Сказки Восточной и Южной Сибири

Сказки Восточной и Южной Сибири

Энцы

Баручи

Жил-был Диа и был у него брат Баручи — однорукий и одноногий. Олешков[1] у них было штук десять. Жили они вместе с матерью. Диа все время охотился, а Баручи караулил стадо.

Однажды ушли олени через речку. Баручи спросил у них:

— Почему вы ушли за речку? Почему намочили бакари[2]?

Взял он нож, с десяти живых оленей весь камос[3] срезал и произнес:

— Ходите теперь через речку босиком!

Вечером пришел Диа. Баручи спросил у него:

— Почему наши олени такие глупые, ничего не понимают? Вот они ушли через речку, и бакари намокли.

— Какие бакари? Олени бакари не носят, — удивился Диа.

— А что у них на ногах?

— У них не бакари, а камос.

— А я думал, что это бакари. Пожалел, что они намокнут, и срезал.

— Ну что ты наделал! Зачем камос ободрал? Пропадут теперь олени! — закричал Диа и подумал: «Надо Баручи где-нибудь оставить, а то он много чего натворит, если я уйду надолго».

Вот аргишили[4] они однажды, Диа впереди шел. Вдруг он увидел озеро, во льде — прорубь. Диа позвал Баручи:

— Иди-ка сюда! Тут в проруби много народу, поют, играют!

Баручи глядел, глядел, ступил ногой в воду да и пошел ко дну. А брат его дальше отправился.

Через три дня вечером Диа заметил, что идет кто-то. Открыл дверь, а это Баручи пришел и десять больших чиров[5] принес. Баручи сказал:

— Брат, ты, наверное, меня за рыбой послал? Я принес рыбы.

«Что же он за человек? — думал Диа. — Как из проруби выбрался?»

В другой раз опять аргишили. Нашли высокое дерево, Диа поднялся на его вершину:

— Эй, Баручи! С этого дерева всю землю видно! Ох, как интересно! Иди сюда!

Баручи поднялся к брату, а Диа схватил его и привязал веревкой к верхушке дерева.

— Вот где будет твое место! — сказал, сам слез с дерева и пошел дальше.

Прошел он немного, остановился и три дня на этом месте прожил. Вечером снова заметил, что человек идет. Присмотрелся, а это Баручи.

— Брат мой, наверное, тебе нужны были дрова? Ты оставил меня их рубить? Я принес дров на целый год.

Диа ответил:

— Это опять ты, Баручи! Я же тебя крепко веревкой привязал! Ну, ладно, больше я тебя трогать не буду. Но и ты ничего не трогай, а то ведь это ты меня без оленей оставил!

Так прошло несколько дней.

Однажды решил Баручи пойти на охоту. Шел, шел и увидел большое озеро, на нем много сетей поставлено. Баручи начал вынимать сети. Рыбы в них полно! Вдруг видит: кто-то к нему приближается. А это, оказался одноглазый великан Сихио. Подошел Сихио, и спросил:

— Кто ты такой? Почему мои сети вынимаешь?

— Это мои старые сети! — ответил Баручи. — Их здесь мой отец поставил, когда я родился!

— Неправда! Это мои сети! Я их недавно поставил!

— Нет, — упрямился Баручи, — это мои сети. Давай принесем сюда шайтанов[6], у них спросим! У тебя шайтан есть?

— Есть.

— Завтра рано утром приходи сюда с шайтаном. Я тоже приду.

Утром он встал рано и крикнул матери:

— Одевайся, мать! Пойдешь со мной!

Взял он маленькие саночки, и пошли они к озеру. Баручи шепнул матери:

— Я скажу Сихио, что ты — мой шайтан. Встань на санки на четвереньки!

Старуха послушно встала на четвереньки, Баручи завязал ей лицо. Пришел Сихио, тоже саночки притащил. Баручи ему объявил:

— Смотри, Сихио, вот мой шайтан. Теперь ты своего покажи.

Сихио показал сделанного из дерева человечка — сэда.

— Теперь мы будем с шайтанами говорить, — сказал Баручи. — Я первый спрошу:

«Скажи, шайтан, чьи это сети — Сихио или моего отца? Правду скажи!»

Старуха тут же сообразила:

— У-y! Это старые сети отца Баручи!

— Ну, Сихио, слышишь? Шайтан сказал, что это мои сети. Теперь ты своего шайтана спроси.

Сихио несколько раз спрашивал шайтана, а у того рта нет — как он говорить будет? Вот Баручи и решил:

— Значит, моя правда!

Сихио пошел домой, а Баручи всю рыбу из сетей вынул. Когда Сихио не стало видно, он развязал мать. Нагрузили они целую нарту рыбой и отправились домой.

Как появились олени у самату

Люди из рода самату[7] были раньше безоленными. В давние времена жил один оленный человек из рода муггади. У него оленей было очень много, а у самату же были только собаки.

Однажды муггади ушел погостить к самату-старику. Жило он около рыбного озера. Огонь он разжигал тальником, потому что дров у него не было. Пришел к самату оленный муггади и сказал:

— Эй, дядя, у тебя есть собачонки? Продай-ка мне пару собак.

Самату ему ответил:

— Ну, бери. Есть у меня собаки. А ты что можешь дать мне взамен?

— Оленей у меня полное стадо. Много! Никак не могу их без собак собрать.

Старик-самату спросил:

— Сколько возьмешь собак за своих оленей?

Тот ответил:

— Не знаю. Смотря как ты будешь ценить собак?

Тогда старик-самату предложил:

— Ты давай мне двух оленят, одну важенку[8] и одного быка. Больше ничего не возьму. Может быть, у меня тоже олени будут.

— Ладно, — согласился муггади, отдал оленному старику двух собак и взял за это двух оленят.

Стал старичок своих оленят кормить. Так и жил. Спросил он оленного муггади:

— Откуда ты пришел? Какого рода-имени?

— Как же я тебе скажу о своем роде, о моем имени, — ответил ему муггади. — Ты сам про это узнай.

— Как я скажу тебе о твоем роде? — удивился самату — Может быть, ошибусь я или нет, но ты называешься Тысланга[9].

Муггади улыбнулся:

— Ладно, это правильно. Я тебе двух оленят дал. Хорошо, что ты угадал, кто я. Эти оленята у тебя вырастут.

Тот самату был не очень старым. Тысланга ему велел:

— Если ты ребенка найдешь, то давай оленей бедным людям. Кто бы ни пришел к тебе с просьбой, никогда не отказывай. Но если будешь отказывать тем, кто нуждается, все равно я об этом узнаю, потому что я тебя всегда увижу.

С тех пор появились олени у человека из рода самату.

Найденные люди

Один человек из рода самату ушел промышлять диких оленей. Прямо перед собой увидел он в тундре двух человек: мужчину и женщину. Стал их догонять на оленях и поймал. В руках у них были оленьи рога. Связал их самату ремнями, положил на нарту и привез домой.

У этого старика были сын и дочь. Когда старик-самату привез пойманных им людей домой, то закричал:

— Эй, сын! Поймал я двух людей. Кто они такие, не знаю. Может быть, заблудились. Давай, тащи их в чум.

Пришел сын старика и спросил этих людей:

— Откуда пришли вы?

Они молчали, но как почуяли человеческий запах, так и запрыгали. Сын удивился и обратился к отцу:

— Что же делать будем с ними?

Старик подумал-подумал и сказал:

— Замотай веревкой да веди в чум, что-нибудь придумаем.

Бросили их в чум. Старик собрал стадо оленей и забил одного олененка. Взял свежую кровь и вымазал ею лица у привезенных людей.

Старик спросил:

— Ну, откуда пришли? Или заблудились? Таких людей я никогда не встречал.

А они сидели и молчали. Тогда старик, повернувшись к сыну, заговорил:

— Ну, сынок, неси-ка мне бубен шаманский.

Стал старик шаманить. Камлал[10] он два дня и шепнул своей старухе:

— Знаешь, эти люди не заблудились, просто они сами пришли. Я высмотрел их следы, откуда они брели. Следы тянулись из того места, где находится земля злого духа. С той земли убежали эти люди. Нет у них никаких родственников. Никто не придет за ними.

Пролетели три дня. Старуха варила обед. Как привезли этих людей, трое суток их не кормили. Через три дня старик говорит:

— Вари, старуха, им что-нибудь.

Дали им мясо на тарелке. Не едят они его. Спросил старик:

— Почему не едите?

Молчат они, говорить не могут. Махать руками стали, знаки оказывать. Старик к жене обратился:

— Ну, давай, рыбу вари! Раз они оленье мясо не едят, может быть, рыбу станут есть.

Дали им рыбу. А они и не взглянули. Молчали да руками знаки какие-то подавали. Рассердился старик:

— Ну что вам надо?

А они молчали, да и все. Тогда старик и решительно сказал:

— Давай-ка, старуха, разводи костер.

Развела старуха костер. Достал старик оттуда два полена и давай ими тыкать в рот людям. Все равно молчат.

Старуха предложила мужу положить их спать. Так и сделали. Уложили их спать. Старик шепнул старухе:

— Смотри ты, не вставай рано, может быть, что-нибудь будет.

Спичек раньше не было, поэтому старик велел жене:

— Ты оставь огниво, кремень и трут около очага. Может быть, что-нибудь будет.

Легли спать. Утром старик все увидел и услышал, только лица своего не показал. Проснулась привезенная женщина, и мужчина ей сказал:

— Долго же мы человека мучаем, давай разжигай своим родителям огонь.

Разожгла она огонь и закричала:

— Отец и мать! Пора уже вставать вам, горит огонь, в чуме тепло.

Встал старик со старухой и дочь их с сыном — все встали. Подала старуха привезенным людям мясо, а они как заговорили:

— Мы едим не это. Найдите нам другую еду. Такое мясо, какое вы нам даете, мы не едим. До прихода к вам мы питались только тем, что растет на земле.

— Хорошо, — ответил старик, — мы соберем вам еду, растущую на земле.

Нашли им такую еду, приготовили, накормили, потом снова спросили:

— Откуда же вы пришли, скажите нам.

Они и ответили:

— На землю, которая называется дясюдэ, отец послал нас жить просто в виде диких людей. Он сказал, что дикие люди не будут одни. Кроме диких людей, на земле есть олени и многое другое. Ты, дядя, поймал нас, привез к себе. Теперь уже не будет на земле диких людей.

Потом они стали спрашивать:

— Скажи нам, отец, какие есть племена и роды? Каких родов меньше на земле?

Старик им ответил:

— На всей земле живет моя родня.

Так пожили несколько лет у старика привезенные им люди. Потом он произнес:

— Ну, ребята, идите и стройте свою землю. Я дам вам оленей, собачонок и одежду. Будете носить одежду такую же, как и мы.

Потом добавил:

— Только, ребята, не забывайте меня. Когда я вас побил горящими головешками, тогда вы стали людьми. Этот огонь вы берегите. Он будет вас охранять.

О мальчике и чудесной птице

Живет старик со старухой. Сами они худенькие, и ребенок у них маленький. Все играет он один. Где взять ему товарища? Поставит полено, будто оленя, рога к нему привяжет или зайца из тальника[11] смастерит.

Как-то говорит малыш отцу:

— Сделай мне, отец, лук и две стрелы. Я буду стрелами играть.

Отвечает ему старик:

— Уйти за стрелами ты можешь, но потом чум не найдешь.

— У меня ведь глаза есть. Почему же я чум потеряю?

— Нет, — говорит отец, — рано тебе еще стрелы пускать.

Просил мальчик три дня. Сделал отец ему на третий день лук и две стрелы. Мать ворчит:

— Чего ты ребенка в чуме держишь? Пусть он на улице играет. Для того ты ему лук и сделал.

Стал играть мальчик на улице. Поставит палку — в цель попадет. Другую поставит — опять попадет. С утра до вечера играет, только спать в чум приходит. Где же ему товарища найти?

Чум старика стоял на берегу реки, заросшей тальником. Пошел мальчик вдоль реки. Поставит цель, выстрелит и снова идет. Идет-идет и видит у реки яр[12]. Дошел до него и стал думать: «Где же он находится, близко ли, далеко ли от чума?»

Смотрит — стоит большая черная птица ниохи, похожая на орла. Подошел мальчик поближе к птице ниохи и заплакал. Позабыл, где он находится, не знает, где чум.

Говорит тут ниохи:

— Что ты плачешь? Иди сюда. Я ведь умею говорить человеческим голосом.

Подошел мальчик и видит, что у ниохи голова большая и крылья огромные.

— Есть ли отец у тебя, младенец? — спрашивает птица.

— Да, есть.

— А мать?

— И мать есть.

— Зачем же ты пришел сюда?

— Случайно я попал сюда. Шел-шел и тебя увидел. Увидев тебя, испугался.

— Но ты ведь не знаешь меня?

— Нет.

— Хорошо, что ты пришел сюда. Ты поможешь мне.

— Чем же?

— В одном крыле у меня сломана кость.

— Что же мне делать?

— Ведь твой отец — кузнец. Он умеет ковать железо. Скажи ему, чтобы он сделал мне кость, а пока ты перевяжи мое крыло.

— Ладно, скажу.

— Скажи ему: коли он мне крыло поправит, то большой за это выкуп получит. Нет у меня сил подняться отсюда. Упала я на поганую землю.

Ушел мальчик к отцу. Дошел до чума.

— Нашел, — говорит, — птицу ниохи. Просит она, чтобы ты ей кость сковал.

Отвечает отец:

— Не умею.

— Хотя и не умеешь, но надо сделать.

— Как же? Не умею я.

— Надо за три дня сделать.

— Правду говорю я — не умею.

Тут старуха вмешалась:

— Как же не умеешь? Постарел, что ли? Ведь любое железо куешь. И кость надо птице сделать.

На четвертый день говорит старик:

— Ну, ждите. Ложитесь спать. Буду ковать.

Старуха с ребенком легла.

Старик в тальник отправился. Далеко от чума в яме железо нашел.

Сделал за ночь кость — как гусиное крыло.

Утром, когда встали сын с матерью, пришел старик и говорит:

— Ну, сынок, иди, бери! Сделал я крыло.

Пошел мальчик. Где была птица, там и стоит. Увидела его ниохи и заговорила:

— Ах, как хорошо, что все-таки ты пришел. Принес ли?

— Принес, — отвечает мальчик.

— Теперь сиди здесь шесть дней. Я пришлю с тобою плату отцу.

Улетела птица в небо, как самолет. Не видно ее. Ждал мальчик пять дней, на шестой пошел к тому месту, где впервые птицу увидел; сидит здесь женщина и на воду смотрит.

— Эй, парень, иди сюда! — кричит женщина.

Направился к ней мальчик. Один глаз у нее нормальный, а другой — железный. Одна рука и нога нормальные, другие — железные. Идет ребенок к ней поближе, но не видно ее. Тонкое дерево, похожее на амулет, стоит. Говорит мальчик:

— Я-то думал — человек. Что ты шутишь? Не играй! Ведь ниохи обещала плату послать. Если это правда, моя плата, то не шути.

Стал ближе подходить и видит только черный камень.

— Что же ты опять играешь? — всхлипывает мальчик. — Я боюсь.

Снова подходит и видит, что ничего железного нет, а стоит настоящая женщина.

— Ты муж мой! — воскликнула она. — Меня послал мой отец, ниохи. Ты сделал ему руку. Если бы не ты, то погибла бы моя земля. Скоро придут мои олени. Аргишей у меня много. Вместе будем спать.

Говорит тут парень:

— У меня ведь поганая малица[13]. Как спать-то будем?

— Ничего. Я не боюсь.

Легли спать. Ночью парень подумал: «Моя жена в трех видах была — камнем, деревом, железом, потом снова женщиной стала».

Просыпается он и видит, что олени пришли. Смотрит, что двенадцать нарт стоят: десять больших, одна женская, одна лишняя.

— Моя, видно, — говорит парень.

На одних нартах положены чумовые шесты, на другую — нюки[14]. И лишние есть олени. За большими аргишными нартами идут пятнадцать оленей.

— Я, — говорит парень, — думал, что это не настоящие олени. Оказалось, нет, настоящие.

Худенькая важенка привязана к санкам с чумовыми шестами. За ней пятнадцать мелких оленей. Жена говорит:

— Ну, поедем! Где твой чум? Вот тебе нарты, бери их. Это тебе мой отец послал.

Сел он на нарты и говорит:

— Я не знаю, как ловят оленей.

Едва-едва поймали оленей, и поехал парень с женой к своему чуму. Подъезжают, жена велит парню:

— Остановись.

Пустили оленей, сделали чум и весь день к отцу парня не ходили. А из чума будто три стало. Один с виду как каменный. Тот исчез, и кажется, что огонь горит, потом снова чум настоящим стал. Говорит жена:

— У тебя-то отец есть. Ты иди к нему. Только там долго не гости.

Пришел парень домой и узнал, что умер отец его, умерла и мать. Тут стала говорить жена:

— Давай кочевать станем. Тот чум не будем ломать.

Прошло время, и стали у женщины дети рождаться. Дети вырастают в женщин, и снова у тех появляются дети. У той женщины двадцать пять детей было. И пошли от одного этого человека различные народы. Так, говорят, появились на свете многие племена от этих двадцати пяти детей. Разошлись эти племена по тундре в разные стороны.

Перестали враждовать

Когда был жив мой дедушка, тогда еще был жив и прадед. Прадед рассказывал:

— Жили трое мужчин Соваловых, были они все трое шаманами. В то время жила родня Соваловых — Набаго. Тогда же жили здесь люди из рода Лодосэда, а также юраки — из берегового рода. Юраки на моих родственников хотели войной идти. Был у нас выбран старейший из Соваловых. Этот наш главный-старейший говорит:

— Ну, что будем делать? Давайте решать станем. Все равно нам воевать придется.

Тут три шамана Соваловы стали говорить:

— Мы не дадим людей убивать. Пока живы, этого не будет. Какая из этого польза?

Собрали весь народ: Соваловых, Лодосэда, Набаго. Здесь же был еще один род — Навагой-ининдэа. Люди из этого рода отличались удалью. Вот из этого рода пришел один парень. Молодой, неженатый, говорит он нашему хозяину-старейшему:

— Кто пойдет в разведку юраков смотреть?

Юраки хвалились тем, что они придут тогда, когда солнце уйдет высоко в небо. Старейший на это говорит:

— Время уже пришло. Солнце поднялось выше леса. Наверное, скоро юраки придут.

Когда собрались люди из разных родов, то их чумы были окружены изгородями. Тот молодой парень говорит:

— Ну, ладно, я пойду на разведку. Каких быков мне запрягут в нарты? Ваши быки плохие, а у меня есть важенка, только ей бы пару.

В те времена хореи были короткие, всего лишь четыре метра длиной, и нарты небольшие, только на четырех копыльях. Стали спрашивать у народа, у кого еще найдется такая шустрая быстроногая важенка, чтобы с другой запрячь. Люди настаивают:

— Такая важенка с другим оленем не пойдет.

Тут парень из другого рода говорит:

— У меня есть лончак[15] от важенки, но думаю, что его можно запрячь с матерью. Беда, какой резвый, шустрый!

Старые же люди говорят:

— Ничего, пусть лончак будет в паре.

Вот и теперь за Енисеем против Дудинки есть безлесный хребет Бухуча. Чумы тех людей были на другой стороне Енисея, где стоит Дудинка. Нарты того молодого человека перерезали Енисей по направлению к хребту Бухуча.

Так и поехал тот человек на нарте, запряженной важенкой с лончаком. Доехал до хребта Бухуча. От хребта проехал еще одну остановку, осле нее решил отдохнуть. Курит, ничего не говорит. Молчит.

Вдруг со своего высокого места видит, что перед ним показались одни нарты.

Потом впереди прошло столько народу, что резко потемнело. Это были юраки. День стоял безветренный, и слышал парень, как юраки шептались:

— Нада! Нада!

Предводитель юраков подтвердил:

— Да! Самату пришел. Давно, видно, пришел, нас ждет. Надо, чтобы двое на нартах объехали хребет и окружили пришельца. Если нам удастся его вовремя окружить, то не сможет он унести слова о нашем приходе.

А парень-то все слышит. Положил он хорей на нарты, лук в руки взял. Приготовившись к бою, закурил еще раз. Окружают его с двух сторон юраки, а он себе покуривает. Когда они показались совсем близко, он спрятал трубку и пустил свою важенку. Мчится она так, что не могут догнать ее стрелы. Отстают юраки. Закрутил он на руку вожжу. Несется важенка так, что нарты только подпрыгивают, с боку на бок переваливаются.

Призадумались юраки:

— Ежели он такой удалый, то дома у него, наверное, еще удалее люди есть.

— Пусть и еще удалее его есть, но все-таки надо попробовать, — ответил их предводитель.

Примчался парень в свои чумы и рассказал про юраков. Приготовили люди все свои луки и вышли за изгородь. Но парень проложил своими нартами путь для юраков, и они примчались по его следам. Нарты они далеко привязали; сняли сокуи[16] и пришли к парню-самату. Трое Соваловых тогда здесь были.

Началась битва. Стреляли из луков. В перестрелке убили двух или трех юраков, но у самих потерь не было.

Парень, ездивший на разведку, охранял чумы. Женщины куда-то ушли, в чумах их не было. Один мальчик ушел дальше изгороди, видно, за отцом направился. Увидел его тот парень и бросился за мальчиком, чтобы в чум привезти. Когда он шел за ребенком, юрацкая стрела вонзилась в его лопатку, упал парень. Если бы летела стрела спереди, то никогда бы в парня не вонзилась, такой он был верткий! Ведь с задней стороны стрелу пустили, сзади-то глаз нету! Еще одному брату из трех Соваловых попала в ногу стрела юраков.

Наконец наступило перемирие. Юраки гостили у энцев. Мужчина с простреленной ногой выжил, а парень, спасавший ребенка, умер. Так юраки ушли от энцев. Оставшиеся два здоровых Соваловых стали камлать, говоря:

— Не будем бросать третьего. Поймайте большого быка или оленя и убейте.

Убили быка, взяли у него кость с бедра, очистили и вставили раненому. Кость была короче, и человек стал хромать.

В Новый год хромой Совалов отправился в гости к юракам, захватив с собою несколько своих людей. Тут один юрак говорит:

— Ведь я же в этого человека стрелял, а он жив. Дух, что ли, он? Поймайте ему оленей в подарок. Больше не будем воевать. Помирились ведь мы.

Дал он ему двух быков, тушу мяса в его нарты положил. Вот вся история про тех Соваловых.

Священная ель Киху казн

У реки Большая Хета есть небольшой лес и озеро. С давних пор это место называется Томбе, по-ненецки Тампей. Там жил шаман Дели. У него были жена и сын.

Однажды сын говорит отцу:

— Вот видел я сон. Во сне я услышал голос Бога. Он как будто сказал мне, что где-то есть одна священная ель с семью разветвлениями. Эта ель качается на ветру и поет, обращаясь ко мне: «Приди, приди, приди!» Уже сколько раз я видел эту ель во сне и слышал голос Бога. Я боялся тебе, отец, об этом говорить. Однако больше молчать не могу. Может, приготовимся и будем аргишить на то место, где стоит священная ель?

Шаман Дели, услышав такие слова сына, был крайне удивлен. Он не мог понять, как сын, не будучи шаманом, мог слышать голос самого Бога, да еще видеть священную ель, которую даже опытные шаманы видят лишь в редких случаях. Шаман Дели долго молчал, обдумывая слова сына, а потом заговорил:

— Сын, я не могу тебя понять. Даже если ты и услышал во сне песню священной ели, то где мы ее найдем? Неужели мы будем ездить по всей Большой Хете и осматривать каждую ель? Это безумие! Мы проездим целый год, оленей зря будем мучить, но, возможно, так ничего и не найдем. Я так думаю: сын, если ты на самом деле слышал голос самого Бога, то попытайся вспомнить, что он тебе говорил. Не указал ли он тебе точное место, где можно найти ель?

Сын ничего не смог ответить отцу, и разговор на этом закончился.

Прошел один месяц, наступил март. Хоть солнышко уже довольно высоко, но в тундре еще холодно. Некоторые стойбища уже начали аргишить на север, к весенним местам отела[17] оленей.

Сын шамана Дели как-то вечером сказал:

— Отец, я во сне видел дорогу, по которой мы будем аргишить на священное место. Я опять слышал голос Бога и пение ели. Мы должны аргишить через реку Малая Хета к Енисею. Сначала пересечем одну возвышенность и найдем две сопочки, поросшие елью, там и будет священное место.

Услышав эти слова сына, шаман сказал:

— Хорошо, что ты узнал то место, куда мы должны аргишить. Я, конечно, хотел бы аргишить в тундру со всеми людьми к местам отела. Но если ты опять услышал голос самого Бога, то надо аргишить на священное место.

Шаман стал готовиться: поймал тридцать ездовых оленей, с собой взял сына, жену и еще одного работника на случай, если некому будет оленей караулить.

Путь оказался далеким и трудным. Сделали целых четыре аргиша с небольшими остановками. Шаман очень торопился и тараторил:

— Нам надо ехать быстрее. Пока доедем до священного места, пока идол сделаем, настанет апрель. Когда же мы успеем аргишить в тундру? Ведь отел оленей приближается!

Наконец-то шаман и его люди достигли нужного места. Поставили чум недалеко от озера в лесной местности, примерно пятьдесят километров на юг от современной Дудинки. Озеро было такое, что не каждый его заметит. Там так много островов, что не поймешь, с какой стороны подойти. Но шаману Дели это озеро было давно и хорошо известно. Он не раз проезжал мимо на оленях.

Вечером за ужином шаман сказал сыну:

— Я знаю это рыбное озеро. Правда, больших чиров[18] здесь нет, но сигов можно ловить сколько хочешь. Пока сделаем священную санку и положим идол, можем и порыбачить. Перед аргишом в тундру запасемся рыбой.

Шаман с сыном поставили сеть, а потом стали осматривать лес, чтобы найти подходящий материал для изготовления священной санки. Сделали заготовки. Дерево рубил только сам шаман, сыну нельзя было это делать. Он хоть и слышал голос во сне, но все-таки еще не был шаманом. Он мог только передавать услышанное отцу.

Когда вечером шаман и его сын вернулись в чум, они обратили внимание на те две сопочки, поросшие елью.

Сын сказал:

— Отец, смотри, что там? Или огонь горит, или что-то светится? Может, костер горит? Но нет, на настоящий огонь не похоже.

Шаман Дели сказал:

— Это не простой огонь. Ты видишь свет той ели, которая тебе во сне песни пела. Эта ель принадлежит самому Богу. Простой человек не имеет права к ней подходить.

На следующий день шаман приступил к изготовлению священной санки. Он все делал сам, а сын только сидел рядом и говорил отцу, как что делать. Он, наверное, во сне видел все части священной санки. К вечеру санка была готова, осталось только положить на нее оленью шкуру. Но шаман решил, что это делать надо завтра. Когда солнце уже село, таким священнодействием грех заниматься.

Сын велел:

— Отец, поставь эту санку подальше от чума, где земля совершенно чистая и никто не ходил. Санку ты сделал из ели, ничто не должно ее осквернить, никто не должен к ней подходить.

Шаман положил священную санку на нужное место, они пошли в чум, поели и легли спать.

Утром, после завтрака, сын шамана опять заговорил о сновидении:

— Отец, я не могу спокойно спать. Всю ночь во сне слышал пение священной ели. Сам Бог мне не дает покоя. Скорей заканчивай снаряжать священную санку! Теперь надо забить оленя. Во сне я видел, что олень должен быть трехгодовалым самцом. Отец, давай быстрей забивать оленя!

Шаман Дели пошел с сыном в стадо и поймал как раз такого оленя. Потом забили его и кровью обмазали все части священной санки. Шкуру жертвенного оленя сняли с рогами, с копытами и накрыли ею всю санку. Рога оставили на лбу.

Когда закончили священнодействие, сын опять заговорил:

— Отец, запряги в эту санку двух оленей и отвези ее к тем двум сопочкам, где в прошлый раз видели ель, от которой исходит свет. Поставь санку передом в сторону восхода солнца. Когда вернешься, начнем делать мне бубен и шаманскую одежду. Теперь, когда в нашу санку поселится идол, я смогу приступить к камланию.

Шаман Дели сделал все так, как велел сын. Может, он и не хотел выполнять просьбы сына, не считая его настоящим шаманом, но отказаться не мог. Если сын видел шаманские сновидения и слышал голос Бога, то как теперь не выполнить его просьбу?

Сначала Дели сделал бубен для сына, а мать тем временем сшила шаманскую парку и шапку. Все очень торопились, так как надо было срочно уезжать отсюда и аргишить в тундру, чтобы не опоздать к отелу оленей.

Когда бубен и одежда были готовы, наступил момент, когда сын шамана Дели мог начать первое камлание. Он сел на специально приготовленное в чуме место, где была постелена шкура дикого оленя, взял бубен в руки и запел.

Шаман Дели слушал пение сына и ничего не мог понять, хотя уже давно был опытным шаманом и сам не раз исполнял шаманские священные песни, которые обычно не понятны простому человеку. Как ни старался он понять пение сына, ничего не получалось. Прервать сына и спросить, о чем песня, шаман, конечно, не мог. Это было недопустимо. Шаман предположил, что сын, по всей вероятности, поет ту же песню, которую ему во сне пела священная ель.

Сын закончил петь, отложил бубен в сторону и объявил:

— Отец, теперь слушай внимательно! Священная санка, которую ты оставил у тех двух сопочек, поросших елью, теперь уже не пустая. В ней есть хозяин по имени Нумгыпой. Он будет идолом нашего рода. Куда бы мы ни аргишили, всегда будем возить его с собой. Правда, я не знаю, как выглядит хозяин нашей священной санки. Но, отец, у тебя есть медные очки. Когда поедешь к этой санке, загляни внутрь, но только через очки и только одним глазом. Второй глаз зажмурь! Отец, ты будешь один смотреть на хозяина нашей священной санки. А все мы, остальные, отвернемся. Нам нельзя смотреть. Даже я смотреть не буду, хотя уже совершил первое камлание.

Когда сын закончил говорить, семья поела, затем поймала оленей и поехала к сопочкам, где раньше было видно что-то светящееся. Шаман Дели ехал впереди.

Доехав до священной санки, Дели надел медные очки, один глаз крепко зажмурил. Он приподнял оленью шкуру и, глядя одним глазом, увидел хозяина священной санки — Нумгыпоя. Было отчетливо видно какое-то человекоподобное существо, на теле которого сияло семь звезд.

Как только шаман Дели увидел существо, оленья шкура вдруг сама свернулась, как будто закрывая внутри себя какой-то предмет. Шаман ощупал эту шкуру и убедился, что внутри есть идол. Потом шаман подошел к сыну и сказал:

— Сын, теперь ты — настоящий шаман. Теперь я верю, что ты на самом деле видел вещие сны. Кажется, мы обрели идола от самого Бога. Дальше не будем медлить: хорошо завяжем идола на санке, запряжем оленей и будем быстро аргишить домой. Весна нас торопит, скоро отел оленей. Однако, сын, прежде чем тронуться в путь, мы обязательно должны забить еще одного оленя и покормить не только самого идола, но и то место, где его нашли.

Забили оленя и совершили священнодействие. После этого вернулись на свое прежнее стойбище, а затем начали аргишить в тундру.

Прошло еще несколько лет, и шаман Дели умер. Священная санка с идолом Нумгыпоем осталась сыну, и он возил ее везде, где бы ни аргишил. Когда он прожил свою жизнь и умер, санка с идолом была положена рядом с его могилой. У него сына уже не было, и священную санку никто не унаследовал. Что потом было с этой санкой и идолом, теперь уже никто не знает.

Шаман-сова

Когда-то жили три брата. Все они были из рода энцев пя бай. Братья были женаты. У старшего брата — четверо детей, у среднего — двое. У младшего брата не было ни одного ребенка, хотя с женой он жил уже больше года. Братья занимали одно стойбище, но каждый имел свой чум. Чумы старших братьев стояли почти рядом, чум же младшего брата стоял чуть в стороне.

На стойбище этих энцев жил шаман. Он влачил одинокое существование: жена у него давно умерла. Своего чума он не держал, жил у среднего энца. Говорят, он был сильным шаманом. Если его просили, надевал шаманскую парку, доставал из санок бубен и камлал: или людей лечил, или узнавал, куда пропали олени, или предсказывал удачу или неудачу охоты на диких оленей.

Однако люди боялись шамана. Потому боялись, что он мог превратиться в птицу или зверя и удалиться в лес на длительное время. Погуляв где-то в виде птицы или зверя, шаман возвращался на стойбище как человек. Вот таков был шаман.

У братьев оленей было немного, всего около ста голов. На аргиш их было достаточно, но на мясо не забивали. Ездили охотиться на диких оленей, хорошо промышляли. В каждом чуме было в достатке и мяса, и шкур. На охоту ездили в тундру, дикие олени обитали и на камне, но братья боялись ездить туда. В горах можно было погибнуть от стрел татуированных эвенков. Век ходили вести, что люди уезжали в камень промышлять диких оленей и больше не возвращались. Женщины и дети тоже пропадали. Татуированные эвенки, убив мужчин, приезжали и забирали их семьи. Больше о них ничего не было слышно. Вот потому братья в камень не ездили, хотя, может быть, и хотели. Что в тундре добудут, того и хватит.

Жили они, жили, однажды, как обычно, собрались и уехали промышлять диких оленей. У старшего брата был олень-манщик[19]. Он, конечно, забрал его с собой. Старший брат с этим манщиком легко подкрадывался к табуну диких оленей, и потом, когда олень сцепится рогами с каким-нибудь самцом, он подбегал и колол второго ножом. Младшие братья манщиков не имели, они просто с луком и стрелами в руках подкрадывались к диким оленям и убивали того, кого могли. Вот такая у братьев была охота.

То ли конец февраля наступил, то ли начало марта. Солнце светило уже высоко, день был не короткий. Братья уехали, а жены и детишки остались в чуме, а про шамана речи не было, он на охоту не ездил: или в чуме сидел, или, превратившись в птицу, улетал в лес. Женщины в то время, когда мужья были на охоте, в чумах огонь не топили, чтобы дыма не было видно, детей на улицу не пускали. Как будто в чумах никого нет.

Как братья уехали на охоту, так целый день и прошел. Ведь диких оленей не сразу найдешь. Да еще смотреть надо, как бы они не поймали запах людей, а то так далеко убегут, что целого дня не хватит, чтобы их догнать. Можно и вернуться в чум с пустыми санками. В тот день братья добыли четырех диких оленей. Младший брат хотел было еще поездить в поисках диких оленей, но старший брат возразил:

— Не надо больше ездить. Солнце уже идет к закату, будем возвращаться в чум. Того мяса, что добыли, хватит на долгое время.

Как сказано, так и поступили. Братья вернулись с добычей на стойбище, распрягли оленей, и каждый направился в свой чум. Вдруг выяснилось, что случилось большое несчастье. Младший брат вошел в свой чум — а жены-то нет! Что такое, куда подевалась? Он сразу же побежал в чум старшего брата и рассказал о случившемся. Старший брат ничего не знал, жена его тоже. Она сказала:

— Я весь день просидела в чуме, на улицу не выходила. Дети тоже в чуме играли, на улицу я их не пускала. Никто не приходил. Я не слышала ни шума, ни разговоров.

Старший поднялся с постели и с младшим брат пошел в чум среднего, там тот же разговор завели. Средний брат ничего не знал, жена тоже. Она сказала, что весь день не выходила из чума. Шамана в чуме не было: куда-то ушел и еще не вернулся.

Что теперь делать? Мужчины пошли к крайнему чуму и стали осматривать землю, может, заметят следы чужака. Уже стало темнеть, однако старший брат все же нашел следы, кажется, следы от тунгусских бакарей. Как будто кто-то пришел со стороны камня и обратно ушел.

Заметив следы, старший брат объявил:

— Теперь, кажется, я понял, какое нас постигло несчастье. Я думаю, какой-то тунгус подкрался к нашему стойбищу и украл жену моего младшего брата. Ну, теперь что сделаем? Уже темнеет: днем пошли бы по следам. Однако теперь как пойдем? Ты, младший брат, тоже дурак! Зачем ты век оставляешь жену одну сидеть в чуме? Разве она не могла пойти в соседний чум на то время, пока мы на охоте? Теперь где искать будешь? Или пойдешь по следу тунгуса? Если ты пойдешь, то пропадешь. Эх, ладно, сделаем по-другому: как только шаман вернется, мы попросим его камлать. Пусть камлает всю ночь. Он узнает все, что случилось. Думаю, нам придется воевать с тунгусами.

Услышав слова старшего брата, младшие ничего не сказали. Что поделаешь, надо ждать шамана. Старший и средний пошли в свои чумы. Младший брат решил ночевать в чуме среднего. Вскоре вернулся шаман. Никто не спрашивал, где он был или что делал, подумаешь, ходил, так ходил. Шаман сел на постель, и теперь ему рассказали о большой беде.

Шаман сказал младшему энцу:

— Ты не виноват в том, что твою жену кто-то украл. Ты ездил на охоту, добывал диких оленей. Теперь так решим: принесите из моих санок шаманскую парку и бубен. Я буду камлать. Посмотрю, по какой дороге пришел вор и кто он такой.

Принесли парку и бубен. Шаман оделся, приготовился, нагрел бубен и стал камлать. Люди сидели и ждали конца камлания, никто не ложился спать. Даже жена среднего брата, у которой был малолетний ребенок, не легла. Шаман камлал долго. Когда он кончил, было уже за полночь.

Шаман отложил бубен в сторону и заговорил, обращаясь младшему энцу:

— Твою жену похитил татуированный тунгус, предводитель тех тунгусов, которые стоят стойбищем в камне. Тунгус давно наблюдал за нашими чумами, ждал, не уедут ли мужчины на охоту. Он заметил, что твой чум стоит в стороне, что в чуме только одна женщина. Тунгус ночевал в лесу, ожидая дня твоего отъезда на охоту, и дождался. Ты уехал, оставив жену одну в чуме. Было бы лучше, если бы ты велел ей пойти в чум старшего или среднего брата, но ты так не сделал. Твоя жена осталась в чуме.

После твоего отъезда тунгус подкрался к стойбищу и неожиданно вошел в твой чум. Жена даже не успела крикнуть: он зажал ей рот. Потом вытащил женщину из чума, взял ее в охапку и быстрыми шагами убежал в лес. Если бы хоть один человек был на улице, то заметил бы это похищение. Однако никто из чумов не выходил, ни женщины, ни дети. Вот как тунгус похитил твою жену. Я проследил всю его дорогу. Он долго брел по лесу, не раз останавливался для отдыха. Однако дошел до стойбища и теперь в своем чуме держит твою жену. Это богатый тунгус. У него уже есть две жены и вот теперь достал третью.

Теперь надо размышлять, как вызволить твою жену. Я буду думать. Ты ложись спать, и все остальные тоже пусть ложатся.

Услышав эти слова шамана, уставшие люди пошли спать.

Настал следующий день. Все встали, поели, мужчины вышли из чумов. Вышел и шаман. Он подошел к старшему энцу и объявил:

— Теперь ты и твои братья слушайте, что я придумал. То, что татуированный тунгус похитил жену твоего младшего брата, конечно, большая беда. Однако, я вот что хочу сделать: ты и твой средний брат оставайтесь на стойбище. Если хотите, можете поехать на охоту. Не хотите, сидите в чумах. Я отправлюсь в путь только с младшим братом. Не думай, что я буду воевать с тунгусами. Нет, не буду. Я хитростью и шаманской силой вызволю женщину.

Потом шаман обратился к младшему энцу:

— Собирайся в путь! Лук и стрелы ты, конечно, возьмешь, но воевать тебе не придется. У тебя есть тунгусская парка и бакари. Бери их с собой! Потом увидишь, что они тебе будут очень нужны. Я пойду с тобой, чтобы говорить тебе, что и как делать. Однако все время с тобой я не буду. Я превращусь в сову, буду летать и смотреть, где что и кто. Буду смотреть, в каком чуме твоя бедная жена. У тунгуса чумов-то много. Ты как знал бы, к какому чуму подойти? А я тебе покажу. Теперь иди, собирайся в дорогу!

Услышав решение шамана, старший и средний брат сказали, что никуда не пойдут, будут чумы караулить. Все-таки боязно куда-либо ездить. Вдруг еще придут татуированные тунгусы. На охоту не поедут, вчера добыли диких оленей, этого пока хватит. Младший брат побрел в свой чум собираться.

А, дальше-то что рассказывать? Младший энец и шаман отправились по следам тунгуса в камень. Шли, конечно, долго. Этот день миновал в пути. Никого не нашли, никого не увидели, ночевали прямо в лесу. Только на следующий день показался аргиш тунгусов. Оказывается, тунгусы снялись с прежнего стойбища и аргишат на новое место. Видно, впереди едет богатый тунгус-предводитель, за ним следуют три женские упряжки. Наверное, две его жены и третья, похищенная женщина. Позади аргиша — работники, человек пять или семь, пешком гонят большое стадо оленей.

Шаман шепнул младшему энцу:

— Вот теперь смотри, что будем делать: мы расстанемся. Если бы я с тобой остался, то не было бы в том никакой пользы. Я превращусь в сову, и буду летать, куда хочу. Теперь одевайся в тунгусскую одежду, а потом незаметно подойди к стаду оленей и вместе с работниками гони их. С тунгусами много не разговаривай, а то заметят, что чужой человек! Если кто-нибудь из работников спросит, как ты здесь оказался, то ответишь, что хозяин нанял на работу. Много не болтай, скажешь слово и молчи! После аргиша остановись в чуме работников, не показывайся на глазах предводителя! Сиди в чуме, молчи. Не ходи по другим чумам, не спрашивай про жену. Я буду думать о твоей жене. Хорошо помни мои слова! Не будешь слушаться — пропадешь.

Сказав эти слова, шаман встряхнулся всем телом и превратился в белую сову. Тут же и улетел куда-то. Энец остался один. Теперь что делать? Надо выполнить наказ шамана. Переоделся младший брат в тунгусскую одежду, свою спрятал в снегу. Тем временем большая часть аргиша уже прошла, рядом появились олени. Энец подошел гнать этих оленей, притворившись работником тунгусского предводителя. Может, другие работники заметили нового работника, может, нет. Никто ничего не сказал, не спросил. Стадо большое, оленей много, надо же кому-то работать. Тунгусы уже стали стойбищем, видно, некоторые женщины чумы поставили, некоторые еще ставят. Работники пошли в свой чум, энец туда же.

Когда вошли в чум и сели чаевать, один из работников спросил энца:

— Ты кто будешь? Ты вместе с нами гнал оленей. Однако откуда ты пришел?

Энец ответил:

— Откуда я приду? Хозяин нанял меня на работу. Я бедный тунгус, только на лице у меня нет татуировки, мать еще не сделала. Я живу только со старой матерью, отца у меня уже давно нет. Оленей у меня совсем мало, еле на аргиш хватает. От большой бедности я нанялся работать у богатого тунгуса.

Работники сказали:

— Ладно. Что мы скажем? Если хозяин тебя взял на работу, то, наверное, будешь работать. Завтра пойдешь с нами искать отколовшихся оленей. Не хватает около ста, не знаем, куда они подевались. Может, их волки угнали. Теперь, однако, будем отдыхать.

Больше ничего не говорили. Вечером поели и легли спать, но не энец. Как только работники уснули, он тихо вышел из чума и стал оглядываться, может на стойбище кого увидит. На улице было светло от луны. Энец заметил, что на концах шестов одного большого чума сидит белая сова. Теперь он вспомнил слова шамана. Наверное, шаман сидит и показывает ему, в каком чуме находится похищенная женщина.

Энец, прячась за санками, подошел близко к этому чуму. Слышно, что внутри кто-то разговаривает, наверное, еще не легли спать.

Вскоре энец заметил, что одна женщина вышла из чума. Это же его жена! Вот теперь настало время что-то делать. Энец, все еще прячась за санками, негромко сказал женщине по-энецки:

— Жена, молчи! Я пришел за тобой. Теперь давай бежать отсюда. Недалеко густой лес, там спрячемся. Может, нас не найдут.

Женщина не сказала ни слова и вместе с мужем убежала в лес. Когда они добежали до деревьев, остановились и оглянулись, не бежит ли кто-нибудь из тунгусов за ними. Пока смотрели, поднялся сильный ветер, метель, а ведь до этого хорошая погода была, луна светила. Теперь же все скрылось, ничего не видно, только деревья шумели от сильного ветра.

Энец сказал жене:

— Эту метель наслал наш шаман. Не знаю, может, ты видела его. Сова сидела на концах шестов чума предводителя — это и был шаман. Он помог мне вызволить тебя. Теперь пойдем дальше, надо далеко уйти. Метель все равно прекратится, и тунгусы начнут нас искать.

Пошли. Неизвестно, как долго они шли, наверное, долго. По пути, останавливались, отдыхали. Он-то быстро пошел бы, однако женщина как быстро пойдет? Пока они шагали, и день кончился, и ночь прошла. Шаман не появлялся. Наверное, после того как по его велению поднялась метель, он улетел в свой чум. Зачем ему идти вместе с младшим энцем и его женой? Они пусть даже где-нибудь кружить будут, но все равно придут в чум.

Так и случилось. К концу второго дня младший энец с женой вернулся в чум. Старшие братья обрадовались, уверяли, что теперь опять спокойно будут жить, говорили также:

— Ну, наш шаман, так шаман. Беда, какой сильный шаман!

Шаман же, услышав эти разговоры, вышел из чума и сказал:

— Я помог вызволить похищенную женщину. Однако, вы не радуйтесь! Лучше занесите в чум мою шаманскую парку и бубен. Буду камлать и смотреть дорогу тунгусов. Предводитель тунгусов — сильный человек. Не думайте, что он будет мириться с пропажей женщины. Может, он уже теперь где-то ездит, следы ищет. Я думаю, что он не будет сидеть в чуме просто так и ничего не предпринимать. Идите за моей паркой и бубном. Я буду камлать.

Братья ничего не стали больше говорить. Как шаман велел, так и сделали. Вечером, когда солнце зашло, шаман начал камлание. Братья и их жены опять не ложились спать, так же, как и в тот раз. Сидели, ждали ответа шамана. Камлание длилось долго. Около полуночи шаман кончил камлание и сказал:

— Я раньше правду говорил: не надо радоваться, что женщину так легко вернули обратно. Я прошел аргишные пути тунгусов и принес плохую весть. Предводитель тунгусов нашел следы вашего младшего брата и его жены. Правда, местами он их терял, местами они были занесены снегом, но это ничего не значит. Он едет в нашу сторону, а с ним — его брат. Если они найдут наши чумы, войны не избежать. Я боюсь, что тунгусы вас перебьют. За себя не боюсь, я могу превратиться в любую птицу и улететь. А вот вы, братья, сможете ли устоять пред тунгусами? Думаю, вряд ли.

Теперь слушайте такое мое слово. Нужно немедленно аргишить. Не спите этой ночью, пригоните оленей, готовьте аргиш! Пока готовите, появится утренняя заря, станет светло. Быстро аргишите с этого места в тундру! Я же останусь на чумовище. Как только увижу тунгусов, превращусь снова в сову и подниму такую метель, что снегом занесет все ваши следы. Может, эта метель застигнет и вас. Однако, вы не останавливайтесь, аргишите все дальше и дальше. Я все сказал. Теперь не ложитесь спать, а делайте то, что я сказал.

Что братья скажут? Пошли пригонять оленей; женщины взялись за разборку чумов, торопились, боялись, как бы их не застигли тунгусы. Однако все получилось счастливо. Приготовили аргиш и, как только стало чуть светлее, тронулись в путь. Шаман же, как говорил, так и остался на том месте, где стояли чумы.

Сказка теперь осталась с этим шаманом. Братья-то ладно, как уехали, так уехали. Что на них смотреть? А вот шаман остался и ждал. Как только увидел тунгусов, тут же превратился в сову и сел на ближайшее дерево. Тем временем предводитель тунгусов и его брат подъехали к чумовищу, остановились и стали обсуждать:

— Что теперь будем делать? Неужели мы опоздали? Как назло, метель замела следы, а то мы быстрее приехали бы.

— Нам лучше поехать по их аргишной дороге. Теперь уж светло, следы от аргиша хорошо видны. Думаю, их надо догнать. Будем воевать. Надо убить мужчин, а женщин забрать себе.

— Правильно говоришь, брат, надо их догнать.

Пока тунгусы так разговаривали, подул ветер, стал становиться все сильнее и сильнее. Тунгусы даже не успели далеко уехать от чумовища, как разыгралась такая метель, что стало не видно вытянутой руки. Неизвестно, что было с тунгусами дальше. Наверное, они где-то метались. Может, вернулись в свои чумы или пропали?

Шаман же прилетел на стойбище трех братьев. Они, оказывается, аргишили далеко в тундру. В эти места тунгусы обычно не приезжали. Шаман опять превратился в человека, вошел в чум среднего брата и сел на свое место. Он сказал:

— Теперь можете спокойно жить. Не бойтесь тунгусов, они здесь не появляются.

Братья стали жить по-прежнему. Опять стали промышлять диких оленей. Больше о них не было худых вестей.

Нганасаны

Девушка и Луна

Давным-давно жила в одном стойбище красивая девушка. И были у нее олени.

Вот однажды гуляла она с оленями в тундре, а ночь была очень темная.

Вдруг один олень посмотрел на небо и закричал:

— Прячься скорее, девушка! Луна хочет утащить тебя на небо!

Только успел олень спрятать девушку в большой сугроб и снегом забросать, как появилась на нарте Луна. Поискала, поискала Луна — нигде девушки не видно. Села на нарту, в небо укатила.

Вылезла девушка из сугроба, отряхнулась и вошла в чум. Прошло немного времени, вбежал олень и закричал:

— Луна опять на нарте едет! Хочет тебя на небо забрать!

Ударил олень ногой о землю и превратил девушку в огонь. Ярко горит огонь, весело. А Луна тут как тут — тоже в чум вошла. Все углы обшарила, нигде девушки не нашла. Опять ни с чем уезжать собралась. Тут девушка не выдержала, засмеялась: «Здесь я!»

Захотела Луна девушку-огонь поймать, да не смогла: очень уж горячо ей.

А девушка снова из огня в девушку превратилась, изловчилась, повалила Луну и связала ее.

Луна заплакала, стала умолять:

— Отпусти меня, добрая девушка! Не буду больше на землю приходить. Буду жить на небе, ночью людям светить, дорогу указывать!

Сжалилась девушка над Луной и отпустила ее. С тех пор Луна только по ночам на небо выходит. Светит людям, чтобы не сбились с пути.

Озеро смерти

У Боро-тала была небольшая семья, всего трое: он, жена и дочь, сын в семье не родился. Оленей у Боро-тала водилось много. Жених дочки — Хунси-тала — в соседнем чуме живет. Боро не хотел дочь замуж отдавать. Век просит Хунси-тала, век два чума рядом стоят.

У Хунси-тала есть и мать, и отец. Всех тоже трое. Говорит как-то весной Боротала:

— Оленья копаница[20] и чумище старыми стали. Надо двигаться.

Немного аргишили. С нового чумища вместе ушли Боро и Хунси за дикими оленями, с ними и девушка, дочь Боро. Две старухи и один старик остались в чуме.

Боро и Хунси каждый по пятьдесят лучших оленей поймали, дальше аргишили.

Боро впереди поехал, а Хунси запасных оленей гнал. Сразу три аргиша прошли. Чум поставили и дневали. Снова поехали диких оленей гонять. Девушка одна в чуме осталась.

Боро долго ехал. Солнце низко опустилось, а он все дальше ехал. Диких оленей не видал. Вечером семь комолых[21] оленей увидел. Хорошо, доска для скрадывания[22] у него с собой, с ней он и пополз к диким животным. Так долго полз, что тепло ему стало, и весь он взмок от пота. Посмотрел Боро в бойницу[23] доски.

— А где дикие-то?

Нет их! Нигде нет! Зато на копанице, где были олени, большой живой налим бился на снежных застругах. Протер глаза Боро — нет налима! Теперь на том месте женщина сидела и с правой стороны волосы себе расчесывала.

«Даром женщиной обернулся — все равно убью я тебя», — подумал Боро и просунул ружье в дыру доски. Нацеливаясь, посмотрел: женщины уже нет, пусто. Опять семь комолых диких оленей ходят. Одного из них Боро застрелил. Опустил, положил на санку и обратно поехал.

До чума он как-то скоро добрался, хотя низовой ветер нес снег. Подъехав ближе, привязал оленей и пошел к чуму. Хотел посмотреть, пришел ли его товарищ. Но сам почему-то ружье зарядил и пополз к чуму, как будто дикого животного скрадывал. Подойдя к чуму близко, просунул ружье в бойницу доски. Подумал: «Даром это, что же я товарища убью?»

Увидел чум в дыру доски, подошел к нему со стороны тундры, а от чума человек бежал и кричал:

— Эй, товарищ! Меня не убивай!

Встал тогда Боро на ноги, отпустил оленей и подошел к Хунси. Ничего ему не сказав, лег спать. Утром встал и после чая сказал:

— Недаром я старый, ум-то у меня все-таки есть. Видно, приходит время моей смерти. Дикие как-то ум мой испортили. Я умру. Ты мою дочь просил? Возьми ее. Олени пусть вместе с вами будут. Мою старуху ты храни.

В этот день опять вместе аргишили. Четыре белых комолых быка запряг Боро. На четырех белых быков черные пояса и красные лямки надел и перед аргишем поехал. Взобрался на высокое место и остановился. Долго стоял. Впереди землю черную, как летом, без снега видно. Перед тем местом, где он стоял, было большое озеро. Льда на этом озере он не заметил.

Два яра было на том озере, на одном из них и стоял Боро-тала. Другой яр виднелся прямо напротив, за озером. Так остановившись, сидел Боро на санке. Тут и товарищи его подъехали. Зять подошел, и сказал ему Боро:

— Мое время умереть настало. Мои предки всегда здесь умирали. Уже тогда, когда я диких оленей увидел, мною бог овладел. Бог этого озера — налим. Ты отсюда уходи, как только перестанешь меня видеть. Как меня перестанешь видеть — возвращайся.

Посреди озера крутилась белая пена. Вода в омуте плескалась то в одну, то в другую сторону. Боро поднялся на ноги, закричал на оленей и хореем их ударил:

— Мой путь над водой вы видите!

Видят Хунси и его жена: спрыгнул Боро вместе с оленями с яра в озеро и по воде, как по земле, поехал. Доехал до яра за озером.

Все время умолял Боро:

— Озеро! Съешь меня! Раскрой свое горло!

От того яра повернул обратно и опять к первому приехал. Взад и вперед по озеру меж ярами ездил. Еще раз вернулся, наехал на омут и сразу исчез. Из омута семь белых пузырьков показалось. Два скоро исчезли, пять еще видно.

Женщина, дочь Боро, говорит мужу, Хунси-тала:

— Мой отец так говорил мне: если ты сегодня меня возьмешь, семь детей будет у нас. Но двое из них все равно в этом озере погибнут.

Тут из омута женщина показалась, которую видел старик в бойницу доски, когда охотился на диких животных. Теперь она левую половину волос чесала, правая уже причесана. Сидела эта женщина на воде, сжав вытянутые ноги. Сказала она:

— Два белых пузырька вы мне сами отдайте. Ваш самый старший сын впредь моим паем будет. Теперь в чум поезжайте. Жалеете парня? Не жалейте. Его народа на земле много будет.

Женщина на яру взывала к баруси[24]:

— Пусть ты божество, ухо есть у тебя, рот есть. Когда время придет детей отдавать — пожалей нас. Лучше собаку или оленя возьми. Детей отдав, я очень мучиться буду.

Женщина-баруси все волосы чесала:

— Если одного пожалеешь, потом трех надо будет.

— Почему по-иному не сказала? Почему так остро говоришь? Не стану я давать детей!

— Даром не дашь! У меня руки долгие — везде достану.

Так сказала и исчезла. Вернулись в свой чум муж и жена. Поехали домой: женщина аргиш ведет, мужчина оленей гонит. Пришли в большой свой чум. Стали жить вместе пять людей. Потом старики, отец и мать Хунси и жена Боро, умерли.

У Хунси и его жены ребят много родилось. Но оленей мало стало, только на один аргиш осталось. Шесть парней выросли, седьмая, младшая — дочь. Самый средний сын шаманом стал. Бубна у него и парки шаманской не было, только говорил он, как шаман. По ночам во сне шаманил. Однажды ночью шаманил и произнес:

— Время моей смерти приходит. Увезите меня к озеру. Не увезете меня к озеру, я совсем пропаду.

Умоляли его мать и отец:

— Как увезем тебя к озеру? Наш отец там умер, худое это место. Не уходи туда. За тебя мы четыре оленя и три собаки унесем.

Аргишили к озеру. Недалеко от него, близ маленького озера, на речке, чум поставили, продолбили прорубь для воды. Вечером шаман с братьями, отцом и матерью поехали к озеру, взяли с собой оленей. Оленей запряженных и санки на яру оставили, а сами с яра к воде пешком спустились. Трех собак и четырех оленей связали.

Шепнула мать озеру:

— Мне сыновей жалко. Пусть собаки твоей долей будут.

Бросили собак и оленей в воду, стали подниматься на яр к санкам. Вдруг что-то им позади послышалось. Омут опять заплескался, показался из воды налимам. Причитал он:

— Вам сказано было, что сына надо. Почему жалеете, не даете? Старшего сына связали бы и бросили. Ваш покойный отец позади меня сидит и соглашается.

Женщина не перестала просить:

— Отпусти сына! Собак, оленей возьми. Парня-то жалко!

Налим исчез. Вышла семья на яр и опять что-то слышит. Ту самую женщину увидели в омуте. Сказала она:

— Парня вам жалко? А отец ваш говорит так: «Самого старшего сына и самую младшую дочь давайте».

Вступил тогда Хунси:

— Этот баруси нас не отпустит. Сын пусть вперед выйдет, пусть сам баруси просит.

Вышел парень вперед. Стали с яра отец, мать и сам он просить баруси пожалеть их. Вдруг под парнем яр обвалился, упал он в воду и исчез. В воде ничего не видно. Тут мать откуда-то выхватила нож, которым оленей кололи на берегу, и пригрозила женщине на озере:

— Пусть ты бог! Пусть ты человек! Подойди сюда, я тебя ножом одолею! Иди сюда!

Женщина на озере руку подняла:

— Мою руку видишь! Хоть скроетесь вы в своем чуме, достану, что мне надо. Вместе в ваш чум придем.

Произнесла и исчезла. Вернулись в чум. Мать с дочерью на одной санке ехали. Мать стала оленей распрягать, девочка в чум ушла. Взяла в чуме котел и за водой пошла. Наполнила котел водой. Мать пошла к ней, чтобы помочь поднять котел и унести его в чум. Когда она подходила помогать, девочка на ее глазах упала в прорубь. Мать пыталась удержать ее, но пусто в руке! Рукой в воде поводила — ничего нет. Сказала мать тогда:

— Ничего не надо бросать в озеро. Нет от этого пользы.

Все время жили они на этом месте, не аргишили. Шаман камлал и предупреждал:

— Впереди нам еще худо будет.

Два сына еще в чуме умерли. Остались сам Хунси, его жена, дочь Боро, их сын-шаман и еще два сына. Те, другие два парня, от голода умерли. Ни одного оленя не осталось, всех съели. Никакого промысла семья не могла найти. Шаман все время камлал, но ничего не помогало. Даже куропаток не могли добыть. Шаман объявил:

— Наших отца и мать сами убивать будем. Одного озеру отдадим, другого отдадим, чтобы промысел был нам.

Никуда не выходили они из чума, голодные лежали в нем, сил нет. Шаман лежал, лежал и ушел на улицу. Близ чума нашел диких животных — важенку и пороза[25]. Убил их, и поела семья мясо. Утром на другой день увидели, что отец и мать умерли ночью. Два диких — пороз и важенка — это была цена отца и матери. Так сказал братьям шаман.

После этого стали они много диких животных добывать. Шаман себе бубен и парку шаманскую сделал. Пошел он как-то диких искать и чум юраков нашел. Шаман себе в жены юрацкую девушку взял. После этого все три брата жить стали хорошо, удачный промысел нашли. Очень богатыми стали. Все.

Моррэдэ и безголовые люди

Жил один Моорэдэ[26]с женой и сыном, еще ребенком; только трое их. Моррэдэ этот всегда умел удачно промышлять, всегда диких оленей добывал. Однажды утром, на другой день после промысла, сказал Моррэдэ жене:

— Надо нам аргишить, передвинуться на другое место. Кости диких оленей, которые у нас скопились, очень тяжелы. Надо их раздробить и вытопить из них жир, чтобы легче было.

Моррэдэ ушел на охоту за диким оленем. Как жена мужа не послушает? Кости поломала, огонь растопила. Ребенок все около матери путался, как иначе. Подумала жена: «Как это муж, уйдя промышлять на середину Енисея, так скоро пришел? Слышу ведь, как человек пришел. Как это он так скоро вернулся?»

Слышно, как кто-то к двери подошел, дверь отворил, но только руку видно. Рука ребенка к себе поманила, к себе позвала. Мать сказала сыну:

— Смотри, отец с тобой играет, рукой тебя манит. Ну-ка, иди к нему, иди, отца за руку схвати!

Что ребенок понимает? Послушал маму и отца за руку схватил. Рука ребенка поймала и на улицу вытащила. Как тут ребенку не зареветь?

— Ну, ребенок, не плачь. У меня дома тоже хорошо жить будешь, так же как у матери.

Когда мать из чума вышла, убежал тот человек с ребенком, как ветер. Парнишка думал: «Чем же мне несущий человек говорит, где его рот?»

Головы у существа нет, глаза у него там, откуда руки начинаются. Спросил тот:

— Ну, парень, ты чего глядишь?

— Голову твою ищу.

— А головы-то у меня никогда не было.

На улице лето. Утром наконец дошли до чума. Много чумов там стояло. Три раза по семи чумов стояли, поколку[27] держали.

Каждый день существо в воде диких оленей добывало. Ребенок совсем перестал плакать. Нечто, что его принесло, держало его, подобно матери или отцу. Имя этих безголовых людей — Лахарэнга-нготу[28]. Некоторые Лахарэнга-нготу говорили:

— Брат! Которого парнишку ты промыслил, мне не отдашь?

— А где я потом ребенка добуду? Не отдам!

Целый год так прошел, настало следующее лето. Опять на поколке сидели. Диких оленей все равно много добывали.

— Ну, отец! Ножик-то сделай мне. Я без ножа согудать[29] мясо не могу, — сказал как-то парнишка.

Лахарэнга-нготу сделал ему ножик:

— Теперь согудай.

Потом самая жаркая пора настала. Хозяин Лахарэнга-нготу говорит младшему своему брату:

— На две кучи надо нам разделиться.

Брат ответил:

— Какая беда, разделимся.

— Одна куча пусть гусей идет промышлять, а плохие люди пусть здесь останутся, у воды пусть промышляют.

Так и разделились. Только самые удалые ушли.

Наверное, неделя прошла с тех пор, как умельцы покинули остальных. Парнишка сказал:

— Отец! Я ночью спать не буду, пойду на улице играть.

— Иди, играй, что за беда. Только далеко не уходи, у чума играй.

Парнишка играл-играл и дошел до того места, где на берегу лодки лежали, много веток. Они, как иначе, опрокинуты кверху дном. В днищах всех веток дыры прорезал и песком их прикрыл, затер. Таким образом, все ветки продырявил. Одну только оставил целую, спихнул ее в воду и сел в нее. Когда отъехал он от берега, как раз Лахарэнга-нготу все встали. Закричали они:

— Ой! Ребенок как бы не пропал. Надо его достать.

Все ушли за ним одним на ветках. Некоторые из Лахарэнга-нготу заметили:

— В моей ветке никогда ни капли воды не бывало. Откуда вода в нее пришла?

Так говорили они, а все их ветки набрали доверху воды. Все люди, которые в ветках сидели, все в воде утонули.

Сам парнишка по воде в своей ветке вернулся назад. Всех женщин Лахарэнга-нготу он убил. Всех убил и решил идти по дороге тех людей Лахарэнга-нготу, которые пошли гусей промышлять. Вот и чумы стали видны вдали, дошел до них. Младший Лахарэнга-нготу смеялся:

— Проклятые люди! Ребенка одного, почему пустили? Заблудится и как тогда чумы найдет?

Вот вечером в чуме они лежали, ели. Одна старуха болтала:

— В то время когда этот ребенок появился, какая это кровь мне в глаза попала?

— Какая кровь, бабушка? Диких кровь?

— Не знаю.

Парнишка сказал:

— Ну, какая будет? Диких это кровь. Мой отец диких-то мало добыл. Он так говорил: «на то место, где осенью мы собираемся, пусть аргишат, когда перестанут промышлять».

Тут хозяин удалых Лахарэнга-нготу сказал:

— Как это так? Почему до нашего возвращения кончили промысел на поколке? Никогда до нашего прихода не кончали там промышлять. Верно, дикий зверь там прошел, оттого так скоро кончили промысел.

Потом на другой день аргишили. Теперь ребенок бормотал сам себе:

— Дойдем до того места, и тех не окажется. Что я тогда буду говорить? Теперь, однако, я пропал.

Аргишили, аргишили, целый день аргишили. Земля уже немного мерзлой была. Пока шли, пошел дождь. Мерзлая земля оттаяла. Идти совсем нельзя, по колена проваливались. Хозяин, младший брат того Лахарэнга-нготу, который парнишке был за приемного отца, ехал впереди на учаге[30], хотя все время с него падал и падал. Однако лук в руках держал, не выпускал ни на минуту. Вдруг сказал он.

— Лук-то я сломаю. Земля плохая стала. Эй, парень, лук-то держи. Я когда с оленя падаю, могу сломать лук.

Сказав это, он отдал лук ребенку. Вот парнишка ногами натянул лук.

— Тугой-то лук, беда! Однако, если сразу его натяну, хорошо выйдет.

Лахарэнга-нготу все время оглядывался на него, но вот все-таки не постоянно он глядит. Парнишка тихонько на лук две стрелы положил. Человек этот совсем близко, два маха мера. Хоть удалый он, да куда уйдет! Пустил парнишка две стрелы. Как пугливый заяц, испугался учаг. Испугался и сам Лахарэнга-нготу. Сперва он далеко отскакал, но потом упал с учага и сел. Жила над пяткой оказалась у него перерезана.

Затем парень к аргишу вернулся. Старуху и другую женщину — обеих зарезал. Многочисленный народ весь перебил, часть в воде утопил, часть ножом зарезал.

Потом он побрел пешком и отца нашел. К отцу явился, и теперь все.

Сын медведя

Живут два тунгуса с шитыми лицами. Но, несмотря на то, что они шитолицые тунгусы, все время живут они с тундровыми тунгусами. Самых настоящих шитолицых они давно бросили. Оба тунгуса — братья, от одной матери рождены. У старшего двое детей: одна девочка и один мальчик.

Близко к самому большому камню они диких промышляли. Долго живя в этих местах, совсем их истребили. Младший брат сказал:

— В округе всех диких мы совсем изловили. Там, далеко, в насилу видных отсюда местах, дикие, однако, еще водятся.

— Так далеко идти худо. Поблизости надо искать, — ответил старший.

— Я все равно пойду, — упрямился младший. — Настоящий хороший учаг есть у нас. Когда солнце заходить будет, вернусь. При слабом свете зари уже буду дома.

Ушел младший брат, двух учагов взял с собой. Один учаг очень хорош — ростом прямо с амбар. Из дома брат выехал на плохом, а на хорошем вернуться хотел. На полпути остановился, увидел, что очень еще далеко земля. Солнце уже немного поднялось.

Пересел все-таки на хорошего учага и добрался до той земли, к которой ехал. В самом камне, в крутой долине, реку нашел, она в вершине надвое разделилась. На слиянии двух рек — лайда[31], а на ней стоят десять диких порозов. Зашел младший брат с верховьев реки из ущелья и как закричал. Дикие сразу побежали по удобному для них месту мимо него.

В двух он выстрелил из лука. Снял с одного шкуру, принялся снимать с другого. Стал перетаскивать тушу дикого на удобное место: взял его за рога, приподнял и услышал, как два лука щелкнули. Побежал он, увернувшись от одной стрелы. Но другая стрела порезала ему жилу на ноге.

Вышли тогда из засады два шитолицых. Один длинноногий — Ходукундамату. Другой тонкий, как трава, человек — Нетараку. Закричал им младший брат:

— Эй, друзья! У меня ноги нет. Как я теперь пойду? Почему меня украдкой убить пытались? Почему честно не убили? Добейте уж меня здесь. Дайте мне лук, он близко. Даром я на земле сижу, отведаю вас.

— Нет, — ответили шитые лица, — зачем нам тебе лук отдавать? — и, повернувшись, ушли эти два человека пешком.

Из стрел младший брат сделал себе колодку на ногу. Насилу дополз до учага, захватил лук и стрелы. Раненую ногу на седло закинул, залез на оленя и поехал домой. Ехал тихо. Диких бросил. Темно стало.

Хороший учаг сам по следу к чуму побрел. Оленья копаница уже близко стала. Вдруг встал на дыбы учаг. Услышал младший брат крик в своем чуме. Бросил учага и упал на землю. Увидел, как его старший брат голый бежал, а между лопаток стрела торчала, только древко видно, железный наконечник весь в мясе. За братом гнались два шитолицых. Один — тонкий, как трава, другой — длинноногий.

Лежа в яме на земле, схватил младший брат лук. Близко пробежал его брат.

— За ним идущие, пусть ближе подойдут!

Выстрелил один раз. Длинноногому прямо в переносье попал. Выстрелил в другого, но промахнулся, видно, потому что в темноте целился. Услышал, как стрела на землю упала. Парка Нетараку — из белого песца, только она и мелькнула. Значит, живой!

Насилу на руках дополз младший брат до чума. В нем ни одного человека не оказалось: его жены нет, брата жены и детей нет, даже тел нет. Прилег младший брат на одеяло и заснул. Три дня спал. На третий день проснувшись, услышал шаги на улице. Приоткрыл дверь и посмотрел. Увидел, что пришел опять одетый в белую парку Нетараку. Лицо у него прострелено. С ним другой шитолицый, с косой. Лежа в чуме, закричал младший брат:

— Нетараку! Зайди в чум и добей меня. Очень я мучаюсь.

— Нельзя. Зайдя в чум, сам погибну в нем, — ответил Нетараку и ушел.

Так и сидел младший брат голодный. Услышал, как скрипело что-то в опрокинутом котле, и толкнул его поленом. Опрокинулся котел, и увидел он под ним мальчика — сына старшего брата. Так и стал с мальчиком в чуме лежать. Как-то сказал мальчик дяде:

— Сядь!

Дядя не ответил. Умер.

Куда пойдет одинокий ребенок? Жил он дальше в чуме, питался остатками еды в котле. Как-то услышал, что кто-то опять пришел к чуму. Открыл дверь. Оказывается, медведь пришел.

Зашел медведь в чум, взял труп дяди и унес на улицу. Вырыл в земле могилу, положил в нее труп и закопал. Затем в чум вернулся и заскулил, как собака. Ребенок, испугавшись, отбежал, спрятался. Медведь был громадным: задние ноги у дверей, сам через весь чум протянулся. Поймал он ребенка, вынес на улицу и понес прочь от чума. До берлоги дойдя, запихал в нее мальчика.

Берлога была большая, как чум. В ней много медведей ревело. Принесший мальчика медведь один раз взревел. Все медведи тут же замолчали. Стал жить здесь мальчик, никуда не выходя. Принесший его медведь все время у дверей лежал. Медведи приносили мясо дикого, только без ребер, и другую еду.

Так десять лет прожил здесь мальчик. Вырос сам с чум. С медведями на улицу выходил, смеялся, играл, дружил.

Спросил как-то старый медведь других:

— Что делать мне с ребенком? Очень большой холод настает. Какую ему парку дать? Надо шить.

Ушел этот медведь. Где-то черную-черную парку достал и принес. Парень оделся в нее и как медведь стал.

Еще несколько лет прошло. Уходить стал парень в лес и подолгу смотрел молча на солнце. Это замечал старый медведь. Думает про себя: «Однако, о чем-то он думает?»

Так решив, спросил старый медведь парня:

— Ну, тунгус. О чем ты думаешь?

Ответил парень:

— Век дума у меня. Были у меня отец, мать и сестра. Куда они ушли? Эту землю искать буду.

Медведь подумал: «Как же парень уйдет?», но все же сказал:

— Можешь идти, но невинных людей не убивай. Твоего отца убил Нетараку. Его ищи. Если же невинных людей убьешь, то сам погибнешь. Я об этом узнаю и тебя убью. Силы у тебя столько же, сколько у меня, но как ты пойдешь пешком? Я тоже что-то имею. У меня тоже олени есть, дочери есть, санки есть, разное имущество. Подожди меня, я сам искать пойду.

Теперь ушел медведь. День прошел. Все спали. На другой день в полдень пришел и объявил:

— Ну, все готово. Чум-то готов. Иди.

Вышел парень, а к берлоге подошло семь аргишей: вместо оленей все медведи. Семь женщин — лица людские, парки медвежьи. Одна санка лишняя есть — мужская. Четыре медведя в нее запряжено. Подошел парень к санке и остановился. Старик медведь спросил:

— Почему не садишься?

— Есть у меня вопрос, — сказал парень. — Видел я у тебя лыжи. Ты очень жалеешь их?

— Как буду просьбе сына перечить? — ответил старый медведь. — Возьми лыжи.

Теперь уехал парень с семью аргишами. Все время аргишил, на месте не стоял. Ночь ехал, день ехал, наконец остановился. Подумал: «Из этих семи женщин которая моя жена? Все одинаковые, все хороши!»

Пустили «оленей», чум сделали. Все женщины в чум зашли, он за ними. Начал поленом сбивать снег с бакари и увидел, как одна женщина с верхней стороны у двери сидела. За шесты черная парка засунута, такая же, как у него самого. У других женщин этого нет.

— Это моя жена, — решил парень, сел около нее, и с ней потом лег спать.

После этого еще день аргишили. Опять чум сделали, но своих четырех медведей он не отпустил и поехал дальше. Ночь, за ней день, опять ночь и день ехал. Через три дня четыре медведя упали на землю. Пошел тогда на лыжах. Так идя, семь чумов нашел.

Бывшие перед чумами люди убежали, завидев человека. Только перед средним чумом остался один работающий человек. Не переставая работать, спросил он:

— Кто ты?

— Если ум есть у тебя, так слушай, — начал парень. — Отца у меня нет, матери нет. А ты кто?

— Давно, говорят, сына одного тунгуса медведь унес. Однако, это ты и есть, — понял работающий человек.

— Верно! Нетараку где сейчас?

— Три дня тому назад Нетараку здесь был, в карты играл. След его видно.

— У тебя олени сильные. Дай мне оленей, — попросил парень.

Одного оленя только дал работавший человек. Запряг его парень в чужую же санку и спросил:

— Этот олень сильный?

— Сильный!

— Ну, если сильный, то скоро догоню.

Погнал хореем оленя. Олень рванулся, зарылся в снег и упал. Сказал парень:

— Олень сильный! Но, однако, у тебя самого сила есть? Давай-ка один раз поборемся.

— Ладно, один раз поборемся, — согласился работавший человек. Поднял хозяин оленя парня вверх и засмеялся:

— Ну, силы-то вон сколько! Чуть-чуть от земли отделил!

Обхватил тогда парень этого человека, сдавил, и умер тот. После этого парень опять пешком на лыжах ушел. Так идя, еще в шести чумах из-за плохих оленей ссорился и задавил еще шесть человек. Так людей добывая, пешком шел парень. Долго шел и добрался до большой реки. Над водой высокий крутой яр стоял. Вышел на него парень и не мог найти спуска с него вперед. Вдали же, за водой, виднелась красная сопка.

— Что это за река? Если ее обходить, моя дорога очень кривой будет. Надо прямо идти.

Прямо с яра прыгнул парень в воду и скрылся в ней с головой.

Теперь и сказка прямо в яр ушла.

Парня не видно, с головой скрылся. У сопки, на той стороне реки, маленькая речка впадала в нее. В устье этой речки что-то забурлило, показалась голова. Вышел парень на берег и поплелся вдоль речки. Парка сухой осталась. Дошел до истока реки. Здесь оказалось еще семь женщин, а около них — пещера. Женщины около пещеры дрова рубят. Закричали они:

— Зачем пришел? Какой человек? Есть ли у него толк? Толку-то нет у него. Ничего мы ему не скажем!

— Что это за проклятые бабы! — плюнул парень и перебил их всех кулаком.

Стал искать вход в пещеру. Найдя, зашел. Пещера была высокая, как чум. В ней старый медведь оказался. Удивился он:

— Зачем вернулся? Какое дело есть? Что натворил?

— Дела нет, — пожаловался парень.

— Как дела нет! — удивился медведь. — Я не говорил разве невинных людей не убивать? А ты выполнил? Греха у тебя нет? Нетараку нашел? Теперь я рассержусь!

Старик медведь силен. Пока дрался с парнем, две женщины зашли и крикнули:

— Эй! Медведя сын! Зачем сердишься? Ты надеешься победить? Однако, не победишь!

Это услыхав, парень выпустил медведя. Спал он здесь несколько дней, потом разбудил его медведь и сказал:

— Вставай, парень! Перед тобой далекий путь.

Парень встал, поел. Старик медведь начал:

— Теперь ты далеко пойдешь Нетараку искать. Раньше его голова черная была, а теперь, однако, белая. Других людей сейчас не найдешь, а Нетараку найдешь.

— Куда пойду? — воскликнул парень. — Да все равно! Найду и убью!

— Двух белых оленей возьми, — посоветовал старик медведь.

На двух оленях поехал парень по ровной тундре. Старое чумище нашел: нюк совсем изодран, несколько только шестов стояло. Около чума торчали воткнувшиеся в землю стрелы. Недалеко бурлила река.

— Эй! Это, однако, моего отца чум! — воскликнул сын медведя.

В верхней стороне чума лук оказался. Его и много стрел взял сын медведя. После этого решил в свой чум, где жену оставил, уехать. Пока его не было, у жены мальчик родился.

Снова аргишить стали. Все время в сторону леса аргишили. Черный камень перешли и за ним остановились. Медведя сын поехал диких искать, думал, что, может быть, и шитые лица попадутся. Семью с сыном оставил. Сын и вырос: ростом аршина полтора стал.

Уйдя в сторону леса, дошел парень до большого и густого леса. Противоположную сторону его даже не видно. Дойдя до этого леса, санку с оленями оставил и пешком пошел, взяв с собой лук со стрелами. Нашел широкую дорогу и пошел по ней в лес. По пути немного темно стало. Сильный туман на землю опустился. Нашел он в тумане оленью копаницу.

На озере, на льду, плясали тунгусы. Все озеро усыпано ими. Подойдя к озеру, нашел Норка-не[32] брошенный сокуй и надел его на себя. Войдя в толпу веселящихся людей, тронул одного из них за плечо и спросил:

— Барбы[33]-то чум который?

— Вот прямо. Самый средний чум, — ответил тунгус.

Заметил этот чум Норка-не и вернулся. В темноте на копанице сидел. Когда настало время спать ложиться, решил идти. Подумал: «Однако, все спят, полночь настала».

Взяв лук и пальму[34], подошел к чуму, на который указал ему тунгус. Открыл дверь — ничего не видно, все спят. Стал бить пальмой направо и налево. Перебил всех. В другой чум зашел — половину перебил, остальные закричали. Люди в других чумах услыхали крик, луки схватили. Много людей оказалось на улице. Среди них Нетараку с луком. Как выбрался живым из чума — черт его знает!

Три дня бился со всеми этими людьми Норка-не. Перебил их всех, остался один Нетараку. К этому времени у Норка-не все стрелы кончились. Побежал Норка-не и нашел санку в яме. Подбежал близко к санке. Из-за нее кто-то выстрелил и пересек Нетараку жилу на ноге. Оказалось, пришел сын Норка-не и выручил отца.

Вернулся Норка-не с сыном к чумам шитолицых. Сказал Норка-не:

— Убитых людей оленей возьмем ли?

Сын ответил:

— Возьмем! Взять надо!

Нашел Норка-не здесь мать, сестру и вдову дяди. Взял их всех с собой, угнали они оленей и стали возвращаться в тундру. Сын все время ночью оленей караулил. Волки приходили — всех их перебивал. Перешли еще хребет в сторону тундры и остановились. Спросил Норка-не сына:

— Где мы себе товарищей найдем? У меня товарищами медведи были. Ты к ним пойдешь или куда-нибудь в другое место?

Ответил сын:

— Вроде нас люди есть ли еще или их всех перебили?

— Поди сам поищи.

Поехал на санке сын Норка-не искать других людей. Забрел в сторону тундры. На самом краю леса нашел пять чумов. Живут в них тундровые тунгусы.

— Ты что за человек? — спросили они парня.

— У меня отец есть, — ответил парень. — Отца имя как говорить стану? Человек и человек.

— Это не важно, что человек. Почему мы тебя не знаем, тебя не видали здесь раньше?

— Моего отца медведь кормил. У него он и вырос. От дочери медведя и я родился. Такой я человек. Наш аргиш придет, вы не бойтесь, — пообещал парень и вернулся домой.

Отец спросил:

— Ну, что нашел?

— Пять чумов нашел, пять мужчин. Эти люди смирные. Туда уйдем.

— Не знаю, не знаю, — засомневался отец, — может быть, опять в какое-нибудь дело попадем.

— Что может быть худого? Ну, пусть буду я у них гостевать, а волноваться не будем.

— Что ж, ладно, — согласился отец.

Подаргишили они близко к этим чумам и встали. Несколько лет так прожили.

Однажды один человек приехал. Два запряженных в санку оленя, как остановили их, сразу упали. Вошел этот человек в чум Норка-не. Спросил старик:

— Откуда пришел, что за дело есть? Олени твои упали от быстрой езды. Наверное, недаром пришел.

— Как недаром! — воскликнул приехавший.

— Ну, что скажешь?

— Целый народ перебили шитые лица ночью. Я оленей сторожил. Крик в чумах услышал и уехал в пустую землю. Твой чум искал. Мои чумы шитые лица, однако, совсем разорили. Товарища дай мне или худо это? — умолял приехавший.

— Не знаю, — сказал старик, — спроси моего сына. Сильнее его людей нет. Однако, его душа в пустой земле не останется.

Согласился сын и уехал с приехавшим человеком. Нашли они разоренные чумы. Собаки и то живой нет! Спросил сын Норка-не (имя его Норка-не-не):

— Что будем делать? Поедем мы дальше искать? Или здесь остановимся сперва и чум сделаем?

Решили дальше прямо ехать. На санках доехали до самого большого камня. Тут и легли спать, дожидаясь вечера, когда те заснут.

— Может быть, среди них силачи окажутся, тогда днем мы не справимся с ними.

В полночь пошли. Норка-не-не заметил:

— Чумов много. Ты с дальней стороны заходи, я с ближней пойду. Пойдем по чумам.

Так пошли. Норка-не-не перебил людей сперва в маленьком крайнем чуме, затем в другом всех истребил, затем в середине чум добыл. За ним еще в четырех чумах перебил народ. Еще пять чумов осталось. К ним подойдя, увидел, что его товарищ бился с двумя шитолицыми. Стрелы во все стороны летали. Побежал помогать.

Не успел дойти, как убили шитые лица его товарища. Прямо в горло стрелы попали. Теперь в одиночку стал биться с шитолицыми Норка-не-не. Один шитолицый — тоненький человек, другой — с косой. Пока сражались они, настал полдень. Потом стало солнце закатываться. Выстрелил тут Норка-не-не и попал в голову большому шитолицему с косой. Потом перебил тетиву лука тоненького шитолицего. Быстро побежал от него пешком тоненький шитолицый. Парень не стал его гонять. Подумал: «Стал бы гоняться за ним, убил бы его — это перед богом был бы грех».

Взял он табун шитолицых, одну девушку и вернулся домой. Одну только девушку привез, украденную раньше шитолицыми у тундровых тунгусов. Пришел к отцу и рассказал, что товарища у него убили.

— Эх! Это, однако, слабый человек был. Что поделаешь?

С этой девушкой стал жить Норка-не-не. Так годы и проходили. Теперь все.

Солнцева дочь

Мимо нас едет человек на пестром олене, запряженном в туркучанку[35].

Едет-едет и видит: сидит другой человек на сопке, голова у него открытая, не мерзнет. Наш человек подъехал к нему, а тот спрашивает:

— Ты куда едешь?

— Я еду по приказу царя. Есть, говорят, привередливая солнцева дочь, ее должен привезти себе в жены. А ты почему сидишь без шапки, что за человек?

— Я всевидящий и всеслышащий человек!

— Вот хорошо! Ты мне, может, и пригодишься, поедем вместе.

Сели на туркучанку и вместе поехали. Едут-едут, видят: на сопке человек сидит, держит в руках лук и две стрелы.

— Кто ты такой? — спрашивают.

— Я такой человек, что этими двумя стрелами могу кого угодно убить.

— Вот хорошо! А мы едем за привередливой Солнцевой дочерью. Может быть, ты нам и пригодишься, поедем вместе.

Все трое поехали вместе. Едут-едут, видят: на краю лайды сидит человек: то поднимется, то присядет, как будто чего-то боится. Подъехали к нему, спрашивают:

— Кто ты такой?

— Тише, тише, смотрите: вон там, на лайде стоит самка дикого оленя с теленком. Вот царь этой страны, чтобы я не был очень резвым, привязал мне одну ногу, поэтому сижу я здесь и забавляюсь тем, что хватаю этого оленя за ногу.

— Вот хорошо! А ну-ка, покажи свою ловкость!

Человек действительно протянул руку и схватил за ногу убегающую самку дикого оленя.

— Ловкий же ты человек, оказывается, — огласились путники. — Мы едем за привередливой солнцевой дочерью. Может быть, ты будешь нам нужен. Поедем-ка с нами.

Все четверо поехали.

Едут-едут, приезжают к двум горам со снеговыми вершинами.

Сидит между ними человек, а на носу его снег.

— Что ты за человек, и почему у тебя на носу снег? — спросили четверо.

— Я очень сильный человек. Как только концом носа задену эти две горы, их как будто и не бывало.

— Вот хорошо! А ну-ка, покажи свою силу!

Человек повернул голову направо и налево, зацепил носом горы, и они тотчас рассыпались.

— Мы едем за привередливой солнцевой дочерью, ты, может быть, и пригодишься нам. Не поедешь ли с нами?

Все пятеро поехали. Едут-едут, видят: стоит высокая скала с вершиной, похожей на конец хорея. На этой вершине сидит человек с непокрытой головой, и вся макушка его в снегу.

— Вот диво, — удивляются наши путники и спрашивают: — Что ты за человек? Почему у тебя голова в снегу?

— Если я тряхну головой, поднимется пурга, будут заструга[36].

— А ну-ка, покажи!

Человек тряхнул головой; сильная пурга поднялась.

— Довольно, перестань, совсем нас убьешь, — стали кричать люди.

Человек перестал трясти головой, и пурга затихла.

— Мы едем за привередливой солнцевой дочерью, — говорят пятеро. — Ты, пожалуй, нам пригодишься, не поедешь ли с нами?

Согласился. Едут-едут, видят: на середине снежной равнины круглое талое озеро. Около него сидит человек, вытянув вперед губы.

— Что ты за человек? — спрашивают наши путники.

— Я такой человек, что могу выпить единым разом всю воду из этого озера и проглотить вместе с ней двух рыб, которые в нем плавают.

— А ну-ка, покажи свое уменье.

Человек вытянул губы, выпил всю воду из озера и проглотил двух рыб, которые плавали в ней.

— Мы едем за привередливой солнцевой дочерью. Может быть, ты будешь нам полезен. Не поедешь ли с нами?

Согласился. Едут-едут, к одному стеклянному дому приезжают. Обходят его кругом, двери заперты, никак не войти. Говорят:

— Это, должно быть, дом привередливой солнцевой дочери. Ну-ка, всевидящий, всеслышащий человек, посмотри-ка, кто есть внутри дома?

Всевидящий и всеслышащий человек посмотрел и говорит:

— Там находится одна девушка.

Тогда остальные просят:

— А ну-ка, человек с луком, выстрели в дверь!

Человек с луком выпустил две стрелы. Эти стрелы отскочили обратно с обломками замка на концах. Дверь раскрылась, и все люди вошли в дом. Дом внутри, оказывается, светлый-светлый, весь из золота и стекла. Сидит девушка с медными украшениями.

— Откуда вы, люди, приехали? — спрашивает она.

— Мы едем за солнцевой дочерью, посоветуй, как нам найти ее. Очень привередливая, говорят.

— Как же не укажу, знаю про нее; только сначала еду приготовлю и накормлю вас, — отвечает она и выходит.

Входит, вносит охапку дров из красной меди. Опять выходит и приносит охапку железных дров. Растапливает очаг, тут дым как повалит, огонь поднимется, ничего не видно. Девушки в миг нигде не стало, как будто ее совсем и не было.

Где-то вдали слышится ее насмешливый голос:

— Вот бедняжки, захотели взять солнцеву дочь!

Огонь становится сильнее и сильнее, одежда наших людей загорается. Они кричат:

— Человек с луком, выстрели!

Огонь еще больше разгорелся, когда этот человек выстрелил. Говорят:

— Ну-ка, хватающий за ногу дикого оленя, погаси рукою огонь!

Хватающий за ногу оленя машет рукой, все туман видят, но огонь еще больше разгорается.

— Ну-ка, делающий пургу, устрой-ка!

Тот устраивает пургу, туман рассеивается, и огонь немного становится тише.

— Ну-ка, выпивающий воду, погаси огонь!

Тот сразу выплескивает изо рта всю воду и гасит огонь. Но как выйти им — дверь заперта! Человек с луком выстреливает два раза.

Обе стрелы отскакивают назад, наконечники гнутся — ничего не вышло. Тогда человек со снегом на носу проводит носом по стене дома, дом распадается надвое, и все выбегают.

— А ну-ка, всевидящий и всеслышащий человек, укажи, где солнцева дочь.

— Солнцева дочь сильно над нами смеется, — заявляет он.

— А ну-ка, человек, хватающий оленя за ногу, достань ее, — просят люди.

Человек, хватающий оленя за ногу, так далеко убежал, что его уже не видно стало.

— А ну-ка, всевидящий и всеслышащий человек, скажи, что стало с нашим человеком.

— Догнал бы наш человек солнцеву дочь, да нога-то у него привязана!

Тогда человек с луком выпускает две стрелы и перерезает веревки, которыми привязана нога бегуна. Опять ничего не видно.

— А ну-ка, послушай, посмотри и скажи, что стало с нашим человеком?

— Наш человек чуть не поймал солнцеву дочь, да она далеко за озером, никак ее не догнать.

Решают послать человека, выпивающего воду.

— Как я пойду? Очень далеко, а ноги у меня слабые!

Дал тогда первый человек своего оленя, надел на него золотое седло. Поехал тот, выпил озеро, а быстроногий поймал солнцеву дочь. Все трое вернулись.

Едут теперь вместе с солнцевой дочерью, прибывают к тому месту, где живет человек, выпивающий воду.

Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне. Оставайся жить здесь, а от рыб, которых ты проглотил, пусть размножатся другие рыбы на питание людей. Будь хозяином воды!

Едут дальше и приезжают к тому месту, где живет человек, делающий пургу. Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне. Оставайся здесь, будь хозяином пурги и снега!

Едут дальше и приезжают к тому месту, где между двумя горами сидел человек. Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне, оставайся здесь жить и будь хозяином гор. Имей власть над горными зверями и посылай их людям на пользу.

Едут дальше и приезжают к тому месту, где живет человек с привязанной ногой.

Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне. Оставайся жить здесь. Будь ты хозяином диких оленей, корми людей.

Едут дальше и приезжают к тому месту, где живет человек с луком.

Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне, оставайся жить здесь, будь хозяином, помогай охотникам.

Едут дальше, приезжают к тому месту, где живет всевидящий и всеслышащий человек.

Первый человек говорит ему:

— Хорошо, что ты помог мне, оставайся здесь. Будь ты хозяином и наделяй детей хорошим зрением и хорошим слухом.

Едет дальше первый человек с солнцевой дочерью, привозит ее на свою землю, и с того времени стали они жить вместе. С тех пор солнце светит, и от лучей его вся земля получает жизнь.

Долганы

Война куропаток и щук

В давние времена куропатки в тундре жили.

Тогда земля и небо только утверждались, и зимы были не такими снежными и холодными. Но в один год в тундру зачастила пурга, намела высокие сугробы, потом пошел дождь и снег покрылся льдом.

Нигде не проглядывала ни одна проталина, ни один кустик.

Куропатки проголодались и полетели в сторону леса. Долетели до леса — и там нигде проталин не видно, даже верхушки ив не выглядывали из-под снега, одни только голые деревья чернели.

Вожаком у них была самая старая куропатка.

— Теперь мы и вправду пропали! — воскликнул куропатка-вожак. — Некуда нам дальше лететь — всюду погибель! Но я знаю место, где есть большая река, ту реку ни в пургу не заносит, ни в самые лютые морозы она не замерзает. По берегам растет ивняк, горы покрыты багульником, голубикой и травой. Только в той реке щуки живут, и они нас туда не подпустят. В старинные времена было скреплено клятвенное слово: куропатки не займут их края, а щуки — земли куропаток. Если уговор помнят — добром не пустят. Останется одно — воевать!

— Верно! Не пропадать же нам тут! — закричали куропатки. — Лучше будем воевать! Полетели!

Куропатки прилетели к реке и увидели, что река не замерзла, а ее берега покрыты ивняком и багульником, голубикой и травой.

Они сели и начали кормиться.

Вдруг из воды высунулась голова вожака щук.

— Эй, куропатки, почему вы сюда прилетели? Почему клятвенное слово нарушаете? Сейчас же отсюда убирайтесь! Не дам вам ни листьев ивняка, ни семечек кустарника, ни травы. Не дам и в галечнике копаться!

На то куропатка-вожак ответил:

— В нашем крае все занесло снегом, и нам нечем питаться. Не пропадать же нам с голоду. А вы, щуки, живете в воде, вы ни листьев ивняка, ни семечек не едите. Будем мирно жить соседями!

— Я не уступлю добром! — не соглашался щука-вожак. — Только перебив всех щук, отнимете это место! Будем воевать!

Щука-вожак повернулся, ударил хвостом по воде и уплыл собирать свое войско. Вскоре он привел так много щук, что река от их спин почернела.

Куропатки на берегу стоят, ждут, луки и стрелы наготове держат.

— Стреляйте щукам только в голову! — приказал куропатка-вожак своим. — Если им попадать в спину, то они не умирают!

Войско куропаток пустило стрелы. Услышав щелчок тетивы лука, щуки устремились на середину реки. Стрелы куропаток вонзились в спины щук.

Пока куропатки доставали стрелы, щуки приплыли обратно и начали стрелять в куропаток, целясь им в сердце. Куропатки увертывались, подпрыгивали, взмахивая крыльями, и стрелы вонзались в ноги куропаток.

Долго так воевали, но никто не мог победить. Выпустив все стрелы, кончили битву. Тогда щука-вожак сказал куропаткам:

— Давайте кончим войну! Летайте где хотите, кормитесь чем вам захочется!

С тех пор стрелы куропаток в спинах щук превратились в вилообразные кости, а стрелы щук в ногах куропаток — в сросшиеся жилистые кости.

О славном герое Хомус-богатыре

В очень давние времена на широкой лесной поляне стоял дом. Здесь жил человек с женой и сыном. Быстро рос мальчик, он рано научился ловко владеть луком и метко стрелять. С утра до вечера мальчик был в лесу, ни одна птица, ни один зверь не уходил от него, так он метко стрелял.

Однажды пришел мальчик домой и сказал родителям:

— Благословите меня, я ухожу искать подвигов. Есть же где-нибудь богатыри! Хочу померяться с ними силой, а приду обратно ровно через тридцать три года.

Делать нечего, дали родители благословение. Отец сказал ему:

— Даем тебе имя: ты — сын славного богатыря Байгал-уола, а имя твое — Хомус-богатырь[37]. Поймай моего златогривого коня, он пасется на лугу; свистни три раза, он прибежит к тебе. Конь почти что дикий, уже давно пустил я его пастись.

Вышел мальчик из дому, свистнул три раза богатырским свистом, и вдруг перед ним встал златогривый конь. Попрощался мальчик с родителями, и понес его богатырский конь в неведомые страны на поиски подвигов.

Долго скакал Хомус-богатырь, год ли, два ли — неизвестно, и вдруг его конь остановился как вкопанный. Заметил богатырь, что дорога разветвлялась на три дороги, и стояла надпись: «Прямо пойдешь — к солнцу дойдешь, влево пойдешь — счастье найдешь, вправо пойдешь — смерть найдешь».

Недолго думая, наш богатырь поворачивает вправо. Ехал день, ехал два и заметил, что чем дальше он ехал, тем темнее становилось. На пятый день оглянулся назад и увидел лишь краешек голубого неба, а впереди был непроглядный мрак. Понемногу глаза Хомус-богатыря начали привыкать к темноте. Вот он увидел впереди большой дом, из трубы которого шел густой дым. В дому слышался громкий храп.

Зашел Хомус-богатырь в дом и увидел, что на печке кипятится большой котел воды, во всю длину комнаты лежит огромный Абахы[38] и спит крепким сном. Два раза крикнул Хомус-богатырь, но Абахы даже не пошевельнулся. Хомус-богатырь дал ему щелчок по лбу, и лишь тогда Абахы вскочил, протирая заспанные глаза. Увидев человека, Абахы очень обрадовался и сказал:

— A-а, вчера целый день ходил, но ничего не нашел на ужин, а ужин сам ко мне пришел.

С этими словами он хотел схватить парня и бросить в кипящий котел, но наш богатырь даже не сдвинулся с места. И начали они тогда драться. Долго бились. Абахы начал ослабевать, а Хомус-богатырь, свалив его, перерезал горло. Затем Хомус-богатырь так же расправился с его средним братом, который жил недалеко от младшего, но был сильнее его. Умирая, средний брат Абахы сказал, что есть у них старший брат Абахы, которого еще никто не побеждал. И поехал наш богатырь искать его.

Ехал Хомус-богатырь на златогривом коне и увидел большой-пребольшой дом, а из него шел густой-прегустой дым, от которого заволокло все небо. Слышался страшный треск по всему лесу, а также громкий разговор.

Подъехал ближе Хомус-богатырь, и возникло перед ним страшное чудовище с восемью головами, яркий огонь вылетал изо рта каждой головы. Абахы уже знал, что Хомус-богатырь убил его двух младших братьев. Много валялось вокруг дома черепов отважных богатырей, все вокруг было усеяно костьми.

У страшного Абахы томилась прекрасная дочь солнца. Много богатырей отправлялись на выручку дочери солнца, но никто из них не возвращался назад.

Долго бился наш богатырь с Абахы. Они сами не знали, сколько времени бились. Устали оба. Когда валился один, падал рядом и другой, поднимался один — немедленно вскакивал другой, и снова бились. Времена года узнавали по дождю и снегу, и никто не знал, сколько бились.

Все чаще и чаще начал отдыхать Абахы, не было у него больше сил, чтобы биться. Встал Хомус-богатырь, Абахы продолжал лежать. Немного погодя тяжело поднялся, и снова началась битва двух богатырей. Собрав последние силы, Хомус-богатырь сбросил Абахы на землю и вытащил нож, чтобы перерезать чудовищу горло.

Не успел Хомус-богатырь перерезать горло, как выскочил у Абахы из правого глаза зрачок. Абахы быстро вскочил и помчался, крикнув Хомус-богатырю:

— Я еще приду к тебе, когда твой сын начнет учиться стрелять из лука! Увидим тогда, кто победит. Сейчас победил ты.

Освободил Хомус-богатырь прекрасную дочь солнца, посадил ее на златогривого коня и понесся домой к своим старикам. А старики тем временем очень беспокоились, так как уже прошло тридцать два года с тех пор, как уехал их сын из дома. Приехали сын с невестой домой, устроили пышную свадьбу и стали жить-поживать да добра наживать.

Пришло время старикам умирать, очень были они старые. Похоронил их Хомус-богатырь на вершине высокой сопки, чтобы каждый день видеть их могилу.

Прошло еще много времени. Седым стал и сам Хомус-богатырь, ходил он, опираясь на палку. Рос у него сын, который уже бегал и начинал учиться стрелять из лука.

Однажды рано утром, когда еще солнце только начинало подниматься над горизонтом, послышался какой-то странный шум, и раздался треск по всему лесу. Это ехал к Хомус-богатырю Абахы, который грозился приехать, когда сын богатыря начнет учиться стрелять из лука. Еще издали закричал Абахы:

— А ну, выходи, славный Хомус-богатырь, я пришел, как обещал. Перережу тебе горло, увезу твою жену и сына. Выходи быстрей!

Вышел Хомус-богатырь к Абахы, понял, что не одержать ему победу, уж очень постарел он, но делать нечего, надо драться с чудовищем. Снова сошлись два старых врага, глаза у обоих горели ненавистью. Долго бились они. Все чаще начал отдыхать Хомус-богатырь, не было у него больше былой силы. Уже чувствовал, что еще немного, и он упадет замертво. Снова оба легли отдыхать, но вот Абахы быстро встал и закричал:

— А ну, давай вставай, еще немного, и я тебе перережу горло.

Сказав это, Абахы вынул нож, проверил, достаточно ли он остер.

Вдруг перед Абахы вырос мальчик. Он развернулся и ударил Абахы, но тот стоял, как будто его никто и не задевал. Тогда Абахы ударил мальчика. Мальчик от этого лишь немного подрос. Ударил Абахы второй раз — мальчик снова подрос. Ударил Абахы третий раз — мальчик превратился во взрослого человека, и тогда они начали драться по-настоящему, как бьются богатыри.

Долгая была битва, много раз отдыхали, много раз поднимались и снова бились. Но вот наш богатырь сбросил на землю Абахы, перерезал горло, взвалил его труп на сани, привязал к саням и погнал коня в ту сторону, откуда тот приехал.

Хомус-богатырь теперь был спокоен за своего сына, который стал непобедимым богатырем, каким был в молодости сам Хомус-богатырь.

Еще долго жил Хомус-богатырь с женой и с сыном. Бывали большие битвы, но Хомус-богатыря с сыном никто никогда не побеждал, и они долго жили на земле, пока не умерли своей смертью.

Юноша-царь и дочь крестьянина

Жил, говорят, в давние времена юноша-царь, а по соседству с ним — бедный крестьянин. Этот крестьянин с утра до ночи работал у царя и зарабатывал одну ложку муки. Этим и жил он со своей старухой и единственной дочерью.

Вот юноша-царь позвал его и сказал:

— Ну, бедный крестьянин, ты прожил свой век, и я хочу узнать, какого ты ума! Отгадай загадку: что слаще всего? Утром скажешь! Если не отгадаешь — отрублю голову!

Бедный крестьянин думал-думал, но так и не смог отгадать. Сладкую пищу он никогда не пробовал. Что давал ему царь, то и казалось сладким. Пришел домой и заплакал.

Дочка спросила:

— Почему, отец, плачешь?

— Ну, дочка, умру завтра: ходил — отходил свое, пожил — конец мне пришел! Юноша-царь загадал мне загадку! Если не отгадаю ее — обещает отрубить голову!

— А что загадал?

— Спрашивает: что слаще всего?

— Ну, отец, из-за чего плачешь! Лучше усни да отдохни хорошо! Завтра скажешь: «Знаю, что слаще всего! Когда наработаюсь с утра до ночи, вычищая твою грязь, и приношу домой одну ложку муки, а моя старуха топит печь в земляном чуме-голомо[39] — тогда у меня теплеет в носу. А пока из муки она толокно готовит, я уже засыпаю без ужина. Так что слаще всего — сон!» Знает ли он сам больше этого?

Старик успокоился и уснул. На другой день встал рано утром и пошел к царю. Юноша-царь спросил:

— Ну, отгадал?

— Э-э! Отгадал как будто! Не ведаю только: правильно ли, неправильно ли?

— Ну, что слаще всего?

— Когда наработаюсь с утра до ночи, вычищая твою грязь, и приношу домой одну ложку муки, а моя старуха топит печь в земляном чуме-голомо — тогда у меня теплеет в носу. А пока из муки она толокно готовит, я уже засыпаю без ужина. Так что слаще всего — сон!

— Да ну? — удивился юноша-царь. — Оказывается, ты умный человек! Почему же ты тогда живешь так бедно? Еще одну загадку отгадай: что быстрее всего на свете? Если к утру не отгадаешь — отрублю голову!

Старик ничего придумать не смог, заплакал и пошел домой. Дома все рассказал дочери.

— Зачем плакать из-за этого? — воскликнула дочь. — Ложись и спи! Утром скажешь: «Когда выйду из дымного земляного чума-голомо и, протерев глаза, взгляну на небо — до единой звезды вижу на небесах, погляжу на землю — до единой травки вижу на земле. Но никак не достигну окоема[40]. Так что быстрее всего — человеческий взор!»

Старик уснул. Утром пришел к царю с готовым ответом.

— Ну, отгадал? — ухмыльнулся юноша-царь.

— Э-э! Отгадал как будто! Неведомо только: правильно ли, неправильно ли? Когда выйду из дымного земляного чума-голомо и, протерев глаза, взгляну на небо — до единой звезды вижу на небесах, погляжу на землю — до единой травинки вижу на земле. Но никак не достигну окоема. Так что быстрее всего — человеческий взор!

Юноша-царь еще больше удивился:

— Да ты, старик, оказывается, умный человек! Все имеет три меры!

Тут он вывел и передал старику пороза.

— Чтоб к утру пороз отелился! Приведешь с теленком. Только не смей помет собирать!

Бедный старик привел домой пороза и снова заплакал.

— Чего плачешь, отец? — спросила дочь.

— Вот, передал пороза! Велел, чтоб он к утру отелился. А как отелится пороз?

— Э-э! Как отелится пороз? Ты привел даровую пищу! Пороза заколи, мясо съедим!

Старик заколол пороза. Мясо съели. Дочь собрала в сумку копыта и внутренние кости, передала отцу:

— Вот черные копыта — мать, а внутренние кости — телята. Скажешь так и, как детские игрушки, расставишь их на царском столе. Пороз только так телится! Больше этого знает ли он сам? Тогда он настойчиво спросит: «Своим умом ты этого достичь не мог. Если б ты был так умен — не чистил бы мою грязь. Кто тебе советует, говори?!» Ты не скрывай и скажи ему: «Есть дочка, она советует!»

Утром старик пришел к юноше-царю.

— Ну, отгадал? — спросил царь.

Старик копыта и внутренние кости расставил на столе, как детские игрушки, и объявил:

— Пороз только так телится!

— Своим умом, старик, ты этого достичь не мог. Если б ты был так умен — не чистил бы мою грязь. Кто советует?

— Есть у меня дочка. Она советует!

— Дочь у тебя умница! — сказал юноша-царь и передал старику ведро с пробитым дном. — Пусть залатает! Если не залатает — обоим головы отрублю!

Старик с плачем принес домой ведро:

— Ну, настал день неминуемой гибели! Царь говорит: «Пусть дочь залатает это ведро! Если не залатает — обоим головы отрублю!»

Дочь сказала:

— Унеси обратно и передай, что залатать, конечно, женское дело, но пусть он, как мужчина, вывернет ведро наизнанку, словно торбаса[41].

Старик унес ведро и передал, как дочь сказала. Юноша-царь отпустил старика и сказал:

— Сам пойду, посмотрю на твою дочь!

А пришел, увидел девушку и сразу влюбился. На другой день свадьбу сыграли. Сколько прожили они — неизвестно. Но с тех пор, как женился юноша-царь, уподобился кукле: сидит себе и только, а делает все жена.

Потом, видно, надоело ему, что все решает жена.

— В одной стране двум царям не быть! Лучше давай разойдемся! — решил он.

— Давай разойдемся! — согласилась жена.

— Бери с собой что хочешь!

Настает последняя ночь. Когда муж уснул, жена берет его с постелью в охапку и переносит в земляной чум-голомо отца. Юноша-царь утром проснулся, потянуться хотел, а голова и ноги в стены упираются. Удивился юноша-царь:

— Где я? Как очутился здесь? — спросил жену.

— Это я тебя в чум-голомо принесла! — ответила жена.

— А почему принесла?

— А как же! Захотела и принесла. Сам сказал: могу взять с собой что захочу!

Юноша-царь так и не смог разойтись с женой.

— Не так уж, оказывается, ты умен! — сказала ему жена. — Живи царем. А я буду жить простой хозяйкой.

Так благодаря дочери и старик со старухой, покинув свой земляной чум-голомо, тоже стали жить в богатом доме.

Предприимчивый бедняк

Бедный человек однажды нанялся в батраки к известномуp[42] баю. Бай жил только с женой, детей у них не было. Договорились, что бедняк отработает три года, будет питаться у бая три раза в день и в конце третьего года получит то, что заработал за три года.

Однажды велели ему принести воды, но бедняк, притворившись спящим, не пошел за водой. За это его три дня не кормили. На третий день бай послал его за дровами.

Вот пошел бедняк в лес и встретил там медведя. Недолго думая, бедняк поймал медведя и запряг его в сани. Наложил полные сани дров и приехал к баю. Бай с женой испугались до смерти, увидев медведя, и стали умолять бедняка отпустить зверя. Бедняк отпустил медведя. Покормили бедняка досыта и спать уложили.

Так прошло три дня. Снова бай велел привезти дров. Бедняк пошел в лес, таща за собой тяжелые сани. Но вот увидел он белого медведя, поймал его и запряг в сани. С песней въехал бедняк в село к баю. Пуще прежнего испугался бай с женой. Стали они умолять бедняка отпустить медведя. Но бедняк и не думал отпускать его. Он сказал баю:

— Дай мне то, что положено получить за три года, да вдобавок оплати питание за три года. Если не отдашь, будете иметь дело с белым медведем, он сейчас очень голоден.

Делать нечего, баю пришлось отдать бедняку все, что он просил. Поехал бедняк домой, привез кучу денег и много мяса, муки и других разных продуктов. Разбогател предприимчивый бедняк и стал жить-поживать да добра наживать.

Заря

Жили три брата. Жили они в хороших теплых чумах. У них было много оленей. Когда пастухи собирали всех оленей в одно стадо, оно было таким огромным, что не вмещалось на большой моховой лайде[43].

Вблизи чумов богатых братьев стоял худой чум их старого дяди. Работать он много не мог. Оленей у него не было, одежды хорошей сшить было не из чего. Старик жил бедно, только что не умирал с голоду. С ним жила его жена-старуха и сын, которого они кормили и растили.

Однажды зимой старикам стало нечего есть. Они послали сына к богатым племянникам, чтобы он попросил у них мяса.

Мальчик сходил. Богатые братья вместо мяса дали ему оленью брюшину.

— Съедите брюшину, — сказали они мальчику, — дадим вам оленьих кишок. Кишки съедите — дадим легкие. Иди.

Старуха сварила оленью брюшину и накормила старика с сыном, остатки доела сама. Прошла ночь. Утром старик вышел из чума и испугался. На стойбище не было ни хороших чумов, ни оленей. Богатые племянники ночью куда-то откочевали, а пастухи тихонько угнали за ними всех оленей. Старик в чум вернулся печальный.

— Ну, старуха, — сказал он, — будем умирать. Богатые племянники бросили нас одних. Нам их не догнать. Куда мы в такой мороз пойдем пешком? Будем ждать смерти.

Старухе стало жалко сына. Она заплакала. Заплакал и старик. Погоревали-погоревали, потом все трое залезли в спальный мешок, завернулись и голодными уснули. Старик проснулся первым. Он вылез из спального мешка и себе не поверил. Откуда зимой в худом чуме такое тепло? Старик хотел выйти из чума, приподнял с двери покрывало и от страха уронил его. Он разбудил старуху и тихонько сказал ей:

— Наш чум обогнула большая многоногая гусеница. Она пришла к нам за данью. Что мы ей дадим? У нас ничего нет. Теперь она нас не выпустит из чума и всех съест.

Гусеница лежала как мертвая, но слышала все, о чем шептались в жилище. Старик взял рогатину, отдал сыну и откинул с двери покрывало. Гусеница открыла глаза. Старик сказал ей:

— Знаю, что ты пришла за данью, да нечего тебе дать. Есть у нас со старухой один маленький сын да рогатина. Хочешь, бери их.

Гусеница схватила ртом мальчика и улетела с ним на небо. Старики остались одни. Они сидели в чуме и горевали о сыне.

Гусеница летела долго. Наконец прилетела на край неба, села и выпустила изо рта мальчика, который крепко держал в руках отцовскую рогатину. Мальчик увидел перед собой такие же леса, горы, болота, как на земле.

Мальчик стал жить с гусеницей-великаном. Гусеница поила его, кормила, а сама о чем-то все думала, печалилась. Мальчик ничего не понимал, он только заметил, что, когда гусеница лежала на животе, то кругом была ночь; когда переворачивалась на бок — начинался рассвет, когда же показывала живот, то становилось светло, как днем. Живот у гусеницы был красный и блестел, как огонь.

Однажды к светлой гусенице прилетела другая, такая же огромная, но только вся черная. Она села, и всюду стало темно. Черная гусеница вцепилась в светлую и начала ее душить. Начали они драться. Схватятся за дерево — дерево вырвут с корнями, уцепятся за сопочку — с землей ее сровняют, зацепятся за камень — камень в песок раздавят.

Гусеницы дрались, а мальчик с рогатиной стоял и смотрел на них. Перед ним мелькали то свет, то мрак. Наконец, черная начала одолевать огнебрюхую гусеницу. Тогда мальчик спохватился.

— Что же я стою с рогатиной и не помогаю в бою своей светлой гусенице? Попробую. Все равно погибать!

Мальчик подбежал к черной гусенице и рогатиной проколол ей сердце. Сразу же сделалось светло, как днем. Огнебрюхая гусеница схватила мальчика и полетела с ним обратно на землю. Прилетела к чуму, выпустила мальчика и сказала старикам:

— Берите своего сына. Он помог мне убить черную гусеницу, которая хотела съесть меня за то, что я свечу людям каждое утро. Она хотела сделать так, чтобы на земле была вечная ночь. Теперь этого не будет. Я вернусь на небо, лягу на край и стану медленно переворачиваться. Когда повернусь к вам спиной, у вас будет ночь; когда повернусь боком, вы увидите светлую зарю; когда открою живот — на земле будет день.

Огнебрюхая гусеница наделила мальчика оленями и улетела на небо.

Хакасы

Адычах и Кечох

Жили два парня. Были они большими друзьями. Одного звали Адычах, другого — Кечох. Дали они клятву не покидать друг друга в беде.

— Мой отец очень храбрый. Я весь в него пошел. Ты, Кечох, со мной не пропадешь, — говорил Адычах.

Кечох молча выслушал друга и хорошо запомнил его слова.

Как-то шли они по тайге. Навстречу им вывалился медведь. Адычах мигом оказался на дереве. Кечох упал на землю и притворился мертвым. Медведь подошел к нему, обнюхал лицо и заковылял в тайгу — мертвых медведи не трогают. Адычах подождал, пока медведь ушел, слез с дерева и спросил у товарища:

— Что тебе медведь говорил?

— Он сказал: «Никогда не ходи в тайгу с другом, который только о себе думает».

С тех пор появилась у хакасов пословица: «Без беды друга не узнаешь».

Шестьдесят небылиц

Пошли три брата в тайгу на охоту. Наступила ночь, а костер нечем развести: кресало[44] дома забыли. Заметили, что неподалеку огонек светился.

— Пойду огня принесу, — сказал старший брат и ушел.

Ждали, ждали его, не дождались. Пошел средний брат и тоже пропал. Тогда младший отправился посмотреть, что с братьями случилось. Подошел он к костру. Возле него старик лежал, спину грел, а братья двум большим лиственницам привязаны.

— Ты зачем их, как воров, к лиственницам привязал? — спросил младший брат у старика.

— Такой уговор был, — ответил старик. — Условились мы небылицы друг другу рассказывать. Кто удивится, того к дереву привязать. Давай с тобой попробуем?

— Давай, — согласился младший брат и начал: — Помню, родился я утром от отца и матери, к вечеру на охоту пошел. Зашел в тайгу, муха мне на лоб села. Большая муха, с двухголовую телку будет. Хлопнул я себя по лбу и поймал муху. Распорол ей брюхо, потом снял шкуру и удивился: наружного сала на ней было в четверть аршина, внутреннего — на четыре пальца. Снял я с коня седло, привязал повод за пенек, потом из снега распалил костер, изо льда вертел сделал и муху поджарил. Жиром ее один чигир[45] смазал, а другой смазать забыл. Лег спать. Утром проснулся, один чигир есть, а другой найти не могу.

Пошел к своему коню, и того не видно. Повернулся к озеру — конь мой в воде плавает. Оказывается, я его не к пеньку привязал, а к шее лебедя. Плавает лебедь и коня за узду водит. Взял я широкий камень и сделал лодку. Взял плоский камень и сделал весло. Сел в лодку, гребу веслом, за лебедем гонюсь. Гонялся, гонялся по всему озеру, насилу поймал. Отвязал я коня, а лебедя не отпустил: решил с собой взять. Как только отвязал я коня, лебедь взлетел и меня поднял. Летел, летел лебедь и на небо залетел. А на небе жизнь такая же, как на земле. Люди там на нас похожи: одни хлеб сеют, другие со скотом по небу кочуют.

Отпустил я лебедя и начал пешком ходить в одном чигире. Хожу по небу, второй чигир ищу, нет его нигде. Три года проходил в одном чигире — надоело. Решил домой на землю спуститься. Сплел из соломы веревку, нашел в небе дырку и вылез через нее. Веревки моей до земли не хватило, и я повис в воздухе. Десять лет висел, качался между небом и землей. Потом решил: будь что будет! Выпустил аркан, упал вниз головой и в землю по самые пятки ушел.

Проторчал в земле три года. Как ни старался, не мог выбраться. Думал, думал и догадался: сбегал домой, взял сошник и выкопал себя.

Младший брат рассказывал и на старика поглядывал, а тот лежал себе, спину грел, бороду гладил, ухмылялся. «Ну ладно, — подумал младший брат, — я тебя все равно дойму», — и дальше говорит:

— Пришел я в улус[46]. В одной юрте пир идет. Я туда. Народу в юрте полно. Все пьют, веселятся. Смотрю, мой пропавший чигир меж гостей ходит, вино каждому подает, а меня мимо обносит. Я ему подмигиваю, а он вроде не замечает. Раз я стерпел, два, а потом как хлопну его по шее, размял руками и надел на ногу. А за тобой, старик, долгу моему отцу шестьсот рублей осталось и матери пятьсот. Когда отдашь эти деньги?

— Какие деньги?

Старик спохватился, да было поздно. Сгреб его младший брат да привязал к дереву. Старших братьев освободил, захватил огня, и пошли они на свою стоянку.

Батрак Торсых

На берегу быстрой реки жил бай Хырым и жена его Хырха. Летняя юрта их стояла у самой воды. Жил у бая в батраках бедный человек по имени Торсых. Бай не позволял ему ставить юрту близко к реке, боялся, что будет бедняк воду бесплатно брать. Всего в хозяйстве у Торсыха были одна коровенка, одна овца и одна собака — все черной масти. Жил Торсых с женой и двумя детьми. Сорок лет работал на бая, ничего заработать не мог, но и не уходил от него. Пройдет год — придет Торсых за расчетом, и должен ведь работник остаться. Все подсчитывали: сколько жена Торсыха в речке брала воды, сколько навозу спалила. За долги снова работать заставляют. Так и в этом году случилось. Всю зиму пас Торсых байские табуны и опять в должниках остался.

Весной прилетели ласточки. Попробовали вить гнезда у бая, но жена бая прогнала их. «Нечего мусор около жилья разводить», — пригрозила она птицам.

Ласточки поселились в юрте Торсыха.

Жена бедняка никогда их не ругала, еще и подкармливала.

Как-то рано утром ласточки сидели на юрте и между собой разговаривали:

— Никогда мы не сорили возле жилья бая, а его жена нас выгнала, гнезда наши разорила. Зато здесь, хоть и насорим иногда, никто не ругает, а еще и покормят.

Услышала сорока их разговор, и зависть ее взяла.

— Я, — говорит, — у бедных ничего не ем, брезгую. Вот у богатых — другое дело.

А ласточки ей отвечают:

— Ты нечистая птица! Ты самая плохая из всех птиц. Ты отбросами богатых кормишься, лягушек и змей ешь. Ты в жаркие страны летать не можешь.

— Я чистая, я чистая! — закричала сорока.

— Мы к тебе и близко не хотим подходить. Ты лгунья. Ты летом смеешься, а зимой плачешь, — ответили ласточки.

Не вытерпела сорока и со злостью улетела.

Однажды Хырха и Хырым увидели детей Торсыха и принялись между собой рассуждать.

— Торсыха мы крепко держим, — сказала Хырха. — А вот его дети вырастут и не станут на нас работать.

— Надо юрту Торсыха спалить, тогда и его детей в кабалу заберем. Новую юрту нелегко построить, — предложил Хырым.

Как решили, так и сделали. Ночью проснулся Торсых — двор горит. Разбудил он жену, детей, схватили они ведра и побежали на речку. Хырым и Хырха уже там стоят, воду не дают.

— Вы и так уже задолжали, — напомнили они Торсыху.

Ласточки полетели к реке, воду в рот набирали и пытались залить пожар, а сорока сухой травы в огонь подбрасывала и хохотала:

— Ха-ха-ха, как горит весело! Пусть все горит!

В степи на кургане волк завыл:

— Так и надо Торсыху: ни одного жеребенка не дал нам съесть, пусть дотла сгорит двор его. А корову с овцой мы задерем.

Собака Торсыха вокруг юрты бегала, просила:

— Хоть бы дождь пошел, хоть бы дождь пошел!

В табуне чалый[47] жеребец заржал:

— Торсых нас днем и ночью никому в обиду не давал, пусть хлынет дождь и зальет пожар!

Сорока все хохотала:

— Ха-ха-ха! Если волк у Торсыха корову съест, мне кишки останутся.

Ласточки, летая, кричали:

— Пусть дождь польет! Пусть дождь польет!

Подул ветер, нагнал черную тучу, и полил дождь. Пожар быстро залило. Волк подкрался к чалому жеребцу:

— За то, что ты просил дождь, я съем тебя, — сказал волк.

— Ты сначала посчитай, сколько у меня волос в хвосте, — ответил жеребец и повернулся задом.

— Ну что же, посчитаю, — согласился волк. Подобрался к жеребцу, а жеребец как ударил задними ногами, так волчью голову на две части и расколол.

Дождь лил все сильнее. Хырха и Хырым в юрту спрятались. Тут речка из берегов вышла. Хлынула волна, смыла юрту, и Хырха с Хырымом захлебнулись. Уцелела только юрта Торсыха, потому что стояла она на бугре вдали от реки.

Утром Торсых увидел, что от байских дворов и следа не осталось. Ласточки пели, радовались, а сорока плакала:

— Свила я себе гнездо на низкой иве. Вода поднялась и унесла моих бедных детенышей.

Ласточки ей в ответ закричали:

— С черными мыслями сорока на черной иве плачет! У нас нет злых мыслей, и мы радуемся. Сегодня радуемся, и завтра, и послезавтра, и всегда будем радоваться.

Торсых собрал батраков. Они поделили между собой байский скот, поставили на берегу новые юрты и стали жить хорошо.

Как мальчик заставил смерть на себя работать

Жил-был мальчик-сирота. Плохо жил, со дня на день еле-еле перебивался. Однажды сказал он сам себе: «Пойду-ка я куда-нибудь, наймусь в работники. Может, хорошо жить начну». И вот пошел.

Попалась ему речка, и он направился вдоль нее по берегу. Шел, шел и увидел, что под ногами батожок[48] валяется красивый. Мальчик взял его и побрел дальше. Подошел к развилке. Одна дорога вела налево, другая — направо. Подумал мальчик и решил направо идти, а батожок как заговорил:

— Не ходи по правой дороге: смерть тебе встретится. Если пойдешь по левой дороге, бая с семью дочерьми встретишь.

Мальчик пошел по левой дороге. Вскоре байское жилье попалось. Зашел мальчик, а там сидит толстый бай с женой и семью дочерьми. Бай с женой старые, а дочери молодые и красивые.

— Куда идешь, что надо? — спросил бай.

— Иду, работу ищу.

— Нанимайся ко мне. Есть у меня работа. Но одно условие тебе ставлю. Если управишься с работой, сколько хочешь платы проси. А не управишься, я тебя изобью и выгоню.

Некуда мальчику деваться. Согласился он год у бая работать.

Мальчику во всем батожок помогал. Что бы ни сказал бай, все делалось. Младшая дочь очень мальчику понравилась, и он по душе ей пришелся.

Год прошел. Настало время плату получать. Бай спрашивает мальчика:

— Что дать: денег или одежды?

— Отдай мне на работу свою младшую дочь, — ответил мальчик.

Рассердился бай, приказал мальчика избить и ни с чем выгнать.

Мальчик взял свой батожок и пошел правду искать. По дороге встретил дряхлого старика.

Шел старик и спотыкался, а зубы у него во рту были молодые, как у волка.

— Кто ты, дедушка, и куда идешь?

— О, мальчик, я Смерть. Иду к богам, чтобы узнать, кого мне есть.

— А где они — боги? — спросил мальчик.

— Очень далеко боги. Устал я, пока иду, а еще и половины не прошел. Надо все прямо по дороге идти, пока лестница на небо не встретится. Эта лестница прямо к богам и приведет. Но и по ней путь долог. Очень она высокая, не знаю, как и доберусь.

— А зачем тебе идти, мучиться? Ты садись и отдыхай. Я за тебя сбегаю.

— Ладно, сынок, сходи.

Пошел мальчик, и все так было, как Смерть рассказала. Взобрался он на небо и увидел, что все там, как на земле, только теплее. Трава круглый год зеленая и не вянет, листья с деревьев не падают, белые цветы растут, и юрты больше, чем на земле. Зашел мальчик в самую нарядную юрту: сидят за столом десять богов и большие книги просматривают.

— Меня к вам Смерть послала. Кого ей есть, спрашивает, — передал мальчик.

— Пусть три года ест она худых стариков, — ответили боги и отпустили мальчика.

Жалко стало мальчику стариков. «Раз старик худой, значит, бедный? — подумал мальчик. — Зачем бедного человека жизни лишать?» Спустился мальчик на землю и пошел.

На батожок обопрется — сразу пять земель за спиной оставляет. За один день мальчик в оба конца сбегал. Пришел к Смерти и решил соврать:

— Боги сказали, чтобы ты три года древесную кору в тайге ела.

Повздыхал старик — делать нечего. Отправился в тайгу.

Через три года мальчик опять Смерть встретил. Плелся старик едва живой.

Увидел мальчика, заохал, стал жаловаться:

— Зубы я об эту кору обломал, живот испортил. За что боги на меня рассердились?

— Ничего, дедушка, может, на этот раз боги добрей будут. Ты посиди, отдохни, я к ним сбегаю.

Пришел мальчик к богам и сказал:

— Смерть от стариков сама чуть не умерла. Зубы обломала, живот испортила. Кого ей теперь есть?

— Пусть она теперь три года детей ест, — решили боги и отпустили мальчика.

Жалко ему стало детей, вернулся он к Смерти и сказал:

— Я передал богам жалобу. Они сказали, чтобы ты три года водоросли ела. Они мягкие и сочные.

Прошли и эти три года. А вместе шесть лет миновало, и никто из людей в степи не умирал. А мальчик ходил себе с батожком, все правду искал. Всю землю обошел — нет правды. Вот на дороге снова старика встретил. Шел старик распухший весь, позеленел от водорослей. Увидел мальчика, стал жаловаться:

— Совсем меня боги решили уморить. Сил больше нет. Видно, уже и мне пришло время умирать.

— Ты посиди, на солнышке погрейся, а я на небо сбегаю, твои жалобы передам, — сказал мальчик, а сам подумал: «Правды я не нашел, так хоть Смерть изведу».

— Нет, — ответил старик, — я сам к богам схожу. Пусть посмотрят, какой я стал.

Пошел старик по дороге, а мальчик впереди него отправился. Дошли до лестницы, стали наверх взбираться. Проползла Смерть немного и отдыхать села. Когда Смерть отдыхала, мальчик тоже останавливался. Была у него табакерка с табаком. Как останавливались они, так мальчик табак и нюхал.

Старик спросил:

— Что ты ешь, мальчик?

— Да вот тут у меня сушеное человечье мясо. Я и закусываю потихоньку.

— Дай мне поесть. Совсем я ослаб.

— Дать можно. Почему не дать! Но ведь ты, дедушка, не достанешь так, как я, у тебя пальцы толстые. Обратись в комара, залезь в табакерку и кушай сколько хочешь.

Старик так и сделал. Влез в табакерку, а мальчик ее крышкой закрыл и спустился на землю. Сел и задумался, что дальше делать. Батожок ему сказал:

— Иди теперь к хану. Там у него все баи пируют и твой бывший хозяин с ними. Там ты правду найдешь.

Пошел мальчик к хану. Обопрется на батожок — сразу десять земель за спиной оставляет. Пришел он в улус хана, в самую большую юрту. Пир у хана богатый был. Толстый бай тоже пировал. Увидел мальчика и зашептал хану:

— Гони этого чертенка. От него горя наберешься.

Старик в табакерке почувствовал запах еды, завозился, запищал тонким голоском так, что один мальчик слышал:

— Выпусти меня поесть, а я для тебя что хочешь сделаю.

А хан тем временем грозно мальчика спросил:

— Ты кто такой? Откуда пришел?

— Пришел я к тебе как к главному в степи — правду искать. Обманул меня вот этот человек, — мальчик на толстого бая рукой показал. — Прикажи ему заплатить за мою работу тем, что я сам выбрал.

Рассердила хана дерзость сироты, приказал он гнать его и палками бить. Тогда мальчик зашептал в табакерку:

— Я тебя, дедушка, выпущу, только ты всех толстых людей, которых увидишь в юрте, должен съесть.

— Съем, съем, всех съем, — застонал старик.

Кинулись ханские слуги к мальчику, а он открыл табакерку, вылетел из нее комар, ударился об пол и обратился в Смерть. Кинулась Смерть подряд жирных баев глотать. Хану первому конец пришел.

Много было батраков у хана. Мальчик всех отпустил. У кого не было одежды — того одел. У кого не было денег — тому дал деньги. Весь ханский скот поровну поделил. С тех пор началась в степи счастливая жизнь.

Волшебный чатхан

Давным-давно жил старик-пастух. Звали его Чат-хан. Много скота было у хана, много и пастухов.

Трудная служба у пастуха: одни заботы, и совсем нет радостей.

Долго думал Чат-хан, чем бы облегчить жизнь пастухов, и придумал: сбил из дощечек длинный и узкий ящик, натянул на нем волосяные струны и начал играть. По вечерам к нему приходили послушать музыку пастухи. Так красиво и сладко звенели семь волосяных струн, что у людей замирало сердце, птицы складывали крылья в полете, звери останавливали бег.

Очарованные рыбы замирали в реках и озерах, в степи слушали волшебную музыку табуны коней. Легкой стала работа пастухов. Стоило разбиться стаду, как Чат-хан брал музыкальный ящик, трогал струны, и стада снова собирались. Чат-хан один управлялся с бесчисленными стадами хана.

Однажды случилась беда. О волшебном инструменте узнали одноглазые разбойники. Они пришли из-за гор, убили старика, унесли музыкальный ящик, угнали скот бедняков. Только ханские стада остались в степи.

Был у старика внук. Рос он не по дням, а по часам. Когда подрос, сказал матери:

— Сделайте мне лук и стрелы.

Мать сделала ему лук из табылки[49], нарезала из тальника стрелы. Хорошим стрелком стал внук Чат-хана. Направо пустит стрелу — тридцать птиц падает, налево пустит — сорок птиц убивает.

Мать строго-настрого запретила сыну ходить за большую гору. А мальчику любопытно, что же там есть, за высокой горой. Однажды он поднялся на вершину и увидел возле пещеры большой дом без окон. Мальчик подкрался к дому и прислушался. За стеной людские голоса, как пчелы, жужжали. Один говорил:

— Еда кончилась.

Другой добавил:

— Нужно яловую[50] кобылицу вызвать.

Третий предложил:

— Хорошо бы яловую корову и яловую овцу заколоть.

Вдруг в доме все притихло и послышалась чудесная музыка. Закачались леса, затрепетали на деревьях листья. Легко и весело стало кругом. Заржала кобылица, замычала корова, заблеяла овца. Они подбежали прямо к дому и остановились. Мальчик спрятался за большой камень и стал смотреть, что будет дальше.

Из дома вышли семь черных людей. На левой половине головы у них было по одному глазу. Вместо лиц — один огромный рот с двумя клыками. Они зарезали животных и стали носить в дом мясо.

Давно не ел мальчик домашних животных. Он протянул из-за камня стрелу и наколол наконечником конскую, коровью и овечью грудинки. Одноглазые разбойники ничего не заметили.

Мальчик притащил добычу матери. Сильно она обрадовалась, так как тоже давно не ела мяса. Скот ведь остался только у хана, а у пастухов ничего не было. Но когда мать узнала, куда ходил сын и откуда достал грудинку, она опечалилась и сильно поругала его.

— Эти разбойники убили твоего деда. Я боюсь, не было бы новой беды. Зачем ты туда ходил?

— Ничего не бойся, — ответил мальчик.

На другой день он взял лук и стрелы и снова отправился за гору. Подкрался к дому и стал прислушиваться. В доме сильно спорили.

— Кто съел грудинку? — кричал один.

— Сам, наверное, и съел, — отвечал другой.

— Ни коровьей, ни бараньей грудинки не было, вы все потихоньку съели, — орал третий.

Спорили они, спорили и решили пересчитать кости. Посчитали — нет грудинок. Тогда один сказал:

— Все вы ничего не понимаете. Вырос внук Чат-хана. Это его рук дело. Надо убить его.

Выбежали одноглазые из дома, спешили, толкались: были они почти совсем слепыми. Взялись за руки и побежали с горы. Мальчик переждал немного и пробрался в дом. Перед дверью он вырыл глубокую яму, прикрыл ее ветками, присыпал ветки землею. После этого взял инструмент деда и заиграл.

Одноглазые услышали и побежали обратно. Только кинулись к двери, как все провалились в яму. Мальчик всех их камнями побил, а яму закопал. Взял он чудесный ящик и заиграл на нем. Открылась пещера, заржали кони, замычали коровы, заблеяли овцы. Пошел мальчик с горы, перебирая струны, а за ним последовали стада. Мальчик играл на чудесном инструменте и пел им о злых ханах, о добрых и могучих богатырях.

С тех пор в народе волшебный ящик назвали чатхан в честь старика, а мальчика прозвали Хайджи.

Тувинцы

Ак-сагыш и Кара-сагыш (Чум зверей)

Давным-давно жили два брата: Ак-сагыш и Кара-сагыш. Не было у них ничего кроме двух коней: белого у Ак-сагыша и черного у Кара-сагыша.

Ездили братья на конях по аалам[51] и кормились тем, что давали им добрые люди.

Однажды застал их в степи большой туман. Долго блуждали братья, сильно проголодались.

— Давай съедим твоего коня, — сказал брату Кара-сагыш, — а на моем вместе будем ездить.

— Хорошо, — согласился Ак-сагыш.

Голодные братья быстро расседлали белого коня, зарезали его и наелись досыта. Потом они стреножили коня Кара-сагыша и пустили пастись. Сами легли спать, положив под голову седла. Дождался Кара-сагыш, когда Ак-сагыш уснул, и ускакал от него на своем коне.

Проснулся утром Ак-сагыш — нет брата. «Наверно, Кара-сагыш ушел искать коня», — подумал он и стал ждать. Ждал, ждал; не дождался и сам отправился искать, но ни коня, ни брата не нашел.

Запечалился Ак-сагыш, да делать нечего — пошел один, куда глаза глядят. Шел, шел и поднялся к верховьям реки Кара-Суг. Там стоял чум из конских голов и коры. Заглянул Ак-сагыш в чум — никого нет. Залез он под топчан и стал ожидать: кто же придет?

Вечером в чум ввалились медведь, волк, лисица и кабан.

— Хороший день выдался сегодня у меня, — заревел медведь. — Вдоволь я полакомился кедровыми орехами. А чем вы поживились, друзья?

— А я накопал серебряной палкой столько сараны[52], что и съесть не смог, — похвалился кабан.

— Ты смотри, береги свою палку, а то, не ровен час, украдет кто-нибудь, — предупредил кабана медведь.

— Не украдут, я спрятал ее в надежное место — под бревно около чума, — ответил кабан.

Потом лисица похвасталась:

— У меня тоже удачный был день. Много наловила я сусликов.

— Я тоже не отстал от вас, — сыто пробурчал волк. — У Караты-хана попировал. Там люди и скот гибнут от жажды. Вода куда-то исчезла.

— А как же найти воду? — спросила лисица.

— Я знаю, — ответил кабан. — Черный валун величиной с корову завалил родник Караты-хана. Только моей серебряной палкой можно столкнуть его под гору.

— Не болтай лишнего, хоть и дверь закрыта, — остановил его медведь.

Поговорили звери и заснули. Выбрался потихоньку Ак-сагыш из чума, нашел серебряную палку и отправился в аал Караты-хана.

Зашел Ак-сагыш прямо в ханскую юрту. Дали служанки Ак-сагышу сыворотки и стали гнать его из юрты.

— Не гоните меня, я хочу помочь вашей беде, — сказал Ак-сагыш.

Услышал хан и согласился:

— Ну что ж, попробуй, простой смертный. Пустишь воду, спасешь скот — награжу тебя. Отдам за тебя свою дочь, выделю скот из своего скота, добро из своего добра. А не сможешь — прощайся с жизнью.

— Ладно, — согласился Ак-сагыш и пошел к роднику.

Положил он под огромный валун серебряную палку и легонько скатил его под гору. Звонко зажурчала вода родника и разлилась широко вокруг. Скот жадно двинулся к воде, топча и толкая друг друга. Сдержал слово Караты-хан: выдал за него свою дочь, выделил скот из своего скота, добро из своего добра.

Однажды после долгих скитаний пришел в аал Ак-сагыша голодный и усталый Кара-сагыш. Очень удивился и испугался он, когда увидел брата. А тот обрадовался, стал его угощать.

— Как это ты сделался таким богатым? — завистливо спросил Кара-сагыш.

Рассказал ему все Ак-сагыш. Разгорелись от жадности глаза у Кара-сагыша: «Чем я хуже Ак-сагыша? Тоже хочу быть богатым». И побежал он искать чум зверей. Разыскал его и спрятался под топчан.

Вечером в чум ввалились медведь, волк, лисица и кабан.

— Расскажите, друзья, кто чем поживился сегодня? — спросил медведь.

Кабан возмущался:

— Мою серебряную палку кто-то украл. Попадись он мне — разорвал бы его. За весь день с трудом выкопал одну сарану. Пусто в брюхе у меня.

Потом лисица пожаловалась:

— Я тоже сегодня голодная. За весь день только одного маленького мышонка и съела.

— Я тоже ничего не нашел сегодня, кроме одной обглоданной кости, — зло прорычал волк. — У Караты-хана теперь много воды и весь скот здоров. Кто-то подслушал нас и помог воду пустить. Попадись он мне — загрыз бы его.

Слушал всех медведь, сам помалкивал. Стали звери его расспрашивать.

— У меня сегодня тоже был плохой день, — нехотя начал медведь. — Попался мне всего один кедр с шишкой на макушке. Только я до вершины добрался, как налетел сильный ветер и сшиб меня с кедра. И шишку не достал, и бока помял. Все болит! — заревел медведь и грохнулся на топчан, да так, что доски затрещали.

Испугался Кара-сагыш и выскочил из-под топчана. Голодные звери схватили его и хотели сгрызть. В это время раздался выстрел. Это был Ак-сагыш, прибежавший искать пропавшего брата.

Все звери в страхе разбежались.

Кара-сагыш сидел на земле с разинутым ртом, чуть живой от смертельного ужаса.

— Никогда не завидуй и не жадничай, — наказал ему Ак-сагыш.

Боралдай

Давным-давно, когда озеро Сут-Холь было еще маленькой лужей, а гора Сюмбер-Ула — маленькой сопкой, жил-был старик Боралдай. Не было у него ни скота, ни юрты. Бродил он от аала к аалу. Где голоден был — там и дня не задерживался, а где сыт бывал — там девять ночей ночевал.

Однажды сбился старик с пути и долго блуждал в поисках аала. Шел Боралдай, усталый и голодный, еле ноги волочил. Вдруг заметил, что бежит с гор шумливая речка, а на берегу ее много овечьих следов. «Большой аал близко», — обрадовался старик. Вскоре он заметил черную, словно кочка, юрту. Зашел в нее Боралдай и увидел у огня старуху.

Налила старуха ему чаю без молока[53] и спросила:

— Откуда идешь, куда путь держишь?

— Иду оттуда, где был. Иду туда, где еще не был. Скажи, старая, кто здесь стоял стойбищем?

— Здесь было стойбище Караты-хана. За глоток молока и за горсть просеяной шелухи — хевека — служила я хану. Однажды невесть откуда налетел злой дух одноглазый, Шулбус, и стал пожирать скот. Хан испугался и откочевал, а меня, старую, бросил.

— Не боишься, что Шулбус и тебя съест?

— Я его обману. Как заявится он в мою юрту, один глаз закрою. Увидит Шулбус, что я тоже одноглазая, и уйдет прочь, — сказала старуха.

Попросил Боралдай:

— Расскажи мне, как найти дорогу к ханскому аалу.

— Сначала иди в гору. На перевале будет развилка. Так ты иди по правой дороге. А по левой дороге смотри не ходи, — рассказала старуха.

Взобрался Боралдай на гору и увидел: вправо идет узкая тропка, а влево — широкая дорога. «Ошиблась старуха», — подумал он и выбрал широкую дорогу.

Долго ли, коротко ли шел Боралдай, наконец встретились ему большие отары[54] черных овец. Стал он искать пастуха и вдруг увидел Шулбуса. Остолбенел от страха Боралдай, а Шулбус свирепо посмотрел на него одним глазом и приказал:

— Гони-ка, старик, моих овец к большому камню у подножия горы.

Согнал старик овец к большому камню, величиной с целую корову, и ждал, что дальше будет. Откатил Шулбус камень и столкнул Боралдая в яму. Летел старик вниз, а за ним следом овца за овцой падали. Упал Боралдай на дно ямы, повернул голову: с одной стороны — большой очаг, а с другой — хене[55].

Последним в яму спустился Шулбус и велел Боралдаю привязать овец к хене. Потом Шулбус подал старику большую жаровню. Обрадовался старик, подумал, что прикажет Шулбус барана зажарить. А Шулбус произнес:

— Накали жаровню. Когда она станет красной, как кровь, скажи мне. Я изжарю тебя и съем.

Сказал и лег к очагу. Старик стал жаровню греть и горевать: «Не видать тебе, Боралдай, больше света белого, не ходить тебе по горам и степям».

— Ну, как, раскалил докрасна? — закричал Шулбус.

— Нет, еще рановато, — ответил старик.

Через некоторое время опять Шулбус закричал, да громче прежнего:

— Готова жаровня, старик?

— Нет, рановато, — твердил свое Боралдай, трясясь от страха.

Поднялся Шулбус и увидел, что жаровня, как кровь, красная. Хотел Шулбус схватить старика, но тот метнул в него жаровней и выжег ему единственный глаз. Закричал Шулбус диким голосом и стал старика ловить, но никак поймать не смог.

Догадался тогда Шулбус, что Боралдай среди овец спрятался, и стал он их из ямы одну за другой выкидывать. Все меньше остается овец. Не знает Боралдай, как ему спастись. Огланулся, рядом с ним последний баран остался. Бросился старик к нему под ноги и крепко уцепился за шерсть. Шулбус и выбросил его наверх вместе с бараном.

Так очутился Боралдай на свободе. Собрал он всех овец и погнал к хозяйке бедной юрты. Остался Боралдай у старухи, и стали они жить без нужды и горя. А слепой Шулбус до сих пор бродит по свету, ищет Боралдая, да найти не может.

Золотая птичка

Жили-были старик со старухой.

Однажды пошел старик в лес за дровами.

Облюбовал он себе высокое дерево и только взмахнул топором, вдруг из дупла выскочила золотая птичка.

— Не руби, старик, мое дерево, — заговорила птичка человечьим голосом.

Удивился старик, чуть топор на землю не выронил. Взмолилась птичка и пообещала выполнить все, что только он захочет.

Согласился старик и попросил:

— Натаскай к моей юрте дров.

— Ладно, старик, будут тебе дрова.

Вернулся старик в свою юрту с пустыми руками.

— Почему вернулся без дров, лентяй? — ворчала его старуха.

Рассказал старик про золотую птичку.

На другой день старик со старухой увидели, что вокруг старой юрты навалено много дров.

Удивился старик, заткнул топор за пояс и снова отправился в лес.

Подошел он к высокому дереву и ударил топором. Выскочила из дупла золотая птичка и защебетала:

— Чего тебе нужно, старик?

— Поставь мне белую юрту, — сказал старик.

— Ладно, старик, будет тебе белая юрта, — ответила птичка и спряталась в дупло.

Вернулся старик домой.

На другой день проснулись старик со старухой в большой белой юрте. Снова отправился старик в лес. Стукнул он по высокому дереву, выскочила золотая птичка и спросила:

— Чего тебе нужно, старик?

— Хочу, чтобы у меня белый скот был! — пожелал старик.

— Ладно, старик, будет тебе белый скот, — ответила золотая птичка и спряталась в дупло.

Вернулся старик в юрту.

На другой день проснулись старик со старухой и увидели вокруг юрты огромное стадо белого скота. Стали старик со старухой считать.

Весь день скот считали, а сосчитать не смогли. Спросил старик у старухи:

— Чего бы нам еще выпросить у золотой птички?

— Не жадничай, старик, — ответила старуха. — Всего у нас вдоволь, хватит на нашу жизнь.

— Эх ты, старая! От счастья своего отказываешься. Хочу быть ханом, чтобы слугам приказывать, а ты должна быть ханшей.

— Опомнись, старик, выбрось эти глупости из головы, — испугалась жена.

Не послушал ее старик и поспешил в лес. Стукнул топором по высокому дереву — нет птички.

Ударил он посильнее, но и на этот раз не показалась золотая птичка.

В третий раз изо всех сил ударил старик по дереву, чуть не срубил его совсем и стал кликать птичку. Но все было напрасно. Рассердился старик, повалил дерево, обшарил дупло, но птички там не нашел.

Вернулся он и рассказал жене, как было дело. Долго ругала старуха жадного мужа. Наступило утро. Проснулись старики, глядь, а у них прежняя дырявая черная юрта.

Три брата, которые видят правду

Жили когда-то три брата. У них был один-единственный конь. Однажды они проснулись, и младший брат закричал:

— Нашего коня украли!

Средний брат сказал:

— Скорее пойдем по следам.

Старший брат попытался успокоить младших:

— Не надо спешить. Давайте сначала сварим чай, попьем, подумаем.

Они сварили чай, попили, подумали.

— Нашего коня увели на ту сторону реки, — сказал старший брат.

— Нашего коня увел человек из белой юрты, которая стоит на той стороне реки, — добавил средний.

— Нашего коня увел человек, которого зовут Оодежик, — подхватил младший.

Втроем они пришли к Оодежику.

— Ты украл нашего коня. Отдавай! — закричали они.

— Как вы докажете, что я украл вашего коня? Где ваши свидетели?

— У нас нет свидетелей, мы это сами поняли, — ответили братья.

— Ну, а если вы такие находчивые, то давайте я что-нибудь спрячу, а вы найдите.

Братья вышли из юрты. Оодежик поймал паука и спрятал под коврик.

— Входите! — крикнул он. Братья вошли.

— Вы что-то спрятали под коврик, — отгадал старший брат.

— Что-то с длинными лапками, — продолжил средний.

— Это паук! — объявил младший.

— Я вам не верю. Вы, наверное, подсмотрели. Давайте снова. Уйдите подальше в степь, — насторожился Оодежик.

Братья отошли далеко от юрты. Оодежик спрятал в сундук ягодку шиповника.

— Идите сюда! — крикнул он братьям.

Братья вошли.

— Вы что-то спрятали в сундук, — сказал старший брат.

— Что-то из ягод, — продолжил средний.

— Это шиповник, — подытожил младший.

Оодежик решил, что это необыкновенные люди, ссориться с ними нельзя, и привел украденного коня. Братья сели на него втроем и поехали по степи. На берегу реки они увидели следы.

— Колесо у телеги сломано, — заметил старший брат.

— Верблюд у них слепой, а конь — короткохвостый, — добавил средний.

— У хозяина одна дочь, а жена его беременна, — закончил младший.

Скоро они догнали кочевников. Хозяин отстал. Братья поравнялись с ним.

— Колесо у твоей телеги сломано, верблюд слепой, у тебя одна дочь, а жена — беременна, — сказали они.

Хозяин удивился.

— Все верно, — сказал он. — Откуда вы узнали?

— Мы посмотрели на следы, — ответили братья.

Хозяин угостил их чаем.

Братья поехали дальше и приехали в ханский аал. Они вошли в юрту к хану.

— Кто вы такие, где живете? — спросил хан.

— У нас нет аала, — ответил старший брат.

— Мы странствуем на своем единственном коне, — добавил средний.

— Увидели ваш аал и заехали переночевать, — сказал младший.

— Рядом есть пустая юрта, — предложил хан. — Поешьте там и переночуйте.

Братья пришли в юрту. Их угостили мясом и аракой[56]. Хан послал свою шивишкин[57] к юрте, чтобы она послушала, о чем будут говорить братья.

— Вы думаете, нас принимал хан? Нет, мы кланялись простому человеку, — заметил старший брат.

— Вы думаете, нас угощали аракой? Нет, мы пили воду, — добавил средний.

— Вы думаете, нам давали баранину? Нет, мы ели собачье мясо, — закончил младший.

Шивишкин все донесла хану.

— Голодные бродяги! — закричал хан. — Я их накормил, напоил, а теперь они ругают мое угощение да еще называют меня простым человеком! Я прикажу отрубить им головы!

Однако потом он подумал и решил спросить у матери: а вдруг правы эти братья.

— Мать, ведь эти братья кланялись хану, а говорят — простому человеку. Почему они так говорят?

— Хан, мой муж, надолго уезжал в тайгу. Твой отец — простой человек. Потому они так говорят, — призналась мать.

— Но ведь угощал я их бараниной! А они говорят — собачьим мясом.

— В прошлом году весной пала овца. Ее маленького ягненка пустили к собаке, и она его выкормила. Это был тот самый барашек, выкормленный собачьим молоком.

— Но ведь пили-то они араку! А говорят — воду.

— Араку, которую давали братьям, варили зимой. На чашку клали лед. И лед попал в араку.

Хан удивился и сказал:

— Это не простые братья. Это — братья, которые видят правду!

Он приказал угостить их и проводить с почестями. Братья сели втроем на коня и поехали странствовать по степи.

Чулымцы

Легенда о девяти братьях

Девять братьев когда-то проживали в городке, где сейчас располагается деревня Обрыв. Жили они вместе с родителями. Восемь были женаты, а девятый, самый младший, — еще холостой. Он был известен как богатырь, обладавший огромной силой.

В марте отец пошел на промысел в тайгу с тремя сыновьями. В тайге они наткнулись на стойбище остяков, которые встретили их гостеприимно. Переночевав у них и отблагодарив за добродушие, утром отец с сыновьями двинулся в обратный путь.

Когда они вышли на гнилое болото, имевшее в окружности около 9 километров, отец сказал сыновьям, что дружеский прием, оказанный им остяками, кажется ему подозрительным и он предчувствует опасность. «Давайте обождем здесь на болоте, — сказал он, — иначе в тайге они нас убьют!»

Среди болота был небольшой островок, заросший хвойным лесом, они засели на этом островке. Через некоторое время показались преследователи, предосторожность старика оказалась правильной. Когда преследователи подошли достаточно близко, отец и сыновья выпустили им в ноги стрелы, чтобы наказать, не убив. Подойдя к ним, сказали: «Мы живем на Чулым-реке, приходите к нам воевать».

Оставшиеся на стойбище остяки, не дождавшись товарищей, пошли по следу и нашли их на снегу изуродованными. Раненые рассказали о том, что произошло, и о том, что их вызывают воевать девять братьев.

Весной несколько отрядов остяков пришли, чтобы отомстить за товарищей. Стояла жаркая погода, когда остяки расположились в ложбинке неподалеку от землянки девяти братьев в ожидании их появления.

Младший брат, богатырь, в это время вышел наружу, и остяцкие стрелы сразили его. Падая, он издал крик, услышанный отцом. Тот вышел и, увидев, что случилось, дал команду начать бой. А снохам он наказал, чтобы они дверей не открывали, такой был обычай, что снохе не разрешалось собирать старика в путь и не быть подле него в бою.

Братья хорошо разили остяков стрелами. Однако одна из снох открыла дверь, чтобы посмотреть, что там происходит. В образовавшееся отверстие влетела стрела и поразила старика. Сторона братьев, потеряв опору, стала слабеть, остяки быстро насели и перебили всех братьев. Старуха поняла, что дело плохо, быстро выкопала под порогом землянки углубление и спрятала туда одну из снох, которая была в положении. Углубление она засыпала, вставив туда дудку для дыхания. Она едва это успела сделать, как уже ворвались остяки. Они забрали женщин, все богатство и ушли.

Когда все закончилось, оставшаяся женщина вылезла из укрытия и направилась к своему отцу, который проживал за двести километров ниже по Чулыму. Там она родила двух сыновей и через месяц скончалась.

Когда два брата подросли, они решили отправиться на местожительство своего отца. Они поднялись на лодках по реке Чичка-Юл до места, где намного позднее расположится поселок Заря. Прожив здесь два года, они продвинулись на место, где жил их отец, немногим выше места, где расположена деревня Старые Тарлаганы. Здесь их настигла православная вера, и им присвоили фамилии: одному — Тарлаганов, а другому Кулеев.

Тарлаганов остался на месте, поэтому возникшая там деревня получила название Таралаганы, Кулеев стал жить ниже по Чулыму и на этом месте возникла деревня Куяны.

Чеды-Тыт или семь лиственниц

Киргизы в давнее время часто делали набеги в чулымские земли, угоняли детей и молодых девушек. Чулымцы пугали непослушных детей: «Смотри, не будешь слушаться, придет киргиз и тебя съест».

Однажды приплыли на больших лодках киргизские богатыри, стали требовать у наших охотников пушнину[58]. Но пушнину успели забрать казаки. Стали тогда киргизы забирать молодых девушек. У молодого чулымского богатыря Алтынэл забрали красавицу-жену. Уплыли киргизские богатыри в верховья Чулыма.

Собрал богатырь Алтынэл семь охотников, и договорились они, что надо догнать киргизов и отобрать у них своих сестер и жен. Шли несколько дней без остановок и догнали киргизов в узком месте Чулыма. Киргизы не ожидали нападения. Долго шла борьба, но силы были неравные, семь охотников пали от копей киргизских воинов. Богатырь Алтынэл был в схватке ранен и упал. Киргизы решили, что все охотники погибли и поплыли в верховья Чулыма.

Поднялся богатырь Алтынэл, перевязал рану. Увидел, что охотники, бывшие с ним, погибли. Много усилий затратил Алтынэл, но построил большой плот. Положил погибших охотников на плот и сплавился до своих мест. Похоронил он охотников недалеко от берега, и на каждом могильном холмике посадил по лиственнице. Когда вернулись сестры и жены семи охотников, узнали, что их мужья и братья погибли, стали плакать над их могилами. Плакали день, два, неделю плакали. Лились горькие слезы на молодые деревца. И выросли на могилах высокие, стройные лиственницы.

Охотник и волк

Убили охотники в лесу волчицу с волчатами, но один волчонок остался случайно жив. Нашел волчонка добрый молодой охотник и решил его выкормить. Жалко стало, ведь пропал бы в лесу, очень уж маленький. Принес охотник волчонка в жилище и стал его кормить. Все родственники ругали его, заставляли отнести волчонка в тайгу и оставить его там. Но молодой охотник привязался к волчонку, жалко было его бросать в тайге одного. Так и остался волчонок в жилище охотника, рос, набирался сил.

Когда подрос волчонок, охотник решил отнести его в лес, пусть живет в лесу. Понес охотник молодого волка в лес, отошел не так далеко от жилища и отпустил его на волю. Молодой волк не захотел уходить, ему хотелось быть там, где его обогрели, и он ходил рядом с жилищем охотника. Побоялся охотник, что кто-нибудь из людей увидит волчонка и может убить. Унес волчонка подальше в лес.

Прошло с тех пор несколько лет. Волчонок, теперь уже волк, не появлялся на глаза, и охотник даже забыл, что когда-то выкормил волка.

Как-то в зимнюю пору охотники подымали медведя из берлоги, но не смогли убить и только ранили. Ушел медведь от охотников и стал нападать на людей. Многие охотники пытались его убить, но сами становились жертвами. Стали этого медведя бояться. Как замечали люди следы медведя-людоеда, сразу уходили с его пути подальше.

Однажды кровожадный медведь появился на тропе охотника, выкормившего волка. В то время охотник промышлял в тайге, жил в балагане[59]. Волк не забыл своего спасителя, приходил к балагану, выходил на его охотничью тропу и со стороны смотрел на охотника. Медведь решил напасть на человека.

Волк почуял неладное. В это время появился охотник и медведь накинулся на него. Тогда волк бросился на медведя, помешал медведю ударить охотника со всей силы. И все же силы были не равны.

Охотник хотя и ослабел, но собрался и из последних сил ранил медведя ножом. Больших усилий стоило волку вытащить охотника из-под медведя и все же он это сделал. Охотник не приходил в сознание. Тогда волк разорвал куртку охотника, взял в пасть клок одежды и побежал к жилищу, где жил охотник.

Отец охотника, увидев клок одежды сына, сразу понял, что к чему. Позвал отец охотников и отправились они туда, где был раненный сын, нашли его, привели в чувство и вернулись с ним домой. Так был спасен охотник благодаря тому, что когда-то спас волчонка.

С тех пор волк часто приходил к юноше, когда тот охотился.

Тофалары

Вечные люди и живая вода

В прежнее время по краю нашей земли ходил один человек. Увидел он большое болото, через которое зверь не переходил, и птица не перелетала.

Человеку интересно знать — какая земля за болотом, какие звери и птицы водятся. Разбежался он и перескочил через болото.

За тем большим болотом наш человек увидел оседланных зайцев. Тут же из-под земли показались маленькие вечные люди, которые на них ездили. Вечные люди нашему человеку рассказали:

— Появился на нашей земле хищный зверь — соболь, поймал одного из вечных людей и перегрыз ему горло. Ты охотник? Убей нам того соболя.

Наш человек пошел на охоту, убил хищного соболя и принес вечным людям. Вечные люди обрадовались.

— Ты сделал для нас доброе дело. Мы тебя отблагодарим: привезем тебе живой воды. Иди в свою землю и жди нас.

Наш охотник вернулся в свою долину и рассказал всем родственникам, что скоро к ним приедут в гости вечные люди и привезут всем для питья живой воды. Все люди будут вечными.

Стали ждать гостей, женщины пошли рубить дрова для костров. Увидели, как маленькие вечные люди ехали на оседланных зайцах. Женщинам стало смешно, и они захохотали:

— Глядите, глядите, какой у них скот! Какие они сами малюсенькие!

Вечные люди обиделись и решили не давать нам живой воды. Они выплеснули ее на деревья: на кедр, ель и сосну. А сами уехали за большое болото, в свою землю.

С тех пор кедр, ель и сосна все время стоят зеленые. Это от вечно живой воды.

Горные цепи

Старый орел взмахнул широкими крыльями и снялся с острой и высокой скалы. Пролетел он над Удой, полетел над горами и долинами в поисках пищи. Да, стар он стал. Много жил, много летал над землей. Глаза его потускнели. Немало слез пролил старый, но когда-то сильный и смелый орел.

Несмотря на возраст, память у него осталась крепкая, прежняя. Много помнил и знал старый орел. Сел он на выступ скалы и задумался. В голове его одно за другим проносились воспоминания прежних лет, как темные волны шумной и быстрой Кара-Бурени[60], несущей свои воды гордой красавице Уде.

Когда-то он был молодым и бесстрашным. Глаза его были зоркими, даже самый резвый заяц не мог скрыться от него.

Понравилась ему молодая гордая орлица. В выступе острой скалы, куда никогда не ступала нога человека, заботливо устроили они гнездо и стали жить вместе. Вскоре орлица вывела птенца. Они вместе носили ему пищу, в непогоду закрывали его большими и теплыми крыльями. Сколько радости было в глазах матери и отца, когда их сын первый раз взмахнул крыльями и полетел!

Однажды ночью под свист ветра затряслась земля, заколыхались, задрожали горы. Со скрипом и стоном падали деревья, рушились скалы. Звери и птицы, которые еще днем были сильными и слабыми, хитрыми и трусливыми, врагами между собой, одинаково гибли, одинаково бежали прочь от разрушающихся гор, спасая себе жизнь.

Из груди орла вырвался клекот. Глаза его увлажнились. Он всегда плакал, когда вспоминал ту ужасную ночь, в которую погибла его орлица.

Утром солнце по-прежнему ярко осветило землю. Оно улыбалось, грело, сверкало и дарило жизнь. Измученные страшной ночью и гибелью орлицы отец и сын полетели отыскивать себе другое место для гнезда.

Вдруг среди развалин хмурых скал молодой орел увидел белую куропатку. Она била крыльями, но не могла взлететь. Орел был голоден, и он бы разорвал ее на части, но вдруг острые глаза его заметили на белом крыле беспомощной птицы капельки крови. Сердце орла сжалось от сострадания к ней: она ранена, она не может улететь.

Куропатка посмотрела на орла. Ни страха и ни мольбы не было в ее глазах. Она ждала смерти, она хотела умереть.

Вдруг она запела: «Хороший друг, ты никогда не придешь ко мне. О, злая ночь, почему не взяла и меня!»

Орел спросил:

— Почему ты так плачешь? Почему поешь печальную и грустную песню?

— У меня здесь друг лежит. Он погиб сегодня ночью.

— Не плачь, дорогая. У меня тоже мать погибла. Я буду любить тебя, буду носить тебе воду и пищу. Мы будем жить вместе.

— Нет! Я отдана другому. Меня связывают горные цепи[61].

— Ты должна разорвать их, — сказал орел и запел песню.

Он пел о страшной ночи, пел о том, что любит белую куропатку, что никогда он не оставит ее одну. Куропатка сбросила с себя горные цепи, а орел острыми когтями быстро разорвал нити, связывающие их. Взглянул орел на то место, где сидела куропатка, — нет ее. Перед ним стояла прекрасная девушка с черными глазами. Да и сам он уже не птица, а человек. Подала девушка ему руку, улыбнулась, и пошли они вместе из развалин искать хорошее место.

Глаза старого орла опять затуманились. Что он мог сделать? Долго летал он тогда над счастливой парой, защищал их от хищных зверей, помогал на охоте сыну-человеку, которого тоже потерял для себя навсегда.

Сказка о человеке и водяном

В прежнее время жил водяной. Какой-то человек неподалеку от его жилища налаживал сеть.

Водяной спросил:

— Зачем ты налаживаешь сеть?

Человек ответил:

— Я налаживаю сеть для того, чтобы закинуть ее, выловить твою рыбу и съесть!

Водяной не хотел уступать человеку свою рыбу и решил: «Попробую бороться с этим человеком».

Стали бороться, и человек победил водяного, потому что у того оказалось мало силы.

Водяной сказал:

— Завтра еще поборемся с тобой!

А человек ему на это говорит:

— Меня ты не смог побороть. Завтра будешь бороться с моим младшим братом.

На другой день человек решил послать к водяному младшего брата, а им был медведь. В это время медведь щипал траву. Водяной подкрался к нему, крикнул «хуг-хаг» и накинулся на зверя.

Стали они бороться. Медведь оказался сильнее и победил. Водяной убежал.

На другой день водяной забросил свой кнут на облака. Человек увидел это и сказал:

— А я заброшу талину[62]!

И забросил талину позади себя, а водяной этого не заметил. Водяной тогда закричал:

— Вы, люди, оказались сильнее меня! Вы, горные жители, живите на своих горах, а я буду жить в воде! Ловите рыбу и ешьте ее! Я не буду больше выходить из воды и являться к вам.

Три великана

В прежние времена жили на земле три брата-великана. Они были громадными, как горы, и глупыми.

Ничего не жалели, что встречалось на их пути: деревья ломали, зверей давили, птицам шеи сворачивали.

Однажды самый старший, самый сильный великан шел по тайге и встретил человека на лошади. А человек этот был непростой. Это был бурхан[63].

Пошли они вместе. Наступил вечер, стали они табор налаживать.

— Принеси вон ту лиственницу! — великан показал бурхану на огромное дерево.

Обвязал бурхан арканом лиственницу, потянул. Она даже не шелохнулась. Захохотал великан, одной рукой вырвал дерево с корнем и бросил в костер. А костер у него тоже был великанским: огонь до неба доставал.

Задумался бурхан: «От такого сильного, глупого великана всем достается: земле и небу, людям и зверям. А ведь великанов трое!»

И вот что бурхан придумал: у великанов была любимая поляна для игр. Когда они резвились, земля дрожала и гудела, горы окрест обваливались, все живое убегало в страхе прочь. Поставил бурхан на той поляне большой и очень красивый ящик, а крышку откинул.

Однажды пришли братья на поляну, чтобы поиграть, и увидели ящик. Самый старший, самый сильный взял, да и сел в него, а потом лег — подумал, что это постель. Тут ящик и захлопнулся.

Как ни старались братья открыть крышку, ничего у них не получилось. Ушли они домой силы за ночь поднакопить. Утром прибежали на поляну, а ящик камнем обернулся. Испугались братья и пошли в разные стороны куда глаза глядят.

Средний брат достиг берега моря. И тут он почувствовал, что вода тянет его к себе. Как ни упирался, море было сильнее, утянуло великана в свои глубины, и сделался тот Хозяином воды.

Младший брат через горы шел. Утомился, задумал чай сварить. Пошел зачерпнуть котелком воду в реке. На улице ночь, на небе стояла полная луна. И почувствовал великан, что луна тянет его к себе. Ухватился за куст, но луна была сильнее. С той поры великан сидит на луне с котелком в одной руке, с кустом — в другой.

Так вот и перевелись на земле великаны: один стал камнем, другой — водяным, а младший на луне живет.

Буряты

Аржа Боржи-хан и небесная дева Ухин

Один человек отправил сына на военную службу. Прошли годы. Вернулся со службы сын, но не один. Перед отцом стояли два похожих друг на друга как две капли воды парня. Оба наперебой кричали старику: «Я твой сын! — Нет, я твой сын!»

И как не приглядывался к ним старик, не мог признать, кто же настоящий сын, а кто выдает себя за него. Взял тогда их старик и пошел к Аржа Боржи-хану, надеясь на ум и справедливость хана.

Хан, не задумываясь, обещал узнать, кто из двух настоящий сын. И обратился к двойникам:

— Ну-ка, расскажите мне родословную своего отца. Кто из вас помнит имена деда, прадеда, пращуров?

Первый перечислил имена предков до десятого колена. Второй знал имена только деда и прадеда. Аржа Боржи-хан объявил:

— Старик, твой сын тот, кто помнит родословную в десяти коленах.

Старик поблагодарил хана и пошел домой. От него не отставали оба парня. Тот, что не помнил родословной, горько плакал. Вскоре они поднялись на холм, а там сидела девушка. Она спросила:

— Кто вы такие? И почему этот парень плачет?

Старик рассказал:

— Отправил я нукером[64] на службу одного сына, а вернулись двое. Я не смог узнать, кто из них мой настоящий сын, пошел к хану, и он мне помог.

— Что же ты плачешь? — спросила девушка у одного парня.

— Я его сын родной, а родословную не помню, так как много лет прослужил, забыл.

Девушка сказала:

— Я вам помогу, баабай[65], отличить кто из них ваш сын.

И сказала парням:

— Отойдите подальше и бегите сюда. Кто первым добежит, должен запрыгнуть в мою глиняную бутыль, — девушка из-за спины вытащила маленькую бутыль. — Кто в нее зайдет первым, тот и сын этого человека.

Парни отошли, и побежали назад. Парень, помнивший десять поколений, сразу опередил второго, и, первым добежав до бутыли, залез в нее. Другой прибежал запыхавшись и не смог просунуть в горлышко даже руку. Девушка заткнула пробку и сказала:

— Это черт-шолмос[66]. Он хотел стать вашим сыном, обманул и вас, и хана.

Старик и его сын стали горячо благодарить девушку и побежали к хану. Аржа Боржи-хан узнав, что его обманул шолмос, рассердился и велел сжечь черта вместе с бутылью.

Хан решил узнать, что это за умная девушка, и послал за ней, но ее уже не было. Тогда хан приказал раскопать холм. Из него вышел золотой трон с тридцатью двумя ступеньками. На каждой ступеньке стояло по два стражника из серебра.

Аржа Боржи решил усесться на трон, но, когда он взошел на первую ступеньку, часовые ожили и стали толкать хана вниз. Незадачливый хан упал в грязь. Подойдя к лестнице сбоку, хан прочитал, что это трон Ухин-тэнгэри, небесной девы, повелительницы судеб. Сесть же на него может только тот, кто, поднимаясь, расскажет на каждой ступеньке по одному улигеру[67] каждому стражнику. А взошедший на трон станет повелителем Замби Туби — всей земли, а после смерти — небесным ханом в стране Ухин-тэнгэри.

Хан пошел на трон, рассказывая улигеры. Ему требовалось рассказать 64 улигера, а хан, рассказав 63, не мог больше вспомнить. Тогда верхние стражники схватили его и стали бить. Затем передали его стражникам на 31 ступеньке, и так далее. Каждый стражник бил бедного хана, и таким образом они спустили его по лестнице. После хан от таких побоев и умер. А девушка и была Ухин-тэнгэри — повелительницей судеб. Редко она помогала людям, все больше было от нее несчастий. Но все-таки она одна из восточных злых тенгри[68], от которых было хоть немного добра.

Крестьянин Тархас

Давно это было. Как-то узкоглазый хан Олзой от нечего делать издал указ: «Кто сумеет обмануть меня так, чтобы я поверил, тому отдам полную чашу золота». Узнал об этом указе пастух Малаасгай, пришел к узкоглазому хану Олзою и сказал:

— Хан-батюшка, у моего отца был такой длинный шест, что он мог им перемешивать звезды на небе.

— Это ерунда! Вот когда закуривал мой хан-отец трубку во дворе, то зажигал ее прямо от солнца. Вот какая была у него длинная трубка!

Услышал это пастух Малаасгай и молча вышел. Узнал об этом указе портной Олеодой, пришел к узкоглазому хану Олзою и сказал:

— Хан-батюшка, вчера загремел гром так, что разорвал небесный шов — Млечный Путь. Мне пришлось до позднего вечера зашивать.

— Да, мой портной Олеодой, хорошим делом ты занимался. Но вот плохо ты зашивал, недавно утром прошел дождь, — ответил Олзой-хан, посмеиваясь над Олеодоем.

Замолчал Олеодой и тоже молча вышел. Услышал об указе крестьянин Тархас, который засевал просо на вершине оврага Таряата. Он прискакал на телеге с пустой бочкой. Узкоглазый хан Олзой очень удивился этому и спросил:

— О, крестьянин Тархас, что за пустую бочку с грохотом привез?

— Приехал за долгами, — ответил тот.

— А что за долг? Когда это было? Когда я тебе задолжал? Я об этом не помню, — возмутился хан.

— Ты забыл, как у меня взял вот эту бочку, наполненную золотом, — сказал Тархас.

— Не ври.

— Если я вру, отдай мне полную чашку золота!

— Нет, не врешь, это правда!

— Если правда, то дай бочку золота!

Так узкоглазый хан Олзой проиграл находчивому крестьянину Тархасу чашку золота, которым дорожил.

Старик Хоредой

Прежде в счастливые времена жил на свете старик Хоредой. Имел он двадцать черных баранов, пасшихся на неистощимых лугах, а кроме того двух гнедых жеребцов, один из которых был отменным скакуном, а другой прихрамывал на обе передние ноги.

Всего вдоволь было у старика Хоредоя, и жил он, забот не зная. Случилось однажды так, что лучшая из овец его стада принесла белого ягненка. Не сразу Хоредой заметил приплод в отаре. Тем временем прилетели две вороны и выклевали у ягненка глаза.

Рассердился старик, сел на скакуна, кинулся в погоню за воронами, догнал их и, вырвав у каждой по одному глазу, вставил ягненку вместо выклеванных. Стал ягненок видеть лучше прежнего. А вороны полетели к Эсэгэ-малану[69] жаловаться: мол, выколол нам старик глаза, догнав нас на своем быстром скакуне.

Разгневался Эсэгэ-малан на старика и послал девять волков съесть быстроногого жеребца. Старик почувствовал недоброе и спрятал скакуна, а на его место привязал хромого. Пришли ночью волки и съели его. Только они ушли, старик сел на скакуна и мигом догнал серых, бежавших мелкой трусцой после сытной еды. Снял старик шкуры со всех девяти волков, оставив лишь кисточки на хвосте, и воротился домой.

Взвыли волки и кинулись к Эсэгэ-малану с жалобой: спустил, мол, старик со всех шкуры, после того как съели мы у него по ошибке плохонького жеребца вместо скакуна.

Пуще прежнего разгневался Эсэгэ-малан, призвал девять шулмусос и приказал им привести Хоредоя. А старик загодя закрыл все ворота на засовы, все двери на засовы и непрошенных гостей дожидался. Пришли шулмусы, сунулись в ворота, да не тут-то было! Крепки засовы и запоры у старика Хоредоя! Ходили шулмусы вдоль забора, заглядывали в щели, а войти не могли. Чтобы отвадить непрошенных гостей, вскипятил Хоредой котел воды и выплеснул на злую нечисть.

Взвизгнули девять шулмусов и побежали жаловаться Эсэгэ-малану: мол, ошпарил нас вредный старик крутым кипятком. Вышел из терпения Эсэгэ-малан, сел на облако и полетел к Хоредою, чтобы громом и молнией наказать его за нанесенные обиды да непокорность.

У старика Хоредоя — своя голова на плечах. «Если я гонцов Эсэгэ-малан обидел, — думал он, — то не появится ли в моем доме само божество?» Приготовил старик девять котлов тарасуна[70], поймал белого барана для заклания и вышел на улицу встречать небесного гостя.

Вот прилетел на облаке Эсэгэ-малан, увидел, что Хоредой приготовился совершить жертвоприношение, и божественный гнев его остыл.

— Зачем ты, старик Хоредой, вырвал по одному глазу у моих ворон? — спросил Эсэгэ-малан, спустившись на землю.

— Разве ты не знаешь, что они выклевали глаза у белого ягненка, предназначенного тебе в жертву? — ответил Хоредой.

— А почему ты снял шкуры с девяти моих волков, которых я послал съесть твою лошадь?

— Так ведь они съели не того коня, которого ты им велел съесть.

— А почему ты ошпарил кипятком девятерых моих шулмусов, посланных за тобой?

— Откуда мне знать, что это твои посланцы? Уж больно по-воровски они себя вели. Вот я их и ошпарил.

Остался Эсэгэ-малан доволен ответами Хоредоя, принял его жертвоприношение и воротился на небо. А старика с тех пор никто не обижал.

Молодец Гуун Сээжэ, Сын Старика Таряаши

В далекие времена жил на свете семидесятитрехлетний старик Таряаша со своей женой и маленьким сыном по имени Гуун Сээжэ. Однажды утром, сидя за завтраком, сказал старик своей жене:

— Сны мои стали нехорошими, видать, жизнь подходит к концу. Надо бы завершить все земные дела, да не успеваю. Когда я был молодым и неженатым, отец послал меня на другой берег моря расставить силки на зайцев. С тех пор я не удосужился их проверить. Пусть это сделает после моей смерти Гуун Сээжэ.

Через малое время старик Таряаша умер. Поплакали мать с сыном, погоревали и стали вдвоем жить.

Когда Гуун Сээжэ подрос, мать смастерила ему лук из красной березы и стрелы из ивовых прутьев. Стал Гуун Сээжэ на охоту ходить, зверя да птицу на пропитание добывать. Так незаметно и возмужал, настоящим молодцем вырос: лицо багровое, как закат перед ветренной погодой; зубы не уступят в крепости железной копалке, — не мальчик, а мужчина; не охотник, а золото. Стрелял он так метко, что летящих с юга птиц не пропускал на север, а северные не могли пролететь на юг.

Однажды за утренним чаем мать вспомнила:

— Еще в молодые годы твой отец Таряаша был послан твоим дедом расставить силки на другом берегу моря. Отец так и сделал, а вот проверить силки не удосужился. Он завещал довершить начатое тебе. Теперь, сынок, твои руки умеют завязывать торока[71] и впотьмах, а ноги сами находят стремена. Настала пора исполнить отцовскую волю.

— Ничего не поделаешь, придется ехать, — только и сказал молодец Гуун Сээжэ.

Взял он себе в товарищи да в попутчики соседского парня, и отправились они в путь. Ехали не останавливаясь, скакали не сдерживая коней. На исходе девятого дня, на гребне десятого перевала настигли они двух всадников. Один из них скакал на буланом коне, в серебряном седле, в дэгэле[72] из черного шелка, подпоясанном нитяным кушаком, в блестящих сапогах из мягкой кожи. А у другого — и конь поплоше, и седло попроще, и одежда победнее.

— Я сын богатого торговца Гэлдэра, зовут меня Гэнэн Эрхэ, — сказал всадник на буланом коне.

— Я его товарищ в пути и друг в испытаниях, зовут меня Шумар, — добавил другой.

— Далеко ли путь держите? — спросил Гуун Сээжэ.

— Едем мы по ту сторону моря, к богатому хану Далаю. Хочу жениться на ханской дочери — красавице Дангир Шара, которую берегут от сглаза за семьюдесятью занавесками — поведал Гэнэн Эрхэ.

— Наш путь тоже лежит на другой берег, — сказал Гуун Сээжэ. — Еще в дни молодости мои покойный отец расставил там силки на зайцев и перед кончиной завещал мне их проверить.

— Какую глупость ты говоришь! — рассмеялся Гэнэн Эрхэ. — Если и попалась некогда добыча в ваши силки, то теперь от нее даже праха не осталось — давно ветром разнесло.

Тем временем подъехали они к морю и стали решать, как на другой берег переправиться.

— Нужно сначала пустить стрелу по верху, а потом — по низу, и только тогда пускаться в путь, — предложил Гуун Сээжэ.

— Ты не умнее своего покойного отца, — сказал на это Гэнэн Эрхэ. — Какая польза от стрельбы из лука, если пришло время помериться резвостью да выносливостью коней, а не силою больших пальцев! — ударил он коня кнутом и вскачь заехал в море.

Первая же волна едва не сбила его, конь с трудом удержался на плаву. Растеряв все, что было в тороках, изрядно потрепанный морской качкой, еле-еле добрался хвастливый Гэнэн Эрхэ до другого берега. Не сладко пришлось и его попутчику.

Сын старика Таряаши, сметливый Гуун Сээжэ, заметил ему вслед:

— В степи важно направление не терять, а на море — конем управлять. Но и в степи, и на море нужно выбирать самый верный путь.

И поехал он вверх по берегу, пустил стрелу по верху — показала она кратчайший путь, пустил стрелу по низу — показала стрела самое мелкое место. Переправился Гуун Сээжэ без лишних хлопот и товарища за собою провел.

Вышли они на берег, там Гэнэн Эрхэ с попутчиком Шумаром одежду сушили, о потерянном снаряжении горевали. Переночевали все вчетвером на месте их привала, а на ранней зорьке отправились дальше.

Вот показался вдали многоярусный белый дворец Далай Баян-хана.

— У здешнего хана правый глаз выпученный, а левый — с прищуром, — заметил Гуун Сээжэ.

— Как ты можешь говорить несусветное про человека, даже не увидав его! — возмутился Гэнэн Эрхэ. — Лучше бы ты прикусил свой длинный язык и не позорил моего будущего тестя, — сказав так, хлестнул коня и помчался впереди всех во дворец.

Узнав о его прибытии, хан пригласил сына богатого торговца в высокий светлый дворец, а Гуун Сээжэ вместе с двумя другими спутниками отправил на скотный двор. Сажали сына торговца за белый серебряный стол, сытным обедом угощали; сажали за красный золотой стол — сладкими напитками потчевали.

— Куда путь держите? — спросил хан.

— Не дальше этого порога, — ответил Гэнэн Эрхэ. — А ехал я дорогой жениха.

— Крепость железа узнают при ударе, а чужого человека — во время испытаний, — заметил хан.

А про Гуун Сээжэ никто и не вспомнил. Только красавица Дангир Шара догадалась угостить его. Налила она в золотую чашку густого чая, положила на поднос два медовых пряника, отсчитала семь кусочков сахара и подала служанке.

— Отнеси гостям на скотный двор, — приказала. И, подумав немного, добавила: — Когда передашь угощение, спроси: «До края ли берегов доходят волны черного моря? Не заметно ли чужих следов на луне и на солнце? Все ли семь звезд из созвездия Семи Старцев видны сегодня на небе?»

По дороге служанка отпила чаю, откусила от пряника и съела кусочек сахара. Спросил ее Гуун Сээжэ:

— Кто отправил тебя с едой и чаем?

— Красавица Дангир Шара, — ответила служанка. — И еще она велела спросить: «До края ли берегов доходят воды черного моря? Не заметно ли чужих следов на луне и на солнце? Все ли Семь Старцев видны гостям?»

— Передай своей хозяйке, — улыбнулся Гуун Сээжэ, — что не видно одной звезды. На одной половине луны есть чужие следы. А черное море заметно обмелело.

Возвратилась служанка к хозяйке и слово в слово передала сказанное ей гостем. Тогда накинулась Дангир Шара на служанку:

— Зачем ты отпила из золотой чашки? — гневно спросила ее. — Зачем надкусила пряник и съела кусочек сахара?

Хозяйка бранилась, служанка плакала, а золотое время шло по земле бурят.

Назавтра хан вспомнил об остальных гостях. Побежала служанка на скотный двор и крикнула через забор:

— Тот, что в нагольном тулупе, в сыромятных сапогах, выходи! Хан требует тебя предстать пред его грозными очами!

Затянул Гуун Сээжэ пояс потуже и направился во дворец. Вошел в покои и важно, как хан, поздоровался; учтиво, как ханша, поклонился. Сел Далай Баян-хан в сандаловое кресло и спросил:

— Чей ты будешь и куда путь держишь?

— Я сын старика Таряаши, зовут меня Гуун Сээжэ. Живу я на другом берегу моря, — ответил молодец. — Приехал осмотреть силки, поставленные еще моим отцом.

— Ах, вот про какие силки ты вспомнил! — хлопнул себя по бокам удивленный до крайности хан. — Как же, как же, знавал я в молодости метко стрелявшего и выпивавшего в меру Таряаши с того берега. Мы с ним частенько бывали вместе на облавной охоте. Однажды, гордые и задорные, мы обменялись на радостях кушаками. И теперь ты приехал за невестой. Нечего сказать, хорошая добыча попалась в силки, расставленные твоим родителем!

Отбросил хан чашу с густым чаем в сторону, вздулись его желваки, и проговорил он сквозь зубы:

— Крепость железа узнают при ударе, а чужого человека — во время испытаний.

И хан обратился к своему первому батору[73] Улану:

— На третий день после рождения моей красавицы дочери Дангир Шара я приказал заколоть трехгодовалого бычка и завялить его. Пусть слуги сварят сушеное мясо.

Под присмотром батора Улана сварили слуги сушеное бычье мясо, разложили на десяти больших деревянных блюдах. Взялись за каждое блюдо по два человека и поставили угощение перед гостями. И сказал тогда хан:

— Ну, молодцы, пришел черед показать удаль да сноровку. Пятнадцать лет вялилось это мясо, стало оно тверже камня. Вам же предстоит угостить всех собравшихся сегодня во дворце, чтобы каждому досталось по кусочку говядины с большой палец величиной — не больше и не меньше.

Вынул нож из золоченых ножен, висевших на черном шелковом кушаке, сын богатого торговца Гэлдэра — Гэнэн Эрхэ. Вытащил из-за голенища сыромятного сапога нож с деревянным черенком сын старика Таряаши — Гуун Сээжэ.

Посмотрели два здоровых красных молодца друг на друга и взялись за дело. Как проведет ножом Гуун Сээжэ — так и отрежет кусочек с большой палец величиной. Как проведет ножом Гэнэн Эрхэ — на мясе даже разреза не остается, не берет его нож вяленную пятнадцать лет говядину. Точит он лезвие до блеска, вздуваются его желваки. «Что за чертово мясо!» — ругался сын торговца.

— Это ты наговорами испортил мой нож! — накинулся Гэнэн Эрхэ на удачливого соперника. — Сейчас я проткну тебя насквозь!

— Разве ты не слышал слова хана-батюшки? — встал между ними батор Улан. — Крепость железа узнают при ударе, а чужого человека — во время испытаний. Никто не виноват, что родился ты хилым и обречен носить тупой нож! — сказал он так, взял сына торговца за шиворот и вытолкал во двор.

Разрезал Гуун Сээжэ мясо, сушившееся пятнадцать лет, на кусочки с большой палец величиной и раздал всем присутствующим, не пропустив ни одного, не обделив никого — ни малого, ни большого. Глядя на это, говорит Далай Баян-хан:

— Первое испытание показало, что ты способен совершить задуманное и добыть желаемое. Однако второе будет потрудней. На завтрашней зорьке отправишься в густую западную тайгу, встретишь громадного бурого медведя, узнаешь его возраст и вернешься обратно.

Не спал всю ночь сын старика Таряаши, ворочался с боку на бок, все думал, как узнать возраст таежного медведя и вернуться целым и невредимым. Вдруг заскрипела дверь. Вздрогнул Гуун Сээжэ.

— Кто это?

— Я, — донеслось в ответ, — живущая за семьюдесятью занавесками дочь знатного Далай Баян-хана — Дангир Шара. Собрала тебе съестных припасов в дорогу да сказать хочу: захвати с собой оленьи рога и, когда приблизишься к берлоге, поставь их на голову. Об остальном не беспокойся.

Удивился Гуун Сээжэ такому совету, и долго еще уснуть не мог, когда красавица так же неслышно исчезла, как и появилась.

На ранней зорьке оседлал молодец своего худого рыжего коня и поехал узнавать возраст бурого таежного медведя. Подъехал к берлоге, поставил Гуун Сээжэ оленьи рога на голову и крикнул:

— Выходи, таежный хозяин!

Вылез медведь из берлоги, глянул на странное существо и закричал:

— Девяносто семь лет живу на белом свете, а среди двуногих впервые вижу увенчанного оленьими рогами.

Молодцу только этого и надо было. Хлестнул он коня жгучей плеткой и поскакал обратной дорогой.

— Батюшка хан! — закричал он с порога. — Таежный бурый медведь говорит, что ему девяносто семь лет.

— И здесь ты не сплоховал, — похвалил подобревший хан. — И здесь ты показал себя настоящим молодцем. Вот тебе тогда еще одна задача: в железной клетке на гранитном камне сидит снежный барс. Возьми деревянный топор, выгони из клетки барса и расколи камень.

Опять не спалось молодцу. Но, как и в прошлый раз, скрипнула дверь, вошла красавица Дангир Шара, вырвала из своих волос самый тонкий, из золота, и протянула суженому со словами:

— Когда зайдешь в клетку к барсу — ударь его этим волоском. Барс присмиреет и выйдет. Брось волосок на камень и стукни по нему деревянным топором — камень и расколется.

На другой день ударили в северный барабан — созвали подданных с севера, ударили в южный барабан — собрали подданных с юга. Обступили они клетку со снежным барсом: под силу ли молодцу одолеть могучего зверя?

А Гуун Сээжэ открыл железную клетку, взмахнул волоском, задел им снежного барса, и стал тот смирнее кошки, ласково урча, потерся о сыромятный сапог бесстрашного молодца и вышел из клетки. Положил Гуун Сээжэ волосок на гранитный камень, ударил деревянным топором — и рассыпался камень на мелкие кусочки.

Сошел тогда Далай Баян-хан с тронного места и объявил:

— Хотя ты и в нагольном тулупе да в сыромятных сапогах ходишь, а показал себя настоящим молодцем. Теперь я не спорю: твой отец Таряаша был хорошим охотником, и в его силки попала знатная добыча. Она твоя по праву.

Взял Гуун Сээжэ в жены красавицу Дангир Шара и отправился в родное поднебесье. Отдал Далай Баян-хан в приданое любимой дочери половину скота и вторую часть драгоценностей.

Жена старика Таряаши, выйдя однажды из дома, крытого корой, сильно удивилась, увидев неисчислимые стада, волнами наплывающие к ее подворью. А когда узнала сына, не могла нарадоваться: забывала, где стоит, не замечала, где сидит.

У Гуун Сээжэ с женой детей народилось полное одеяло. Пастбища их были полны скотом, сундуки полны золотом и серебром. Счастливо жили они, радуя свой славный народ.

Умная невестка

В давнее время жили старик со старухой. У них был один-единственный сын. Женили они сына и взяли в дом невестку.

Однажды утром старик пошел за овцами и заметил — пропала одна коза. Сказал старик невестке:

— Ну, невестка, пропала у нас одна коза, может, пойдешь поищешь?

— Хорошо, — сказала невестка и пошла искать козу.

Долго искала и еле нашла. Козу задрали волки и оставили возле дерева за рекой. Она повернулась и быстро пошла домой. Хотела рассказать об этом отцу, но не знает, как быть: ведь на свадьбе своей она поклонилась людям, которых звали Шоно, Ухан и Модон[74].

Подумав, она сказала отцу:

— Поймите, отец, нельзя мне назвать людей, которым поклонилась на свадьбе. Нашего блеющего задрал воющий там, за текущей.

После этого невестка стала считаться самой умной.

Сильный и сметливый

Сильный Хуштэй делал все только благодаря своей силе. А сметливый Баштай был очень умелым и умным. Хуштэй с помощью силы делал за месяц одну телегу. А Баштай, проявляя смекалку, прибегал к разным средствам, хотя нигде не учился, мастерил за месяц десять саней и еще кое-что. Продавал все это и добывал всегда деньги. Хуштэй завидовал Баштаю.

Однажды он сжег все сани и телеги Баштая, когда тот был в гостях. Вернулся Баштай, а от саней и телег его остались одни черные угли. Жена Баштая объяснила:

— Приходил Хуштэй и все сжег. Хотела выйти да сказать, но побоялась.

Собрал Баштай весь черный уголь в мешок, наполнил до половины и сказал жене:

— Этот уголь в город я повезу.

Сел он верхом на быка, взял с собой уголь и отправился в город. По дороге он проезжал мимо владений богатого хана Хартагая.

Три дочери Хартагай-хана сидят возле дворца. Баштай посмотрел на них, а те спросили:

— Баштай, куда ты едешь?

— Еду в город.

— А что у тебя в мешке?

— Деньги.

— Покажи нам эти деньги, — попросили они.

— Отстаньте! Стоит ханским дочерям взглянуть на них, как сразу эти деньги превратятся в черный уголь. Когда превратятся они в черный уголь, вы что мне за это деньги отдадите?

Ханские дочери потребовали развязать мешок, обещали ему деньги. Развязали мешок — там уголь черный лежит.

— Не деньги, а уголь здесь, — расстроились девушки.

— Ведь говорил же я вам, что стоит только ханским дочерям взглянуть на деньги — они сразу превратятся в черный уголь. Что же теперь делать? Придется отцу вашему пожаловаться.

Стали ханские дочери его уговаривать:

— Ой, не говори нашему отцу. Сколько здесь углей, столько же денег насыпем в мешок. Иди в кузницу и высыпь там уголь.

Баштай высыпал в кузнице весь уголь и отдал тем девушкам мешок. Они насыпали в мешок столько денег, сколько было там углей.

Баштай с этими деньгами поехал в город, накупил там всякой всячины и вернулся домой. Отпустил он быка, а свои покупки с деньгами занесли с женой домой. Охота сосчитать Баштаю деньги, да сил не хватает, отправил жену к Хуштэю за счетами. Пошла жена к Хуштэю просить счеты.

— Зачем вам счеты? — спросил Хуштэй.

— Баштай из города кое-что привез, видно, хочет деньги сосчитать.

Принесла жена счеты. Баштай высыпал деньги на половик и стал их считать на счетах. В это время зашел Хуштэй.

— Какой же ты хороший человек! — воскликнул Баштай. — Ты сжег десять моих телег и саней, превратил в уголь. Собрал я этот уголь в мешок и поехал на быке. Доехал до ворот хана и крикнул: «Кому нужен уголь черный?» Хан взял мой уголь, отдал мне деньги.

— Он и у меня может уголь купить? — удивился Хуштэй.

— Конечно, — уверял Баштай.

— Повезу-ка я три мешка угля, — сказал Хуштэй и выбежал от Баштая.

Прибежал домой, разрубил все телеги и сани, собрал еще кое-что, сверху наложил и сжег. Когда все сгорело, собрал два мешка угля.

— Поеду я к хану, — сказал Хуштэй жене, погрузил те два мешка и поехал.

Доехал до хана ночью. Остановил быка возле ханских ворот, стал стучать в ворота и кричать:

— Кто возьмет черный уголь? Кто ханские деньги отдаст?

— У ворот кто-то громко кричит. Что с ним делать? — спросили сторожа у хана.

— Уголь высыпьте в кузнице, а самого отколотите и отправьте обратно на его быке, — велел хан своим сторожам.

Вышли ханские сторожа, заставили Хуштэя высыпать уголь в кузнице. Отколотили его и отправили обратно на быке с угрозами. Очень злой вернулся Хуштэй домой.

— Как приеду, сразу убью Баштая, — процедил он.

Не заходя домой, он заскочил к Баштаю. Баштая не было дома, жена сидела.

— Где Баштай?

— Ушел в гости.

— Паршивый Баштай обманул меня, из-за него избили меня ханские сторожа. Не смог я уголь обменять на деньги. Раз Баштая нет, тебя убью, — сказал Хуштэй и прикончил ее.

Хуштэй ушел домой. Вернулся Баштай, а жена лежит мертвая. «Этот негодяй жену мою убил», — догадался он. Обмыл он труп жены, одел в красивую одежду, посадил спереди на быка, сам сел и поехал. Проезжал он мимо ханского дворца. Увидели его три дочери хана, стоявшие на дворе, и закричали:

— Баштай, куда поехал? Погоди!

— Бык мой пугливый.

Дочери хана побежали в его сторону. В этот момент Баштай вытащил из кармана шило и воткнул в быка. Бык сразу же рванулся с ревом. Мертвая жена свалилась с быка. Кое-как Баштай удержал быка, а мертвая жена лежит на земле.

— Я же вам говорил, что бык у меня пугливый. Свалилась с быка жена моя и умерла. Что же мне теперь делать? Придется отцу вашему сказать, — сказал Баштай.

Зашел он к хану и рассказал:

— Хан-батюшка, ехали мы с женой на своем быке. Подбежали к нам ваши три дочери и спугнули моего быка. Шарахнулся он и пустился вскачь, жена упала и померла.

Разгневался хан, вызвал трех своих дочерей и закричал:

— Зачем вы спугнули его быка и жену его убили? Очень страшным для нас это может обернуться! Мое имя будет опозорено, честь моя будет замарана! Все это надо замять, помочь ему похоронить жену. Кому-то из вас придется за него замуж выйти!

Так Баштай похоронил свою жену, взял замуж одну из ханских дочерей, с нею вернулся домой. Пришел к нему Хуштэй.

— Где же такую красивую жену нашел?

— С мертвой своей женой подъехал к ханским воротам и крикнул: «Кто возьмет мою мертвую жену и отдаст живую дочь?» Хан взял мою мертвую жену и отдал свою дочь.

— Всякому другому так может отдать?

— Конечно.

Хуштэй побежал домой, приговаривая: «На ханской дочери хочу жениться», убил свою жену. Подъехал с трупом жены к ханским воротам к вечеру и закричал:

— Хан, возьми мою мертвую жену, отдай свою живую дочь!

Услышал это хан и приказал сторожам:

— Похороните его жену, самого побейте да домой отправьте.

Ханские сторожа заставили Хуштэя похоронить жену, самого поколотили и отправили обратно на быке. В большой ярости Хуштэй вернулся домой. «Баштая сразу убью и женюсь на ханской дочери», — решил. Добрался до дома и сразу заскочил к Баштаю. Зашел — Баштай дома сидел.

— Паршивец такой, всегда хитришь да обманываешь. Заставил сжечь все мои сани, вынудил убить жену. Ханские сторожа меня избили, а теперь я тебя убью!

Хуштэй затолкал Баштая в мешок и поволок в сторону озера. Дошел, а озеро замерзшее и проруби нет. Бросил Баштая на лед и пошел домой за топором и ломом. В это время пришел подданный хана, чтобы прорубь сделать — напоить скот, и увидел мешок.

— Что же в этом мешке? — сказал он и потрогал мешок.

А в нем человек оказался.

— Почему ты в мешок залез?

— У водного доктора лечусь. Один глаз у меня плохой да рука одна тоже. Быстрее развяжи мешок!

Подданный хана развязал мешок. Вылез Баштай. У ханского подданного одна нога была больная.

— Любой так может вылечиться?

— Конечно!

— Меня затолкай в мешок!

Баштай затолкал его в мешок, крепко завязал и сказал:

— Придет человек, будет прорубь прорубать, ты ничего не говори, молчи. Он тебя поднимет и понесет к проруби, ты только молчи.

А сам Баштай отправился по другой дороге и погнал к своей жене, ханской дочери, скот. Пригнал скот и закрыл его во дворе. Хуштэй пришел на озеро, сделал прорубь и, перед тем как кинуть туда Баштая, сказал:

— Из-за тебя остался я без саней, наконец-то я убью тебя!

— Я не Баштай, я ханский подданный, прорубь прорубающий.

— Не ври! Опять хочешь обмануть!

Так затолкал Хуштэй ханского подданного в прорубь и покончил с ним.

— Наконец-то убил Баштая, теперь возьму его жену, — решил он.

Напевая песни, он шагал домой. Вдруг увидел, что во дворе у Баштая много скота. «Откуда же у Баштая столько скота появилось?» — подумал он и забежал к ним. Зашел — Баштай с женой сидели и ели.

— Я же тебя в прорубь затолкал. Как ты вышел? — удивился Хуштэй.

— Я попал на дно озера. Там встретился с тремя сыновьями водного Лубсан-хана. Они подарили мне этот скот. Я только что пригнал его.

— Это правда?

— Конечно, правда!

— Любому они могут так отдать?

— Отдадут, еще больше могут дать.

— Спусти-ка ты меня в прорубь, — попросил Хуштэй.

Баштай сделал большую прорубь, чтобы Хуштэй мог сам броситься туда. «Три ханских сына могут меня щедро одарить, спущусь я туда за скотом», — сказал он, прыгнул в прорубь и утонул. А Баштай стал жить да поживать с ханской дочерью и разводить скот. Так скончался сильный Хуштэй, а умный Баштай зажил счастливо.

Эвенки

Агды-гром

Жил на земле Крылатый, летал, как птица, и пожирал людей. Никто не мог победить его. Однажды среди людей родился мальчик, которому дали имя Агды. Подрос Агды и сказал людям, что он не боится Крылатого, что сразится с ним и убьет его. Но никто не верил этому. Напротив, все отговаривали Агды: Крылатого никак не победить, он летает, как птица, а поэтому его не надо и трогать.

Агды никого не послушался. Пошел странствовать. Перебывал у восьми племен, переговорил с восьмью могущественными женщинами. Женщины обещали собраться и сделать для него большие железные крылья. Но это могло быть лишь через три года. С нетерпением ждал Агды срока.

Настало установленное время, и женщины сделали ему железные крылья. Агды надел их и через семь лет научился летать. Ровно двадцатилетним полетел Агды искать Крылатого.

Вот летел Агды над лесом, увидел старуху и спросил ее:

— Бабушка, не знаешь ли, где живет Крылатый?

— А тебе зачем его?

— Я хочу сразиться с ним и убить его.

— Нет, я тебе не скажу, где он. Какой ты еще воин?

Агды рассердился, загремел крыльями и полетел дальше. Увидел куропатку, остановился и спросил ее. Та ответила:

— Знаю, но мне некогда с тобой разговаривать: я отыскиваю себе корм.

Рассердился Агды, полетел дальше. Встретился со стариком.

— Дедушка, не знаешь ли, где живет Крылатый?

— Знаю, — ответил старик. — А зачем тебе его?

Агды рассказал, зачем он отыскивает Крылатого. Тогда старик и сказал:

— Покажи мне, молодец, свою силу, тогда я покажу тебе дорогу к Крылатому, а то я боюсь его: он очень сильный и летает, как птица.

— На чем же, дедушка, показать мне свою силу?

— Вот если сломишь семь больших, в ряд растущих деревьев, тогда я увижу твою силу!

Агды поднялся над лесом, замахал, загремел крыльями, пустил огненные молнии и расщепал в лучину семь больших деревьев.

— Теперь я знаю твою силу, — сказал старичок, — ты богатырь. Слушай. Далеко отсюда есть большое болото, через которое ни человек, ни олень никогда не переходили. За этим болотом — лес, а в том лесу живет Крылатый; ты лети и будь осторожен.

Агды покинул доброго старичка. Перелетел тайгу, нашел болото, перелетел его. Увидел юрту Крылатого. Налетел, загремел крыльями, пустил огненные стрелы. Запылала юрта Крылатого. Сам он корчился в огненном пламени. Но вот обернулся птичкой и полетел к небу. Агды погнался за ним.

С тех пор Агды летает по небу, гремит своими крыльями, пускает огненные стрелы, чтобы убить Крылатого. Летает он на крыльях, которые ему сделали женщины.

Асаткан

Жила в горах красивая девушка, Асаткан. Было у нее много оленей. Вот стал ее в жены звать черт — Авахи. Девушка отвечала:

— Пригони, не сходя с места, всех моих оленей. Тогда я к тебе приду.

Стал Авахи кричать, свистать. Поднялся ветер. Олени испугались бури и прибежали в стойбище. Авахи снова стал к себе девушку звать:

— Асаткан, Асаткан, я оленей пригнал. Кочуй ты ко мне.

Асаткан села на самого большого, лучшего оленя и сказала:

— Еду, еду к тебе.

А сама на олене мимо чума Авахи промчалась, точно птица пролетела. Авахи звал из чума:

— Асаткан, Асаткан, иди скорее. Обед остынет.

А вместо Асаткан верховой олень ответил:

— Ставлю, ставлю чум рядом с твоим. Сейчас к тебе приду.

Авахи ждать не хотел и торопи Асаткан:

— Жду тебя. Иди быстрее-быстрее!

Опять олень вместо Асаткан ответил:

— Поставлю чум — приду.

Подождал немного Авахи. Опять закричал:

— Асаткан, Асаткан, ты, наверно, чум уже поставила?

— Поставила чум, поставила, — повторял олень.

— Асаткан, Асаткан, почему же ты не идешь?

— Дрова рублю. Нарублю дров — приду, — говорил олень.

Рассердился Авахи:

— Асаткан, Асаткан, пойду сам тебя приведу, а то не дождусь.

Вышел он из чума — нет никого. Увидел только, далеко впереди олень бежал. Схватил Авахи лопату, что тут лежала, ударил о землю лопатой. Сел на нее верхом и помчался догонять Асаткан.

Скакал на лопате Авахи, увидел Асаткан и закричал:

— Асаткан, Асаткан, пусть у твоего оленя нога отнимется!

Вправду, одна нога у оленя отнялась.

— Авахи, Авахи, — отвечала девушка, — пусть четверть твоей лопаты отпадет!

Отломилась четверть лопаты. Рассердился Авахи.

— Асаткан, Асаткан, пусть у твоего оленя вторая нога отнимется!

Отнялась вторая нога у оленя, но не останавливался олень. Бежал на двух ногах.

— Авахи, Авахи, пусть твоя лопата пополам разломится!

Только сказала Асаткан — лопата пополам разломилась.

— Асаткан, Асаткан, — сказал злой Авахи, — пусть третья нога у твоего оленя отнимется!

Отнялась у оленя третья нога. Поскакал олень на одной. Асаткан крикнула:

— Авахи, Авахи, пусть от твоей лопаты четверть останется.

Сломалась лопата. Одна четверть от нее осталась.

Совсем рассердился Авахи:

— Асаткан, Асаткан, пусть твой олень совсем без ног останется!

— Пусть твоя лопата, Авахи, совсем сломается!

Пока они так говорили, до речки доехали. Спрыгнула Асаткан с оленя. Ударилась оземь — пеной сделалась. Скатилась в речку, поплыла. Авахи за ней в речку бросился. Несло пену вниз по реке. Авахи за ней по речке гнался, поймать хотел.

Принесло пену туда, где лебеди плавали. Стала девушка умолять лебедей:

— Лебеди, лебеди, спрячьте меня от Авахи.

Спрятали лебеди пену под крылья. Подплыл Авахи к лебедям. Те испугались, взлетели. Пена из-под крыльев выпала. Схватил Авахи пену в рот.

Прилетела тут откуда-то птичка. Стала вокруг Авахи кружиться. То на голову Авахи сядет, то в длинный нос клюнет. Авахи плыл по реке, руки заняты, нечем ему птичку отогнать. Решил он схватить ртом ее. Открыл Авахи рот, птичка выхватила пену и улетела. Взлетела она на дерево. Оттуда вместе с пеной камнем о землю ударилась. Сильный гул по речке да по тайге пошел.

Авахи со страху в воду нырнул да и захлебнулся. Пена опять в Асаткан превратилась, а птичка парнем красивым сделалась. Посмотрела Асаткан на стройного юношу, засмеялась. Поклонился тут юноша низко девушке и посватал ее за себя.

Маленьким Уняны

В одном стойбище много чумов было. В чумах эвенки жили. Дружно, хорошо жили: охотились, рыбу ловили, в свободное время пели, плясали, играли. Вдруг в один день над тайгой что-то сильно зашумело. Взглянули люди наверх — летел кто-то крылатый, огромный, страшный. Это злой людоед, шаман Корэндо, был. Он большие крылья надевал, всюду летал, глотал людей.

Опустился Корэндо в стойбище, стал хватать людей. Кого хватал — живьем проглатывал. Никому не удалось спастись: всех поймал, всех проглотил Корэндо.

Одна старушка уцелела: пока Корэндо людей ловил да глотал, она под железный котел села, накрылась им, притаилась. Старушку Корэндо не нашел. Проглотил он всех людей, взмахнул крыльями, поднялся высоко-высоко и улетел.

Когда затих шум, вылезла старушка из-под котла. Пошла чумы осматривать. Пусто в чумах — ни одного человека нет. Заплакала старушка:

— Как одна, без людей, жить буду?

Заглянула в последний чум. Думала, и в нем пусто. Взглянула, а в чуме мальчик лежал, совсем маленький. Обрадовалась старушка. Сделала колыбельку, стала качать мальчика, растить его. Назвала его Уняны.

Не годами — днями рос Уняны. Когда подрос, возмужал, стал на охоту ходить, кормить старушку.

Спросил однажды Уняны:

— Бабушка, почему во всем стойбище только ты да я? Где все наши люди? Умерли, они что ли?

— Нет, малыш, их всех в одну ночь людоед проглотил. Я под котлом спряталась, ты в чуме неведомо как уцелел. Вот я тебя и выкормила, вырастила.

— Куда же этот людоед ушел? Скажи мне!

— Сказала бы, да сама не знаю.

Рассердился сильно Уняны. Решил найти людоеда, наказать его. Пошел в тайгу, поймал дикого оленя, привел в чум к бабушке:

— Бабушка, не этот ли съел людей?

— Нет, малыш, нет, не он! Это добрый зверь. Это олень. Сведи его туда, где поймал, и отпусти.

Послушался Уняны бабушку, отвел дикого оленя в тайгу и отпустил. Сам стал людоеда искать. Увидел росомаху, поймал, притащил в чум, к бабушке:

— Бабушка, не она ли погубила всех наших людей?

— Нет, малыш, — это росомаха. Она ни в чем не виновата. Отнеси ее на то место, где поймал, и отпусти.

Уняны послушался бабушку. Отпустил росомаху. Поймал лося, в чум привел:

— Бабушка, не этот ли съел людей?

— Нет, малыш, не он. Это лось. Он не ест людей. Отведи его туда, где поймал, и отпусти.

Отпустил Уняны лося, поймал волка. Привел в чум, спросил:

— Не он ли съел наших людей?

— Нет, малыш, не он. Это волк. Отпусти его!

Уняны волка отпустил, медведя поймал. Бабушка и медведя велела отпустить. Так Уняны таскал к бабушке всех зверей — больших и маленьких. И всех бабушка велела ему в тайгу отпускать и не обижать.

Затосковал Уняны — не знал, что делать. Заметила это бабушка. Не вытерпела, сказала:

— Малыш, не ищи людоеда в тайге! Обликом он похож на огромного человека. Прилетел он к нам на крыльях, как птица, и улетел обратно, а куда — не знаю. Знаю только, что это злой шаман Корэндо.

Перестал Уняны ходить в тайгу. Выпросил у бабушки крышку от большого котла, достал молоток и принялся ковать для себя крылья. Целый день у огня сидел, ковал. Долго ковал. Выковал, стал бабушку спрашивать, хороши ли крылья.

— Нет, малыш, не очень хороши: у Корэндо крылья больше!

Снова принялся Уняны за работу. Стал делать крылья больше. Когда сделал, захотел испытать их. Поднялся в небо и спросил бабашку:

— Бабушка! Корэндо летал на такой высоте, как тетерев?

— Нет, малыш, выше!

Уняны опять стал ковать. Еще больше сделал крылья, снова в небо поднялся, бабушку спросил:

— Бабушка! Корэндо летал так же высоко, как рябчик?

— Нет, малыш. Корэндо выше летал! Он летал, как теперь ты летаешь, не ниже. Чтобы победить Корэндо, надо сделать крылья больше, чем у него. И летать надо выше, чем он летает! Помни: Корэндо — большой и сильный!

Уняны не огорчился, не отступил, опять за работу принялся. Без отдыха сидел у огня, молотком стучал — железные крылья мастерил. Еще больше сделал крылья. Поднялся в небо испытать их. Летал, сам бабушку спрашивал:

— Бабушка, скажи: повыше или пониже меня летал Корэндо?

— Теперь ты летаешь выше Корэндо! Он пониже летал!

Поднялся Уняны на большую высоту и увидел вдалеке огромный чум. Полетел в ту сторону. Прилетел Уняны к тому чуму, увидел стойбище, увидел место, где опускался Корэндо на землю. Стал кружить над чумом. Кружил и пел:

Выходи, Корэндо, из чума:

Прилетел я с тобою сражаться!

Долго пел. Корэндо из чума не вышел: его там не было. Вышла из чума женщина, жена Корэндо, и пропела:

Эх ты, глупец, глупец!

Тоже нашелся какой:

Хочет с Корэндо равняться!

Корэндо — могучий шаман,

Его победить невозможно!

Если ты смерти ищешь,

Тогда и лети к Корэндо!

Показала она Уняны, куда ему лететь. Взвился он и полетел дальше. Долго летел. До второго чума добрался. Увидел место, где Корэндо на землю опускался. Закружил Уняны над чумом, запел свою песню, стал вызывать Корэндо на битву:

Выходи, Корэндо, из чума:

Прилетел я с тобой сражаться!

Вместо Корэндо из чума вышла вторая его жена и пропела ему в ответ:

Корэндо — могучий шаман,

Его победить невозможно!

Если ты смерти ищешь,

Тогда и лети к Корэндо!

Пропела она свою песню и указала Уняны, куда ему лететь. Замахал он крыльями и полетел. Долго летел. Увидел третий чум, стал вызывать Корэндо. Но и там Корэндо не оказалось. Полетел Уняны в четвертое стойбище. Но и там людоеда не нашел. Полетел в пятое — и там его не застал.

Побывал на шестом — увидел не Корэндо, а шестую его жену. От нее и узнал Уняны, что Корэндо сейчас живет в седьмом стойбище. И все жены Корэндо, с которыми Уняны разговаривал, пели ему одну и ту же песню:

Корэндо — могучий шаман,

Его победить невозможно!

Если ты смерти ищешь,

Тогда и лети к Корэндо!

Их слова не испугали Уняны. Полетел он дальше, к седьмому чуму Корэндо. Прилетел, закружил над чумом людоеда и запел:

Выходи, Корэндо, из чума:

Прилетел я с тобою сражаться!

Пение Уняны услышала седьмая жена Корэндо.

Она вышла и запела в ответ:

Не тревожь, не буди Корэндо!

Корэндо — могучий шаман.

Я не стану будить Корэндо.

Он высоко на крыльях взлетит,

Он тебя непременно убьет -

Перед ним ты слаб, беззащитен!

Но и она не испугала Уняны.

Он стал кружить все ниже и ниже и пел все громче и громче:

Корэндо погубил мой народ.

Я хочу отомстить ему!

Я хоть мал, но его не боюсь!

Поскорее буди его!

Вошла жена Корэндо в чум и разбудила его. После того она вышла к Уняны и снова запела:

Могучий Корэндо проснулся,

Он сейчас надевает крылья.

Сейчас он выйдет из чума

И будет с тобой сражаться!

Уняны стал кружить над самым чумом Корэндо, смело стал вызывать его:

Корэндо! Корэндо! Корэндо!

Скорей выходи на битву!

В ответ из чума раздался хриплый голос людоеда:

Уняны! Уняны! Уняны!

Подожди, подожди немного!

Поем я, поем сначала!

Уняны запел:

Зачем тебе есть, Корэндо?

Недолго тебе жить осталось:

За наших людей отомщу я!

Хриплым голосом Корэндо ответил ему:

Уняны! Уняны! Уняны!

Подожди, пока я обуюсь!

Уняны дальше пел:

Зачем тебе обуваться?

Недолго тебе жить осталось:

За наших людей отомщу я!

Корэндо ответил:

Уняны! Уняны! Уняны!

Подожди, я крылья надену!

Но Уняны не отставал от него и настойчиво пел:

Корэндо! Корэндо! Корэндо!

Выходи, выходи скорее!

Чего ты медлишь, Корэндо?

За наших людей отомщу я!

Тут огромный, толстый, тяжелый Корэндо вылетел из чума и бросился на Уняны, но легкий, проворный Уняны быстро и ловко поднялся высоко в небо. Корэндо махал крыльями — хотел выше Уняны подняться, но тот все у злодея над головой кружил, не отстает от него.

Долго летали. Уняны все время выше Корэндо летал — не мог Корэндо его догнать, не мог ударить. Стал Корэндо уставать, запел:

Уняны! Уняны! Подожди, подожди!

Пониже, пониже спустись!

На такой высоте не умею биться -

Кружится у меня голова!

Засмеялся Уняны, ответил людоеду:

Корэндо! Корэндо! Корэндо!

Почему это голова закружилась?

Я к тебе спускаться не буду!

За наших людей с тобой сражаюсь,

За братьев, сестер тебе отомщу я -

Сломаю, сомну твои крылья!

Кинулся Уняны на Корэндо, стал кругами летать над ним и громко петь:

Корэндо! Корэндо! Корэндо!

Перестанешь глотать людей.

Перестанешь опустошать стойбища -

Пришел теперь твой конец!

Налетел он на Корэндо и сломал ему крылья. Упал толстый Корэндо камнем, ударился о землю, брюхо его лопнуло. И вышли из его брюха все люди, которых он проглотил. В свое стойбище, в чумы все пошли. Снова жить стали!

Как старый Тока эвенков помирил

Жили три бедных эвенка-пастуха. Жили дружно: в гости ездили друг к другу, в беде выручали друг друга. Каждый эвенк имел по десять оленей. На каждом олене ставил свою тамгу[75]. Пасли они оленей в разных долинах. Сходились, и каждый своих оленей хвалил.

Однажды ночью кто-то согнал оленей в одну долину и тамгу на всех поставил одинаковую. Встали утром пастухи, и никто своих оленей узнать не мог. Заспорили эвенки:

— Это мои олени!

— Нет, это мои олени!

Спорили долго, а оленей поделить так и не могли. Пришли в чум своих отцов. Отцы сошлись, спорили, спорили и тоже оленей поделить не смогли. Пришли эвенки в чум к своим братьям. Сошлись братья, спорили, спорили и тоже оленей разделить не смогли.

Так ходили эвенки из чума в чум, никто не мог разделить их оленей. Тогда решили они отыскать самого умного в тайге и его спросить. Долго шли и дорогой все спорили:

— Мои олени!

— Нет, мои олени!

Пришли в далекое стойбище, спросили:

— Где самого умного сыскать?

Им ответили:

— Умнее Орумо-богача нет; стадо оленей у него самое большое.

Потоптались на месте эвенки, друг на друга посмотрели, сказали:

— Орумо-богач нам не поможет.

Ушли эвенки. В другом стойбище спросили:

— Где самого умного сыскать? Им ответили:

— Шаман Алка — самый умный, силу имеет немалую.

— Не поможет нам шаман Алка, — ответили эвенки, — сила его темная, худая.

Пошли дальше. Увидели, как пасли пастухи огромное стадо оленей, старались. Спросили эвенки:

— Кто хозяин этого стада?

— Мы хозяева, — ответили пастухи дружно.

Удивились эвенки:

— А тамгу чью ставите на оленях?

— Тамга на всех одинаковая, — ответил старый пастух Тока.

— Как одинаковая? — еще больше удивились эвенки.

Пастухи ушли к стаду. Старый пастух Тока сказал:

— Говорите, эвенки, о своей беде. Помогать будем. Рассказали эвенки. Выслушал их пастух Тока, трубку из зубов вынул, и увидели они через синее облачко дыма, как смеется Тока.

— Я думал, у вас беда большая случилась, оттого так далеко ушли.

Эвенки удивленно переглянулись:

— Как разделим оленей, если тамга у всех одинаковая?

А пастух Тока спросил:

— Дружно ли вы, эвенки, жили? А?

— Дружно!

— Тогда зачем же оленей пасти врозь, пусть у них будет одна тамга, один хозяин.

Эвенки зашумели, обступили пастуха Току.

— Кто, кто хозяином оленей будет? Кого назовешь из нас? Тебя, старого слушать будем!

Опять Тока трубку из зубов вынул, облако дыма пустил и произнес:

— Ваше стадо — вы и хозяева.

Обрадовались эвенки, каждый думает: «Как я разбогател: было у меня десять оленей — стало тридцать».

Попрощались они с пастухом Токо и довольные ушли. Шли и говорили:

— Однако, старый Тока самый умный в тайге, другого искать не пойдем.

С того времени помирились эвенки, оленей пасут сообща, тамгу ставят одну.

Тывгунай-молодец и Чолбон-Чокулдай

Давным-давно, много лет тому назад, на устье пяти глубоководных рек с широкими долинами и горящими мысами, под деревом с густыми ветвями жил-был Тывгунай-молодец. Этот молодец не знал ни отца, ни матери, не знал, грозой ли, женщиной ли рожден или сам из колыбели вышел — был сиротой. Перегрыз он зубами тальник и, свив тетиву, сделал себе маленький охотничий лук из лыка[76]тальника. И жил, добывая им разную мелкую живность.

Живя так, однажды подумал: «Пойду-ка я вверх по реке, посмотрю, что там», — и отправился. В дороге устал. Вдруг заметил — стойбище показалось. Подошел и увидел, как вдоль берега плавали две утки. Подкравшись к ним, захотел стрелу пустить, а утки все продолжали нырять и плавать. Натянул он тетиву, но не выстрелил, опасаясь убить чью-нибудь птицу.

Тогда он спросил:

— Может быть, вы принадлежите кому-нибудь из местных? Давайте побеседуем, вы расскажете мне все, и не говорите потом, что убил вас, не предупредив! — проговорил Тывгунай-молодец.

Утки взлетели. Взлетая, запели:

— Вот, родившийся под развесистым деревом Тывгунай-молодец чуть не погубил нас. Наверно, он добрый человек, потому пожалел. Мы же, став утками, чуть не дали себя погубить. На кочке, где мы сидели перед купанием, остался наперсток. Возьми его и береги, он тебе добро сделает!

Тывгунай-молодец взглянул — лежал на кочке золотой наперсток, взял его и положил в карман. Потом пришел в стойбище. Там собралось очень много людей, богатырей было немало. Среди них и богатый хозяин стойбища.

Этот хозяин сказал:

— Вот там видна дуга вонзившегося в землю лука. Богатырю, сумевшему вытащить этот лук, отдам дочь в жены.

Каждый день богатыри пытались вытащить этот лук, но никто не смог вытащить. Тывгунай-молодец походил-походил, посмотрел и отправился домой. Возвратившись, увидел, что под развесистым деревом сидел богатырь. Заметив его, Тывгунай испугался. А тот сказал ему:

— Ты не бойся меня, я — твой старший брат. С тех пор, как ищу тебя, прошло много лет. Откуда ты пришел?

— Я ходил вверх по течению реки, там есть одно стойбище, где богатыри пытаются вытащить вонзившийся в землю лук, чтобы жениться на дочери богача, но никто не может его вытащить, я посмотрел на это и вернулся, — рассказал Тывгунай.

— Вот мой конь, войди в его левое ухо — найдешь пищу, войди в его правое ухо — найдешь одежду, — поведал старший брат Чолбон-Чокулдай.

Тывгунай-молодец все сделал, как велел брат, и стал богатырем. Верхом на коне они поскакали вверх по реке. Приехали, а лук торчит, как торчал, никто не смог его вытащить. Тогда Чолбон-Чокулдай спрыгнул с коня и потянул лук, дуга лука сломалась и отскочила вверх, немного погодя что-то сверкнуло, словно молния; когда же дуга достигла Верхнего мира, будто гром прогремел.

Потом Чолбон-Чокулдай с братом сели на коней и полетели в Верхний мир посмотреть, что случилось. Добрались до Верхнего мира. Он оказался землей, людей там было так много, как комаров, а скота — как оводов. Когда шли по ней, заметили, что из-под земли дымок пробивался. Наклонились к тому месту, где дымило, а там сидели полуобгоревшие старик со старухой.

— Старушка, у меня печень болит, дала бы кусочек печени, — шептал старик.

Старуха ответила:

— Э-э, вот мои хозяйки дали мне кусочек печени, сказав: «Смажь печенью шкуру, чтобы мягкой стала». Если печень отдам, они опять будут долбить мою бедную голову своими серебряными щипцами.

— Старушка, у меня голова болит, нет ли у тебя немного головного мозга? — умолял старик.

— O-о, ты ведь уже съел тот кусочек мозга, что дали вчера, опять будут долбитьмою бедную голову. Ноет моя грудь, но в этом мире некому обо мне вспомнить. Вот когда ты был молод и бился с богатырями и когда они, победив тебя, полетели в этот мир, взяв нас с собой, я оставила под большой лиственницей и укрыла корой двухлетнего мальчика, сказав: «Если он останется жив, пусть называется Чолбон-Чокулдаем». Под ветвистым деревом оставила я шестимесячного мальчика, покрыла его старой оленьей дошкой[77], сказав: «Если останешься жив, будешь называться Тывгунаем-молодцем». Но они, наверное, не выжили. Как могут они попасть в этот мир? Ноет моя грудь, — плакала старуха.

Услышав эти слова, братья вошли в чум.

— Вы, ребята, откуда прибыли? — удивилась старуха.

— Мы прибыли из Среднего мира, меня зовут Чолбон-Чокулдай, а это мой младший брат Тывгунай-молодец, — ответил старший.

— Мы в этот мир попали, когда богатыри нас одолели. Вас на родине оставили. Здесь есть богатыри, против которых никто устоять не может. Теперь они лежат: из Среднего мира пришла их смерть и оторвала от каждого по половине тела. Они нас на огне поджаривают, спрашивая: «Кто у вас на родине остался?» А шаманов своих колдовать заставляют: пусть, мол, узнают, откуда смерть к ним пришла. Если шаманы не могут узнать, отсекают им головы, — объяснила мать.

Тогда братья вышли вон, забили несколько голов скота и дали родителям поесть. Потом отправились в большой дом богатырей. Дом был полон людей; парни спрятались, сели и стали наблюдать, как богатыри отсекали головы шаманам. Вот привели одну шаманку, она стала предсказывать:

— Люди, пославшие смерть из Среднего мира, пришли и сидят здесь, среди вас.

— Эй, отсеките ей голову, пусть не обманывает, как они могут быть среди нас! — приказал старший богатырь.

Тогда шаманка сказала:

— Добрые молодцы, не давайте отсечь мне голову, предстаньте перед нами, — и опустила вниз бубен.

Чолбон-Чокулдай и Тывгунай-молодец предстали перед богатырями. Оба раненых богатыря приподнялись, уставились на парней. Одного богатыря звали Сингколтукон-Эден, другого Бегалтукон-Эден.

— Мы были главами рода, лучшими из Эден, величайшими из великих, а теперь вот калеками стали, сидим тут. Вы победили, так вылечите нас!

Парни поплевали на свои ладони, натерли богатырей, и те, став такими, какими были прежде, встали на ноги. Встав, они пошли на площадку для поединков, отправились биться. Братья за ними. Сев на коней, стали биться старший со старшим, младший с младшим. Так бились они, взлетая на конях к самому краю Верхнего мира. Вдруг Чолбон-Чокулдай перестал видеть. А Сингколтукон, наскакивая то с одной, то с другой стороны начал рубить его своей пальмой. В это время запел конь Чолбон-Чокулдая:

— Над левым моим ухом, под гривой есть серебряный топорик, быстро возьми его и ударь поперек моей морды. После этого посмотри вниз! Когда наклонишься, увидишь маленький плот, привязанный с четырех углов к коню Сингколтукона. На нем одна старушка развела дымокур[78] и окружает нас дымом. Убей ее. Кровь, стекающая из моего носа, потушит ее дымокур. Когда потухнет костер, опять станешь хорошо видеть.

Чолбон-Чокулдай, как велел ему конь, схватил топорик, с размаху ударил коня по носу, кровь хлынула ручьем, и стало светло. Посмотрел вниз — оказалось, сидела старушка на плотике, привязанном к коню Сингколтукона, и окуривала его дымом. Чолбон-Чокулдай убил ее одним выстрелом.

Снова стали биться. Немного погодя Сингколтукон сказал:

— Ну, видно, никто из нас не сможет одолеть другого, перестанем биться и поедем к нам.

Поехали. Доехав, вошли в дом. Дом был очень хороший. Сингколтукон показал:

— Ну, садитесь вот здесь!

Сиденье тоже было хорошее, крепкое с виду. Только сказал Чолбон-Чокулдай «присяду-ка!», как сиденье под ним прорвалось, и он полетел вниз. Летел он долгопредолго и вдруг услышал:

— Храброго человека я, Сингколтукон, в Нижний мир спустил.

— Если бы он впереди себя и позади себя гнал скот, мы бы подождали его есть, — снова слышал Чолбон-Чокулдай.

У нашего человека ничего нет, с досады набрал он в ладони глины и сказал: «Превратись, иди впереди меня» — и бросил глину вперед. Глина превратилась в скот. Схватил он другой рукой глину, проговорил: «Превратившись в скот, следуй позади меня» — и бросил ее назад, та превратилась в скот.

Вот шел дальше. Снова услышал:

— Храбрый человек, впереди и сзади у него скот. Ну, введите его в дом, трое суток окуривайте, пусть привыкает к запаху этой страны.

Когда он вошел в дом, одна старушка, сидя у костра, опаливала человечью голову, бросая ее в огонь и вынимая оттуда. Там лежало множество человечьих костей. Старуха приговаривала:

— Человек, попавший в эту страну, на родину не возвращается, я тоже жила на Средней земле. Если ты человек, то трое суток не вдыхай носом воздуха этой страны, если вдохнешь — не уйдешь отсюда.

Трое суток палили в огне человеческие кости те людоеды. Наш человек сидел, не вдыхая воздуха этой страны, ждал, когда уснет главный людоед, следил за ним, но разве уснет он! Тридцать суток тот не смыкал глаз. Когда прошел месяц, закрыл один глаз, через трое суток закрыл второй. Вот и оба глаза закрыл.

Над тем местом, где сидел Чолбон-Чокулдай, висел огромный, как чум, колокол, у колокола был язык. Наш человек, превратившись в паука, протянул паутину к языку колокола. Паутина, дойдя до языка, сразу прилипла. Чолбон-Чокулдай пошел по ней. Подойдя, увидел: сквозь небо, с игольное ушко, едва виднеется отверстие Верхней земли.

Наш человек стал подниматься по языку колокола, а поднявшись, сразу полетел вверх, превращаясь то в овода, то в птичку. И вот стал он приближаться к отверстию. Когда до него осталось расстояние, равное длине большой лиственницы, превратился он в человека и прыгнул. Когда прыгнул, внизу прозвенел колокол и послышался крик людоеда:

— Ох! Убежал-таки Чолбон-Чокулдай!

И тут же послышался шум погони. Чолбон-Чокулдай едва убежал. В том месте, где он вышел, высунулся по грудь людоед. Чуть не схватил его, но не посмел идти дальше, вернулся, говоря:

— И впредь приезжайте, имея скот спереди и сзади, тогда только вернетесь обратно.

С тех пор, говорят, шаманы стали брать за камланье скот.

Вернулся Чолбон-Чокулдай и увидел — Сингколтукон-Эден смотрел, как бились кони. Чолбон-Чокулдай сказал тогда:

— Собака ты, пока еще раз не обманул меня, я с тобой посчитаюсь! Пойдем к скале, где сходится земля с небом, там рассудят, кто из нас прав, а кто виноват.

Тот согласился, пошел за Чолбон-Чокулдаем. Наконец пришли к тому месту. Чолбон-Чокулдай первым сел на коня и прыгнул в промежуток, когда отодвинулось небо. Лишь кончик конского хвоста срезало. Когда прыгнул на коне Сингколтукон — его рассекло надвое. Так и погиб он.

Чолбон-Чокулдай отправился искать своего брата. По следам битвы пошел. Наконец увидел коней, вцепившихся друг в друга зубами. Еще поискал — его брат и брат Сингколтукона, вцепившись ногтями в лица друг друга, обессилев, лежали уже при смерти.

Чолбон-чокулдай поплевал на ладони, и, как только погладил брата, тот сразу стал таким, как прежде.

— Ну, а как ты? Можешь еще биться или нет?

Тывгунай-молодец потянул за руку Бегалтукона-богатыря, помог ему сесть. Тот сказал:

— Сейчас не могу, тебе брат помог, мне тоже помогите. Убив меня, обессиленного, не обретете славы.

Его тоже вылечили, и он стал таким, каким был раньше.

— Теперь души друг друга поищем, приведем — пусть договариваются.

Бегалтукон и сказал:

— Когда спустишься на Среднюю землю, на устье пяти глубоководных рек есть большой плес, спустись в самую середину его, в самую глубину, там плавает множество гальянов[79]. Там есть самый маленький серебряный гальян, догони его, поймай и принеси. Подумав пятеро суток, прицеливаясь десятеро суток; пусти стрелу, сказав: «Вернись с вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия».

Когда выстрелил, внизу раздался плеск воды, зашумевшей, как сильный гром. Тывгунай потерял сознание. Та стрела быстро вернулась, неся душу Тывгуная. Тывгунай-молодец попытался ее отнять, но стрела разве уступит ему, отдала своему хозяину.

Потом запел Тывгунай:

— Когда поднимешься по течению трех глубоководных рек, пройдешь истоки и придвинутся к ним горы, на самой середине вершины найдешь огромную лиственницу с девяноста девятью отверстиями. Ее расщепи, как труху, из тех девяносто девяти отверстий вылетят девяносто девять ласточек, из них выше всех полетит маленькая ласточка, поймай и приведи ее.

Десять суток целился прочным луком, сделанным из сердцевины дерева, пять суток думал и, сказав: «С вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия вернись», пустил стрелу. Та сорвалась с шумом, словно сверкнула яркая молния. Спустя некоторое время стрела прогремела подобно сильному грому, попала в лиственницу с девяносто девятью отверстиями и пронзила ее, расщепив, как трухлявое дерево. Бегалтукон тоже несколько раз терял сознание.

Вдруг заметили, как далеко-далеко, под самой нижней кромкой неба, летела ласточка, за ней прямо — стрела. Уже приближались они к отверстию Верхней земли, вот-вот улетит ласточка. Тывгунай-молодец вспомнил о наперстке, бросил его в сторону отверстия, и оно плотно закрылось. Ласточка влетела в наперсток, стрела поймала ее и принесла.

Бегалтукон попытался отобрать свою душу, но стрела хозяину своему отдала.

— Ну, теперь никто из нас не победит, помиримся, не будем биться, поменяемся душами, вы езжайте домой, — предложил Бегалтукон.

Парни взяли с собой мать с отцом, вернулись на Среднюю землю, славно зажили. Тывгунай-молодец женился на девушке, отдавшей ему свой наперсток, а Чолбон-Чокулдай взял в жены дочь хозяина богатого стойбища, и они очень хорошо жили.

Кеты

Альба и Хосядам

Жил, говорят, на небе Большой Старик.

Был он великим духом, всем миром правил: и звездами в небе, и рыбами в реках, и зверями в тайге, и птицами в воздухе, и людьми на земле.

А звали его Есь.

Был у Еся чум — весь, как стекло, и через него видел Есь все, что на свете делается.

Жена Еся, Хосядам, — маленькая худая баба. Все ворчит да ругается: то не так, и это не по ней.

Вот как-то бранились Есь и Хосядам, бранились — рассердился Есь да и сбросил ее с неба на землю, а с нею и ее слуг.

Стала Хосядам главой всех злых духов на земле. Пошлет она кого-нибудь из своих слуг к людям — у тех непременно беда случается. А сама придет — и того хуже: люди умирать начинают, на оленей мор нападает, зверь в тайгу бежит, рыба в реках пропадает.

Жила Хосядам со слугами у подножия Великих гор, на Большой воде, на семидесяти семи островах. Так и вредила Хосядам людям, пока не родился великий богатырь Альба. Когда он вырос, стал по воде на берестяной лодке плавать, острогою рыбу добывать, на переправах на лосей и оленей охотиться.

Вот однажды и говорит Альба:

— До каких же пор злая Хосядам людей губить будет? Пойду ее искать, воевать с ней буду!

И уплыл Альба на берестяной лодке к подножию Великих гор, к семидесяти семи островам. Подъехал он, вышел на берег. Тут на него из густых зарослей бросились шесть страшных чудовищ — слуги Хосядам. Но не испугался Альба, взмахнул пальмой — и только свист пошел: полетели головы с плеч чудовищ.

Победил Альба слуг Хосядам и думает: «Было их шесть. А где же сама Хосядам? Она седьмая должна быть. Надо ее чум найти». И увидел Альба: у самого берега в песке что-то шевелилось. Стал Альба в этом месте копать и увидел маленького налима. Свернулся он клубочком и так жалобно на Альбу смотрит. Пожалел Альба налимчика, бросил в лодку, чтобы в воду пустить, где водорослей побольше, и отплыл. Не знал Альба, что это сама Хосядам в налимчика превратилась!

Вдруг услышал Альба на горе дивную музыку. Играл какой-то красивый человек на семиструнном кате[80], а чудится, что поют и тайга, и горы, и волны. Не знал и того Альба, что играет это Чуутып — любимый сын Хосядам.

Заслушался Альба дивной музыкой и не заметил, как налимчик в воду прыгнул и скрылся в тине. Услышал только голос из тины:

— Побил, ты, Альба, слуг моих, да уж спасибо тебе — меня пощадил!

Ох, и рассердился Альба, что Хосядам упустил! Вскочил он на ноги в лодке, поднял железный лук и послал меткую стрелу в голову Чуутыпа. Разлетелась голова сына Хосядам на семь кусков, и окрасились скалы его кровью. С тех пор красны яры у Осиновского порога на Енисее.

Схватил Альба острогу и ударил в воду, в то место, где слышал он голос Хосядам, но она увернулась от смертельного удара и бросилась на север. А поперек Большой воды пустила своих каменных оленей, чтобы те преградили путь Альбе. Но и камень не мог устоять под ударами Альбы: убил он слуг Хосядам, так и остались они лежать в воде. Только спины из воды торчали — скалами стали.

Нырнула тогда Хосядам к подножию Великих гор, стала рыть землю и уходить от Альбы. А он за ней погнался, пальмой скалы крушил. Так бежала Хосядам под землей на север, а Альба скалы рушил. И потекла по руслу вода и стала рекой Енисеем.

Про старика Ыдохота

Старик Ыдохот жил с дочерью, а по соседству — Колмасам с дочерью. Колмасам к старику пришла и сказала:

— Старик, свою дочь уведи, уведи!

Долго ли, мало ли ходила к Ыдохоту. Старик злился:

— У-y, какая она надоедливая, уши мне все прожужжала!

Колмасам ходила, ходила, и старик в конце концов свою дочь увел. Он в избу ее посадил.

— Я, — наказал, — снаружи немного похожу, а ты тут сиди!

Она отца ждала, ждала, а отца нет.

На улице голицы[81] подвешены. Она посмотрела — ее отца нет. А тут медведь пришел и ей приказал:

— Эти перья мне ссучи[82]! Если плохо ссучишь, я тебя съем.

Она плела, плела, хорошо сплела. Ночь прошла, медведь пришел. Она ему отдала работу. Медведь осмотрел — а хорошо ведь сплетено! Он привязал ей к поясу сбоку колокольчик. Сам лук взял.

— Теперь, — сказал, — побегай по избе, а я стрелять буду. Если я в язычок колокольчика попаду, то я тебя съем, а если не попаду, то не съем.

Она начала бегать. Он хоть и стрелял, но в язычок колокольчика не попал.

— Ну, живи, я в язычок колокольчика не попал.

Медведь ей полный сундук разных вещей принес и отдал, мотки ниток взял и ушел. Колмасам дома сучку побила, чтобы узнать от нее о дочери старика. Спросила ее:

— Разве старик кости своей дочери не в мешке принесет?

Сучка ответила:

— Нет, не в мешке принесет, дочка старика живой вернется.

Колмасам сказала старику:

— Сходи за дочерью, сходи!

Старик буркнул:

— Какая странная, — уже все уши мне прожужжала.

Он ушел к дочери, мешок взял, он ведь не знал, что его дочь жива. Пришел к дочери, зашел, а у дочери полно вещей! Они с дочерью домой пришли.

Колмасам увидела, что дочь старика теперь богатой стала, опять ему говорить начала:

— Старик, теперь мою дочь уведи!

Старик ее увел, к той же избе привел и там оставил, а сам ушел. Снова медведь пришел, полный мешок конопли ей принес и сказал:

— Сплети мне нитки из этой конопли! Если плохо сплетешь, я тебя съем, если хорошо сплетешь, не съем!

Медведь ушел. К ней ночью мыши пришли, она мышей попросила:

— Подружки, пособите мне, эту коноплю быстро сплетите, мишка нам разные вещи подарит!

Ночь прошла, медведь пришел — ниток нет, конопли нет, мыши ее растаскали. Медведь, ничего не сказав, к ее поясу колокольчик привязал:

— Теперь побегай по избе. Если я в язычок колокольчика не попаду, то я тебя не съем.

Она побежала, а он стрелять начал — в язычок колокольчика попал. Медведь ее схватил, съел, ее кости вместе сложил и ушел.

Колмасам дома старику сказала:

— Сходи за моей дочерью!

Старик ушел, пришел в избу, а девки нет, только кости, вместе сложенные, лежали. Старик эти кости в мешок собрал и отнес к Колмасам.

— На, это кости твоей дочери!

Две женщины на лесном стойбище

Женщины осенью остались в бангусь[83]. У одной было четверо детей, у другой — двое. Та, у которой двое детей, — еще молодая. Вечером она всегда шум поднимала: груди вытаскивала, трясла их, смеялась. Другая женщина ее бояться стала — такая она дурная.

Однажды вечером сидят, слышат — дверь открывается, в костер кто-то дует. Старшая детей уложила, место, где головки их помещаются, загородила, закрыла. Кто-то спрашивает:

— Детки, можно к вам?

Та, что постарше, отвечает:

— Заходи, заходи!

Вошла страшная. Младшая поднялась, вышла, сказав:

— Я принесу жир, сало.

— Спасибо, дочка.

Та, что постарше, подхватывает:

— Я тоже принесу.

Страшная ей пригрозила:

— Ты сиди тихо.

Женщина отвернулась, за пазуху детей заталкивает, говорит:

— Порсу[84] еще принесу.

Вышла, посветила себе, след увидела. Кал вместо порсы принесла. Доотэм бам[85] считала, что все ее боятся. Старшая вышла, лыжи надела, ушла. Молодая с салом, жиром идет; крик, шум в бангусь слышится — доотэм бам убила детей и эту женщину. Кишки развесила на шестах там, где сидела. Головы детей на концы очажных палок поместила, а ее голову — в середину кострища.

Старшая к охотившимся людям пришла, все рассказала. Муж молодой женщины пошел в бангусь, только головы увидел. Пошел искать доотэм бам. Ищет, только слышит ее крик:

— Ху-ху!

Ночью сама пришла к нему, разговор с ним затевает; до утра проговорили. Утром он стал клей варить, сказал:

— Лыжу сломал, помоги починить!

Она сидела, все бормотала:

— Мамалла, мамалла!

Взяла она хиттын[86], стала клей разогревать. Он велел поближе к огню воронку поставить. Она не поставила. В третий раз просит воронку поближе к огню поставить.

— Я боюсь огня! Как подойду?

Она нагнулась, он отказом ее поддел и в огонь толкнул. От нее все мошки, комары пошли. Она заревела. Он крикнул:

— За жену свою наказываю!

Так от нее вся пакость пошла. До этого земля чистой была.

Про Каськета и старика Эрохота

Старик Эрохот со своей старухой живет на берегу Большого Енисея. Старики живут, рыбачат и белкуют[87].

Откуда-то к ним сирота Каськет пришел. Каськет сказал:

— Дедушка, я пришел, чтобы внуком вам быть.

Старик Эрохот к своей старухе обратился:

— Теперь у нас внук будет!

— Старик, — обрадовалась она, — теперь нам жить немного легче станет.

Старик на охоту ходил, белковал. Каськет тоже ходил, но ни с чем возвращался. Старик Эрохот шепнул старухе:

— Куда он ходит? Белок никогда не приносит. Ну-ка я по его следам пойду!

Каськет у костра сидел, ни на что не обращал внимания — какая там охота! Старик Эрохот домой вернулся и старухе сказал:

— Старушка, наш Каськет потому без добычи возвращается, что он весь день у костра просиживает!

Старик Эрохот со старухой долго ли, мало ли жили, раздумывали.

— Старуха, сколько же мы будем воспитывать этого Каськета?

— Старик, а куда мы его денем?

Каськет снаружи слушал разговор стариков. Старик Эрохот старухе прошептал:

— Давай где-нибудь на дороге его заблудим.

Старуха возразила:

— Каськет, пожалуй, волшебный.

Старик Эрохот сказал:

— Иди прочь! Завтра мы на маленькую ходьбу пойдем и там сильно кружить будем.

Каськет слова стариков все слышал. Старики переночевали, утром в мешки еду положили. Старик Эрохот Каськету сказал:

— Каськет, пойдем!

Он согласился. Старики вышли, парки надели.

Во время недолгого отсутствия стариков Каськет о землю ударился, колонком[88] обернулся и в мешок старухи заскочил.

Старики долго ли, мало ли шли — Каськет слегка посвистывал. Старуха Эрохота шепнула:

— Старик, кто-то посвистывает.

Старик ответил:

— Зря болтаешь, это какие-нибудь земляные птицы[89] свистят.

Старики долго ли, мало ли шли, старуха сказала:

— Может, это Каськет посвистывает?

Старик возразил:

— Мы ведь его где-то оставили.

Старик высмотрел место повыше, заночевать решили. Старик Эрохот сказал:

— Ну, теперь давай чай варить. Вот мы его и оставили, этого Каськета. Старуха, ты свой мешок сюда принеси.

Старуха ответила:

— Мой мешок уж очень тяжелый стал!

Старуха мешок развязала. Оттуда наружу глядят, как блестящие камешки, глаза Каськета. Каськет засмеялся. Старуха вздрогнула.

— Старик, я, оказывается, Каськета весь день на плече таскала.

Старики начали чай пить. Старик подумал: «Погоди же, я все равно что-нибудь сделаю с тобой!» А Каськет про себя смеялся, ведь он мысли старика насквозь видел.

Стемнело. Старик сказал старухе:

— У обрыва стели!

Старики легли, Каськета с края от себя положили.

— Старуха, ты лежи тихо!

Старик крепко уснул, а Каськет не спал. Старик устал, храпеть начал. Каськет тихонько встал, подвинул старика к обрыву, старик в воду упал, а внизу течение его унесло. Каськет к старухе прижался, сон его взял. Старуха его расшевелила и прошептала:

— Старик, Каськета столкни в воду!

Каськет едва удерживал смех.

Старуха утром встала, чай сварила.

— Вставай, старик, вставай!

Каськет встал. Старуха взглянула на него и сказала:

— А, внук Каськет! Это ты хорошо сделал.

Каськет со старухой жить стал.

Каськет

Старик Эрохот жил на берегу галечной протоки, он лисичку воспитывал. Потом она от него ушла, перешла через галечную протоку, нашла лабаз[90] инитов[91]. залезла на лабаз, взяла рыбы и отнесла старику Эрохоту. Люди переночевали, утро настало. Она опять ушла к этому лабазу, залезла на него и сбросила вниз тайменя[92] — земля заколыхалась.

У инитов Каськет жил. Инит Каськету и сказал:

— Сходи наружу, посмотри!

Каськет ответил:

— Да нет там никого.

Лисичка тайменя опять унесла старику Эрохоту. Инит вышел, нашел след лисички, погнался за ней, гонял, гонял. Долго ли, мало ли гонял — лисичка ударилась о землю и трехногим конем стала, а инит в Каськета превратился. Каськет сел верхом на коня и вперед поскакал, скакал да скакал.

Каськет слушал — шаманское дерево, как косач[93], поет. Он туда посмотрел — люлька к дереву привязана. Он в нее прыгнул, качаться стал. Качался, качался — его вверх приподняло. Потом он вверх ушел в личине оленя. Там наверху орлиное гнездо. Он маленьких орлят трясти стал. Орлята запищали. Орлица прилетела к птенцам. Каськет орлице сказал:

— Дай мешочек для огнива!

Орлица ответила:

— Ты сходи к морю, от ерша мой коготь принеси, тогда я тебе мешочек отдам.

Каськет оттуда ушел. Долго ли, мало ли шел Каськет (лисичка)[94], о землю ударился — Тыльгетом с лиственничкой стал. Тыльгет на лиственнице сидел. Откуда-то прилетел орел. Орел хотел поймать его, а Тыльгет у него выхватил один глаз. Тыльгет с лиственничкой опять Каськетом сделался.

Он долго брел, к берегу моря пришел. Каськет взглянул: «Где же это ерш притаился?» Каськет сам с собой разговаривает: «Куда-то к какому-то ершу меня посылают!»

Немного погодя тель[95] нос из моря наружу высунула.

— Внучек, что ищешь?

— Бабушка, послала меня орлица за ее когтем, сказала, что ерш его унес.

Тель сказала:

— Внучек, орлица хотела меня схватить, ее коготь у меня остался. Внучек, я его не отдам. Мои рога зимой ко льду примерзли. Если ты мои рога мне принесешь, тогда я отдам коготь.

Каськет ушел на берегу моря в песке рога искать. Много ли, мало ли времени прошло, он сам не знал. Взглянул вперед — на песке люди сидели. Они так пьянствовали! Каськет хорошенько их рассмотрел — это литыси[96] сидят. Каськет вымазал себя сажей, сделался похожим на литысей, подошел к ним, возле них сел.

Литыси так пили! Они Каськету водку наливали, полный рожок. Каськет сделал вид, что выпил, сам водку в сторону выплеснул, а пустой рожок за пазуху затолкал. Пили-пили, литыси в песке вымазались. Каськет снова и снова водку в сторону выливал и рожок за пазуху заталкивал. Так они дали ему семь рожков. Винопитие кончилось, литыси ничего уже не видели. Тем временем Каськет к тель ушел. А литыси потом догадались: «Это, — сказали они, — с белого света человек у нас был, он с нами пьянствовал, а теперь куда-то исчез».

Каськет шел, шел, в то место пришел, где раньше тель в воде лежала. Каськет место вокруг осмотрел, а тель из моря наружу высунулась. Каськет сказал:

— Бабушка, я принес твои рога.

Тель сказала:

— Ну вот, вот, очень хорошо!

Тель отдала Каськету коготь орлицы, а он отдал ей рога. Каськет в обратный путь отправился.

Долго ли, мало ли он шел, шел — то место, где Тыльгет и лиственничка, опять нашел. Тыльгет на гармошке играл, ни на кого внимания не обращал. Он вниз взглянул — у комеля[97] лиственнички оселок[98] лежит. Он его засунул за пазуху и опять залез на лиственничку. А Тыльгет как играл на гармошке, так и играет.

Море поднялось. Каськет оселок из-за пазухи вытащил, на сук лиственнички оселок положил, а морская вода до оселка дошла и его взяла. Каськет на гармошке играл и играл, а откуда-то орел прилетел и на верхушке лиственницы сел. Тыльгет орлу его глаз отдал. Каськет сказал орлу:

— Коготь орлицы я тебе не отдам.

Орел Каськета понес. Долго ли, мало ли они летели, прилетели к гнезду орлов. Каськет орлице сказал:

— Вот твой коготь.

Орлица его взяла, на палец надела. Орлица отдала огниво.

— Теперь, — велела, — спустись вниз к старику Эрохоту.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Олешек-детеныш оленя, олененок.

2

Бакари - сапоги из оленьей шкуры.

3

Камос - шкура с голени животных.

4

Аргишить- глагол, образованный от существительного «аргиш» - караван из оленьих упряжек.

5

Чир - белая жирная рыба.

6

Шайтан - злой дух.

7

Самату-энцы.

8

Важенка - название взрослой самки северного оленя.

9

Тысланга - олений бог.

10

Камлать - ворожить, выкрикивать заклинания под удары бубна.

11

Тальник - ива.

12

Яр - обрывистый и крутой берег реки, озера, склон оврага.

13

Малица - длинная верхняя одежда из оленьих шкур мехом внутрь с капюшоном и рукавицами мехом наружу.

14

Нюк - постель из оленьих шкур.

15

Лончак - годовалое животное.

16

Сокуй - верхняя мужская одежда у народов Севера.

17

Отел-роды.

18

Чир - пресноводная рыба из рода сигов.

19

Олень-манщик-одомашненный, ручной олень, абсолютно повиновавшийся хозяину; часто выступал в роли приманки.

20

Копаница - кормная площадка.

21

Комолый - безрогий.

22

Скрадывание - способ охоты, при котором животное не должно ни почуять, ни увидеть, ни услышать охотника.

23

Бойница - дыра.

24

Баруси - злые духи, у которых есть только половина тела.

25

Пороз - бык.

26

Моррэдэ - охотник на диких оленей. Тут: используется как имя.

27

Поколка - «колоть» или «закалывать». В данном случае, метод охоты на северного оленя при переправах через воду, т. е. добычу в буквальном смысле слова «закалывали».

28

Лахарэнга-нготу-дословный перевод: «рот на животе».

29

Согудать - есть мясо или рыбу сырыми.

30

Учаг-олень для перевозки всадника.

31

Лайда - песчаная илистая отмель, равнина.

32

Норка-не - медведя сын.

33

Барбы - то же, что «баруси» - злые духи, у которых есть только половина тела.

34

Пальма - копье с наконечником в виде длинного ножа.

35

Туркучанка - нарта.

36

Заструга - сугробы.

37

Хомус-богатырь - серебряный богатырь.

38

Абахы - черт.

39

Чум-голомо - коническое жилище, обложенное дерном.

40

Окоем - пространство, которое можно окинуть взглядом.

41

Торбаса - кожаная обувь.

42

Бай - крупный скотовод или землевладелец.

43

Моховая лайда - песчаная коса, на которой растет мох.

44

Кресало - часть огнива, приспособленная для добывания огня.

45

Чигир - сапог на мягкой подошве.

46

Улус - поселение.

47

Чалый - серый с примесью другого цвета.

48

Батожок - палка, трость.

49

Табылка - кустарниковое растение.

50

Яловый - бесплодный.

51

Аал - поселение сельского типа.

52

Сарана - саранча.

53

Чай без молока считался для тувинцев признаком крайней бедности.

54

Отара - большое стадо овец.

55

Хене - привязь для ягнят и козлят.

56

Арака - алкогольный напиток, изготовленным из зерновых культур.

57

Шивишкин - служанка.

58

Пушнина - шкурки пушных зверей, используемые для производства меховых изделий.

59

Балаган - тип жилища.

60

Кара-Бурень - река, впадающая в Уду. Кара - черный; буре - волк. Тофы переводят как «Черная река».

61

Горные цепи - украшение из камней, которое жених надевал невесте перед свадьбой. Горные цепи связывали людей навсегда.

62

Талина - карликовая ива.

63

Бурхан - многозначное слово; титул государя, правителя и их прямых потомков.

64

Нукер - дружинник, воин.

65

Баабай - дедушка.

66

Шулмус (шолмос, шумус) - черт, дьявол, нечисть.

67

Улигер - сказка.

68

Тенгри - небесный дух, божество.

69

Эсэгэ-малан - имя одного из верховных божеств шаманского пантеона.

70

Тарасун - молочная водка.

71

Торок - веревки, завязки, ремешки сзади седла.

72

Дэгэл - бурятский национальный костюм.

73

Батор - почетный титул; герой, воин, богатырь.

74

Шоно, Ухан и Модон - волк, вода и дерево.

75

Тамга - тавро, клеймо, знак.

76

Лык - прослойка на стволе лиственных деревьев, находящаяся под корой.

77

Дошка - верхняя одежда пожилого мужчины.

78

Дымокур - дымящийся костер.

79

Гальян - мелкая пресноводная рыба семейства карповых.

80

Кат - смычковый музыкальный инструмент.

81

Голица - рабочая перчатка из грубого материала.

82

Ссучить - скрутить, переплести.

83

Бангусь - землянка.

84

Порсу - рыба, высушенная, столченная и превращенная в муку.

85

Доотэм бам - от «доотэм» - зловредное женское существо, а «бам» означает - старуха. Аналог славянской Бабы Яги, но более жестокий.

86

Хиттын - волшебный предмет злых персонажей фольклора.

87

Белковать - охотиться на белок.

88

Колонок - млекопитающее семейства куньих.

89

Земляная птица - род воробьиных птиц.

90

Лабаз - сарай, хижина.

91

Иниты - вымерший род морских членистоногих.

92

Таймень - рыба семейства лососевых.

93

Косач - птица, семейства фазановых.

94

Одна из ипостасей Каськета.

95

Тель - мамонт; в мифологии - женский образ, обитает в воде.

96

Литысь - злой лесной дух.

97

Комель - толстая часть ствола дерева над корнем.

98

Оселок - точильный камень.

Content

Сказки Восточной и Южной Сибири

Сказки Восточной и Южной Сибири

Энцы Баручи

Как появились олени у самату

Найденные люди

О мальчике и чудесной птице

Перестали враждовать

Священная ель Киху казн

Шаман-сова

Нганасаны Девушка и Луна

Озеро смерти

Моррэдэ и безголовые люди

Сын медведя

Солнцева дочь

Долганы Война куропаток и щук

О славном герое Хомус-богатыре

Юноша-царь и дочь крестьянина

Предприимчивый бедняк

Заря

Хакасы Адычах и Кечох

Шестьдесят небылиц

Батрак Торсых

Как мальчик заставил смерть на себя работать

Волшебный чатхан

Тувинцы Ак-сагыш и Кара-сагыш (Чум зверей)

Боралдай

Золотая птичка

Три брата, которые видят правду

Чулымцы Легенда о девяти братьях

Чеды-Тыт или семь лиственниц

Охотник и волк

Тофалары Вечные люди и живая вода

Горные цепи

Сказка о человеке и водяном

Три великана

Буряты Аржа Боржи-хан и небесная дева Ухин

Крестьянин Тархас

Старик Хоредой

Молодец Гуун Сээжэ, Сын Старика Таряаши

Умная невестка

Сильный и сметливый

Эвенки Агды-гром

Асаткан

Маленьким Уняны

Как старый Тока эвенков помирил

Тывгунай-молодец и Чолбон-Чокулдай

Кеты Альба и Хосядам

Про старика Ыдохота

Две женщины на лесном стойбище

Про Каськета и старика Эрохота

Каськет

Примечания