра тесной парты, я обрел телесную свободу. И теперь имел полную возможность, как та избушка, поворачиваться так, как захочу. В любую сторону и любой частью тела. Хоть передом, хоть задом.

— Честно говоря, товарищи, пришел я сюда, не как родственник моей любимой племянницы Лизы Фадеевой. Прибыл я на это собрание исключительно из служебных соображений! Чтобы в неформальной обстановке получить необходимые для следствия сведения! Лично получить, так сказать, представление о недостающих деталях, характеризующих личность гражданина Карапетяна. Якобы уважаемого в этом городе Арташеса Вагановича. Это ведь вы, любезный, и есть тот самый Карапетян А Вэ, который используя должность директора, заправляет в продуктовом магазине? В том самом, что находится на улице Мира? — уставился я в лицо спустившегося с горы Арарат индейца, совсем недавно назвавшего мою Лизу тварью.

— Минуту! — раздалось от стола, за которым сидели трое, — А вы, собственно, кто такой? И по какому праву вы здесь себя так ведёте⁈

Много медленнее, чем позволяла мне пока что еще незашлакованная шея, я обернулся на этот дребезжащий звук. Уже по голосу поняв, что вопрос мне был задан директором школы. Странно, что это у него с речевым аппаратом?

Закончив свой неторопливый разворот и вглядевшись в автора бесцеремонного вопроса, я укоризненно покачал головой.

— Юрий Петрович, а вы уверены, что, если я представлюсь более подробно, то вам станет легче? — тихо, но так, чтобы слышали все, задал я встречный вопрос. — А вы не допускаете, что всё будет ровно наоборот и, что вам не придётся прибегнуть к валидолу?

Для пущего эффекта, я взял паузу, с тонкой змеиной улыбкой разглядывая сдувающегося прямо на глазах руководящего школяра в мешковатом костюме.

— Что ж, видит бог, вы сами этого хотели! — достав из внутреннего кармана пиджака красную ксиву, я без спешки её развернул и вытянув руку, продемонстрировал документ бдительному товарищу.

До застеклённых глаз очкарика было многим более трёх метров и разглядеть содержимое моего удостоверения он не мог при всём желании. Но я всё таки подержал книжицу какое-то время в вытянутой руке, а потом медленно и по дуге повернулся на сто восемьдесят градусов. Так и продолжая держать ксиву. Лишь частично удовлетворяя публику, которая тоже мало, что в ней разглядела. Пока не уперся документом в лицо Арташеса-грубияна. И так же на расстоянии. Тот, как и директор находился от меня не совсем, чтобы рядом. Они с Виолеттой Зосимовной, как остальные родители, по всей видимости тоже заняли парту сына. Которая располагалась у окна, последней в первом ряду. Надо признать, это была самая козырная в классе парта. На мой вкус, разумеется. Я бы тоже её выбрал, доведись мне здесь чему-нибудь и как-нибудь учиться.

Убедившись в достигнутом эффекте, я развернулся назад и всё своё внимание снова сосредоточил на трёхглавом столе.

— Лейтенант Корнеев! Следователь! Рекомендую! — теперь уже я голосовых связок не сдерживал и на психику присутствующих, не стесняясь, давил децибелами. Как когда-то в первой своей армии, будучи старшиной и приводя в соответствие Уставу вверенную мне роту. Когда по моему мнению это было необходимо.

— Да-да, тот самый следователь, который раскрыл и расследовал хищения в особо крупных размерах на местном ликёро-водочном заводе! — медленно, как самодовольный павлин, подняв к потолку подбородок, я поводил из этого неудобного положения своим надменным жалом по сторонам.

С директора на хлопающую глазами Корытину, а уже с неё на милицейскую Раиску. На ней я задержался. Хватило нескольких секунд, чтобы та задёргалась и глаза её забегали. А в следующее мгновение она их опустила.

Иногда советским людям такое поведение властолюбивых упырей, уполномоченных государством, даже нравится. Особенно, если спесь карающего меча этого любимого государства обращена не на тебя самого, а на рядом стоящего гражданина.

Дождавшись, когда Юрий Петрович достигнет нужной мне кондиции и примет более смиренный вид, я двинулся к столу, за которым и восседала Особая тройка. По пути выбирая самое слабое звено. Для разминочной прелюдии.

— Будьте любезны, представьтесь, как положено! — строго потребовал я, не отводя глаз от растерянного директорского лица, — Представьтесь по всей форме и прошу вас, поторопитесь, не нужно отнимать у меня время!

Очкарик бросил быстрый взгляд на идээнщицу, явно попытавшись найти у неё какую-то поддержку против её внезапно приблудившегося коллеги. Но та измазаться о его возможные прегрешения перед родиной не захотела и тут же отвернулась.

Тяжело переведя дух, товарищ начал колоться. Для начала он назвал свои фамилию-имя-отчество, а потом и должность. Все эти данные, кроме фамилии, я знал и без него, но мне было нужно столкнуть первый камень с горы. После этого лавину уже остановить будет гораздо труднее. Закон стадности в таких случаях работает всегда. И эффективнее всего он работает в стаде чиновном. Потому что в этой среде сильнее, чем в других слоях общества развит инстинкт самосохранения. И готовность сдать начальника или коллегу ради сбережения себя тут тоже превалирует.

Я не просто так стоял и слушал прерывистый бубнёж карапетяновского нахлебника. Все названные им данные, я прилежно записывал в блокнот. Всё до самой последней буквы и точки. Но подействовала эта простейшая уловка только на старшего лейтенанта Раису. Остальные моё крючкотворное действо пропустили мимо своего, занятого черными мыслями сознания. А вот она расстроилась по-настоящему. Значит, она и будет представляться мне следующей.

— Попрошу ваше удостоверение! — сделал я полшага в её сторону, — Давайте-давайте! — нетерпеливо пошевелил я пальцами, — Уж вы-то, я надеюсь в курсе, что по результатам моего расследования из Москвы в город прибыла межведомственная комиссия? До вас довели, что руководит этой бригадой представитель Центрального Комитета? Ну так вот, я распоряжением уполномоченного ЦК КПСС введён в состав этой бригады! С передачей мне всех чрезвычайных полномочий!

Врал я бессовестно и с упоением. У меня была только одна попытка и потому всех этих троих сломать и запугать надо было одним сабельным наскоком. По-махновски, не стесняясь никаких слов и никаких методов. После чего сомневаться в моих бреднях они уже не посмеют. И вот тут мне как раз милиционерка, и поможет. Не может она не знать про расстрельные события на «ликёрке». И про главного технического специалиста, который вздёрнулся в тюремных застенках, она обязательно слышала. В эти времена, считающиеся застойными такие страсти считаются экзотическими. А уж про приезд московской бригады она не просто знает, она испытывает перед ней животный ужас!

Сначала старлейка долго и мелко кивала головой и ничего не говорила. Потом опомнилась и, вскочив, непонятно за что, извинилась. И сразу же начала через китель судорожно тискать свои титьки. В отличие от несведущих, к этим её движениям я отнёсся с пониманием. Я и сам, когда переношу тяготы и лишения службы в обмундировании, удостоверение предпочитаю хранить в левом нагрудном кармане форменной рубашки. Так и ксива всегда под рукой, и еще там есть пуговица. А потому утратить служебное удостоверение можно только посмертно. Когда уже начальство и кадровая комиссия будут глубоко похеру.

Не обнаружив искомого, старший лейтенант по борьбе с неправильными детями резво подхватила со стола обыкновенную пэпээсную планшетку, с которой она сюда явилась. И принялась рыться в ней. Там и обнаружился нужный документ, удостоверяющий её личность.

В моё время, ни одна бы милицейская женщина не вышла на улицу с этим кавалерийским артефактом. Даже под угрозой физического воздействия или выговора. Просто побрезговала бы и такого позора не перенесла. А здесь это чем-то предосудительным не кажется. Потому как и в сортирах этой же самой школы, без всякого сомнения, вместо туалетной бумаги висят на гвоздике специально нарезанные по размеру стопки газет. Да что школа! В райкомах и райисполкомах та же самая картина. И только у товарищей из обкомовской верхушки, обладающих индивидуальным ключом от отдельной кабинки общего туалета на этаже, есть возможность вытереть задницу специальной бумагой. И даже за казённый счет.

— Не бойтесь, верну! — я решительно вырвал из пальцев Раисы удостоверение, — Мне в эту пятницу, кстати, тоже старшего присвоят! Досрочно!! В лейтенантах я всего год проходил! — горделиво, как пацан, отрастивший взрослых размеров писюн, похвастался я, — Еще и орден Красной Звезды вручат!

Выдав эту сногсшибательную информацию, я продолжил заносить в блокнот данные о должности и звании старлейки. Потом и с особым тщанием я переписал номер ксивы, и все указанные в ней даты.

Возвращая документ хозяйке, отметил, что даже немного придя в себя, веселее она ничуть не стала. Впрочем и неудивительно. Знаю по себе, когда у тебя из рук забрали служебное удостоверение, да еще так скрупулёзно переписали из него все данные вплоть до личного номера, на душе сразу же становится тревожно. Даже в том случае, если в городе не свирепствует комиссия из Москвы.

— Про орден вы, наверное, шутите? — попыталась улыбнуться Раиса, робко подняв на меня заинтригованные глаза.

Даже в этой ситуации, кошачье женское любопытство пересилило страх. На такое везение я не рассчитывал. Даже спиной я слышал, как в звенящей тишине класса вибрируют родительские уши. Косить глаза на Корытину и на директора необходимости не было. Я точно знал, что ни одного из произнесённых мною слов, они не пропустили и последующих тоже не пропустят.

— Такими вещами не шутят, инспектор! — моментально став официально строгим, одёрнул я старшего лейтенанта Титаренко, — Если бы москвичи не поторопились со своим приездом, я бы успел всю преступную сеть по реализации левой водки вскрыть! Всех этих карапетянов с их виноводочными отделами! И тогда бы в пять раз больше обвинений по расстрельной статье было предъявлено! И не «Звезду» бы я тогда получил, а «Знамя»!

По сдавленному бабьему вздоху, донёсшемуся из-за спины до моих локаторов, я удостоверился, что языком молол не зря. Жаль, глаз у меня нет на затылке и потому не ясно, кто этот вздох испустил. Мой богатый опыт ненавязчиво подсказывал, что необязательно это была Виолетта. Иногда и очень важные мужчины, намного солиднее Арташеса Вагановича, при определённых обстоятельствах так же стонут по-бабьи. И получается у них это не намного хуже, чем у слабых, и хрупких женщин. Стоит им услышать о каменной стенке, обитой деревом и войлоком, и о пузырьке зелёнки для дезинфекции лба, как начинают они тонко скулить. А в большинстве случаев еще и писаться. Но, если представить себя на их месте, то осуждать этих граждан за их временную слабость было бы трудно. Одно дело, если умереть на кураже и с оружием в руках, и совсем другое, когда тебя какие-то мясники на зарплате ведут на убой!

— А про вас, гражданка Корытина, я и так всё знаю! — без стеснения заверил я лизину классуху. Пусть теперь эта сука с лошадиной мордой, после этих моих слов пару ночей не поспит. Ей это будет только на пользу. Совесть у неё вряд ли из летаргии выйдет, но страх её животворящий, глядишь, на что-нибудь и сгодится.

Производители лизаветиных одноклассников продолжали добросовестно безмолвствовать. По всему было похоже, они надеялись, что это еще не конец армянской драмы. Которую супружеская пара Карапетянов, уверенно и не совсем благозвучно восприняла, как трагедию. Уже основательно позабыв про небесную синеву яиц Артурчика. И неудивительно, потому что, когда свинью начинают опаливать, про поросят она уже не вспоминает.

Против народной мудрости я ничего не имею, но то, что вектор тревог у Карапетянов сменился слишком радикально, мне не понравилось. Во всём должна присутствовать разумная соразмерность и гармония.

— Товарищи родители! Коллеги! — я снова стоял лицом к классу и снова вещал с прежней громкостью.

Стол с сидящей за ним троицей был у меня не просто за спиной, а я на нём полусидел. Хамство было умышленным и преднамеренным. Я бы даже сказал, вынужденным. Затратив немалые усилия на подавление воли школьных и околошкольных сатрапов, теперь ни в коем случае, нельзя позволить им расслабиться. Пусть лучше со страхом или ненавистью изучают ментовскую жопу, а не приходят в себя и не собираются с мыслями. Мне это сейчас совсем ни к чему. И посовещаться они не смогут. Поскольку в непосредственной близости у них перед носом не только моя задница, но и мои уши. Совсем неподалёку от жопы. Так что не посмеют они шептаться. Даже тихо и доверительно.

— Я тут вот, что подумал, товарищи… Раз уж так стихийно всё получилось и мне пришлось поделиться с вами оперативно-следственной информацией, то, может быть, всё же имеет смысл вернуться к первопричине классного конфликта? — я изобразил всем своим видом неуверенность и раздумья.

— С этими персонажами, — я небрежно ткнул большим пальцем себе за спину, — С ними мы разберёмся чуть позже. Я думаю, что гражданин Карапетян скоро кабинет своего магазина сменит на более тихое и изолированное место. И еще я думаю, что директор школы, оставшись без продуктовых подарков, его сыну перестанет протежировать!

Оторвав седалище от стола, я повернулся лицом к сидящим за ним специалистам. Самым достойным в воспитании советских детей и нового поколения строителей коммунизма. С младых ногтей и с их посильной помощью впитывающих в стенах этой школы принципы справедливости, равенства, и братства.

— Я правильно говорю, Юрий Петрович? Ну какой вам смысл без взяток и далее покрывать похотливого извращенца? Я сейчас про Артура говорю, про младшего Карапетяна. Вы, к слову, в курсе, что он непрерывно хвалится одноклассникам, что вы и гражданка Копытина находитесь на довольствии у его отца? Что за продукты из отцовского магазина вы и позволяете ему творить в этой школе всё, что ему только вздумается? В том числе и совершать в отношении девочек преступления сексуального характера? Вы и впредь готовы за еду позволять ему делать это?

Всё своё внимание я держал на лицах директора и классухи. Идээнщица в данный момент меня не интересовала и потому на неё я не смотрел. Но сразу же повернулся к ней, когда услышал странные звуки громкий скрип стула, на котором она сидела. С выражением брезгливого испуга на перекошенном лице, старший лейтенант детской комнаты милиции скребла каблуками своих подкованных казенных башмаков деревянные полы класса. Таким образом она пыталась вместе со стулом дистанцироваться от педколлектива подведомственной школы. Просто встать со стула и передвинуть его подальше, она не догадалась. Или же хотела это сделать незаметно для всех, но стресс оказал ей дурную услугу.

— Какие взятки⁈ — внезапно и совсем невпопад возопила вывалившаяся из ступора ЯК-40, — Не было никаких взяток! За продукты мы с Юрием Петровичем деньги всегда отдавали! И про преступления вы всё придумали! В нашей школе, а, тем более, в моём классе такого случиться не могло!

Молчавший до этой минуты родительский коллектив начал роптать. Сначала тихо и с оглядкой на милицию, а потом уже сообразно с собственным темпераментом и без оглядки. Возмущенный гул нарастал постепенно, но очень быстро. Я понял, что, если прямо сейчас не вмешаться, то одними криками дело может не обойтись. Еще полминуты и гнев народных родительских масс сметёт все плотины разума и выйдет из берегов действующего законодательства. И еще я понял, что виновным в организации массовых беспорядков, повлёкших телесные повреждения, по меньшей мере четырёх человек, буду признан я и никто другой.

— Тихо, товарищи! — заорал я, сразу побив все реактивные достижения мадам Корытиной, — Тихо!!!

Я сделал шаг вперёд, показывая, что я плоть от плоти родительской массы и потому меня стоит послушать.

— Как один из вас и, как работник правоохранительных органов, готов предложить дальнейший план наших с вами действий! — я с удовлетворением отметил, что меня услышали и, что готовы слушать дальше.

— Как работник следствия ответственно всем присутствующим заявляю, что в действиях ученика восьмого класса «А» Артура Карапетяна присутствуют признаки преступления, предусмотренного статьёй сто двадцатой Уголовного кодекса РСФСР! Это абсолютно точно, товарищи родители, что бы там не говорили эти, с позволения сказать педагоги! — я указал рукой себе за спину. Сто двадцатая статья — это развратные действия. Те самые действия, которые в отношении моей племянницы совершил сын присутствующих здесь супругов Карапетян. Наказание за развратные действия в отношении несовершеннолетних предусматривает до трёх лет лишения свободы! Всем понятно? — я умолк, сознательно давая возможность притихшим родителям немного поблажить.

Но к моему удивлению, народ не взроптал. Вместо этого, злобно поглядывая на забившихся в угол Карапетянов, родительская масса о чем-то негромко, но интенсивно совещалась.

— Мой следственный опыт мне подсказывает, что внезапно такие вещи не случаются! — снова решил взять инициативу в свои мозолистые руки, — С большой долей вероятности могу предположить, что подобного рода безобразия случались и до прихода моей Лизы в ваш класс! Так же я думаю, что только благодаря директору школы и классной руководительницы удавалось эти преступные действия умолчать, и скрыть. Как вы считаете, Раиса Петровна, — решил я на пике морально-нравственных терзаний старлейки окончательно разобщить её с присутствующими педагогами, — Скажите нам, как узкий специалист в этом вопросе, верно ли я квалифицирую данную ситуацию? Встаньте, пожалуйста, чтобы товарищи родители вас видели!

Этой вежливой, но командой, я дополнительно расставил приоритеты. Показывающие всем, кто здесь есть главный обличитель и борец за справедливость.

Раиса чуть помешкала, но встала. Да и попробуй она сейчас не встать! Все озлобленные мужики и тётки в эту минуту были способны на что угодно.

— Повторяю свой вопрос, как инспектор детской комнаты милиции, вы подтверждаете озвученную мной квалификацию действий Артура Карапетяна? И моё предположение, что он и ранее мог совершать действия сексуальной направленности в отношении одноклассниц?

Инспектор Титаренко не поднимала глаз и с ответом не торопилась. Топить себя ей не хотелось. За длящееся под её носом преступление с неё спросят очень строго.

Помогли родители. Угрожающий гул их голосов подтолкнул Раису к трудному для неё ответу.

— Да, я считаю, что ваша квалификация данного преступления и сопутствующих ему причин, полностью соответствует закону, и действительности! — сдалась идээнщица, немного переврав мою установку. Однако, это уже мелочи, точка невозврата была ею пройдена.

Глава 16

Редко так бывает, но сегодня я встал без будильника и прекрасно выспавшимся. А хорошо выспался я по той причине, что спать завалился, когда вчера не было еще и одиннадцати. И уснул почти сразу, как голова оказалась на подушке.

И вот сегодня, имея с шести тридцати утра в запасе целый вагон времени, я решился на сеанс невиданной благотворительности. Еще до того, как Пана с Лизаветой разбежались по своим институтам и школам, я тихо покинул квартиру. С тем, чтобы заехать за Зуевой и любезно подвезти её к Октябрьскому РОВД. Что бы там недолюбливающий меня майор Данилин ни говорил и ни думал плохого про лейтенанта Корнеева, но душа моя болела, и переживала за производство. В данном конкретном случае, она болела за производство уголовного дела относительно спекуляции по-цыгански.

Ответственная и добросовестная Лида, наверняка еще вчера прилежно изучила все отданные ей материалы по ромалам и составила детальный план следственных мероприятий. Сам-то я не любитель составлять эти планы.

И потом, просто так ознакомиться со справкой, и планом перед тем, как всё это буду докладывать Данилину, я конечно бы мог. Но! Стыдно признаться, однако, мне было лень ломать глаза и осмысливать скучный текст. Особенно после того, как вернусь из педагогического вертепа, коим оказалась школа Лизаветы. А посему, пусть уж лучше она мне сама и своими словами по пути в РОВД донесёт собственные мысли. Сказанное вслух ляжет на мой разум гораздо лучше. И все возникшие у меня по ходу её доклада вопросы, я смогу задать ей сразу. И переспросить смогу тоже сразу, если что-то окажется мне непонятным.

Короче, благотворительность и еще раз благотворительность по отношению к любимой Лиде! Или я уже не джентльмен?

С этими мыслями я подъехал к подъезду Зуевой. Приткнув машину вплотную к пустующей площадке для сушки белья и замкнув дверцу, я отправился в нужный подъезд.

Полуодетая Лида меня не ожидала, но встретила с радостью. Она была очень тронута моей заботой и всячески старалась мне угодить. С удовольствием поглощая творожные ватрушки и запивая их сладким чаем, я с тоской выслушивал суждения высококлассного профессионала. Полные пессимизма и бесперспективности что-то исправить. А, если точнее, то о мерзостной пакости, тщательно подшитой в корки с номером уголовного дела. Той самой, которая по воле начальника областного следственного Управления и майора Данилина мне досталась для сведения меня в могилу.

— Про двести шестую я вообще говорить не хочу! — на ходу отхлебнув из чашки и поставив её на стол, метнулась из кухни Лида дооблачаться в верхнюю часть своего гардероба, — Они её вообще только для страховки возбудили! Чтобы прокурор следователя не выгнал, когда тот к нему за арестом придёт, — уже из комнаты выкрикнула она.

— Эта «хулиганка», которую они по второй части возбудили, она и на первую не тянет! Там максимум, «мелкое» по сто пятьдесят восьмой административного Кодекса. Думаю, что, если бы не мнение райкома, Кировский прокурор этих цыган не закрыл бы! — без малейших сомнений резюмировала она свой доклад.

Настроение, с утра еще бывшее неплохим, пошло на убыль. Какая-никакая, но надежда на «бакланку», сопутствующую в виде гарнира спекулянтской сто пятьдесят четвёртой статье, меня немного согревала. Теперь, надеяться стало не на что. Если Лида говорит, что двести шестая натянута, то так оно и есть. Значит, в суд её не затолкаешь.

— Душа моя, а ты уверена, что у двести шестой никаких судебных перспектив? — проявил я непростительное малодушие, уже догадываясь, каким будет ответ Зуевой. — Вот прям никаких?

— Там кроме нецензурной брани, якобы имевшей место неподалёку от проходной завода, ничего нет! — лишила меня надежды Лида, — Да и брань была только в присутствии двух оперов из ОБХСС, и их внештатников, которых они использовали в качестве понятых! Остальные еë не слышали. Скажу больше, собрана эта двести шестая из рук вон плохо! Цыгане опрошены поверхностно и вину свою не признают. Когда сам посмотришь материал, то обплюёшься! Так что, если тебя интересует моё мнение, хулиганку надо прекращать! — сочувственно погладила она меня по щеке.

— А спекуляция? — поднял я на любимую начальницу глаза, — Данилин сказал, что цыганские адвокаты тему со свадебными подарками двигают? Утверждает, что один в один по брусенцовской схеме защиту строят, так?

Лидия Андреевна, уже одетая, с подведёнными губами и ресницами, стояла надо мной, молча сочувствуя моим растаявшим надеждам на чудо. В руках она держала несколько рукописных страничек с обещанными справкой и планом.

— Так! — подтвердила она данилинскую инфу, — И ты же понимаешь, что опровергнуть это будет трудно?

— Ладно, поехали на работу, а то опоздаем еще… — смирился я с безнадёгой. — Может, наплевать на всё и на больничный свалить? — рассуждая вслух, задал я вопрос своей начальнице, поднимаясь из-за стола.

— Решай сам, Серёжа! — сочувственно погладила меня по плечу Зуева, — Но можешь мне поверить, обвинительное заключение по этой спекуляции тебе никто не утвердит! Там всего пять покупательниц зафиксировано и никто больше в свидетели не идёт. Хотя денег у цыган изъяли около трёх тысяч! Представляешь, сколько товара они успели продать в тот день? Всё это на одном предприятии. А свидетелей всего пятеро! А со свадебной версией позиция у их адвокатов будет железобетонная!

Что ж, всю нужную мне информацию я получил. Сомневаться в её достоверности было бы глупо. В том, что капитан Зуева высококлассный следователь, я был не просто уверен, я это знал абсолютно точно! И, если она говорит, что «объебон» на цыган по этой сто пятьдесят четвёртой мне никто в прокуратуре не подпишет, значит, так оно и будет! В нынешних реалиях правоприменения она разбирается гораздо лучше меня.

Всю дорогу до райотдела мы промолчали. Лида несколько раз что-то у меня спросила, но поняв, что мыслями я не здесь, смирилась и только время от времени ободряюще поглаживала меня по плечу. Наверное, думала, что я удручен тяжкими размышлениями по поводу неподсудности цыганского бизнеса.

А я думал о другом. Я вспоминал вчерашний вечер. Точнее сказать, его завершение.

Положа руку на сердце, я скажу честно, что не собирался так далеко заходить в травле карапетяновской династии. И классуху Корытину с ейным директором до прединфарктного состояния доводить тоже не планировал. Не говоря уже о Рае-коллеге.

Но как получилось, так получилось. Не хер было Лизу называть тварью и сукой. И заявлением в прокуратуру стращать нас не следовало! Сбавлять обороты было уже нельзя. Это, как езда на мотоциклете по отвесной стенке. Проявил жалость, убавил газульку и тогда вниз полетел уже ты сам. А не тот, кого ты взялся прессовать.

Зато теперь эта самая прокуратура, которой они пугали нас, в полный рост озаботится самими Карапетянами. И делать будет это добросовестно и очень старательно.

Текст коллективного заявления о привлечении Артура к уголовной ответственности в порядке сто двадцатой статьи УК я вчера родителям надиктовал самолично. Но своей подписи на всякий случай под ним не оставил. Вместо меня это сделала Пана Борисовна Левенштейн. По моей настоятельной просьбе, указавшей, что она не просто преподаватель института, а доктор педагогических наук.

Профессиональный текст получился. По существу и без лишних соплей. Фактическая бумажка, как сказал бы профессор, склонный к пришиванию мозгов алкашей собакам. Любой прокурорский следак или помощник прокурора, прочтя, сразу же поймёт, что заяву составил не дилетант. Что это не простой обыватель из числа обозлённых родителей. А данная, вроде бы мелочь, уже сама по себе неплохо стимулирует казённого исполнителя.

Дополнительным бонусом к тексту жалобы там в наличии еще почти тридцать подписей рассерженных родаков. А в верхнем углу бумаги, над прокурором, указан еще один адресат. И эта небольшая, но для понимающих людей крайне существенная мелочь, окончательно убедит прокурорских, что делу надо будет дать ход. И дать так, чтобы к моменту неминуемой и очень скорой проверки сверху, насланной вышеуказанной инстанцией, надо что-нибудь успеть сделать. Чтобы не было ни малейшего повода в чем-то упрекнуть советскую прокуратуру.

Были в моей голове и другие мысли. Чего уж там, вспомнил я, что доводилось и мне в юные годы тискать на переменах девок. Но, как бы там не было, делалось это всегда в необидно-шутливой форме. И очень хочется думать, что по обоюдному согласию. Особенно почему-то сейчас мне так хочется думать. После вчерашней беседы с Лизаветой во время ужина. Потому что, случалось, что и мои шаловливые ручонки теми девками отталкивались, Но опять же, происходило это, насколько я помню, всегда, если и с визгом, то с весëлым. И по яйцам меня, уж точно, тогда никто не бил! Даже не пытались! Надеюсь, что это обстоятельство я могу считать в данной ситуации, как смягчающее. Н-да…

А касательно проверки причастности Арташеса Вагановича Карапетяна к реализации левой продукции «ликёрки», я обязательно что-нибудь придумаю. Это будет совсем нетрудно организовать. Вчера я об этом сболтнул для антуража и красного словца, а сейчас мыслю так, что веские основания на то действительно имеются. Не мог ныне покойный Соломоныч не задействовать такого предприимчивого и уважаемого в городе хлопца, как старший Карапетян. И не рекрутировать его центровой магазин для сбыта своей неучтённой водки, он тоже не мог. Иначе первый не был бы Карапетяном, а второй не прозывался бы Соломонычем…

Из машины мы вышли вместе. Я еще подумал, хорошо, что остановился я не у центрального входа, а с торца здания. Но предусмотрительности своей радовался недолго. Обождав, когда я закрою дверцу, Зуева уверенно подхватила меня под руку. Да так потом и шла, гордо поглядывая по сторонам и доброжелательно отвечая на приветствия коллег. Так мы и шествовали, радуя своей почти семейной сплоченностью сослуживцев. До той самой секунды, пока я не распахнул перед Лидой входную дверь. По всему выходит, что моя любимая начальница приняла решение меня публично пометить. В одном с этой минуты был я теперь твёрдо уверен, с благотворительностью, особенно по утрам, надо завязывать.

Добравшись до своего кабинета, я успел перечитать приготовленные мне Лидой шпаргалки. Там было всё то, что мы недавно обсуждали. Перепечатать три страницы с обзорной справкой по делу и планом расследования я никак не успевал. Поэтому отправляясь на оперативку к Данилину, бумаги я оставил в кабинете. Почерк Лиды он знает не хуже моего и подставляться на ровном месте мне не хотелось.

Зато я не забыл прихватить из сейфа четыре уголовных дела. Самых для меня нежелательных и вязких. Со сроками в них всё нормально, хоть и работы там оставалось, мягко говоря, не мало. В любом случае, если Данилин упрётся, то в обратный обмен за четыре этих дела, я сумею вернуть ему четырёх мелкоуголовных артистов коммерческого театра «Ромэн». Обязательно верну, пусть и нет среди них ни одного фигуранта с фамилией Сличенко. Сразу после раздачи мне слонов верну! В виде ордена на грудь и третьей звезды на мои погоны, то бишь…

Опасения мои оказались напрасны. Сегодня начальник следствия, по отношению ко мне вёл себя выше всяких похвал. Он не только не стал ковыряться в принесённых мною делах, но даже не стал их распределять в моём присутствии, как я опасался. Именно этого мне сейчас не хотелось. Сослуживцы и без того смотрят на меня косо. После того, как майор положил стопку дел на край своего стола, он вопросительно глянул на меня.

— Через полчаса занесу, дома машинки нет, а здесь перепечатать еще не успел! — правильно поняв его взгляд, заверил я командира. — Разрешите исполнять?

Получив согласие, я под недоумёнными взглядами личного состава встал и шагнул к выходу. Из всех остальных следаков только Лида не стала удивляться услышанному.

Я шел по коридору, прижимая прошитую суровыми нитками цыганщину локтем к левому боку. И ничего хорошего мне в голову не шло. Справка и план были составлены грамотно. Но жизни они мне не облегчали и годились лишь для того, чтобы доложиться их исполнением начальству.

Решил, что пока сам не изучу дело, решения проблемы я не найду и не придумаю. Поэтому добравшись до стола, не теряя времени придвинул к себе печатную машинку.

С готовыми бумажками я появился у Антонины еще до того, как майор отпустил своих процессуально независимых подчинённых.

Дождавшись, когда кабинет опустеет, я положил перед шефом страницы с машинописным текстом и без приглашения сел на опустевшее место Зуевой.

Пока Данилин вникал в наши с Лидой буквы, я времени не терял и тоже вникал. В материалы, которые мне достались от хитрожопых и неряшливых кировчан.

Лидия Андреевна была права на все двести процентов. Хулиганку, прилепленную к сто пятьдесят четвёртой, в суд запихнуть не получится. Если я не прекращу дело сейчас, то всё равно мне же и придётся это сделать. Но только чуть позже. Причем, обязательно со скандалом. Дорогие цыганские адвокаты такую слабую фактуру развалят на раз-два. И постараются это сделать, как можно громче и эффектней. Дабы подать клиентам свой товар лицом и показать, что свои немалые гонорары они отрабатывают в полной мере.

— Что делать думаешь? — положил последний дочитанный листок перед собой Данилин, — Изложено красиво и грамотно, но решения я здесь не вижу. Ни одного просвета!

Я пока тоже просветов не видел. Но пускать слезу и посыпать голову пеплом тоже смысла не видел. Как не увидел и дел на столе, принесённых сюда мною из своего сейфа. Из чего сделал вывод, что они уже обрели новых хозяев. Это меня порадовало. И мне захотелось еще сколь-нибудь положительных эмоций.

— Алексей Константинович, если откровенно, то кой-какие мысли у меня уже есть! Весь вчерашний вечер и всю ночь голову ломал! — как в омут, кинулся я в пучину отчаянного блефа, — Но раньше времени озвучивать их не хочу! Просто, чтобы не сглазить!

Старший следственный начальник, машинально крутя в пальцах пачку «Стюардессы», смотрел на меня, не скрывая своей озадаченности. Видать, если и ждал он от меня каких-то слов, то только не этих.

— Корнеев, ты за ночь из этих цыганских бумажек, что ли успел мистики нахвататься? — указал он вынутой из пачки сигаретой на спекульское дело. — Что и чем сглазить, Корнеев? Признавайся, лейтенант, ты на почве своего наградного счастья совсем ёбн#лся или ты на этих радостях уже с самого утра пьяный⁈

Майор еще не начал впадать в неистовство, но было заметно, что он уже на полпути к началу этого процесса. Надо было срочно менять его настроение. По этой причине то, что я еще полминуты назад полагал чрезмерной и потому возмутительной наглостью, могло оказаться, как нельзя, кстати. И я решил не стесняться, и ни в чем себе не отказывать.

— Товарищ майор, завтра пятница и торжественную часть никто переносить не станет. Даже заради цыганского дела! — начал я с непобиваемых аргументов, — Алексей Константинович, ну вы сами понимаете, что весь день или, как минимум, полдня пойдут коту под хвост! Так?

По лицу Данилина прокатилась волна непонимания. Но в цыганщине, заразно передающейся через протоколы допросов, как и в утреннем алкоголизме, он меня уже не обвинял.

— Говори яснее, чего ты опять хочешь? — почуял неладное майор. Уже неплохо научившийся меня понимать и чувствовать. — Не наглей, Корнеев, я же забрал у тебя половину дел!

— У меня осталось всего четыре с половиной дня! Два из которых приходятся на субботу и на воскресенье.

— И? — начальник недобро прищурился и отложил в сторону сигареты.

— Мне придётся работать в пожарном режиме, товарищ майор! — пожал я плечами, — И поэтому мне нужны люди! Наш Гриненко и те два опера из ОБХСС из Кировского РОВД. Те, которые участвовали в задержании цыган, в обысках и в изъятии товара. И еще мне нужен на постоянной основе опытный специалист-товаровед. Желательно из Кировского райпотребсоюза!

Данилин смотрел на меня, мягко говоря, без симпатии. Но он и не кричал, как это нередко случалось в прежние времена. Либо в его сознании что-то надломилось, либо на дневном осеннем небе так сошлись звёзды. Когда он достал из пачки сигарету и сунул её себе в рот, я и сам успокоился. Потому что понял, что орать на меня и топать ногами он уже вряд ли будет. И поэтому пошел дальше.

— Кроме всего этого, от кировчан мне будет нужна машина. С водителем и, когда потребуется, с конвоем!

Глава 17

— Лейтенант, мне кажется, что стакан по утру ты всё же залудил! — вместе с клубом дыма выдохнул мне в лицо своё возмущение майор, — А ты часом не слишком в своих суждениях забываешься? Ты кто такой, чтобы выдвигать мне тут такие условия? Кто и с какой это стати тебе из нашего «угла» Гриненко отдаст? У них там своих висяков девать некуда, а тут еще Москва свирепствует и во всех учетах роется! Да и преступление это тряпочное, и вообще оно к нам пришло с чужой земли! Мало того, что спекуляции с хулиганством уже раскрыты, они еще и с лицами, в изоляторе сидящими! При чем тут наш розыск, Корнеев?

Начальство озверело не на шутку и торговаться со мной настроено не было совершенно. Но и я, благодаря толковой справке Лиды и уже минимально ориентируясь в материалах дела, отлично понимал главное. Что, находясь в жестком цейтноте, один на один с цыганской шайкой и их адвокатами, я точно, не сдюжу. Поэтому отступать от наезжающего танком майора, пятясь к гильотине, тоже не собирался.

И потому, исходя исключительно из своих шкурных интересов и инстинктов самосохранения, без стеснения набрал полную грудь воздуха. А потом начал постепенно его выпускать посредством нахальных и отчасти не лейтенантских слов.

— Во-первых, Алексей Константинович, чтобы как-то начать работу, мне надо этих цыган сначала, как следует, раскачать! А, чтобы сделать это в такие сжатые сроки, действовать мне придётся жестко! Не исключено, что, даже очень жестко! — начал я излишне крамольными речами возвращать Данилина из состояния бычьей уязвлённости в русло конструктивного диалога. — Короче, товарищ майор, работать с цыганами я буду только в паре с Гриненко! В его способностях я уверен, а главное, я ему доверяю! Нам ведь с вами поручили это дело в суд затолкать, а не на всю область прославиться чем-то нехорошим? Чем-то выходящим за рамки социалистической законности? — я умолк, ожидая от Данилина реакции, но она не последовала.

Майор, судя по его виду, пребывал в некоторой растерянности. В гораздо большей, чем это бывало когда-то прежде.

Да и немудрено, я следак, а не опер, стало быть, речей таких вести по определению не должен. И как нормальный рядовой следак, говорить своему прямому следственному руководству о грядущих жестких методах с подследственными, права я тоже не имел никакого. Как бы там оно не было, но за окном сейчас семьдесят восьмой, а не тридцать седьмой год.

— Алексей Константинович, мы же оба знаем, что Тютюнник отказать вам не посмеет! — соскользнул я с нехорошей темы беззаконья в сторону, — Покричит, поплачет, обязательно на некомплект оперов пожалуется, но против следствия всë равно не пойдёт! По службе он от вас зависит больше, чем вы от него, разве я не прав? — умолк я на секунду и, не дождавшись возражений, продолжил, — И потом, если вы по каким-то причинам не можете решить этот вопрос с Тютюнником, тогда давайте я сам попробую это сделать. Через Дергачева, — сохраняя на лице наивное простодушие, предложил я шефу неприемлимый для его руководящего самолюбия вариант.

То непотребство, что я сейчас втирал майору, приправляя его умеренной дозой лести и одновременно с ней щелчками по его начальственным амбициям, было на грани фола. Но состоявшейся действительности и внутривидовым отношениям в райотделе соответствовало вполне. Как бы не был против начальник розыска, но упираться до талого он не станет. Слишком опытен майор Тютюнник, чтобы из-за откомандирования своего опера ко мне на неделю, противопоставлять себя начальнику следствия РОВД. Не стоит оно того! Потом это будет аукаться долго и порой даже очень болезненно. И каждый раз это будет происходить буднично и не выходя за рамки ведомственных инструкций. Но с фиксацией в заключениях соответствующих служебных проверок. А потом, соответственно и в приказах. И приказы эти ни с чем хорошим связаны не будут.

— Хрен с ним, с твоим Гриненко! — обиженно пыхнул дымом Данилин, мудро не отреагировав на мою готовность решить вопрос напрямую через начальника РОВД. Про мой пассаж относительно жесткого подхода к фигурантам тухлого дела он также предпочел не вспоминать. — С Тютюнником я разберусь, а с кировчанами как? Ты сам-то понимаешь, что ты сейчас говоришь? Людей тебе, да еще машину с конвоем! Молодой ты еще! Просто поверь мне, Корнеев, да они из принципа усрутся, но ничего на сторону не дадут! Тем более, свой транспорт, да еще в чужой райотдел! С водителем и с бензином! У них, как и у нас, на следствие всего одна машина!

Главный следак Октябрьского района сейчас уже смотрел на меня почти без раздражения. Удивительно, но в его глазах в эту секунду было больше жалости, чем прежней злобы. Обычно так смотрят на неплохих, но умственно неполноценных и порядком уже начинающих надоедать людей. Надоедать своим дебильным простодушием.

— Это они сегодня ничего не дадут, — терпеливо согласился я с упрямством всё знающего о межрайотдельских отношениях начальника, — Вы, пожалуйста, сегодня всё таки позвоните своему коллеге в Кировский! И наши пожелания ему озвучьте. И на этом всё! Вам даже в областное следствие потом не надо будет звонить и жаловаться! Повторяю, никуда больше обращаться после того, как в Кировском вам в людях и в транспорте откажут, больше не нужно!

Я в очередной раз умолк, чтобы сказанное мной уложилось в голове старшего и более опытного товарища. Однако, опасаясь, что Данилин, не дослушав, может в любую секунду взбрыкнуть и взорваться, снова открыл рот.

— Вы, самое главное, только упомяните, что это цыганское дело к своему производству принял следователь Корнеев! — мягко, чтобы не оттоптать майору давно уже воспалённую мозоль, порекомендовал я. — Это очень важно, Алексей Константинович!

— Думаешь, Сидоренко услышит твою фамилию, затрепещет и сразу всё тебе отдаст⁈ — насмешливо гыгыкнул Данилин, — Ты же к нам вроде бы из Советского пришел, откуда тебя еще и в Кировском могут знать? Да даже, если и знают, то в любом случае, для Сидоренко ты нет никто! Ты всего лишь лейтенант, Корнеев, а он давно уже подполковник! — продолжал упорствовать мой настырный, но надо это признать, здравомыслящий начальник. — Может, ты правда, с утра употребил, а, Корнеев?

— Не употреблял я ничего! Ни сегодня, ни вчера не употреблял! — не стал я признаваться в не содеянном.

— Хорошо, товарищ майор, я поясню. Дело в том, что завтра на десять тридцать мне назначено прибыть в актовый зал областного УВД! — пришлось раньше времени прибегнуть к пока еще секретной аргументации, — Приглашен для вручения мне государственной награды. И орден мне будет вручать не наш генерал, а московский. Который по поручению ЦК, в данный период времени руководит бригадой проверяющих, — по мере изложения мной пока еще конфиденциальной информации, лицо Данилина менялось и становилось проще. И насмешливой улыбки на нём уже не было.

— Я точно утверждать не могу, но предполагаю, что кроме вышестоящих товарищей из обкома, горкома и прочих райкомов, в актовом зале будут присутствовать другие руководители. От УВД области, это само собой, и от УВД города. И начальников всех райотделов, наверняка, туда вместе с их замполитами тоже нагонят. Да, обязательно нагонят! Полагаю, что со всей области и даже из сельских райотделов, — монотонно, чтобы старший следственный начальник успевал переваривать информацию, вещал я, — Вот поэтому, товарищ майор, я думаю, что завтра уже к обеду под вашими дверями будут топтаться не только те два опера из Кировского ОБХСС, но их начальник! И этот Сидоренко тоже заявится к вам, чтобы своё почтение засвидетельствовать!

Шеф глазами моргал, но уверенности, что он успевает усваивать моё «дано», у меня не было. Но тянуть с изложением своих доводов я опасался.

— Вы же читали справку по делу и знаете, что они даже опознания не провели! В результате, на данный момент неизвестно, какая из пяти женщин у кого из четырёх цыган и какую вещь приобрела! Просто изъято барахло под протокол и так же изъяты деньги! Делалось всё это быстро топорно и по пинку из обкома! А по пинку, как вы не хуже меня знаете, в таких случаях всегда получается только через жопу!

Данилин, покраснев лицом, сидел и крутил в пальцах спичечный коробок. По тому, что он до сих пор еще не сунул в рот следующую сигарету, я сделал вывод, что его мозг со всеми поступившими вводными справляется не шибко хорошо.

Теперь уже я начал раздражаться. Ну не бином же Ньютона! Даже дебилу должно быть понятно, что разъехавшись по своим горотделам и райотделам, начальники тут же соберут всех своих замов к себе. А так же всех руководителей отделений и служб ОВД. И доведут до них непонятную до дикости новость. От которой сами еще отойти к тому времени не успеют и охреневать не перестанут. Потому что в событиях, в которых они, пусть и косвенно, но тоже поучаствуют, нормальная административно-милицейская логика будет отсутствовать напрочь! Ибо не награждают в советской милиции орденами лейтенантов! Лейтенантов, прослуживших всего два года в районном ОВД какого-то провинциального задрищинска! Пусть и областного значения! И даже майоров с полковниками с выслугой тоже не награждают! Награждать их начнут в конце девяностых, да и то, в основном посмертно. Когда оргпреступность начнёт этих лейтенантов и майоров расстреливать на службе и на подходе к родному подъезду.

А пока лейтенант Октябрьского РОВД и орден Красной Звезды, это объекты из разных вселенных. В полном объёме про мои заслуги в деле мясокомбината, знает только Севостьянов и его невеликое, но очень молчаливое окружение. Только он понимает, что висюльку на грудь и досрочку на погоны я честно заработал еще год назад. А в области мало кто в курсе моей истинной роли в тех делах. Для этих малознающих я всего лишь тёмная, даже не московская, а подмосковная лошадка. С которой ухо, может, и надо держать востро, но бояться которую, особо не стоит. Потому что, будь я для Москвы суперценным или суперблатным, то москвичи увезли бы меня с собой еще тогда.

Да и год уже минул с тех беспокойных времён. Прошлые события заилились и давно уже укрыты прелой листвой. Всё же милиция, а не бухгалтерия совхоза «Гигант» и криминальных новостей здесь каждый день, хоть отбавляй! А дело по «ликёрке» пока еще не гремит до такой степени, чтобы за него кому-то раздавать ордена и новые погоны.

Вот и получается, что грянет завтра гром. И для большинства он грянет неожиданно. Вот тут фамилия Корнеев на какое-то время впитает в себя суть и смысл таких пугающих здоровую человеческую психику понятий, как чума. Или, даже как сибирская язва. И в уме начальника следствия Кировского РОВД Сидоренки она тоже заиграет совсем иными красками. Нежели в тот момент, когда Алексей Константинович Данилин сегодня будет озвучивать ему нахальные хотелки относительно людишек нам в рабство и транспорта для беззаботных покатушек.

Все эти мысли, навеваемые в мою голову опытом из собственной, хоть и из прошлой жизни, заставляли меня думать именно так. И вообще-то зря я минуту назад усомнился в умственных способностях Данилина. Никакой он не тормоз, он просто не проходил того, что уже давно пришлось пройти мне. Значит, надо очень тактично ввести его в курс, вернее, в смысл происходящих событий. Он начальник, но начальник районного уровня. Потому и мыслит категориями районных игрищ.

— Товарищ майор, вы же не думаете, что передачу этого тухлого дела следаку Корнееву, да еще в следствие другого РОВД смог инициировать сам этот Сидоренко? Из своего Кировского⁈ — позволил себе улыбнуться я, — Это невозможно! И даже будь он сыном или зятем того Краснова из областного следствия, и в этом случае это было бы невозможно! И я никогда не поверю, чтобы он по своей воле отдал на сторону так неряшливо оформленное дело! Это же почти самоубийство для его карьеры! Кировский прокурор потому и решился только на половинчатое решение с арестом этих цыган! Если бы в собранном материале была добротная фактура, он бы их, как и положено, сразу на весь срок следствия арестовал! На все два месяца, а не на десять суток!

— Что ты имеешь в виду? — видимо, мозг очень неглупого и квалифицированного профессионала разогнался и теперь майор реагировал веселее.

— То, что говорил и вчера! — уже начиная уставать от этого разговора, произнёс я, — Помните, вы сами вчера сказали, что попытаться прикрыться мной, это нормально? Так вот, вчера я еще не знал, насколько сырое дело вы мне передали, Алесей Константинович! А сегодня знаю! И потому у нас с вами такой откровенный разговор сложился. Я всё прекрасно понимаю, представление на награждение шло через наше следственное Управление. Вот руководящие товарищи и ухватились за мою тонкую шею, как за соломинку! В обычной ситуации, не будь в области столичных проверяющих, это цыганское дело никто бы и не заметил! Пошло бы оно в суд или прекратили бы его, никто бы в области и даже не почесался бы! А сейчас эти цыгане с их гнилой сто пятьдесят четвёртой, та самая ложка для московской бригады! Очень уж вовремя коллективно жалоба трудящихся образовалась! Очень она дорога к их обеду! Москвичи ведь одной «ликёркой» удовлетвориться не могут. Их просто в Москве не поймут! «Ликёрка» и театральное дело, это, конечно, хорошая котлета! А теперь к этой котлете будет еще и гарнир в виде цыган. Полный набор для проверяющих. Что-то пришло с места, а что-то они сами нарыли!

Лучше бы Данилин тупил, как он это делал еще совсем недавно. Еще пять минут назад. Смотреть на него было неприятно. Спичечный коробок он доломал в труху. Сам того не заметив.

Однако жалости я к нему не испытывал. В памяти крепко держалась равнодушно произнесённая им фраза о том, что попытаться закрыться моей тщедушной фигурой от танка, это нормально.

— Но Октябрьский-то здесь причем? — такой иносказательностью начальник задал вопрос о себе.

Ну вот, наконец-то он догнал, что зря столько времени держал меня за неглупого и крученого, но всё же, за мудака. Если интересуется моим мнением относительно собственной персоны, значит, я уже не настолько мудак в его глазах. Наверное, мне должно быть это лестно. Оно бы, может, так и было, будь я просто сопливым лейтенантом из этой застойной реальности. Н-да…

— Тут не только Октябрьский, Алексей Константинович! Тут все будут причем! Даже вам достанется пряников! — без намёка на злорадство, успокоил я начальника, — Москва бьёт с носка! В следственном Управлении это сразу поняли. Начальник СУ области едва ли чуть больше двух месяцев, как свою должность принял, а вы смотрите, как он забеспокоился! Даже его, со столь коротким сроком исполнения обязанностей, не пожалеют и отправят за штат ГУ кадров МВД! Для дальнейшего использования с понижением. Где-нибудь в районе Чукотки. Это же не родная министерская проверка, товарищ майор! Это ЦК! А им кровь подавай! Много крови!

— Ты чего мне тут сердце рвёшь⁈ — неожиданно вызверился, терзающий трясущимися пальцами сигаретную коробку майор, — Мне на День милиции подполковника дать должны! — дико сверкая глазами, взвизгнул он, будто это я завернул его представление на очередное звание. — Хрен с тобой, будет тебе Гриненко! А, если из Кировского машину не дадут, мою «Волгу» забирай! Забирай вместе с Жоркой!

Блядь! Да что же это такое! Второй день с этой цыганщиной и второй раз перебор с переживаниями оппонентов. Ни хрена я не гомеопат! Снова переборщил, хотя делал всё так, как учили и так, как делать следовало.

— Алексей Константинович, а вы не рвите так свою сердце, не надо! — я осторожно взял со стола Данилина измятую пачку «Стюардессы» и, покопавшись в ней, выбрал самую кондиционную и неразодранную цигарку. И уважительно протянул её ему в ту руку, которая была ко мне ближе. Надо было бы эту сигарету сразу сунуть ему в рот, но я не решился. И без того в его голове много, чего отложится из нашего сегодняшнего общения.

— Вы покурите и успокойтесь! Всё будет нормально, мы с вами что-нибудь обязательно придумаем! — тембром и интонациями сиамских братьев Чумака-Кашпировского, пробубнил я, — Нам не ваша «Волга» нужна, нам надо, чтобы Кировский нам во всëм помог! Вы пока Тютюннику и этому Сидоренко звоните, я пошел дело смотреть более внимательно. Делайте, что хотите, Алексей Константинович, но через час я уже должен к цыганам ехать! С Гриненко!

Глава 18

С цыганской коммерцией, зафиксированной в убогих материалах и подло слитых нам кировчанами, я знакомился дольше, чем намеревался. Да, Зуевская справка первоначальное и очень неплохое представление по этой делюге мне дала. Но составляла Лида эту справку, как сделал бы это и другой нормальный следователь, основываясь на процессуальных документах. На постановлениях, а также на протоколах допросов, изъятий и обысков. Но в деле помимо всего этого была еще и, как бы это сказать, оперская лирика. В деле было несколько рапортов от кировских «колбасников» из их территориального отделения БХСС. Из которых следовало, что установить других покупателей по факту спекуляции, возможным не представилось. А, значит, и свидетелей у меня тоже больше уже не будет. Всё как обычно. Ноги бить желание у бэхов отсутствует, вот и не представилось им возможности набрать необходимую свидетельскую массу для дальнейших следственных действий.

Но в одном из рапортов я обнаружил то, что меня зацепило. А вместе с тем и заинтересовало. И ядовитым зубастым червяком вгрызлось в мозг. Один из бэхов и, скорее всего, по незрелой своей молодости, не поленился и проявил несвойственную осторожным «колбасникам» оплошность. В рапорте он указал, что работницы завода неохотно шли в свидетели, прежде всего по одной причине. В головах простых, но практичных женщин сложилась немудрёная и вполне объяснимая картина. Очень для них невесёлая. Выглядела эта картина так, что сначала на их предприятии появились шустрые трусеносцы-цыгане, у которых они купили себе исподнее. Носильные вещи, которых почему-то днём с огнём не найти в магазинах госторговли. В основном, это был тёплый трикотаж и бельё из зимней бумазеи.

На дворе уже сейчас прохладная осень. А в провинциях среднего Поволжья за осенью, уж так повелось, чаще всего случается холодная зима. Вот женщины и готовились к скорым и беспощадным холодам, как могли. Но как только они заплатили немалые деньги за тепло для своих задниц, как тут же появилась бесцеремонная милиция! Оно и хрен бы с ними, с этими цыганами, которых та самая милиция заарестовала! Беда была в том, что попутно менты также изъяли у баб весь купленный ими товар. И теперь у несчастных тёток нет ни денег, ни тёплых подштанников. Которые до суда и в соответствии с законом, будут мёртвым грузом числиться в вещдоках милицейского следствия. И храниться они будут так же не на телесах тёток, а незнамо где. И, само собой, всю зиму.

Вот и попрятались все прочие многочисленные покупательницы от следственных органов, как от чумы. И в свидетели идти нипочем не хотят. Бабы-то они бабы, но при том ни разу не дуры! По-любому, свои труселя с начесом и арктические гамаши им как-то ближе к телу, чем неотвратимость цыганской ответственности за спекуляцию. Тем паче, что за шматьё уже деньгами уплочено. Да еще по лошадиной цыганской цене. Короче, за окном седьмое десятилетие торжества советской власти, а по факту имеет место быть сплошная несознательность в массах. И тёплых бабских трусов хроническая нехватка. Н-да…

Шутки шутками, а налицо полная обструкция и правовой нигилизм. Иными словами, процессуальный тупик, мать твою! И ничего ты с этим не поделаешь! Но думать в эту сторону я всё равно буду. Потому что деваться мне некуда. Жаль только, что времени на эти думы у меня нет. Совсем нет.

В соответствии с ныне действующим законодательством, на данном этапе следствия цыганам адвокаты не положены. Но в деле я нашел и внимательно изучил все четыре протокола допросов предприимчивых ромал. В которых они все и как один, упёрлись на единственной версии. Все четверо утверждают, что весь изъятый у них товар, сами они получили в качестве подарков. Что им, взрослым мужикам с волосатыми и кривыми ногами потомственных конокрадов были подарены женские гамаши и фланелевые рейтузы. И не где-нибудь, а на обычной цыганской свадьбе. У каких-то не очень близких родственников. Точной даты они, конечно же, не помнят, но смутно припоминают, что было это примерно с месяц назад. Или полтора. И конкретный адрес, где проходило то трёхдневное торжество, они тоже назвать затрудняются. Все четверо. По той уважительной причине, что люди они тёмные, а потому в письменности и в цифрах не разбираются. Если только эти цифры они не видят на купюрах.

Подтверждение дремучей безграмотности чавэл я обнаружил в их установочных данных, указанных в протоколах допросов. У самого молодого из барыг и потому, наверное, самого образованного бизнесмена, его просвещенность не вышла за границы четырёх классов. Хотя и это совсем не факт. Из молодецкого бахвальства и запальчивости этот цыганский юноша запросто мог добавить в свой актив пару неотхоженных в школу образовательных годов.

И, что характерно! С самого момента задержания потомственные вековые мошенники безвылазно сидят за решеткой. Опять же, как и положено нормальным подельникам, сидят они поврозь, и по отдельным чуланам. У адвокатов вроде бы доступа к ним тоже нет. Однако, спасительная версия, каким-то чудом у всех четырёх упырей есть. Одна на всех! И за ценой они перед своими правозащитниками, я уверен, не постоят.

Фантазия у меня не шибко богатая и поэтому внезапная юридическая грамотность златозубых антропофагов может означать только одно. То, что у привлеченных раньше времени крючкотворов-заступников есть протоптанная тропа к подзащитным в СИЗО. Как минимум, обучающие «малявы» с дельными советами они своим клиентам передать возможность имеют.

Так-то ничего хорошего в этом нет. Это даже очень плохо! Но не смертельно. Цыгане алчны, предприимчивы и, безусловно, чудовищно хитры. Это всё так. Но такие слова, как «хитрость» и «ум», синонимами ни фига, не являются. По своему немалому, в том числе и арестантскому опыту, представление об общении с внешним миром из тюрьмы посредством «маляв», я имею. И знаю, что в данном конкретном случае, для черножопых барыг это ни хера не панацея.

Если бы на их месте сидели квалифицированные юристы, тогда было бы совсем плохо. Для меня плохо. Как для следака. Но безграмотные мошенники с золотыми коронками во рту, уголовного права, к моему следацкому счастью, не изучали.

В силу объективных обстоятельств «малявки» потому и зовутся «малявками», что полноценного обучающего конспекта в них не втиснешь. Маленькие они. Даже ссученный конвой или подогретый адвокатами продольный на коридоре, с ворохом бумаг связываться побоится. А в записке можно только намекнуть и подсказать. Больше́го в неё просто не впихнёшь. И прямым текстом обычно в «малявах» стараются ничего не излагать. Оперчасть СИЗО тоже не дремлет и хлеб свой время от времени отрабатывает. Так что с преждевременно подключившимися адвокатами мы уж как-нибудь, но пободаемся!

— Что происходит? — в дверях, и по своему обыкновению без стука, появился Стас, — Меня десять минут назад Тютюнник к себе в кабинет дёрнул и объявил, что я поступаю в твоё полное распоряжение! На всю неделю! И еще он сказал, что задачи ты мне сам ставить будешь!

Сказать, что мой соратник выглядел удивлённым, было бы неправильным. Он выглядел потрясённым.

— Отлично! — порадовался я появлению надёжного напарника и тому, что мой строгий начальник Данилин моим посылом всё-таки проникся. — Ты зря рассаживаешься! — пресёк я попытку опера устроиться за соседним столом, — Тебя ко мне не для того прислали, не для посиделок! Мы с тобой сейчас в гости поедем. К медведям и цыганам!

Засунув дело в походную папку, я оглядел кабинет на предмет неубранных в сейф бумажек. После чего начал подталкивать всё еще удивлённого Гриненко к выходу.

Пока мы спускались к выходу и шли к машине, я, питая наивные юношеские надежды, настойчиво расспрашивал друга на предмет его оперативных возможностей в цыганской среде. Здесь меня ждала полнейшая неудача. Никаких оперативных завязок среди цыганщины у Гриненко не оказалось.

— Ну извини! — в ответ на моё разочарование буркнул Стас, — В нашем районе эта шушера, слава богу, не квартирует! А чего ты так цыганами заинтересовался, про свою судьбу что-то прознать хочешь?

До СИЗО нам предстояло добираться не менее получаса. Этого времени мне хватило, чтобы обстоятельно ввести напарника в курс происходящих событий. Что-либо утаивать от него я смысла не видел, поэтому, хоть и в общих чертах, но рассказать успел почти всё.

— Погоди! — неожиданно, резким пистолетным выстрелом скомандовал мне мой товарищ, — Притормози, говорю, я тут вспомнил! У меня же в Кировском однокашник, Паша Селихов лямку тянет! Тоже опером. Не знаю, как сейчас, но год назад он мне что-то про Зубчаниновку говорил. Точно! Жаловался тогда Паша, что замудохался он с этой помойкой! Зубчаниновка, это как раз тот посёлок, где цыгане кучно живут!

Во глубине моей души сверкнула слабая надежда. И тут же она развеялась. При самых удачных раскладах, в которые не верилось, времени всё равно не было. Мысленно чертыхнувшись на отсутствие в этой жизни мобильников, я резко крутанул руль влево. Ничего другого, как развернуться на полпути к тюрьме и газануть в сторону Кировского райотдела, в эту секунду в голову мне не пришло.

Но, как оказалось, не всей своей широкой жопой ко мне повернулась привередливая старушка Фортуна. Гриненковский кореш-опер сегодня оказался на привязи. То есть, на сутках. Как пояснил дежурный капитан, был он в данный момент на выезде. Получив в ОДЧ координаты кражи личного имущества, которую отрабатывал сейчас опер Селихов, мы не медля ни секунды рванули в адрес.

— Земля моя, но эту черноту я не знаю! — подтвердил мои наихудшие опасения кировский опер, когда мы со Стасом вытащили его из подъезда, где он делал поквартирный обход по краже, — Нет, точно говорю, из этих четверых никого не знаю! — вернул он мне дело с личными данными златозубых спекулянтов. — Ты же понимаешь, что барыги не мой контингент. Про них тебе бы лучше у наших бэхээсэсников поспрашивать!

— Слушай, мне же не только их торговые дела интересны! Паш, я сейчас любой информации буду рад! — с мольбой в глазах уставился я на стасовского друга, — Любой! Про их семьи, про кошек, про соседских свиней и даже кроликов!

— Ну не знаю… — протянул Павел, — Одно тебе могу посоветовать, если так припёрло, то поговори с участковым! С Ладейкиным. Капитан и зовут его дядя Ваня, но это для своих. Так-то он Иван Михалыч. Где клуб в Зубчаниновке, знаете? — Селихов оглядел нас со Стасом и тут же сразу бросил недовольный взгляд на циферблат своих часов, показывая, как ему некогда. — У него в этом клубе опорник и по времени он сейчас должен там быть! Вы ссылайтесь на меня, он мужик нормальный, обязательно поможет, если у него на чушек что-то есть!

— Я знаю, где это, найдём! — подбодрил меня тычком в бок проникшийся моей проблемой Гриненко, — Поехали!

— Ага, вы прямо сейчас к нему езжайте! У него как раз через полчаса приёб граждан начнётся! — подбодрил нас опер Селихов, уже шагнувший было в подъездную дверь, — Если в опорнике не перехватите, вы его потом уже хер где на территории найдёте!

По тому, как кировский опер нештатно назвал приём граждан «приёбом», я еще кое-что о нём понял. Например то, что он своё пребывание во внутренних органах начинал с должности участкового инспектора.

К клубу Зубчаниновки мы подлетели в рекордное время, минут за двадцать. Очаг советской культуры выглядел непрезентабельно. Вообще-то Кировский район по своему статусу был городским, но посёлок Зубчаниновка, к нему относящийся, на город походил минимально. Частным сектором, грязными дорогами и вонючими канавами. И поселковый клуб в этом плане, даже при наличии помпезных колонн, исключением не был. Выглядел он обшарпанно и убого.

Вопреки всем законам архитектуры и здравому смыслу, почти в центре фасада культурного центра располагалось зарешеченное окошко. Видимо, предусмотренное для обилечивания охочих до культуры поселян. Поведя глазами и разглядев справа от парадного входа обитую оцинковкой дверь, я двинулся к ней. Потому что именно рядом с этим жестяным порталом к соцзаконности висела вывеска, указывающая, что это и есть ОПОП № 3

Капитана Ладейкина мы успели ангажировать еще до того, как первые из алчущих правопорядка граждан явились к нему на приём. Не желая делить внимание капитана с нудными посетителями, и войдя в тамбур опорника, я сразу же закрыл входную дверь на засов.

— Э-э-э, а ну не балуй! — сдвинул брови пожилой милиционер, сидящий за огромным обшарпанным столом, помнящим еще краснобандита Дыбенко. Приштыренного самими же коммунистами. — Кто такие и чего надо? — даже не потянувшись к висевшей на портупее кабуре, рыкнул он.

— Свои, Михалыч! — быстро отреагировал сметливый Стас, опередив меня на секунду, — Мы от Селихова из вашей уголовки, от Паши!

Пароль не сработал. Колючие глаза капитана не потеплели и после того, как мы с Гриненко продемонстрировали ему свои ксивы. Он всего лишь хмыкнул и более расслабленно откинулся на спинку стула.

— Чего надо? — повторил он свой прежний и не шибко вежливый вопрос, не протянув даже руки для традиционного в таких случаях рукопожатия, — Каким ветром вас из Октябрьского сюда занесло?

Не понимая причины такой неприветливости, я положил на стол капитана свою проблемную спекуляцию, подшитую в картон и расположился на ближайшем к нему стуле. Гриненко сел рядом со мной.

На объяснение причины нашего вторжения, у меня много времени не ушло. В отличие от опера Селихова, участковый Ладейкин отпираться от знакомства с моими подопечными не стал. Все четверо фигурантов ему были известны. Это пока еще не значило ничего, но от блеснувшего призрачного лучика у меня на душе запели райские птицы. Мне бы хоть тряпочку, хоть щепочку, хоть травиночку! А уж как эту соломинку засунуть в цыганскую жопу, я придумаю! И как потом использовать её в качестве архимедовского рычага, я тоже как-нибудь соображу!

— Ну эти вот Романенко и Саенко, они между собой близкая родня! — помуслякав палец и туда-обратно перелистывая страницы протоколов, сходу начал выдавать инфу капитан дядя Ваня, — Сестроёбы они, но в посёлке живут на разных улицах! Оба мутные и знай, ты с ними еще намучаешься! Попомни мои слова! — уточнил он степень родства, подлости и географию компаньонов.

— А Радченко и Стеценко? — не стал я затягивать, — Эти как? Их на чем-то можно прижать?

Ладейкин поднял голову от разложенного на столе дела. Я с удивлением отметил, что смотрел он на меня почти с жалостью. Разум мой встрепенулся и этот его взгляд стал мне понятен. Перед битым-перебитым службой старым капитаном сидел юный тимуровец. Наивный головастик размером со спичку, вознамерившийся проглотить четырёх громадных и пупырчатых жаб.

— Сынок, если бы всё так просто было, я бы сам эту плесень давно извёл! — мрачно покачал головой заслуженный ветеран МВД из цыганского Гарлема, — У этих тварей на четверых шесть судимостей! Не рви себе душу, не сладишь ты с ними!

— Михалыч! — неожиданно для меня, негромко, но твёрдо влез в разговор мой спутник Станислав, — Вот, ей богу, зря ты так! Ты просто Серёгу Корнеева не знаешь! Это ваши бэхи и следаки обосрались и сдулись, а он чернозадых обязательно прижучит! Помоги, будь другом! Паша сказал, что ты мент правильный!

Эту задушевную эскападу капитан Ладейкин пропустил мимо ушей. Не улыбнулся и не поморщился. Подвигав бульдожьей челюстью, он пятернёй провёл по крупному лицу.

— Ты думаешь, у меня на них какой-то компры много? — невесело вздохнул старый мент и удрученно покачал головой, — Это же цыгане! Тут у них в посёлке всё по-другому! Это табор! Осевший, но всё равно табор! У них всё внутри и наружу ничего не выходит!

То, что я сейчас услышал от участкового Ладейкина, я знал не хуже его. Да, чего там, всё это я знал намного лучше его. Потому что в девяностые, и без того этот изначально бессовестный народишко, пустился во все тяжкие. В том числе, они и в организованную преступность попытались внедриться, когда та начала грести миллионы и миллиарды.

Но для по-настоящему бандитских дел, когда лихие людишки расстреливали и взрывали друг друга десятками только за одни дежурные сутки, цыганские душонки оказались мелковаты.

Но врождённой подлости и хитрости у них было с избытком. И они со всем прилежанием переключились на наркоту. И титульную нацию страны советов начали уничтожать. Методично и не прибегая к стрельбе, и взрывам. Они избрали более тихую охоту на славян. Приносящую им в таборы миллионы долларов сверхдоходов.

Чтобы вставить себе и своим лошадям в четыре ряда золотые зубы, чавэлы выбрали героиновый бизнес. А верные ленинцы из суперэлитного Пенсионного Фонда под названием «Политбюро ЦК КПСС» им в этом изрядно помогли. Выжившие из ума ленинцы-маразматики взяли и запустили на десять лет международный наркотрафик «Афганистан-СССР». Перед этим объявив всему миру и, прежде всего, своим гражданам о новой священной войне во благо идее коммунизма. Заявив, что русские снова в неоплатном интернациональном долгу у человечества. На этот раз у чернозадых моджахедов. Н-да…

— Ну хоть, что-то ты про них знаешь? — скрипнув зубами, не удержался я от злой гримасы, — Табор-то он табор, но между собой они разве не срутся? Это же цыгане, значит, не может у них быть по-человечески!

— Тут ты прав, не может! — после недолгого раздумья подтвердил моё предположение угрюмый дядя Ваня. — Романенко и Радченко вроде бы бабу поделить не могут…

Подъехав к тюрьме, мы еще минут пятнадцать размышляли, с кого из четверых фигурантов целесообразнее будет начать раскачку банды.

Глава 19

Стараясь не упустить ничего из того, о чем нам поведал участковый Ладейкин, мы со Стасом еще минут сорок монотонно и методично мололи языками. Тема у нас была одна. Мы проговаривали задуманное прямо на ходу мероприятие. По сути, это противу всех канонов, если тебя пока еще не режут в режиме онлайн. Это вам скажет не только любой теоретик-препод по ОРД, но и каждый относительно грамотный опер. Они скажут, что делать так категорически нельзя, когда на кону стоит судьба проблемного уголовного дела.

Правильно было бы не спешить и, как следует, и многократно всё прокачать. В том числе, осмыслить и обязательно смоделировать не один-единственный, а три-четыре разных варианта цыганской реакции на нашу авантюру. Продумать любое их отражение. От одной крайности до другой. Чтобы иметь хоть какие-то встречные заготовки. Которые пригодились бы нам для манёвра, когда всё пойдёт не по нашему примитивному плану. А зачастую в этих делах так и бывает…

Однако, возможности такой у нас с Гриненко не было. На все писанные и неписанные правила оперативно-розыскной деятельности нам пришлось осознанно наплевать. Потому как всё упиралось во время. Вернее, в его полное отсутствие. Я и без того давно уже отстал от графика. Безнадёжно отстал. Если я не переиграю цыган в течение следующих четырёх дней, то уже во вторник из тюрьмы их нагонят. После чего ищи этого зловонного ветра в поле! И пока они будут в своё удовольствие кочевать по Бессарабии, наслаждаясь её бархатным зимним климатом, их адвокаты здесь в охотку и шутя развалят уголовное дело. И сомневаться в таком печальном исходе может только дефективное дитя пьяного зачатия. Как-то всё тупо и на душе слякотно! Дело-то говно говном, рядовая вшивая спекуляция, коих сотни вокруг! А нервов и внимания к себе она уже на данном начальном этапе требует, как многоэпизодная валютная «бабочка» с высшей мерой на кону.

Еще раз и без спешки проговорив примерный сценарий придуманной комбинации и повторно распределив между собой роли, мы покинули салон машины. После чего бодро двинулись к вахте СИЗО 42/2.

— А не слишком жестко? — всё же застеснявшись своей мягкотелости и неудачно изображая равнодушие, не удержался Гриненко, — Может, как-то по-другому? — не отставая, с надеждой покосился он на меня.

— Не получится уже по-другому! — резко оборвал я его, — Нет у нас с тобой времени сложные комбинации разыгрывать! И на их придумки тоже нет времени!

Я уже дважды нажал на кнопку звонка и теперь ждал, когда следственная тюрьма распахнёт свой жадный зев, чтобы проглотить нас в свою сумрачную и дурно пахнущую требуху. Сегодняшняя дежурная смена проворством не отличалась и посторонних запускать в свои владения не спешила. За минуты ожидания я даже успел разозлиться на неуместную щепетильность Стаса.

Наконец по ту сторону глухого железа по бетонному полу затопали кованные сапоги и вертухай открыл нам тяжелую дверь.

Ну Гриненко, ну мудак! Вот ведь чистоплюй! Ну да ничего, со временем это у него пройдёт! Это сейчас он готов сострадать чертову племени. Но мне интересно, сука, какой лютой пытке и смерти Стас возжелает подвергнуть весь таборный мусор через дюжину лет? Не исключая из списков на утилизацию ни старую, ни младенческую плесень? Когда в девяностые его любимые дочки, не приведи господи, вдруг окажутся на панели? Не потому, что они с Мариной их неправильно воспитают или денег им не хватит на покушать. А всего лишь по склонности цыган к своему исконно национальному бизнесу. Ничего личного, только желание чернявого и весёлого этноса немного заработать!

А на панели дочкам, да и не только им, за дозу герыча придется ублажать всех желающих. И такими затейливыми способами, о которых Станислав пока еще даже и не подозревает! В разных вариациях и чаще всего конвейерным методом. Придётся русским, татарским и украинским девкам обслуживать в основном чернозадых муслимов, которые несметными и грязными ордами ринутся в Россию. Ну и прочих торговцев шаурмой, охочих до белого тела славянских малолеток. Перед этим они успешно вырежут русских у себя на родине. Тех, которые не бросив жильё и скарб, не убегут в Россию. А потом и эти киш-миши, уповая на толерантность недорезанных баранов, следом их догонят. И уже в непамятливой рефе начнут по-басмачески резвиться. Н-да…

Не приведи господи такого никому! А ведь со многими местными, кто сейчас трогательно жалеет ромал и подаёт им вспомоществование, так оно и будет! Пройдёт немного времени и благодаря поющим и танцующим упырям-провидцам навсегда прервётся великое множество родовых цепочек.

Цыгане понастроят себе и своим выродкам многоэтажные особняки, а у исколовшегося местного населения не родятся сотни тысяч детей. А, следовательно, внуков и правнуков. Вреда эта танцующая и гадающая гопота нанесёт много больше, чем две чеченских кампании. А подлого горя коренное население России хапнет гораздо больше, чем от всех войн за последние десятилетия. Включая афганскую, ангольскую и вьетнамскую.

Всё будет намного больнее, грязнее и обиднее, чем от массовых убийств, устроенных народу совком. Кому повезёт, тот просто и быстро умрёт от передоза. Освободив родителей и родню от лютой каторги. Потому что хуже нет, когда отцу с матерью приходится молить бога, чтобы тот прибрал их, потерявших людской облик, детей. Которых они и сами бы убили, если бы на то хватило сил.

Замечая, как недобро я на него поглядываю, Стас больше в разговор не вступал. И лишний раз старался взглядом со мной не встречаться. В отведённой нам допросной камере он даже на прикрученную к полу лавку не стал садиться. Скромно стоял и тупо пялился в забранное «ресничками» и решкой окно под потолком.

Как я и затребовал, конвой ко мне доставил самого молодого из четверых. Двадцатилетнего бизнесмена Николая Радченко. Это его баба, как доверительно рассказал нам участковый Зубчаниновки, является причиной раздора внутри их коммерческого квартета. Согласно оперативной информации, уж неведомо как полученной капитаном Ладейкиным, жена Николая, который по паспорту числится, всего лишь, как Нику, является симпатией Иоски Романенко. И это обстоятельство, со слов всё того же Ивана Михалыча, для многих в таборе уже не совсем тайна. Хотя свечку никто не держал и эта цыганская Санта-Барбара пока еще витает в качестве неподтверждённой сплетни, но толки по табору уже идут. Не будучи в курсе всех тонкостей рейтузной негоции, участковый дядя Ваня дополнительно поведал важную деталь. Что молодой Нику Радченко регулярно и надолго отлучается из города к своей цыганской родне в Тирасполь. И каждый раз его туда сопровождают Михай Саенко и Георгий Стеценко. Что всеми начинаниями в этой бизнес-четвёрке руководит некий тридцати восьмилетний Иоска Романенко. И, что этот Иоска, пользуясь статусом главного антрепренёра, сам никогда и никуда не ездит. Но, якобы каждый раз, когда Радченко покидает свою молодую жену, Иоска по мере сил компенсирует той отсутствие крепкого мужниного плеча. А, может, и не только оного…

Однажды вроде бы даже вспыхнула между ними ссора. Но до поножовщины дело не дошло. Соплеменникам удалось как-то убедить Нику Радченко в абсурдности нездоровых и, даже в какой-то степени, гнусных подозрений. Но тот, как бы и поверив, что прелюбодеяния в его ячейке цыганского общества не было, тем не менее, свою Розу уже дважды поколотил.

Дверь из допросной на продол я специально оставил приоткрытой на две ладони. Поэтому когда в отдалении послышались шаги, шикнул на Стаса, чтобы он просыпался. Пора было начинать работать.

— Да ладно, скажешь тоже, лëгкий флирт! — предельно внятно и чуть громче, чем это понадобилось бы в обыденной ситуации, цинично не поверил я, — Он эту Розу уже три месяца шпилит и в рот, и в жопу! Ты же сам слышал! Сейчас, как только адвокаты его вытащат, он еë подхватит и они вместе из города свалят! Денег на жизнь счастливую им надолго хватит!

Последние слова я договаривал уже в тот момент, когда наш клиент Нику Радченко затоптался у двери.

Ко входу я стоял вполоборота, уставившись фасадом в опера Гриненко. Который по нашему с ним сценарию изображал наивного пионера. Настолько наивного, что верил в платонические отношения между мужчинами и женщинами. В том числе, между самцами и самками высокодуховных цыган.

Разрешив конвоиру завести клиента и быть свободным, я начал обстоятельно располагаться за видавшим виды столом. Не глядя на переминающегося у двери плюгавого цыгана, я достал из папки дело и раскрыв на нужной странице, положил его перед собой. Если бы у меня было больше времени на подготовку, я бы обязательно захватил с собой термос с чаем и бутерброды. Нет, не для налаживания контакта с арестованным. Исключительно для антуража. Ну и, чтобы чайку попить, когда такое желание возникнет.

Гриненко уселся на лавку и принялся изучать стоявшего перед нами бизнес-чавэлу.

Нику Радченко не был эталоном цыганского мужчины. И русского, и мордовского тоже не был. Очень не красавец и сильно ниже среднего роста. Шарма ему добавляли будто накачанные пока несуществующим ныне ботоксом толстые губы. И еще пористое, как целлюлит на толстой жопе перекормленной пенсионерки, серое угреватое лицо. Эффектно завершали всю эту тусклую картину обтянутые хэбэшным трико тонкие, но зато по-кавалерийски кривые ноги.

Так и не сподобившись до сей минуты увидеть роковую ветреницу Розу, я уже заранее ей сочувствовал. И был готов оправдать все её изменщицкие шалости. Если таковые имели место быть в её полной экспрессии цыганской жизни. Будь у этой добродетельной женщины не минусовой размер груди и хотя бы умеренно кривые ноги, она уже была бы достойна лучшей доли. Чем вот этот её, ни хера не ясный и ни разу не сокол, Нику.

Единственное, что при взгляде на мосье Радченко не позволяло усомниться в его профессионально неукротимом цыганском характере, так это были его глаза. Вроде бы и они так же были мутными, как и весь он сам… Но горели его зрачки так неистово, как порой сверкает еще непогасший окурок из тёмного очка деревенского сортира. Куда не докурив, его неловко оборонили, справляя малую или более серьёзную нужду.

— Ты у нас кто, рома? — с ленивой неохотой оторвавшись от бумаг, словно главная моя задача, это убить время, поднял я глаза на цыгана, — Ты же вроде не Иоска? Не Романенко⁈ — изобразил я досаду лицом. И раздраженно обернулся влево, где почти ковыряясь в носу, демонстративно скучала моя оперская массовка «Кушать подано!».

— Я тебе кого велел для допроса обеспечить⁈ — прошипел я Станиславу, не заботясь, сколько слюны из моего рта вылетит в его сторону, — На хера мне этот гадёныш⁈ За него нам с тобой никто спасибо не скажет! Я же тебе еще по дороге сказал, что сегодня нам Романенко нужен!

Стас испугался, как и положено в меру, но голову в плечи вжал и было видно, что свой косяк он признаёт. Да, признаёт, но это вовсе не значит, что обоснованные оправдания небольшой оплошности неуместны.

— Товарищ следователь! — плутоватое лицо разгильдяя неуверенно кивнуло в сторону так и стоявшего у закрытой конвоиром двери Нику. — Да какая нам разница! Романенко мы завтра выпустим! Пусть еще сутки посидит, ему только на пользу будет! А сегодня давайте с этим придурком поработаем, ему всё равно еще лет пять баланду хлебать и клопов давить!

— Так, любезный? — мой ассистент уже совсем весело подмигнул напряженно слушавшему нашу перебранку цыгану. — Готов пострадать за товарищей? Года четыре?

— Зачем пострадать⁈ — неожиданно низким басом выдал он своё несогласие с позицией опера, — Я тоже на свободу хочу! У меня семья дома! Жена молодая…

При последних словах угревая сыпь на его физиономии начала наливаться малиновым светом. Ногу в домашнем стоптанном тапке он отставил в сторону, а своё, малым сроком беременное пузико вызывающе выпятил вперёд. Тем самым, очевидно, подчеркивая категорическое своё несогласие с отведённой ему ментами судьбой.

— Да ты не стой, как посторонний, ромалэ! — решил я немного разрядить обстановку, — Ты же здесь у себя дома! Проходи, присаживайся! — ткнул я зажатой в пальцах авторучкой в забетонированную в пол железную табуретку.

Нику тест не прошел и на «у себя дома» никак не отреагировал. Меня это порадовало. Вести разговор с ним будет куда проще, нежели бы он оказался интеллектуалом Латыповым из «Что? Где? Когда?».

Благодарно кивнув, цыган уселся напротив меня на жесткое каторжное сиденье. Продолжая смотреть на меня одновременно с недовольством и недоверием.

Чтобы клиент домыслил себе еще какой-нибудь кромешной дури, я решил немного потянуть время и начал неторопливо заполнять шапку протокола.

Какое-то время сын степей и кибиток сдерживался и ёрзал задницей по железной табуретке молча. И всё время неодобрительно косился на сонного Гриненко. Потом он на что-то решился и попытался сократить расстояние между собой и мной до интимно-доверительного. И машинально попытался придвинуть свой стационарный табурет поближе к столу. Разумеется, победить бетон и сталь у него не получилось. Он и его табуретка остались всё так же страшно далеки от следствия. Настолько, что решать со мной вопросы шепотом по-прежнему было невозможно. А бездельник Стас, смежив веки и беспечно откинув голову на «шубу» стены, всё так же пребывал в дрёме.

— Начальник! — чуть громче, чем шепотом и косясь на опера нежным материнским взглядом, как на только что заснувшего младенца, всем телом подался ко мне цыган Нику, — Начальник, поговорить надо! — он, уже не скрываясь, указал пальцем на моего помощника, а потом на дверь, — Надо! Ты не пожалеешь!

Я оторвался от заполнения протокола и недовольно посмотрел на поговорильщика.

Гражданин Радченко один в один повторил свою пантомиму, но уже в абсолютной тишине. В ответ я поморщился и недовольно покачал головой, показывая, что у меня и без разговоров с Нику всё хорошо.

— Не надо меня на четыре года, начальник! — цыган перестал изображать опереточного злодея и заговорил нормальным голосом, — И эту падаль Иоску отпускать с кичи не надо!

«Проснувшийся» Гриненко недоуменно крутил головой и хлопал ресницами. И я, тоже ничего не понимая, с ленивым раздражением разглядывал арестанта.

— Давай поговорим, начальник! — теперь уже не стыдясь свидетеля и ни от кого не скрываясь, предложил мне Нику Радченко, — Пусть он выйдет, а мы с тобой поговорим!

Цыган не поворачиваясь к моему ассистенту, пренебрежительно махнул в его сторону рукой. — Ты мне потом сам спасибо скажешь, начальник!

Наверняка полагая, что его многозначительная улыбка может прельстить не только Розу, барыга из табора на её широту не поскупился. Я, не отводя от цыгана сомневающегося взгляда, на несколько секунд задумался, а потом соблазнился и сдался.

— Сходи и закажи в спецчасти, чтобы нам к завтрашнему дню фотографии на всех четверых сделали! Все четверо в фас и в профиль! — распорядился я, поворотясь к Станиславу, — И скажи, что мы завтра после обеда со всеми четверыми работать будем!

Гриненко с лавки поднимался неохотно и не быстро. Всем видом показывая, как он не одобряет лишение его комфорта ради каприза какого-то зубчаниновского оборванца.

— Говори, чего хотел? — давая своей суровостью понять, насколько я недоволен цыганскими попытками манипулировать следствием.

— Начальник! — снова перешел на заговорщицкий шепот Нику, — Мне нельзя в тюрьму на четыре года, правду тебе говорю! — глаза цыгана сверкали как две лазерные указки, — Ты этого гаджё Иоску лучше посади! Его не на четыре года можно! Больше можно!

Горячась, как только что украденный жеребец, Нику то и дело подвскакивал с железа. И опомнившись, тут же опускался назад. А потом снова подвскакивал. И говорил, говорил, говорил… Забывая, что я не цыган, он обильно разбавлял знакомую мне русскую речь непонятными зубчаниновскими диалектами. Периодически вставляя в свой монолог далёкие от цензуры традиционно русские ругательства. Каждый раз присовокупляя к ним имя своего старшего коммерческого компаньона.

— Отпустишь меня и я тебе денег дам! Много денег! — перешел к главным козырям цыганский искуситель, видя, что его речи меня не шибко трогают.

Я раздраженно поморщился и захлопнул корки уголовного дела. И окинул Радченко брезгливым взглядом. Показывая ему, как мелко он мыслит.

— Денег мне ваши адвокаты дадут! — открыл я ему глаза на очевидное, — Денег мне и без тебя хватит! Но я вижу, Нику, что парень ты неплохой и помочь тебе будет правильно! Но скажи, за что ты так Иоску Романенко не любишь? Все ваши адвокаты говорят, что он хороший человек и отпустить его просят! А ты на него ругаешься!

Я испытующе вгляделся в раскрасневшееся лицо цыгана.

— Не надо, начальник! — злобно, как взбешенная собачонка сморщил нос и оскалил неровные зубы Нику, но справившись с опасной эмоцией, взял себя в руки, — Думаешь, если я ваших институтов не кончал, то я дурак⁈ — он укоризненно покачал головой, — Нет, начальник, я не дурак! Я всё знаю и всё понимаю! Думаешь, я не понял, что это вы про мою Розу и про эту собаку Иоску говорили, когда меня зелёный мент сюда привёл⁈ Нет, не дурак я, начальник!

Нику Радченко уже не суетился и не подпрыгивал нетерпеливо на своей железной жердочке. Передо мной сидел маленький, с поникшей кудлатой головой, человечек. Неказистый и сильно пахнущий тюрьмой.

Нажимая на привинченную к стене кнопку звонка, я уже прикидывал чем мне поможет этот золотозубец. Судя по благородному блеску, во рту у него не рондоль.

Глава 20

Эмоциональный маятник и психологические этюды, с помощью которых я сегодня тиранил цыганское сердце Коли Радченко, это да, это нужные, и важные инструменты. В некоторых случаях без их напористой реализации с места не стронуться и из процессуального тупика не выйти. Но в этом конкретном деле я следователь и приоритеты в моей работе больше должны склоняться в сторону официальной канцелярщины. Оформленной в надлежащем формате и согласно всех норм УПК.

Как бы оно там завтра с Нику не выстрелило, но мне надо изломать собственный мозг и набрать для прокурора весь необходимый суповой набор. Добыть по-настоящему веские основания для предъявления обвинений всем четверым зубчаниновским бизнес-индейцам. И да, с основаниями для полноценного ареста цыган тоже придётся изрядно попотеть. Шутки шутками, а до обеда вторника осталось всего четыре дня. Через каких-то всего лишь сто часов я должен получить у прокурора полноценный арест на всю банду коммерческих цыган. Значит, не расслабляемся, а морщим ум и намываем в старательский лоток следствия крупицы доказательств спекуляции. Параллельно размывая подарочную версию цыганской защиты. Которую их адвокаты так бессовестно сплагиатили с брусенцовского оправдания.

— Сейчас, как до РОВД доедем, я запрос накидаю и ты его завтра с утра в ЗАГС Кировского района отвезёшь! — отвлёкшись от дороги, объявил я сидящему справа Стасу, — И ответ заберёшь. Сразу же! Никакой почты!

— Машину дашь? — сходу попытался снаглеть опер, — С машиной у меня быстрее получится!

— Нет, не дам! — отрезал я, — Слишком уж день у меня завтра знаменательный и потому суетливый, и беспокойный! Орден мне завтра вручать будут! Орден и новые погоны!

После традиционного «Ни хера себе!», Гриненко принялся выведывать частности. Пришлось делиться инфой. Если есть возможность быть с напарником откровенным, то упускать её не стоит. Тем более, что скоро и так всем будет известно об изменениях в моей карьере.

— Ты же знаешь, что для меня этот праздник, как свадьба для лошади. Голова в цветах, а вся жопа в мыле! Черт его знает, как там всё сложится, так что пусть колёса рядом будут.

— Серёг, тебя же Дергачев с великой радостью на своей «Волге» туда и обратно довезёт, не вредничай, дай машину! — быстро просчитав ситуацию, взялся канючить Гриненко, — Мне еще по своим неисполненным материалам поработать надо! Меня же к тебе внезапно перекинули! А к обеду я буду там, где скажешь! Как штык буду!

Вот для этого и нужна вторая машина. Однако, как это ни прискорбно, но раньше завтрашнего дня мне её никто не даст. Не изольётся на меня судьба преждевременным дождём подарков…

— Ладно! — повёлся я на доводы друга, так как разум и совесть мне подсказывали, что резон в его словах есть, — Тогда после ЗАГСа метнёшься на тюрьму и заберёшь из спецчасти фотографии наших цыган! И потом сразу с ними в паспортное отделение Кировского! Надёргаешь там фоток похожих цыган для массовки. Подходящих по возрасту и по обличию. Чтобы совпадали по ширине морд, по усам и бородам. И не меньше, чем по две карточки на каждого нашего барыгу!

Выгнув спину над сиденьем и сунув руку в карман брюк, я достал мятую трёшку и горсть мелочи.

— Паспортистки будут упираться, но ты на них надави! У них там в Форме-16 всегда есть лишние карточки! Вот, купи девкам из паспортного пару шоколадок, так оно быстрее и надёжнее будет! — протянул я извлеченные из штанов коррупционные деньжищи оперу.

По мере озвучивания мной ценных указаний, повеселевший было Гриненко становился всё скучнее и скучнее. Радости от предоставленной ему до завтрашнего обеда машины он больше не испытывал.

— Нафига тебе их портреты сдались? — без энтузиазма поинтересовался опер, — Они же у тебя живые в чулане сидят, смотри на них сколько душе угодно! И зачем тебе еще посторонние цыгане? Я бы понял еще, если бы девки…

Станислав, огорчившись свалившимися на него поручениями, откровенно тупил и мозг его конструктивно мыслить отказывался.

Можно было бы продублировать уже озвученное указание и ограничиться этим. Никуда старлей не денется, всё выполнит и доложит в указанный срок. Но Александр Васильевич Суворов, отморозив в Альпах жопу, мудрость и фельдмаршальское здравомыслие при переходе через хребет всё же сохранил. И его неоспоримый постулат, что каждый солдат должен понимать свой манёвр, мне был близок и хорошо понятен.

— Я обязательно придумаю, как расширить свидетельскую базу! — стараясь звучать уверенно, пояснил я Стасу целесообразность его завтрашних метаний по городу, — Эти карточки нужны для проведения опознаний. Бабы-покупательницы будут опознавать барыг не вживую, а по фотографиям.

— Не понял! — старший лейтенант всё еще не хотел напрягать свой расслабленный мозг, — Зачем такие сложности? Они же у тебя на привязи и всегда под руками! Сидят, как мышки в СИЗО! Опознавай ты их хоть круглосуточно и по многу раз! Может, ну её на фиг, не надо на эти карточки время тратить?

На первый взгляд здравый смысл в словах другана был. Но только на первый. Всё же узкая специализация накладывает свой отпечаток. Опер рассуждал, как опер, не задумываясь о процессуальных тонкостях работы следователя.

— Я так думаю, что свидетелей-потерпевших будет не меньше двадцати голов! — оптимистично заявил я своему пассажиру, сворачивая с проспекта, — Как ты представляешь доставку этой толпы в СИЗО? И подсадных ромал для опознания в тюрьме столько не наберётся. Или предлагаешь этапировать цыган в РОВД? Хочешь, чтобы табор наш Октябрьский райотдел в осаду взял? Ты представляешь, сколько там визжащих баб соберётся? С детьми или просто беременных? Они же РОВД по кирпичику разнесут!

Возражать или как-то перечить мне Стас не стал. Видимо представил эпическую картину, которую я ему только что набросал скупыми мазками.

А я с нарастающей тоской представил, как буду ходить по цехам завода и уговаривать тёток помочь следственным органам. Нет, надо будет придумать какой-то нестандартный ход. Чтобы женщины полюбили меня, как родного и не таили от следователя Корнеева своей интимной радости от приобретений тёплых труселей…

— А фотокарточки из паспортного нужны потому, что живых статистов из табора на подсадку мы никогда с тобой не наберём! Или ты предлагаешь устроить облаву на цыган, как в кино про немецких фашистов?

Гриненко молчал, но я видел, что слова мои до него постепенно доходят.

— Имей в виду, нам с тобой для опознания не меньше восьми цыганских голов надо! Если потом на суде адвокаты откопают, что подставными были русские или чуваши, то прокурорские нас с тобой распнут! Только цыгане, ты понял⁈

— Да понял я, понял! — смирился мой друг с неизбежностью, — Можно я машину сегодня вечером у тебя заберу?

— Только домой меня вечером отвези! — вздохнул я, понимая, что остаюсь без колёс.

Набив текст запроса в Кировский ЗАГС, я выпроводил Стаса подчищать его хвосты по линии розыска, а сам засел морщить ум. Шутки кончились, надо было думать и составлять план следственных действий на ближайшие дни.

Для начала пусть мне работники Кировского ЗАГСа официально ответят, сколько было зарегистрировано бракосочетаний лиц цыганской национальности. И не за месяц-полтора, как заплетают мне косы трикотажные бизнесмены, а за все прошедшие полгода. Чтобы потом, когда они внезапно вспомнят, что свадьба, на которой их завалили подарками, была немного раньше, у меня был временной запас. Чтобы уличить их во вранье и в гнусной попытке ввести следствие в заблуждение.

Нет, не думаю, что цыганский Гименей за полгода настолько активно порезвился, что отправил под венец более пяти пар из зубчаниновских гадалок и мошенников. А даже с таким количеством я уж как-нибудь, да разберусь!

— Ну как ты? — в приоткрытой двери моего кабинета показалось симпатичное лицо Лидии Андреевны, — Ты обедал?

Я уныло покачал головой, только в эту секунду поняв, что очень хочу есть.

— Пока не придумаю, как расширить круг свидетелей-потерпевших, буду держать сухую голодовку! — тупо глядя в раскрытое перед собой дело, опрометчиво заявил я Зуевой. — У этих уродов срок содержания в СИЗО в тринадцать часов вторника истекает! — поднял я на Лиду глаза полные отчаянья. — Нагонят их с тюрьмы и тогда мне кранты!

— Пошли ко мне, покормлю! — добрая начальница сочувственно погладила меня по плечу, — У меня голубцы и домашние чебуреки! Пошли!

— А твой сейф всё еще на месте? — судорожно сглотнув вдруг наполнившую рот слюну, с надеждой спросил я, уже окончательно капитулируя перед земными соблазнами.

Ничего мне на это не ответила Лида. Но когда шла впереди меня к двери, задницей она виляла, как самая неприличная женщина из всех, которых я когда-либо знал.

Готовиться к выходу из дома я начал с семи часов. Побрившись и исполнив все гигиенические процедуры, принялся перевешивать со своего повседневного кителя на парадный все полагающиеся значки. От того, что было их всего два, университетский поплавок и комсомольский, задача только усложнялась. Парадокс, но чем меньше блестящего железа на мундире, тем аккуратнее следует вымерять сантиметры, положенные уставом для тюнингового обвеса.

Комсомольский значок у меня оказался еще с армейской парадки, с закруткой. Поэтому опять пришлось дырявить новый китель.

— Давай, поглажу! — позёвывая, предложила сонная Лиза, указав на брюки и белую рубашку.

После моего похода на родительское собрание она успела только однажды сходить в школу. Вчера. Но впечатлений от этого посещения она получила столько, что теперь смотрела на меня с пугающим меня уважением. Вопросов ей на эту тему я пока еще не задавал, но Пана мне вчера по секрету успела поведать, что изменения в отношении администрации школы к нашей воспитаннице уже произошли. Теперь мадам Корытина обращается к моей племяннице исключительно на «вы». И называет её не просто по имени, а еще использует при этом уменьшительно-ласкательные суффиксы.

— Давай, поглажу! — повторила Елизавета и протянула руку к моим казённым порткам.

— Настоящий офицер своё обмундирование гладит сам! — успел я схватить штаны первым, — Ты лучше на стол мне собери!

Гладить брюки, а, тем более рубашки, я не люблю. Но рисковать сегодня я не имел права. Подпалит мне Лиза по девической своей невнимательности штанину и будет мне тогда конфуз на всё областное УВД. Нет уж, сегодня я как-нибудь сам!

Всё успев и сияя золотыми погонами, как новенький юбилейный полтинник, в восемь пятнадцать я спустился к подъезду. Гриненко был уже на месте. Стоял с водительской стороны, оперевшись локтями на крышу «тройки».

— Присаживайтесь, ваше благородие! — любезно пригласил он меня, но обходить ландо и открывать передо мной дверь он посчитал лишним.

— В девять я должен быть в приёмной генерала! — на всякий случай напомнил я другу, исполняющему сегодня обязанности моего личного водителя. — Инструктаж.

— Инструктаж, это понятно! — хмыкнул Станислав, — Ты лучше скажи, когда банкет? Ты же будешь проставляться? Или зажилишь? — он подозрительно покосился на мой комсомольский значок.

— Все пьянки только после предъявления обвинения цыганам! — хмуро объявил я охочему до халявных посиделок другу, — Тебе мебель доставили?

— Ага! — расплылся в блаженной улыбке Гриненко, — В понедельник сборщики придут! Однако, отгул надо, начальник! — вопросительно скосил на меня требовательные глаза счастливый обладатель «Адриатики».

— Обойдёшься! — не повёлся я на мещанский выпад опера, — Все излишества только после предъявления обвинения и ареста!

Слушать стенания друга я не стал, потому, как опять погрузился в тягостные размышления. На которые у меня уже ушла добрая половина сегодняшней ночи и весь вчерашний вечер. Сколько ни ломал я свою изломанную голову, но придумать, как выманить из нор попрятавшихся покупательниц я так и не смог.

— Выходи, приехали! — вытащил меня из раздумий голос друга, — Когда эта бодяга закончится? — кивнул он на заставленное автотранспортом пространство перед УВД.

— Не знаю, начало в десять тридцать. Но думаю, что час-полтора, не дольше, — предположил я, открывая свою дверь, — Москвичи своё время ценят, так что, может, и раньше освобожусь! Ты в дежурку позванивай, через неё будем связь держать! — в который уже раз пожалел я об отсутствии мобильников.

Проводив взглядом отъезжающего Стаса, я двинулся ко входу в УВД.

Когда я зашел в приёмную Данкова, то кроме уже знакомых мне майора и молодящейся тётки увидел там толстого пожилого капитана и не пожилого, и не толстого подполковника.

Капитан оказался старшим инспектором ХОЗУ УВД, а подполковник инструктором Политотдела. Об этом мне, не стесняясь присутствия обоих и не глядя на них, сообщил адъютант генерал-майора Данкова. Подпол и капитан душевного дискомфорта перед лейтенантом от такого пренебрежения к ним не испытали. Подавшись вперёд, они приветливо мне кивнули. Могу ошибаться, но мне даже показалось, что сделали они это с подобострастием.

— Приступайте! — коротко скомандовал им генеральский порученец, указав на меня взглядом.

Сначала ко мне шагнул толстяк в капитанском мундире, но пошитом из сукна для старшего начсостава. И достав из кармана портняжный метр, начал крутить меня из стороны в сторону, что-то промеряя.

— Соответствует! — удовлетворённо сообщил он генеральскому прислужнику.

После чего, засунув в карман свернутый в рулон измерительный прибор, достал оттуда бордовую кожаную обложку для удостоверения и сложенный идеальным квадратом кипенно-белый носовой платок.

— Берите, берите! — благосклонно наклонил он двойной подбородок, когда я заверил, что сопливник у меня и свой имеется, — Платок в правый боковой карман кителя, а обложку наденьте на своё служебное удостоверение! Генеральская! — со значением посмотрел он на меня. Видимо, чтобы удостовериться, проникся ли я оказанным мне вниманием и привалившим счастьем в виде накрахмаленного платка.

До меня начало доходить, что действо, к которому меня сейчас подготавливают, для нынешнего времени слишком нетипично. И старшие товарищи, дабы не опарафиниться в моём лице перед Святой Инквизицией ЦК КПСС, пытаются предусмотреть все мелочи. На которых сопливый летёха может посыпаться в любой момент торжества. Прослезится, например, от переполняющих его чувств и начнёт тереть глаза рукавом! А, если и достанет платок, то еще неизвестно, сколько он его до этого носил в кармане и что он им вытирал прежде.

Я невольно хмыкнул и пожал плечами. С учетом прошлой жизни и службы, это награждение у меня не третье, и даже не пятое. Но подобную извращенно-мелочную процедуру мне пришлось претерпеть впервые.

— Товарищ лейтенант! — оттеснив капитана, шагнул ко мне комиссарствующий подпол, — Вот, возьмите! — протянул он мне сафьяновую «раскладушку» малинового цвета, — Освежите память и прочтите, лишним не будет! И желательно, несколько раз!

Заглянув во внутрь папки, я мельком заметил отпечатанный на машинке текст. Какие-то даты и список членов Политбюро. Дальше читать эту шнягу я не стал. Но и от ненужных споров с подполом тоже воздержался. Благодарно ему кивнув, прижал папку локтем к левому боку.

Порученец, внимательно отслеживающий происходящее, бросил взгляд на тумбу с напольными часами, на циферблате которых было ровно девять и поднял трубку с селектора.

— Товарищ генерал, лейтенант Корнеев находится в приёмной! — вытянувшись в струну, как будто Данков умел видеть через стены. — Есть!

— Проходите, товарищ лейтенант, вас ждут! — отпустил он в мою сторону доброжелательный кивок.

Раньше он просто говорил мне «Проходите, вас ждут!», автоматически отфиксировалось в мозгу. И «товарищем лейтенантом» он меня раньше тоже не называл.

Взглянув в двухметровое зеркало на своё отражение и не найдя в нём каких-либо изъянов, я шагнул в тамбур генеральского кабинета.

Глава 21

Кроме генерал-майора Данкова в кабинете находились неведомый мне полковник и старый мой знакомец Александр Петрович Завьялов. Тот самый замзавотделом областного комитета партии, через которого я когда-то передал хозяину области своё скромное пожелание стать орденоносцем.

Все трое демократично располагались за столом для совещаний и вроде бы что-то попивали из стоящих перед ними чашек. Наверное, чай, поскольку, кроме вазочки с печеньем и сахарницы на столе, я заметил блюдце с нарезанным лимоном.

— А вот и наш герой! — с энтузиазмом, в который я почему-то не поверил, обрадовался начальник областной милиции, — Проходи, Сергей, присаживайся! Чаю с нами выпьешь?

Чаю мне не хотелось, меня им Лиза полчаса назад дома напоила. Но отказываться от проявленного генералом гостеприимства я не стал, не тот случай.

— Ну ты как, лейтенант, готов? — затребовав по селектору для меня кипятка, вновь обернулся ко мне Данков, — Сегодня, Серёжа, быть может, самый главный день в твоей жизни! Я больше двадцати лет в милиции и генерал уже, как видишь, а ордена пока так и не выслужил! — обведя взглядом своих сотрапезников, с непонятным мне укором, посмотрел и на меня он.

— Так ведь это наша партия так решила, товарищ генерал! — избегая недружественного взора обкомовца Завьялова, лицемерно оправдался я, — А что касаемо главного дня, так он у меня еще впереди! — стараясь удержать на лице торжественность, всё же посмотрел я на работника обкома, — Как вы считаете, Александр Петрович? Дадут мне лет через пять Героя?

Вместо ответа Завьялов поспешно схватил свою чашку и начал опустошать её мелкими глотками. А ничего не понимающие генерал и полковник растерянно переглянулись.

— Знакомься, Сергей, это наш новый начальник Политотдела полковник Тихомиров! Николай Юрьевич! Его к нам из Политуправления МВД для дальнейшего прохождения службы направили! — напустив на лицо благодушия, Данков представил мне незнакомого полковника с живыми и цепкими глазами, которыми тот пристально разглядывал меня, — И еще тебе для сведения, товарищ Трофимов прибудет в десять часов, его адъютант недавно звонил! — специально для меня добавил он.

Я снова подскочил со стула, на который уселся полминуты назад. И вытянувшись замер, преданно глядя на нового комиссара УВД, и ожидая разрешения на повторную посадку. Однако, полкан неожиданно для меня тоже поднялся на ноги и даже протянул мне руку. Которая вдруг оказалась не по-замполитовски крепкой и приятно сухой.

— Послужим, лейтенант? — полковник Тихомиров как-то исхитрился влезть шилами своих зрачков за роговицы моих глаз вовнутрь лейтенантского разума, — Я в вашей области человек новый и хочу побыстрее освоиться в Управлении. Поэтому у меня к вам очень серьёзное предложение, товарищ Корнеев. Не хотели бы вы продолжить свою службу в нашем Политотделе? Для начала старшим инспектором?

Слева от меня кто-то хрюкнул. Впрочем, почему кто-то, это был мерзкий товарищ из обкома. Тот самый, через которого я, выходя из ИВС на свободу, передал ультиматум Первому областному секретарю относительно ордена.

Надо полагать, партийный функционер счел предложение нового замполита слишком абсурдным применительно к моей сомнительной личности. Вот же сука этот Завьялов!

— Спасибо за доверие, товарищ полковник! — не вставая на этот раз, но очень проникновенно поблагодарил я московского выдвиженца, — Благодарю вас, но я не уверен, что справлюсь на такой высокой должности! К тому же я пока еще не член партии. Если честно, то я считаю, что и ордена этого я пока не заслужил. Если бы Александр Петрович не настоял со своей инициативой насчет этой награды, я бы от неё с самого начала отказался! Но раз надо, значит, надо! Товарищ Завьялов сказал, что ему лучше знать, достоин я ордена или нет. Уж, если он так решил, значит, так оно и есть!

Данков, поднёсший было к губам чашку с чаем, вдруг замер и, передумав, поставил её на стол. А потом медленно перевёл свой недоумённый взгляд на утырка из обкома. Александр Петрович, как мне показалось, помимо удивления в этом взгляде увидел что-то еще. Во всяком случае, на его молочно-розовом упитанном лице появилась виноватая растерянность и мелкий бисер пота.

В следующую секунду-полторы он умудрился многое успеть. Сначала удивлённо пожать плечами, потом еще более удивлённо развести руки в стороны и под конец очень жалобно улыбнуться генералу. Который так и продолжал смотреть на него немигающими удавьими глазами. И с непонятным для меня гастрономическим интересом.

Из всей этой милицейско-партийной пантомимы я сделал свой вывод. Вывод нехитрый, но единственно возможный. Что в части, касающейся моего чествования, я по-прежнему всё еще не понят и не разгадан. И, что наградная интрига, слепленная второпях и на коленке в ИВС, как и прежде бударажит, и смущает лучшие умы области.

Опровергать мою версию товарищ Завьялов не посмел. Но и взгляд генерала он тоже не выдержал. Схватив из вазочки печенюшку, он торопливо засунул её в рот и захрумкал, давая понять окружающим, что речевой аппарат его на какое-то время будет занят по объективным причинам.

И только в глазах начПО Тихомирова читался живой интерес юного натуралиста. Увидевшего в зоопарке, как похотливый самец зебры пытается запрыгнуть на наклонившегося алкаша-служителя, убирающего его вольер.

Генерал Данков потому и дослужился до генерала, что дебилом не был даже приблизительно. Или на моём лице он что-то увидел, или оперская чуйка у него сработала, но что-то он заподозрил. И дальнейших вопросов замзаву отделом административных органов он задавать не стал. А всё своё генеральское внимание оборотил на меня.

— Ты скажи мне, Корнеев, где дальше служить думаешь? — начал он свой развед-опрос издалека, — Уедешь от нас? Знаешь уже, где в Москве, на какой должности служить будешь? По какой линии, тоже в следствии?

Тонко улыбаясь, начальник УВД заговорщицки подмигнул мне, давая понять, что мы с ним по одну сторону окопного бруствера. Что уж с ним-то я могу быть откровенным.

— Никак нет, не уеду, товарищ генерал! — глядя, как в далёкой дали огромного начальственного кабинета открывается дверь и как адъютант заносит поднос с питьём для меня, — Я сугубо провинциальный человек, опасаюсь я Москвы. Если вы разрешите, то я под вашим руководством служить останусь! — договаривая последние слова, я заметил, как по руководящему лику промелькнула тень, если не разочарования, то уж точно, удивления.

А на лицах обкомовца и полковника Тихомирова явно отпечатались одинаковые следы сомнений. И как мне показалось, сомнения эти касались моей умственной полноценности. Очевидно, первый спал и видел себя в руководящем кресле на Старой Площади в резиденции ЦК КПСС, а второй еще не привык скучной периферии после затейливой столичной суеты. Мой ответ в их глазах сразу же снёс четверть моего интеллектуального рейтинга.

— Молодец! Никуда эта Москва от тебя не денется! — жизнеутверждающе, но не очень правдоподобно восхитился моим местечковым патриотизмом генерал, — А должность мы тебе и здесь подберём!

Чтобы как-то отвлечься от внимания старших товарищей и на какое-то время отодвинуть их вопросы, я приступил к ритуалу чаепития.

Но у товарищей были свои представления о такте. Своей импровизацией я на короткое время выпихнул их из колеи, но зубры быстро оправились и принялись за мой инструктаж.

Для начала замзавотделом проинформировал меня и генерала, что актовый зал будет наполнен расширенным партхоз-активом города и области. В том числе областными руководителями всех ведомств и отраслей, включая медицину и образование. А так же директорами заводов, газет, пароходов и секретарями парторганизаций всех этих заведений. А поскольку я комсомолец, то и секретарями первичек ВЛКСМ.

— Про руководителей районных подразделений органов внутренних дел вы и сами в курсе, — констатировал обкомовский партиец, — Прокуратура, суды и КГБ тоже будут присутствовать. Данное мероприятие имеет важное политическое и воспитательное значение! И его проведению будет придан соответствующий масштаб, и статус! — важно завершил свою речь товарищ Завьялов.

— Кто будет вручать орден? — Данков поправил и без того идеально прикрепленный на левой стороне парадного генеральского мундира знак об окончании Академии Управления МВД СССР.

Мне показалось, что начальник УВД настроился на свой маленький бенефис. Подумалось, что он сам рассчитывает немного покрасоваться перед сливками высшего общества нашей области. По всем канонам, так оно и должно быть. Всех гражданских передовиков производства, сталеваров и доярок по существующему порядку должен награждать Первый секретарь обкома КПСС. А своих офицеров и нижних чинов, обычно награждает региональный наместник министра МВД СССР. Начальник областного УВД генерал-майор Данков.

— По предварительной информации, государственную награду товарищу Корнееву будет вручать представитель Центрального Комитета товарищ Севостьянов! — мстительно подрезал крылья генеральских амбиций обкомовец.

Первыми на меня зыркнули удивлённые глаза присланного из столицы комиссара областной милиции. Он, истёрший на министерских паркетах ноги до самых коленок и поднаторевший в дворцовых интригах, лучше всех понимал исключительную ненормальность такого решения. А потом и товарищ генерал посмотрел на меня как-то по-новому.

Мне, в свою очередь, не ничего не оставалось, как безмятежно смотреть на карту области и не спеша поглощать генеральское печенье. Уповая на то, что моё показное равнодушие не будет раскрыто, а напротив, будет воспринято за тупое плебейское невежество юнца из пролетарских окраин.

Далее от товарища Завьялова последовали инструкции, где и на каком ряду зала сесть и как вести себя во время церемонии. Ничего нового относительно фазаньих хороводов я не узнал. Все реверансы подобных торжественных мероприятий каких-либо изменений не претерпели.

— Товарищ генерал, с поста на входе только что сообщили, что товарищ Севостьянов в сопровождении двух помощников зашел в здание УВД и поднимается по лестнице! — прозвучал из селектора слегка искаженный электричеством голос майора из приёмной, — Разрешите, я отправлю подполковника Ганина им навстречу?

— Хорошо! — нажав на клавишу пульта, ответил Данков и лицо его утратило человеческое выражение. — Ну всё, товарищи, праздник начинается! — без признаков на лице тех праздничных эмоций, изрёк он, — Скажи честно, лейтенант, он тебе, правда, родственник? — без особой надежды на честный ответ, насупясь, заглянул мне в глаза генерал. Оба присутствующих за столом партфункционеров напряглись.

— Сам сомневаюсь, товарищ генерал! — состроил я на физиономии неуверенность, — Вроде бы говорит, что он мне дед троюродный, но ведь вы сами знаете, как этим москвичам верить! Я потому и ехать туда не хочу, хоть он и зовёт!

Теперь уже все трое на меня посмотрели одинаково, словно бы сговорились. Как на придурка из коррекционного класса вспомогательной школы. Наверное, по причине того, что я до сих пор так и не разобрался в своих родственных отношениях с представителем Центрального Комитета коммунистической партии СС. А, может, из-за моей непроходимой тупизны относительно небесной манны в виде переезда в столицу.

Поскольку я сохранял на лице полное безмятежности достоинство, комментариев на мои слова не последовало. Но между собой генерал, полковник и обкомовский упырь многозначительно переглянулись. Суть этой многозначительности я не понял, да и бог с ней!

А еще через минуту дверь в кабинет широко распахнулась и первым в ней показался севостьяновский костолом-помощник. Не здороваясь, он шагнул вовнутрь кабинета, быстро осмотрелся и застыл, придерживая вторую дверь тамбура. Следом появился Григорий Трофимович.

Еще до того, как он переступил порог, все присутствующие, включая и меня, уже стояли, вытянувшись, как военнослужащие первого года службы перед старшиной роты. И я еще раз похвалил себя за то, что не стал в категоричной форме отказываться от мнимого родства со стариком Севастьяновым. Слишком уж почтительно к нему здесь относятся…

Генерал-майор Данков, согласно иерархии и на правах хозяина торопливо вышел из-за стола и заторопился навстречу деду. Остальные просто поприветствовали главного москвича и остались стоять соляными столбами при своих стульях.

Скорее всего, этот сверхрациональный монстр-манипулятор, смирившись с моей выходкой касательно ордена, решил обыграть этот эпизод с максимальной выгодой. В чем состоит его профит, я могу только догадываться, а вот той фанаберии, которая перепадёт мне, переоценить будет сложно. В любом случае, эта страховка будет покруче полиса Госстраха в миллион раз. Уж на ближайший год, так это точно!

Дальше пошла сплошная импровизация. Как бы оно там ни было, но старика я уже худо-бедно знал. И иногда мог уже объективно оценивать его реакции и капризы. Вот и сейчас мне показалось, что деду еще никто не успел с утра угандошить хорошее настроение и сейчас он был настроен слегка похулиганить. А с другой стороны, на хера бы он тогда изначально проявил намерение личного участия в предстоящем водевиле⁈ Уж кто-кто, а он за свою долгую партийно-гэбэшную жизнь в эти наградные казаки-разбойники наигрался до тошноты.

Поручкавшись с хозяином кабинета и приняв от него заверения в совершеннейшем почтении, деда Гриша потерял к Данкову всяческий интерес. И, не глядя на прочую пузатую мелочь, взирающую на него, как на спустившегося с неба божество, двинулся ко мне. И не просто двинулся, а сделал это, широко улыбаясь и призывно раскинув руки. Как истосковавшаяся мать, которая завидела на пороге своего непутёвого, но самого любимого из всех своих отпрысков. После возвращения того с десятилетней отсидки у хозяина. Пришлось шагнуть навстречу деду еще до того, как я рассмотрел в его не по-стариковски ярких глазах озорных бесенят. Старик Севостьянов явно был настроен повалять дурака. И этим дураком он сегодня он решил назначить меня. Ну и всех остальных до кучи.

— Сергей! — несуетно шагал ко мне и осуждающе качал головой, изображающий обиженного дедушку ЦеКовец, — Ну, что ж ты, паршивец такой, делаешь⁈ На три дня пропал и носа не кажешь! Или для тебя генерал-полковник уже нет никто и его можно запросто игнорировать⁈ Может, мне тебя официально приказом ко мне в состав бригады прикомандировать, а, Сергей? Ну, чего ты молчишь, мерзавец⁈

С этими словами дед Севостьянов обхватил моё тулово своими мосластыми клещами и моё душевное спокойствие исчезло. Вместо него появились опасения за сохранность рёбер и позвоночника. Вряд ли Григорий Трофимович в этом своём возрасте ходит в спортзал и тягает железо. Но, если эта его силища есть остатки прежней его мощи, то я даже не знаю, на что он был способен в свои лучшие годы…

— Чего молчишь, я тебя спрашиваю⁈ — ослабив захват, подмигнул мне старый хулиган-затейник, — Куда пропал, небось, по девкам всё свободное от службы время скачешь? Нет, Сергей, всё же заберу я тебя с собой в Москву! Под присмотром у меня будешь!

Оказавшись на свободе, я с беспокойством окинул взглядом своё обмундирование и не заметив урона, огляделся вокруг. И сразу же наткнулся на умильную улыбку обкомовского замзава. Товарищ Завьялов со всем своим душевным усердием сопереживал эмоциям своего старшего коллеги из ЦК. Он единственный, кто сориентировался первым и теперь не только успевал сочувственно подмигивать мне, но и понимающе кивал генерал-полковнику. Показывая тому, как хорошо он его понимает и в чем-то даже сочувствует.

— Дырку для ордена просверлил? — взяв за плечи, дед отстранил меня от себя и окинул критическим взглядом мою грудь, — Ты чего, Сергей⁈ Как я тебе его вешать буду? Снимай! — скомандовал он, дёрнув меня за рукав кителя.

— Я бы и сам потом повесил… — вполголоса проворчал я, но ослушаться не посмел, и начал расстёгивать пуговицы.

Вспоминая, что прежде никогда и никто мне железо на грудь не цеплял. Особливо прилюдно и в торжественной обстановке. Каждый раз совали в руку коробочку с висюлькой и удостоверением на награду. И просто жали руку.

— Сам! Потом! — передразнил меня дед… — Эх, молодёжь! Так и живёте… Всё у вас через жопу!

Забрав у меня китель, он, не оборачиваясь, протянул его себе за спину, — Сделай, как надо! — непонятно к кому обратился он.

Отреагировав, к нему двинулись сразу двое. Но порученец Трофимыча оказался проворнее начальника УВД. А начПО и товарищ Завьялов даже не шевельнулись. Видимо не решившись на своё участие в столь интимном действе.

Порученец Севостьянова еще не закрыл за собой дверь выходя в приёмную, а из селектора снова раздался голос майора. На этот раз он доложил о прибытии в здание УВД Первого секретаря областного комитета партии и его свиты. На этот раз Завьялов начал перебирать ногами, будто ему срочно и сильно захотелось по-маленькому.

Я чувствовал себя не совсем уютно. Вроде бы и в форме, но поскольку на рубашке отсутствовали погоны, то данная несуразность душевного равновесия мне не добавляла. Особенно в присутствии двух генералов и полковника. А сейчас еще сюда Первый секретарь обкома заявится… Н-да…

От несмываемого позора меня уберёг вернувшийся дедовский ангел-хранитель. Китель я успел не только надеть, но и застегнуть на все четыре пуговицы. И только потом в кабинет Данкова начали заходить, одетые в хорошие импортные костюмы, важные мужики.

Сначала все они, уступив первенство лобастому пузану, подобострастно выказали уважение представителю ЦК, а потом походя и, как бы между делом, пожали руку начальнику областной милиции.

Затем уже меня, словно малолетнего п#здюка на новогоднем утреннике, пришедшие принялись рассматривать и расспрашивать. Только что, не заставили залезть на стул и рассказать стишок. Пришлось терпеть и отвечать на все заданные ими вопросы.

Но то, что было начертано на кольце Соломона, сбылось и сегодня. Из приёмной в кабинет заглянул порученец Данкова и объявил, что народ для празднества собрался. И, что нам тоже пора переместиться в актовый зал.

От деда Григория меня деликатно оттеснили и дальше, вплоть до главного знаменательного момента мною руководил подполковник из Политотдела УВД. Тот, который встретил меня в приёмной и наделил шпаргалкой в красном переплёте. Он и в зале сел рядом со мной. И когда меня вызвали к трибуне, тактично, но вполне ощутимо толкнул локтем в бок. Что ж, зато теперь и я понял, в чем заключается руководящая, и направляющая роль КПСС в работе органов внутренних дел… Кстати, актовый зал областного УВД был забит под завязку. Хорошо одетыми мужчинами и женщинами разных возрастов, но с одинаковым выражением на лицах.

Дальше всё было, как обычно бывает в таких случаях. За исключением некоторых несущественных отклонений от хорошо знакомой мне стандартной процедуры.

Отклонений было немного, всего два. Сначала полномочный представитель ЦК КПСС товарищ Севостьянов Г. Т., вместо того, чтобы просто сунуть мне в руку бордовую коробочку с орденом, самолично и терпеливо закрутил с изнанки моего мундира латунную закрутку. Потом, сопровождая свои действия множеством витиеватых слов, вручал мне пару новых погон с тремя мелкими звёздочками на каждом.

Не ошибусь, если скажу, что почтенная публика, сидящая в зале, происходящему радовалась гораздо больше меня. Я специально пригляделся, но какой-либо фальши или неискренней наигранности не заметил. Нет, Северо-Корейского неистовства не было, однако, хлопали лучшие люди области дружно и ровно тогда, когда следовало это делать.

И всё это было еще вполне терпимо и чего-то странного не предвещало.

Но после того, как мной в ответ было сказано всё, что в таких случаях говорится принимающей стороной, дед Григорий начал мочить корки. Такие, которые на мой неискушенный взгляд, совсем неуместны для циничного гэбиста, дослужившегося до генерал-полковника и дожившего до лет преклонных.

Он не ограничился обычным в таких случаях рукопожатием и опять-таки облапил мою, уже помятую, но теперь орденоносную фигуру, своими стальными ручищами. Потом подумав, что, наверное, этого будет недостаточно, дед и вовсе пошел вразнос. Решившись на кощунственную и полную цинизма пародию, этот беспредельный старик, подобно нашему дорогому и любимому Леониду Ильичу, трижды меня расцеловал. Но, слава богу, не в губы, как это практиковал Генеральный секретарь. Расстроившись, я уже подумал, что Григорий Трофимович пойдёт до конца и прямо на сцене прослезится перед областным партактивом. Но всё обошлось и этого, к счастью, не случилось. Видимо, какие-то ходы дед приберёг и оставил на будущее. Значит, этот орден у меня не крайний, успел я подумать, когда меня под локоток подхватил политотдельский подпол и деликатно начал подталкивать в сторону выхода.

— Дальше я сам! — попытался я освободить руку и пользуясь торжественной неразберихой, сквозануть на выход, — Провожать не нужно! — чувствуя, что подполковник меня не отпускает, снова попытался я вырваться.

— Сергей Егорович, мероприятие еще не закончилось! — огорошил меня старший инструктор Политотдела, — Вам необходимо задержаться на фуршет!

Я вспомнил о цыганах, о запланированных на сегодня следственных действиях и о том, что сегодня пятница. И мне захотелось выразиться непечатным словом. Но оглядевшись вокруг, я был вынужден смирить свою антицыганскую гордыню. Перестав вырываться из загребущих лап, я смиренно пошел за старшим инструктором.

Далее опять всё происходило по давно знакомому и стандартному сценарию. В соседнем зале, куда были допущены только избранные, народу было в пять раз меньше, чем на торжественной части. Немногим более ста человек.

Как таковых традиционно накрытых столов не было. Были отдельные высокие столики без стульев. С накрахмаленными скатертями и уже уставленные деликатесами. И провиант был самый разнообразный и изысканный.

Подполковник меня подвёл к единственному длинному столу, за которым неспешно выпивали и закусывали товарищи из президиума. Этих, которые равнее среди прочих равных, обслуживали сразу несколько официантов. Севостьянов, Данков и Первый секретарь обкома стояли вместе и о чем-то тихо переговаривались.

Когда я подошел, меня они встретили радушно. И сразу же последовал тост от главного партийца области в мою честь. Пока хозяин области вещал, я успел выплеснуть из своей стопки водку на пол и наполнить её нарзаном. Поймав при этом одобрительный взгляд деда. Потом благодарно чокнулся с тостующим меня чиновником и лихо намахнул стопарь.

— Работы много! — на всякий случай пояснил я своё нетипичное для награждённого офицера поведение, — Очень много! — повторил я, прикидывая, как будет ловчее свалить с этого праздника.

— Я через пять минут уйду. И Первый ваш тоже уйдёт, — наклонившись ко мне, сообщил Севостьянов, — Потом и ты уходи! Не задерживайся тут надолго и в разговоры ни с кем не вступай, очень тебе рекомендую! — дед, как никогда был серьёзен и его глаза уже не искрились тем весельем, как тогда, на сцене.

— Понял вас, Григорий Трофимович! — оценив серьёзность его настроения, кивнул я, — Спасибо вам за всё! — впервые за всё время нашего знакомства, я первым протянул ему руку, — Честно говоря, не ожидал, что вы в меня так вложитесь!

— Ты давай повнимательней! — не стал уклоняться дед от рукопожатия, — И еще раз подумай насчет переезда! Помни, что насчет твоего перевода в Москву я не шутил!

Я заверил, что подумаю и удалился в сторону соседних стоек, где пировало начальство чуть ниже рангом. В том числе и Александр Петрович Завьялов. Уж коль убиваю я время на этот фуршет, так хоть попробую извлечь из него какую-то практическую пользу.

Мне подумалось, что сейчас мне представился очень удачный случай, чтобы процесс наказания лизиных педагогов, если и не завершить окончательно, то хотя бы сделать его необратимым. Было у меня стойкое понимание того, что пускать на самотёк заслуженное воздаяние директору школы в стрёмном пиджаке и лучшему учителю года с погремухой «Як-40», было бы неправильным. Пожалуй, прямо сейчас по делам их, им и воздадим!

Глава 22

— Александр Петрович! — подойдя сзади, подёргал я за полу пиджака товарища Завьялова, в гордом одиночестве, но азартно налегающего на что-то рыбнокопченое, — Сделай милость, удели мне минут пять?

На лице обернувшегося обкомовца ничего, кроме досады я не разглядел.

— Ну чего вам еще нужно, молодой человек? — с сожалением вернув на тарелку вилку с надкусанным ломтём белорыбицы и продолжая жевать, спросил он, — Честное слово, Корнеев, вы бы уж лучше хорошего вина выпили и закусили, как следует! — указал он глазами на бутылки с болгарскими и молдавскими винами. И на тарелки с разнообразными, и соблазнительно пахнущими нарезками мясных, и рыбных деликатесов. — Уверяю вас, в магазинах вы ничего из этого не найдёте, так что пользуйтесь предоставленным случаем!

Сам он этого случая не упускал и пользовался им на полную катушку. Губы его лоснились копченым жиром, а глаза были подёрнуты пьяной сытостью обожравшегося на кулацкой свадьбе деревенского юродивого.

— Не хлебом единым! — возразил я, но белого и сухого «Ркацители» себе всё же налил.

— Вот и правильно, Корнеев! — обкомовец подхватил пузатый бокал с коньяком и звонко тюкнул им по моему фужеру, — Вот и правильно! — и словно сивуху, по-пролетарски дёргая кадыком, в один присест его употребил.

Как я заметил, этот товарищ заталкивал и вливал в себя только самые дефицитные и только самые дорогие продукты, и напитки. И делал он это на совесть, с явным запасом на будущее. Как верблюд перед длительным и безводным переходом через мёртвую от зноя пустыню. Мне даже стало немного жалко Александра Петровича. Далеко не каждый желудочно-кишечный тракт сможет выдержать такую нагрузку. Но я справился с этой слабостью и быстро отогнал прочь глупое и неуместное в данном случае поветрие гуманизма.

— Консультация умного человека нужна, товарищ Завьялов! — настойчиво придержал я его руку с вилкой, уже занесённую над тонко нашинкованной бужениной. Шмат, прежде надкусанной им рыбы он, видать, оставил на потом. — Кто тут на этом пиру у вас за образование отвечает? Который из здесь присутствующих товарищей заведует местным Облоно?

Лукулл из обкома досадливо поморщился, но вырываться и перечить мне не стал. Вернув колющий прибор на тарелку, он вытер салфеткой губы. И, не теряя прежней солидности, закрутил своей крупной головой, кого-то выискивая по сторонам.

— Вон он! — указал Александр Петрович на стоявшего неподалёку полноватого мужика предпенсионного возраста в немнущемся зелёном костюме из заграничного кримплена, — Анучин. Олег Юрьевич Анучин! Заведующий областным Управлением народного образования!

— Пошли, представишь меня ему! — поставив недопитое вино на стол, потянул я Завьялова к областному смотрителю образовательных и дошкольных заведений. — Отрекомендуешь мою персону в самой превосходной форме и на сегодня ты от меня свободен!

— Вот еще! — вырвал свой рукав из моих пальцев ответственный партийный работник обкома, — Слишком много будет ему чести! Сам подойдёт! — и снова утёрся накрахмаленной до хруста салфеткой.

— Олег Юрьевич! Товарищ Анучин! — вроде бы и доброжелательно, но при этом очень властно возвысил он голос, слегка перекрывая шмелиный гул окормляющихся и звяканье вилок о тарелки, — Будь добр, подойди-ка к нам, пожалуйста!

Товарищ Анучин долго себя ждать не заставил. В ответ он приветливо заулыбался Завьялову и затряс головой, показывая, что партийный призыв им не только услышан, но и понят. Потом что-то коротко бросив своим соседям по столику, не теряя ни секунды, двинулся в нашу сторону.

— Здравствуй, Олег Юрьевич! — поощряющее, будто бы не руку, а что-то хрупкое и ценное, сунул наробразовцу свою холёную ладошку Завьялов. — Вот, знакомься! — обозначил меня широким жестом он Анучину, — Сегодняшний, можно сказать, именинник! Сергей Егорович Корнеев! Кавалер ордена Красной Звезды, как ты понимаешь! Товарищ Корнеев у нас большой специалист по расследованию резонансных и особо тяжких преступлений, чтоб ты знал! Любить его тебе не обязательно, но жаловать очень даже рекомендую!

Я видел, что облоновец Анучин готов и на любовь, и на что угодно. Но, что он не совсем понимает, зачем его подозвал Завьялов. Однако, как опытный чиновник со стажем, он улыбался открыто и сердечно. И всячески старался показать, насколько он уважает партийную власть и всех прилагающихся к ней расследователей резонансных преступлений. Как и полагается, он горячо и искренне поздравил меня с высокой государственной наградой и вычурно рассыпался в пожеланиях мне всяческих благ.

— Помощь ваша нужна! Совета у вас хочу попросить! — в попытке сэкономить время, по-плебейски прервал я фантанирующего выспренными дифирамбами Анучина, — Александр Петрович, вы не против, если мы с Олегом Юрьевичем вас покинем? — уважительно обратился я к обкомовцу и не дожидаясь от того ответа, подтолкнул нового собеседника в сторону своего столика.

— Слушаю вас, Сергей Егорович! — неуверенно оглядываясь по сторонам, заговорил начавший что-то подозревать главный образовательный начальник области. — Всем, чем смогу! — выразил он готовность сотрудничества с внутренними органами. — Но только я не совсем понимаю… — неуверенно улыбнулся он и снова зачем-то суетливо оглянулся.

— Видите ли, в чем дело, товарищ Анучин, — решил я попрактиковаться в игре в гляделки, которой так виртуозно владеет Григорий Трофимович Севостьянов, — Александр Петрович ведь совсем не зря упомянул, что дела, которые мне поручают расследовать, чаще всего приводят к очень суровым приговорам! Половина из них, как правило заканчиваются для приговорённых исполнением высшей меры! — глядя в мельтешащие в режиме цветомузыки глаза Анучина, сам я старался не моргать.

— А поскольку следователь я ответственный, то к своей работе я отношусь в высшей мере добросовестно! — говорил я без колебаний в интонациях и негромко, — Вот вам, например, я уверен, тоже ведь не хотелось бы вместо восьми лет получить пятнадцать? Или я ошибаюсь?

Я еще договаривал последние слова, а нужные мне впечатления уже начали захлёстывать вполне зримо меркнущее сознание моего пассивного собеседника. Всё-таки напрасно устроители фуршета решили обойтись сегодня без стульев. Я уже начал примериваться, как бы половчее подхватить заведующего Облоно, если он начнёт заваливаться на пол от переполняющего его организм раскаяния. Интересно, где и в чем он так отчаянно нагрешил, если его лицо, еще полминуты назад светившееся сытым и здоровым румянцем честного человека, вдруг стало белее скатерти. Как у взведённого на эшафот висельника.

— Я не знаю… наверное, не ошибаетесь… Вы же следователь! — грузно навалившись кримпленовой грудью на так удачно оказавшийся высоким стол, промычал главный по образованию, — Но за что мне пятнадцать лет, Сергей Егорович⁈ — он жалобно и со всхлипом втянул в себя воздух, — То есть, восемь? За что?!! — жалобно пискнул он, не замечая, как его глаза наполнились панической влагой.

— Вы правы, гражданин Анучин, пятнадцать, это перебор! — согласился я с образовательным начальником, — И даже восемь тоже многовато будет. Хотя… С другой стороны…

Я погрузился в долгую паузу, изображая мыслительный процесс, полный раздумий и сомнений.

— Вы же высшее должностное лицо в школьном образовании этой области, гражданин Анучин! — пожалел я совслужащего и не стал тянуть дальше, — И все уголовные преступления, как и прочие безобразия, творящиеся в системе образования, которой вы руководите, они же и на вашей ответственности? Или я чего-то не понимаю, и преступную халатность уже исключили из Уголовного кодекса РСФСР?

Смотреть на Олега Юрьевича было неприятно. К бледности теперь добавились трясущиеся губы. А глаза ничего человеческого больше не выражали. Они больше напоминали коровьи в последние минуты перед забоем, когда та уже видит желоб с кровью своих предшественниц.

— Скажите честно, Олег Юрьевич, вам известно о преступлениях, которые уже давно и систематически совершаются в отношении несовершеннолетних девочек в одной из подведомственных вам школ? — решив, что предварительных ласк достаточно, перешел я к сути. — Впрочем, вовсе не факт, что только в одной. В любом случае, следственным органам про одну школу, в которой процветают развратные действия в отношении несовершеннолетних, известно совершенно точно!

— Этого не может быть! — фальцетом, переходящим в шепот, решился возразить мне Анучин, — Товарищ Корнеев, Сергей Егорович, я вас уверяю, этого не может быть! Здесь какая-то ошибка! — трясущимися и живущими своей отдельной жизнью губами, пролепетал заведующий Як-40 и младшим Карапетяном.

— Никакой ошибки! — твёрдым голосом оборвал я стенания школьного начальства, — Родители школьников уже обратились в прокуратуру и в контролирующие партийные органы с соответствующим коллективным заявлением!

— И-и-и-и… — пронзительно, раненным зайчиком заверещал Олег Юрьевич, обхватив лицо ладонями.

В очередной раз подивившись тонкому душевному устройству советского чиновничества, я осторожно огляделся. Народ, обильно вкусивший от щедрот халявной выпивки и разбившись на группы, был занят узкоклановыми беседами, и поглощением дефицитной закуси. Быть может, поэтому душевных терзаний заведующего областным Управлением народного образования никто не заметил. Встав так, чтобы максимально прикрыть переживания Анучина от публики, я продолжил теребить его нервы.

— Поражаюсь я вам, Олег Юрьевич! — вспомнив, что пообедать сегодня я вряд ли успею, взял я в руки вилку, — Вы же, как мне кажется, сам никакого отношения к разврату с малолетками не имеете. Не понимаю я, зачем вы эту шайку мерзавцев покрываете? Или вам за это тоже продуктами платят? — ровным голосом невинно поинтересовался я, потянувшись к так полюбившимся товарищу Завьялову копченому сигу.

— И-и-и-и! — уже более выразительно взвыл Анучин, — Не нужно так со мной! — проскулил он, спинным мозгом чиновного позвоночника почувствовав в моих словах издевательскую подковырку, — У меня почти тридцать педагогического стажа!

— Так я и говорю, тяжело вам придётся в местах лишения свободы, — прожевав пласт нежнейшего балыка, добром вспомнил я гурмана Завьялова, — Уж больно статья нехорошая! Ей богу, не советовал бы я вам, Олег Юрьевич, в соучастники по такому составу идти! Поверьте, уголовники в таких случаях ни на возраст, ни на педагогический стаж не смотрят! Страшные люди!

Чтобы как-то привести Анучина в адекватное состояние, я налил ему полный фужер «Нарзана» и заставил выпить. Спиртное я ему предлагать не стал, не будучи уверенным, что в таком его состоянии алкоголь на него подействует лучшим образом.

— Скажите, если конечно всё, что вы сейчас рассказали, соответствует действительности, в какой из школ это произошло? — начал структурно мыслить после «Нарзана» главный школьный начальник, — Вы можете мне это сказать?

— Разумеется, могу! — не стал я наводить тень на плетень и ссылаться на тайну следствия, — Скоро об этом и так на каждом углу заговорят. Это уголовное дело можно засекретить, а родителям никто рты не закроет! Сто двадцать четвёртая школа. Директором там Таранов Юрий Петрович, а классным руководителем в самом проблемном классе Александра Яковлевна Корытина.

Услышав озвученные мной фамилии, Анучин встрепенулся всем телом и подался вперёд.

— Но я хорошо знаю Таранова, он опытный педагог и я уверен, что он ни при чем!

Похоже, что образовательный чиновник никак не может уместить в своей голове услышанное. И примерить всю эту дурно пахнущую историю на себя он тоже не в состоянии. Справедливости ради следует признать, что и сам я не верил, что директор школы и классуха как-то напрямую, а уж, тем более, на возмездной основе причастны к половым подвигам младшего Карапетяна. Но в том, что за получаемые от отца Артура харчи, они оказывали тому всяческую протекцию, я нисколько не сомневался. Как не сомневался и в том, что узнав о сексуальном энтузиазме младшего ары, они попытались спустить это дело на тормозах и сделать виноватой Лизу.

— Эту свою уверенность, гражданин Анучин, вы можете засунуть себе в задницу! — решил я откровенным хамством немного повысить градус нашей беседы, — Развратным действиям в отношении несовершеннолетней школьницы со стороны второгодника Карапетяна есть множество свидетелей. Целый класс! И в настоящее время ведётся работа по выявлению других эпизодов и других потерпевших! Я вам обещаю, систему и многоэпизодность мы обязательно выявим и закрепим всей необходимой для суда доказательной базой! И да, как директор Таранов, так и учитель Корытина в присутствии всего родительского собрания признались в том, что получали от отца Карапетяна продуктовые наборы за покровительство, которое они оказывали его сыну!

Мельком глянув на свои наручные часы, я решил, что пора закругляться и перешел к резолютивной части.

— Следствие пойдёт своим чередом и каждый из виновных своё обязательно получит, в этом вы можете не сомневаться! — снова уставился я неподвижным взглядом на Анучина, — Но видите ли в чем дело, Олег Юрьевич, вам не просто не повезло! Вам очень сильно не повезло! Одной из потерпевших от преступных действий этого Карапетяна, является моя племянница! Которая к тому же, как это ни странно для вас сейчас прозвучит, имеет дальние, но родственные отношения с представителем ЦК товарищем Севостьяновым! Вон он стоит с Первым секретарём обкома, — я, не стесняясь, ткнул указательным пальцем в сторону VIPов.

Заведующий областным образованием вновь превратился в заиндевевшую лягушку.

— А вы еще удивлялись, гражданин, за что вам пятнашка на Колыме ломится! — покачал я головой и слегка похлопал ладонью по щеке Анучина, — Это я еще Григорию Трофимовичу ничего не докладывал! Только по этой причине вы сейчас стоите здесь, я не в тюремной камере!

Пришлось снова набулькать народообразованцу воды. Разлив половину влаги на свой синтетический костюм, вторую половину он проглотил в два глотка.

— Есть в вашей епархии школа, в которой нет тёплого туалета, но зато есть нехватка преподавательских кадров? — подошел я к главному, ради чего и затеял весь этот разговор, — В самом отдалённом месте области и со всем набором бытовых трудностей?

По лицу Анучина было видно, что он меня слышит, но из последнего услышанного ничего не понимает. Пришлось еще раз повторить вопрос об отдалённости и о трудностях.

— К сожалению, таких школ в нашей области немало! — без энтузиазма признал он суровую прозу развитого социализма.

— Меня интересует самая зажопная зажопина! — уточнил я, — Чтобы сортир непременно на улице и дровяное отопление. И никакой горячей воды! Самая дальняя от областного центра деревня и самые спартанские условия проживания! — глядя в непонимающее лицо, продолжал упорствовать я.

— Усакла… — тихо произнёс поникший до состояния дохлой лошади товарищ Анучин, — Самое дальнее чувашское село на севере области. Тридцать процентов некомплект педагогического состава, никто туда не едет работать. Даже молодые специалисты там больше года не держатся, бегут оттуда под любым законным предлогом!

— Вот и отлично! — обрадовался я, — Если вам собственная свобода дорога не только, как память, то через десять календарных дней Таранов и Корытина должны быть там! Со всеми правами и обязанностями штатных учителей данной школы! Вы меня поняли, Олег Юрьевич? С официальной пропиской по новому месту жительства!

— Понял. Но вдруг они не захотят там работать? — растерянно заморгал он своими белёсыми ресницами, — Усакла село очень небольшое, там менее четырёхсот жителей. В некоторых классах по пять-шесть человек. Туда даже асфальтовой дороги пока не проложили!

— Вот, что я вам скажу, гражданин Анучин! — тщательно пережевав и проглотив бутерброд с ветчиной и запив его минералкой, нахмурился я, — Если через неделю в этой Усакле не будут работать Таранов и Корытина, то там будете работать вы! Сначала отбудете назначенное судом наказание где-нибудь в Восточной Сибири, а потом уже навсегда уедете работать в эту самую Усаклу! Вы меня хорошо поняли?

Трусоватый, но неглупый Олег Юрьевич сразу же отринул все свои сомнения в необходимости доукомплектовании опытными педагогическими кадрами усаклинской начальной школы. И в том, что именно лизин директор, и Як-40 лично отправятся поднимать всеобщую грамотность в далёком чувашском поселении. И еще он твёрдо пообещал, что сам проследит за переводом вышеозначенных педагогов.

А я, не прощаясь, пошел искать ближайший телефон. Надо было связаться с Гриненко. Кое-что касательно борьбы с коммерцией по-цыгански в моей голове сложилось, но для реализации замысла мне будет нужен реквизит. Думаю, что пары патронов от ПМ мне будет достаточно.

Глава 23

В дежурную часть УВД в эти непуганые вегетарианские времена и так было попасть несложно, было бы удостоверение. Но на мне вдобавок была еще и офицерская форма. А на форме этой, на правой стороне груди теперь сверкал красной эмалью орден. Поэтому, когда я постучался в стекло двери ОДЧ, кнопку соленоида изнутри нажали сразу и запустили меня без проволочек. Понятно, что дежурная смена была в курсе, для чего сегодня был объявлен общий сбор в актовом зале УВД. И хотя в лицо меня они не знали, но связать все косвенные обрывки в один логический пучок с парадно одетым лейтенантом смогли.

— Это тебе, что ли сегодня орден вручили? — задержавшись глазами на новенькой Звезде, полюбопытствовал майор с повязкой дежурного на рукаве.

— Мне, — не стал я скромничать и отпираться, — Разрешите телефоном воспользоваться, товарищ майор? По службе надо! Мне бы к себе в Октябрьский позвонить, если можно, конечно? — тоном бедного родственника спросил я.

В данном случае, тоном вполне уместным.

— Сегодня можно. Держи! — гостеприимный майор снял с пульта одну из двух трубок и протянул её мне.

Потом нажал на нужную клавишу и, потеряв ко мне интерес, вернулся к своему журналу, в котором он до этого делал какие-то отметки.

Когда после первого же гудка я услышал из мембраны бодрый доклад дежурного Октябрьского РОВД, то не шибко тому удивился. Звонок по прямой линии из дежурной части областного УВД в райотдел, это, конечно, не пожар, но всё равно событие не совсем рядовое. У дежурного РОВД точно такой же пульт, только раза в два поменьше. И звонок из ОДЧ областного УВД сразу же высвечивается нужными буквами. Случается такое не очень часто, но всегда не беспочвенно. И любой дежурный низового горрайоргана знает точно, что, чем раньше на этот звонок отреагировать, тем для него же будет лучше.

— Это Корнеев! — поторопился я успокоить дежурного по Октябрьскому РОВД старлея Аскер-заде, — Следователь Корнеев. Там Гриненко поблизости с тобой нет? — расслышал я в наушнике облегченный выдох.

— Был недавно, минут десять, как ушел наверх! — толковый азербайджанец Аскер, не пускаясь в излишнее словоблудие, отрывисто и по существу выдал всю нужную мне информацию, — Звони к себе в кабинет, он сказал, что там будет!

— Товарищ майор, еще один звонок разрешите? — понимая, что это уже наглость, просительно улыбнулся я дежурному по УВД, — По городскому телефону?

— Диктуй номер! — терпеливый майор даже не поморщился.

Он снова оторвался от своего прошитого суровой ниткой кондуита и потянулся к наборному диску всё на том же пульте.

Гриненко, как и сказал Аскер-заде, находился в моём кабинете. Хорошо, что я догадался отдать ему во временное пользование второй ключ. Который в своё время волевым решением забрал у ушедшей в декрет Иноземцевой.

Сказав оперу, чтобы ждал меня на месте, я поблагодарил майора и поспешил на выход. Слишком много чего мне сегодня надо было успеть сделать.

— Корнеев! Сергей! — знакомым начальственным баритоном прозвучало откуда-то сзади и сбоку, когда я быстрым шагом миновал ступени от входа в УВД, — Притормози, лейтенант!

Обернувшись, шагах в пятнадцати я увидел подполковника Дергачева, стоявшего рядом со своей персональной «Волгой». Вести диалог с руководством на таком расстоянии субординация не позволяла даже трижды орденоносцам. Пришлось забыть обо всех неотложных делах и двинуться на сближение с начальством.

— Ты куда это так разогнался, лейтенант? — в не очень понятной тональности задал мне вопрос подполковник. — Орден обмывать?

— Старший лейтенант, товарищ полковник! — поправил я начальника РОВД и, щелкнув каблуками, по-уставному поднёс ладонь к козырьку фуражки, — Товарищ полковник, представляюсь вам по случаю получения внеочередного звания «старший лейтенант»!

В первые секунды Василий Петрович замер и пару раз от неожиданности хлопнул короткими рыжими ресницами. Потом неопределённо хмыкнул и поскольку сам был без головного убора, ответно козырять не стал. Но руку протянул.

— Поздравляю, старший лейтенант Корнеев! — дважды тряхнул он мою конечность, — И с наградой тебя поздравляю, и с новым званием! Но погоны ты всё-таки перешей, не тяни с этим! — указал он на мои парадные лейтенантские эполеты. — Я в райотдел, тебя подвезти? — очень кстати предложил свою помощь начальник, но тут же осёкся, — Или у тебя сейчас другие заботы и настроение совсем другое? Признавайся, нерабочее настроение? Сергей, ты не тушуйся, я же всё понимаю, повод-то вполне уважительный… Ты только из пределов дозволенного постарайся сильно не выпасть, чтобы в понедельник быть в норме на службе!

По всему выходило, что за валом своих насущных начальственных забот, Дергачев пропустил мимо своего внимания мою новую радость. Цыганский подгон от областного следствия. Оно и не удивительно. Следствие для любого начальника ОВД, это, по сути, как внематочная беременность для многодетной домохозяйки. Вроде бы и внутри собственного внутреннего органа, а всё равно что-то не совсем родное и даже нежелательное. И зачастую к тому же, мало понятное в силу своей заумной специфичности.

— Издеваетесь, товарищ полковник⁈ — чувствуя доброжелательный настрой шефа, позволил я себе небольшую вольность, — Мне вчера опять гнилое дело отписали! На две таких вот звезды потянет! — я небрежно щелкнул ногтём по красной эмали новоприобретённой регалии. — Не до глупостей мне сейчас! А, если подбросите до отдела, то буду вам очень благодарен!

— Твою ж мать, чего там еще⁈ — нахмурился подпол и, открыв дверцу, полез на переднее сиденье. — Садись, давай, Корнеев, и рассказывай, что там за говно опять к нашему берегу прибило?

Радуясь удачной транспортной оказии, я приступил к исполнению команды старшего начальника. Времени, пока мы ехали до райотдела мне с лихвой хватило на изложение почти всех печальных обстоятельств. Сопутствующих передаче цыганского дела из Кировского РОВД в следствие нашего района. Не стал я утаивать и мотивов руководства областного следственного управления, побудивших его на этот коварный ход цыганской лошадью.

— Вот же суки! — хлопнул себя ладонью по ляжке Дергачев, — Чтобы свою жопу прикрыть, они наши шеи под топор подсунули! — не постеснялся он охаять вышестоящих командиров в присутствии младшего офицера. — Слушай, Сергей, но ты же, как я понял, москвичам не совсем чужой? Если тебя сегодня их самый главный собственноручно уважил? Может, имеет смысл обратиться? — не оборачиваясь, вполголоса задал мне очень скользкий вопрос подполковник.

То, что не следовало произносить этих слов при свидетеле, начальник сообразил с опозданием, когда всё уже было сказано. И всем телом накренился в сторону греющего уши водителя. По тому, как водила заёрзал на своей сидушке, стало видно, что и он всё понял. Надо же, а он совсем не дурак этот сержант. Похоже, что и Дергачев заметил это его понимание. Подпол опять откинулся затылком на подголовник, но тему про мой выход на москвичей с кляузой на главного следака области развивать дальше не стал.

— Да я уже принял это дело к своему производству, Василий Петрович! — слегка пригладил я острый угол, — И карточки уже выставил. Но кой-какие мысли и надежды, что нам получится разрулить эту проблему, у меня есть. Сейчас вот заберу из сейфа это дело и сразу на тюрьму поеду. Буду цыган тиранить!

— Может, тебе помощь какая нужна? — всё же обернулся ко мне начальник, — Как там Данилин, не сильно тебя давит? Если что, то ты не стесняйся, сразу ко мне! Понял?

Я заверил подполковника, что понял и, что с прямым начальником у меня на данном отрезке времени всё ровно. Хотя полной уверенности в этом у меня, честно говоря, не было. И кстати да, перед тем, как идти к себе за делом, и за Стасом, надо будет порадовать своим визитом Алексея Константиновича. По времени должно бы всё уже сложиться и потому поперёд паровоза я вроде бы не забегаю.

Мимо «аквариума» дежурной части я проскочил не задерживаясь. В этом же темпе залетел по лестнице на этаж следственного отделения. И перешел на неспешную поступь. Поскольку бегать по коридору я мог только раньше, когда был простым лейтенантом. Теперь же, став старшим, я осознал всё своё величие и потому решил вести себя солиднее. Так что до двери в группу учета, заодно исполняющую функции приёмной, я прошествовал быстрым, но шагом.

— Здравствуйте девушки! — сходу поприветствовал я оптом сразу обеих дам, находящихся в учетном помещении. — Шеф один? Или там опять Талгат Расулыч на свою горькую судьбу жалится?

Договорил я эту немудрёную антииндейскую шутку и только после этого заметил, что Тонечка и Валентина Викторовна в помещении не одни. В ближнем углу комнаты, сбоку от данилинской двери подпирал стену предмет моей давней нелюбви. Так не ко времени упомянутый мной майор Ахмедханов.

Понятно, что никакого преступного умысла на обидный юмор у меня не имелось. Имелась лишь молодецкая глупость и невоздержанность юношеского языка, стремительно порой опережавшего разум престарелого ветерана. Но слово не воробей. Начни я сейчас объясняться или оправдываться и ситуация бы только усугубилась. Не те у нас отношения с майором Чингачгуком, чтобы он удовлетворился здравым смыслом и искренностью моих объяснений. Тем паче, что сболтнул я пусть и ненароком, но истинную правду. Уже не раз и не два за последнее время доводилось слышать от той же Антонины, что бывший первый зам начальника немалую часть времени проводит не на своём рабочем месте, а в обществе Данилина.

Как бы оно там ни было, но надо было как-то изворачиваться и срочно гасить эту тлеющую портянку в пороховом погребе дагестанского арсенала. Не для того я сегодня в парадном мундире, чтобы буйный джигит мне его распустил на ленточки для кавказской бескозырки. В том, что дикий майор это может запросто устроить, сомнений я почему-то не испытывал. Особенно, если учесть, что сатисфакции за недавний акробатический этюд Талгат пока еще от меня не получил. А фортель тот, между прочим, тогда завершился нешутейным столкновением майорской головы со стеной.

Поскольку мудрость античной Валентины Викторовны ни в коей мере не уступала объёму её шикарной груди, то в отличие от молодой и рьяной Антонины, на Ахмедханова она глаз не подняла. Вместо этого она со всем прилежанием углубилась в учетную канцелярщину. А вот Тонечка, уступающая ей как в статях, так и в разуме, со всем своим куриным любопытством наоборот, прилипла взглядом к Талгату Расуловичу. И это её сочувственное внимание обиду джигита только подстегнуло.

— Похоже, что и мой орден, и ваше новое назначение, товарищ майор, мы одним днём обмывать будем? — быстро выпалил я первое, что пришло в голову, — Поздравляю! От всей души поздравляю! — шагнув к покрасневшему и трепещущему ноздрями орлиного носа коллеге, схватил я его ладонь, и сжал её изо всех сил.

Первой отреагировала античная женщина. И, судя по её удивлённому лицу, мой экспромт показался ей достоверным.

Антонина тоже повелась на дешевую авантюру и закрутила головой, озадаченно стреляя глазами то на меня, то на Талгата Расуловича.

— Чего ты мелешь, какое еще назначение? — ничуть не подобрев, но зато и не кинувшись ко мне исполнять обряд кровной мести, прорычал он сквозь зубы. — Ты, лейтенант, следователем служишь, так что, прежде, чем что-то сказать, сначала думай! Говори, какое назначение? — сверкнул черными зрачками негодующий майор.

Сбив первую волну неконтролируемой агрессии дагестанского мавра, фантазировать и молоть дальнейшую чушь я не решился. И решил попытаться отделаться малой кровью.

— Уже не лейтенант! — сунув руку во внутренний карман кителя, я достал оттуда пару новых погон, скрепленную, как пачка баксов поперечной бумажной лентой.

— С сегодняшнего дня, Талгат Расулыч, вы меня старшим лейтенантом называйте! — продемонстрировал я новые эполеты сначала ему, а потом и присутствующим дамам, — И орден вот еще мне сегодня дали! — ткнул я себя указательным пальцем в грудь. — Теперь мне ни одна барышня во взаимности отказать не посмеет. Даже Тонечка! — подмигнул я застывшей Антонине.

Пропустив самонадеянные слова мимо ушей, красную эмаль наградной бижутерии на моей груди девица без внимания не оставила. И подскочив со стула, выпрыгнула из-за загородки. Метнувшись ближе, она как Эллочка-людоедка принялась любопытствовать. Восторженно цокая языком и почти эротично трогая пальцем награду. Словно это была не какая-то там цацка, а полноценное чайное ситечко из далекой заграницы.

— Да хрен с ним, с твоим орденом! — раздраженно, вместо того, чтобы по примеру Антонины заинтересоваться представленными мной декорациями, еще сильнее набычился опальный майор, — Что ты там про моё назначение вякал⁈ Говори! — нетерпеливо развернул он меня к себе лицом.

Как бы оно там ни было, но отвлечь абрека от пошлой поножовщины фальшивым зайцем у меня получилось. Теперь бы еще выскочить из этой колеи без потерь…

— А я всё, что знал, то и сказал уже! — стараясь не переборщить с простодушием, не стал я прятать честных глаз от майора Ахмедханова. — После награждения был банкет, вот и услышал там вашу фамилию. Мельком. Точно уже не помню, но что-то про новую должность говорили и вашу фамилию упоминали, товарищ майор! Я даже не знаю, кто был этот полковник, из нашего управления он или из кадров! — не отводя бесхитростного взгляда от прожигающих душу зрачков, виновато пожал я плечами.

Чрезмерно подозрительный майор, пытаясь что-то рассмотреть на моём лице, всё еще крепко держал меня за плечо. А я в свою очередь, желая освободиться, начал аккуратно смещаться к двери данилинского кабинета.

Может и не было бы мне счастья, но в кои то веки неожиданно помогла Антонина. Она сама открыла начальственную дверь и, не переступая порога, заблажила вовнутрь царственных чертогов.

— Алексей Константинович, тут Корнеев к вам рвётся! — выпалила она и с непонятным мне недоверием оглянулась в мою сторону. Ни разу не удивлюсь, если она заподозрила, что красную висюльку я где-то спёр по случаю, — Он с орденом, Алексей Константинович!

Вырвав наконец-то из ахмедхановской клешни свою руку и отодвинув от дверного проёма вздорную штаб-девицу, я с облегчением выдохнул и шагнул в кабинет. И сразу же плотно затворил за собой дверь, чтобы ободрённый благой вестью джигит не ломанулся следом.

— Здравия желаю, разрешите? — с почтением обратился я настороженно взирающему на меня начальнику.

Вместо ответа майор жадно вперился взглядом в награду. Много каких эмоций промелькнуло на его лице и далеко не все из них были добрыми. Но антонининого недоверия среди них я не заметил. Что ни говори, а в здравом уме шефа усомниться было бы трудно.

— Проходи! — позволил мне начальник и кивнул на дверь, — Говорят, тебя можно поздравить? — он снова перевёл взгляд на мою грудь.

— Можно и поздравить, Алексей Константинович, но я бы предпочел услышать от вас более интересные для меня новости! Что там слышно насчет субсидий от кировчан? Я про людей и про транспорт?

Сначала на лице майора появилась скука, а потом к ней добавилось слабо скрываемое ехидство.

— Нет у меня, Корнеев, для тебя добрых новостей! — он отодвинул от себя какое-то уголовное дело, которое листал при моём появлении, — И желающих выделить нам транспорт, пока тоже не наблюдается! Не стоят они в очередь, как ты вчера обещал!

Действительно, не стоят, вынужден был я мысленно согласиться с Данилиным. Но вслух этого говорить не стал. Потому что подлётное время еще не вышло и до обеда еще почти полчаса.

— Алексей Константинович, а давайте прямо сейчас в Кировский позвоним? — помня, что почти половина пятницы уже потрачено, решил я подвигнуть шефа к действиям, — Пока ваш коллега Сидоренко на обед не ушел. Терять-то нам с вами всё равно нечего!

Уже доставший из пачки свою очередную сигарету Данилин, перестал её разминать и задумался. Колебался он не долго. Пододвинув ближе к себе телефонный аппарат, он, глядя на находящуюся под стеклом распечатку номеров, принялся накручивать диск.

На том конце долго не отвечали. Но Алексей Константинович, когда это нужно, умел быть терпеливым. Знамо дело, не стой я над его душой, долго ждать он не стал бы. Но под моим бодрящим взглядом майор продолжал держать трубку у уха.

По тому, как дрогнуло и разгладилось лицо Данилина, я понял, что нужный нам абонент появился в зоне действия сети. Майор и сам обрадовался. По тому, что эту радость от меня он скрывать не стал, я понял, что переживания за собственную задницу его гнетут далеко не самые пустяшные.

— Владимир Юрьевич, Октябрьский Данилин! Приветствую тебя! — второй рукой майор поднял со стола сигарету и начал её катать между пальцами.

Что там ему отвечал начальник кировского следствия, я слышать не мог, хотя мне этого и хотелось. По дёрнувшейся щеке своего шефа я догадался, что нервы у подпола Сидоренки оказались крепче, чем я вчера предположил. Дополнительным подтверждением этому я счел то, что Алексей Константинович всё же сунул цигарку в рот. И прижав плечом к уху телефонную трубку, зашоркал спичкой об коробок.

— Я-то тебя очень хорошо понимаю! — нервно втянул в себя сразу четверть сигареты Данилин, — Но и ты согласись, это ведь ваше уголовное дело, так что имей совесть и помогай!

Такой диалог мне категорически не нравился. Нет, мой шеф далеко не дурак и как профессионал, он многим классным следакам даст сто очков форы. Но требовать от него правильного, точнее сказать, грамотного общения с ох#евшим начальником СО Кировского РОВД тоже не совсем справедливо. Слишком уж многими факторами он зашорен и скован. Как вполне объективными, так и неоправданно бздливыми. Слишком много сейчас роится в голове майора плохо просчитанных и еще больше надуманных страхов. Как перед своим областным, так и перед понаехавшим московским начальством. И неглупый подпол Сидоренко, отлично понимая алгоритм мышления Данилина, сейчас этим бессовестно пытается пользоваться. Ключевое слово — пытается.

Всё он, сука, рассчитал! И рассчитал, надо признать, неплохо. Но не учел всего двух моментов. То, что недоросль Корнеев где-то в глубине своей тёмной души совсем не робкий мальчик с ночными поллюциями. И это только, во-первых! А во-вторых, он, этот уёб#к Сидоренко не видит и потому не может знать, что сопливый пацан, которого с областными умниками ему удалось назначить козлом отпущения своих грехов, сейчас находится здесь. Что он присутствует при разводе им, хитрожопым и неумеренно жадным кировским Сидоренкой, октябрьского лоха Данилина. Которому, как и мне он назначил статус виноватого за собственный косяк.

У меня, в отличие от начальника районного следствия вечно голодного Поволжья, провинциальных комплексов давно уже нет. Всю специфику внутривидовых отношений в МВД, а самое главное, психологию провинциальных начальников отделов и отделений, я хорошо знаю. Как опытный шулер знает колоду карт после крапа, нанесенного на стирки собственноручно. Все воспалённые окончания и все болезненные точки их нервной системы мне давно и очень хорошо известны. До такой степени, что играть на них мне много проще, чем иудею Давиду Ойстраху на его итальянском альте. Хотя и давно уже не интересно, ибо пресытился я этим извращенным музицированием еще в прошлой жизни.

— Дайте мне трубку! — протянул я руку к майору, — Я сам с ним поговорю, дайте мне трубку! — я нетерпеливо пощелкал пальцами.

Понимая, что, если пущу сейчас всё на самотёк, то результат разговора меня не обрадует, я перегнулся через стол начальника и буквально вырвал из его рук телефонную трубку. Думаю, что у меня это получилось только благодаря тому, что от этой хамской выходки майор охерел настолько, что даже не попытался оказать мне какого-то сопротивления. Напрочь игнорируя выпученные глаза и полуоткрытый рот собственного руководства, я без промедления вступил в диалог с начальником следственного отделения Кировского РОВД.

— Старший лейтенант Корнеев, кавалер ордена Красной Звезды! — чеканя в трубку каждое слово, я по инерции смотрел на пребывающего в состоянии гибернации майора Данилина, — С кем я разговариваю? Представьтесь!

На том конце провода повисло удивлённо-тягостное молчание. Умственно досчитав до десяти, я пришел к неутешительному выводу. Я понял, что ответа мне не будет. Значит, ничего не остаётся, кроме того, как самому провоцировать потенциального собеседника на отклик. То есть, из норы вытягивать его мне предстоит жестким хамством. Лишь бы не бросил трубку, паскуда…

— Ты чего умолк, Сидоренко? — добавил я в голос металла, — Ты там хером подавился или просто стесняешься с орденоносцем разговаривать?

И снова я подумал с опаской, что самое умное, что кировчанин сейчас может сделать, так это прервать нашу задушевную беседу. Однако, либо подпол не был достаточно умным, либо он изрядно растерялся от моей манерности. Примерно, как Алексей Константинович в эту, не самую комфортную для него минуту. Н-да…

Трубку подполковник Сидоренко на аппарат не опустил, но и в беседу со мной вступать он тоже не стал. Затаился гадёныш этакий…

— Ладно, можешь молчать, подполковник! — не стал я упорствовать и немедленного требовать ответа, — Тогда слушай меня внимательно и запоминай!

Далее я начал излагать кировскому Сидоренке его ближайшие и далеко не радужные перспективы.

— Ты вот, что, подполковник, ты, как только я закончу, обязательно сходи к начальнику своего райотдела! — начал я с главного, осознавая, что, если успею это сказать, то все остальные мои слова, идущие от сердца, хитрая сука Сидоренко непременно дослушает.

— Ты спроси у него, кто сегодня следователю Корнееву новые погоны вручал и орден! И, самое главное, ты спроси, как мне всё это вручали! Обязательно спроси, Сидоренко, кто и как меня при этом обнимал и расцеловывал! Может, тогда до тебя придурка дойдёт, в какое дерьмо ты вляпался с этим цыганским делом!

Всё это я сказал внятно и с солидным степенством, прибегая к огромным усилиям, чтобы не скатиться в скороговорку. Но, слава богу, всë успел и никуда не скатился. Теперь я уже ничуть не сомневался, что кировский подпол не сдриснет и с этой секунды прятаться от нас с Данилиным не будет. Теперь уже он будет слушать исторгаемые мной гадости столько, сколько я сочту нужным их исторгать.

— Ты чего молчишь, Сидоренко? — сделал я еще одну подсечку, — Пренебрегаешь, что ли? Ты, сука, хер, что ли забил на образец служения Родине? Меня час назад представитель Центрального Комитета нашей партии орденом награждал! Меня наш Первый секретарь обкома прослезившись от такого счастья чествовал, а ты, паскуда, со мной после этого разговаривать брезгуешь⁈ — вместе с добавлением громкости, я подпустил в голос классовой обиды. — Ты знай, Сидоренко, мне Первый сегодня на банкете номер своего прямого телефона дал! Так что я прямо сейчас ему и позвоню! И со всей комсомольской прямотой ему расскажу, какие злостные антисоветчики занимают руководящие должности в наших следственных органах!

Я снова взял паузу, но на этот раз она продлилась недолго и прервал её не я.

— Товарищ старший лейтенант… Товарищ Корнеев… Ну зачем же вы так! — глухо и с перерывами донеслось из трубки, — Ведь мы же с вами одно дело делаем! Да и зачем нам беспокоить товарища Муравьёва такими мелочами⁈ Мы же с вами все свои вопросы вполне можем порешать в рабочем порядке! Сами!!

С чувством глубочайшего удовлетворения я понял, что лёд тронулся. Но обольщаться промежуточным успехом посчитал недальновидным и даже глупым. Этих сидоренок надо не на крючок седьмого номера подсекать, их надо глушить динамитом и еще потом страховаться электроудочкой. Иначе они, как навазелиненные глисты, в любую секунду могут соскользнуть со сковородки. Впрочем, нет, только не в этом случае и не сегодня…

— Ты мне это брось, Сидоренко! Ты, Сидоренко, как я вижу, доброго отношения к себе не понимаешь! — решил я всё же забросить в водоём подполковника страхующую рыболовную снасть, которая в простонародье называется динамитом, — Дело это цыганское ты наверняка видел своими глазами и прекрасно знаешь, что и не дело это вовсе, а самое натуральное говно! Где грубейшим образом нарушены все нормы нашего родного советского Уголовно-процессуального кодекса! Но ведь тебе, Сидоренко, наш советский УПК не писан? Так, Сидоренко?!! Ты же хер ложил на наши советские законы, я правильно тебя понял⁈

— Молчать!! — в ответ на попытку что-то промычать из Кировского РОВД я гаркнул так, что едва сам не обоссался от испуга. Уж больно громко и неожиданно у меня получилось рассердиться.

А у Данилина, непроизвольно дёрнувшегося от моего дикого рёва, его тлеющая сигарета, прилипшая к губе, упала куда-то вниз.

— Молчать, Сидоренко! — уже тише повторил я, вспомнив, что звукоизоляция перегородки между кабинетом шефа и группой учета не годится ни к черту, — Ты сукин сын, Сидоренко, вот что я тебе скажу! А еще ты правовой нигилист и подлый антисоветчик! Тебя самого надо гнать из партии и судить закрытым судом военного трибунала! Ну да ничего, Сидоренко, мы с московскими товарищами тебя обязательно прищучим! В обком и в газету уже пришли коллективные жалобы от советских трудящихся! Так что ты жди, Сидоренко, жди привета от родной партии и от Генеральной прокуратуры! Персонального привета жди, сука!

— Товарищ Корнеев!.. — как только я умолк, чтобы набрать в грудь воздуха для новой тирады, вклинился в мой изобличающий монолог кировский подпол. — Това….

— Молчи, Сидоренко, ты уже и так наговорил себе на изгнание из партийных рядов, и на позорное увольнение из советской милиции! — прервал я его, злорадно припомнив, как он поначалу пытался отмолчаться, — Да, пожалуй я так и сделаю! Я прямо сейчас напишу подробный рапорт и с твоим цыганским делом к товарищу Севостьянову поеду! Он в отличие от тебя, Сидоренко, несмотря на то, что в ЦК КПСС работает, законы наши советские уважает и блюдëт! Я ему всё как есть расскажу и объясню. Объясню, генерал-полковнику как ты решил дурака из него сделать и сманипулировать его добрым ко мне отношением! Лишь бы свою грязную задницу прикрыть! Вот тогда мы и посмотрим, Сидоренко, как он вашу афёру с передачей этого тухлого дела повернёт! И как душить вас он будет, мы тоже посмотрим! На увольнение с пенсией ты даже не надейся! Даже, если выслуга у тебя есть, всё равно вылетишь из МВД по отрицательным мотивам! С волчьим билетом и до самого конца твоей жизни!

Услышав из трубки неясные хрипы и всхлипы, я немного охолонул. Вовремя сообразив, что надо закругляться и выходить из образа тирана. Если честно, то я просто-напросто испугался, что кировский подпол сейчас скопытится и экстренно будет увезён в кардиологию. И вот тогда я точно останусь на бобах! Надо было уже как-то приходить к общевыгодному консенсусу. В конце концов, мне нужен транспорт и люди, а не обосравшийся Сидоренко, овощем лежащий в реанимации.

— Ну и что ты мне скажешь, подполковник? — уже нормальным человеческим голосом и не так громко обратился я к старшему коллеге из другого района, — Проснулась у тебя совесть? Она у тебя вообще есть, эта совесть?

Сначала из трубки слышались непонятные звуки и только потом невнятная речь. В которой с трудом узнавался голос следственного подполковника. Шмыгая носом Сидоренко клялся и божился, что всё потребное следственному отделению Октябрьского РОВД братья-кировчане выделят немедленно и в тех объёмах которые были запрошены. А, если надо что-то еще, то он обязательно и со всей своей дорогой душой!

— Это ты уже с моим руководством, с Алексеем Константиновичем Данилиным обговаривай, Сидоренко! У нас здесь он самый главный! И не дай тебе бог, Сидоренко, меня обмануть! Второй раз я тебя уже не пожалею!

Не прощаясь с телефонным визави и больше не слушая его клятв, и причитаний, я протянул трубку своему начальнику.

— Я на тюрьму сейчас, товарищ майор! К цыганам! — известил я своё руководство. — Очень много работы, очень!

Так и не получив от начальства никакого ответа, даже в виде кивка, я развернулся и шагнул к двери. Краем глаза заметив прозрачную струйку дыма, поднимающуюся откуда-то из-под столешницы шефа. Хотел было поднять тревогу, но подумал, что это будет воспринято не как забота о любимом руководстве, а как очередная бестактность. В одном пожаре я уже поучаствовал, хватит! Если пока не чувствуется запах жженой шерсти, значит мудя начальства еще не тлеют и ничего непоправимого не происходит. В конце концов, Алексей Константинович сам офицер и взрослый мужчина, и стало быть, с огненной стихией в своих штанах он способен справиться самостоятельно.

Конец книги.

Совок-14 здесь

https://author.today/work/429923

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Совок — 13

Content

Вадим Агарев
Совок — 13

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene