Царь нигилистов — 5

Глава 1

— Ваши вещи… — сказал обер-кондуктор и перевёл взгляд на Кошева.

Тот склонился ещё ниже.

— Это я не проследил, — с отчаяньем сказал он. — Ваше Превосходительство очень торопились. Но куда они могли деться? У Морозовых были! Я проверял.

— Чемоданы пропали? — спросил Гогель.

— Да, — вздохнул камердинер.

— Найдите и пошлите нам вслед, — сказал генерал. — Не вижу смысла задерживаться.

— Не видите смысла? — переспросил Саша. — Там мой секретный отчет государю. Не говоря о подарках на несколько тысяч рублей. И эту растрату запишут вам, не мне.

Он решительно поднялся с места и шагнул к выходу из купе.

— Александр Александрович! — послышалось за спиной.

Саша не оглянулся и ступил на перрон.

— Мы не сможем вас дождаться, — извиняющимся тоном сказал обер-кондуктор. — Расписание! Сразу за нами товарно-пассажирский.

Саша поморщился.

— Мы поедем завтра одиннадцатичасовым.

И наконец услышал за спиной шаги Гогеля.

Подействовали, значит, слова о растрате.

— Хорошо, — задыхаясь прошептал гувернёр. — Но только до завтра.

— К Строганову! — приказал Саша. — Его люди могут знать, где чемоданы.

Граф встретил их, склонившись чуть не ниже, чем Кошев.

— Прошу нас простить, Ваше Императорское Высочество! — сказал Строганов. — Слуги почему-то решили, что вы остаётесь у меня, и разгрузили ваши вещи.

«Почему-то решили», — усмехнулся про себя Саша.

— Всё в целости и сохранности, — добавил граф. — Я велю выпороть слуг.

— Ни в коем случае! — воскликнул Саша. — Ещё не хватало, чтобы кого-то пороли из-за меня. Глупость — не преступление.

— Вы так великодушны! — в тон ответил Строганов. — В качестве извинения предлагаю вам переночевать у меня в доме.

Это не совсем входило в Сашины планы, удобнее было вернуться к Морозовым. Но Строгонова не стоило обижать, особенно после оказанной услуги.

— Спасибо, граф, — сказал Саша. — Надеюсь для меня найдется отдельная комната? И отдельная комната для господина генерала.

— Конечно, — улыбнулся Строганов.

Наличие отдельной комнаты значительно упрощало коммуникации. Следующее письмо графу Саша отправил с лакеем Митькой, наказав вручить хозяину в собственные руки.

«Благодарю, граф! Посылаю с этим письмом пять рублей ассигнациями. Разделите их между слугами, которые столь восхитительно глупы. Удалось перенести дворянский приём на два часа?»

И Саша передал с Митькой обещанные пять рублей.

Ещё одно письмо Саша отправил с Кошевым, Савве Васильевичу.

Теперь нужно было как-то проснуться утром ни свет, ни заря. Поручить разбудить тому же Кошеву он не решился, во избежание лишних вопросов.

Можно просто завести часы со звоном. Но хрен его знает, какая здесь слышимость!

Но делать нечего, завёл. Поставил на половину седьмого.

Спасли петухи, часов этак в пять проиллюстрировав известную фразу о том, что Москва — это большая деревня.

Кажется, Саше удалось выскользнуть из дома незамеченным. Уже давно рассвело, и солнце стояло над крышами домов, но было ещё прохладно, изо рта шёл пар, а в траве сверкали последние капли росы.

Он свернул за угол. На условленном месте ждала карета. Лакей спрыгнул с запяток на мостовую и услужливо открыл дверь.

Внутри было всё семейство: и Савва Васильевич, и Тимофей Саввич, и Ульяна Афанасьевна, и Мария Фёдоровна.

Обе тигрицы облачились в зеленые сарафаны, чуть не из парчи, и изумрудного цвета платки, заколотые булавками. Саша с удовлетворением заметил, что у старшей булавка дарёная, царская, с жемчужиной.

Куда только кринолины подевались и платья по парижской моде?

Купцы тоже преобразились: вместо сюртуков на них были черные одеяния, напоминавшие монашеские.

— Великому князю надо переодеться, — заметила Мария Федоровна.

А Ульяна Афанасьевна протянула ему нечто многократно сложенное из тяжелой ткани черного цвета.

Саша с сомнением посмотрел на тигриц, хотя, честно говоря, из-за видимой разницы в возрасте они могли испытывать к нему чувства разве что материнские.

Однако старший Морозов приказал остановиться в узком переулке, и купчихи покинули транспортное средство. До оставшейся в карете мужской части семьи доносились с улицы их приглушенные голоса.

— Это кафтан молельный, — объяснил старый купец. — Негоже в немецком платье входить в дом Божий.

Молельный кафтан представлял собой долгополую рясу с длинными по щиколотку рукавами, глухим воротом и сборками сзади. Снять пришлось только гусарскую куртку, так что тигриц можно было и не выгонять.

Саша облачился в кафтан, затянул пояс-кулиску, застегнул воротник на крючок-невидимку и, наверное, стал похож на юного послушника или дьячка.

— Вот, возьмите лестовку, Ваше Высочество, — сказал Савва Васильевич.

И протянул кожаную петлю с двумя треугольниками на конце, один над другим, искусно расшитыми белым и серебристым бисером. Петля была шириной примерно в сантиметр и состояла из выпуклых валиков, кажется с деревянными палочками внутри.

— Это чётки? — предположил Саша.

Старик усмехнулся.

— Ну, да! «Господи помилуй» считать. Вроде лестницы с земли на Небо, а валики — ступени. Ещё «духовным мечом» зовут.

Саша кивнул.

Савва Васильевич вынул такую же лестовку и взял в левую руку между средним и безымянным пальцем.

— Вот так надо держать.

Саша старательно повторил.

Старый купец сложил руки на груди, обхватив правой ладонью левый локоть, так что получилось нечто среднее между позой Наполеона и прилежного ученика за партой.

— А так надо на молитве стоять.

Саша кивнул.

— И щепотью не креститесь, — продолжил Савва Васильевич.

Он сложил два перста, поднял над головой, как боярыня Морозова на картине Сурикова, и широко перекрестился.

— Ибо распят был Христос — Бог и человек, а не Троица. Кто тремя перстами крестится — Троицу распинает.

«А кто двумя — Христа», — подумал Саша.

— Символы можно очень по-разному трактовать, — политкорректно заметил он, — и спорить об этом до бесконечности.

В карету вернулись тигрицы.

Старшая держала в руках два квадратных коврика из ткани примерно тридцать на тридцать сантиметров. Коврики напоминали маленькие стеганые одеяла и были сшиты из разноцветных кусков ткани: черных, розовых, малиновых и темно-красных с белыми «огурцами». Только квадраты были расположены не как на шахматной доске, а один в другом, под девяносто градусов друг к другу.

Саша предположил, что здесь потрудилась морозовская фабрика, а, может, и гучковская.

— Держите подручники, Ваше Высочество, — прокомментировала Ульяна Афанасьевна. — Земные поклоны-то класть умеете?

К земным поклонам Саша был психологически не готов.

— А без этого никак? — поинтересовался он.

Савва Васильевич покачал головой.

— Заметят сразу!

— Можем отвести вас обратно, — предложила Мария Федоровна, — мы недалеко уехали.

— Нет, уж! — сказал Саша. — Перед Богом же, не перед человеком.

Ульяна Афанасьевна окинула взглядом новоявленного юного старовера и с сомнением посмотрела на мужа.

Тот вздохнул.

«Интересно, что не так», — подумал Саша.

— Один подручник под колени кладут, другой под руки, потому что нельзя грязными руками молиться, — объяснила старшая тигрица.

— Мы за колонной встанем, — сказал Савва Васильевич. — Народу много, кто там заметит.

— Никогда за колонной не стояли, — заметила Мария Федоровна.

— Не потащат же силком к царским вратам, — успокоил Тимофей Саввич.

В архитектуре храма Покрова Пресвятой Богородицы, что в Рогожском посёлке, не было ровно ничего старорусского. Он больше походил на дворянский особняк, ибо имел два портика (один над другим). Верхний портик опирался на пилястры, а нижний на невысокие круглые колонны в количестве шести штук. Более того, в высоких дверях, увенчанных арками, имелись стеклянные кружева, похожие на витражи, но не цветные, как любят католики, а прозрачные.

Сооружение венчал круглый купол, и над ним маленькая башенка с единственной золотой маковкой и крестом.

Смотрелось это всё очень даже. Никак Гучков с Морозовым миллионы приложили.

Выкрашено архитектурное чудо было в ярко-жёлтый цвет.

— Матвей Казаков строил, — просветила образованная младшая тигрица.

Значит, до Морозовых.

Народу действительно было изрядно: дамы в зелёных сарафанах и платках и джентльмены в черных молельных кафтанах. Уважаемую семью пропускали вперед, а Морозовы, держали Сашу в центре компании, закрывая собой неведомое ему несоответствие старообрядческому идеалу.

Внутри храм был украшен тонкими берёзками у иконостаса и возле колонн. По полу рассыпала свежая трава. Так что запах стоял, как на сенокосе.

К амвону всё же подошли. По золотому иконостасу, поверх икон шёл толстый шнур, завязанный на вратах брутальным узлом с большими сургучными печатями, и над них висел ржавый амбарный замок.

— Это и есть запечатанный алтарь? — тихо спросил Саша.

— Да, — кивнул Савва Васильевич, — батюшка ваш сказал: «Если не переходят в единоверие, то и алтари им не нужны».

Саша вздохнул и промолчал.

Они отошли в сторону, за колонну, и Саша начал украдкой разглядывать храм из-за широких купеческих спин.

Толстые прямоугольные колонны были расписаны в древнерусском стиле, огромные бронзовые люстры свисали с церковного свода, сквозь высокие окна бил утренний свет. Так что свечи в люстрах были потушены, однако горели в подсвечниках перед иконами.

К запаху травы примешивался медовой аромат воска.

— Сразу после постройки он больше был, — заметила Мария Федоровна, — и оказалось, что он больше Успенского собора в Кремле. Тогда Екатерина Вторая приказала восточную алтарную часть сломать, вместо пяти глав сделать одну и понизить шпиль. Вот и получилось так приземисто.

— Всё равно красиво, — возразил Саша.

У запечатанных царских врат появился священник в зеленом одеянии, к аромату свежей травы примешался запах ладана, и дьякон пропел: «Миром Господу помолимся!»

Савва Васильевич поднял указательный палец вверх, как Иоанн Предтеча, мол, сейчас слушайте внимательно, Ваше Высочество.

И дьякон продолжил:

— О Державном Государе нашем императоре Александре Николаевиче, о супруге его Государыне Императрице Марии Александровне, о матери его Государыне Императрице Александре Фёдоровне, господу помолимся!

— Господи помилуй! — подхватили на клиросе.

Саша, которого целый год каждое воскресенье таскали в церковь, и который сотни раз слышал эту молитву, припоминал, что у «никониян» она звучала немного иначе и содержала перед титулами эпитеты «балгочестивейший» или «благочестивейшая». Но не стал придираться по мелочам.

— О Государе Цесаревиче и Великом Князе Николае Александровиче и о всем Царствующем Доме Господу помолимся! — продолжил дьякон.

И Савва Васильевич выразительно посмотрел на Сашу, мол, вот, а вы сомневались! Мы государю императору несмотря ни на что шибко преданные.

Хотя Саше казалось, что единственное желание, которое может быть у местного общества, это насрать Папа́ в корону. И хороша ли подобная покорность? Может лучше в корону насрать?

— Я услышал, — кивнул он.

— Только вы не говорите государю, Ваше Высочество, что у нас священники в ризах, — шёпотом попросил старший Морозов. — Запрещены нам ризы. «Публичное оказательство раскола», — говорят.

— Не скажу, — пообещал Саша.

Приглушенно запел хор. Как-то непривычно, иначе, чем у «никониян».

— А почему так тихо? — вполголоса спросил Саша.

— Запрещено нам петь, — объяснил Савва Васильевич. — «Публичное оказательство».

— Ну, какое же публичное, если в церкви?

Морозов вздохнул и пожал плечами.

— Пусть в полную силу поют, — попросил Саша. — Я не скажу.

Морозов шепнул что-то Ульяне Афанасьевне, а она, видимо, передала другим.

И хор грянул.

Без полифонии, на один голос, и только мужские голоса. Звучало примерно, как «Вставай страна огромная!»

Уж, не вдохновлялся ли автор старообрядческими песнопениями?

Сейчас все сойдут с клироса, облачатся в кольчуги, подпояшутся мечами и пойдут на смертный бой.

— У вас женщины в храме не поют? — спросил Саша.

— Не поют, — кивнул Морозов. — Ибо сказал апостол Павел: «Женщина в церкви да молчит!»

Саша подозревал, что в семьях у них несколько иная ситуация.

— Это знаменное пение, — пояснил Савва Васильевич, — по крюкам поют.

— По крюкам?

— Не по нотам, — объяснила Мария Федоровна, которой вообще-то положено было молчать, — у нас своя нотная грамота.

Но Морозов-старший только важно кивнул.

Саша почувствовал на себе чей-то взгляд. Буквально в пяти метрах стоял купец Козьма Терентьевич Солдатенков. Сашина физиономия была не столь раскручена, как у Папа́ и Никсы, и он надеялся остаться неузнанным, но похоже тщетно. Солдатенков сдержанно поклонился. Саша приложил палец к губам. Купец кивнул.

Толпа начала истово креститься и кланяться в пояс. Саша успевал за ними слабо, да и пальцы привычно норовили сложиться в троеперстие.

Наконец, присутствующие кинули перед собой подручники, пали на колени и склонились в земном поклоне. Сплошной ряд спин и частей тела с менее благородным названием живо напомнил Курбан-Байрам в Москве на проспекте Мира.

Ульяна Афанасьевна, конечно, предупредительно положила подручники и перед ним, но Саша не смог себя заставить и вжался в стену. Присутствующие кажется были погружены в молитву и не особенно замечали окружающее.

Она-то заметила, естественно, и, поднявшись на ноги, посмотрела с упреком.

Где-то за колоннами, по другую сторону от алтаря, Саша заметил фиолетовую полотняную палатку с золотыми парчовыми дверями, похожую на шатёр Шамаханской царицы из мультфильма «Золотой петушок». Вскоре к палатке начала выстраиваться очередь из священников и детей. Саша никогда бы не догадался зачем, если сам не стоял к причастию каждое воскресенье.

Служат, конечно, обедню. Саша усмехался про себя. Народ русский, может, на рожон и не попрет, но как обойти дурацкий закон всегда придумает.

— Это походная церковь атамана Платова, — шепотом пояснила Мария Федоровна, проследив за его взглядом, — он всегда возил её в своем обозе, а потом завещал Рогожскому кладбищу.

— Граф Платов был старовером? — спросил Саша.

— Конечно, — шепнула тигрица, — об этом все знают.

Новость показалась Саше сомнительной. Прежде всего потому, что он раньше об этом не слышал, да и у Лескова старообрядчество Платова, много помогавшего Левше, нигде не упоминалось.

Но то было при либеральном Александре Павловиче, так что чем черт не шутит.

— Святые дары там освящаете? — спросил Саша.

— Вы не говорите об этом, хорошо? — попросила Мария Федоровна.

— Не скажу, — пообещал он.

Ближе к концу службы к Морозовым просочился старик в черных одеждах до пят. На голове — черное покрывало, отороченное красной тесьмой по краям, в одной руке лестовка, в другой клюка. Скрюченные пальцы обтянуты жёлтой, словно пергаментной кожей. Седая борода до середины груди, горящий взгляд.

Савва Васильевич и всё его семейство почтительно поклонились старику.

А тот подозрительно посмотрел на Сашу.

— Отрок кто тебе? — спросил он Морозова.

— Правнук мой: Саша, — объяснил Савва Васильевич, — Елисея, старшого моего, внук.

— Правнук значит? — переспросил черный старик. — У французского курафера стрижется правнук-то! И земных поклонов не кладёт. Говорил я тебе Савва: не доведут миллионы твои до добра!

— Накажу Елесе, — вздохнул Савва Васильевич, — чтоб за внуками смотрел получше.

— А что говорят, что царевич у тебя ночевал? — поинтересовался старик.

Саша напрягся.

— Правду говорят, — признался Морозов. — Ночевал, не побрезговал.

— Не им, немцам, нами брезговать! — сказал чернец.

— То государев сын, — заметил Савва Васильевич.

Старик окинул Сашу взглядом. И покосился на запечатанный алтарь.

Поморщился.

— Иконы там в алтаре гниют и ризы тлеют! Да что им немцам!

Глава 2

— Не я запечатывал, — вмешался Саша. — Но я распечатаю. А национальность не кровь, отче. Национальность — это язык, на котором человек думает. Я думаю по-русски.

Старик хмыкнул, с сомнением покачал головой и величаво удалился, стуча клюкой по каменному полу.

Сразу после литургии начиналась вечерня, во время которой ожидалось «падение ниц» и пребывание в оном состоянии в течение минут что ли сорока. Сашу честно предупредили, и он решил данным мероприятием манкировать, тем более что рисковал опоздать на дворянский обед. Ибо миновал полдень.

То есть поезд благополучно ушёл.

Обратно он вернулся в карете Морозовых, с извозчиком их же, но высадили его за углом.

В конце переулка мелькнула чья-то тень. Он и не сомневался, что его уже ждут.

Строганов встретил внизу, у парадной лестницы.

— Вы следите за мной граф? — поинтересовался Саша.

— Понимаете, в вашем возрасте легко совершить ошибку, за которую потом придётся расплачиваться всю жизнь, — заметил Строганов, — и мой долг подданного удержать вас от этого.

— Плохая эпидемиологическая обстановка? — предположил Саша.

— Эээ… — протянул граф, — да.

— Спасибо, что предупредили. Буду знать.

— Впрочем, когда мне доложили, с кем вы уехали, я полностью успокоился на этот счет.

— Гогель знает? — спросил Саша.

— Я ему не говорил.

— Как у него настроение? Рвёт и мечет?

— Ну-у… Говорит, что вы были обычным мальчиком, а на enfant miraculeux он не рассчитывал.

Как будет «вундеркинд» по-французски Саша уже выучил.

— Льстит, — прокомментировал он.

— Не совсем, — улыбнулся Строганов. — Григорий Федорович ещё добавил, что вы были просто упрямым, а стали неуправляемым.

— Я не нуждаюсь во внешнем управлении, граф, ибо сам для себя являюсь тем ещё тираном. Не развлекаться ездил. Кстати, перенесли приём?

— Да.

— Спасибо! Я в вас не ошибся.

— Я вас провожу до вашей комнаты? — спросил Строганов.

— Спасибо за поддержку, — кивнул Саша.

Гогель ждал на пороге.

— Александр Александрович, где вы были? — с порога спросил он.

— Где может быть верующий человек в Троицын день? — удивился Саша. — Службу стоял естественно.

— Зачем надо было для этого исчезать из дома?

— Боялся, что вы не одобрите мой выбор храма, Григорий Федорович.

— И где была литургия?

— На Рогожском кладбище.

Гогель на минуту потерял дар речи.

— У раскольников? — переспросил он.

— У старообрядцев, — политкорректно поправил Саша. — Надо же мне было убедиться, что они поминают и папа́, и всё августейшее семейство.

— Да? — опешил Гогель.

— Для меня это неважно, но для батюшкиных советников, надеюсь, станет аргументом для того, чтобы не преследовать людей попусту.

— При Анне Иоановне на реку Выг к старообрядцам-поморам прибыла комиссия графа Самарина проверять, молятся ли выговцы за царицу, — вспомнил Строганов, — так они срочно внесли в молитвенники нужную молитву. Общим собранием монастыря.

— Не думаю, что её выдумали для меня, — заметил Саша. — У них бы времени не хватило. Так значит воз и ныне там со времен Анны Иоановны? Сто лет с лишним?

— Тогда не все поморцы согласились с этой уступкой, — продолжил Строганов, — часть монахов покинули обитель под предводительством старца Филиппа, и его последователи и сейчас не молятся за власть, которую считают «антихристовой».

— Но запечатаны почему-то рогожские алтари, — заметил Саша.

— Филипповцы ещё вреднее, — сказал Строганов.

— Серьёзно? А я бы плюнул. Не молятся — и хрен-то с ними!

Колонный зал Дома Союзов (ой, то есть Благородного Собрания) был совершенно таким же, как в 1986-м, когда Саше вручали аттестат об окончании 179-й школы. Высоченный полоток, белые коринфские колонны, хрустальные люстры в два яруса. Только вместо стульев перед сценой — накрытые столы. На столах серебро, тонкий фарфор и цветочные композиции. Пахнет эстрагоном, розмарином и острым сыром. Кухня, к счастью, не постная, но, увы, французская. Саша предпочитал попроще.

Вина ему не полагалось, к грибам он был равнодушен, а как можно употреблять в пищу что-то улиткообразное не понимал вовсе. Так что налегал на рататуй из баклажанов и сыр с восхитительной зелёной плесенью, которую никогда не считал лишней. Правда, его пятидесятилетний желудок, там в будущем, не вполне разделял пристрастия хозяина.

Мероприятие носило официальный характер с тостами за государя, государыню и всю царствующую фамилию. И Саша было решил, что оно не стоило ни ссоры с Гогелем, ни грядущего объяснения с отцом.

Да и народу присутствовало маловато по сравнению с толпами студентов на вокзале и многолюдным купеческим собранием.

— Насколько в Москве дворян меньше, чем купцов? — спросил Саша у Строгонова.

— Меньше, — ответил граф. — Но не в этом дело. Просто не все пришли.

— Почему?

— Не все приветствуют начинания государя, — тихо сказал Строганов.

Постепенно дворянство поддалось действию французских вин и разговорилось.

К этому моменту Саша успел понять, что знаменитый луковый суп — это не так уж плохо, особенно, если на курином бульоне и с крутонами.

Принесли клубнику со сливками, что тоже было ничего.

— Это из имения Ясенево князя Сергея Ивановича, — пояснил Строганов. — Он президент нашего Московского общества сельского хозяйства и Российского общества любителей садоводства.

Саше представили многих присутствующих, и он далеко не всех запомнил, но фамилию упомянутого князя забыть было нельзя, ибо она была: Гагарин. Но не Юрий, а Сергей. Князь выглядел лет на восемьдесят, имел седые бакенбарды, седые брови и полностью седые волосы, которые, тем не менее, до сих пор вились. Черты лица правильные, нос прямой, лицо в морщинах. Аристократическая рука с длинными пальцами держала серебряную мини-вилочку для собственного производства клубники. Судя по времени года, тепличной. Но Саша не стал придираться по поводу недостаточной сладости и ароматности.

Сидел князь на почетном месте, справа от генерал-губернатора. То есть Строганова.

— У Его Сиятельства сады с лучшими сортами плодовых деревьев, ферма для разведения тонкорунных овец, оранжереи и поля клубники, малины и смородины, — с гордостью пояснил генерал-губернатор.

— Это можно только приветствовать, — улыбнулся Саша. — А что вы думаете об эмансипации, князь?

Прежнее воплощение клубничного плантатора и знатного коммуниста Грудинина, кажется, несколько смутилось.

— Это сложный вопрос, Ваше Императорское Высочество…

— Конечно, — кивнул Саша, — но постараюсь понять.

— Неверно считать крепостное право — рабством… — начал князь.

«Ну, да! — подумал Саша. — Это другое».

— Не только крестьяне работают на помещика, но и помещик поддерживает крестьян в годы неурожая, — объяснил Гагарин. — Я устроил своё хозяйство, но и крестьяне научились выращивать клубнику на своих полях, и вполне довольны. Всё возим в Москву и продаём здесь. И я, и они получаем свой доход. И всё работает. Зачем же это разрушать? Мы все будем разорены: не только я, но и освобожденные крепостные. У России свой особый путь, к чему нам рабски подражать Европе.

Саша сдержанно улыбнулся. «Ну, конечно! Наше исконное рабство во имя свободы от богомерзкой Европы».

— Не всё к нам можно пересадить и не всё на нашей почве приживется, — продолжил князь. — У нас рабочих рук не хватает. Откуда их взять? Кто будет обрабатывать мои сады? Наёмные работники? Но они слишком дороги. Да и не найдёшь!

«Понятно, — подумал Саша, — Клубничному Совхозу имени Ленина без крепостных никуда. За неимением таджиков».

Дворянство смотрело на князя сочувственно и явно подписывалось под каждым словом. Саша заподозрил, что мизансцена вообще подстроена, и старика специально подсадили к нему поближе, чтобы он резанул царскому отпрыску всю правду-матку, ибо дедушка старый, ему всё равно.

— Если говорить без обиняков, так называемая «эмансипация» — это просто конец дворянского сословия, — резюмировал князь.

— Это у князя с его образцовым хозяйством! — вмешался дворянин помоложе, но тоже в летах. — А в основном и денег негде взять на устройство имения на современную ногу. При всеобщем обеднении дворянству не выдержать нового порядка, не имея кредита. А где у нас частный кредит? Нет его! Да никакого нет. Правительство истощило банки на свои надобности. Большинство дворян будет вынуждено продать имения.

Саша припомнил, что его фамилия Оленин, и он в чине полковника. Ну, да, старый солдат храбрости необыкновенной.

— А выкупные платежи? — поинтересовался Саша.

— Их не на что не хватит, — сказал дворянин. — Даже с долгами расплатиться. А если и расплатимся, останемся ни с чем.

— Поэтому кое-кто уже заложил свои имения, — продолжил князь, — а деньги перевёл в европейские банки.

— Не очень патриотично, — поморщился Саша.

— А куда деться! — развел руками Гагарин. — Мы не своей волей оказались в этом положении.

— Были полными хозяевами в своих имениях, — продолжил Оленин. — А теперь что? Чувствовать себя связанными по рукам и ногам? Оглядываться на закон, не нами писанный?

— Не вижу ничего плохого в законе, — заметил Саша.

— Это смотря какой закон, — вздохнул князь. — Разве не мы должны решать судьбу нашей собственности? Государь у нас, вроде, и спросил, но делает всё по-своему. До закона ещё дорасти надо. Крестьяне почти в первобытном состоянии, Ваше Императорское Высочество, они темны не образованны, не готовы ни к свободе, ни к владению собственностью. Если сейчас и есть какой-то порядок в народе, с эмансипацией он совершенно разрушится.

— Что же добрые помещики, отцы родные, за триста лет не позаботились об образовании и просвещении подопечных? — спросил Саша.

— Заботились, — возразил князь. — И школы учреждали, и больницы.

— Значит, есть крестьяне, которые готовы? И их можно отпускать на свободу?

— Мало таких.

— Значит у тех помещиков, которые не учреждали школы, и подавно надо крещеную собственность отобрать, ибо не образовывают и не просвещают.

— Вы кажетесь себе логичным, Ваше Высочество, — проговорил князь, — но просто не понимаете всей опасности.

— Прежде надо уничтожить в народе пьянство, — добавил Оленин. — И образовать священников, чтобы могли вести за собой народ по пути просвещения и нравственности, как лютеранское духовенство.

— Интересная мысль, — улыбнулся Саша. — Можно вообще в протестантизм перейти.

— Я этого не говорил, — насупился Оленин. — Но им только посулили волю, и они уже принялись убивать помещиков! Знаете, сколько таких случаев?

— Убивают тех, кто поддерживал в голодное время и строил школы в имениях?

— По-всякому, — сказал Оленин. — Только вашей юностью можно объяснить веру в благодарность нашего тёмного народа.

— Вместе с дарованием крестьянам вольности государь подпишет многим тысячам помещиков смертный приговор, — резюмировал князь. — Миллион войска не удержит крестьян от неистовства.

— Может быть сначала освободить дворян и дать им политические права? — поинтересовался Оленин и побледнел, испугавшись собственной смелости.

— Я не против, — сказал Саша. — Думаю, вы знаете.

— Читали, — признался Гагарин. — Но вы вообще уничтожаете сословия в вашей конституции! Тогда дворянство, потеряв всякое значение и власть, сравняется с другими классами народа, раствориться в его огромной массе и исчезнет без следа.

— Я уничтожаю не сословия, а перегородки между ними, — возразил Саша. — Некий билль о правах вы бы сочли достаточной компенсацией за потерю крепостных?

— Некоторой компенсацией, — уточнил князь. — Мы бы не хотели, чтобы за нас решали вопросы, которые нас напрямую касаются.

— Парламент? — спросил Саша.

Собеседники в унисон вздохнули и красноречиво промолчали.

Саша слушал вот это всё, подперев рукой подбородок. Как же всё до боли знакомо! Народ в России всегда к свободе не готов. И полтора века спустя будет не готов, по мнению власть имущих. Несмотря на всеобщее среднее образование. И некоторое уменьшение пьянства по причине широкой автомобилизации. И замену попов на комиссаров. И обратно: комиссаров на попов.

А вот к свободе всё равно нет. Ибо темен и не понимает, в чем его польза. А поэтому надо работать садовником в политической оранжерее и пропалывать всякие там сорняки не к месту растущие из глубин народа и обрезать неподходящие ветви, и вообще решать за него болезного, кому им править.

Саша перевел взгляд на соседа Строганова слева. Это был интересный персонаж, которого Саше тоже успели представить. Звали соседа Пётр Петрович Воейков, он имел немалый чин действительного статского советника и выборную должность московского предводителя дворянства. Саша запомнил, что Воейков когда-то служил полковником лейб-гвардии гусарского полка и, как и князь Гагарин, не был чужд общественной работы: был вице-президентом Общества охотников конского бега и московского ипподрома.

И ещё Воейков поддерживал папа́. Именно Пётр Петрович настоял на принятии в январе 1858-го дворянского адреса в поддержку намерений императора освободить крестьян.

И был избран предводителем отчаянно консервативного московского дворянства… Верно, какой-то политический садовник руку приложил.

Внешне Воейков был похож на князя Гагарина четверть века назад: те же правильные черты лица и волнистые волосы, только почти не тронутые сединой.

— А вы что думаете, Пётр Петрович? — спросил Саша.

— Московское дворянство, постоянно движимое чувствами беспредельной любви к Престолу и отечеству… — начал предводитель дворянства.

— А если по делу? — спросил Саша. — Мне бы не хотелось опоздать на поезд в третий раз.

— Мы были готовы содействовать благим намерениям Августейшего Монарха по предмету устройства быта помещичьих крестьян, — продолжил Воейков. — И попросили всемилостивейшего соизволения для открытия комитета для составления правил общеполезных и удобных для местностей московской губернии.

— Отлично! — сказал Саша. — И папа́ всемилостивейше соизволил.

— Не совсем, — вздохнул Воейков. — Государь нам практически отказал и в его рескрипте было сказано, чтобы наш проект был основан на тех же началах, кои указаны дворянству других губерний.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — То есть никакой самодеятельности. А в чем специфика московской губернии?

— Не только московской, — вмешался Строганов, — всех северных губерний. Для нас ценна не столько земля, сколько люди. Наши крепостные мало занимаются сельским хозяйством, а платят оброк с отхожих промыслов, например, с ремесла, или с торговли.

— За что же они платят, если не за землю? — поинтересовался Саша.

Все резко замолчали и переглянулись.

— За себя, — наконец, признался Воейков.

— То есть это не арендная плата за землю, а дань раба господину, — сказал Саша. — И в чем же особость нашего пути и радикальное отличие крепостного от невольника?

— Если освободить крестьян без выкупа за землю, помещики будут разорены, — вмешался клубничный князь Гагарин.

— И именно поэтому крестьянам не дадут отказаться от надела, — резюмировал Саша. — А все эти разговоры о спасении от пролетаризации — наведение тени на плетень.

— Пролетаризация тоже опасна, — заметил Строганов.

— Почему? — спросил Саша. — Появится много свободных рабочих рук, и наемный труд подешевеет. Правда, за него все равно придётся платить.

— Потому что именно пролетарии были двигателем, горючим и порохом всех европейских революций нашего столетия, — терпеливо объяснил Строганов.

— Да вы стихийный марксист, граф, — сказал Саша. — Хотя поспорить трудно. Наделение собственностью — лекарство, конечно. Но не навязанной и бесполезной, за которую ещё надо платить.

Саша поднялся на ноги с бокалом яблочного кваса в руке. Впервые в этом времени ему предстояло выступать перед далеко не доброжелательной аудиторией.

«Что ж! — подумал он. — Не всё коту лавры да фанфары».

Глава 3

— Дамы и господа, — сказал он. — Вы может быть подумали, что меня подменили, а я тут битый час сижу и молчу. Но иногда полезно и помолчать, чтобы услышать. Я вас услышал.

Спасибо за откровенность, спасибо, что высказались, а не отсиделись в своих имениях. Да, у меня бессословная конституция, но это не означает конец дворянства. Элиту невозможно уничтожить, как и общественное неравенство. Но это не должно быть неравенство в правах. Неравенство в талантах, образовании и собственности никуда не исчезнет. И дворянство ещё долго будет ведущим сословием: самым образованным, самым воспитанным и состоятельным. Просто оно не должно замыкаться в себе. И не должно плестись в хвосте у времени, тем более идти против него.

Скоро рабства не останется нигде, разве что среди диких племён Африки и Нового Света. И мешать этому всё равно что пытаться бороться с ураганом в океане. Время беспощадно и сметет любого, вставшего у него на пути.

Здесь прозвучало, что в случае освобождения миллион войска не удержит крестьян от неистовства. Это почти правда. За одной деталью. Миллион войска не удержит крестьян от неистовства, если не дать им свободу. И вот тогда они сметут всё. И вот тогда дворянству придёт конец. Я бы не хотел этого для дворянства. Оно ещё пригодится России: служить отечеству, просвещать, быть примером. Поднимать нашу науку и искусство до недостижимых прежде высот. И принимать в свои ряды лучших представителей иных сословий.

Спасибо за мужественное и бесстрашное изложение вашей позиции. Я всё запомнил, кроме ваших имен.

— Неплохо, — тихо сказал Строганов.

Аплодисментов Саша не сорвал, но хоть не освистали.

Последняя фраза про имена, четно говоря, была неправдой. Всё он запомнил. Только не собирался выдавать папа́.

До поезда оставалось чуть больше часа, и обед пришлось закончить на Сашиной речи.

Ему еще успели представить в кулуарах некоего Унковского — либерала и предводителя тверского дворянства.

Алексей Михайлович Унковский оказался человеком лет тридцати, гладко выбритым, гладко причесанным, но уже лысеющим. Саше он напомнил профессора Грота.

Одет был в сюртук, жилет и сорочку с неизменным модным хорватом. Без всяких лент и орденов.

Представлял Строганов. Что говорило о том, что познакомиться стоит.

Гогель пыхтел и смотрел исподлобья.

— Только недолго, Александр Александрович, — тихо сказал он. — У нас поезд.

— Державным словом вашего батюшки об освобождении крестьян Россия пробуждена к новой жизни, — начал Унковский.

— Ок, — сказал Саша. — Статью Александра Ивановича с признанием «Ты победил, Галелиянин» и прочими славословиями я читал. Будем считать, что вы её уже пересказали. К делу!

Унковский осёкся.

— Извините, — сказал Саша. — Продолжайте, я слушаю. Но без лишней отнимающей время куртуазности.

— Но это действительно поворот в истории нашего отечества, — продолжил предводитель тверского дворянства. — Но поворот опасный. Перед нами два пути: один мирный и правоверный, другой — путь насилия, борьбы и печальных последствий.

— Это верно, — кивнул Саша. — Где-то я читал, у Торквиля, кажется, что в наибольшей опасности дурные правительства оказываются тогда, когда пытаются стать лучше.

— У Торквиля, да, — кивнул Унковский.

И посмотрел на Сашу с неподдельным удивлением.

— «Когда плохие правительства пытаются исправиться», — уточнил он, — но я не говорил, что правительство плохое.

— Отступление от темы, — сказал Саша. — Вы окончили Московский университет?

— Юридический факультет.

— О! — оценил Саша. — Продолжайте!

— Всё, что я сейчас скажу, исходит из любви к государю, августейшей фамилии, престолу и отечеству.

— Нисколько не сомневаюсь, — кивнул Саша. — Я тоже умею так формулировать.

— Дело в том, что увеличением надела для крестьян и понижением повинностей в помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что крестьянское самоуправление будет подавлено и уничтожено чиновниками. Крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они избавятся от всех обязательств пред владельцами и когда сделаются собственниками; ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной.

— Так! — сказал Саша. — Первую часть я уже сегодня слышал, и она не кажется мне особенно либеральной, а со второй частью согласен. Мне тоже не нравится это отрубание хвоста по частям. Не должно быть никакого временно обязанного состояния.

— В обязательных отношениях между лично свободными крестьянами и помещиками, лишенными участия в управлении народом, лежат зародыши опасной борьбы сословий, — продолжил Унковский.

— Да, — кивнул Саша, — я тоже жду крестьянских бунтов. Но не папа́ создаёт подобные ситуации, а ваши коллеги, которые не хотят до последнего отпускать своих рабов, ибо кто же тогда будет клубнику пропалывать.

Унковский вздохнул.

— Нужно даровать крестьянам полную свободу, с наделением их землею в собственность, посредством немедленного выкупа, по цене и на условиях не разорительных для помещиков.

— Звучит отлично, — сказал Саша. — А у крестьян есть деньги на немедленный выкуп, если их нет даже у помещиков?

— Выкупные платежи должно взять на себя государство.

«Ну, конечно! — подумал Саша. — Все мы рады запустить лапу в казну».

Но вслух выразился политкорректнее:

— Государственный бюджет — тоже не бездонная бочка, особенно после Крымской войны.

— Можно разложить это бремя на все сословия. Например, в виде особого налога.

— Можно, но не все будут довольны.

— Александр Александрович! — вмешался Гогель, — Нам пора идти, иначе мы опоздаем.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Пойдёмте, Алексей Михайлович! Если вы, конечно, не против проехаться до Николаевского вокзала в компании графа Строганова, генерала Гогеля и меня.

— Ну, что вы! Сочту за честь.

И разговор продолжился в карете.

— Все не могут быть довольны, — сказал Унковский. — но эмансипация — только начало. Быт сословий не может быть улучшен без преобразования существующего порядка администрации, полиции и суда… — заметил Алексей Михайлович.

— А без эффемизмов? — попросил Саша.

— Нужно учредить независимую судебную власть, то есть суд присяжных, и судебные учреждения, независимые от административной власти, со введением гласного и словесного судопроизводства.

— Судебная реформа будет. Подождите.

— Вы уверены, Ваше Высочество?

— Абсолютно. Лет через 5–7.

— Долго ждать.

— Не всё сразу, Алексей Михайлович. Это слишком серьезно, чтобы учредить одним указом.

— Да, Ваше Высочество — это работа не для одного человека. Поэтому нужно образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале.

— Алексей Михайлович, называйте вещи своими имени. Я вас точно никуда не сошлю. А вот папа́ не готов к парламенту. Мне ли не знать! Буду писать вам письма, если окажетесь на гауптвахте. Если, конечно, не в соседней камере. Ну, тогда будем перестукиваться.

Унковский усмехнулся.

— Мы ничего противозаконного не делаем.

— В нашей стране это не всегда спасает, — возразил Саша.

— К сожалению, да, — согласился Унковский. — И последнее. Надо дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления.

— Почему же только местного? — поинтересовался Саша. — Свобода слова — так свобода слова! Я-то подписываюсь под этим, Алексей Михайлович. Только папа́, к сожалению, не подпишется.

Они уже подъезжали к вокзалу.

— Я хотел бы пересказать вашу программу государю в качестве мнения части дворянства, — сказал Саша. — Я могу на вас ссылаться?

— Да, конечно.

— Тогда до встречи в Алексеевском равелине.

— Не думаю, что настолько…

— Будет надеяться, — сказал Саша.

Тем временем карета остановилась. Они спустились на мостовую.

И Саша пожал руку Алексею Михайловичу.

— Спасибо, что выслушали, — сказал Унковский.

— Вас было гораздо приятнее слушать, чем князя Гагарина, несмотря на успехи его клубничного бизнеса.

Саша подумал о том, что оба встреченные сегодня предводителя дворянства совсем не похожи на Воробьянинова Ипполита Матвеевича. То ли народ измельчает в ближайшие полвека, то ли образ у Ильфа и Петрова получился совершенно карикатурным. Кису Воробьянинова можно было представить цитирующим малоизвестных поэтов эпохи декаданса, но не Торквиля. Да и подписаться под либеральной программой Унковского он бы вряд ли решился. А Унковского невозможно было представить просящим милостыню на трех языках. Он бы лучше в Белую армию пошёл.

— Спасибо за поддержку, — сказал Саша. — Нам памятники-то не поставят, Алексей Михайлович. А если и поставят, то снесут. На русской земле памятники либералам долго не стоят. У нас предпочитают либо бунтовщиков, либо холопов, либо тиранов.

— Почему вы так думаете?

— Потому что русский человек всегда ищет в свободе что-то ещё, кроме неё самой: то разгула, то власти, то земли, то денег, то покоя. А свобода — это только свобода. И больше ничего.

В советской школе Сашу научили, что крестьянская реформа была проведена в интересах помещиков. А она вообще не в их интересах. Даже либеральные Унковские недовольны величиной крестьянских наделов: больно велики.

И Саша вспомнил карикатуру в учебнике истории, где крестьянин стоит на своем наделе одной ногой, потому что вторую поставить некуда.

Как же трудно царю проскочить в игольное ушко между крестьянским бунтом и дворянским заговором!

Возле поезда собралась толпа: его знакомые студенты, полузнакомые студенты и совсем незнакомые, ректор Альфонский, Морозовы, Гучков, Солдатенков, Крестовников, Мамонтов. В утечке информации Саша был склонен винить купечество.

Младшая тигрица Мария Федоровна держала высокую серебряную клетку, в которой вместо канарейки свернулся клубочком маленький рыжий котенок, судя по степени пушистости, родственник того роскошного котяры, который спал у Саши в ногах, когда он гостил у семейства Саввы Васильевича.

— Это вам, Ваше Императорское Высочество! — с поклоном сказала тигрица.

Котёнок вскочил на лапы, выгнул спину и зашипел. А Саша вспомнил соответствующую сцену из мультфильма про Малыша и Карлсона, где Фрекен Бок приносит кошку Матильду в похожей клетке.

На этом подарки не закончились.

Ректор Альфонский преподнёс трехтомник Джона Локка на английском языке и графический портрет философа, а Гучков — лучшую шаль со своей фабрики для государыни и целый набор свертков с тканями для августейшей фамилии.

Мама́, вроде, шалей не носила, но маркетинговый приём Саша оценил. Сам бы так сделал.

Он оставил себе кота и первый том Локка на почитать в дороге, а остальное поручил камердинеру Кошеву.

— Вещи с нами? — на всякий случай спросил Гогель.

— Так точно, Ваше Превосходительство! — отчитался камердинер. — Все на месте.

Они сели на бархатные сиденья купе, дебаркадер, платформа и толпа провожающих поплыли назад, а в приоткрытое окно подул теплый вечерний ветер.

Вдоль дороги шумели леса с последними отцветающими рябинами и зацветающими липами, и воздух был наполнен их сладковатым ароматом, смешанным с запахом хвои и одуванчиков.

Саша откинулся на сиденье и открыл Локка. « Two Treatises of Government», — гласило название. То есть «Два трактата о правлении». Тот самый труд, за который Джон Локк считается отцом политического либерализма. Альфонский знал, чем угодить гостю.

Тут кот поднял голову, навострил уши, сказал: «Мяу!» и поскреб когтями пол в клетке.

— Как назовете, Александр Александрович? — поинтересовался Гогель.

— Генрих Киссинджер, — сказал Саша.

— «Генрих Киссинджер»? — переспросил Гогель. — Почему?

— Очевидно же, что Киссинджер, — пожал плечами Саша. — А «Генрих» — имя такое мягкое и пушистое.

— Ну-у, — протянул гувернёр.

Но возражать не стал.

Кот сказал: «Мяу» ещё раз.

И принялся непрерывно и занудно мяукать и скрести клетку.

— Погулять хочет, — предположил Саша.

Отложил отца английского либерализма и с опаской посмотрел на приоткрытое окно.

Но клетку отворил.

Генрих Киссинджер сиганул наружу и тут же оказался на спинке дивана над головой у Гогеля в опасной близости от окна. Саша бросился к ремню для поднятия рамы и успел захлопнуть проём прямо перед носом у рыжего бандита. Последний был спасен, однако о лесных ароматах пришлось забыть. В купе резко стало душно.

Пушистое существо с мягким именем, однако не успокоилось, а принялось нарезывать круги по купе, периодически путая спинки диванов с широкой генеральской грудью гувернера и Сашиной гусарской курточкой.

Потом оно оказалось у Гогеля почти на голове и принялось играть с его волосами. В следующую минуту Саше пришлось властно пресечь попытку подрать бархат сиденья, поймав разбойника.

«Валерьянкой его что ли напоили на дорогу», — подумал Саша.

— О, Господи! — отреагировал Гогель. — Александр Александрович! Лучше бы собаку завели!

— Ничего, — улыбнулся Саша. — Ему просто страшно. Стук колёс, качка, поезд. Он же раньше не ездил из Москвы в Петербург.

И погладил бандита.

Тот вырвался и забился под сиденье.

— Ничего привыкнет, — сказал Саша.

Дал ему поскучать в одиночестве, до остановки, а потом извлёк на свет божий и устроил у себя на коленях. Кот всем видом своим показывал, что делает самозваному хозяину одолжение, только что не вырывался.

Ужинали в Твери.

Саша с трудом запихнул в клетку упирающееся животное, и они вышли на платформу.

Именно недалеко от Твери, там в будущем, ему стало плохо в Сапсане, и он очнулся в Фермерском дворце.

Он живо вспомнил, как тогда поезд замедлял ход, как стало душно и на лбу выступил холодный пот. Как холодели руки и ничего не помогало, а лёгкие работали, словно вхолостую, и обивка кресла ползла вверх. Его передёрнуло от этих воспоминаний.

Ладно, не время! Что бы там не случилось, его жизнь теперь здесь.

Солнце уже село, желтая полоса заката была расчерчена силуэтами деревьев и плавно переходила в бирюзовую, а над ней стояли алые и фиолетовые длинные облака. Снова пахло хвоей, скошенной травой и вечерним туманом.

В ресторане они уселись за стол, и Саша поставил клетку поближе к себе, на пол.

— Можно что-нибудь для моего котёнка? — спросил Саша буфетчика. — Мясо, сметаны, молока?

И покосился на приоткрытую дверь.

— И дверь закрыть…

— Будет сделано, Ваше Императорское Высочество! — вытянулся во фрунт буфетчик.

Минут через пять перед клеткой появилось блюдце с молоком и второе — со сметаной.

— Дверь закрыли? — на всякий случай спросил Саша.

— Так точно! — сказал буфетчик.

Саша наклонился к клетке и с опаской открыл её.

На этот раз бешеный кот не проявил к окружающей обстановке никакого интереса.

Зато вылакал всё молоко и подчистую уничтожил сметану.

«Желудок котёнка меньше наперстка», — вспомнил Саша.

Тем временем подали кулебяку, нашпигованную чем-то сырным, мясным и рыбным.

— Мяу! — сказал Киссинджер.

И умоляюще посмотрел на хозяина.

— Генрих, а ты точно от обжорства не умрёшь? — предостерёг Саша.

— Мя! — решительно возразил кот.

Саша аккуратно поднял животное и усадил к себе на колени. Выгреб из кулебяки часть провернутого мяса и выложил себе на ладонь. Поднёс к жадному кошачьему носу.

Шершавый горячий язык прошёлся по Сашиной ладони, и внутренности кулебяки исчезли за пару секунд.

— Мяу! — сказал Киссинджер.

— Ещё? — поразился Саша. — Точно?

— Мя! — подтвердило животное.

И Саша повторил операцию потрошения кулебяки.

Вторая горсть исчезла не с меньшей скоростью, чем первая.

— Хоть бы спасибо сказал, — заметил Саша.

Кот потоптался на Сашиных коленях, пару раз повернулся вокруг своей оси, улёгся и заурчал.

— Ну, наконец-то, — вздохнул Саша.

И понадеялся добраться до Локка, ибо в купе есть свеча.

— Вам-то досталось, Александр Александрович? — спросил Гогель.

— Хлеб, — сказал Саша. — Зато почти весь.

— Может, ещё заказать?

— Да ладно! Хлеб был с мясом. И Генрих равнодушен к сыру.

— Ну, как знаете.

Раздался гудок. Киссинджер вздрогнул, вскочил на лапы и сиганул с Сашиных колен в неизвестном направлении, только звякнуло под столом блюдце, и чудом сохранившаяся капля молока пролилась на пол.

Сашин взгляд упал на дверь. Она была слегка приоткрыта.

Буфетчик бегло извинялся и крутил головой.

Саша вскочил из-за стола и бросился за пушистой тварью.

Глава 4

Тщетно, конечно. В общем зале ресторана заканчивали обед путешественники, а кота и след простыл.

Саша выскочил на улицу. Стало холоднее, над лесом зажглись первые звезды, под вокзальным навесом загорелись газовые фонари. Потянуло паровозным дымом.

Обошёл всё здание, заглянул под все скамейки, под каждое дерево и каждый куст. Под каждый стол в ресторане. И везде звал сокращенным именем: «Кис, кис, кис!»

Публика прониклась сочувствием к горю юного великого князя и присоединилась к поискам.

— Маленький такой, круглый, как шарик, рыжий, очень пушистый, — объяснял Саша волонтерам. — С зелёными глазами.

Рядом возник Гогель.

— Александр Александрович, а вы точно уверены, что хотите найти этого пирата? — спросил гувернер.

— Пропадёт один, — сказал Саша. — Собаки, холод, дождь, лошади, повозки, крыши, дикие коты. А он ручной, мягкий, теплый, домашний.

И опустился на лавочку.

Подошёл обер-кондуктор.

— Ещё минут пятнадцать можем постоять, — доложил он.

— Поезд из-за Киссинджера остановили? — спросил Саша.

— Ну, да, — улыбнулся кондуктор.

Кажется, все уже выучили сложное котовое имя.

И Саша вспомнил байку про куклу дочки любовницы Франсуа Миттерана, за которой посылали президентский самолет в Африку. И отношение к этому свободных независимых СМИ славного города Парижа.

Но бросить Киссинджера было совершенно невозможно.

Где может быть этот прожорливый бандит?

— А на кухне смотрели? — спросил Саша пространство.

— За буфетчиком пошлите! — приказал Гогель.

Явился буфетчик, и вся делегация отправилась на кухню.

Киссинджер был пойман с поличным, ибо как раз стаскивал со стола рыбину примерно вдвое больше себя. Добычу пират не бросил, а утащил в угол под разделочный стол, где уже лежала еще одна, не имея ни малейшего шанса уместиться в наперсткообразном желудке.

— Генрих! Солнце моё! — обрадовался Саша. — Нашёлся, гад!

И подхватил на руки животное, которое попыталось утащить рыбину за собой, но не удержало, и она шмякнулась на пол.

— Я тебе в Питере лучше куплю, — успокоил Саша.

Гогель тем временем смиренно открыл кошелёк и расплачивался с буфетчиком за испорченные полуфабрикаты.

В купе Саша наглухо закрыл окно и позволил Киссинджеру свернуться рядом на диване. Рыжий бандит, кажется, наконец решил подрыхнуть. И Саша даже успел прочитать несколько страниц из Локка, пока Гогель не уговорил его ложиться спать.

Утром Сашу разбудил не самый приятный запах. Собственно, Киссинджер сделал лужу и справил нужду более серьезную ровно в центре купе, прямо на ковре.

Гогель тоже проснулся, сел на диване, поморщился и посмотрел с отвращением.

— Хорошо, что на полу, — сказал Саша.

Гувернера это не утешило, а Киссинджера не реабилитировало. С полки для вещей над головой гувернера соблазнительно свисал рыжий разбойничий хвост. Гогель заметил это безобразие, и Саша понял, что дернет, не пощадит.

Встал, снял беглого кота с полки и прижал к груди. Киссинджер заурчал.

— Мне кажется, там капуста была, в кулебяке, — вспомнил Саша. — И человеческий желудок не всякий выдержит.

Пока они с Гогелем завтракали на очередной станции, лакей Митька чистил ковер в купе.

Выпустить из рук Киссинжера Саша не решился, а потому блюдце с молоком для животного стояло на столе, Саша держал кота, который лакал молоко, а камердинер Кошев — клетку наготове.

Гогель только вздыхал.

Когда поезд тормозил под дебаркадером Николаевского вокзала в Питере, Саша заметил на платформе Никсу с Зиновьевым и Володьку.

Вышел из вагона, всучил Гогелю клетку с Киссинджером и поочередно обнял братьев.

Киссинджер тут же покорил обоих.

— Какой круглый! — удивился Никса. — Как зовут?

Саша представил.

Киссинджер лениво ударил по полу клетки растолстевшим за сутки хвостом.

— Ну, ты и придумаешь! — усмехнулся брат.

— Какой пушистый! — восхитился Володя. — А погладить можно?

— Дома, — отрезал Саша. — А то улизнет.

— А кажется сонным, — усомнился Николай.

— Шифруется, — объяснил Саша.

И поведал историю ловли разбойника в Твери.

— А он Коха не сожрёт? — забеспокоился Володька.

— Надо смотреть, — сказал Саша. — И кормить. Чтобы был сытый. Ну, как вы тут без меня?

— Ты знаешь, папа́ передали, что ты в Москве учредил студенческий парламент, торговался с московскими купцами насмерть, как варшавский жид, и перекрестился в раскол.

— Ой! — сказал Саша. — Эээ… Никса, позаботишься о Киссинджере, если что?

— Конечно, — кивнул брат. — Кох давно на мне. Как там твой Склифосовский?

— Гений! Он выделил бактерию.

— Значит, есть надежда?

— Конечно, и её прибавилось. Хотя это только первый этап. Потом надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. И тогда наверняка. Но Демидовскую премию я буду выпрашивать для Склифосовского уже сейчас. И тайного советника — тоже.

— А лекарство?

— После того, что я сказал. Методом научного тыка. Хотя некоторые предположения у меня есть. С тобой пока всё нормально?

— Пока да. Летом всегда лучше.

Гогель с Зиновьевым немного отстали, и ветер донес шепот «Александр Александрович». Очевидно, обсуждали его.

— Отец недоволен Гогелем? — спросил Саша Николая.

— Это мягко сказано, — тихо сказал брат.

На привокзальной площади уже ждало ландо. Царские дети занимали не так много места, так что загрузились туда впятером.

Экипаж тронулся и полетел в Царское село.

Гогель был мрачен.

* * *

В том же день государь говорил с Гогелем в своем кабинете в Зубовском флигеле.

Зеленые шелковые обои, зеленый ковёр на полу. Массивный письменный стол с кожаными креслами. Над ним — портрет государыни и государевых детей.

Напротив окна — камин с зеркалом. На каминном экране — изображение собаки императора, белой с черными пятнами.

Государь Александр Николаевич за письменным столом. Протягивает руку ладонью вверх, указывая на стул.

— Садись, Григорий Федорович!

Таким тоном, что лучше бы стоять оставил.

Гогель нехотя сел.

— Благодарю, государь.

— Не справляешься ты, говорят, с Сашкой…

— Верно говорят, — вздохнул гувернер, — не справляюсь, Ваше Императорское Величество. Да и кто бы справился? Он был обычным ребенком до тринадцати с половиной лет. А потом случилось то, чего никто понять не может. Словно его телом овладел кто-то другой. Вы уж простите старого дурака, если говорю глупости. Я думаю, а справился бы я с воспитанием маленького Петра Первого в те годы, когда он только создавал свои потешные полки. И отвечаю честно, положа руку на сердце: нет, не справился бы. Куда мне!

— Только давай без этой мистики, — поморщился царь. — Мне уже все уши прожужжали про воплощения то ли Петра Алексеевича, то ли папа́. А я смотрю на него и в каждом движении узнаю прежнего Сашу. В каждой черточке он. Честный, прямой и упрямый, как стадо баранов.

— Это верно, — тихо сказал Гогель. — Это осталось. Но он стал совсем по-другому мыслить. Очень по-взрослому и при этом по-юношески радикально.

— Да, я знаю, что мой сын гений, — заметил император, — но это мой сын.

— Тут без мистики никак, государь, — продолжил Гогель. — Мистика идет с вашим сыном рука об руку и сопровождает на каждом шагу. Мне рассказывали, что, когда он встречался со студентами Московского университета, он к одному из них обратился по имени-отчеству, хотя его не представляли, а у другого угадал факультет, услышав фамилию. Какой-то Столетов. Мне фамилия ни о чем не говорит, он из купцов третьей гильдии. А Александру Александровичу сказала. Видно, какой-нибудь будущий Сперанский. Он его тут же рядом посадил и ввел в свой студенческий совет. Он туда ввел всех, чьи имена ему были знакомы. Если он действительно провидит будущее, это логично, он просто отобрал выдающихся в будущем людей. И никакой это не студенческий парламент, как болтают. Он их туда назначил.

— И объявил выборы, — заметил император.

— Думаю, просто не всех нашёл. Наверное, считает, что их выберут, и он тогда услышит имена.

— Можно было просто списки посмотреть.

Гогель пожал плечами.

— Не знаю, государь. Может, я ошибаюсь, и у него какая-то другая цель. Мне ещё рассказывали, что он просил императрицу, вашу матушку, купить для него во Франции картины какого-то никому не известного Моне. И Моне нашелся, правда, не в Париже, и ему едва восемнадцать лет. Но он действительно художник!

— Мне рассказывала Мама́, — кивнул царь. — Да, очень странно. Но Григорий Федорович, ты говоришь с чужих слов. А сам-то видел что-то необычное?

— Да. При мне Александр Александрович описал графу Строганову картину Ботичелли, и граф узнал её по описанию. Его Императорское Высочество не мог видеть эту картину, она во Флоренции, а художественных альбомов он при мне никогда в руках не держал. А в последний день он цитировал Торквиля предводителю тверского дворянства Унковскому, с которым его познакомили. Государь! В руках прежнего Александра Александровича Торквиля невозможно было представить. Если бы при мне читал Торквиля нынешний Александр Александрович, я бы не удивился. Но я не видел у него Торквиля! Да и его французский до сих пор для Торквиля слабоват. Но Унковский узнал цитату!

— Да, помню Унковского, — поморщился царь. — Либеральный предводитель либерального тверского дворянства. Засветился уже пару лет назад.

Александр Николаевич помнил его записку об освобождении крестьян, поданную зимой 1857-го. Автор высказывался за наделение крестьян землей с уплатой выкупа помещикам за счет государства. Причём крестьянине получали полное право свободного переселения.

И такова была эта записка, что её тут же опубликовал «Колокол».

— Саша знал его имя? — спросил царь.

— По-моему, нет, — задумчиво проговорил Гогель.

— Значит, не станет Сперанским, — усмехнулся император.

— Я тоже иногда узнаю его прежнего, — сказал Гогель. — Он всегда был очень добрым мальчиком. На станции в Твери у него потерялся котёнок, которого ему подарили московские купцы, так он готов был костьми лечь, чтобы его найти. Весь поезд поставил на дыбы. Он умеет повести за собой. Все пассажиры от мало до велика, от первого класса до третьего ходили по всему вокзалу и искали его кота. Он дал ему очень странное имя: Генрих Киссинджер.

— Киссинджер? — усмехнулся царь. — Остроумно.

— Думаю, не с проста. Очень похоже на имя и фамилию. Это в честь кого-то, о ком мы ничего не знаем.

Царь пожал плечами.

— А может просто пошутил.

— Не справляюсь, государь! — вздохнул Гогель. — Александр Александрович всегда найдёт способ всё сделать по-своему, несмотря ни на что. Но может это и правильно, если он видит грядущее. И не стоит ему мешать. Ваш сын способен объяснить каждый свой поступок. Он подстроил наше опоздание на поезд в субботу. Я не верю, что это было случайно. Но он объяснил, что не хотел обидеть дворянство.

— Московское дворянство трудно обидеть больше, чем оно уже обижено, — поморщился царь. — Никто так не противится эмансипации крестьян, как дворянство Московской губернии.

— Может быть, он знал об этом…

— Это не тайна.

— Он очень странно потерял память, — заметил Гогель. — Год назад он не узнавал родственников, не помнил расположение дворцов в Петергофе и комнат во дворцах, забыл немецкий, полу-забыл французский и при этом прекрасно помнил английский. Только Шау заметил одну странность: произношение. Не такое, которому он учил. Более простонародное.

— В Сашку вселился лондонский рабочий? — усмехнулся царь.

— Я этого не говорил, — возразил Гогель. — И это не соответствует всему остальному. Я помню первые дни после его болезни, когда Балинский выписал ему лауданум. Александр Александрович хотел понять, что это, и попросил меня отвести его в библиотеку, где есть энциклопедия. Дворец Коттедж он не узнал и не вспомнил, кому он принадлежит. Но был восхищён. Сказал, что это «дворец королевы эльфов». И что, исходя из архитектуры, трудно предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Может о них знать английский рабочий?

— Разве что смотрел пьесы Шекспира, — усмехнулся царь.

— Это не всё, государь, — продолжил Гогель. — Он потом упомянул Виолле-ле-Дюка, который реставрировал Парижский храм Богородицы. К стыду своему, я не сразу вспомнил, кто это. Всё-таки я солдат, а не историк искусства. А недавно в Москве в доме губернатора Строганова на столе в его библиотеке я увидел книгу на французском языке: «Толковый словарь французской архитектуры XI—XVI века». Автор: Виолле-ле-Дюк. Я даже не сразу вспомнил, откуда мне знакомо это имя.

— И что ты об этом думаешь? — спросил царь.

— Я не знаю. Даже, если он вернувшийся на землю Петр Первый, тогда почему он не помнит немецкого, которым прекрасно владел Великий Государь. Разве что, утратив часть памяти, Александр Александрович обрёл дар ясновидения.

— Он тебе что-то предсказывал?

— Нет. Зиновьеву говорил об освобождении Болгарии. Мне только рисовал схему шариковой ручки. Её недавно сделали на заводе Путилова, но большую. Он хотел маленькую, чтобы писать в тетради. Это изобретательство тоже тогда началось, после болезни.

— Я заметил, — задумчиво проговорил царь.

— Может быть, Александру Александровичу нужен такой воспитатель, как граф Строганов? — предположил Гогель. — Он при мне несколько раз смог показать Его Высочеству свой ум и эрудицию, так что Александр Александрович вынужден был признать поражение. Мне кажется, это крайне удивило вашего сына. Речь шла о западноевропейском искусстве возрождения, но Александр Александрович привык быть лучшим во всем.

— Относительно графа Строганова у меня другие планы, — заметил царь, — так что до совершеннолетия моего старшего сына, воспитателем Саши остаёшься ты. Надеюсь, до 8 сентября он не успеет устроить революцию.

— Он не устроит революцию, — сказал Гогель. — Он её не хочет.

* * *

Оказавшись в своей комнате в Зубовском флигеле, которую делил с Володей и Гогелем, Саша поставил на пол клетку с Кисинджером и открыл дверцу.

Генрих степенно вышел наружу, совершил круг почёта по помещению, потерся мордочкой о все ножки всей возможной мебели и оказался рядом с клеткой Коха.

Предпринял попытку запустить лапу между прутьев. Если бы Киссинджер был взрослым котом, у него бы точно ничего не получилось. Но Генрих был ещё маленьким котёнком, и лапа прошла. Но зато оказалась слишком короткой.

Кох забился в дальний угол клетки и засвистел.

Саша подхватил Киссинджера под пузико и взял на руки.

— Понимаешь, Генрих, — наставительно сказал он. — Кох — это не еда, Кох — это член семьи.

— Мя! — возразил Киссинджер.

Мол, что ты, хозяин, лажу гонишь? Как это не еда? Самая, что ни на есть: жирная, трёхцветная и мышью пахнет.

И начал вырываться из рук в сторону морской свинки.

— Нет, так не пойдёт, — сказал Саша.

Отпустил Киссинджера и взял клетку с Кохом.

Посмотрел, куда бы поставить повыше. Шкаф с книгами и тетрадями в комнате присутствовал, но был не очень высок, примерно с Володьку. Саша водрузил на него клетку, не особенно надеясь на успех предприятия.

Киссинджер мигом оказался на камине, а оттуда сиганул на шкаф.

— Понятно, — сказал Саша.

И снял клетку обратно.

Володька прыснул со смеху.

— Решим проблему, — пообещал Саша.

Взял клетку и направился к Никсе.

Киссинджер обошёлся без приглашения и затрусил следом.

Брат нашёлся в своём кабинете с плывущими лошадями и жёлтыми обоями.

— Можешь пока приютить Коха? — спросил Саша. — А то Киссинджер не прочь им пообедать.

Николай принял клетку и водрузил на невысокий книжный шкаф у окна, под старинные часы с маятником и итальянские пейзажи.

Киссинджер запрыгнул на подоконник и оттуда — на шкаф.

— Нельзя! — крикнул Никса.

— Ну, что ты кричишь? — спросил Саша. — Он же не собака! Его покормить надо.

Снял бандита со шкафа, с некоторым трудом отодрав его когти от клетки, и взял на руки.

— Сейчас ужин принесут, — пообещал брат. — Поужинаешь у меня?

— Конечно.

На ужин были котлетки, добрая половина которых ушла Киссинджеру. Это несколько отвлекло его от охоты на морскую свинку. А Саша обеспокоенно переводил взгляд с дорогого красно-синего ковра и не менее дорогой тюль на окнах и кожаную обивку диванов и кресел. Но Генрих нажрался, свернулся клубком у Саши на коленях и, видимо, решил ничего радикального не предпринимать, ибо котлетки были доступнее.

После ужина явился Гогель.

— Александр Александрович, я сейчас говорил с государем, он зовет вас к себе.

Саша и не сомневался, что вечером окажется в кабинете папа́.

— Только я отнесу кота, Григорий Фёдорович, — попросил Саша. — А то их с Кохом одних не оставишь.

Киссинджер был доставлен обратно и поручен заботам Володи и Гогеля, а Никса проводил Сашу до кабинета.

— Я тебя подожду, — пообещал он.

— Ну, слушай! — разрешил Саша.

Речь для царя он продумал ещё в поезде.

— Садись, — сказал папа́. — Я жду объяснений.

Глава 5

В голосе его сквозила усталость и понимание неэффективности жёстких мер против отбившегося от рук сына. Саша задумался, хорошо это или плохо, но заготовленный в уме текст решил не менять.

— Хорошо. Всё по порядку. Когда мы приехали на вокзал, меня встречала толпа студентов с цветами и криками «Ура!». Почему встречала совершенно понятно: Склифосовский проболтался о моём приезде.

— Да, понятно, — хмыкнул царь. — Из-за статей в «Колоколе».

— Конечно, — не растерялся Саша. — Отсюда следует несколько выводов. Во-первых, студенты читают «Колокол». Во-вторых, он им нравится. А значит они настроены весьма либерально. То есть мы с ними огребём, если вовремя не начнём решать их проблемы. Студенты — это хворост революции.

Честно говоря, иногда отсыревший. Саша вспомнил с каким трудом ему удавалось поднять студентов образца 1990-го бороться за демократию против коммунистов. И латышскую «Атмоду» раздавал, и литовское «Согласие», и родное «Свободное слово», и листовки. Но выхлоп был почти нулевой. Зато потом в августе 1991-го оказалось, что «Белый дом» из студентов МИФИ защищало ещё человек десять. Нет, значит, не впустую.

Но раскачивались тяжело.

— Они готовы принять идею конституционной монархии, — продолжил Саша. — И этим надо пользоваться, пока не поздно. Уже есть более радикальные ребята, но немного.

— А самодержавия? — поинтересовался царь.

— Боюсь, что исчезающее меньшинство, — сказал Саша. — Разве что прогрессистской абсолютной монархии, о которой мечтает Бакунин. Или народной, основанной на принципе: «Все отнять и поделить». Не думаю, что наши цели совпадают.

Царь усмехнулся.

— К тому же они быстро додумаются выбрать кого-нибудь порадикальнее нас, — заметил Саша. — Их вождь, конечно, окажется тираном, но мы этого не увидим, поскольку не доживём.

— Ты считаешь, что ситуация настолько плоха?

— Пока лечится. Они голодны и у них нет крыши над головой. А голодный и бездомный студент гораздо опаснее сытого и домашнего. Первая проблема решается вообще без дополнительного государственного финансирования. Надо просто пресечь воровство на студенческих кухнях. Именно для этого я создал студенческий совет и посоветовал ему вывести студенческие столовые на аутсорсинг.

Папа́ приподнял брови.

— Пригласить сторонних трактирщиков, — объяснил Саша. — То есть то, что я придумал, это никакой не студенческий парламент, а «Административно-хозяйственное управление на выборном начале». В его компетенцию вообще не входят политические вопросы. Это от Крестовоздвиженской общины Пирогова и Елены Павловны недалеко ушло. Просто в другой сфере.

— «Административно-хозяйственные управления» обычно склонны переходить к политическим вопросам, — усмехнулся царь.

— Ну, и пусть, — сказал Саша. — Предложат они допустим новый «Закон об образовании». Полномочий его принять у них нет и не будет. А мы ознакомимся. По крайней мере, будем знать, чего они хотят и чего нельзя делать ни в коем случае.

— Ты переоцениваешь опасность, — сказал папа́. — Студенческие волнения пресекаются очень просто, достаточно исключить студентов-бунтовщиков, и всё сходит на нет.

— Не переоцениваю, — упрямо сказал Саша. — Возможно, недооцениваю. В университетах, конечно, настанет некоторое затишье после исключения активных людей. А куда пойдут эти активные люди? После крушения надежд, с разрушенной карьерой, лишённые перспектив. Они пойдут в революцию. Выгнать их из университета — это своими руками создать когорту профессиональных революционеров, папа́. Это всё равно, что выгонять чумных из больниц. Так бы они самореализовывались на студенческих сходках, а потом в парламенте, в случае его учреждения. А, может, и в Госсовете. А так быстренько научатся обращаться с нитроглицерином и метать Орсиниевские бомбы.

— И поэтому ты собрал деньги на «Дом студента», — заметил царь. — Чтобы было место, где обсуждать бомбометание?

— Если в «Доме студента» тепло и с крыши не течет, там парламенты обсуждают, а не свойства взрывчатки, — возразил Саша. — Может быть, и Бакунина почитают попеременно Марксом, но этим кончится. Я не создаю социальную напряженность, я пытаюсь её снимать. А для сборки бомб можно любой подвал найти, без всякого студенческого общежития. Я стряс с купцов деньги, но надо, чтобы государство всё-таки поучаствовало, хотя бы на организационном уровне. В идеале добавить финансирования, потому что все равно не хватит, а в газетах можно раструбить о государственной помощи демократическому студенческому союзу. Может даже, Герцен тиснет заметочку для целевой аудитории. Александр Иванович не упертый и готов хвалить правительство, если есть, за что.

— Не упертый?

— Если они решат, что всякая помощь от правительства есть взятка, которую брать — только мараться, будет гораздо хуже. Надеюсь, что пока не так.

Царь, кажется, колебался.

— Ладно, дальше, — милостиво разрешил он.

— Я ездил в Москву не ради студентов, а ради открытия Склифосовского. И оно совершено. Он это сделал! Мы выделили бактерию туберкулёза, и это даёт шанс всем больным. Я считаю, что автор заслуживает Демидовской премии в двойном размере и чина действительного тайного советника.

— Саш, автор — ты, — заметил папа́.

— Моя только идея. У меня руки не доходят, чтобы всё воплотить. Я не могу влезать в каждую деталь. А значит, мне нужны помощники. Николай Васильевич — отличный помощник!

— Саша, действительный тайный советник — это генеральский чин, — сказал царь. — А он только студент, твой Склифосовский.

— Он гениальный студент. Папа́, спроси Пирогова, насколько важно то, что мы сделали. Думаю, он понимает.

— Хорошо, я подумаю, — сказал царь.

— Я ничего не прошу для себя, — заметил Саша. — Это не значит, что мне не нужны деньги, но я их найду и помимо Демидовской премии. В Москве я заключил несколько выгодных контрактов с местными купцами.

— Наслышан, — усмехнулся царь.

— Гогель Григорий Федорович недавно просветил меня, чей хлеб я ем. А если согласно «Положению об императорской фамилии», получаю жалованье из казны, я просто обязан стараться сберечь казенную копейку. Поэтому и торговался. Деньги не мои. И без меня транжирятся. Я смотрел с Гогелем свои доходы и расходы: три тысячи на «тряпки»!

— Я бы не называл «тряпками» мундиры русских полков, — заметил папа́.

— Извиняюсь, — согласился Саша. — Но это не делает их дешевле.

— Это к Мама́, — сказал царь. — Сокращением расходов на одежду для Маши у неё Тютчева занимается.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Обсужу с Анной Федоровной.

— Что ты делал у раскольников? — спросил император.

— Смотрел на верёвку и печати на алтаре, папа́. Это стоило увидеть собственными глазами. Там, в запечатанном алтаре, гибнет русское национальное наследие: гниют старинные иконы, пыль и плесень разъедает росписи, ветшают ризы.

— Раскольничьи иконы, росписи и ризы, — уточнил царь.

— Не пройдёт и века, как это станет совершенно неважно, и только специалисты будут способны отличить одни от других. А узнав о преследованиях за такие мелочи, как двоеперстие и написание христова имени, плечами пожмут, если не покрутят пальцем у виска. Больше всего меня поразило, что старообрядцы смиренно и верноподданно даже царя поминают, несмотря ни на что. Сам слышал эту молитву. И почитают генерала Платова, которого считают тайным старообрядцем, хотя он был верным монархии героем Отечественной войны. Его походную церковь хранят.

— Это легенда, — сказал царь. — Походную церковь им кто-то из купцов подарил.

— Тем более, что легенда. Они же Платова почитают, а не Пугачева.

— Про Пугачева молчат, — заметил папа́.

— Я считаю, что против Рогожких староверов творится несправедливость, которую уничтожить легче легкого. Вообще ни копейки не нужно. Достаточно одного твоего указа.

— Будет комиссия по делам старообрядцев, — пообещал папа́. — Изучит ситуацию.

— Ещё нужна комиссия по делам рабочих, — сказал Саша. — Их положение ужасно. Пока российская промышленность слаба, и эта проблема кажется несущественной, но она будет расти вместе с ростом производства, и может стать серьёзнее крестьянского вопроса. Чем раньше мы начнём её решать, тем лучше.

— Будет комиссия. И по этому вопросу — тоже. А тебе пока рано в это лезть.

— Не думаю, что мои наблюдения бесполезны. Я сейчас пишу отчёт, а для этого нужна печатная машинка. Я приму любое твоё решение, но мне бы хотелось иметь хотя бы дня три в месте, где светло и можно работать.

— Ладно, пиши, — согласился царь.

— Поздравляю, — шепнул Никса, когда Саша вышел в коридор. — Кота сам будешь пасти.

Николай слегка ошибался.

Вернувшись к себе, Саша обнаружил Киссинджера, который лениво играл с бантиком на веревочке. Последнюю держала пятилетняя сестренка Маша. Алеша с Володькой присутствовали и увлеченно наблюдали за процессом.

За печатную машинку Саша сел утром следующего дня, успешно выгнав из комнаты и Володьку, и Гогеля, не выносивших грохота изобретения. Вспомнилось из Галича «„Эрика“ берет четыре копии». Интересно, копировальная бумага уже изобретена? Саша её здесь не видел.

Копию Отчёта было бы полезно оставить себе и ещё одну вручить Никсе. Документ грозил разбухнуть страниц до пятидесяти.

Про копирку Саша спросил примерно у всех: от Гогеля до Елены Павловны.

Нашлась она у Николая Милютина. Крестьянский реформатор поделился пачкой, оставшейся от выписанной из Англии партии. Копирка была на основе сажи, цвет давала черный и нещадно пачкала всё: от пальцев до карандашей и клавиш. Понятно, что копия получалась в сером туманном ореоле.

Ну, ничего. За два дня черновик был готов.

В качестве вишенки на торте Саша сделал к отчету приложение с проектом вагона со сквозным проходом и туалетом. А также вагона-ресторана.

Киссинджер немедленно оккупировал готовый документ, свернулся на нём клубком и заурчал. А в его великолепной рыжей шерсти появились черные точечки сажи с копировальной бумаги.

Саша решил дать Отчёту отлежаться под спящим Киссинджером, чтобы потом вычитать его ещё раз, а пока заняться благоустройством рыжего друга. Не зря же Сашу год учили столярному делу.

Он выточил для Киссинджера когтеточку с лежанкой наверху. Обмотал ножку толстой верёвкой, всё, как в будущем.

Когтеточка явно назрела, ибо разбойник уже покушался на дизайнерские дворцовые диваны на предмет заточки когтей. Хорошо, что Гогель не видел. Пока Саша успевал оттаскивать пирата.

Опилки Саша использовал для лотка.

На лежанку сверху прибил подушечку, надеясь, что рыжий предпочтет её отчёту.

Лоток Киссинджер оценил не сразу, полагая, что ковёр чем-то лучше. Спать пока предпочитал на Сашиной подушке, слегка оттеснив хозяина, а лежанку исследовал, подремал на ней ради эксперимента и перебрался обратно на отчёт. Вот с чего? Не такой уж он мягкий!

Скорее проблемный и критический.

Саша не поленился сделать ещё одну копию когтеточки, чтобы выставить на продажу в аптеке бизнес-партнёра Шварца. Перед тем Киссинджера заманили на лежанку котлетой, и они с Никсой сделали рекламную фотографию. Изображение получилось немного смазанным. Котлеты едва хватило на время выдержки, к тому же Киссинджер совершенно не мог сидеть неподвижно.

Саша понял, что придётся просить Крамского вспомнить профессию ретушёра.

Фото ещё успели проявить до отъезда Николая в Гапсаль.

Никса отплывал от пристани в Стрельне в четверг 4 июня на пароходе в Кронштадт, где он должен быть пересесть на пароходо-фрегат «Гремящий».

Пароход развел пары и отошёл от берега. Пахло рыбой и водорослями. Никса махал брату рукой. Рядом с ним стояли Зиновьев, Рихтер и Гримм. Саша оставался с Володькой, Алёшкой, Машей, Гогелем и Казнаковым.

До Саши доходили слухи, что Мама́ планировала, чтобы Никсу сопровождали только Рихтер и Гримм, а Зиновьев чуть не зубами вырвал себе право ехать с наследником, написав царю полное обиды письмо с просьбой об отставке.

Содержание его было Саше в общих чертах известно. «Некоторые люди находят, что я человек запоздалый, — писал Зиновьев, — что я не иду в уровень с либеральными и гуманными идеями века. А потому элемент в воспитании наследника бесполезный и даже вредный».

Но отказаться от своих взглядов ради теплого места воспитателя великих князей в силу своей честности и принципиальности он, Зиновьев, никак не может. И не будет стремиться к популярности у ультра-либеральной партии. А потому режет государю всю правду матку с солдатской прямотой.

Надо заметить, что Зиновьев, освободивший своих крестьян до реформы, к ультра-консервативной партии тоже не относился. Так что свою пещерность несколько преувеличивал.

Царь солдатскую прямоту оценил, обласкал, успокоил и ехать позволил, но было ясно, что Зиновьев вряд ли задержится при Николае позже 8 сентября — его совершеннолетия. И Гогель похоже уходил вместе с Зиновьевым.

Не то, чтобы Саша жалел об этом.

Утром, когда Саша взялся за редактуру отчёта, Киссинджер ещё дрых на подушке, так что его не пришлось сгонять с черновика.

Правку Саша вносил острым карандашом во избежание клякс. К обеду отчёт был испещрён пометками на полях и сносками с многочисленными звездочками, вопросами и восклицательными знаками, так что напоминал рукописи Льва Толстого.

Саша посмотрел на это с неизбывной тоской, но отложил до после обеда.

Почуяв котлетный аромат, Киссинджер приоткрыл глаз, повёл носом, пошевелил усами, привстал на подушке, потянулся, воздев хвост к потолку, и, наконец, перебрался с подушки на колени к хозяину и принял посильное участие в мероприятии, уничтожив заметную часть Сашиных котлет.

Пока хозяин пил чай, рыжий, отобедав, перебрался на отчёт дрыхнуь.

— Генрих! — обратился к нему Саша. — Я уважаю твое личное пространство, кошачье достоинство и свободу спать, где вздумается, но у меня же тоже есть права!

Вежливо взял кота и аккуратно перенёс на кресло.

— Мя! — возмутился Киссинджер.

Фыркнул и в два прыжка, по маршруту со стула на стол, вернулся на отчёт.

Взаимоприемлемый компромисс был достигнут перемещением Киссинджера на колени с чесанием за ухом и активным поглаживанием. Генрих смирился и заурчал.

Саша представил себе, как будет перепечатывать все пятьдесят страниц со всеми комментариями, и ему стало совсем тоскливо.

Жуковскую что ли припахать? Александра Васильевна, конечно, не откажет, но ещё месяц будет печатать одним пальцем. Быстрее не научишь.

Так что лучше уж самому.

Он вздохнул, вспомнив о своём ноутбуке. Может, теплый ламповый компьютер изобрести?

И выбить под него пару залов Зимнего.

Элемента индия всё равно нет, где его взять неизвестно, а без него полупроводниковый диод не сделаешь.

Так что Саша набрал в грудь побольше воздуха, сжал зубы, переложил листы копиркой и принялся за набор окончательной версии текста в четырёх копиях по заветам советских диссидентов.

Гогель некоторое время смотрел с уважением, пока не сбежал от грохота.

Один экземпляр Саша собирался вручить папа, один оставить себе, один подарить Никсе и один оставить про запас. Мало ли кому понадобится.

Чистовик был готов только к вечеру следующего дня и вручён царю за ужином.

— Хорошо, прочитаю, — пообещал папа.

* * *

Александр Николаевич не сомневался, что Сашкин «Отчет» будет много краснее Николая Милютина, брата Кости и Елены Павловны вместе взятых.

Но в уме и наблюдательности Сашке не откажешь. Может и разумные мысли найдутся, если их очистить от якобинской шелухи.

Царь закурил сигару и приготовился к интересному, но тяжелому чтению.

Сначала Сашка скрупулёзно и подробно излагал тоже самое, что сказал во время беседы по приезде: про студентов как хворост революции, величие открытия Склифосовского и свободу вероисповедания для старообрядцев.

Потом перешёл к описанию жутких рабочих общежитий и необходимости государственной (с участием бизнеса) ипотечной программы строительства жилья для рабочих.

Это было даже краснее, чем ожидал Александр Николаевич.

Так что он даже не очень удивился, когда Саша стал напирать на необходимость ограничения продолжительности рабочего дня. На первых порах до десяти часов, а потом — до восьми.

Это был уж совсем «Манифест коммунистической партии».

Резко повеяло 1848-м годом и европейскими революциями.

«Купечество опасается финансовых потерь от сокращения рабочего дня, — писал Саша, — но, думаю, они преувеличивают. От человека, работающего двенадцатый час подряд толку мало. Но будет, купеческое недовольство. Вот тут-то и надо распечатать Рогожские алтари. Седи купцов много старообрядцев, и это станет для них некоторой моральной компенсацией, которая не будет нам стоить ни гроша».

Царь выкурил одну сигару и закурил следующую.

«Финансовые потери бизнеса можно также компенсировать ростом производительности труда, — писал Саша. — Но не за счет потогонной системы для работников, а за счет механизации производства. Надо всячески поощрять использование машин: и паровых, и, в перспективе, электрических».

Саша перешёл к описанию недовольства дворянства. Царь хмыкнул: тоже мне новость!

Для помещиков он тоже предлагал «моральную компенсацию». Парламент, естественно.

«Московское дворянство не столько боится финансовых потерь, сколько отстранения от процесса принятия решений», — писал Саша.

«Боюсь, что компенсировать их недовольство можно будет только поделившись с ними властью, — полагал он. — И другого пути нет».

'Меня порадовало, что и среди дворянства есть прогрессивная часть, которая считает, что никаких переходных, временно обязанных состояний быть не должно, — продолжал Саша. — Они тоже думают, что выкупные платежи завышены, а крестьянские наделы занижены. Но было бы трудно ожидать иного от заинтересованной стороны. Однако свобода, выдаваемая за отработку и в рассрочку, в час по чайной ложке, не будет восприниматься как свобода, и в этом они правы.

Может, и в идее ввести специальный налог для всех сословий с целью оплаты выкупной операции что-то есть, хотя я не считаю себя достаточно компетентным в экономических вопросах'.

После отчёта следовало приложение с чертежом железнодорожного вагона со сквозным проходом и туалетом. А также «вагоном-рестораном». И перехода между вагонами.

Саша утверждал, что переход на подобные вагоны сократит время стоянок и сможет уменьшить время в пути из Петербурга в Москву примерно в полтора раза. И спрашивал, нельзя ли показать проект на Александровском литейно-механическом заводе.

Предложение казалось интересным.

Он дочитал и отложил отчёт. В общем и целом, документ был до безобразия красным и заслуживал крепости. Но настолько великолепно сделанным для четырнадцатилетнего мальчика, что не хотелось за него карать. Не каждый министр был способен на такое.

Сашка же старался и совсем-то не нёс бред.

Александр Николаевич нуждался в совете.

Он приказал переписать отчет в двух экземплярах, добавив отсутствующие яти и еры: один предназначался для Елены Павловны, другой — для Кости.

Царь в общем догадывался, что они на это скажут. С другой стороны, это было радикально даже для них.

Так что свой экземпляр император отдал читать жене. Ибо это имело отношение не только к политике, но и воспитанию. Мари была дамой строгой, но неглупой.

Хорошо бы было найти кого-нибудь менее красного советчика, чем Робеспьер и Принцесса Свобода, но из содержания было совершенно ясно, что писал Сашка.

Александр Николаевич подумал о Зиновьеве, но Зиновьев уехал в Гапсаль.

Подумал о министре юстиции графе Панине, но это было бы слишком. Что скажет консервативный Панин, царь тоже неплохо представлял.

И тогда у него появляется мысль об ещё одном человеке.

Глава 6

Поняв, что гауптвахта пока откладывается, Саша написал бизнес-партнёру Шварцу и похвастался московскими контрактами. Самым удачным он считал договор с мыльным королём Крестовниковым. Производство шампуня выходило на промышленный уровень.

Саша просил Илью Андреевича написать подробную рецептуру и описать по шагам метод производства.

С письмом он прислал бизнес-партнёру и когтеточку для Киссинджера. Объяснил, зачем она нужна, и пообещал фото Генриха для рекламы.

А на следующий день кузина Женя обещала показать завод своего отца герцога Максимилиана Лейхтенбергского.

Они приехали туда до полудня. Остановились возле оштукатуренного каменного забора

с двумя вывесками: «Главное общество российских железных дорог» и «Сухопутная таможня».

И никакого упоминания гальванопластики, которой занимался покойный дядя Максимилиан.

— Мы продали завод два года назад, — объяснила Женя.

Экскурсоводом пригласили академика Якоби, который когда-то помогал герцогу открыть завод и хорошо знал предприятие.

Женю сопровождала гувернантка. Саша видел её раньше, когда Женьку искали в Таврическом саду и зря не обратил внимания. Ибо это была графиня Елизавета Андреевна Толстая, двоюродная тётка Льва Николаевича: полная женщина лет пятидесяти, с крупными чертами лица, волосами, расчесанными на прямой пробор, в тёмном платье с кринолином, и в старомодном капоре.

За забором стояли двух и трехэтажные заводские корпуса из темно-красного кирпича. С арочными окнами на нижних этажах и квадратными — на верхних. Над двухскатной крышей главного корпуса развевалась «имперка».

— Завод назывался «Гальванопластическое, литейное и художественной бронзы механическое заведение», — рассказывал Борис Семёнович. — И занимались мы не только гальванопластикой. Был цех бронзового литья и мельхиоровый цех. Даже строили паровозы. Там и сейчас мастерские Варшавской железной дороги.

Они подошли к длинному двухэтажному корпусу.

— Вот здесь был гальванический цех, — сказал академик.

— А сейчас? — спросил Саша.

— В основном, склады таможенного ведомства.

— Понятно, — вздохнул Саша.

— Предприятие распродали по частям, — рассказывал Якоби, пока они шли по коридору. — Бронзовое отделение и гальванический цех продали французскому художнику Морану и его партнерам — Эмилю Генке и Константину Плеске, мельхиоровое — Санкт-Петербургскому металлическому заводу, остальное — Главному обществу железных дорог и Сухопутной таможне, а железопрокатное отделение сдали в аренду.

Дверь была не заперта, что и не удивительно. Запирать здесь было нечего.

От гальванического цеха ни осталось ничего, кроме конструкции, напоминавшей полый деревянный ящик с треснувшим корпусом. В ящике были проделаны круглые отверстия диаметром сантиметров в десять. Пять из шести отверстий были пусты, и только в одном торчал стеклянный цилиндр с остатками отработанного цинкового электрода и следами соли от то ли высохшего, то ли слитого электролита.

Второй медный электрод отсутствовал, или Саша не смог его разглядеть через мутный кожух.

— Это всё? — спросил Саша.

— Земля под заводом отошла в собственность «Обществу железных дорог», — объяснил Якоби, — и Моран с партнёрами с партнерами вывез оборудование на своё предприятие на Обводном канале. В том числе три гальванические ванны и большую часть батарей. У нас было несколько гальванических элементов, сделанных по английской технологии Альфреда Сми, с серебряными, покрытыми платиной электродами, вместо медных. Это остатки одной из них. Увы, только непригодный для выработки электричества, полу-растворенный цинк и треснувшая подставка под гальванические элементы.

— Имели право, если купили, — заметил Саша.

И сел на ящик от батареи.

Сквозь заросшие пылью окна с трудом пробивалось летнее солнце, одно стекло было разбито, и сквозь него виднелся лоскут голубого неба и доносились запахи реки и навоза.

Саша думал о том, как быстро гибнет дело со смертью своего создатели. От него-то что останется? Несмотря на кипучую деятельность и гору проектов.

Даже Якоби завода не спас.

— Признаться я надеялся реанимировать дядюшкины гальванические элементы, — сказал Саша. — Но воскрешать здесь нечего, и это, наверное, знак свыше. Вольтов столб — это прошлый век. И его усовершенствования, увы, тоже. Надо ставить паровую машину и электрогенератор. Вы ведь автор одного из проектов? Может быть ваш и поставим?

— Сейчас есть более совершенные. Французы делают генераторы «Альянс», но они тяжёлые, дорогие и дают маленькую мощность.

— А что там такое тяжелое? — спросил Саша.

— Магниты.

— Постоянные?

— Да-а, — кивнул Якоби, — конечно.

— А почему электромагниты не поставить, катушки же легче? — удивился Саша.

— Но их тоже надо питать электричеством, Ваше Императорское Высочество.

— А из той же цепи?

— Откуда возьмется электричество без магнитов? — спросил Якоби.

— Остаточная намагниченность, её должно хватить. А первый раз можно и от батареи запустить.

Якоби посмотрел недоверчиво, ибо гениальный ученик явно порол какую-то лажу, но, с другой стороны, изобрел же телефон, радио и печатную машинку.

И пообещал:

— Попробую.

— И вращать будем магниты, в них ток меньше, легче подавать напряжение, — добавил Саша, ибо помнил этот принцип ещё со 179-й школы. — С неподвижного якоря его легче снимать.

— У меня было наоборот, — признался Якоби. — Тяжёлые постоянные магниты лучше не вращать.

— Постоянные, — заметил Саша.

— Да! — воскликнул Якоби. — Как же всё просто!

Но задумался на минуту и помрачнел.

— Есть только одно «но», Ваше Высочество: при такой конструкции сложнее сделать коммутатор, чтобы генератор давал постоянный ток.

— А чем плох переменный ток? — поинтересовался Саша.

— Тем, что он нигде не используется, — вздохнул Якоби, — и никому не нужен.

Честно говоря, Саша не помнил, может ли телефон работать от переменного тока, и надо ли его для телефона выпрямлять.

— Думаю, что будущее за переменным током, — сказал он. — Попробуем. В крайнем случае, выпрямим.

— Это не так-то просто, — улыбнулся Якоби.

Саша никогда отдельно не интересовался выпрямителями, но смутно припоминал сложные схемы с до фига диодов. И подумал, что Борис Семёнович, пожалуй, прав.

И вспомнил свою давешнюю идею насчёт тёплого лампового компа на пару залов Зимнего.

— А электронные лампы? — спросил он.

— Электронные лампы? — повторил Якоби. — А что это?

— Такая стеклянная колба, из которой откачан воздух, — начал описывать Саша. — В ней два электрода. С катода испаряются электроны и летят в вакууме к аноду. Поэтому, если на катод подать плюс, ток не пойдёт, потому что электроны будут возвращаться обратно, притягиваясь к плюсу. Электронная лампа проводит в одном направлении. И можно сделать выпрямитель.

— Ваше Высочество, а что такое электрон? — поинтересовался Якоби.

— Носитель отрицательного заряда, — отчеканил Саша.

И смутно припомнил, что до открытия электрона ещё лет сорок.

— Ну, можно и так назвать, — задумчиво проговорил Якоби. — Почему бы и нет… Это ваш термин?

— По-моему, где-то видел.

— Франклин высказывал предположения о существовании атомов электричества, — вспомнил Якоби. — У него были последователи. Но это только одна из теорий.

— Это верная теория, — сказал Саша. — Пользуйтесь, Борис Семёнович, не пожалеете.

— Мне бы вашу уверенность! — усмехнулся Якоби. — А почему с анода не будут испаряться, как вы говорите, электроны, если поменять полярность.

— Потому что, чтобы они эффективно испарялись катод надо нагревать, — объяснил Саша, — а анод мы греть не будем.

— А чем нагревать?

— Думаю, током от изолированной цепи.

— Гм… — проговорил Якоби. — А почему вы вообще думаете, что они будут испаряться?

— Термоэлектронная эмиссия, — объяснил Саша.

— Что? — спросил Борис Семёнович. — Мне неизвестны такие эксперименты.

Саша в упор не помнил, когда была открыта термоэлектронная эмиссия.

— Дело в том, что с ростом температуры энергия электронов растет, — начал объяснять он, — и поэтому им легче преодолеть притяжение атомов кристаллической решётки и вырваться из металла.

— То есть они ведут себя как молекулы газа в вашем выводе уравнения для температуры?

— Да, очень похоже.

— Это тоже только теория, — заметил Якоби.

— Конечно, — кивнул Саша. — Я и не призываю верить мне на слово.

Академик посмотрел на мутное окно, задумался.

— Ваше Высочество, а вы не лампы Гейслера имели в виду?

— А что это?

— То, что вы описали. Только там не вакуум, а пары ртути.

— О! — воскликнул Саша. — А они светятся?

— Да, но довольно слабо.

— Надо люминофором покрыть изнутри, — предложил Саша.

— Фосфором? — спросил Якоби.

— Может быть.

Он не был уверен, что для люминесцентных ламп подойдет фосфор.

— Вряд ли, — сказал Якоби, — для свечения фосфора нужен воздух.

— Значит надо экспериментировать с чем-то ещё, — сделал вывод Саша. — Но сначала генератор. А то мы так далеко уйдём в сторону.

И поймал на себе восторженный взгляд Женьки.

Он подозревал, что таковым взгляд был на протяжении всего разговора, но под конец восхищение зашкалило настолько, что кумир, наконец, заметил.

Женя перевела глаза на гувернантку и заявила.

— Елезавета Андреевна, я тоже хочу изучать физику.

Если бы Толстая не была графиней, она бы, наверное, всплеснула руками.

— Ваше Высочество! — воскликнула она. — Вы хотите стать эманципе? Над вами будут все смеяться!

— Мама́ учили физике, — возразила Женя.

А Саша подумал, что со способностями батюшки и бешеным характером матушки из Женки, может, и выйдет толк. А потом ее можно загнать на физмат универа, а принцесса Богарне на физмате — это отличный пиар идеи женского образования.

— Смеяться не будут, — сказал Саша. — Я не позволю.

И перевел взгляд на Бориса Семеновича.

— Возьмете ученицу?

Академик вздохнул.

— Если вы настаиваете…

— Будет двоечницей — прогоните.

— Обязательно, — усмехнулся Якоби.

— У тебя был замечательный папа́, Жень, — сказал Саша. — Как жаль, что я его не застал. Мы бы горы свернули!

— Немного застал, — возразила Женя. — Тебе было семь лет, когда он умер.

— Совсем его не помню. И был слишком глуп, чтобы оценить.

В тот же вечер Саша списался с Мамонтовым.

'Сегодня смотрел завод моего дяди герцога Лейхтенбергского. Честно говоря, возлагал на него надежды как на возможное место для телефонной станции. Но он распродан по частям, и гальванические батареи отошли новым владельцам. Остался никому не нужный лом.

Помещение занято складами сухопутной таможни. Ведомство казённое, и я попробую выпросить комнатку у отца, но не уверен, что вообще стоит связываться с казённым имуществом.

Зато у меня возникла идея перейти с дорогой энергии батарей на энергию генераторов и построить электростанцию для питания и телефонов, и, возможно, освещения города.

Борис Семенович Якоби рассказал мне о трубках Гейслера, которые светятся при пропускании через них тока. Думаю, их можно усовершенствовать, чтобы они давали больше света. Будем экспериментировать'.

После отъезда Гримма Яков Карлович Грот воспрянул духом и начал возрождать свои порядки.

Выразилось это в возвращении ежедневного русского чтения, которое Гримм полностью заменил чтением на иностранных языках.

Начали с «Одиссеи» в переводе Жуковского, и это было тяжёлым испытанием. Гекзаметр убаюкивал так, что Саша начал клевать носом.

— Александр Александрович! — окликнул Грот.

И Саша проснулся.

— Извините Яков Карлович, — сказал он. — Но для меня это очень медленно. Можно, я сам прочитаю, а потом сдам какой-нибудь зачет.

— Хорошо, — согласился Грот с интонацией, не сулившей ничего хорошего.

На следующее утро Саша честно взялся читать сам, и понял, насколько опрометчиво поступил. Печатный текст усыплял ничуть не меньше. Тот факт, что Саша в общих чертах знал содержание, спасал мало, ибо в именах второстепенных персонажей и их родственных связях было совершенно нереально разобраться.

Например, Саша положительно не помнил, кто такие Эгист и Атрей. Википедию мне, Википедию!

За неимением последней, он стал выписывать незнакомые имена, чтобы потом предъявить Гроту в качестве доказательства прочтения и заодно спросить, кто это.

Метод сработал, и персонально для Саши скучное чтение было заменено периодическими экскурсами в древнегреческую мифологию.

Что было явно полезнее для расширения эрудиции.

Саша вообще недолюбливал аудиокниги. Слушать и больше ничего не делать всегда казалось ему недопустимой потерей времени. А прослушивание за рулем грозило утратой контакта с дорогой и представлялось безответственным.

«Одиссеей» дело не ограничилось. За ней в плане стояли «Записки охотника», от которых Саша отбоярился, сказал, что недавно перечитывал.

Но после Тургенева его с Володькой ждало нечто худшее. А именно Яков Карлович притащил свежеизданный перевод с малороссийского «Украинских народных рассказов» некоего Марко Вовчока. Перевод был Тургенева, но это не спасало текст, посвященный тяжелой доле украинских крестьян, а более крестьянок.

Герои, а пуще героини, много занимались альтруизмом и тяжелой работой, а в пролитых ими слезах можно было утонуть.

Бедный Володька, слушая, тоже зашмыгал носом.

Сашу не трогало совсем.

Больше вечера он не выдержал и тоже выпросил себе право на самостоятельное чтение. Надо заметить, что прочитал он их несколько быстрее «Одиссеи». Его умиляло бережное отношение переводчика к оригиналу. Народные поговорки Иван Сергеевич дублировал в скобочках на украинском: «нехай над обома земля пером», «нехай ему легко лежати, землю держати» или « Люде́й не було́ там, — сами пани́».

«Пишущий эти строки поставил себе задачей — соблюсти в своем переводе чистоту и правильность родного языка и в то же время сохранить, по возможности, ту особую, наивную прелесть и поэтическую грацию, которою исполнены „Народные рассказы“», — признавался сам Тургенев в предисловии переводчика.

Проэкзаменовав, Грот спросил мнение ученика о прочитанном.

— Местами мило, но для меня слишком сентиментально, — признался Саша.

— Александр Александрович, вас совсем не трогает? — удивленно спросил Грот.

— Почти, — сказал Саша. — По крайней мере, не до слёз.

Вообще, человеку двадцать первого века много надо, чтобы его разжалобить. Если поэзия после Холокоста ещё возможна, сентиментализм точно невозможен. И Марко Вовчок невозможен после дневника Анны Франк.

Саша подумал, что, наверное, кажется бесчувственным сухарём местному населению.

— Ну, почему! — воскликнул Грот. — Вы же вовсе не так холодны. Мне рассказывали, как вы спасали котёнка в Твери.

— Киссинджер живой и сам хотел спастись. Если бы он не стащил рыбин на кухне, мы бы его и не нашли.

Грот слушал с интересом.

— Есть притча про Будду, — продолжил Саша. — Шел он по полю со своими учениками и увидел крестьянина, у которого вол упал в яму. Крестьянин спустился в яму и всеми силами пытался вытащить вола, но ничего у него не получалось. Будда велел ученикам помочь крестьянину. Они спрыгнули в яму и помогли крестьянину вытащить животное. Пошли они дальше. И видят: сидит на краю ямы человек и горько плачет. А в яме его вол. Будда посмотрел на него и, не говоря ни слова, прошел мимо. «Почему же ты в этот раз не приказал помочь?» — спросили ученики. «Чему помочь? — удивился Будда. — Плакать?» Понимаете, Яков Карлович, я не вижу смысла помогать плакать.

— Где вы это вычитали? — спросил Грот.

— Не помню, — пожал плечами Саша. — Может быть, видел во сне.

Он на минуту задумался.

— Всё-таки надо признать, что один рассказ меня зацепил, — сказал Саша. — Там, где героиня со странным именем поит своего ребёнка настоем маковых головок на молоке. И её дочка умирает.

— Горпина? — оживился Грот.

— Да.

— Это украинская и польская форма имени Агриппина, — просветил Яков Карлович. — Да, очень трагическая история.

Саша смутно припомнил что-то такое у Генрика Сенкевича. Кажется, какую-то ведьму так звали.

— Дело не в этом, — сказал он. — А в том, что опасность опиума известна даже в украинских деревнях, и тем не менее лауданум всё равно в каждой аптеке. Антикрепостнический пафос рассказа понятен, но это же самоочевидно, что один человек не может владеть другим. И неважно добр пан или зол и гонит на работу мать больного ребёнка. Дело не в конкретном пане, а в системе отношений, которая делает возможным смотреть на человека, как на расходный материал. Отмена крепостного права много проблем решит, но не проблемы работающих матерей, у которых болеют дети, которым надо дать снотворное, чтобы не кричали ночью. Думаю, и в городах таких случаев не меньше, среди наёмных работников, которые вроде бы свободны. Тем более, что спиртовая настойка опиума опаснее молочной. Хотя от дозы зависит, наверное.

— И что эту проблему решит?

— Нормальная государственная система здравоохранения, — сказал Саша. — Но нам до этого, как до неба. И соцпакет.

— Что? — переспросил Грот.

— Социальный пакет, — объяснил Саша. — Это, например, когда работодатель оплачивает работнику дни болезни, или болезни ребёнка. Но нам до этого, как до звёзд.

12 июня в Петербург вернулся дядя Костя. Тут же заехал к старшему брату, они проговорили где-то час, но Саша при этом не присутствовал и содержания разговора не знал.

А на следующий день пришли вести из Италии. Австрийцы потерпели очередное поражение недалеко от Мантуи, у деревни Сольферино.

В сражении участвовало до четверти миллиона солдат, число погибших насчитывало десятки тысяч. Отступая после битвы австрийские войска покинули Ломбардию.

В тот же день Константин Николаевич навещал бабиньку в Александрии. И только в воскресенье 14 июня состоялся обед с его участием.

Всё утро шёл дождь, но к шести вечера погода разгулялась, и стол накрыли в начале Камероновой галереи, рядом с висячим садом. Пахло розами и благоухала земляника на столе.

Вечернее солнце зажигало капли воды на траве в саду, деревьях и кованой ограде и отбрасывало на пол длинные тени колонн.

С дядей Костей приехала тётя Санни и Никола. Константин Николаевич собирался рассказывать о своём путешествии. Так что для Саши, Володи и даже девятилетнего Алёши сие было сочтено полезным, и все присутствовали.

Путешествие началось с немецкого города Киль, откуда по железной дороге доехали до Гамбурга. Потом до Ганновера, где встретил король Георг Пятый.

Для Саши было некоторой неожиданностью, что Ганновер — королевство.

— Вечером давали оперу «Тангейзер», какого-то Вагнера, — рассказывал дядя Костя. — По-моему, кроме двух-трех штук, ужасная дичь и шум, так что не могу назвать музыкой.

— Рихарда Вагнера? — не поверил Саша.

— Да, кажется, — небрежно подтвердил дядя Костя.

И посмотрел на Сашу с некоторым удивлением.

— Где ты уже успел его послушать? Его только в Неметчине ставят.

Глава 7

Саша улыбнулся и пожал плечами.

— Наверное, во сне. Но мне нравится.

— Да, «Лоэнгрин» несколько лучше, — примирительно заметил дядя Костя.

И продолжил рассказ о Германии: Гамбург, Лейпциг и Альтенбург. Потом Веймер, Дармштадт…

И всюду по чугунке.

— То есть все немецкие города уже соединены сетью железных дорог? — спросил Саша.

— Большая часть, — кивнул Константин Николаевич.

— А у нас только Петербург с Москвой?

— Саша, Россия несколько больше, — заметил царь.

— То есть Николаевская дорога длиннее всей немецкой сети? — спросил Саша.

— Нет, — признал дядя Костя. — Но даже эту дорогу не хотели строить, пока папа́, твой дедушка, не решил, что дороге быть.

— Теперь есть Главное общество железных дорог, — сказал царь, — построим.

— А что ты думаешь о чугунке? — спросил Сашу Константин Николаевич. — Может, во сне что-то видел?

— Видел, — серьёзно проговорил Саша. — Пока нет самолётов, это лучшее, что можно придумать. Ещё века полтора будет более, чем актуально.

— Чего нет? — переспросил Александр Николаевич. — Самолётов?

— Летательных аппаратов тяжелее воздуха, — отчеканил Саша. — Помните бумажные самолётики, которые я подарил Никсе? Можно построить огромные летающие машины на том же принципе.

— Ты знаешь принцип? — спросил дядя Костя.

— Да, — кивнул Саша. — Закон Бернулли. Восемнадцатый век, по-моему. Чем больше скорость течения, тем ниже давление. Поэтому если скорость движения воздуха над крылом больше, чем под крылом, возникнет подъёмная сила, которая будет поднимать самолёт.

— Как это возможно? — спросил Константин Николаевич.

— Очень просто, — сказал Саша. — За одинаковое время воздух над крылом должен проходить большее расстояние, чем под крылом. Для этого крыло надо сделать выпуклым сверху.

— По-моему, это к Якоби, — заметил царь.

— Борис Семёнович — электротехник, — сказал Саша. — Здесь нужен специалист по аэродинамике и хороший математик, который рассчитает профиль крыла.

— Тогда к Остроградскому, — предположил папа́.

— Буду рад, если Михаил Васильевич за это возьмётся, — сказал Саша. — Я ему напишу?

— Пиши.

— Хорошо, тем более, что мне бы не хотелось загружать Бориса Семёновича ещё и этим.

— Вы ещё что-то затеяли? — спросил царь.

— Да, дело в том, что гальванические батареи дороги. Есть более дешёвый способ получения электричества: с помощью электрогенераторов. Якоби — изобретатель одного из них. Но генераторы несовершенны. Я подал Борису Семёновичу несколько идей, он обещал проверить. Если это сработает, думаю, надо строить электростанцию, которая будет снабжать электричеством телефоны и, возможно, городское освещение.

— Электрическое освещение? — переспросил царь.

— Да. Якоби мне рассказал про трубки Гейслера, которые светятся при пропускании тока. Думаю, они нуждаются в усовершенствовании, но у меня есть ещё несколько идей.

— Хорошо, работайте, — разрешил папа́.

А Саша поймал на себе взгляд девятилетнего Николы. Он смотрел на него примерно, как Женя Лейхтенбергская.

— Вернёмся к твоему путешествию, — обратился царь к Константину Николаевичу. — Продолжай!

— В Штутгарте меня встретила Олли, — продолжил дядя Костя. — Мы с ней смотрели наши детские альбомы.

— Помнишь тётю Олли? — спросил папа́.

Саша на минуту завис, но в памяти всплыла нарисованное Никсой родословное древо.

— Ольгу Николаевну? — спросил Саша. — Очень смутно.

Ольга Николаевна — дочь Николая Первого была супругой наследного принца Вюртенбергского Карла.

— Она несколько месяцев жила в России в год смерти твоего дедушки, — заметил царь. — Четыре года назад.

— Может быть, и узнаю, если увижу, — сказал Саша.

Дальнейшее путешествие дяди Кости по Европе напоминало тур по родственникам с семейными обедами и пышными приёмами царственных особ.

Родственники и домочадцы были примерно везде.

В Карлсруе тетка жены Константина Николаевича маркграфиня Елисавета. В Цюрихе старушка Вольф — бывшая гувернантка тёти Санни. В Женеве — Анна Фёдоровна — бывшая супруга дедова брата Константина Павловича, которая сбежала от него через три года брака и счастливо развелась с ним ещё в 20-м году.

Там же, в Женеве, обед с пятнадцатилетним двоюродным братом тёти Санни принцем Альбертом.

— Он учится в Лозанне, — сказал дядя Костя, — и мечтает служить у нас моряком.

Саша думал о том, что, чувствуя себя в Европе, как дома, в окружении родственников, трудно считать Россию, принадлежащей к другой культуре, например, азиатской или ордынской. Или полагать, что нам ближе всего Китай.

— В конце ноября мы отправились по чугунке в Савойю, — продолжил Константин Николаевич. — Чудные места. Маленький кусок чрез Францию. Встреча сардинцев. Чудные виды.

— Погоди! — остановил Саша. — Дядя Костя, Савойя — это разве не Франция или я что-то путаю? Почему «маленький кусок»?

— Пока Сардинское королевство, — объяснил Константин Николаевич. — Но по Пломбьерскому соглашению прошлого года, говорят, обещана Франции Сардинским министром Кавуром. В обмен на поддержку в войне с Австрией.

— Почему «говорят»? — спросил Саша.

— Соглашение было секретное, — улыбнулся дядя Костя. — Но недолго. Потом пошли слухи о том, что Кавур будет отдан под суд, как государственный изменник, продавший в Пломбьере Наполеону Третьему Савойю и Ниццу.

— Ницца — тоже не Франция? — спросил Саша.

— Пока Сардинское королевство, — сказал дядя Костя. — Я, кстати с ним встречался, с Кавуром…

Папа́ строго посмотрел на младшего брата, и дядя Костя осёкся.

— Отдадут французам, да, Саша? — спросил царь.

— Видимо, да, — кивнул Саша, — я думал, что это уже Франция.

— Австрийцы терпят поражение за поражением, — заметил Константин Николаевич.

И выразительно посмотрел на папа́.

— Увидим, — сказал царь.

— Потом на колёсах на верхушку Мон-Сени, — продолжил Константин Николаевич, — там чудные виды при спуске. Благополучно приехали в Сузу, где отдохнули, переоделись и позавтракали.

— Суза — это тоже Сардинское королевство? — спросил Саша.

— Да-а, — протянул Константин Николаевич. — А ты, думал Франция?

— Нет, — признался Саша. — Италия. Кажется, это на границе.

— На границе между чем и чем? — поинтересовался царь.

— Францией и Италией, — тихо сказал Саша и почувствовал, что краснеет.

— Италией… — задумчиво повторил царь.

И они с дядей Костей переглянулись.

— Саш, а столица Италии в каком городе? — поинтересовался Константин Николаевич.

— В Риме, — сказал Саша. — Где же ещё?

Царь вздохнул.

— Саша, Итальянское королевство действительно существовало при Наполеоне Первом, но столицей был Милан.

— Мне, наверное, нужен курс политической географии, — сказал Саша. — Что куда впадает я примерно помню, а политическая карта совсем другая… то есть странная… непривычная… я совсем плыву.

— Осенью, — пообещал папа́.

Шкодливый Никола, который путешествовал вместе с отцом, с усмешкой смотрел на Сашу. Куда только восторг подевался!

— Из Сузы мы поехали по чугунке в Турин, — продолжил дядя Костя. — Кариньян встретил нас на станции.

— Кариньян? — переспросил Саша.

Имя не говорило ему ровно ничего и вызывало ассоциации с сортом винограда.

— Принц Евгений Эммануил, князь ди Кариньяно, — объяснил папа, — сардинский адмирал и родственник короля Виктора-Эммануила Второго.

«Понятно, — подумал Саша, — что-то вроде дяди Кости».

— Турин — столица Сардинского королевства? — спросил он.

— Да! — обрадовался царь.

— Король ждал нас внизу у подъезда дворца, — продолжил Константин Николаевич. — Потом был обед с семьёй короля и великолепный приём. А спустя два дня мы уже простились с королём и отправились по чугунке в Геную.

— Это тоже Сардиния? — спросил Саша.

— Да, конечно, — кивнул дядя Костя, — главный порт Сардинского королевства. Наша эскадра стояла в гавани: «Ретвизан», «Полкан» и «Баян». Был большой обед с местными властями, после тотчас на корабль. Вышли в море после одиннадцати, почти ночью. Дул очень свежий норд с дождем, но в море было потише и качки никакой. Утро было хорошее и вид берегов прекрасный. В десять часов, мы уже встали на якорь в Виллафранке. Тотчас пошёл дождь.

— Виллафранка — это ещё Сардинское королевство? — полюбопытствовал Саша.

— Да, да, конечно, — улыбнулся дядя Костя. — Пьемонт. Встречать нас приехали власти и Георг Мекленбургский. Потом поехали к Кате в Ниццу, на виллу «Орестис».

Немного поднапрягшись, Саша понял, что Катя — это Екатерина Михайловна — дочка Елены Павловны, а Георг (чаще Жорж) Мекленбургский — её муж и сын герцога Мекденбург-Стрелицкого, государя очередного мелкого немецкого княжества. Жили супруги главным образом в Питере, Жорж состоял на русской службе, и Екатерину Михайловну Саша пару раз даже видел на царских выходах, но не общался, поскольку Катя русский язык знала плохо, предпочитая родной язык своей матери и мужа, который так и не удосужился выучить наречие нового отечества.

То есть в Сардинском королевстве родственники не кончились.

Что они там делали? Ну, жили. Как это периодически случалось и с бабинькой, и с тётей Мэри. Ницца, считай, русский город. Знаменитый поэт Майков, и тот здесь. Сидит на парусно-винтовом корвете «Баян» и читает дяде Косте чудные отрывки из новой поэмы «Сны». Да что, право слово делать в ноябре в Питере?

— Потом визит к королю Виртембергскому, — продолжил дядя Костя, — и длинный разговор.

Ага! Ещё один родственник. Свёкр тёти Олли, король Вильгельм Первый.

— В Ницце мы расположились в отеле «Виктория», — сказал Константин Николаевич, — совсем неплохо, в трех отличных, хотя и маленьких комнатах с чудесным видом на синее Средиземное море прямо перед нашими окнами, на которое я не мог наглядеться и наслушаться.

— О нет! — возразила тётя Санни. — Шум моря ужасно действовал мне на нервы, особенно ночью.

— Большинство людей не выносят шума волн, — примирительно сказал дядя Костя. — Что мне совершенно непонятно.

И влюблённо посмотрел на жену.

— Мы стали совершать прогулки, чтобы познакомиться со всеми чудесными видами, — продолжил Константин Николаевич. — Первый был на горе за Виллафранко, где стоит каменная скамья, откуда открывается чудесный вид на залив, такой голубой-голубой и с кораблями. Когда возвращались пешком по маленьким ужасным улицам Виллафранко, народ окружил нас толпами, меня узнали и начали расспрашивать о Маменьке.

— О бабушке? — спросил Саша.

— Да, — кивнул дядя Костя. — Она же подолгу там живёт. Это нас очень тронуло. Самую первую пешеходную прогулку я совершил к подножию Римского холма, где утесы под древними замками, которые я всегда любил и куда так часто ходил. Я наслаждался Ниццей, где всё напоминало о Мама́.

— Шестого декабря на рассвете мы снялись с якоря, — продолжил рассказ дядя Костя, — и отправились морем в Марсель.

— Марсель — хотя бы Франция? — спросил Саша.

— О, да! Марсель — Франция. Оттуда мы отправились по железной дороге в Париж. Восьмого декабря были в Тюильри. Наполеон встретил в сенях и поцеловал. С ним был довольно длинный разговор. Потом наверх к императрице Евгении. Она так же мила, как всегда.

— С Наполеоном говорили об Италии? — спросил Саша.

Константин Николаевич вопросительно посмотрел на царя.

— О войне, которая сейчас идёт, — объяснил папа́.

И кивнул дяде Косте.

— Император настаивал на нашем участии в боевых действиях против Австрии, — продолжил Константин Николаевич, — но я сказал, что России сейчас нужен покой. Он высказал мысль, что не будет ли полезна у нас война, чтобы дать другое направление народным страстям, возбужденным крестьянским вопросом.

— Только не это! — сказал Саша. — Война может вначале отвлечь внимание от внутренних проблем и вызвать патриотический угар. А потом? Если это затянется? Когда гробы пойдут?

— Мы не вступили в войну, — заметил папа́.

— Слава богу! — воскликнул Саша.

Австро-Итало-французская война началась 15 апреля по юлианскому календарю. Саша не обратил должного внимания на эту далёкую новость.

Ну, да! Он обсуждал Торквато Тассо с Жуковской. И примерно в это же время пришло известие о взятии Ведено.

Дядя Костя продолжил рассказ:

— Чтобы сломить влияние Англии, Наполеон III предлагал противопоставить ей континент единый и нераздельный, состоящий из сильной России, сильной Франции и полу сильной Пруссии со слабой Неметчиной посредине, которую мы вдвоем с Францией всегда можем заставить быть с нами заодно. Он заметил, что в ослаблении Австрии заинтересованы и Франция, и Россия, ибо «первая распространится на юге до Италии, а Россия возвратит себе историческое достояние Галицию или старое Галичское княжество».

— А зачем нужно ослаблять Англию? — спросил Саша.

— Потому что она слишком сильна, — сказал папа́. — В Европе должно быть равновесие сил.

— Как бы нам с Англией не пришлось объединяться, когда немецкие княжества сольются в единый Рейх, — заметил Саша.

— «Когда»? — переспросил царь. — Не «если»?

— «Когда», — кивнул Саша. — Думаю, это неизбежно.

— И скоро? — спросил папа́.

— Думаю, у нас лет десять-пятнадцать.

— За тобой надо записывать, — усмехнулся дядя Костя.

— Записывай, — сказал царь. — Потом посмотрим.

— Хорошо, — кивнул Константин Николаевич. — Десятого декабря в Тюильри мы простились с Наполеоном, потом был обед у Киселёва, а вечером — на чугунку.

— Графа Киселёва? — переспросил Саша. — Нашего посла во Франции?

— Да, — кивнул папа́.

— Ехали всю ночь и полдня, — продолжил дядя Костя. — Что довольно тяжело. Пили кофе в Лионе, завтракали в Авиньоне, приехали в Марсель одиннадцатого декабря в половине четвертого и на «Рюрике» отправились в Тулон. Через два дня вернулись в Виллафранку. А 17-го погрузили вещи на «Громобой» и пошли в Геную, где в королевском дворце завтракали с сардинскими господами. Потом снялись с якоря и пошли вдоль итальянского берега. Была чудесная ночь.

— На юг? — спросил Саша.

— Да, в Палермо. Были там на третий день. Я встал в 6 часов и в сумерках первый увидал мыс Монте-Пеллегрино, мыс Капо-Галло и маяк на нём, и мыс Монте-Зафферано. Все знакомые места. Жаль, что погода была серая и впечатление не то. Выехал лоцман и поставил нас в гавани фертоинг подле «Баяна».

— Фертоинг? — спросил Саша.

— На два якоря, — объяснил дядя Костя. — Тогда судно, разворачиваясь под действием ветра или течения остаётся между якорями. Было очень тесно, так что мы стояли прямо против маяка. На фрегате позавтракали и в 12 часов съехали на берег и поехали в Оливуццу. Там новые пристройки. Санни поместилась в них, а я в своих старых комнатках. Отправился тотчас в сад, по всем любимым местам.

— Ты был там раньше? — спросил Саша. — Что за Оливуцца?

— Да, — кивнул Константин Николаевич, — тринадцать лет назад, когда навещал Маменьку, твою бабушку, которая лечилась тогда в Палермо.

— Оливуцца — это пригород Палермо, — объяснил папа́, — там вилла княгини Бутеро, в девичестве Варвары Шаховской, где жила Мама́ с твоей тётей Олли.

— Там в саду растет все, что есть в Италии: олеандры, пальмы, бамбуки и густые кусты мимоз, а на клумбах — фиалки и розы, — добавила тётя Санни. — Оттуда через цветы и зеленые газоны видно маленькое возвышение со стоящим на нем небольшим храмом, а по правую руку синеет море.

— И любимая скамейка Мама́ по-прежнему стоит под кипарисом, — добавил дядя Костя. — Хотя сад значительно улучшился. В Палермо мы встретили и Рождество, и Новый год, и Крещение.

— А 2 февраля мне исполнилось 9 лет, — встрял Никола.

— Да, — кивнул дядя Костя. — Была обедня на «Громобое». Там же позавтракали и отправились на террасу маяка смотреть съемку с якоря «Палкана» и «Медведя». В начале февраля сицилийцы вдруг взбеленились, что у нас слишком много судов, так что «Медведя» и «Палкана» пришлось отослать в Мессину.

— А вечером был фейерверк, — добавил Никола.

Кораблей Саша насчитал по названиям восемь и не был уверен, что это все: «Медведь», «Палкан», «Ретвизан», «Рюрик», «Громобой», «Баян», «Синоп», который дядя Костя «навещал» в Мессине, и «Цесаревич», который ждал на Мальте. «Я список кораблей прочёл до середины». И подумал, что Герцен до сих пор не тиснул про дядю Костю статейку в раздел «Августейшие путешественники» только из уважения к его прогрессивным взглядам. А, если бы где-нибудь, скажем, в Париже нашлась консервативная вольная русская типография, дяде Косте бы мало не показалось. «Великий князь Константин Николаевич на восьми кораблях осматривал достопримечательности».

Бедных сицилийцев можно было понять. Приезжает русский великий князь любоваться красотами и тащит с собой целую вооруженную до зубов эскадру. Нет, он, конечно, вежлив, обходителен, хорошо говорит по-французски, но всё же дискомфортно как-то, да и гавань тесная.

— Тогда уже все говорили о войне, — заметил Константин Николаевич, — но думали, что она начнётся в марте. Скоро мы ушли в Мессину, надеялись застать карнавал. Маски были на улицах, но глупо и не живо. Снялись с якоря и пошли в Сиракузы.

В Сиракузах Константин Николаевич работал туристом вполне в стиле 21-го века. А в начале марта вместе с эскадрой вошёл в Неаполитанский залив.

— Была чудная погода и чудный вид. В 4 часа встали на якорь в военной гавани. Саш, а Неаполь в какой стране?

Глава 8

— В Италии, — машинально ляпнул Саша, — точнее… с учётом того, что Италии нет…

Попытался представить на карте.

— Папская область, — предположил он.

Никола прыснул со смеху.

— Нет? — спросил Саша. — Тогда, может быть, независим?

— Королевство обеих Сицилий, — шепнул Никола.

— Неаполитанским королевством тоже называют, — вступился дядя Костя.

— Ты молодец, Никола, что так много запомнил из вашего с отцом путешествия, — сказал Саша. — Но зато мне не придётся переучиваться.

— Саша, Италия будет объединена? — спросил царь.

— Да, — кивнул Саша. — Как и Германия.

— Когда?

— Не знаю, но думаю, что скоро. Имя Джузеппе Гарибальди уже гремит?

— Гарибальди, — повторил царь, словно пробуя слово на вкус. — Да, я слышал об этом авантюристе ещё лет десять назад. Воевал против австрийцев, потом против Папы, был выслан из Сардинского королевства, но смог сбежать в Североамериканские штаты.

— Я тоже слышал, — сказал дядя Костя. — Он вернулся и теперь служит генералом в армии Сардинского короля. Но это громко сказано: генерал. Набрал добровольцами какую-то шваль. В красных рубахах воюют. Саш, но это не значит: «гремит». Скорее, известно среди сардинцев.

— И известно Саше, — заметил папа́.

— Кажется, я видел это имя в «Таймс», — вспомнил Саша.

— Молодец, что читаешь, — похвалил папа́.

— Как только загремит, значит, Италия скоро станет единой, — сказал Саша.

— Поглядим, — усмехнулся царь.

— Я запишу, — сказал дядя Костя.

И продолжил:

— Пасху мы встретили в Мессине, потом под парами пошли в Афины.

— На Пасху я красил яйца, — вставил Никола. — А накануне мы ездили на пароход «Херсонес».

— Да, нашего Пароходного Общества, который поднят в Севастополе из воды, — подтвердил дядя Костя.

«Девятый», — посчитал про себя Саша.

— Четырнадцатого апреля с рассветом мы увидели берега Греции, — продолжил дядя Костя. — А около шести утра прошли мыс Анжело и вошли в Архипелаг. С берега прилетел голубь, его словили и показали жене, потом отпустили, и он снова вернулся на берег. А на следующий день уже встали на якорь в Пирее. В 5 часов приехали король и королева под штандартом, гремели салюты, звучали поздравления. Долго болтали в каюте, пока не спустились вместе на берег и нас не повезли во дворец.

— Утром королева показывала сад, — улыбнулась тётя Санни. — Ничего не может сравниться с его красотою, там розы высоко вьются по деревьям и составляют такую сплошную массу, словно вы находитесь в лесу из роз — как в рассказах тысячи и одной ночи.

— Королева Амалия — родственница Санни, — заметил дядя Костя.

— Мы скоро сблизились с Амалиею, — добавила тётя Санни, — как будто были знакомы с детства, так что расставались только, идя в постель. Там никогда не видали, чтоб Королева десять дней оставалась без верховой езды; а теперь она не хотела и слышать о ней, чтобы не потерять ни одной минуты от наших бесед. И мой кузен король Оттон был очень любезен.

— В пятницу мы отправились в Пирей и снялись с якоря, — сказал Константин Николаевич. — Король и королева проводили нас сначала до Пирея, а потом при оглушительном пушечном громе — на наш фрегат.

— Тогда было пять часов, — добавила тётя Санни. — Их пароход следовал за нами. После семи часов мы должны были расстаться. Добрая Амалия была очень растрогана прощаясь с нами. Во вторник мы были в Яффе.

— Мы с утра ждали увидеть берег, — добавил дядя Костя, — но он как заколдованный и показался только в 11 часов.

— Прибой был очень силен, — сказала тётя Санни, — и при таком волнении переход с корабля на катер не легок и даже опасен. Наш катер беспрестанно подымался и опускался, так что я едва улучила минуту спрыгнуть в него. Мы благополучно добрались до берега. Слава Богу, что этот день сошел нам с рук! Мы обедали в восемь часов вечера, но перед тем нас потчевали турецким кофеем, который здесь очень вкусен. Этот кофе был поднесен нам арабом в маленьких турецких чашечках, а моему мужу поднесли вместе с тем трубку с длинным чубуком, и мы расположились на низких диванах, которые по восточному обычаю были устроены вдоль стен.

— Утром мы встали в 4 утра, а в Рамлу отправились только в 7, — продолжил рассказ Константин Николаевич.

— Наш багаж был отправлен на верблюдах и лошаках, — объяснила тётя Санни, — и на это потребовалось некоторое время. Нас сопровождала Русская эскорта, состоявшая из 600 человек с нашей эскадры. Костя и его гребцы, принадлежавшие Гвардейскому экипажу, были моими телохранителями и шли возле меня в числе четырнадцати человек. Сверх того, при нас была турецкая эскорта; все это составляло огромный караван, какого никогда не видано было на этом пути; в нем толпилось 365 лошадей.

И Саша понял, что девять кораблей — это ещё что.

— Я сидела в портшезе, несомом двумя лошаками, — продолжила Александра Иосифовна, — который мне выслал Иерусалимский Паша, и по сторонам шли два араба.

— «Иерусалимский Паша», — повторил Саша. — Яффа под властью Турции?

— Да, — сказал дядя Костя. — Саш, это ненадолго?

— Думаю, что надолго, — проговорил Саша. — Не навсегда, но мы вряд ли доживём.

— А потом? — поинтересовался царь.

— Вы не поверите, — сказал Саша. — Евреи восстановят своё государство.

— Ну, у тебя и фантазия! — хмыкнул дядя Костя.

Саша усмехнулся.

— Когда-то не было и Североамериканских штатов.

Царь пожал плечами.

— Дорога до Рамлы ровная и покрыта садами с роскошною растительностью, — продолжила рассказ тётя Санни. — Позавтракав в Рамле под огромным шатром, мы снова двинулись в путь, и я поехала на турецком белом коне.

Там дороги нельзя назвать дорогами — они идут по горам через пень в колоду, по скалам и по их обломкам. Ежегодно дождевые потоки подмывают и обрушивают груды камней, поэтому и дороги не существуют. Я иногда спешивалась, но и пешком идти едва возможно, не повредив ног. Четыре человека должны были всегда поддерживать мой портшез и помогать мулам нести его по большим уступам скал то вверх, то вниз.

— Тридцатого апреля мы впервые увидели Иерусалим, — сказал дядя Костя. — И начался наш триумфальный въезд в город.

— Я и мой муж сели на лошадей, — продолжила тётя Санни. — Наши матросы служили нам оградою по обеим сторонам. Когда я увидела перед собою башни Святого города, глаза мои наполнились слезами, но я могла легко их скрыть под моим вуалем. И я благодарила Бога, что Он удостоил меня, несмотря на все трудности, достигнуть Иерусалима и Святой Земли!

— Я и сам плакал, как ребёнок, — признался Константин Николаевич.

— Кто бы не плакал! — заметила мама́, дотоле слушавшая молча, но очень внимательно.

— Наша эскорта удерживала народ, чтобы нас не раздавили, — сказала Александра Иосифовна, — лошади пугались; звуки флейт, труб и гром выстрелов раздавались по воздуху. Вокруг нас было уже до 2000 всадников. У Яффских ворот мы сошли с лошадей и шли по пути, усеянному розами, женщины в покрывалах видны были толпами на всех стенах и террасах и бросали на нас цветы.

Русский епископ заранее опередил нас, чтобы встретить у ворот Иерусалима с крестом и святою водою. Мы шли узкими улицами и дошли наконец до церковных дверей, где ожидал престарелый Патриарх, который приветствовал нас речью на греческом языке (её нам сообщили в переводе). Он повел нас ко Гробу Господнему! Тут мы могли дать волю нашим слезам…

— Вечером, уже одни, мы опять пошли в храм, — продолжил дядя Костя. — И обошли все святыни.

— Нам отведены были покои Патриарха, — сказала Александра Иосифовна, — это роскошные комнаты в стенах греческого монастыря Константина и Елены. Утром следующего дня мы слушали русскую обедню в нашей церкви на Голгофе, где видны три отверстия, в которых были утверждены три креста. А между крестом Спасителя и разбойника видна глубокая расселина, раздвоившая первобытную скалу.

— В четыре часа отправились мы верхом по всему городу, — продолжил Константин Николаевич. — Крестный путь. Гробница Богородицы. Чудное впечатление, молитва и слезы. Скала, где спали три ученика. Место моления о чаше. Сад Гефсиманский и 8 древних маслин. Место Вознесения и остатки Храма кругом.

Саша слегка завидовал. В прошлой жизни он планировал побывать на этой земле, где что ни шаг, то страница из Библии. Но всё как-то не складывалось: то одна война, то другая.

— Патриарх подарил нам частицы честного древа, для меня, жены, Николы и маленького Костюшки, — похвастался дядя Костя.

«Костюшкой» Константин Николаевич называл своего младшего сына.

А Саша вспомнил эпизод из Стругацких про могилу святого Мики, седьмую на этой дороге. И уставился глазами в тарелку, чтобы спрятать усмешку. Дядя Костя казался ему слишком умным, чтобы страдать религиозным фетишизм. А вот, однако ж!

— А 5 мая мы осматривали Омарову Мечеть, бывший Храм Соломона, со всеми принадлежностями, — продолжил дядя Костя, — Эль-Акса, подземелья и золотые ворота. Была ужасная давка, особенно при входе. Потом трубка и кофе у паши.

— Вход для христиан там запрещён под страхом смерти, — объяснила тётя Санни, — но для нас сделали исключение. Толпа этим воспользовалась, и напор был так силен, что многие были при этом ранены.

— Потом был Вифлеем с прелестными видами по дороге, — сказал Константин Николаевич.

— Там, в месте Рождества Спасителя, где мы отслушали греческую обедню и русский молебен, — добавила тётя Санни, — я счастлива, что преклонила колена в пещере, где родился наш Спаситель.

— А восьмого, в половине первого ночи, была маленькая русская обедня на самом Гробе Господнем, — продолжил Константин Николаевич. — Прелестно. Потом патриарх нас позвал в алтарь и сам при нас отрезал и дал нам частицы мощей: Царя Константина, Царицы Александры, Василия Великого и Марии Магдалины.

Все-таки некоторые христианские обычаи вызывали у Саши оторопь. Ну, ладно ещё обливаться слезами, впервые увидев Иерусалим. Ну там, вид красивый, камни истории под ногами, древняя мистерия окрест…

Но отрезать кусочки от трупов!

А он им про электростанцию и самолёты…

— Одиннадцатого мая мы снялись с якоря и отправились в Бейрут, — продолжил дядя Костя. — Мы были там на следующий день во втором часу и принимали на фрегате турецкие власти и консулов. Потом на берег. Там шествие по узким улицам в греческую церковь со страшной толпой и страшной давкой.

— При выходе нашем на берег нас ожидал паша с войсками, — добавила подробностей тётя Санни. — Престарелый архиепископ, встретивши нас с крестом, пошел впереди нас, поддерживаемый двумя арабами. Но было невозможно тронуться с места, потому что узкие бейрутские улицы были запружены тысячами народу, и мы едва пробирались, несмотря на турецкое войско, которое тщетно старалось расчистить путь.

Наконец добрались мы до церкви, весь народ ринулся туда, так что доходило до драки. Архиепископа чуть не задавили, и он шатался в этой толпе, поддерживаемый арабами.

— Наше путешествие близилось к концу, — сказал Константин Николаевич. — Мы ещё побывали на Родосе, который я увидел снова, спустя 14 лет, когда был здесь во время моего первого путешествия в эти места. Я показал Санни гавань, рыцарский арсенал и улицу, гроссмейстерский дом и базар.

— А потом был остров Патмос с пещерой Апокалипсиса и монастырём на вершине горы, — добавила тётя Санни.

— Мы возвращались через Константинополь из-за войны, — объяснил Константин Николаевич. — Там нас очень любезно встретил султан.

Дядя Костя выразительно посмотрел на Сашу и едва заметно кивнул.

И Саша понял, что письмо передано.

— В Россию вернулись на огромном пароходе «Владимир», через Черное море, и уже десятого июня были в матушке Белокаменной, — сказал Константин Николаевич. — И вот мы здесь. Воротились в нашу милую Стрельну. И путешествие наше, слава Богу, благополучно окончилось.

— Слава Богу! — сказала Мама́. — Но как бы я хотела там побывать!

Обед тоже подошёл к концу, но немного позже ожидался чай.

Папа́, дядя Костя, тётя Санни, Мария Александровна, Никса и Саша встали возле балюстрады, младшие великие князья устроили игру в прятки в висячем саду.

Внизу шумел лес и лежало зеркало Царскосельского пруда, отражая далёкие деревья и остров с Чесменской колонной. Напротив Зубовского флигеля шумел фонтан, и доносился запах петуний с клумб и роз из сада.

Вечернее солнце зажигало листву, играло в траве и отбрасывало на землю длинные тени.

— Папа́, а как дела с привилегией на телефон? — спросил Саша.

— Будет, — кивнул царь. — Не беспокойся.

— Это единственное, за чем дело стало, — заметил Саша. — Инвестора я нашёл.

— Да? — спросил папа́.

— Это купец первой гильдии Мамонтов, — сказал Саша. — Бывший откупщик, но сейчас занимается нефтепереработкой под Баку. Только бы он не передумал, а то я ему кинул пару идей про транспортировку нефти. Будет теперь проверять. Кто меня за язык тянул!

Царь усмехнулся и закурил сигару.

— У меня скоро все ящики письменного стола будут забиты твоими проектами, — заметил он.

— Папа́, мои проекты не для того, чтобы забивать ими ящики, — возразил Саша, — они для того, чтобы воплощать их в жизнь.

Александр Николаевич хмыкнул.

— Я же подавал проект патентного ведомства, — напомнил Саша. — Было бы патентное бюро, твой стол был бы забит только социальными и юридическими моими проектами. А техническими было бы забито патентное ведомство. И была бы это головная боль господ Якоби, Ленца, Остроградского и других достойных людей, а не твоя. Большая экономия пространства ящиков.

— Социальными и юридическими проектами? — переспросил царь. — Ты написал новый проект конституции?

— Зачем? — пожал плечами Саша. — Всё равно это откладывается до после освобождения крестьян, потому что нельзя заниматься политическими преобразованиями прежде экономических. А там надо будет начать с билля о правах. А это первые две главы конституции, там уже всё есть.

— Значит, не оставил ты этой мысли?

— Разумеется, нет, — признался Саша. — Но раньше это казалось мне панацеей. Больше не кажется.

— Почему? — спросил Александр Николаевич.

— Я насмотрелся на рабочий быт в Москве, — сказал Саша. — А здесь Яков Карлович читал нам рассказы одного украинского писателя Марко Вовчека. Хотя я думаю, что это писательница: слишком много женских персонажей и женских проблем.

— Ты угадал, — улыбнулась мама́. — Это рассказы Марии Маркович. Прекрасные рассказы!

— Для меня слишком сентиментальны, — сказал Саша. — Но проблематика правильная. Их, наверное, воспринимают, как антикрепостнические, но не все описанные там проблемы можно решить эмансипацией. Для меня совершенно очевидно, что нужна государственная система здравоохранения.

Царь возвёл глава к потолку Камероновой галереи.

— Я знаю, что бюджет дефицитный, — сказал Саша. — Но это не потому, что я такой добрый и впечатлительный, это необходимо для стабильности империи. А проблема с деньгами решается страховой медициной. Работодатели и предприниматели отчисляют деньги в специальный фонд медицинского страхования, деньги пускаются в оборот, а доходы с них тратятся на медицину.

— Саш, ты же видел, как московские помещики относятся к эмансипации крестьян? — спросил царь. — Ты хочешь их заставить ещё что-то платить?

— Почему заставить? — спросил Саша. — Можно начать с добровольных пожертвований. А потом в каждой построенной больнице повесить мраморную доску с полным списком жертвователей золотыми буквами. А тех, кто не жертвует, клеймить позором. Думаю, наши литераторы займутся этим с превеликим удовольствием и за две с половиной копейки. Фельетон в «Современнике», фельетон в «Русском вестнике», фельетон в «Отечественных записках»… Это конечно будет не так быстро, как с государственным финансированием, но надо же с чего-то начинать.

— Есть ведомство императрицы Марии, — заметил царь.

Между прочим, оное ведомство возглавляла мама́.

— Этого недостаточно, — упрямо заявил Саша.

Царь вздохнул и затянулся сигарой.

— Позволь мы с Пироговым и мама́ концепцию набросаем? — спросил Саша.

— Ну, пишите, — разрешил папа́.

— Саш, положение российских финансов близко к катастрофическому, — заметил дядя Костя.

Глава 9

— Я не собираюсь их трогать, — пообещал Саша. — Точнее собираюсь, но не для запускания туда лапы. России нужна полная перестройка налоговой системы.

А про себя подумал: «При этом на круиз по Европе в сопровождении эскадры из девяти кораблей прекрасно хватило!»

— Я был в шоке от того, что у нас до сих пор подушная подать, — добавил Саша. — Мы обсуждали это с Бабстом и можем набросать совместный проект. У меня есть пара идей.

Совместная статья с Бабстом, задуманная ещё в марте пока не вышла, ибо здесь ничего быстро не делалось, но была практически написана, и её можно было взять за основу.

— Вообще, он прав, — заметил дядя Костя.

Царь тяжело посмотрел на брата, потом на Сашу и бросил:

— Доучись сначала!

— Конечно, конечно, — кивнул Саша. — А как мои проекты, которые я подал после зимних экзаменов? Метрическая система и реформа алфавита?

— Рассматривают комиссии, — вздохнул царь. — По поводу первого твой Якоби очень «за», он считает тебя гением. По поводу второго Грот сдержанно против, по крайней мере, в таком радикальном варианте.

— Надо на пятёрки по русскому и немецкому выползать, — вздохнул Саша.

— Вот это можно только приветствовать, — сказал царь.

За сладким и чаем Саша ещё успел увести разговор в сторону телефонной станции.

— Я смотрел бывший завод дяди Максимилиана, — заметил он. — От оборудования, к сожалению, ничего не осталось. Но помещение занято Сухопутной таможней. Можно ли надеяться на пару комнат для телефонной станции? Смогут они выделить?

— Узнаю, — сказал царь.

Хотя мог бы сказать: «Прикажу!»

— Среди московского дворянства есть люди со своим взглядом на крестьянский вопрос, — перевёл Саша разговор на другую тему. — Они считают, что не должно быть никакого временно обязанного состояния, крестьяне должны быть освобождены немедленно без всяких обязательств. Мне кажется, в этом что-то есть. Вопрос о земле и вопрос личной свободы — это два разных вопроса. Выкуп земли не должен быть выкупом личности. Дядя Костя, ты что об этом думаешь?

— Я слышал о твоём путешествии, — сказал Константин Николаевич. — Ты написал какой-то доклад?

— Да, — улыбнулся Саша. — Напечатал. Страниц на пятьдесят.

— Можно мне почитать?

Саша вопросительно посмотрел на папа́.

— У меня есть, — сказал царь. — Я дам Косте. У тебя он тоже остался?

— Да, — кивнул Саша.

Умолчав о четырёх копиях.

— В чём тебя в последнее время не упрекнёшь, так это в лени, — заметил государь. — Чего нельзя сказать об остальном. Ты знаешь, что ослушание императора есть измена присяги?

— Я ещё не присягал, — заметил Саша.

— Это единственное, что тебя оправдывает. Но не Гогеля.

— Я объяснил, почему решил задержаться в Москве.

— И что? — спросил царь. — Это что-то меняет?

— Папа́, а если после того, как я присягну, исходя из моих знаний о будущем, разума и логики, мне будет совершенно ясно, что ослушание будет лучше для России, чем подчинение твоей воле, мне что делать?

— Подчиняться, — отрезал царь.

— И пусть всё летит в тартарары?

— Ты преувеличиваешь, — сказал царь. — Ни одно из твоих предсказаний ещё не сбылось.

— Не за горами, — упрямо возразил Саша.

— Телефон работает, — заметил Константин Николаевич.

— Это не пророчество, — сказал царь. — Это изобретение. Как и всё прочее. Я же не спорю с тем, что Саша гений. Глупо с этим спорить. Но гений и пророк — не одно и то же.

— Папа́, — проговорил Саша, — я не гений, но я вижу в будущем не только события, но и вещи. И иногда, как они устроены.

— Если ты что-то видел во сне еще не доказывает, что сон был о будущем, — сказал царь.

* * *

Вернувшись в Стрельну, Константин Николаевич и Александра Иосифовна велели слугам не беспокоить и заперлись в кабинете великого князя.

Потушили бра на стенах. И исчезла имитирующая рельеф однотонная роспись по периметру потолка.

На круглом дубовом столике оставили единственную свечу. Только хрустальные подвески люстры посверкивали в её свете, да пламя отражалось в окне.

Из дубового комода с моделью корабля на нём, Константин Николаевич извлёк кусок ватмана с цифрами, алфавитом и словами «да» и «нет». И разложил на столе.

Погрели на свече блюдце тонкого императорского фарфора. Из фамильного сервиза в русско-византийском стиле с золотым ободком и красным узором по кругу. В центре блюдца — герб времён Петра Первого: двуглавый орёл с картами четырёх морей в клювах и когтях.

Петра Алексеевича и решили вызывать.

Прошло совсем немного времени, и блюдце поползло по кругу.

— Вызываем дух Петра Великого, — прошептал Константин Николаевич.

Блюдце рванулось вперёд, словно корабль под свежим ветром на всех парусах.

Жинка побледнела, но пальцев не убрала.

Константин Николаевич интересовался миром духов немногим меньше своей жены, будучи в Неаполе обсуждал оный мир с графом Аквилой, начальником флота Неаполитанского королевства, который недавно потерял тринадцатилетнюю дочь, был ужасно печален и много о ней рассказывал.

С ним был длинный разговор про спиритизм и магнетизм, которым он много занимался.

Саша (старший), кажется, разочаровался в столоверчении и неизвестно будет ли присутствовать на очередном сеансе Дэниела Юма, который планировался в конце июня в Царском селе.

— Возможно и не будет, — говорила жинка. — У него теперь Сашка есть.

«Да, — думал Константин Николаевич, — брат, кажется, наконец, понял, каким сокровищем обладает, судя по тому, что не отправил ослушника на гауптвахту».

Константин Николаевич допускал существование неведомой, неисследованной силы. И на сеанс Юма собирался.

— Ваше Императорское Величество! — обратился великий князь к духу предка. — Вы будете с нами разговаривать?

— Да, — ответило блюдце.

— Верно ли, что Италия станет единой? — спросил Константин Николаевич.

Блюдце продолжило крутиться возле «да».

— Когда? — поинтересовался великий князь.

— Скоро, — вывело блюдце.

— Ницца будет французской? — поинтересовалась Александра Иосифовна.

Блюдце метнулось к надписи «да» и закрутилось рядом.

— Странно, — заметил Константин Николаевич. — В Ницце предпочитают итальянский.

— Неважно, — написало блюдце.

— Германия тоже объединится? — спросил великий князь.

— Да, — подтвердило блюдце.

— Все ли предсказания моего племянника Сашки верны? — спросил Константин Николаевич.

— Да, — ответило блюдце.

И вывело буква за буквой: «Пока времена не изменятся».

* * *

17 июня бабинька уехала за границу со всеми детьми Марии Николаевны, включая, разумеется, Женю. Так что Саша начал опасаться, что папа́ вспомнит, что и в Царском селе есть гауптвахта. Историческая, между прочим, где Лермонтов сидел.

Но Саша бы обошёлся.

В тот же день с воспитателем Константином Посьетом и няней Китти в Гапсаль уехали младшие братья: девятилетний Алексей и двухлетний Сергей.

А 22 июня в зеркальном кабинете Зубовского флигеля собралось общество дам. В это время в Екатерининском дворце столовращатель Юм устраивал очередной сеанс. Но детей туда не пускали, а мама́ не желала участвовать в чертовщине.

Киссинджер присутствовал и даже не покушался на диваны и шторы, мирно мурлыча у Саши на коленях и иногда давая себя погладить пятилетней Маше и Володе.

Маша, между тем, нашла себе прелюбопытное занятие.

Был вечер, косые лучи солнца падали на ковёр, и пыль летала по ним не хуже, чем в московской квартире двадцать первого века.

У сестры имелась маленькая сетка из тюля, которую она возила за собой по полу там, где лежали солнечные блики.

— Маш, что ты делаешь? — поинтересовался Саша.

— Ловлю солнечных зайчиков.

— Мария Александровна очень просила купить ей сетку, чтобы поймать солнечные лучи, — объяснила Анна Тютчева, почти год служившая у Маши воспитательницей, — и была очень настойчива, так что ей сделали эту маленькую сетку из тюля.

Саша улыбнулся.

— Маш, солнечные лучи невозможно поймать, — сказал он. — Они слишком быстрые. И не могут быть в покое.

— Как ты? — спросила Маша.

— Гораздо быстрее, — серьёзно сказал Саша, — от Солнца до Земли свет идёт восемь минут.

— А Солнце далеко?

— Ещё бы! Миллионы километров! То есть вёрст.

— Это больше, чем 12 легионов?

— Легионов? — удивился Саша.

— Иисус сказал Петру, что, если он попросит у Бога, Бог пришлет ему двенадцать легионов ангелов, — объяснила Маша.

Саша не помнил точно, сколько солдат в легионе, но явно меньше миллиона.

— Гораздо больше, — сказал он. — Примерно в легион раз.

— Да? — не поверила Маша. — А кажется, что Солнце на небе. Анна Фёдоровна, Саша правду говорит, что до него так далеко?

— Правду, — кивнула Тютчева.

— Но мы же тогда совсем маленькие! — сказала Маша.

И чуть не заплакала.

— Ты знаешь, Маш, меня это тоже ужаснуло, когда мне было пять лет, — улыбнулся Саша. — Но знаешь, в некотором смысле свет можно поймать. Сеточка твоя нагрелась?

Маша наклонилась и потрогала сеточку.

— Тёплая! — улыбнулась она.

— Значит, она поймала свет, — сказал Саша. — Частицы света — фотоны — поглотились твоей сеточкой и нагрели её. Подставь ему ладошку, он и её нагреет. Можно считать, что ты поймала в ладошку свет.

— Фотоны — как шарики? — спросила Маша.

— Ты знаешь, они очень странные, — сказал Саша. — Когда излучаются и поглощаются ведут себя, как шарики, только очень маленькие, поэтому мы их и не видим. А когда распространяются — как волны.

— Как на воде?

— Примерно.

Саша понял, что ещё немного и он произнесёт волшебное словосочетание: «корпускулярно-волновой дуализм».

И окинул взглядом публику, ожидая, что на него смотрят глазами по семь копеек.

Но ничего подобного. Дамы, если и учили физику, то прочно забыли, так что не удивились. Может, подумали, что отличник Саша пересказывает учебник Ленца. Якоби на них нет.

Саша посмотрел на пыль, что скользила по лучу, и подумал не объяснить ли заодно и Броуновское движение.

Но тут не вытерпел Киссинджер. Он открыл сначала один глаз, потом другой, выключил «трактор», бросился на сетку из тюля и стал носиться за ней по ковру, имея в виду, что он лучший в мире охотник на солнечных зайчиков.

Маша отвлеклась на кота, потом забралась к Саше на колени, благо место освободилось. Киссинджер такой наглости не стерпел и забрался на колени к Маше.

А Саша вспомнил, что его дочка Анюта, когда была маленькая, тоже любила сидеть у него на коленях и обнимать за шею. Только кота не было, потому что всегда казалось важнее и интереснее путешествовать, а кота, с кем оставишь?

И вот теперь есть кот, ибо лакеи, камердинер и куча родственников.

— Прошлой осенью, в ноябре, после одного из сеансов Юма, со мной случилась очень странная вещь, — между тем рассказывала Тютчева. — В комнате великой княжны есть часы с механизмом и тремя обезьянами, играющими на разных инструментах. Эти часы заводятся довольно туго большим ключом, и обезьяны начинают играть. Несколько дней как мы не заводили эту игрушку. Но ночью я проснулась от сильного шума, он происходил от колес механизма, и все обезьяны были в движении. Шум был так силен, что он разбудил великую княжну и камерфрау в соседней комнате. С вечера камерфрау запирает двери, и никто не мог проникнуть через них, чтобы завести машину. Юм тогда сказал во время сеанса, что духи будут проявлять себя ночью.

— Интересно, — заметил Саша. — И больше ни у кого нет ключа? Лакеи, прислуга, камердинер, истопники?

— Никому бы не пришло в голову! — возразила Анна Фёдоровна.

— Юму бы наверняка пришло, — сказал Саша. — А прочим — в зависимости от оплаты. Не думаю даже, что дорого. Это же не преступление — часы завести.

— Но нельзя отрицать явлений прикосновений и стуков, — вступилась мама́. — Я присутствовала при этом.

— Столы действительно вращаются и стучат, — сказал Саша, — их неосознанно вращают люди. Вам когда-нибудь удавалось получить ответ, который бы не знал кто-нибудь из участников сеанса?

— Только пустые ответы на пустые вопросы, — признала Тютчева. — Общие места и плоские замечания. Они никогда не говорят ни о грядущем, ни о мире духов, ни о будущей жизни, ни о чем таинственном. Является дух и сообщает: «Меня зовут так-то и так-то, я тебя знаю или не знаю», — вообще глупейший маскарадный разговор. Никогда я не слышала ничего, что бы превосходило понимание самого среднего человека.

— Вот именно! — сказал Саша.

— Саша, — вмешалась мама́, — Костя рассказывал, что они с Санни вызывали духа Петра Первого с помощью твоего ужасного ватмана, и получили конкретные ответы.

— Это говорит только о том, что дядя Костя несколько умнее Дэниела Юма, — объяснил Саша. — И что сказал дух Петра Великого?

— Что все твои предсказания верны, — призналась мама́. — Будешь с этим спорить?

— Нет, это правда. Верны, пока мне не удалось ничего исправить. Но то, что Петр Алексеевич сказал это дяде Косте, говорит только о том, что Константин Николаевич мне верит.

«И это не может ни радовать», — добавил про себя Саша.

— Все эти столоверчения не обходятся без чёрта, — заявила мама́. — И ты зря с этим играешь!

— Это было давно, — сказал Саша, — и только для того, чтобы продемонстрировать Никсе, как это работает. И черти здесь совершенно ни при чём.

— Откровенно говоря, это слишком глупо для чертей, — заметила Тютчева. — На одном из сеансов дух схватил графа Бобринского за правую ногу и заставил его вертеться вместе со стулом, на котором он сидел. Чрезвычайно игриво для духа! Хотелось бы представить себе другой мир несколько серьезнее нашего, но те, кто возвращаются из него, кажется, очень шаловливы. Зачем духам проявлять себя этими глупыми прикосновениями, щипанием, поглаживанием, похлопыванием — всем тем, что умный человек с плотью и с кровью никогда бы себе не позволил?

Саша усмехнулся.

— Ваше Императорское Высочество, вы знаете ответ? — спросил Тютчева.

— Конечно, Анна Фёдоровна, — сказал Саша. — А отчего после того, как я показал простой и совершенно бесплатный способ спиритизма все до сих пор бегут к Юму? Ради острых ощущений. Поэтому к вертящимся столам для развлечения публики неплохо добавить немного театральности.

— Саша, ты зря думаешь, что он шарлатан, — сказала мама́.

— Да, — кивнула Тютчева. — Страшнее всего то, что при самом скептическом уме тот, кто присутствовал на сеансах, не может отрицать чего-то действительно сверхъестественного. Нет ни приготовлений, ни приспособлений, — все на виду и все открыто. И сам Юм держится совершенно в стороне.

— Значит, у него есть помощники, — предположил Саша.

— Разве что мы сами, — усмехнулась Анна Фёдоровна.

— Вы сами — безусловно, — сказал Саша, — но вы только вращаете стол. Остальные эффекты на совести Юма.

— Не было никого, кроме нас, — возразила мама́. — Кто ему помогал по-твоему? Граф Бобринский? Граф Алексей Толстой? Принц Вюртембергский? Твоя бабушка? Или, может быть, твой дядя?

— Лакеи, горничные, камердинеры, кто-то, кого вы не заметили. Отвлечь внимание не так трудно. Он ведь кого-то выставляет за дверь, а потом приглашает назад?

— Да-а, — проговорила Тютчева.

— Мог кто-то зайти, кого вы не заметили. Я сначала думал, что он прогоняет тех, кто плохо поддаётся внушению. Но видимо есть и другая цель.

— Юм проводит свои опыты при свете, — возразила мама́, — смотри: солнце ещё не село, а у них уже всё в самом разгаре!

Между тем, солнечные пятна на ковре приобрели розовый оттенок и поблёкли, солнце готовилось уплыть за горизонт и погрузить комнату во тьму. Но почему-то никто не приказал зажечь свечи.

— Солнце ещё не село, но садится, — сказал Саша, — сколько ещё будет продолжаться сеанс? До полуночи? За полночь? Готов побиться об заклад, что сначала, при свете, начинаются стуки и сращение столов, а потом, когда стемнеет — всё остальное.

— Не настолько бывает темно, — заметила Тютчева. — На столе обычно горит масляная лампа.

— Не настолько светло, — возразил Саша, — чтобы кто-то, одетый в черное, не мог спрятаться в углу.

— На первом сеансе почти год назад стол поднялся на высоту пол-аршина над полом, — сказала мама́. — Саша, как ты это объяснишь?

— Это не ко мне, это к фокусникам, — сказал Саша. — Сами иллюзионисты лучше всех умеют разоблачать трюки других иллюзионистов. Возможно, система зеркал, возможно внушение, возможно, работа помощника господина Юма.

— Но мы почувствовали, как он поднимался, — сказала Тютчева. — На нём лежали наши руки, и стол наклонялся направо и налево, причем ни лампа, ни карандаш, лежавшие на нем, не двигались с места, даже пламя лампы не колыхалось.

— Аргумент в пользу внушения, — сказал Саша, — Анна Фёдоровна, вы же сами понимаете, что это невозможно.

— Сверхъестественно, — уточнила Тютчева. — Это было, когда Юм приезжал в январе. Мы увидели, как аккордеон, который держал Юм, сам заиграл трогательные церковные напевы, словно управляемый невидимой рукой. Он играл также в руках госпожи Мальцевой и княгини Долгорукой.

— Анна Фёдоровна, но ведь музыкальная шкатулка тоже играет сама по себе, — заметил Саша. — Это был аккордеон Юма?

— Кажется, да, — сказала Тютчева. — Но, если быть точной, не помню. Это не всё. Я чувствовала, как меня сильно схватили за колени. Все время я и все присутствовавшие ощущали на руках и на ногах движение ледяного воздуха. Я совершенно окоченела и, сверх того, едва боролась с охватывавшим меня сном, хотя я была в высшей степени заинтересована тем, что происходило. Потом я проспала беспросыпно восемь часов сряду, хотя уже много ночей страдала от бессонницы вследствие головной и зубной боли.

— Реакция на нервное перевозбуждение, — сказал Саша. — Естественно спать после такого. А как он холод делает, кто его знает. Но наверняка есть простое объяснение.

Маша и Володя слушали весь разговор, затаив дыхание. И кажется с куда большим удовольствием Тютчеву и мама́, чем Сашу.

Совсем стемнело, на столе всё-таки зажгли одну свечу. Анна Фёдоровна встала, чтобы отвести спать Машу. И Саша понял, что скоро и его вместе с братьями постигнет та же участь.

И тогда за дверью послышались шаги.

Глава 10

Двери распахнулись и на пороге появился государь.

Саша аккуратно ссадил с колен Машу, чтобы встать к нему навстречу. Киссинджер спрыгнул на пол, выгнул спину и зашипел.

За спиной у царя стоял человек, Саша сразу подумал, что американец, ибо в нём было что-то от Марка Твена. Те же пышные усы и волнистые волосы, только у незнакомца они стояли дыбом, словно наэлектризованные, а глаза горели лихорадочном огнём. Он был высок, худощав и щегольски одет. И при этом мертвенно бледен.

Анна Фёдоровна, которая тоже встала, оглянулась на Сашу и шёпотом представила:

— Это и есть знаменитый Дэниел Юм.

— Дэниел сказал, что духи хотят, чтобы его представили сыну русского царя, — объяснил папа́. — Я спросил какому. Тогда духи ответили: «ясновидящему».

Здесь надо заметить, что папа́ по этикету не мог никого представлять. Это ему могли кого-то представить. Царь окинул взором присутствующих.

Взгляд пал на Анну Фёдоровну, и она представила Саше Юма ещё раз, но уже громко.

Саша сдержанно поклонился. Честно говоря, он не понимал, как держать себя с человеком, которого только что назвал мошенником.

— Дэниел сам тебя нашёл, — добавил царь. — Я не показывал ему дорогу.

Саша мысленно похвалил Юма за хорошую подготовку номера. С другой стороны, если Юм может достать план комнат Царскосельского дворца, значит, и любая собака сможет достать. Ну, например, террористы, когда появятся.

— Ясновидящий — это некоторые преувеличение, — скромно заметил Саша. — Я не промышляю материализацией чувственных образов, не умею летать по воздуху, читать книги сквозь непрозрачную обёртку, отыскивать клады с лозой в руках и заставлять музыкальные инструменты играть, не касаясь клавиш.

— Что об этом говорят духи? — небрежно спросил царь.

— Духи говорят, — загробным голосом протянул Юм, — что мало кто владеет всеми четырьмя дарами: прямого голоса, трансовой речи, ясновидения и физического медиумизма. Чаще человек владеет чем-то одним, но так, что поражает всех, кто его знает.

— Объясните, — попросил Саша, — что за «прямой голос» и «трансовая речь»? Я не только ими не владею, но даже не знаю, что это.

— Прямой голос — это способность позволять духам говорить собственными голосами, — сказал Юм. — Трансовая речь — это, когда дух говорит моим голосом.

— А «физический медиумизм»? — спросил Саша.

— Левитация и способность перемещать предметы.

— Дэниел владеет всеми четырьмя способностями, — сказал царь. — А в последней не знает себе равных.

— А я даже не прорицатель, — сказал Саша. — Если кто-то спросит меня о своём будущем, я скорее всего ему не отвечу.

— Я тоже знал только дату смерти матери, — поведал Юм, — и моя мать знала дату своей смерти, она предсказала её за несколько лет. В тот вечер я болел и лежал в постели, но стал вдруг кричать и звать на помощь. Моя тётя прибежала ко мне и застала в слезах. Я сказал ей, что мама умерла и только что сказала мне об этом: «Дэн, в 12 часов».

— Я не знаю дату смерти мама́, — признался Саша. — Отцу я сказал, но думаю, что это государственная тайна. Однако я здесь, чтобы сломать судьбу там, где она становится роком.

— Невозможно изменить то, что предначертано, — проговорил Юм.

— А я попробую, — возразил Саша.

Юм усмехнулся.

— Я не вижу всего, — продолжил Саша, — отдельные события, отдельные вещи, изобретения будущего, которые я не всегда могу повторить. Судьбу некоторых стран: объединение Италии, Объединение Германии и ближайшие полтора века России, которые, мне кажется, тоже государственная тайна.

Саша подумал, стоит ли выдавать ему подробности? Ещё припишет гад чужие пророчества себе! Хотя это же публично, присутствует больше 10 человек, а значит смогут оспорить.

Мама́ подняла глаза на мужа, взмахнув ресницами, строго посмотрела на него и спросила:

— Саша, это правда про твою смерть?

— Да, — кивнул царь.

— Когда?

— Ещё не скоро, успокойся. Я скажу тебе. Потом…

25 июня в день рождения Николая Первого ему открывали памятник на площади перед Мариинским дворцом. Никса приехал на открытие, и Саша стоял рядом с братом.

Утром была панихида в крепости. Потом папа́ с дядей Костей объезжали войска. В Исакии, на южной площадке, был молебен и вечная память деду.

Присутствовал дипломатический корпус. Лицо одного из дипломатов с черными пышными усами и обширной лысиной показалось Саше смутно знакомым.

— Кто это? — спросил он Гогеля.

— Отто фон Бисмарк, — ответил Григорий Фёдорович, — прусский посол. Интересная личность. Говорят, учит русский язык и любит охотиться на медведя. А Горчаков прочит ему великое будущее.

Саша бесцеремонно разглядывал грядущего «железного канцлера», стараясь получше его запомнить.

Войска взяли на караул, грянуло «ура» и загрохотал салют всей артиллерии и канонерских винтовых лодок.

Памятник Николаю Павловичу Саша видел ещё в 21-м веке, но плохо помнил, что к чему.

Ни Маша, ни Тютчева на празднике не присутствовали, так что основным экскурсоводом работала Жуковская, а Гогель подсказывал по военным вопросам.

Дедушка восседал на вставшем на дыбы коне, и Саша предположил, что последний символизирует Россию.

— Государь в парадном мундире Лейб-гвардии Конного полка, шефом которого он являлся, — просветил Григорий Фёдорович. — А конь — его любимый жеребец — Амалатбек.

— Вокруг пьедестала четыре аллегорические фигуры: «Сила», «Мудрость», «Правосудие» и «Вера», — продолжила Жуковская.

Это было прямо смешно. Сила? Поражение в Крымской войне. Мудрость? Власть бюрократии и повальная коррупция. Правосудие? Декабристы и Петрашевцы. Вера? Ну, может быть. Под черепную коробку не заглянешь. А гонения на старообрядцев можно по-разному трактовать. Может и от веры.

— Головы фигур — это скульптурные портреты вдовствующей императрицы и великих княгинь — Марии Николаевны, Александры Николаевны и Ольги Николаевны, — добавила Жуковская.

— Бабиньки, Тёти Мэри, Адини и тёти Олли, — перевёл Никса.

«Сила» действительно смахивала на Александру Фёдоровну в молодости.

— На постаменте четыре барельефа, — подключился Григорий Фёдорович. — «14 декабря 1825» (победа над мятежниками), «усмирение холерного бунта в Петербурге на Сенной площади», «составление свода законов Сперанским» и «открытие Николаевской железной дороги».

С важностью трех последних событий поспорить было трудно, а первое Саша бы воздержался помещать на постамент.

— Обычно такие памятники до первой революции, — шепнул Саша Никсе.

— Значит его снесут? — спросил брат.

— Нет, этот не снесут. Посмотри, как стоит конь: он опирается только на задние ноги, у него две точки опоры — это уникальное инженерное решение, оно и спасет.

— Да, — кивнул Никса, — мне говорили, что это техническое чудо.

— Знаешь, я бы не хотел, чтобы памятники мне ставило государство, только по народному сбору. И никак иначе.

— А если не соберут? — усмехнулся Никса.

— Значит, обойдусь.

Потом, как на большом царском выходе, обошли монумент, и войска прошагали церемониальным маршем. Дядя Костя проходил во главе Финляндского полка с саблей в руках, и при этом был в морском генерал-адъютантском мундире и в шляпе.

Саша подумал, что заклёпочники бы его съели.

В тот же вечер царская семья переехала в Петергоф.

И там Гогель передал Саше приказ явиться в хорошо ему знакомый синий кабинет.

«Ну, конечно, — думал Саша, — бабинька уехала, а Юм свалил в свою Шотландию». Знаменитый столовращатель оказался шотландцем, хотя действительно долго жил в Североамериканских штатах. Более того, Юм утверждал, что он сын бастарда какого-то шотландского графа. Тот факт, что в Шотландии были графы, явился для Саши некоторой неожиданностью.

Шотландия ассоциировалась у него с кильтами, клетчатыми пледами, брутальными горцами и Дунканом Маклаудом.

По матери же Юм происходил из потомственных экстрасенсов: ясновидящей была его мать, дядя матери и отец дяди. Но ничего хорошего в этом не было, поскольку в Шотландии дар «второго зрения» считался фамильным проклятием, и только прогрессивный девятнадцатый век внес некоторые коррективы, так что при посредничестве императора Александра Николаевича Юм смог жениться на русской дворянке Александре Кроль. После чего бесплатность его сеансов была уже не столь важна.

«Интересно, есть ли в Петергофе гауптвахта, — размышлял Саша. — Впрочем, и до Царского недалеко».

Царь при встрече обнял и усадил рядом, так что Саша несколько успокоился.

И папа́ выложил на стол документ из нескольких листов, прошитых и прошнурованных толстой зеленой нитью с сургучной печатью на узле. Документ был снабжен изящной рамочкой с виньетками по углам и размашистыми министерскими подписями. И гласил:

'По указу ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО

и прочая, и прочая, и прочая

ПРИВИЛЕГИЯ

Великому князю Александру Александровичу и академику Борису Семеновичу Якоби на аппарат по передаче голоса на расстояние по телеграфным проводам'.

— Вау! — воскликнул Саша.

Царь поморщился и закурил.

— А комнаты для телефонной станции Сухопутная таможня уступит? — спросил Саша.

— Да, — кивнул царь.

— Супер! — сказал Саша. — Десять месяцев, правда. С патентным бюро было бы гораздо быстрее!

— Уймись, — сказал царь. — Я хочу, чтобы ты запомнил. Ещё одно нарушение моего приказа, и это будет последняя привилегия в твоей жизни, что бы ты там ни придумал. Надеюсь, не повторится?

— Хорошо, — вздохнул Саша.

Привилегия была выдана на десять лет и пошлина оплачена, очевидно, папа́.

Хотя Саша уже мог и сам оплатить.

Стоил ли научно-технический прогресс подчинения не всегда разумным приказам? Видимо, да. «Вот так и становятся сислибами», — подумал Саша.

В тот же день Саша написал Мамонтову по поводу привилегии и помещения в Сухопутной таможне. На прошлое письмо бывший откупщик ещё не ответил. Саша опасался, как бы он не свалил на свой строящийся завод в Баку.

Туда письма шли примерно месяц в одну сторону. По оптимистическим оценкам. Ладно, всё равно лето — время совершенно мёртвое.

26 июня Никса уезжал обратно в Гапсаль. От пристани в Стрельне отходил пароход. Вместе с Никсой туда же уплывала и Маша с Тютчевой.

Саша с Володей и родителями проводили Никсу до Кронштадта.

Дул сильный ветер, поднимая тучи пыли с немощёной площади и наполовину вымощенной улицы. Город состоял из заборов, собора, казарм и толпы матросов.

По воде сновали по всем направлениям лодки, баркасы и шлюпки, а дальше всё заслонял лес из мачт.

Пахло смолой и морем. Было слышно, как сыплется уголь, что-то падает в воду, визжат блоки, заливаются свистки боцманов, и матросы тянут снасти и поют «Дубинушку».

«Гремящий» стоял у причала. Саше было интересно, что за зверь такой «пароходо-фрегат». Корабль достигал в длину метров шестидесяти и имел и паруса, и паровую машину. В середине палубы имелась труба, сбоку — гребное колесо.

Судно строилось как парадное для царской семьи, так что было отделано щитами из красного дерева с декором из бронзы и латуни.

Зато пушек было мало, Саша насчитал всего четыре, ибо служба «Гремящего» имела характер в основном дипломатический и туристический и заключалась в доставке царской семьи к европейским родственникам и на богомолье.

Саша обнял брата на прощанье, Маша ужасно разрыдалась, расставаясь с мама́. Императрица держалась, но тоже заплакала, спускаясь на пристань. А Саша в очередной раз почувствовал себя холодным сухарем.

«Гремящий» снялся с якоря, ветер наполнил паруса, и мама́ на расстоянии крестила Машу и Никсу.

На следующий день был семейный обед в той же столовой, где почти год назад Саша впервые увидел дядю Костю, тётю Санни и Николу. Всё было по-прежнему: светло-голубые стены, итальянские пейзажи, большой стол, рояль. И высокие двери на террасу.

Состав присутствующих был примерно таким же, только без Никсы.

Дядя Костя несмело пытался перевести разговор в деловое русло, а папа́ тяжело смотрел на него: хоть в кругу семьи дайте покоя!

И Саша пришёл к выводу, что деловое русло загрязнено и несудоходно, то бишь дела швах.

Когда дядя Костя вышел покурить, Саша увязался на террасу за ним, героически приготовившись терпеть табачное зловоние. При этом царь остался за столом с дамами, видимо стараясь избежать делового разговора.

Так что они с Константином Николаевичем оперлись о балюстраду, дядя Костя закурил папиросу, а Саша в лоб спросил:

— Что случилось?

— Банковый кризис, — также без обиняков сказал дядя Костя.

— Это не сегодня, — заметил Саша. — Я уже слышал от московских купцов. И от тебя о катастрофическом состоянии российской казны.

— Сегодня я получил от министра финансов Высочайшее повеление о рассмотрении работы Особой комиссии в Комитете финансов. Наше положение ужасно.

— Деньги снимают со счетов?

— Да, сотни миллионов.

— Крымская война? — предположил Саша.

— Я сегодня долго толковал об этом с Рейтерном.

Саша слышал это имя, но не вполне понимал, кто это.

— Статс-секретарь, — объяснил Константин Николаевич, — долгое время заведовал финансами у нас в морском министерстве, но уже год управляет Комитетом железных дорог. Восточная война — конечно, но ещё в 49-м огромная сумма была потрачена на подавление Венгерского мятежа.

Саша усмехнулся.

— То, что нам даже поддержки Австрии в Крымской войне не принесло?

— Император Франц-Иосиф, которого папа́ называл своим пятым сыном, оказался предателем, — припечатал дядя Костя.

— И стоило помогать?

— Мы не можем поддерживать национальные движения, пока владеем Польшей, — объяснил Константин Николаевич.

— Можно соблюдать нейтралитет, как сейчас в случае с Италией, — заметил Саша. — Ни к чему же хорошему не привело подавление венгров!

— Рейтерн говорит, что Россия потратила на усмирение бунта часть средств от целевого облигационного займа для строительства железной дороги Санкт-Петербург — Москва, — сказал Константин Николаевич.

— Ах, вот почему у нас всего одна железная дорога! — усмехнулся Саша. — Зато Венгрия в составе Австрийской империи. Какой альтруизм!

— Мы бы выкарабкались, но потом была Турецкая война.

— Крымская? — уточнил Саша.

— Восточная, — сказал дядя Костя. — И что ты её всё время Крымской называешь!

— Угу! Православные Молдавию и Валахию надо было освобождать! — сказал Саша. — И правильно поделить с нечестивой Францией церковь Рождества Христова в Вифлееме. Не просто альтруизм, а достойный восхищения альтруизм!

— Память у тебя хорошая, — признал дядя Костя, — но это не смешно!

— Да уж, не до смеха! Я слышал, что дедушкин министр финансов Канкрин привел бюджет в порядок и ввел обмен бумажных рублей на серебро. Всё пустили под откос с началом войны?

Константин Николаевич зло бросил на дорожку возле террасы недокуренную сигарету и закурил новую.

— Да, Сашка! Ты совершенно прав! С началом войны обмен денег на серебро практически прекратился, а бюджетный дефицит к концу вырос более, чем вдвое.

— И деньги наверняка хранили за границей, — предположил Саша. — Во вражеских банках. Во Франции? В Англии? Я угадал?

— В Банке Англии, — кивнул дядя Костя. — Но мы их спасли. Через три дня после начала боевых действий, до вступления Англии в войну, наш посланник в Лондоне Бруннов подал заявление о выводе всех средств.

— И вернули? — спросил Саша.

— Да, — кивнул дядя Костя, — в полном составе.

— Салют Бруннову! Или дедушка сам догадался?

— Догадался, естественно. Надо быть полным кретином, чтобы не догадаться!

— Но почему с заключением мира ситуация не улучшилась? — спросил Саша. — Даже стало хуже ведь, да?

Дядя Костя кивнул и затянулся.

— Рейтерн объясняет это так. Ещё до войны Россия стала крупным поставщиком хлеба в Европу. При этом по Балтийскому морю везли рожь, а по Черному — пшеницу. С началом войны экспорт пшеницы практически прекратился. И Европа переориентировалась на поставки из Североамериканских штатов. В результате в Америке случился экономический бум и небывалый рос инвестиций в строительство железных дорог. И возник финансовый пузырь на рынке железнодорожных ценных бумаг.

— Теперь понятно, кто погрел руки на Крымской войне.

— До поры до времени, — возразил дядя Костя. — После заключения мира наша пшеница вновь хлынула в Европу, и цены упали.

А Саша подумал, что пшеница — это нефть 19-го века.

— Экспорт американской пшеницы снизился, — продолжил Константин Николаевич, — и у них обанкротилась старейшая зерновая компания Wolfe and Company, и вслед за ней прекратил платежи один из банков штата Огайо. В довершение всего во время урагана затонул корабль «Центральная Америка» с грузом в 20 тысяч фунтов золота.

Саша прикинул в уме, что это где-то 13–14 тонн.

— В результате американцы начали забирать вклады из банков, — сказал дядя Костя. — И банки посыпались один за другим. Казалось бы, причем тут Россия?

— Ну, как причем? — усмехнулся Саша. — Всё же взаимосвязано. Народная примета. Финансовый кризис в США — жди кризиса в России.

— Примерно. Но сначала он перекинулся на Европу. Вкладчики снимали деньги и переводили их в золото. Банки Англии и Франции стали повышать ставки, чтобы сохранить золотой запас. Приостановил платежи Западный Банк Шотландии. В Глазго начались паника и в город ввели войска.

В апреле позапрошлого года мы попытались восстановить обмен рублей на золото, но продержались недолго, ибо и у нас началось тоже самое. Скоро обмен денег на золото был прекращен, выдавалась только серебро. Золото продавали заграницу, чтобы стабилизировать курс безналичного рубля.

— Та-ак, — протянул Саша.

— К началу этого года в обороте практически исчезли не только золотые, но и серебряные монеты. И тогда, чтобы уменьшить долги помещиков за заложенные имения банковские проценты были снижены.

— Ну, да! — усмехнулся Саша. — У России свой путь. Когда все повышают, мы снижаем, ибо безбожная Европа нам не указ. И вот тогда стали забирать вклады, да?

— Да, — вздохнул дядя Костя. — Так что наша банковская система практически лежит в руинах. А ты про налоговую. Мы её годы будем реформировать. Надо срочно что-то делать! У тебя ведь наверняка есть идеи?

Глава 11

— Прекратить выдавать кредиты под залог имений, кроме самых надёжных заёмщиков с хорошей кредитной историей, ежели таковые в природе существуют, повысить ключевую ставку и назначить на должность министра финансов компетентного человека, — предложил Саша.

— Какую ставку? — переспросил дядя Костя.

— Ключевую. Ту, под которую выдаёт кредиты частным банкам государственный центральный банк.

Саша не считал себя большим финансистом, но уж такие элементарные вещи знал.

— У нас нет ни центрального банка, ни государственного, ни по большому счету и частных, — заметил дядя Костя.

Саша возвел глаза к оранжевым облакам на закатном небе и посчитал про себя до десяти.

— Значит ещё учредить центральный государственный банк и поощрять создание коммерческих банков.

— Рейтерн тоже самое говорит, — кивнул Константин Николаевич.

— И продать часть государственного имущества в частные руки, — сказал Саша.

На всякий случай проглотив страшное слово: «приватизация».

— И такая идея есть, — констатировал дядя Костя.

— И сократить расходы на содержание бюрократического аппарата, армию и полицию.

— На последнее не получится. И так уж…

— И изменить налоговую систему, — добавил Саша.

— Ты, кстати, зря считаешь Княжевича некомпетентным, — сказал Константин Николаевич. — У него почти те же планы, только он ограничивается полумерами.

— Назначить на должность министра финансов прогрессивного, решительного и компетентного человека, — поправился Саша.

— Саша (твой отец) Княжевича еле уговорил. Как думаешь, выползем?

— Выползем за счёт выкупных платежей.

Сашу, кажется, понял зачем они нужны, и почему без них так трудно обойтись не только помещикам, но и государству.

— Только это не метод, — сказал он. — Потому что приведёт к обнищанию крестьянства, а, следовательно, социальной напряженности. А к чему приводит социальная напряженность, думаю, ты и без меня понимаешь. Здесь не надо быть прорицателем и видеть пророческие сны. Лучше использовать те меры, которые предложили я и Рейтерн с Княжевичем.

Дядя Костя отбросил бычок, чуть не обжегший пальцы, и закурил очередную папиросу.

— И не ввязываться в войны, — добавил Саша.

И подумал, что народ обязательно свалит финансовый кризис на папа́, хотя он полностью подготовлен предыдущим царствованием, а отец старается разгрести это говно, хотя и по-идиотски. Но при нём же случилось, значит, он и виноват.

Летних экзаменов не было, ибо Гримм их отменил. С одной стороны, спокойнее, а с другой Саша давно хотелось скинуть школьную программу и заняться чем-нибудь поинтереснее. На экзамены по оставшейся алгебре и так называемой «физике весомых», то есть механике, аэростатике и механическим волнам, он всё-таки напросился, оставив на следующий год электричество и оптику, которыми собирался заниматься у Якоби к большей радости академика.

Уроки Бориса Семеновича стоили несколько дороже, чем у Соболевского, но царь отреагировал в стиле: «чем бы дитя не тешилось» и смирился. В крайнем случае, Саша был готов взять оплату на себя.

Получив обе пятёрки с плюсом, Саша напросился на химию, ибо хотел понять, на каком уровне эта наука. Реализация многих изобретений из будущего натыкалась на отсутствие нужных материалов.

Таким образом из средней школы, кроме химии, осталась геометрия, которую Саша всегда знал хуже алгебры, «физика невесомых» и всякая гуманитарщина.

* * *

30 июня пришла депеша, которая заставила Александра Николаевича уединиться в своём кабинете и приказать не беспокоить.

Царь взял сигару и закурил.

Депеша была о Виллафранкском перемирии, заключённом накануне между предателем Францем-Иосифом и Наполеоном Третьим. По условиям договора австрийский император уступал Наполеону Ломбардию по рекам По и Минчио, а император французов передавал её Сардинскому королевству в обмен на Ниццу и Савойю, которые становились французскими, как собственно и предсказал Сашка две недели назад.

Александр Николаевич вспоминал детали этого разговора. «Разве Савойя не Франция?» — удивился Сашка. «Сардинское королевство», — поправил Костя. «И Ницца — не Франция?» «Пока нет».

Уже да. Со вчерашнего дня. Если конечно условия перемирия будут выполнены.

Ещё Сашка сказал, что исполнение его пророчеств «не за горами». Да, не за горами. Две недели.

Впрочем, в чём-то Сашка ошибся. Венеция оставалась владением Австрии, в отличие от Пломбьерских договорённостей, а значит, объединение Италии откладывалось. Хотя и имя Гарибальди ещё не гремит.

Царь затянулся и медленно выпустил дым.

Сашка мог всё просчитать. С его умом и железной логикой. С его интересом к политике и периодическим чтением «Таймс», за которым его заставал Гогель.

И о Пломбьере мог слышать и до того, как Костя ему взболтнул. А уж о последних поражениях Австрии знал наверняка. После Сольферино Виллафранка была практически неизбежна.

Правда, Наполеон Третий сам предложил Францу-Иосифу мир. Но это только ухудшало положение Италии.

Только Сашкино пророчество не выглядело расчётом. Просто четырнадцатилетний мальчик откуда-то знает, какой должна быть карта Европы, а она другая. Он бы не стал притворяться. Зачем? Так бы и сказал: «Папа́, по моим расчётам, Австрия проиграет войну, а Ницца и Савойя отойдут Франции». С него бы сталось. Он обычно не стесняется.

А если пророчество? Тогда и остальные предсказания могут оказаться верны.

Александр Николаевич докурил сигару и открыл запертый на ключ ящик письменного стола, к которому кроме него никто не имел доступа.

Вынул Сашкины прошлогодние пророчества и перечитал. Пленение Шамиля, покорение Средней Азии, освобождение Болгарии, его Александра Второго смерть, потеря Польши и Финляндии и все четыре русских революции.

Ни слова ни об Италии, ни о Гарибальди.

И пока по-прежнему ничего не сбылось.

* * *

5 июля Сашу с Володей отправляли в кадетский лагерь, отчего младший брат был в восторге.

Гремела барабанная дробь, пел военный рожок, играли марши. Поднимали «имперку» в честь великих князей. На этот раз, за отсутствием Никсы, впереди шёл Саша, а за ним — Володя.

Перед палатками кадеты стояли во фрунт и салютовали ружьями.

Сашу это уже не удивляло. Не то, что год назад.

Да и к «имперке» попривык и смирился.

Как заряжать винтовку с дула, Саша не забыл, его больше не шокировали бумажные патроны, и даже стрелять не разучился. Более того, винтовка казалась легче, чем год назад. Конструкция её и вес не изменились, просто стрелок стал старше и сильнее.

Саша вспомнил, что обещал Никсе что-нибудь придумать насчёт дульного заряжения, но за год понял, что всё, что возможно на данном уровне развития технологий, уже придумано, и дело не в идеях, а в деньгах, которых не хватает на перевооружение армии. Какое уж тут перевооружение армии во время «банкового» кризиса!

Ладно! Эта задача казалась не самой актуальной, войны не ожидалось ещё лет двадцать, если не считать локальных конфликтов на Кавказе и в Средней Азии.

Есть задачи и поважнее.

На этот раз кадетское учение планировалось не более двух недель. Прошлогодние знакомцы Мамонтов и Скалон уже успели окончить корпус и сдать выпускные экзамены, так что Саша завел новые знакомства. Гитара, которую он не забыл взять с собой пригодилась не однажды.

Прощальный вечер состоялся уже в середине июля и начинался вполне невинно и официально. Сидели у костра, ели картошку в мундире, а Саша пел песенки тоже вполне невинные: «Марию», «Балаган» и «Во славу Греции твоей», которую вспомнил за две недели лагеря.

Коля Богаевский, кадет примерно двумя годами старше, попросил разрешения сесть рядом на бревнышко и, получив оное, шепнул почти в ухо:

— Ваше Императорское Высочество, ночью будет продолжение. Примите участие?

— Спасибо за приглашение, — одними губами сказал Саша. — Только без вина, а то я вас не отмажу по второму разу.

— И без табаку?

— Это безусловно. Вино я ещё стерплю.

— В полночь, — сказал Николай.

— Договорились.

Саша поразмышлял на тему, брать ли с собой Володьку. С одной стороны, он ведь всё равно узнает и смертельно обидится. С другой: удержится ли у него язык за зубами?

Но отделаться от Володи не удалось, спал он чутко. Брат выскользнул из палатки вслед за Сашей в ночной, пахнущей хвоей и фиалками лес, под усыпанное звёздами июльское небо.

— Ты куда? — поинтересовался он.

— На прощальную пирушку.

— Возьми меня!

— Если поклянёшься молчать, — выставил условие Саша.

— Клянусь! — без малейших сомнений пообещал Володя.

Проводником был другой кадет лет пятнадцати по фамилии Соболев. Звали его Лёней.

Они углубились в чащу и скоро вышли на поляну, где пылал костёр. На это раз вечеринка была организована на нейтральной территории, не доходя до мест дислокации Второго кадетского корпуса.

Великих князей приветствовали вставанием и приглушенным «ура». Саша улыбнулся и призвал всех садиться.

Винный и табачный запах над поляной уже витал, но Саша сделал вид, что не почувствовал. Великим князьям подали чаю.

Гитару Саша положил рядом.

— Про Грецию прекрасно, — сказал Соболев, — но, к сожалению, не «Трубач».

— К сожалению, иногда приходится выбирать, — сказал Саша. — Есть вещи более важные и менее важные. Вольнолюбивые песенки — это не жизнь человека и не судьба идеи. Я бы не хотел ссориться с отцом из-за всякой ерунды. Да и «Трубача» всё равно нет, Никса в Гапсале, аккомпанировать некому.

Саша вспомнил, как в пионерском лагере году этак в 1982-м самодеятельная рок-группа отказалась петь «Поворот» «Машины времени», а потом ему объяснили, что песня запрещена. А теперь он не может петь «Трубача» во избежание гауптвахты и, главное, потери права на патентование изобретений. Это было неприятное чувство. Вот такие детальки и формируют будущих революционеров.

— Нет, Сен-Жюст не сдулся, — тихо сказал он, — мои взгляды, вкусы и убеждения — всё осталось прежним. Может быть повзрослел. Спеть про Грецию?

— Да! — подтвердили кадеты.

И зазвучали слова ещё одной песни Щербакова:

— Во славу Греции твоей и всех морей вокруг-

Десятикрылый наш корабль мы назовем «Арго».

Покинем здешние снега и поплывем на юг.

Я буду править кораблем. Ты будешь петь, Марго…

Допев, Саша поставил гитару рядом и спросил:

— Кто-нибудь ещё хочет?

Вала желающих не было, ибо мало кто умел играть на шестиструнке. И только один мальчик лет тринадцати по другую сторону костра выкрикнул:

— Я!

— Ну, давай, Федя! — поддержал Соболев.

И гитара из рук в руки по кругу откочевала к юному кадету.

Мальчик принял гитару, проверил настройку, покрутив колки. Взглянул на публику. Большие темные глаза смотрели внимательно и серьезно.

И запел совершенно мальчишеским звонким голосом:

— Ах, ну почему наши дела так унылы?

Как вольно дышать мы бы с тобою могли!

Но — где-то опять некие грозные силы

бьют по небесам из артиллерий Земли…

Саша улыбнулся, остальные начали подпевать. И только Володя, который раньше не слышал «Трубача», кажется, не вполне понимал, в чём дело.

Пирушка закончилась задолго до рассвета, и кадеты вернулись в свои палатки.

— Ваше Императорское Высочество, а вы знаете, кто такой Федя? — спросил Соболев, провожая Сашу до лагеря.

— Нет, — сказал Саша. — я его раньше не видел.

— Это Фаленберг, сын декабриста Петра Фаленберга, родился в селе Шушенское в Енисейской губернии. Его отец был там на поселении, но, когда государь их простил, они всей семьёй смогли приехать в Петербург, и Федя поступил к нам в Кадетский корпус.

«Село Шушенское» вызывало у Саши совершенно определённые ассоциации на вождя мирового пролетариата.

— Это к тому, что яблочко от яблони? — усмехнулся он.

— Ну, просто любопытный факт…

— Это добрые плоды, Леонид. Плохи не плоды, а то, что им рождаться приходится на берегах Енисея. И просто ужасно, что такая безделица, как песенка о чести и свободе требует немалой отваги.

Вернувшись из кадетского лагеря, Саша узнал об учреждении министром финансов Княжевичем комиссии о пересмотре системы податей и сборов. Новость была обнадёживающая.

15 июля вся семья, ещё остававшаяся в Петергофе, отплывала в Гапсаль к Никсе. В тот же день Константин Николаевич уезжал в Англию. Царь с женой и детьми поднялся на яхту «Штандарт», а дядя Костя — на яхту «Стрельна», которая проводила «Штандарт» до большого Кронштадтского рейда.

Из двух труб «Стрельны» валил дым, паровая машина вращала два гребных колеса, и развевался на корме Андреевский флаг. Кроме гребных колёс на яхте Константина Николаевича имелись и две мачты, но видимо из-за штиля без парусов.

«Штандарт» тоже шёл под парами.

Саша с любопытством осматривал корабль. Гребных колёс здесь тоже имелось два: справа и слева по борту, а труба — одна. Но также, как на «Стрельне», две мачты.

Каюты были отделаны панелями дорогого дерева, на полу лежали ковры.

Но сидеть внизу не хотелось, ибо погода была прекрасная, светило солнце, и море отражало летнее светло-голубое небо.

Обедали на палубе, в носовой части, так что дым от трубы не портил настроения и атмосферы, уходя назад.

За столом присутствовала дама, с которой Саша, конечно, пересекался на приёмах, больших выходах и в гостиной у Мама́, но близко знаком не был. Даму звали Александра Долгорукова, в обществе называли «Александрин», а за глаза «Великая Мадемуазель».

Про неё и царя ходили мутные слухи, которые достигали Сашиных ушей в настолько рафинированном виде, что только жизненный опыт позволял понять, что имеется в виду.

Но не позволял судить о степени близости отношений. Ибо не было такого, чтобы госпожа Долгорукова отлучалась вдруг в своё имение месяцев этак на девять, или хотя бы на три, а потом в семье одного из царских приближенных появлялось новорожденное дитя.

С другой стороны, слухи были не новы, и, говорят, ходили уже несколько лет. В то, что Александрин динамила государя столько времени тоже верилось с трудом.

Её не то, чтобы любили.

Особенно не жаловал дядя Костя и величал «несносная Долгорукова».

Причина такого отношения была Саше в общем ясна. Александрин была умна, остроумна, свободного говорила на шести языках, в совершенстве владела искусством сарказма и всегда была готова продемонстрировать собеседнику интеллектуальное превосходство.

Для государя она, видимо, делала исключение и в нужные моменты прикусывала свой змеиный язык, а для Константина Николаевича — уже нет, равно, как и для всех прочих.

В общем, при Александрин Саша избегал говорить по-французски, тем более по-немецки, и даже свой простонародный английский не решался слишком демонстрировать.

Что были еще за три языка, коими владела Долгорукова, Саша не знал, и некому было проверить. Ибо больше трёх современных языков при дворе знал только папа́, и четвертым был польский. Вряд ли Александрин владела такой экзотикой.

По приказу Гримма великим князьям запрещалось говорить с чужими по-русски, но Гримм был с Никсой в Гапсале, а присутствующий на «Штандарте» Гогель подчинялся Зиновьеву, а не Гриммму, а военные воспитатели были к Гримму в непримиримой оппозиции.

Так что при данных обстоятельствах Саша предпочитал русский. Хотя тоже с оглядкой. Вдруг да поймает на чём-нибудь Александра Сергеевна: ну, там «чеснока» вместо «чесноку».

Слава Богу, окружающий морской пейзаж с успехом отвлекал от застольной беседы, которая носила в основном светский характер.

Обедать сели, как обычно, в шесть вечера, и скоро вечернее солнце отразилось в водах Финского залива, вытянувшись в дорожку, и становясь с каждым часом более оранжевым, пока не окрасилось алым, обещая роскошный морской закат и бросая на палубу тени от снастей и мачты.

Саша украдкой смотрел на Долгорукову и мама́. Императрица была значительно красивее, хотя и старше соперницы на 10 лет. Александрин вообще было трудно назвать красавицей. Она была слишком высока для женщины, худа, сутула, бледна, с бесцветными стеклянными глазами, смотревшими из-под тяжёлых век, но беседа преображала её: глаза загорались, лицо вспыхивало нежным румянцем, спина выпрямлялась, движения обретали кошачью грацию и на лице играла лукавая улыбка.

Папа́, почти не скрываясь влюблённо смотрел на неё. А глаза мама́ становились влажны и печальны.

Появились первые звёзды, встала над водою дуга млечного пути, и детей прогнали в каюту. Сашу, Володю и Гогеля, понятно, в одну.

С палубы ещё долго были слышны голоса, до самой полуночи.

Море было спокойно всю ночь. Так что никто не страдал морской болезнью. Тьму сменил тихий рассвет и серебряное утро, к полудню поднялась небольшая зыбь, море потемнело, но к вечеру снова стало гладко, как шёлк.

В шесть часов пополудни показался Гапсаль, с моря выглядевший весьма живописно: развалины старой крепости, шпиль протестантской кирхи, сосны с золотыми стволами, белые домики с черепичными крышами, изогнутая линия набережной, синяя гавань с яхтами и баркасами и луна на вечернем небе, отраженная в водах залива.

Большая толпа встречала императорскую чету с криками «ура», было слышно, как на набережной поют «Боже, царя храни».

На пристани уже ждал Никса в сопровождении Зиновьева, и братья обнялись при встрече.

А после заката на развалинах крепости зажгли плошки с маслом, фальшфейеры и бенгальские огни.

При ближайшем рассмотрении маленький и малоэтажный городок Саше не понравился, в нём даже не было очарования старого немецкого селения, хотя он когда-то принадлежал Швеции.

История его как царского курорта началась в 1825 году, когда молодой врач Карл Абрахам Гунниус, только что окончивший Таллинский университет, был назначен сюда помощником уездного лекаря. Посещал он и семьи рыбаков и однажды увидел, как старый рыбак держит ноги в морском донном иле. Оказалось, что рыбаки для облегчения суставных болей используют нагретую на солнце грязь, разбавленную морской водой.

И вскоре на средства мецената Магнуса Де ла Гарди Гунниус построил здесь грязелечебницу. Так Гапсаль стал первым курортом Российской империи.

Царская семья остановилась в доме графини Де ля Гарди, который считался лучшим в городе. Выглядел он неплохо, хотя и провинциально. По фасаду первого этажа шёл ряд круглых колонн, на втором располагался огромный застекленный балкон, напоминавший веранды старых советских дач.

Внутри оказался довольно тесным, к тому же часть комнат была закрыта из-за непридворного запаха из туалета, но зато был окружен большим садом. Там же в саду располагался флигель, где жил Никса с Зиновьевым.

В тот же вечер Саше нанёс визит Гримм.

Глава 12

Собственно, Август Фёдорович давно восхищался Сашиными успехами в самых важных по мнению Гримма предметах: музыке и математике. И Саша был в курсе данного о себе мнения. Но проблема заключалась в том, что инспектор классов великих князей так и не выучил русского за двадцать лет жизни в России, английского никогда не знал, а по-французски изъяснялся с трудом. Так что предпочитал немецкий, которого вовсе не знал Саша. Так что общение возможно было только через переводчика.

Видимо, Гримм решил, что уровень знаний Александра Александровича по немецкому уже таков, что ученик хотя бы сможет понять адресованные ему комплименты.

Встреча происходила в комнате, отведенной для Саши, Гогеля и Володи. В присутствии двух последних.

Было уже темно, на столе и в канделябрах горели свечи, пахло морем из открытого окна.

Гримм, имевший среди петербургской публики репутацию недалёкого и малообразованного выскочки, производил впечатление аристократа. Он имел тонкий нос, высокий лоб и внимательный взгляд далеко неглупого человека. Всё это украшалось и дополнялось знаменитой немецкой аккуратностью: то есть белоснежной сорочкой и накрахмаленным воротничком.

Гостя вежливо посадили в кресло.

За год жизни в Российской империи Саша успел собрать о Гримме некоторые сведения, хотя почти не общался с ним лично. И полученная информация несколько поколебала его мнение об Августе Фёдоровиче, сформированное Герценом и славянофилами. Что ни говори, а всё-таки Герцен был для Саши авторитетом. Советскую школу из подсознания не выкинешь. Декабристы же разбудили: не хухры-мухры!

Начнём с того, что никаким недоучкой Гримм не был, ибо учился сначала в университее в Йене, а потом слушал лекции в Галле и Берлине, где и окончил курс. В Йене он изучал медицину (что тоже было любопытно), но потом переключился на историю и философию.

А покровителем Йенского университета, между прочим, был Гёте, преподавателем Гегель, а студентом — Шопенгауэр.

В Галле когда-то преподавал Мартин Лютер. Да и Берлинский универ не последний, ибо и там преподавал Гегель, а учились Гейне и Фейербах.

Этого всего, конечно, Саша не помнил, но справки навёл.

С другой стороны, Гримм был сыном портного, что для Саши было скорее плюсом (крутой чувак, сам себя сделал), но это объясняло сдержанное отношение к Адольфу Фёдоровичу русских аристократов не хуже его немецкого происхождения.

Тот факт, что Гримм был помощником адмирала Литке в нелёгком деле воспитания дяди Кости, тоже говорило в пользу Августа Фёдоровича. Всё-таки Константин Николаевич был неплохо образован, если конечно вынести за скобки склонность к мистицизму. Но это уж характер, а не образование.

Резкое же мнение Гримма о России можно было списать на незамутненный, хотя и нелестный взгляд иностранца. Относительно же будущего распада империи из-за разнородности её частей Гримм просто жёг напалмом.

— Александр Александрович, я хотел бы выразить вам восхищение вашими великолепными успехами в математике, физике и музыке, — сказал Гримм по-немецки.

На этом уровне Саша уже понимал и даже мог ответить:

— Dankeschön!

— Я освободил вас от всеобщей истории и географии на немецком языке, из-за вашей болезни, — продолжил Гримм, — но, возможно, пора к этому вернуться.

— Нет, — ответил Саша по-русски, — только не это! Я понимаю простые фразы и могу односложно отвечать. Но до истории и географии на вашем прекрасном языке мне как до неба. Я понимаю, зачем это надо. Языки — это ключи к знаниям, тем более в наш век, когда так мало сокровищ европейской науки и литературы переведено на русский. Но при всём желании не могу! Просто не пойму 90 процентов. Ещё минимум год интенсивных занятий немецким, а лучше — два.

Саша внимательно следил за лицом Августа Фёдоровича и пришёл к выводу, что Гримм по крайней мере частично понял, то есть степень его незнания русского тоже несколько преувеличена. Однако немец вопросительно посмотрел на Гогеля, и тот перевёл.

— Я могу перейти на английский, — предложил Саша.

Гримм слегка побледнел и помотал головой.

— Или французский, — продолжил Саша, — хотя для меня это ещё трудно.

— Нет, — возразил Август Фёдорович на своём родном языке, — вам надо практиковаться в немецком.

— Но не на уровне всеобщей истории, — ответил Саша по-русски.

— Хорошо, — согласился по-немецки Гримм, — я вижу, что это преждевременно.

Саша понял, что отбился, однако вмешался Володька, которому тоже читали географию и историю на языке Гейне и Фейербаха:

— Август Фёдорович, я тоже плохо знаю немецкий!

— Не настолько, — отрезал Гримм.

— Мне говорили, что вы строите свою систему обучения «снизу», Август Фёдорович? — спросил Саша.

Гримм кивнул, выслушав перевод Гогеля.

— Правильно ли я понимаю, что это значит, что вы исходите из наклонностей, характеров и способностей учеников?

— Да, конечно, — ответил Гримм по-немецки, — и это тоже.

— Я вам чрезвычайно благодарен, что вы всё-таки освободили меня от немецкого чтения, учитывая мои скромные знания, — сказал Саша, — однако у меня есть свои представления о том, что мне нужно. Я уже давно добиваюсь права самостоятельно составить для себя учебную программу, но пока почти не нахожу понимания. Но, учитывая ваши педагогические идеи, очень надеюсь найти его у вас.

Брови Гримма поползли вверх.

— Да, мне передавали про химию, — сказал он.

— Папа́ не против, — заметил Саша.

— Хорошо, — кивнул Гримм. — Я всегда считал крайне важными естественные науки.

— Значит, я в вас не ошибся, — сказал Саша. — Ещё мне нужен обзорный курс медицины. Думаю, с Пироговым я договорюсь. Мне нужны только окна в расписании.

— Я сам начинал с медицины, — заметил Гримм. — Но вряд ли это нужно великому князю.

— Это нужно мне, — сказал Саша. — Я не собираюсь становиться врачом, но мне необходимо знать современное состояние науки. Некоторые труды Николая Ивановича я читал, но это узкий сегмент — только военная хирургия.

— Я обдумаю, — сказал Гримм.

Достал записную книжку и что-то в неё записал. Саша очень надеялся, что про химию и медицину.

— Ещё математический анализ, — добавил Саша, — поскольку школьную математику я сдал.

Собственно, матан был нужен для того, чтобы поближе познакомиться с Остроградским и через него найти хорошего математика для расчета всяких штук вроде профиля крыла, если сам пожилой академик за это не возьмётся.

Правда, Саша побаивался, как бы с матаном ему не навязали линейную алгебру, ибо одни воспоминания о расчетах матриц вызывали у него оторопь.

Гримм записал и добавил по-немецки:

— Думаю, это возможно.

— И, наконец, право, — сказал Саша. — Я много читал на эту тему, но мне бы хотелось привести знания в систему.

— Мы поищем достойного преподавателя, — пообещал Гримм.

— И ни одного военного предмета! — заметил Гогель по-немецки.

Володька хмыкнул.

— Военные предметы мне и так навяжут, — заметил Саша. — Без всякого желания с моей стороны. Ну, что ж поделаешь, если теорема Вейерштрасса мне интереснее устава сухопутных войск.

Когда Гримм ушёл, Саша немного поразмышлял на тему, стоило ли привлекать его в союзники. Ладно! Посмотрим, что из этого получится.

Утром было купание в мелком и тёплом море с песчаным дном, потом занятия фехтованием, музыкой, гимнастикой и танцами, а после обеда Никса взялся показать Саше сад.

— Помнишь, когда мы приехали сюда впервые? — спросил брат.

— Мы здесь были? — удивился Саша. — Я совсем не помню этого места.

— Да, — кивнул Никса, — первый раз семь лет назад. И останавливались в этом же доме. Потом была Восточная война, и мы сюда не ездили. А в 1855-м приехали снова. И ещё два года подряд: в 56-м и 57-м. Только прошлый год пропустили. Пойдём, я покажу тебе одно интересное место.

Они оказались в дубовой роще с совсем молодыми деревцами.

— И что здесь интересного? — спросил Саша.

— Совсем не помнишь?

Саша помотал головой.

Тогда Никса нагнулся и раздвинул траву у корня одного из молодых дубков.

В траве стояла деревянная табличка с надписью: «Саша».

— Этот дубок сажал ты, — объяснил Никса.

— Что ж, значит осталось родить сына, построить дом и написать книгу, — усмехнулся Саша.

— По поводу книги ничуть не сомневаюсь, — вздохнул брат.

Встал и сделал знак идти за собой.

— Это не всё, — сказал он.

Они подошли к маленькой решётке, за которой был огород с рядами широких грядок. Никса открыл низкую калитку, и они вошли. Саша уже знал, что увидит.

У начала одной из грядок была воткнула в землю такая же табличка с такой же надписью.

— Это моя грядка? — спросил Саша.

Никса кивнул.

— Да, твоя. Тоже не помнишь?

— Почти. Возможно чуть-чуть.

Врать Саша счёл неразумным. Никса мог его привести ещё к какому-нибудь памятному месту, которое Саша никогда не видел, и быстро вывести на чистую воду.

— Я надеялся, что ты уже совсем поправился, — вздохнул Никса.

— Я вспомню, — пообещал Саша. — Ты показывай.

Следующим объектом оказался домик для кур, с желтыми, недавно вылупившимися цыплятами.

— Я разводил цыплят? — спросил Саша.

— Нет, — сказал Никса, — это Володькино.

Вечером экскурсия продолжилась в порту. Брат подвёл его к яхте с надписью «Никса».

— Ух ты! — восхитился Саша. — Твоя?

— Да, — кивнул Никса, — и мы много раз поднимались с тобой на борт и выходили в море.

Яхта была двухмачтовой, гребного колеса не имела и в длину была метров двадцать. Просто курам на смех для уважающего себя олигарха 21 века.

Они поднялись на корабль, команда приветствовала цесаревича криками «Ура». Никса провел брата по палубе и показал каюты, они были отделаны примерно, как на «Штандарте» — дорогим деревом.

Рядом с «Никсой» была пришвартована ещё одна шхуна под названием «Нева».

— Чья «Нева» помнишь? — спросил Никса.

Судно было трехмачтовым, но по длине примерно таким же, как «Никса». Паровой машины «Нева» тоже не имела. Зато на палубе стояли пушки. Саша насчитал 12 штук.

— Константина Николаевича? — предположил он.

Дядя Костя, правда, уплыл в Англию на «Стрельне» с паровой машиной, гребными колёсами и двумя трубами, но мало ли у него яхт…

— Нет, — сказал Никса, — хотя тепло.

— Николы?

Предположение казалось довольно безумным, учитывая, что Николаю Константиновичу минуло 9 лет.

— Горячо, — сказал Никса, — но пока неправильно.

Из царских детей в моряки прочили ровесника Николы Алексея.

— Алёши? — предположил Саша.

— Да! — обрадовался Никса. — Это Алёшкин трёхмачтовый люгер. Угадал или вспомнил?

— Угадал, — честно признался Саша.

Никса вздохнул.

Они ещё успели пройтись по променаду, той самой изогнутый набережной, которую они видели с моря.Скоро в воде отразились длинные закатные облака, и зажглись жёлтые газовые фонари.

И они вернулись в графский дом.

Прежде чем удалиться в свой флигель, Никса спросил:

— Пойдёшь со мной завтра на охоту?

Саша было интересно принять участие в сём дворянском развлечении, хотя с пионерского детства он усвоил, что охотиться можно только с фоторужьём, и пока не понимал, как будет решать это моральную дилемму.

— Пойду, — кивнул он.

— Рихтер пойдёт с нами.

— Хорошо, — сказал Саша. — Во сколько встаём?

— Как обычно. Охота вечером, на закате.

Это, прямо скажем, радовало.

— На кого будем охотиться?

— На куликов. Точнее лесных куликов, то есть вальдшнепов.

Гогель отнёсся к идее охоты в компании Никсы и Рихтера вполне одобрительно. Более того выяснилось, что Гогель прихватил с собой в Гапсаль ружьё, которое отдал Саше.

Солнце ещё стояло над вершинами деревьев, а Никса, Рихтер и его сеттер Флай уже ждали у ворот особняка. Рыжая псина крутилась и прыгала вокруг хозяина, явно предвкушая удовольствие от предстоящего мероприятия. Саша, вообще-то не любивший собак, к некоторым породам относился вполне терпимо. И ирландский сеттер входил в их число, наряду с колли, корги и спаниелем.

Когда они вышли из города, было ещё жарко, но на дорогу пали длинные тени, предвещая скорый закат.

— Я вряд ли буду охотиться, — сказал Саша, — просто посмотрю.

— Тебе раньше нравилось, — заметил Никса.

— Я раньше охотился? — удивился Саша.

— Ещё бы, — сказал Никса. — и много.

— Но в прошлом году мы сюда не приезжали, — заметил Саша, — а два года назад мне было всего двенадцать. Как я мог охотиться?

— Причём тут два года назад? — спросил Никса. — Ты уже охотился, когда мы здесь были впервые.

— Ты хочешь сказать, что винтовку доверили семилетнему мальчику?

— Охотничье ружьё, — уточнил брат.

— Не суть.

— А что такого? — удивился Никса. — ты уже неплохо стрелял.

— И попадал в вальдшнепов?

— Ты даже в воробьёв попадал.

— Не может быть! — поразился Саша.

И перевёл взгляд на Рихтера.

Тот кивнул и добавил:

— Меня примерно в том же возрасте начали брать на охоту.

— В будущем не охотятся? — спросил Николай.

— Охотятся. Есть любители. Но не с семилетнего возраста. В семь лет охотничий билет никто не выдаст.

— Это вроде права на охоту?

— Угу! А ещё нужно разрешение на оружие. Это отдельная песня: документы, медкомиссия.

— А без разрешения?

— На свой страх и риск. Может, конечно и прокатит, а можно и сесть.

— А с каких лет дают разрешения?

— С восемнадцати.

Никса хмыкнул.

— Строго у вас там в будущем. За лауданум каторга, за ружьё тюрьма.

Рихтер был, видимо, в курсе Сашиных пророчеств, так что лишних вопросов не задавал.

Дошли до большой поляны на берегу лесной речки, поросшей ольхой, черёмухой, орешником и рябиной.

— Здесь, — сказал Никса.

Солнце коснулось вершин деревьев. С реки потянуло прохладой и запахом болотных цветов.

Никса снял с пояса грушевидный предмет, судя по цвету, сделанный из серебра, и украшенный выпуклым изображением охотника с собакой под деревом и оленя по другую сторону от него.

Поставил ружьё вертикально на приклад и вытряс из предмета порох в дуло.

— А ты взял пороховницу? — поинтересовался брат.

— А она у меня есть?

— Точно есть.

Саша забыл поинтересоваться у Гогеля.

— Да я не собираюсь стрелять.

— Заряди на всякий случай.

И Никса протянул пороховницу брату.

И Саша засыпал порох.

За порохом следовал пыж, а потом дробинки.

— А почему не бумажный патрон? — поинтересовался Саша.

— Потому что дробь, — объяснил Никса.

— А почему не сделать патроны с дробью?

— Потому что патроны делают для армейских винтовок.

— А почему не сделать патроны для охотничьих ружей?

— Ну-у…

Встали перед деревьями, не скрываясь.

— Вальдшнеп не видит человека, если он стоит неподвижно, — объяснил Оттон Борисович.

— Так что тихо, — добавил Никса, — не распугай.

Сеттер Флай тоже застыл рядом с хозяином, словно был не собакой, а статуей собаки. Даже не рычал.

Над лесом появились облака, стал накрапывать дождик.

— Это хорошо, — заметил брат. — Низко будет тянуть.

— «Тянуть»? — переспросил Саша.

— Брачный полёт вальдшнепа называется «тягой», — объяснил Никса.

— Именно, — кивнул Рихтер. — Вальдшнеп же не просто так летает, он ищет подругу, которая ждёт его на земле. Утром будут летать вместе.

— Угу! — усмехнулся Саша. — У них любовь, а мы — дробью.

— Зато вкусный, — возразил брат.

— Поздно уже, — заметил Рихтер. — Июль. Так что, может, и не подстрелим никого, Александр Александрович. И ваше моральное чувство не пострадают. Буквально последние дни, когда есть надежда его добыть.

Солнце опустилось за деревья и приглушенно светило из-под облаков, а потом скрылось за горизонтом, только верхушки елей выделялись на фоне светло-синего неба.

Вдруг собака насторожилась и повернула морду к лесу. С неба послышался странный звук: что-то среднее между хрюканьем и скрипом.

Никса с Рихтером разом вскинули ружья, и раздались выстрелы. Саша едва успел заметить над лесом силуэт птицы прежде чем она камнем сорвалась вниз.

— Ищи! — скомандовал Рихтер собаке.

И указал рукой туда, куда упал вальдшнеп.

Флай бросился к лесу и вскоре вернулся с пестрой птичкой в зубах и положил её в траву. Вальдшнеп был размером примерно с голубя. У него был круглый темный глаз, длинный тонкий клюв и следы крови возле крыла.

Охотники были счастливы и только Саша мрачно смотрел на результат.

— Я не понимаю, что за удовольствие делать из живого неживое, — заметил он.

— Есть-то будешь, проповедник? — поинтересовался Никса.

Попробовать знаменитую дичь было интересно.

— Есть — это другое дело, — сказал Саша. — Его же обратно не воскресишь. Хоть не пропадёт.

Никса поморщился и уставился на пустое небо.

Перезарядили ружья и стали ждать.

Закат догорел, сумерки сгустились и в лесу стало почти темно. Только небо было синим и прозрачным.

Одна птица описала далекий полукруг и скрылась за лесом.

— Может приманить? — спросил брат Рихтера.

— Да, — кивнул Оттон Борисович. — Попробуйте, Николай Александрович.

Никса достал свисток и подул в него.

Манок почему-то не хрюкал, а, скорее цыкал или чирикал.

— Так идет веселый Дидель

С палкой, птицей и котомкой

Через Гарц, поросший лесом,

Вдоль по рейнским берегам, —

процитировал Саша.

— Это ещё что? — поинтересовался Никса.

— «Птицелов», — объяснил Саша. — Но я его полностью не знаю.

— Опять Михаил Щербаков?

— Нет, что ты! Это Багрицкий. Совсем другой поэт, совсем другой эпохи.

— И когда он жил?

— Лет через пятьдесят. Это я о том, что ловить птиц — это ещё ничего, а уж убивать…

Рихтер приложил палец к губам, Флай сделал стойку. И охотники услышали хрюканье вальдшнепа, летящего по дуге над лесом.

Никса дунул в манок, и птица свернула и полетела прямо на охотников.

Грянул выстрел, и вальдшнеп упал куда-то у кромки леса.

— Ищи! — приказал Рихтер сеттеру.

Собака провозилась чуть дольше, чем в первый раз, но добычу принесла.

И на этом охота кончилась, потому что стало совсем темно.

И Саша разрядил ружьё в небо над поляной.

— Надеюсь, что ни в кого не попал, — прокомментировал он. — Make love, not war!

Никса хмыкнул.

Рихтер недоуменно промолчал.

Ага! Не учат английскому в Пажеском корпусе.

Охотники пошли вдоль русла реки, вскоре впереди замаячил огонь, и они вышли к костру на берегу моря.

Глава 13

Вокруг костра собралось многочисленное общество. На деревянном складном стуле сидела мама́, за спиной у нее стояли Зиновьев с Казнаковым, рядом резвились Володя с Алешей. Ближе к воде была расстелена скатерть и пледы. На скатерти стоял чайник с чашками и тарелки. На одном блюде лежала горка булочек, на другом — черника. На пледе сидела Тютчева с Машей и двухлетним Серёжей.

У огня хлопотал камердинер Кошев с лакеем Митькой, а Гогель наблюдал за процессом.

Никса величаво отдал Кошеву добычу.

— Только два? — спросил Володька.

— Саша очень мешал своими проповедями на тему «Не убий!», — попытался оправдаться Никса.

— Ну, что поделаешь, если мне не нравится убивать? — вставил Саша.

— Середина лета, — объяснил Рихтер. — Лучше охотиться весной.

— Зато летом они жирнее, — возразил Никса.

— А мы вот! — сказал Алёша и показал на пенёк около моря, заваленной мелкими птичками, размером вряд ли больше воробья.

— Вы, что тоже охотились? — удивился Саша, который так и не смог поверить в детскую охоту.

— Да, — с достоинством подтвердил Володя. — С Николаем Геннадиевичем.

Очевидно Казнаковым.

Птичек зажарили прямо на костре, и вальдшнеп действительно имел мясо сочное и нежное, но едва достигал половины курицы. Право, не стоило ради этого прерывать его брачный танец.

В Гапсале провели всего восемь дней и вернулись в Петергоф.

С начала августа стали приходить вести с Кавказа. После сдачи Ведено Шамиль бежал за реку Андийское Койсу, и за ним отправились три русских отряда: Чеченский, Дагестанский и Лезгинский.

Правый берег реки Шамиль покрыл сплошными каменными завалами, поручив их оборону своему сыну Кази-Магоме.

Сначала никто не понимал, как устроить переправу через бешеный поток.

Вызвали охотников, чтобы под огнём горцев переплыть реку и перетащить канат на правый берег. Это удалось двоим: юнкеру Шпейера и унтер-офицеру Сергею Кочетову. Остальные вернулись обратно, не справившись с течением, или погибли.

Выплывшие на сушу двое счастливцев удачно перетащили конец каната и прикрепили к камням. Его натянули над рекой и подвесили корзину, чтобы перетаскивать людей поодиночке.

Переправа по канату шла медленно, а на высотах над нею собирались толпы горцев, строились завалы, появились пушки, было сделано несколько выстрелов, но снаряды не долетали до русского берега.

Тогда решили перекинуть через реку веревочный мост. Его сплели из всех верёвок и ремней, что смогли найти. Люди перебирались по нему поодиночке, как акробаты. Но к рассвету 18 июля на правом берегу у пещеры собралось уже восемь рот Дагестанского полка.

Горцы не ждали атаки и бежали из своих завалов. Правый берег Койсу был взят, и тогда восстановили разрушенный горцами Сагритлохский мост, по которому потом переправились остальные войска Дагестанского отряда.

Появление русских на правом берегу реки произвело полный переворот во всем Дагестане. Население, составлявшее надежную опору Шамиля, обратилось против него. Большая часть прежних сторонников отказывалась вступать в бой с русскими, бросала оружие и расходилась по домам.

Были беспрепятственно заняты главные аулы в долинах рек Аварского и Кара-Койсу. Жители встречали русских как избавителей от тяжелого гнета мюридов. Крепость Улу-Кала, которую годами не удавалось взять штурмом, сдалась добровольно и была занята русскими войсками.

Горцы, насильственно переселенные Шамилем на правую сторону Андийского Койсу, просили помощи императорской армии, чтобы вернуться в родные места. И русские отряды прикрывали движение переселенцев с их семьями, с домашним скарбом и скотом.

Местные жители, скрывавшиеся в горных пещерах, покидали свои временные убежища и переходили под покровительство русских войск.

В несколько дней императорская власть водворилась во всей стране между Андийским и Аварским Койсу. Везде восстанавливалось подавленное мюридизмом народное самоуправление.

27 июля был подписан главнокомандующим Барятинским приказ по армии: «Сегодня доношу я Государю императору о покорении Его державе Аварии, Койсубу, Гумбета, Салатавии, Андии, Технуцала, Чаберлая и других верхних обществ. Благодарю войска Дагестанского и Чеченского отрядов, всех, от генерала до солдата, за столь радостную весть для сердца возлюбленного Монарха. Особенную мою признательность объявляю генерал-адъютанту барону Врангелю и генерал-лейтенанту графу Евдокимову».

Донесение от 27 июля о переправе Дагестанского отряда через Койсу, о занятии Аварии, об изъявлении покорности большею частью Дагестана, отправленное с адъютантом князя Барятинского Шереметевым, дошло до Петербурга 6 августа.

«Возлюбленный Монарх», то есть папа́, был более чем доволен. И двор вполне разделял его чувства.

Только Саша не спешил радоваться успехам русского оружия, ибо знал, что родина не всегда бывает права.

Ситуация была сложной, и Саше надо было выработать правильное к ней отношение. С одной стороны, имамат Шамиля был явной формой национально-освободительной борьбы чеченского и дагестанского народов. А национально-освободительная борьба против всяких зарвавшихся империй — это более, чем правильно. И тогда Родина неправа.

Но, с другой стороны, имамат Шамиля был формой мерзейшей исламской теократии. А борьбу за исламскую теократию ну никак нельзя считать борьбой за свободу.

Саша не был большим специалистом по исламу и не вполне четко понимал, чем ИГИЛ отличается от «Талибана», «Хезболла» от ХАМАСа, и всё это от ваххабизма. Все они одним миром мазаны, несмотря на различное отношение к имаму Али и его наследникам, а также чистоте ислама, писанию и преданию.

Мюридизм же он считал чем-то вроде «Талибана», опираясь на сходство значений слов: «мюрид» — ученик, «талиб» — студент. Деспотизм, шариат в полном соответствии с Кораном и хадисами, никакой власти, кроме имама и его наибов, и никакой свободы: ни религиозной, ни гражданской.

Саша был готов признать культурную ценность арабской астрономии, математики и медицины, орнаментов Голубой мечети и стихов Руми и Хайяма. Но не отрубания рук, ног и голов.

В подобных конфликтах Саша всегда был на стороне европейской цивилизации: на стороне светского шаха Пехлеви против Исламской революции, на стороне американцев против талибов и на стороне Израиля против террористов ХАМАС.

Европейскую цивилизацию в Кавказской войне, как ни крути, представляла Российская Империя. А значит, Родина была более, чем права.

В последнем выводе его укрепляли вести о том, что народ сам сбрасывает иго мюридов и переходит на сторону русских. Это великолепно успокаивало совесть.

Так как местные военные пока не научились врать так же бесстыдно и виртуозно, как в двадцать первом веке, Саша считал, что вести с Кавказа плюс-минус соответствуют действительности.

В будущем Саша слышал рассказ Валерии Новодворской о беседе с одним из лидеров Ичкерии Ахмедом Закаевым. Последний говорил, что лучше уж было остаться с Россией, чем получить исламский традиционализм, укрепившийся в конце концов на его родине.

Откуда Саша сделал вывод, что всё-таки существуют ситуации, когда лучше остаться с Россией.

Теперь расположение местного населения главное не слить. Уж что-что, а сливать дорогие соотечественники всегда умели виртуозно. Главное не повести себя так, чтобы кавказские народы не начали добрым словом понимать и Шамиля, и его мюридов.

Главное не превратиться в одночасье из освободителей в оккупантов.

Первые звоночки уже прозвучали. Зачем-то решили восстановить Аварское ханство, которое Шамиль упразднил 16 лет назад, вырезав большую часть местной аристократии. Да, конечно, Ибрагим-хан Мехтулинский, назначенный ханом Аварии, служил флигель-адъютантом у папа́, был полковником Лейб-Гвардии казачьего полка и окончил то ли школу гвардейских прапорщиков, то ли юнкеров, то ли вообще кадетский корпус. Но, как показывает пример Пол Пота, даже Сорбонна спасает не всегда.

В общем, не лучше ли было поставить прогрессивную русскую администрацию?

Между тем, Шамиль убедился, что между Андийским и Аварским Койсу ему нельзя рассчитывать ни на поддержку населения, ни на безопасное убежище. Он бросился в центр горного Дагестана — Андалял, на плато Гуниб. Там, над левым берегом реки Кара-Койсу, возвышалась гора с крепостью, которая считалась совершенно неприступной твердыней.

На пути туда, в ауле Чохе, сильно укрепленном, жители выгнали приверженцев имама и открыли ворота русским войскам.

Шамилю едва удалось с семьёй и четырьмя сотнями мюридов пробраться в Гуниб. На пути жители напали на его обоз и разграбили часть имущества.

Но не всё было так безоблачно.

В Дидо, области на юго-западе Дагестана, остались непокорные аулы, которые приготовилось к обороне, отправив семьи с имуществом и скотом в неприступное ущелье за аулом Шаури.

Лезгинский отряд сначала разгромил покинутый жителями аул Китури, а потом подступил к их укрытию.

Нападение было так неожиданно для горцев, что они едва успели перебежать ко входу в ущелье. Русские войска ворвались в аул Шаури и выбили горцев из завалов, устроенных на высотах, позади селения.

Обе долины осветились заревом пожаров: в течение одной недели почти все дидойские селения, за исключением пяти или шести, изъявивших покорность,' были истреблены вместе с запасами и хлебами на полях.

Беспощадный этот разгром стоил русским всего 7 раненых и контуженых нижних чинов. Цель была достигнута: дидойцы наконец признали русскую власть.

В воскресенье 30 августа 1859 года в Александро-Невской лавре была торжественная служба, посвящённая тезоименитству императора. У выхода из церкви, ждал фельдъегерь.

— Ваша Императорское Величество вам срочная телеграмма из Симферополя! — с поклоном сказал он.

И вручил царю депешу.

Глава 14

Папа́ пробежал телеграмму глазами, просветлел, приподнял брови, потом поморщился. И отдал листок жене.

Мама́ прочитала, с сомнением наклонила голову и отдала послание Никсе.

Наконец, депеша довалилась до Саши.

Она была от князя Барятинского.

«Имею счастье поздравить Ваше Императорское Величество с Августейшим тезоименитством, — писал с Кавказа главнокомандующий. — От моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги Кавказ покорен державе Вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках наших. Я лично был в Карате, Тлохке, Игали, Ахульго, Гимрах, Унцукуле, Цатаных, Хунзахе, Тилитли, Ругдже и Чохе. Теперь осаждаю Гуниб, где заперся Шамиль с 400 мюридами».

Смыл и причина сего послания были всем понятны и никого не обманули.

Князь Барятинский очевидно досадовал на то, что пришлось отказаться от заветной мечты — поднести Государю к именинам радостную весть об окончании Кавказской войны. Осада Гуниба могла затянуться надолго. Поэтому главнокомандующий и решился отчитаться в том, что есть.

* * *

1 сентября 1859 года великий князь Константин Николаевич вернулся из Англии, с острова Уайт, где он купался в море, навещал королеву Викторию в её дворце Осборн-хаус и ездил в Портсмут и Лондон.

Во втором часу ночи пароходо-фрегат «Генерал-адмирал» бросил якорь на большом Кронштадском рейде.

А утром великий князь уже сходил на причал в родной Стрельне, где его встречал Никола. Константин Николаевич раздарил родственникам, купленные в Англии безделушки, отстоял службу в приходской церкви и после завтрака поехал с женой в Царское село к старшему брату.

Он застал государя в его кабинете в Зубовском флигеле. На столе у Саши-старшего лежала телеграмма.

— Не знаешь ещё новость? — спросил царь. — Читай.

«Гуниб взят, — гласила депеша, — Шамиль в плену и отправлен в Петербург».

— Слава Богу! — сказал Константин Николаевич. — Сколько жизней и миллионов рублей поглощала эта война! Наконец-то! И надеяться было нельзя на такой блистательный результат!

— Я тоже не надеялся, — признался царь. — Но знаешь, Саша предсказал это больше года назад.

— Нашу победу?

— Пленение Шамиля. Он многое предсказал.

— У тебя записаны его пророчества? — спросил Константин Николаевич.

Император покосился на присутствующую Санни.

— Да, записаны, — кивнул он, — но исключительно плохим почерком.

— Письма понять можно, — возразил великий князь.

— Лагузен за последний год несколько улучшил ситуацию, а было совсем ужасно, так что давай я тебе сам расскажу. Как-нибудь потом…

И отвернулся к окну.

Константин Николаевич понял, что продолжать не стоит.

Визит был окончен.

Император с императрицей поехали кататься по Царскому селу, а Константин Николаевич с женой вернулся в Стрельну.

Однако разговор продолжился пятого сентября, когда великий князь приехал в Царское с докладом о моряках, представленных к орденам к совершеннолетию цесаревича.

Царь с малыми исключениями на всё согласился.

— Саша предсказал, что нас ждут четыре революции, — тихо сказал государь, словно разговор этот и не прерывался на три дня.

— Когда? — спросил Константин Николаевич.

— Примерно через полвека.

— Говорят, он ещё предсказал твою смерть?

— Да-а, протянул царь. Он много что предсказал. Например, наше поражение в войне с Японией.

— Это уж совсем бред, — заметил великий князь.

— Я все его предсказания считал бредом, — заметил царь. — И спрятал подальше. И запер на ключ. И попытался выкинуть из головы и забыть навсегда. Хорошо, что не выбросил. Они начинают исполняться.

Ещё в Гапсале Никсу начали готовить к присяге, ибо восьмого сентября ему исполнялось 16 лет, и он становился совершеннолетним. Это была особая привилегия цесаревича. Совершеннолетие Саши, как и других великих князей, по закону наступало в 20 лет.

С одной стороны, было завидно, ибо Никсу сразу включали в Государственный Совет, по крайней мере, он имел право присутствовать на заседаниях, а с другой, ещё шесть лет можно фрондёрствовать, самовольничать и резать правду-матку без радикальных последствий.

Сначала с Николаем беседовал протопресвитер Бажанов, разъясняя духовный смысл присяги, а потом автор книги о декабристах барон Корф, чтобы объяснить значение присяги государственное и гражданское.

За пару дней до события братья устроили репетицию в кабинете Никсы.

— И что говорит Бажанов? — поинтересовался Саша.

— Что мне предстоит управлять в будущем целым народом, а для этого надо сначала научиться управлять самим собой, покоряя свои желания Господу, — заученно ответил Никса. — И нужно изучить народные нужды и понять его чаяния и отыскивать средства для удовлетворения их. Что от меня будут ожидать правосудия миллионы людей, и надо судить по справедливости и милосердно, но так, чтобы не умалить уважения к законам и не повредить всеобщему благу. И что для этого нужна огромная мудрость.

— Всё очень просто, Никса, — сказал Саша. — Милосердие выше.

— Вам надо утроить диспут с Бажановым, — предложил брат.

— Рано, — возразил Саша. — Я в каноне плаваю.

— Ещё Бажанов говорил, что нужно поддерживать науки и искусства, — продолжил Никса, — поощрять всякое полезное предприятие и постоянно стремиться возвести свой народ на высшую степень могущества и благоденствия. Не назначать новых налогов ради роскоши и тщеславия и по возможности избегать войны, всегда разорительной для государства. Ограждать безопасность своего государства мирными сношениями с другими народами, ибо необходимость защищать страну силой оружия самая жестокая для сердца Царя — Христианина.

— Блаженны миротворцы, — процитировал Саша.

— И что нужно издавать мудрые и ясные законы, — продолжил Никса, — по которым каждый легко мог бы знать и свои, права и свои обязанности.

— Не буду я с Бажановым дискутировать, — сказал Саша, — ибо подписываюсь под каждым словом. Особенно по поводу ясных законов, чтобы невозможно было их произвольно трактовать в свою пользу, придавая им совершенно неожиданный смысл. Или царь всё равно над законом?

— Нет, Государь сам должен служить примером уважения к законам и не допускать произвола и несправедливости.

— Совершенно прекрасно! — восхитился Саша. — А вот, чтобы государь соответствовал идеалу Бажанова, и существует право на восстание.

— Сашка! Ты договоришься когда-нибудь!

— Если будешь соответствовать идеалу — неа, не договорюсь.

— Бог есть, — сказал Никса. — Мне перед Богом отвечать.

— Ну, это когда ещё!

— И держать ответ в равном бессилии со своими подданными, но за всех.

— Ладно, пять с минусом, — оценил Саша. — Давай присягу! Евангелие нужно?

— Вообще, да. Но мы же репетируем. Может быть, пока какую-нибудь другую книгу?

— И то верно, — поддержал Саша. — А то будет не совсем правильно, я же не папа́.

Он окинул взглядом комнату. На письменном столе лежали «Два трактата о правлении» Локка, которые Саша недавно дал брату почитать.

— О! — сказал он. — Как тебе Локк?

Воистину! Именно нам этой книге и должен присягать истинный либерал.

— Сойдёт для репетиции, — согласился Никса.

Книгу положили на край стола, и Николай поднял правую руку.

— Именем Бога Всемогущего, пред святым Его Евангелием клянусь и обещаюсь Его Императорскому Величеству, моему Всемилойстивейшему Государю, Родителю, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови…

Этот текст Саша помнил и даже в немного изменённом виде произносил, преклонив колено перед Никсой на гауптвахте Зимнего дворца. Брат пока ни разу не напомнил и не воспользовался, что делало ему честь.

И теперь Никса во всем обещал повиноваться царю. А если папа́ заставит его приказать Саше что-нибудь противное его убеждениям? Утешает только то, что император, кажется, не знает об этой тайной присяге.

Дальше Никса клялся защищать права и преимущества самодержавия.

И Саша думал о том, как это соотносится с необходимостью конституции, ограничивающей оные права и преимущества. Чтобы принять конституцию, присягу придётся нарушить. Впрочем, витиеватый текст, наверняка, быстро выветривается из головы.

Брат обещал верно служить Его Императорскому Величеству, заботится о пользе государству и соблюдать все постановления о наследии Престола. Ну, если перевести на понятный язык.

Присяга оканчивалась короткой молитвой:

— Господи, Боже Отцев и Царю Царствующих! Настави, вразуми и управи мя в великом служении, мне предназначенном…

Никса едва успел договорить, как дверь в кабинет начала медленно открываться.

Глава 15

Сначала в щель пролезла рыжая лапа, потом наглая кошачья морда, и, наконец, возник Генрих Киссинджер собственной персоной.

— Ой! — сказал Никса и покосился на Коха.

— О! — возразил Саша. — Это ты в спокойной обстановке так лихо отчеканил. А восьмого у тебя будет стресс. Так что Киссинджер очень кстати. Чтобы обеспечить нужный уровень стресса.

Слово «стресс» Никса, кажется, понял, ибо знал английский.

Кот лениво прошёлся около шкафа, на котором стояла клетка с морской свинкой.

— Возьми его хоть на руки, — попросил Николай.

— Не-а, — сказал Саша. — Так читай.

Никса прочитал, сделав пару ошибок и запнувшись на молитве.

— Во-от, — протянул Саша.

— Мне будет Бажанов подсказывать, — попытался оправдаться Никса.

— Но и стресс будет больше.

Саша сжалился над братом, поймал кота и усадил к себе на колени.

Никса прочитал текст ещё раз, теперь чисто.

— Хорошо, молодец, — сказал Саша. — Слушай, ты ведь будешь после присяги принимать иностранных послов?

— Ещё бы! — подтвердил брат. — Мне барон Жомини целый курс дипломатии прочитал под руководством Горчакова.

— Завидую, — признался Саша. — Можешь Бисмарку от меня передать, что он станет канцлером Германии?

— Может быть, Пруссии?

— Германии, Никса.

— Да. Это точно?

— Абсолютно. Как пленение Шамиля.

Незадолго до 8 сентября в Петербург приехал с Кавказа подполковник Николай Павлович Граббе и привёз подробности о взятии Гуниба.

Осадные работы начались ещё 23 августа: устраивались батареи, ложементы для пехоты и подступы, где возможно.

По восточному склону вела единственная тропа на вершину. Со всех остальных крепость казалась недоступной. Только команды «охотников» мало-помалу взбирались все выше и залегали между камнями на едва заметных уступах.

Перестрелка не прекращалась ни днём, ни ночью, но на рассвете 25 августа послышалась усиленная стрельба, и из лагеря главнокомандующего стали видны белые шапки русских солдат, поднявшихся на вершину Гуниба.

Оказалось, что еще с вечера 24 числа, была фальшивая тревога: передовые войска со всех сторон открыли ружейный огонь, забили барабаны, раздались крики «ура», потом все стихло, и защитники крепости успокоились. Тем временем охотники Апшеронского полка воспользовались суматохой, чтобы взобраться ближе к вершине, а перед самым рассветом, подсаживая друг друга, с помощью лестниц и веревок, поднялись под самый верхний обрыв горы с её южного склона.

Стоявший на вершине караул горцев заметил опасность и открыл огонь только, когда добровольцам оставалось взобраться на последний уступ скал, и они быстро очутились на верхней площадке.

Одновременно с северной стороны пошли на приступ охотники Грузинского и Дагестанского полков. На вершине они овладели неприятельским завалом, и мюриды бежали. Все это совершилось так быстро и неожиданно, что Шамиль и ближайшие его наперсники совсем потеряли голову и, боясь быть отрезанными от селения, поспешно бежали туда. Около сотни мюридов, абреков и беглых солдат засели за камни и завалы, защищавшие Гуниб с восточной стороны.

Но оттуда двинулись на приступ русские батальоны. Они были встречены сильным огнем, но он не остановил их. Мюриды, окруженные со всех сторон, бились отчаянно; расстреляв все заряды, взялись за шашки и кинжалы, и почти все легли на месте.

Тогда барон Врангель, зная желание главнокомандующего взять имама живым, остановил наступление и послал к нему парламентера с предложением сдаться, чтобы избежать напрасного кровопролития и спасти жизни себе и своей семье.

Но Шамиль медлил: то предлагал вместо себя выдать младшего сына, то просил отвести несколько подальше войска, когда будет выходить. Все требования отвергли под угрозой немедленного штурма.

Кроме одного: отдалить назад, по крайней мере, милицию, то есть ополчение из местных, дабы мусульмане не были свидетелями унижения имама: всем ополченцам приказали отойти за линию пехоты.

И тогда появился Шамиль, он был верхом, в окружении нескольких десятков вооружённых мюридов. Их встретили криками «Ура!»

Горцев остановили, оставив имаму только троих самых преданных сторонников. Оружие оставили одному Шамилю.

Князь Барятинский принял пленного имама, сидя на камне, окруженный генералами, многочисленною свитой, ординарцами, конвойными казаками и даже милиционерами. Всем хотелось быть свидетелями исторического события.

Шамиль сошёл с коня и подошёл к главнокомандующему почтительно, но с достоинством.

Князь Барятинский объявил пленнику, что после того, как тот решил сражаться до последнего, решение его участи будет зависеть от милосердия царя, только одно остаётся в силе — обещание безопасности для него и его семьи. И объявил Шамилю, что он должен ехать в Петербург и там ожидать Высочайшего решения.

В тот же день, когда Саша экзаменовал Никсу, после обеда братья катались на велосипедах по Царскому селу. У Зубовского флигеля, на дорожке возле фонтана Саша заметил академика Якоби в сопровождении молодого офицера и двух рядовых.

Он подъехал к учёному, остановился и поставил ногу на дорожку.

— Здравствуйте, Борис Семёнович!

— Добрый день, Ваше Императорское Высочество! — улыбнулся Якоби, с любопытством рассматривая велосипед.

Офицер и солдаты отдали честь. Все они были в форме сапёрного батальона, темно-зелёной, с красным кантом, двумя рядами пуговиц и вензелем Николая Павловича на погонах. В руке у офицера имелся тонкий металлический стержень на шесте, а солдаты несли увесистые деревянные ящики с неизвестным содержимым.

— Позвольте мне представить моего сына Володю, — сказал Якоби, указывая на офицера.

Саша спешился и пожал руку сыну академика.

Володя заулыбался.

Никса подъехал следом и не совсем одобрительно смотрел на эту сцену.

Якоби вежливо поклонился. Военные отдали честь цесаревичу.

— Антенну будете монтировать? — спросил Саша.

Якоби покосился на Никсу и медленно кивнул.

— Секретность, да? — возмутился Саша. — От изобретателя. Да, я уже всё понял!

Тем временем верхом подъехал Гогель и тоже спешился.

Последовал очередной обмен приветствиями.

— На крышу будете ставить? — поинтересовался Саша. — Можно мне посмотреть?

— Ваше Императорское Высочество, — вздохнул Якоби. — Боюсь, что нужно разрешение государя.

— Блин! — сказал Саша. — Ну, что за хрень!

— Александр Александрович! — сказал Гогель.

— Если я захочу разболтать, я и так разболтаю, — сказал Саша. — И гораздо больше, чем смогу увидеть на чердаке. А так, может быть, подскажу что-нибудь.

И перевёл взгляд на Никсу.

— Надо у папа́ спросить, — сказал тот.

— Какого чёрта! — воскликнул Саша.

— Александр Александрович! — повторил Гогель.

Саша подумал, стоит ли скандалить ради пыльного чердака.

— В одном ящике у вас катушка Румкорфа с конденсатором, в другом — телеграфный аппарат. Так ведь? — спросил он.

Якоби вздохнул.

— Он прав? — спросил Никса.

— Да, — кивнул Якоби.

— Нашли от кого скрывать! — буркнул Саша.

— Ладно, пойдёмте, — сказал Никса.

И прислонил велик к ограде фонтана.

— Во-от, Борис Семёнович, — протянул Саша. — Вы же никак не могли ослушаться цесаревича, он послезавтра совершеннолетний. Надеюсь, здесь не только я умею держать язык за зубами.

Гогель отправился со всеми.

Они поднялись на последний этаж, и там один из солдат распаковал телеграфный аппарат, а остальные поднялись на чердак. Обычный, чердак, как чердак, грязный и пыльный, с деревянными стропилами, видимо, восемнадцатого века. Вряд ли их меняли.

Володя вывел антенну через слуховое окно, солдат вылез на крышу вслед за ней, поднялся к трубе и закрепил.

— Где-то уже стоят? — спросил Саша. — Или решили начать с Царского Села?

— В Петергофе и Зимнем, — сказал Якоби.

Саша подумал, что монтировали наверняка, когда он был в Гапсале. Секретность же!

— Работают? — спросил он.

— Да, — сказал академик, — Отлично!

— А где ещё будет радио? — спросил Никса.

— В Гатчине.

— Дальше не ловит? — спросил Саша.

— Что не ловит? — не понял Гогель.

— Сигнал, — объяснил Саша. — Может быть слишком далеко.

— Гатчина дальше всего от Петербурга, — заметил гувернёр.

— И мы не уверены, что там будет всё в порядке, — заметил Якоби.

— Надо повыше поднять антенну, — сказал Саша. — Где самая высокая точка в Царском селе?

— Белая башня, — доложил Гогель.

Белая башня стояла недалеко от Александровского дворца и была стилизована под донжон средневекового замка.

— Там и надо ставить и основной приёмник, и основной передатчик, — сказал Саша. — А потом можно и на дворцы раздать.

— Возможно, — проговорил Якоби.

— А в Питере какая самая высокая точка? — спросил Саша.

— Адмиралтейство? — предположил Никса.

— Вряд ли, — сказал Гогель. — Скорее шпиль Петропавловки.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит там.

— До Москвы дойдёт? — пошутил Никса.

— Нет, — сказал Якоби, — дай Бог, чтобы до Гатчины дошло.

— А вы не пытались увеличивать длину волны? — поинтересовался Саша.

— То есть длину стержня? — предположил академик.

— Думаю, да, — кивнул Саша.

— А сколько нужно? — спросил Якоби.

— Тринадцать метров, — отчеканил Саша.

Собственно, тринадцатиметровый диапазон в советское время умельцы приделывали к радиоприёмникам, чтобы слушать «Радио Свобода». Такой приёмник был у маминых знакомых, и Саша прекрасно запомнил это написанное от руки число на приклеенном к переключателю маленьком клочке то ли бумаги, то ли светлой изоленты.

А откуда «Радио Свобода» вещала? Вот именно. Хотя, возможно, в Европе стояли ретрансляторы.

— Почему? — спросил Якоби.

— Мне так кажется, — ответил Саша. — Но, возможно, хватит шести с половиной.

— Половина длины волны, — констатировал академик.

— И сколько это аршин? — спросил Володя.

— Ну, какие аршины, Владимир Борисович! — возмутился Саша. — Аршинами пусть купцы шелка отмеряют, а мы с вами интеллигентные, образованные люди.

— И можно будет связаться с Москвой? — спросил Никса.

— Почему же только с Москвой? — спросил Саша. — С Варшавой, с Киевом, с Симферополем, с Екатеринбургом, с Омском. Я только насчёт острова Сахалин не уверен. Возможно, придётся поставить пару ретрансляторов.

— Попробуем, — пообещал Якоби. — Наверное, опять придётся увеличивать мощность.

Саша подумал, что гальванические батареи обойдутся в копеечку. С другой стороны — это же всегда так. Новые технологии на первых порах всегда только игрушка для богатых.

— Электростанцию надо строить, — сказал он.

Солнце переместилось западнее, и его луч упал на стропила сквозь слуховое окно. И осветил не самую приятную колонию плесени.

Первое, что он подумал, это, что опоры крыши надо менять. А вот вторая мысль была гораздо интереснее.

— Григорий Фёдорович, а в Киеве есть телеграф? — спросил он.

— Да, конечно, — кивнул Гогель. — Уже несколько лет.

— Мне надо послать телеграмму.

* * *

Профессор Пирогов снимал квартиру в двухэтажном особняке на Большой Владимирской улице, недалеко от Киевского университета.

Там и навестил друга профессор Фёдор Иванович Иноземцев. Они были знакомы с юности, поскольку четыре года жили в одной комнате, когда учились в Дерптском университете. Большой дружбы тогда между ними не возникло. Общительный Иноземцев то и дело приглашал друзей, которые раздражали соседа громкими голосами, табачным дымом и карточной игрой. А Пирогов предпочитал сидеть за учебниками.

Иноземцев был старше, опытнее, ему легче давался немецкий, на котором их учили. Он больше нравился дамам, ибо был высок, элегантен, любезен и имел черные волосы и черные глаза потомка вывезенного из Персии пленника, который приходился ему дедом.

Потом они были конкурентами, а не друзьями.

Иноземцев получил место преподавателя кафедры практической хирургии в Московском университете, на которую претендовал Пирогов. Вины Фёдора Ивановича в этом не было, просто Пирогов заболел сыпным тифом и опоздал к назначению.

А в феврале 1847-го первым в России Иноземцев сделал операцию под эфирным наркозом. На две недели раньше Пирогова. Потом последний оперировал под наркозом каждую неделю, но приоритет всё равно был у Иноземцева.

Тогда газеты называли их врагами.

Пожалуй, преувеличивали. Да и время примирило двух знаменитых хирургов. Иноземцев завёл обширную практику, стал вхож в литературные салоны, и многие аристократы и представители богемы стали его пациентами. Он лечил Гоголя, Белинского, Языкова, Тургенева, Щепкина, Грановского и генерала Ермолова. И считался одним из самых ярких преподавателей Московского университета.

Но Пирогов превзошёл его и в славе, и в чинах.

А, когда Иноземцев организовал Общество русских врачей, Пирогов всякий раз бывал там, когда оказывался в Москве, хотя в первоначальный неофициальный период существования — это были просто собрания у Иноземцева.

Недавно Фёдор Иванович заболел, у него резко ухудшилось зрение, и был вынужден прекратить практику и уйти в отставку. Прощальный обед состоялся в начале сентября.

И теперь Иноземцев спешил на юг, чтобы поправить здоровье и по пути заехал к старому знакомому.

Прислуга накрыла на стол, поставила самовар и блюдо с пирогами. Николай Иванович сам налил чая в фарфоровые чашки с золотым орнаментом по зеленому фону.

— Про Шамиля ты уже слышал, Николай Иванович? — спросил Иноземцев.

— Конечно, уже во всех газетах, с подробностями. И я вспомнил одну странность. Когда я был в Петербурге весной и смотрел цесаревича, речь зашла о пенициллине и о том, что он не помогает от туберкулёза. И тогда Наследник сказал Александру Александровичу: «Ты, наверное, опять ошибся, как с Шамилем: говорил, что он попадёт в плен, а он ушёл». И тогда великий князь сказал: «Война ещё не кончена».

Иноземцев усмехнулся.

— Теперь в обеих столицах говорят, что твой юный августейший друг за год предсказал пленение Шамиля и за две недели договор в Виллафранке. Я признаться решил, что после придумали.

— С Шамилем не придумали, — возразил Николай Иванович. — Он знал ещё в апреле.

— Но с пенициллином всё по-прежнему? — спросил Иноземцев.

— Да, — сказал Пирогов, — я уж решил всё бросить. Но теперь не брошу.

— А с антисептикой?

— Прекрасно. Я применил всё, что он сказал после операции: белые халаты вместо кожаных фартуков, белые простыни на хирургическом столе, кипячение и обработка хлорной известью всего и вся, сменная обувь, обработка бинтов и корпии горячим паром, стерильная нить, стерильные ножницы, сменная обувь. Это было сложно, трудоёмко и дорого. Но смертность упала ещё раза в три. Ну, я тебе писал.

— Да, — кивнул Фёдор Иванович, — поверить не могу, это какое-то чудо.

— Как говорит великий князь, это не предмет веры: иди и проверяй.

— Я начал понемногу, но продолжать, увы, другим.

Пирогов вздохнул.

— Продолжат, Фёдор Иванович. Он сотни людей спас одним словом. Но я же не могу прямо в глаза ему это сказать! Хотел писать императрице, что преклоняюсь перед нею за то, что родила такого сына. Что недостоин край платья её целовать! Но первые результаты появились в июне, когда пошли слухи, что государь опять недоволен своим вторым сыном, и я решил попридержать новости на случай, если Александр Александрович опять окажется на гауптвахте, чтобы его оттуда вытащить. А потом они уехали в Гапсаль. После чего были новости с Кавказа, и я решил, что момент неподходящий.

— А теперь совершеннолетие Наследника, — заметил Иноземцев.

— Не прозвучит на фоне праздника.

— В Петербурге ставят на крышах дворцов какие-то железные стержни, но не громоотводы, — сказал Фёдор Иванович. — Говорят, это тоже какая-то выдумка Александра Александровича. Но её засекретили.

После обеда Пирогов пошёл показывать Иноземцеву термостат, собранный по чертежам Склифосовского.

Металлический шкаф на ножках. Под шкафом — газовая горелка, пока не зажжённая, сверху — термометры, а с боков — войлок. Термометры показывают комнатную температуру. Внутри коробки, но пока без пробирок.

— Только сделали, — объяснил Пирогов, — но, надеюсь, поможет. Мы ведь пытались сразу проверять на мышах. Всё, как говорил великий князь, с контрольной группой. Но, думаю, им просто мало. Надо сначала подселить плесень в пробирки.

Иноземцев кивнул.

— Сейчас.

И принёс из прихожей свой коричневый медицинский саквояж.

Внутри оказался небольшой ящичек, скорее пенал с толстыми стенками, тщательно укутанный в войлок.

— Склифосовский просил передать, — пояснил Фёдор Иванович. — Надеюсь, что живыми доехали.

И извлёк на свет божий четыре пробирки с чем-то белёсым и желтоватым внутри.

На двух было подписано: «Извлечено из гноя, пиемия». На остальных: «Из мокроты больных воспалением лёгких».

— Он пока не проверял, могут ли они вызвать болезнь, — пояснил Иноземцев, — но после туберкулёзных палочек их оказалось вырастить гораздо легче.

Пигоров взял пробирки, поместил их в ящики в термостате, закрыл дверцу и зажёг горелку.

Иноземцев вручил ему толстый конверт.

— Здесь Николай Васильевич описывает методику. Как он их получил.

— Мне на днях пришла телеграмма от Александра Александровича, — сказал Пирогов. — Она весьма любопытна.

Глава 16

— Он пишет, что плесень надо брать из госпитальных палат, — продолжил Пирогов, — особенно там, где лежат больные с гнойными воспалениями. Она может быть на стенах, может быть на продуктах, но, если она там выжила, то может быть выстоит и против бактерий.

— И что ты об этом думаешь?

— Уже взял, — усмехнулся Николай Иванович, — разводим.

— Он часто тебе пишет?

— Не очень, но до телеграммы было письмо. Александр Александрович просил об обзорном курсе медицины. Писал, что разговаривал с Гриммом, который когда-то изучал курс медицины в Йене и выразил некоторое сочувствие к этой идее, но окончательное решение за царём. Однако великий князь просит предварительного согласия на чтение этого курса от меня. Только мне кажется, что мы очень близки к успеху с пенициллином, и я не хочу отвлекаться, так что я тут же подумал о тебе.

— Смертельно обидишь государева сына, — заметил Иноземцев.

— Нет, — возразил Пирогов, — он поймёт.

— Может, ещё не добьётся ничего? — Фёдор Иванович.

— Он добьётся. А ты всегда был более ярким преподавателем, чем я, и не только хирургом, но и терапевтом, и сейчас в большей милости, чем я.

— Зато почти не вижу, — заметил Иноземцев.

— Его не надо будет учить хирургии, — сказал Пирогов, — только обзорный курс: ситуация в медицине, какие есть теории, о чем спорят учёные, что мы умеем лечить, что нет. Что тебе видеть? У тебя давно всё в голове.

— Тебя не удивляет, что четырнадцатилетний мальчик сам просит прочитать ему определённые лекции?

— В случае Александра Александровича меня вообще ничего не удивляет, — заметил Николай Иванович. — Даже пророчества.

— Он сторонник микробной теории, твой августейший друг, — сказал Иноземцев, — а я считаю, что все болезни происходят от нервной системы. Он, кажется, очень скептичен в этом отношении. Обсмеёт.

— О, да! — усмехнулся Пирогов. — Говорит: «мистическое словоблудие». Зато ты сможешь ему изложить, почему это не совсем мистика. Думаю, от тебя он потерпит даже слово «миазмы», если ты изложишь аргументы сторонников.

— В Москве говорят, что он ещё не терпит слово «аршин» и пытался переучить сапёров на «метры», когда они ставили эти его железные шесты на крышу Царскосельского дворца.

Пирогов хмыкнул.

— Думаю, что переучит. Причём всех. Рано или поздно.

— Ладно, подумаю, — сказал Фёдор Иванович. — В любом случае мне надо немного подлечиться, чтобы оценить свои силы.

8 сентября в два часа дня был большой дворцовый выход, посвящённый совершеннолетию цесаревича. Как обычно из Малахитовой гостиной. Все были в парадных мундирах, дамы в белых платьях и похожих на кокошники головных уборах с вуалями, а мама́ в золотой, отороченной горностаем мантии.

За окном сиял сентябрьский день, мало отличающийся от летнего, с голубым небом, отражённым в Неве, и деревьями, слегка тронутыми желтизной.

Никса любезно принимал поздравления, но заметно волновался.

В толпе сановников Саша заметил графа Сергея Григорьевича Строганова и вежливо ему поклонился. До Саши уже дошло известие, что Строганов назначен попечителем к Никсе. То есть человеком, который до 25 лет будет мешать брату мотать деньги.

Хорошо или плохо это назначение? Московский губернатор произвёл на Сашу скорее положительное впечатление, хотя казался консерватором и, говорят, был противником освобождения крестьян.

Но подробности истории с забытыми чемоданами он вряд ли будет кому-то рассказывать, ему это не выгодно. Зато Саше она известна. Впрочем, воспользоваться всё равно не хватит цинизма.

Двери распахнулись, и процессия пошла залами Зимнего дворца мимо придворных и министров, генералов и офицеров, кавалергардов, чиновников и дам, иностранных послов, духовенства и купечества.

Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансах, военные салютовали шпагами. Наконец, дошли до Большой церкви дворца. Пахло ладаном и свечным воском.

Папа́ подвёл Никсу к аналою, на котором лежало Евангелие и крест. Рядом стоял Бажанов в священническом облачении. Николай положил левую руку на Евангелие, а правую поднял и прочел текст присяги без запинки и чисто, но голос слегка дрожал.

После церкви процессия перешла в Георгиевский зал, где уже застыли ряды офицеров гвардии, подразделения различных полков и кадетских корпусов. Прошли между ними к трону, справа и слева от него стояли знамена полков. Мама́ с дамами поднялась к нему, но повернулась к залу и осталась стоять.

Папа́ подвёл Никсу к такому же аналою, как в церкви. Тоже с Евангелием и крестом. Но напротив трона.

И остался стоять внизу, справа от ступенек.

А слева выстроилась царская семья. Так что Саша оказался впереди, прямо напротив государя. Позади него стояли Володя с Алешей, дядя Костя, дядя Низи и дядя Миша. А потом семья покойного герцога Лейхтенбергского и тёти Мэри. И прочие родственники.

Перед аналоем уже стоял рослый бородатый казак, стриженный под горшок, и держал знамя Атаманского полка Войска Донского, синее с косым крестом и вензелями Александра Первого, который наградил этим штандартом полк за храбрость при разгроме французов.

Никса взялся за древко знамени вместе с казаком, и Саша подумал, что это символизирует единства народа и монархии. А Бажанов встал по другую сторону и начал читать присягу, а Никса поднял правую руку и повторял за ним.

Воинская присяга отличалась от гражданской только обещанием защищать государство и его землю телом и кровью, в поле и крепостях, на суше и на воде в баталиях, осадах и штурмах.

Никса прочитал короткую молитву, перекрестился и подписал акт присяги, который потом отдали на хранение министру иностранных дел Горчакову.

Государь обнял сына, императрица последовала его примеру, и все расплакались.

Брат битый час принимал поздравления сановников. А потом был торжественный обед.

В тот же день Никсу назначили флигель-адъютантом к папа́.

И уволили воспитателей, осыпав их пенсиями, наградными деньгами и подарками. Гримм, сохранивший своё место, получил чин действительного статского советника, каждому преподавателю пожаловали по драгоценному перстню, а Оттон Борисович Рихтер, которого никуда не выгоняли, получил звание флигель-адъютанта.

Печаль заключалась в том, что увольняли Грота. А Саша к нему уже привык и надеялся с его помощью протащить орфографическую реформу.

И теперь Саша недоумевал, кто же теперь будет преподавать ему русский, старославянский, немецкий, историю и географию.

Стоит ли бунтовать из-за увольнения Грота? Филологом Саша точно становиться не собирался, а продвигать реформу орфографии можно и в переписке.

А вечером накануне присяги был мальчишник, на который Сашу естественно не пригласили по малолетству. Утром слуги убирали горы стекла от разбитых на мальчишнике бокалов и бутылок.

Ладно, утешался Саша. Мало ли было пьянок в жизни. Ещё одна ничего не прибавит.

Перед этим он подарил Никсе трубку Гейслера, выписанную по его просьбе из Бонна и сделанную в виде надписи: «Никса — 16».

Будучи подключенной к гальванической батарее, трубка сияла в темноте мягким фиолетовым светом и слегка напоминала неоновую рекламу. Но для освещения была слабовата. Честно говоря, Саша опасался за её судьбу, поскольку прибор был взят на мальчишник. Но как-то обошлось.

Вечером в городе была иллюминация из плошек с горящим малом, которую ездили смотреть всей семьёй, но было слишком шумно и многолюдно.

На следующий день Никса принимал иностранных послов, принёсших ему ордена своих стран по случаю совершеннолетия, в том числе французский орден Почётного легиона. По словам брата, он передал Бисмарку всё, что просил Саша. А тот очень удивился, что станет канцлером Германии, а не Пруссии.

В должности преподавателя русского языка Грота сменил Эдуард Фёдорович Эвальд, молодой человек лет двадцати пяти. Несмотря на молодость он имел репутацию хорошего учителя и преподавал примерно везде: от Пятой классической гимназии до Пажеского корпуса, от Елизаветинского женского училища до училища гвардейских прапорщиков и от военно-юридической академии до Академии Художеств.

Единственным его недостатком было то, что он не был академиком, следовательно, приставать к нему с орфографической реформой не имело никакого смысла.

В общем-то, для того, чтобы научиться правильно писать с ятями более высокой квалификации и не требовалось.

Эвальд подивился оригинальным Сашиным ошибкам, которых, конечно, стало меньше за год, однако, они не свелись к нулю, поужасался почерку, но кажется был менее строгим, чем Грот и поставил на первом уроке четвёрку.

В сентябре преподавательский состав обогатился ещё одним ценным приобретением. Это был инженер-технолог Николай Филиппович Лабзин, двадцатилетний юноша, недавно с золотой медалью окончивший Санкт-Петербургский технологический институт.

Впрочем, человек он был не совсем новый. Во-первых, свой предмет Механику он преподавал Никсе ещё с зимы, во-вторых, периодически появлялся на занятиях по столярному и токарному делу в качестве консультанта, и, в-третьих, Володя утверждал, что он уже вёл у них с Сашей Механику, просто программа всё время менялась, и так выпала осень 1858-го и весна 1859-го. Что здесь было до лета прошлого года, Саша, естественно, не помнил совсем.

Что у Лабзина за предмет Саша тоже понимал не вполне. Судя по рассказам Володи, это были совсем не Законы Ньютона и не теормех, а скорее «Конструирование приборов и установок», которое Саша в МИФИ терпеть не мог.

Однако преподаватель ему понравился: вдумчивый, серьёзный с прямым носом и круглым купеческим лицом.

— Николай Филиппович, из того, что было до июля прошлого года я не помню практически ничего, — признался Саша.

— Со столярным делом всё не так плохо, — заметил Лабзин. — Вспомните. И с цепной передачей для велосипеда — тоже. Какие вы ещё знаете механические передачи?

Саша про шестерёнки и ремни из будущего немного помнил, так что Лабзин был доволен, и урок закончился тем, что Саша нарисовал очередной чертёж инновационного вагона со сквозным проходом.

Лабзин посмотрел, задумался, сказал, что это не совсем его специальность, но пообещал устроить экскурсию на Александровский литейно-механическом завод.

— Мне вас бог послал! — сказал Саша.

Похоже, он действительно нашёл человека, которого можно грузить изобретениями, не имеющими отношения к электричеству. Причем более доступного, чем Путилов и братья Фребелиусы. Лабзин был под рукой.

Саша успешно напросился на химию, тем более, что химика пригласили к Никсе. Им оказался сорокалетний профессор Алексей Иванович Ходнев, бывший преподаватель Харьковского университета, доктор физики и химии, переехавший в Петербург и переключившийся в последние годы на публичные лекции.

Заниматься с Сашей и Никсой профессор должен был отдельно. Видимо, мама́ поняла, что Саша будет блистать, как на физике и математике, и решила разделить великих князей, чтобы Никса не комплексовал.

Честно говоря, химию Саша всегда знал гораздо хуже и физики, и математики.

Ходнев имел прямой нос, подбородок с ямочкой, чёрные брови, усы, бакенбарды и совершенно невозможной высоты лоб. Саша решил, что это и называется «яйцеголовый». Возможно дело было в лысине, разделённой посередине протуберанцем волос.

Профессор пришёл как положено в мундире статского советника и при орденах. Точнее орден был один: святой Анны третьей степени. И ещё медаль в память Крымской войны.

— Дмитрий Иванович Менделеев очень лестно о вас отзывался, Ваше Императорское Высочество, — начал Ходнев.

— Вы знакомы?

— Да, я присутствовал на защите его магистерской диссертации.

— Здорово, — восхитился Саша, — надеюсь, вы были не слишком строгим оппонентом.

— Сделал несколько замечаний, — признался Ходнев. — Давайте я немного поспрашиваю, чтобы не рассказывать то, что вам и так известно.

— Хорошо, — согласился Саша. — Но это немного.

— Какие вы знаете металлы?

— Литий, натрий, калий, магний, марганец, железо, медь, цинк, золото, серебро, платина, титан, молибден, никель, кобальт, вольфрам, уран… — выпалил Саша.

И тут же осёкся. Интересно, они про уран знают? Он в упор не помнил, когда он был открыт.

— Запишите, — попросил Ходнев.

— Конечно, — кивнул Саша, — так даже проще.

И повторил всё письменно своим ужасным почерком. Вместе с ураном, ибо отступать было поздно. К тому же вспомнил про свинец и олово. И добавил их к списку.

Немного задумался, но решил, что про плутоний они точно не знают.

Ходнев взял листочек. Прочитал, и его глаза выразили полное восхищение, откуда Саша сделал вывод, что ничего лишнего не написал.

— Нигде не ошибся? — спросил он.

— Почти, — улыбнулся учитель. — Вольфрам — это соединение. С немецкого переводится «волчья пена», а элемент правильно называется «tungsten». Это по-шведски: «тяжелый камень».

Саша припомнил, что Менделеев говорил, что вольфрам — это сплав. Но школьные знания были крепче.

— Понятно, — кивнул Саша.

И записал старое название вольфрама.

— Но есть ещё, — заметил Ходнев.

— Осмий? — предположил Саша.

— Да! — воскликнул Ходнев. — Вы даже о нём знаете! Но я ожидал более простого ответа.

Гм… что же он забыл.

Ах, да! И добавил: «алюминий».

— Конечно, — сказал учитель, — а жидкие металлы бывают?

— О, господи! Как я мог забыть! Ртуть же!

— Да!

— Я всё вспомнил? — спросил Саша.

— Нет, но всё равно отлично!

— Цезий? — предположил Саша.

— А вот теперь фантазируете, — заметил преподаватель, — такого металла нет.

«Пока нет», — подумал Саша.

И всё-таки написал его в список, но вычеркнул тоненькой чертой, чтобы не мешала читать название.

— Что же я забыл?

— Хром, иридий и бериллий.

— А! Позор какой! — отреагировал Саша.

— Вы про них тоже знаете?

— Да, хотя плохо представляю, как выглядят бериллий с иридием.

— Я на следующую лекцию принесу, — пообещал Ходнев. — И ещё вы забыли стронций.

— Он известен? — поразился Саша.

— Странно вы спрашиваете, — заметил преподаватель. — Вы о нём тоже знали?

— Да, я читал химическую энциклопедию.

И подумал, стоит ли на всякий случай попросить не приносить радиоактивный стронций? Ладно, проблемы по мере поступления.

А ведь много знают!

И ради эксперимента дописал в список: «рубидий, технеций, таллий и радий».

— Опять фантазируете, — заметил Ходнев.

— Понятно, — сказал Саша.

И вычеркнул тоненькими чёрточками.

— Алексей Иванович, вы их запишите куда-нибудь себе, — попросил Саша, — а то вдруг всплывут. Я где-то слышал эти названия.

— Вы действительно предсказали пленение Шамиля? — напрямую спросил химик.

— Да, было дело, — кивнул Саша, — в прошлом году.

Ходнев вынул записную книжку и переписал к себе названия «несуществующих» элементов.

— А обозначения их помните? — спросил он.

— Не все, — признался Саша.

И написал после каждого металла то, что не забыл со школы: «Li, Na, K, Mg, Mn, Fe, Cu, Zn, Au, Ag, Pt, Ti, Mo, Ni, Co, Wo, U, Pb, Ol, Os, Al, Hg, Xr, Ir, Be, Sr».

И прибавил к «несуществующим»: «Rb, Tn, Ta, Ra, Ze».

Честно говоря, в последних был уверен меньше всего.

Протянул тетрадь Ходневу и скромно заметил:

— Химия никогда не была моей сильной стороной.

— О, да! — хмыкнул преподаватель. — Что же тогда с математикой! Заранее завидую Остроградскому.

И исправил в олове «Ol» на «Sn», в хроме «X» на «C», а «Wo» заменил на «Tu».

— Ну, вот видите, — потупил глаза Саша.

А про себя восхитился: «Кажется у них и обозначения почти современные!»

— А почему ртуть так странно обозначается? — спросил учитель.

— Гидраргирум, она как-то связана с водой. Не помню, как.

— Просто «жидкое серебро», — объяснил Ходнев.

— А, да! Аргентум же!

Ходнев не знал, что великих князей не учили латыни и потому не удивился.

Зато его лицо приобрело хищное выражение, означающее у преподов: «Вот сейчас точно завалю». Он усмехнулся в усы и чуть не потёр руки.

Глава 17

— А знаете ли вы, Александр Александрович, что такое «гомологические ряды Петтенкофера»?

— Что? — переспросил Саша.

Ходнев повторил.

Кажется, какие-то гомологические ряды были в органической химии, но Саша её не помнил напрочь.

— Не знаю, — вздохнул он, — я же говорил, что у меня плохо с химией.

— Петтенкофер показал, — объяснил Ходнев, — что атомные веса некоторых элементов отличаются друг от друга на величину, кратную восьми, и высказал предположение, что элементы являются сложными образованиями каких-то более мелких частиц.

— Понятно, — кивнул Саша, — я запомню.

Ему очень хотелось посоветовать записать элементы с кратными весами в столбик, но он решил не отнимать у Менделеева честь открытия знаменитой таблицы. Близко они к ней подобрались!

Даже догадываются, что у атома есть внутренняя структура!

Учитель и ученик расстались очень довольные друг другом. Теперь у Саши был полный список известных здесь металлов.

11 сентября царь отправился в путешествие по России.

Великие князья проводили папа́ и тут выяснилось, что немецкий будет преподавать господин Вендт, причём на немецком. Это был очередной аккуратный немец средних лет, который уже преподавал Володьке.

«Ладно, это, наверное, правильно», — думал Саша. Он ещё помнил, как в Перестройку все гонялись за словарём Хорнби, где английские слова объяснялись по-английски.

Но педагогические новации этим не ограничились. Ибо преподавание географии и всеобщей истории тоже перешло к Вендту, который владел русским языком примерно на уровне Гримма, то есть почти никак.

География и история естественно была на немецком.

Началось с географии, из которой Саша понял, что она кажется физическая, а не политическая. А также отдельные слова: ну, там, река, гора, лес.

Но с историей была полная катастрофа, ибо он не понял почти ничего.

Элитная школа с преподаванием ряда предметов на немецком языке всё-таки его догнала. И он остро почувствовал себя человеком из народа.

Володька злорадствовал, ибо жил в таком режиме уже года три.

Можно было, конечно, просто отсидеться на непонятных уроках, но Саше претила бесполезная потеря времени, ибо:

1) жизнь коротка;

2) он член императорской семьи, а революция не за горами.

Он бросился к мама́.

— Август Фёдорович говорит, что ты вполне готов слушать географию и историю на немецком, — сказала мама́, — просто ленишься.

— Когда я последний раз ленился! — воскликнул Саша.

— Не ленишься в том, что тебе интересно, — сказала мама́, — Но иногда надо сделать над собой усилие.

— Но я не знаю немецкого! — возмутился Саша.

— Август Фёдорович говорит, что знаешь достаточно.

Гримм, значит. Ну, да, не стоило демонстрировать окружающим (то есть Володьке и Гогелю) вопиющее незнание английского Гриммом.

Тем временем Саше пришло письмо от Пирогова с рассказом о том, что Склифософский прислал бактерии из гноя и мокроты больных воспалением лёгких, и что по его чертежам сделали термостат. И что соскоблили плесень в отделении гнойной хирургии и пытаются вырастить.

Саша предложил назвать первые стафилококками, а вторые пневмококками, но просто не мог не излить душу по поводу немецкого.

Ответ от Николая Ивановича пришёл к концу сентября.

'В 1828 году при Дерптском университете открылся институт, куда направлялись наши выпускники для подготовки к профессорскому званию, — писал Пирогов. — Из Петербурга, Москвы и Харькова. После экзамена в Санкт-Петербургской Академии наук и ваш покорный слуга был туда командирован.

Профессора наши были из прибалтийских и германских немцев, так что все лекции нам читали на немецком языке.

Товарищ мой, с которым я делил комнату, Фёдор Иванович Иноземцев, будущий профессор Московского университета и блестящий врач, говорил мне, что на первой лекции понял ровно одно слово «zwischen» (между) и то по соображению.

Фёдор Иванович был лучшим из нас, остальным приходилось ещё тяжелее.

Но все свободное время мы посвящали немецкому и, наконец, достигли успехов'.

«Ну, да! — подумал Саша. — Зажравшимся принцам создают совершенно тепличные условия. Целый год учили немецкому прежде, чем читать на нём лекции. Не то, что бедным людям из народа, вроде дворянина Пирогова».

И Саша понял, что от участи тратить всё свободное время на немецкий он не отвертится.

Решение проблемы оказалось не таким уж сложным: он уговорил присутствовать на лекциях Гогеля, который работал переводчиком и правил его полные ошибок записи на немецком, а Саша снабжал каждую лекцию колонкой новых немецких слов с русскими значениями.

Никса, Саша и Володя обедали вместе. За обедом разрешалось говорить только по-французски, по-немецки или по-английски, а кто заговорит по-русски, должен был заплатить пятачок в пользу бедных.

То и дело кто-нибудь ошибался, и по тарелке звенела очередная штрафная монета под дружный смех присутствующих.

Саша предпочитал английский и ошибался меньше всех.

— Та-ак, — наконец, протянул Никса, — Сашка, между прочим, тебе немецкий надо учить. Я тебе приказываю говорить только по-немецки.

И выделил интонацией слово «приказываю». Саша и не сомневался, что Никса помнит о его присяге на гауптвахте. Нашёл для чего использовать!

И перешёл на ломаный немецкий, что смешило Никсу даже больше запрещённых реплик на русском языке.

Протоирей Рождественский, сменивший доброго Бажанова в должности преподавателя Закона Божия, был некрасив: огромного роста, сухощав с жидкой и длинной бородой, широким, расплюснутым носом и лицом, покрытым красными пятнами.

Однако был популярным проповедником, и его пастырские речи выходили отдельным сборником. Во время речи, произнесенной в 1850 году перед выпускниками Дворянского полка, присутствовал папа́, тогда бывший цесаревичем. Он был столь впечатлён, что разрекламировал Рождественского своему отцу — Николаю Первому.

Дедушка прочитал сборник проповедей и ему понравилось.

И надо заметить, что и Закон Божий, и Священная история оказались в устах Рождественского даже увлекательными. Да и что бы древние легенды не послушать?

Ловить на противоречиях, вроде «зачем надо было сажать в Раю Древо познания и тут же запрещать им пользоваться», Саша пока не решился. Довольно было нервной реакции Гогеля на словосочетание «мистическое словоблудие».

Интересно Рождественскому передали?

Была одна история, которая заставляла считать Рождественского то ли трусом, то ли воплощением честности, то ли законченным формалистом.

Примерно 10 лет назад тётя Мэри, то бишь Великая княгиня Мария Николаевна пригласила отца Иоанна ко двору для обучения своих детей. По совместительству Иоанн Васильевич стал тётиным духовником, а это был как раз тот период в её бурной жизни, когда она бросила мужа герцога Лейхтенбергского и увлеклась графом Строгановым. Правда всё было тихо, Николай Павлович, видимо, не знал, а сын Евгения Богарне с истинно французским благородством младших детей признавал, при этом замечая, что «на пиру не присутствовал». После его смерти тётя Мэри попросила Рождественского тайно обвенчать её со Строгановым. И он отказал, полагая, что тайный брак в принципе неприемлем. Место у Марии Николаевны он тут же потерял, зато не навлёк на себя гнев её отца, и довольно быстро получил место у брата, то есть императора Александра Николаевича.

Саше новый поп, скорее, понравился.

Будучи тёзкой одного из самых кровавых тиранов России, Иоанн Васильевич Рождественский не имел с ним ничего общего, не упрекал по мелочам и даже не был крайним ортодоксом, что так обычно среди православных священников, а его изложение было лишено риторических и напыщенных фраз.

Здесь надо заметить, что церковно-славянский, который Саше преподавал Грот, вовсе выпал из программы. Впрочем, полезность его была сомнительна.

Академик Михаил Васильевич Остроградский явился, как положено, в мундире тайного советника и при орденах: Владимира, Анны и Станислава. И грузно опустился в кресло.

Саше почему-то казалось, что в сюртуке он был бы органичнее. Когда-то Михаила Васильевича лишили степени кандидата наук и диплома об окончании Харьковского университета за непосещение лекций по богословию. Не должен такой человек любить мундиры.

Он так и не получил российскую учёную степень. Был вынужден уехать в Париж, закончил образование в Сорбонне и потом был приглашён в колледж Генриха Четвёртого сразу на должность профессора.

Осень вступила в свои права, накануне прошёл первый снег, который быстро растаял, Но было пасмурно, и по небу за окном ветер гнал клочья серых туч. И в учебной комнате в Зубовском флигеле Царского села было несколько сумрачно.

— Александр Александрович, не соблаговолите ли вы выйти к доске? — поинтересовался академик.

Саша соблаговолил, тем более что ему было дискомфортно сидеть в присутствии пожилого академика и более того самого Остроградского.

— Мои ученики от вас в восторге, — заметил академик, — и Ходнев, и Менделеев. И я помню ваши решения моих задач для выпускного кадетского класса. Это действительно впечатляет. Однако, высшая математика, это совсем другой уровень. По словам ваших учителей Сухонина и Соболевского, вы немного знакомы с дифференциальным и интегральным исчислением?

— Да, — кивнул Саша. — Совсем чуть-чуть.

Он и правда не так уж много помнил из 179-й школы.

— И говорят читали учебник для Николаевского инженерного училища?

Саше стало не по себе. Как обычно, он навел справки об академике и знал, что Остроградский в этом самом училище преподаёт. И, возможно, по тому самому учебнику.

— Скорее пролистал, — скромно ответил Саша. — Не очень глубоко.

Честно говоря, в библиотеке-то он его взял, а открыть так и не удосужился.

— Хорошо, тогда с простого, — обнадёжил академик. — записывайте.

Продиктовал многочлен пятой степени и сказал:

— Возьмите производную!

Саша хмыкнул. Ну, знаете! На этой мякине! Физмат школьника!

И молниеносно записал результат.

— Хорошо, — кивнул Остроградский.

— Я его и проинтегрировать могу, — похвастался Саша.

— Ну, давайте!

Саша взял первообразную.

— Это какой интеграл? — скучно спросил Остроградский.

— Неопределённый. Для определенного нужны пределы.

— Объясните, как вы понимаете, что такое определённый интеграл.

Саша нарисовал штатную картинку с узкими столбиками под графиком.

Академик кажется был удовлетворён.

— Вы, говорят, тригонометрию сдали? — спросил он.

— Да, не хотелось тратить на это слишком много времени.

— Понятно. Напишите производные синуса и косинуса.

Это Саша помнил и написал.

— А теперь производную тангенса, — сказал Остроградский.

И вот её Саша ни фига не помнил. Зато помнил формулу для производной частного. И вывел просимое академиком в два действия.

— Ага! — сказал Остроградский. — Не помните!

— Не помню, — признался Саша, — но, если что-то не помнишь, всегда же можно вывести.

— Иногда это довольно долго, — усмехнулся академик.

На минуту задумался и продолжил.

— Вы знаете, что такое предел? — спросил академик.

— Последовательности или функции? — попросил уточнить Саша.

— Начнём с последовательности, — сказал академик. — Пишите: предел при n стремящимся к бесконечности, скобка открывается, в скобке единица плюс единица, делённая на n. И вся скобка в степени n.

Саша написал. И понял, что академику что-то не понравилось. Он внимательно посмотрел на свою запись и спросил:

— Что-то не так?

— У вас немного странные обозначения: обычно вместо стрелочки пишут равно. Но в этом что-то есть…

— Можно мне рисовать стрелочку?

— Ладно, — смирился Остроградский. — Чему он равен?

Саша решил, что академик его держит за лоха. И написал: «равно e». А также: «примерно равно: 2,718281828459045».

Собственно, число e до пятнадцатого знака после запятой Саша выучил исключительно, чтобы выпендриваться. И решил, что момент подходящий.

Остроградский посмотрел с усмешкой.

— Александр Александрович, уже Леонард Эйлер столетие назад знал это число до 18-го знака!

— Дальше не помню, — вздохнул Саша.

— Пишите: «2, 3, 5».

— А! — сказал Саша. — Тоже легко запомнить. Три первых простых числа, кроме единицы.

— Единица не является простым числом, Александр Александрович, — заметил академик, — потому что у неё только один делитель, а простого числа их два: само число и единица.

— Всё время с этим путаюсь, — признался Саша.

— А как вы 15 цифр запомнили? — спросил академик.

— «2,7» запомнить просто, — объяснил Саша, — а потом дважды повторяется год рождения Льва Толстого, потом сорок пять, сорок пять на два, и опять сорок пять. Это просто. К тому же это углы равнобедренного прямоугольного треугольника.

— А я не знал год рождения автора «Севастопольских рассказов», — признался Остроградский. — Теперь буду помнить. Теперь напишите тот же предел, но вместо n поставьте x. Чему равен?

— Тому же самому. Это тоже число e.

— Доказывайте, — беспощадно приказал академик.

Доказательства Саша разумеется не помнил. Так что на пять минут завис. Наверняка ведь доказывал в 179-й. Но даже не помнил, была ли такая задача в листочках от Константинова.

— Не знаете? — разочарованно спросил Остроградский.

— Не помню, — признался Саша, — но попробую сообразить.

— Да? — недоверчиво поинтересовался академик. — Жду!

И тут Саша вспомнил, как рассказывал Никсе теорему о двум милиционерах. Ну, конечно!

— Возьмём два натуральных числа n, между которыми лежит число x: n и n+1, — начал Саша. — И построим последовательности между которыми лежит последовательность с x. Пределы обеих последовательностей с натуральными числами равны e. Тогда по теореме о двух милиционерах, предел последовательности с x тоже равен e.

— По какой теореме? — переспросил Остроградский.

— О двух полицейских, — поправился Саша, — точнее, городовых. Ну, о промежуточной последовательности.

— А! — кивнул Остроградский. — Странно вы её называете. Теперь докажите теорему о промежуточной последовательности.

И Саша понял, что Остроградский и правда зверь.

В 179-й Саша он её точно доказывал. И в прошлом году, после визита к Елене Павловне, её доказывал Никса. Правда не идеально. Но вспомнить было не трудно.

— Надо исходить из определения, — предположил Саша. — Позвольте я напишу определение предела.

— Пишите, — разрешил Остроградский.

И Саша написал его в точности так, как учили в 179-й школе, с помощью кванторов.

— Число a называется пределом последовательности, если для любого положительного эпсилон существует N, такое что при любом n N выполняется неравенство: «модуль разности энного члена последовательности и предела меньше эпсилон».

Остроградский посмотрел как-то странно.

— Поставленная вверх ногами заглавная «А» — это «для любого», да? — спросил он.

— Да, это квантор «для любого».

Въедливый, конечно, препод. Но зря надеется физмат школьника на кванторах поймать!

— А повернутая назад заглавная «Е» — это «существует»? — спросил учёный.

— Да, квантор существования.

И Саша нарисовал и подписал кванторы справа от определения.

— «Квантор» — это от латинского «quantum»? — поинтересовался академик.

Саша растерялся. Откуда взялось слово «квантор» он ни фига не знал.

— Мне очень не хватает латыни, — признался он. — «Quantum»? Сколько?

— Да, верно, — кивнул Остроградский.

— Всё правильно? — спросил Саша.

Остроградский поморщился.

— У вас очень необычная терминология, — заметил он. — Я нигде раньше не встречал кванторы. Почему «для любого» так обозначается?

— Наверное, от слова «All», — предположил Саша.

— Это из английского?

— Да.

— Тогда с существованием понятно. От латинского «existere». Но почему английский?

— Я его знаю лучше остальных, — сказал Саша.

— В этих ваших «кванторах» что-то есть, — сказал академик, — удобная короткая запись. Если конечно привыкнуть. Ну! Доказывайте!

С определением дело пошло на лад, Саша быстро составил нужные неравенства, и теорема доказалась.

— Угу! — сказал Остроградский. — Теперь запишите определение предела функции.

Нет, всё-тки Остроградский не совсем зверь. Если бы он спросил теорему Коши, Саша бы точно засыпался. А определение предела функции он помнил. И написал, как в школе, с помощью кванторов, эпсилон и дельта.

— Ну, да, — усмехнулся академик, — это определение мне нужно было для того, чтобы убедиться окончательно, что вы лжёте.

— Лгу? — возмутился Саша. — Я неправильно дал определение?

Академик держал паузу.

Глава 18

Саша перечитал своё определение строчка за строчкой.

— Мне кажется, здесь всё правильно, — сказал он.

— Разумеется, правильно, — кивнул академик. — Вы лжёте, что читали учебник для инженерного училища.

— Почему?

— Потому что излагаете не по нему, а по лекциям Вейерштрасса. Все это «эпсилон» и «дельта» — его терминология.

— Это плохо?

— Лгать плохо. А это отлично! Только непонятно откуда. Впрочем, понятно. Дэниел Юм говорил, что вы ясновидящий. Отрадно, что вы используете свой дар, чтобы слушать лекции немецких учёных, а не столами стучать.

До Саши доходили слухи, что на старости лет Остроградский заинтересовался спиритизмом.

— Мне надо было как-то реалистично объяснить, откуда я всё это знаю, — признался Саша. — Про учебник даже не я придумал, но как-то разошлось.

— Ладно, что вы ещё усвоили, слушая в духовном теле лекции в Берлинском университете?

— Ещё только смутные воспоминания о теореме Вейерштрасса и Больцано-Коши. Но не воспроизведу. Надо ещё слетать.

— Ничего, вспомним, — обнадёжил Остроградский.

— Ясновидение не даёт системы, — пожаловался Саша.

— Судя по вам, даже в какой-то степени даёт, — задумчиво проговорил академик.

Два раз в неделю Сашу с Никсой гоняли в Павловск, в манеж Образцового кавалерийского полка для обучения военному строю.

Саша окрестил мероприятие «смотром строя и песни», хотя официально оно именовалось «батальонным учением». Проходили построение пехоты в каре и борьбу с ним кавалерии.

Упражнениями руководил сорокалетний генерал-майор Александр Петрович Карцов, который преподавал тактику Никсе.

— Первая шеренга солдат должна выставить штыки, встать на колено и упереть приклады ружей в землю, — объяснял Карцов. — Лошади не могут идти на штыки, и кавалеристам остаётся только стрелять. Каре показало свою полезность в битвах Наполеона против мамлюков в Египте и при Ватерлоо. Задача пехоты не дрогнуть, тогда всадникам придётся разворачивать коней, подставляя спину ружейным залпам.

Карцов своё дело знал, и Саше было интересно, но очевидно, что и конница, и каре скоро потеряют актуальность. Достаточно усовершенствовать огнестрельное оружие и артиллерию.

Печаль заключалась в том, что с верховой ездой у Саши было примерно, как с немецким. Ну, или с танцами.

Однако визиты в манеж Саша считал полезными с политической точки зрения.

В войсках бурно обсуждали постановление государя от 8 сентября об изменении сроков службы. Для новых рекрутов она сокращалась до 15 лет.

Конские 25-летние сроки навсегда ушли в прошлое. К тому же через 12 лет теперь дозволялось увольняться в бессрочный отпуск.

Послабления были не так радикальны, как хотелось бы, но поднимали настроение.

В воскресенье 20 сентября 1859 года у левого флигеля Михайловского дворца в Петербурге собралась небольшая толпа.

Наступило бабье лето, когда ещё тепло и ясно, но осень уже царит повсюду. Аккуратно подстриженная живая изгородь вдоль дорожки была совершенно желта, и жёлтые листья редкими мазками лежали на мостовой.

Флигель был выкрашен под цвет листьев, только толстые белые колонны поддерживали балюстраду над вторым этажом.

Саша ожидал большей толпы, но пришло человек пятьдесят очень разношёрстной публики. В основном не очень богатой, и ни одной барышни. И из них подростков дай бог половина. Остальные: родители, гувернёры, дядьки и прислуга.

Саше это смутно напомнило олимпиаду Физтех с поправкой на количество участников. На Физтехе в день олимпиады яблоку негде упасть и вся парковка забита родительскими автомобилями.

Здесь ажиотажа не было. Саша надеялся, что на рекламу клюнет больше народу.

Охотников зазывали объявлением в Санкт-Петербургских ведомостях: «Открыт первый набор в математическую школу имени Магницкого. Школа основана великим князем Александром Александровичем для подростков 14–16 лет, желающих впоследствии продолжать обучение на физико-математических факультетах университетов и в инженерных училищах. Успешное окончание школы гарантирует поступление без экзаменов в любой российский университет: от Харькова до Гельсингфорса, а также любое инженерное училище: от Николаевского до Института Корпуса инженеров путей сообщения. Всем выпускникам будет выплачиваться стипендия. Принять участие в испытании имеют право все желающие без различия вероисповедания, национальности, происхождения и полученного образования. Обучение бесплатное. Вступительные испытания 20 сентября в два часа пополудни. Левый флигель Михайловского дворца».

Саша хотел написать «без различия пола», но Остроградский убедил, что будет выглядеть совсем несерьёзно. Зато и никакие ограничения в связи с полом прописаны не были. Так что Саша смутно надеялся на присутствие хотя бы одной миловидной будущей физтешки. Заодно в Московском универе надо открыть новый факультет: Физтех.

Всё как положено, трижды дали объявление с промежутком в три дня. И так жиденько!

Саша заказал печать двухсот экзаменационных бланков с номерами и ещё думал, что не хватит. Ага! Останется большая часть. Ладно на следующий год пойдут, если, конечно, дело не умрёт совсем.

Варианты задачек от Остроградского решили просто написать на доске, поскольку Саша очень боялся утечек из типографии.

Кроме Саши присутствовали академики Якоби и Остроградский, учителя Сухонин и Соболевский, взявшиеся проверять работы, и граф Строганов, согласившийся поучаствовать финансово. Хозяйка флигеля Елена Павловна обещала подойти после экзамена, когда будет ясно, кто прошёл, чтобы поприветствовать победителей.

Основное финансирование на школу Саша вытряс из своей великокняжеской зарплаты. После предсказания плена Шамиля и установления радиосвязи между царскими дворцами папа́ стал сговорчивее.

В попечительский совет, кроме себя самого, Саша сагитировал Никсу, Елену Павловну, Константина Николаевича, академиков Ленца, Якоби и Остроградского, графа Строганова, на правах одного из основных спонсоров, и академика Грота, несправедливо уволенного с должности инспектора классов великих князей. Последнего Саша взял на должность преподавателя русского языка, литературы, географии и истории всеобщей и русской.

Кажется, получалось даже круче, чем в 179-й.

В 179-й историю преподавала школьный парторг, все уроки которой сводились к указанию номера параграфа в учебнике, который необходимо выучить, а потом к проверке степени его вызубривания.

Зато блестящий историк и отличный рассказчик преподавал в 179-й начальную военную подготовку, которую успешно заменял чрезвычайно прикольными охотничьими байками, так что во время уроков НВП в классе не утихал хохот.

Пока программа физмат школы имени Магницкого была рассчитана на два года, соответствующие двум старшим гимназическим классам.

Саша с Остроградским составили листочки по математике, а с Якоби — листочки по физике. И лекции на основе первой части переписанного Сашей с Соболевским учебника Ленца. Эмилий Христианович, скрепя сердце, согласился поставить своё имя в качестве основного редактора этого безобразия, что Саша приписал дипломатическим усилиям Якоби.

На остальные учительские должности Саша заманил своих преподавателей: Ходнев — химия, Сухонин и Остроградский — алгебра, геометрия и высшая математика, Шау — английский (Саша настоял, что без английского никак), Куриар — французский.

Учителя немецкого Саша попросил порекомендовать Строганова. Им стал некий Кирхнер, который собирался преподавать немецкую литератур Никсе после нового года. В программу включили латынь, ибо без неё не принимали в университет. Саша решил на неё тоже походить, чтобы освежить в памяти и не вызывать неуместного удивления неизвестно откуда взявшимися знаниями. И заодно познакомиться с учащимися.

Честно говоря, Саша лелеял мечту создать на основе школы частный университет.

Наконец, претендентов запустили в аудиторию, запретив входить сопровождающим, для чего понадобилась некоторая помощь дворцовой охраны.

Саша вышел на профессорскую кафедру.

— Дорогие мои! — сказал он. — Нас собрала здесь любовь к математике. И хотел бы обнять вас всех! Задачи, которые вам предстоит решить, составил академик Михаил Васильевич Остроградский. У меня есть некоторый опыт осады сих математических крепостей, и могу обещать, что мало вам не покажется.

В зале раздались смешки.

Саша действительно накануне порешал экзаменационные задачки и с большим трудом за целый субботний вечер смог расколоть четыре из пяти.

Он улыбнулся.

— Поэтому удачи! — сказал он. — Вам сейчас выдадут бланки для решения. Это листочки с трехзначными номерами. На титульном листе вы пишите своё имя и фамилию, на остальных — только решения задач. Те, кто будут проверять ваши работы не будут знать ваших имён, потому что титульные листы, мы оторвём и сложим отдельно. А те, кто будут сторожить листочки с вашими именами, не будут проверять работы.

На «слепом» экзамене настоял Саша. Он ждал некоторой оппозиции со стороны Строганова, но его опасения не оправдались. Граф слова не сказал.

Пока только математика. Саша решил начать с неё, а потом со временем добавить физический, химический и инженерный классы.

— Это нужно затем, чтобы никто из нас в экзаменационной комиссии не видел ни вашей одежды, ни формы носа, ни цвета волос. А то мало ли какие у на с графом и господами академиками тараканы в голове! Чтобы только ваши знания и способности имели значение и ничего больше!

Потом с напутствием выступили Якоби, Остроградский и граф Строганов.

И экзамен начался.

Саша высидел все четыре часа, одновременно штудируя свой немецкий по лекциям Вендта, и время от времени прохаживаясь по классу с целью отлова любителей шпаргалок. Он ещё не забыл, где их прячут. Впрочем, перед лицом задачек от Остроградского от шпор всё равно толка было мало, так что никого не поймали.

Наконец, все сдали работы, и соискателей выгнали во двор, пообещав результат через два часа. Ну, что там вчетвером 25 работ проверить! Хотя Якоби и Остроградским работали в основном в качестве высоких консультантов.

А Саша сложил перед собой стопочкой титульные листы с фамилиями и чах над ними, как наблюдатель на выборах над неиспользованными бюллетенями.

Наконец, всё проверили, и Остроградский назвал десять номеров лучших работ. Саша записал.

— Только десять? — спросил Саша.

— Остальные ни в какие ворота, — сказал Остроградский. — Мы и так брали с трёх задач из пяти.

— Но это же меньше, чем решил я!

— Да, — кивнул Якоби. — Ну, где мы таких, как вы, напасёмся!

— Не расстраивайтесь, Александр Александрович! — сказал Строганов. — Когда я открывал мою Рисовальную школу, ко мне на 360 ученических мест пришли 34 человека.

— В Строгановку! — поразился Саша. — Тридцать четыре человека!

— Именно, — улыбнулся граф.

— А теперь, наверное, отбоя нет…

— Есть желающие, — скромно заметил Строганов. — Так что, то ли ещё будет!

— Ладно, — вздохнул Саша. — Если кто не потянет — выгоним.

Отобрал из стопки соответствующие титульные листы с фамилиями и скрепил их с решениями.

И тут его ждало ещё одно открытие. Среди фамилий поступивших было явным образом две еврейские, две немецкие и одна татарская. Впрочем, относительно евреев и немцев Саша уверен не был, хрен их отличишь по фамилиям, ибо идиш — язык германской группы.

Остальные фамилии были русскими, но незнакомыми. Саша заподозрил, что представителей аристократии не было вообще.

Ну, и хрен с ними! Саша и задумывал свою школу как социальный лифт.

Он снова поднялся на кафедру и зачитал фамилии победителей. Их оставили для заполнения дополнительных анкет с графами об адресе и необходимости жилья и питания.

Пришла Елена Павловна поздравить победителей.

И на выходе Саша всем пожал руки и обнял одного за другим.

Занятия планировалось начать 1 октября.

Дома, в Царском селе, Зиновьев ожидаемо высказался на тему.

— Кого вы там набрали! Говорят, полный сброд.

— Люди, решившие задачи от академика Остроградского никак сбродом быть не могут, — возразил Саша. — Это неправильное словоупотребление. Я обещал обнять всех, и выполнил обещание. Нам нужен было такое вступительное испытание, чтобы люди вроде вас, Николай Васильевич, не видели, что у претендента на голове: кипа, тюбетейка или гимназическая фуражка, а исключительно то, что в голове. Все они подданные русского царя, все выдержали экзамен, и больше ничего я не знаю и знать не хочу.

23 сентября в Министерстве государственных имуществ, что на Исаакиевской площади, собралось не совсем обычное общество.

Присутствовали: Великий князь Константин Николаевич, академик Якоби Борис Семёнович, купец первой гильдии Мамонтов, Муравьев Михаил Николаевич, генерал от инфантерии, министр Государственных имуществ, и великий князь Александр Александрович в сопровождении графа Строганова.

Саша был благодарен папа́, что тот выдал ему в сопровождающие Строганова, который всё-таки что-то понимал в бизнесе, в отличие от Зиновьева, Гогеля и Казнакова вместе взятых.

Устав будущего акционерного общества «Санкт-Петербургская телефонная компания» Саша фанатично прочитал с карандашиком, ибо ещё в будущем привык досконально изучать все документы.

Патологических подводных камней не нашёл, но попросил Строганова прочитать ещё раз. И понял, что ему не хватает хорошего юриста, знающего местные законы, а, главное, правоприменение.

— Уставы переписывают друг у друга, ещё со времён Александра Павловича, — заметил граф, — так что не беспокойтесь, ничего нового.

Устав надо было обсудить и подписать, а готовили его в Министерстве государственных имуществ, поскольку государство входило в число учредителей и собиралось оплатить часть уставного капитала. Правда, непонятно на какие шиши в свете развития и углубления «банкового» кризиса.

Муравьёв, собственно представлял государство, а Строганов — государя. Ибо Саша, как несовершеннолетний, ничего самостоятельно подписывать не мог. Так что можно было считать, что папа́ присутствует на собрании в качестве двух ипостасей.

Как дядя Костя будет уживаться в одном акционерном обществе с Муравьёвым Саша представлял себе плохо, ибо эти двое терпеть друг друга не могли.

Саша с Якоби присутствовали в качестве держателей привилегии, которую следовало подшить к уставу, и все это вместе отдать на утверждение в департамент мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов. Сколько там будут думать финансисты, одному Богу известно. Хотя Саша надеялся, что не очень долго, поскольку это тоже ипостась папа́. Третья.

Только после удовлетворения прошения о создании общества, можно было открывать подписку на акции и собирать складочный капитал.

В уставе всё было по минимуму. Уставной капитал 100 тысяч рублей и соответствующее количество акций разного номинала.

Привилегию оценили в 10 процентов, что было прямо роскошно, поскольку весь капитал учредителей не должен был превышать 20 процентов. Не иначе вмешалась одна из ипостасей папа́.

«На деле это не всегда так», — объяснял Строганов, — «иногда учредители выкупают все акции. И не всегда по своей воле. Те, что не удалось продать, необходимо либо выкупить, либо уменьшить уставной капитал. А это невозможно без санкции государства».

«То есть всё по второму кругу?» — спросил Саша.

«Да, по второму кругу, — беспощадно подтвердил граф, — Более того, увеличить уставной капитал тоже нельзя без санкции государства».

Началось подписание устава. Саша расписался, а под его подписью автограф оставил Строганов как представитель папа́. И документ пошёл дальше: дядя Костя, Муравьёв, Якоби, Мамонтов. Хотя последний собирался внести чуть не больше всех.

Мероприятие завершилось небольшим фуршетом, где совершеннолетние обмывали событие шампанским, а Саша — яблочным квасом.

Рядом с ним как-то невзначай оказался Муравьёв. Саша плохо представлял, что это за Муравьёв такой. Мало ли в России Муравьёвых. Из исторических персонажей Саша помнил Муравьёва-Апостола, одного из повешенных декабристов, Никиту Муравьёва — автора проекта декабристской конституции и ещё одного Муравьёва, «который вешал». А вот кого он вешал и за что Саша представлял смутно. Поляков что ли?

Так или иначе ни имени, ни отчества «вешателя» Саша не помнил совсем.

Министр Муравьёв был грузен, широк в кости, хром на одну ногу и не расставался с тростью. Он имел широкое лицо, двойной подбородок и седые усы. И выглядел лет на шестьдесят.

— Наслышан о вашей школе Магницкого, Ваше Императорское Высочество, — сказал он.

Саша вежливо кивнул.

— Когда мне было столько же лет, сколько вам, я тоже увлекался математикой, — продолжил Муравьёв. — И вместе с отцом и братом основал «Московское общество математиков» на физико-математическом факультете Московского университета. Мы ставили целью распространение в России математических знаний: читали бесплатные публичные лекции и переводили труды лучших европейских математиков на русский язык.

— Очень достойно! — восхитился Саша. — Жаль, что я не знал об этом.

Министр вздохнул и поморщился.

— А знаете, чем это кончилось, Ваше императорское Высочество?

Глава 19

— Нет, — сказал Саша. — И чем?

— В 1810-м школу преобразовали в Училище колонновожатых, и большая часть тех, кто слушал наши лекции, числом более сорока человек, блестяще сдали экзамены и перешли туда.

— Колонновожатых? — переспросил Саша. — И все туда пошли? Звучит не очень престижно.

— Училище готовило офицеров Генерального штаба, — объяснил министр.

— А! — сказал Саша. — Тогда понятно.

— Училище располагалось в Москве, — продолжил Муравьёв, — в нашем доме на Большой Дмитровке. Потом ещё одно открылось в Санкт-Петербурге.

— Пока всё замечательно, — заметил Саша.

— И оставалось таковым до декабря 1825-го.

— А, — сказал Саша. — Все колонновожатые, как один, вышли на Сенатскую площадь?

— Я много слышал о вашем замечательном уме, Ваше Императорское Высочество, — вздохнул Муравьёв. — Да, вы почти угадали. Не столь ужасно, не все, но почти три десятка наших выпускников оказались причастны к мятежу. Более того, тринадцать их них были осуждены по разным разрядам: от второго до четвёртого. Тринадцать!

— Математика виновата? — поинтересовался Саша.

— Вы зря иронизируете, Ваше Императорское Высочество, — упрекнул Муравьёв.

— Если интеллектуалы массово оказываются в оппозиции, это означает, что правительство делает что-то не то, — заметил Саша.

— Как вы мягко, Ваше Императорское Высочество! — сказал Муравьёв. — Не в оппозиции, а в заговоре.

— Если интеллектуалы массово оказываются в радикальной оппозиции, — уточнил Саша, — это означает, что правительство делает что-то радикально не то. Или не делает того, что необходимо. Освобождение крестьян назрело — не освободили, парламент назрел — не созвали, конституция назрела — не приняли. А Александр Павлович, при всём моём к нему уважении, увлёкся мистицизмом, вместо того, чтобы дело делать

— Причём тут правительство! Просто мечтали видеть себя Мирабо и Дантонами! Одно пустое тщеславие! К власти рвались, не имея ни малейшего представления о том, что в стране происходит.

— Были безумно далеки от народа, — хмыкнул Саша. — Мечты к заговорам не приводят, Михаил Николаевич, для заговоров нужно реальное недовольство.

— По-разному бывает, — сказал Муравьёв. — Бывает и блажь. Я не сомневаюсь в ваших благих целях, Ваше Императорское Высочество, но мой долг вас предупредить. Результаты могут оказаться неожиданными. Я уже молчу о том, кого вы набрали. В училище колонновожатых принимали только дворян.

— Не спасло, — усмехнулся Саша. — А набрал я тех, кто способен решить задачи Остроградского.

— Жиды, немцы, татарин, раскольник и купчики самого мелкого пошиба!

— Навели справки? — спросил Саша. — Спасибо за работу. Я у них спрашивал, кому нужно питание и жильё, но ведь не все признаются.

— Всегда рад помочь, — хмыкнул Муравьёв. — Могу прислать.

— Буду очень обязан, — кивнул Саша.

— Вы скоро крепостных будете принимать!

— Я бы и сейчас принял, — сказал Саша. — Не пришёл никто.

— Кстати, — вспомнил Муравьёв. — Верно ли до меня дошли слухи, что в вашей школе нет Закона Божьего?

— Закон Божий помогает в интегрировании? — поинтересовался Саша.

— Закон Божий помогает в верности! — сказал министр.

— Спорное утверждение, — заметил Саша. — Упомянутым мятежникам, полагаю, его преподавали всем, без исключения.

Муравьёв насупился.

— Разумеется, моё скромное мнение — ничто по сравнению с вашим, Ваше Императорское Высочество.

— Надеюсь, вы не будете мне препятствовать, — сказал Саша.

Льготы для школы Магницкого ещё не были утверждены государем.

На обратном пути Константин Николаевич пригласил Сашу в свой экипаж.

— С Муравьёвым осторожнее, — сказал он, — это опасный человек. Он будет тебе льстить и десять раз повторять «Ваше Императорское Высочество», и при этом интриговать за твоей спиной. Он давно пытается поссорить меня с твоим отцом. Пока не выходит, но государь ему, к сожалению, верит.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Саша, — а это не тот Муравьёв, который вешал?

— Он самый, — усмехнулся Константин Николаевич. — Ты знаешь эту историю?

— Только саму фразу, — признался Саша.

— Дело было в начале тридцатых в Гродно, где он служил губернатором. Кто-то из местной шляхты спросил у него, не из тех ли он Муравьёвых, которых повесили за декабристский мятеж. Тут-то он и нашёлся: «Я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Оттуда и пошло.

— Действительно повесил кого-то? — поинтересовался Саша.

— Да, не сомневайся. Примерно тогда же, во время последнего Польского мятежа. Он служил генерал-полицмейстером в Резервной армии Петра Толстого. Тогда паны перехватывали и вешали наших казаков, которых он посылал с депешами. Так он за каждого повешенного казака вешал одного обывателя ближайшей деревни.

— То есть случайного человека? — спросил Саша.

— Да, — кивнул дядя Костя, — именно так. За это поляки и прозвали его «вешателем». И он этого не стыдится, он этим гордится. Но надо признать, что мера подействовала, и казаков вешать перестали.

— Это называется ответить террором на террор, — заметил Саша. — Может и эффективно, но государство не должно до этого опускаться. Хотя бы потому, что любой произвол потом нам и отольётся, даже если вынести за скобки моральную сторону вопроса. Сколько лет прошло? Около тридцати? Так они помнят всё. Не они сами, так их дети и внуки.

— Тем не менее, многие считают его героем, — сказал дядя Костя. — С бунтом-то справились.

— Это не последний бунт.

— Ты видел это в будущем?

— Да, но дат не помню. Мне кажется, скоро.

— Кстати, он соврал тогда, что он из других Муравьёвых, — заметил Константин Николаевич. — Они все родственники. Даже с Муравьёвым-Апостолом, которого повесили, он состоит в родстве, хотя и дальнем. Его родной брат был осуждён по делу декабристов, по шестому разряду, кажется. Подозревали его отца. Да и он сам провёл несколько месяцев в Петропавловской крепости.

— Помиловали?

— Оправдали.

— Понятно, — усмехнулся Саша, — путь русского государственника. Видимо, его там сильно напугали. Что же, будем знать, что он пугается. Это бывает с тиранами. В большинстве своем они просто трусы.

— Он герой Отечественной войны, — заметил Константин Николаевич. — Был ранен на батарее Раевского. Потому и хром, и ходит с клюкой.

— Я про другую смелость, гражданскую. В России с ней дефицит.

— Я всё жду не дождусь, когда ты будешь в Государственном Совете, — сказал Константин Николаевич. — Мы бы тогда камня на камне не оставили от этих каналий — ретроградов!

— Я хоть завтра, — сказал Саша. — Но не включат. Так что через шесть лет, если только не разругаюсь окончательно с папа́ за это время.

— А ты поосторожнее, — посоветовал дядя Костя.

У поворота на Царское село карета остановилась, и Саша пересел к Строганову, а Константин Николаевич поехал дальше к себе: в Стрельну.

25 сентября на Невском проспекте появилась небольшая компания в составе Великого князя Александра Александровича, полковника Рихтера и Тютчевой Анны Фёдоровны.

Последняя играла роль эксперта по экономии госсредств.

— За полгода расходы на туалеты Великой княжны Марии Александровны мне удалось сократить почти в три раза, — хвасталась Анна Фёдоровна, — а затраты на одежду для великого князя Сергея Александровича — в пять раз. Расходы на извозчиков — в десять раз.

— Здорово они руки греют! — заметил Саша.

— О, да! — усмехнулась Тютчева. — Я наслаждаюсь мыслью о том, что мешаю моим подчинённым красть. При этом я не экономлю на огарках, а Великая княжна одета лучше, чем прежде.

Рихтера Саша попросил у Никсы в качестве эксперта по военному обмундированию. Само собой, набивался Гогель, но Саша с порога отмёл эту идею.

— Извините, Григорий Фёдорович, но у вас конфликт интересов, — сказал он. — Вы же раньше мне мундиры заказывали. Очень надеюсь, что не переплатили больше, чем в десять раз.

Гогель побледнел, но спорить не стал, тем более в присутствии уполномоченной государыней Тютчевой.

Никса не пошёл, ибо теперь был взрослым занятым человеком, то есть пропадал на охоте, взрослых балах, взрослых спектаклях и даже немного в Госсовете, где пока помалкивал.

Саша просил его рассказывать, если в последнем будет что-то интересное, но брат отвечал односложно: «Скукотища!»

Первым адресом на Невском проспекте, куда направлялся Саша в сопровождении гувернёра Никсы и дочки Тютчева, был четырехэтажный дом под номером 46. Здесь располагалось знаменитое ателье бывшего шведа Карла Норденштрема — самого раскрученного портного Петербурга.

Собственно, визит назрел потому, что Сашин мундир Преображенского Лейб-гвардии полка, в списки которого Саша был зачислен с рождения, ещё при Николае Павловиче, почему-то стал короток и узковат в плечах, а пускать дело на самотёк и тратить на обнову дикие бабки Саша был не готов.

Ателье мастера Норденштрема располагалось на первом этаже и было просторным и светлым, прямо здесь работали портные, а у стены стояло огромное трюмо.

Хозяин вышел навстречу, и оказался суровым, хромым и тучным.

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? — спросил он.

— Нужен обер-офицерский мундир Преображенского полка, — объяснил Саша. — На меня. Во сколько примерно обойдётся?

— Точно сказать не могу, но рублей в 250, думаю, уложимся.

— Ско-олько? — переспросил Саша.

— Двести пятьдесят, — ничуть не смутился швед.

— Оклад штабс-капитана 55 рублей в месяц! — возмутился Саша. — О, да! За пять месяцев скопить можно, если конечно ничего не есть!

— Я полагал, что мундир нужен Великому князю, — заметил портной.

— Мундир штабс-капитана, а не императорская мантия!

Рихтер аккуратно отвёл Сашу в сторону.

— Александр Александрович, здесь не принято торговаться!

— Оттон Борисович, мне совершенно похрен, что принято, а что нет. У господ офицеров деньги свои, так что имеют полное право транжирить, сколько влезет. А у меня деньги казённые, так что пошли отсюда!

Рихтер усмехнулся в усы, но возражать не стал.

Господин портной смотрел вслед именитым гостям с некоторым удивлением и печалью, но удерживать не решился.

— Есть что-нибудь более демократическое? — спросил Саша, когда они вышли на улицу.

— Самуэль Брунст, — сказал Рихтер. — Не так великолепно, но подешевле.

— Далеко?

— На Малой Морской. Дом 4.

— Пешочком, — сказал Саша, — давайте прогуляемся.

Ателье Брунста было поменьше, чем у Норденштрема, но смотрелось ещё очень прилично. Цена оказалась 200 рублей.

— Дороговато, — сказал Саша. — Пойдём ещё погуляем. Должно же быть у кого-то нормальное соотношение цена-качество.

— Если вернуться назад и перейти через Фонтанку будет ещё дешевле, — заметила Тютчева. — Но стоит ли? Там одеваются небогатые купцы и младшие офицеры.

— А я кто? — поинтересовался Саша.

— Великий князь, — заметил Рихтер.

— Обер-офицер, — поправил Саша. — Не полковник же, как вы, Оттон Борисович.

Перешли через Фонтанку по Аничкову мосту, пересекли Владимирский проспект, пока не остановились перед домом номер 65, точнее его четырёхэтажным флигелем со средней паршивости вывеской: «Каплун А. Военный портной».

Внутри оказалась единственная комната, тоже средней паршивости, но зеркало имелось и пара не самых новых кресел — тоже. Саша оценил ателье, как заведение для среднего класса.

Зато хозяин был сама обходительность.

— Проходите, господа! Присаживайтесь! Безмерно рад!

Саша и Тютчева сели в кресла, Рихтер остался стоять, ибо больше кресел не было.

— Сейчас, сейчас, Ваше Высокоблагородие! — воскликнул портной.

Исчез на пару минут и вернулся с простым венским стулом. Оттон Борисович со вздохом сел.

Хозяин был довольно молод, кажется, младше тридцати, щупл, подвижен и имел довольно типичную библейскую внешность и круглые очки.

— Вам нужен мундир, Ваше Высокоблагородие? — спросил он Рихтера.

— Нет, — односложно ответил Оттон Борисович.

— Мне, — сказал Саша. — Господин, Каплун, извините, как вас зовут? Буква «А» может обозначать разное.

— Абрам, ваша милость, — улыбнулся портной.

— А по отчеству?

— Это лишнее, — сказал хозяин, — но, если хотите, Абрам Енохович.

— Абрам Енохович, мне нужен мундир штабс-капитана Лейб-гвардии Преображенского полка, — объяснил Саша.

Каплун на минуту подвис.

— Штабс-капитана? — переспросил он. — Нас вас?

— Я молодо выгляжу, — заметил Саша.

— Может, вернемся хотя бы к Брунсту, Александр Александрович? — предложила Тютчева. — Экономия — это хорошо, но всему есть предел.

И тут ашкеназские мозги хозяина, видимо, пришли в движение, провели некую химическую реакцию и сказали: «Эврика!»

— Ваше Императорское Высочество? — несмело спросил он.

Саша улыбнулся.

— Я не очень люблю этот официоз, — сказал он, — так что можно просто по имени-отчеству.

— Брунст, конечно, хороший мастер, Ваше Императорское Высочество, — затараторил Абрам Енохович, — но вы половину заплатите за имя. А Норденштрем… вы, конечно, были у Норденштрема? Это отличный мастер, но вы две трети заплатите за имя.

— Вот мне тоже так кажется, — заметил Саша.

— А Абрам Каплун тоже умеет иголку в руках держать, Ваше Императорское Высочество. Смею заметить, не хуже Норденштрема, но за имя вы не заплатите ничего.

— И сколько без доплаты за имя? — поинтересовался Саша.

— Шестьдесят.

— О! — сказал Саша. — Звучит реалистично.

— Сейчас, сейчас, — сказал Каплун.

Исчез и материализовался вновь с карандашом в зубах, листком бумаги в руке и матерчатой портняжной лентой на шее.

Отвёл Сашу в каморку, и молниеносно снял мерку, кружась вокруг клиента, и то опускаясь на одно колено, то наклоняясь, то выпрямляясь во весь рост. И записал результаты измерения в столбик, комментируя справа налево черточками, точками и крючками языка идиш.

Когда мастер закончил свой портняжный танец, Саша взял ленту. Любопытно в каких единицах она проградуирована? Он предполагал, что в дюймах, но деления были слишком маленькими.

— Боже мой, сантиметры! — воскликнул он так, словно встретил старого друга.

— Конечно, — сказал Абрам Енохович, — она же французская. Прямо из Парижа.

Саша вернулся к своим спутникам, и тут двери ателье открылись, и в комнате появился ещё один персонаж.

Человек был невысок ростом, кряжист, стрижен под горшок и одет как мастеровой: в русскую рубаху и полотняные штаны. И даже на голове картуз. По возрасту примерно, как Абрам Енохович.

— Степа? — спросил Каплун. — Какими судьбами?

И в его голосе зазвучали недовольные нотки.

— Мимо проходил, — сказал гость. — Я слышал у тебя клиенты знатные.

— А тебе-то что?

Степа не ответил. Вместо этого он сорвал с головы картуз, поклонился в пояс и представился:

— Доронин Степан. Военный портной.

— Да какой-ты портной! — возмутился Каплун. — Ты цеховой мастер.

— Мастер, — согласился Степан, — и портняжная мастерская есть. Здесь недалеко, через дорогу. Не загляните, Ваше Императорское Высочество? Абрам — хороший мастер, слова не скажу. Но мундиры строит по полгода. Шесть месяцев! Господь Бог за шесть дней сотворил этот мир.

— А ты таки посмотри на этот мир и посмотри на мои мундиры! — возразил Абрам.

— А вы, Степан, за какое время «мундиры строите»? — спросил Саша.

— Месяц, — сказал Степан, — может даже быстрее.

— Тоже не шесть дней, — заметил Саша.

— Так я с Господом не тягаюсь!

— И почём? — улыбнулся Саша.

— Сорок рублей, — сказал Доронин. — Вместе с сукном. А ежели не понравится, то и не копеечки не заплатите, Ваше Императорское Высочество.

— Ну, кто же будет платить, если не нравится? — сказал Каплун и посмотрел на конкурента поверх очков. — И мне не заплатит.

Тогда Степан с размаху бросил картуз оземь, выпрямился и воскликнул:

— И сукно за мой счёт!

Саша глубоко задумался.

Глава 20

— Конечно сукно за счёт портного, — кивнул Абрам, — а то получается, что ты сукно испортил, а клиент платить должен?

Доронин задумался, чем бы ещё уесть конкурента, но Каплун нашёлся быстрее.

— Средняя цена на мундир у меня, конечно, 60 рублей, — сказал он. — Из-за высочайшего качества. Но всем новым клиентам сейчас скидка, так что первый мундир обойдётся в 40 рублей.

— А у меня все по 40 рублей, — заявил Степан.

Саша размышлял о том, что заказать мундир у еврея в ущерб русскому политически недальновидно. Ибо славянофильская партия сильна. С другой стороны, заказать мундир у русского вместо еврея неполиткорректно. Какой же ты нахрен либерал, если не защищаешь права меньшинств?

— В общем так, — сказал Саша. — Уговор дороже денег. С Абрамом Еноховичем мы договорились, и отступать я не собираюсь. И договорились на 60. Но и вашу мастерскую, Степан… как вас по батюшке? Посмотрю.

— Яковлевич, — с некоторым удивлением сказал Степан.

— Может, ещё закажу что, Степан Яковлевич, — добавил Саша.

«Рядом через дорогу» оказалось в нескольких кварталах. Так что пересекли в обратную сторону и Владимирский проспект, и Фонтанку.

Мастерская располагалось в подвале, и вывеска над ней отсутствовала. Вообще всё это живо напоминало мини-ателье вьетнамцев на рынке Дубровка.

Саша подумал, что немедленно потащить его обратно Анне Фёдоровне мешает только патологическое славянофильство.

Они спустились по лестнице в полутемное тесное помещение. Хозяин зажёг сальную свечу.

— Как вы здесь работаете? — подивился Саша.

— Глаз намётанный, — объяснил Степан.

С другой стороны, совсем уж бардака не было: на столе лежали отрезы тканей, сложенные относительно аккуратно, и даже присутствовала вешалка с готовыми мундирами.

Саша ещё раз окинул взглядом убогое помещение.

Сесть гостям не предложили, ибо было не на что.

— Налогов не платим? — поинтересовался Саша.

— Всё заплачу! — воскликнул Степан. — Вот те крест!

И широко перекрестился.

Саша обратил внимание, что троеперстием.

Взять портными одного еврея и второго — раскольника было бы конечно полезно для продвижения в народ идеи религиозного и национального равенства, но слишком скандально на данном уровне развития страны.

Никонианин, значит. Ну и ладно! Одной проблемой меньше.

Хотелось поддержать малый бизнес.

— Анна Фёдоровна, — сказал Саша. — Мне кажется моему мундиру лейб-гвардии Гусарского полка тоже недолго осталось. Месяц протянет, наверное, а дальше всё равно придётся менять.

В лейб-гвардии Гусарский полк Саша тоже был записан с рождения.

Мундир этот отличался особенно яркой красотой: синий с золотыми шнурами.

— Александр Александрович! — не выдержал Рихтер. — Вы хотите строить гусарский мундир? Здесь???

— А чего бы и не здесь? — проговорил Саша.

— Обшиваем господ гусар! Как же! — отреагировал Степан.

И снял с вешалки один из мундиров. И правда, гусарский. Но унтер-офицерский и полка попроще.

Качество Саша оценить не мог: во-первых, не на человеке, во-вторых, он вообще ничего не смыслил в предмете.

— Ну-у… — с сомнением протянул Оттон Борисович.

— Сорок рублей меня не устроят, — добавил Саша.

— Речь, кажется, шла об экономии? — заметил Рихтер. — Вы хотите выбросить на ветер сорок рублей!

— Я их не выброшу, — возразил Саша, — всё дерьмо за счёт Степана Яковлевича.

И он обернулся к портному.

— Так ведь?

Тот расплылся в подобострастной улыбке и с готовностью кинул.

— Ну, пойдёмте мерку снимать? — предложил Саша. — Знаете, как выглядит мундир штабс-ротмистра?

— Не извольте беспокоиться! — воскликнул Степан.

Мерку снимали за занавесочкой, что тоже напомнило рынок Дубровка. Причем вместо «парижского» сантиметра Степан орудовал длинной бумажной лентой, из которой вырезал ножницами кусочки различной формы и одному ему понятного значения.

Когда они вышли из мастерской Доронина, солнце уже было на закате, и небо приобрело коралловый оттенок, а на его фоне зажглись газовые фонари.

— Стольник за два мундира! — довольно заявил Саша. — А вы говорите: три тысячи!

— Ещё неизвестно, что они пошьют, — с сомнением заметила Анна Фёдоровна.

В конце сентября в Петербург привезли Шамиля с сыном Кази-Магома. 28 сентября Константин Николаевич принимал его у себя в Мраморном дворце. После короткого разговора водил по залам, подарил Коран и скамейку для чтения.

С императором пленный имам увиделся ещё раньше, в Чугуеве, недалеко от Харькова, куда государь заехал во время путешествия по России.

Шамиль ехал сначала верхом, под конвоем целого батальона и дивизиона драгун. Обходились с ним хорошо, даже не препятствовали мусульманам приближаться к нему и целовать руки.

Потом пересадили в экипаж.

В Чугуеве пленник попал в самый разгар царского смотра: многочисленная военная свита, блестящая обстановка. Перед государем он был бледен и дрожал. И, говорят, пал ниц. Но Александр Николаевич ободрил старика, подарил золотую шпагу, пообещал, что тот никогда не пожалеет, что сдался, и объявил, что он должен побывать в Петербурге. Окончательным местом жительства ему была назначена Калуга, куда обещали перевести и всю семью.

В Петербурге Шамиля встречали с почётным караулом, оркестром и иллюминацией, возили по балам, публиковали в газетах все его маршруты по дням и часам, спрашивали у него мнение о русских войсках и величали «Наполеоном Кавказа». Братья князя Барятинского пригласили его в театр, в свою ложу, и подарили бинокль.

Саша всячески приветствовал нежелание папа́ раскручивать маховик репрессий и его великодушие к поверженному врагу. Было бы гораздо хуже, если бы имама пытали, держали в подвале или морили голодом. Но последние эпизоды напоминали начало известной басни: «По улицам слона водили, как видно, напоказ». А бинокль прочно ассоциировался со стеклянными бусами, которыми европейцы покупают туземных владык.

Как имам стерпел театр, Саша не понимал вовсе. При власти Шамиля в Чечне и Дагестане светская музыка и песни были запрещены, ибо отвлекают от мыслей об Аллахе. Музыкантов и танцоров сажали под арест и били палками, а инструменты сжигали.

А за употребление вина полагалась смертная казнь.

Тем не менее, имам с сыном и мюридами успели посмотреть несколько балетов и оперу, так что подарок оказался небесполезным, и вскоре имам научился виртуозно обращаться с биноклем.

В конце сентября Шамиля принимали в Царском селе. Это был небольшой, скорее семейный, обед. Присутствовала мама́ с фрейлинами, Никса с Рихтером и Строгановым, Саша с Володей, Алексей и даже Тютчева с Машей и Серёжей.

С пленником был его сын Гази-Магомет (тот самый, которого здесь сплошь называли Кази-Магома) и двое, видимо, самых преданных мюридов.

Шамиль оказался высоким стариком с правильными чертами лица и умными тёмными глазами. Ему было за шестьдесят, но он не был седым, ибо красил окладистую бороду хной, отчего она была ярко-рыжей. На голове у Шамиля была белая чалма, отороченная по кругу черным каракулем. За столом пленник головной убор не снял, ибо ислам не позволяет.

Одет он был в светлую черкеску, а на поясе имел кинжал в богатых ножнах, которым, говорят, его одарили в Туле. Вкупе с самоваром с именной надписью.

Мюриды были ещё молоды, статны, имели черные агатовые глаза с маслянистым блеском и вызывали нездоровый интерес фрейлин, так что уже знали по несколько русских слов. Белые лохматые папахи они также не нашли возможным снять.

Шамиль говорил на своем наречии, так что с ним рядом сидел переводчик по фамилии Грамов, видимо, кавказский офицер. Саша потом выяснил, что это кумыкский язык — одно из наречий Дагестана.

С вилками гости управлялись с трудом. Разве, кроме Шамиля, который орудовал ею, как настоящий европеец, разве что иногда позволяя себе взять в руку куриную или баранью косточку и обглодать так, как она того заслуживает. Мюриды честно старались подхватить вилками майонез, который предательски стекал вниз и распадался на мелкие части, злились, в отчаянии бросали пыточные инструменты гяуров, брали куски мяса руками, клали в рот, со смехом переглядываясь между собой, и облизывали соус с пальцев.

В борьбе с рисом вилки помогали им не больше, и они сдавались, брали его руками и отправляли в рот.

Дамы опускали глаза, пряча улыбки, мужчины отворачивались, а Шамиль смотрел на соплеменников со снисходительною усмешкой, изредка отпуская замечания насчет их неловкости и странных свойств русских блюд.

Вина гости не пили совсем, предпочитая мёд, которые, честно говоря, тоже не совсем безалкогольный. Но не вино же! В Коране не под запретом.

Сыну Шамиля попытались предложить квас.

— Арака? — обеспокоенно спросил он.

Саша предположил, что это какая-то кавказская водка, судя по созвучию со словом «ракия».

— Нет, что вы! — возразил бывший кавказец Рихтер.

Казы-Магома долго с сомнением рассматривал жидкость на свет, пока не решился попробовать.

Поднёс стакан к губам, втянул несколько капель, поморщился, вынес окончательный вердикт: «Буза!». И больше не притронулся.

— Вам, говорят, нравится театр? — спросила мама́ пленника.

— Да, — признался Шамиль через переводчика. — Только в книгах написано, чтоб мы не ходили в такие места, где есть женщины с открытыми лицами.

И отвёл взгляд от государыни и её цветника мало того, что с открытыми лицами так ещё обнажёнными шеями и плечами.

После основных блюд подали чай, и господа мусульмане налегли на сладости.

И тут Рихтер перевёл разговор на высокие материи. Саша подозревал, что его вопрос придумал Никса, но застеснялся, а Никсу накрутил Рождественский, которого на всякий случай не позвали.

— В чём причина того, что одно и то же Существо, — начал Рихтер, — которому поклоняются и христиане, и магометане, на христиан распространило всю свою любовь, а от магометан требует лишь строгого исполнения законов?

— Оттого, — отвечал Шамиль, — что Иса ваш был очень добрый, а наш пророк был сердитый, да и народ у вас добрый, а наш — разбойники, строго надо обращаться: за всякую вину голову рубить.

И Шамиль улыбнулся и прочертил рукой по своей шее.

— Мне кажется, это не совсем так, — осторожно заметил Саша. — Я читал хадис о женщине, которая украла одеяло и которой по законам шариата должны были отрубить руку. Все просили Пророка помиловать её, но он настоял на своём и отказал в милости.

Хадисов Саша когда-то по молодости лет читал целый сборник, но запомнил только этот, поскольку он являл квинтэссенцию различий между христианской и исламской моралью.

— Конечно, — сказал имам, — законы всегда надо исполнять, даже, если сердце не хочет.

— Смысл понятен, — кивнул Саша, — но я о другом. Если арабы были до ислама настолько незлобивым народом, что попросили за эту женщину, зачем им нужен был ислам?

— На всё воля Аллаха, — сказал Шамиль, — не человеку о нём судить.

— Может быть, дело не в народе, а в учении?

Саша подумал, достаточно ли политкорректен. И не выхватит ли Шамиль дареный кинжал, защищая четь пророка. Карикатуристов из «Шарли Эбдо» за меньшее убивали.

Но имам ответил вполне спокойно.

— Учения сменяют друг друга. Так Тору сменил Инджиль, а Инджиль сменил Коран. Всему своё время.

Граммов сначала оставил «Инджиль» без перевода, а потом всё же добавил: «Евангелие».

— Учения не всегда от Бога, — заметил Саша. — Бывают и такие, что сводят с ума целые народы. Кто бы ожидал от весёлых, остроумных и немного легкомысленных французов миллионов жертв революционного террора!

Саша сомневался, что Шамиль его поймёт, но у переводчика это не вызвало трудностей.

— Да и русские не всегда благодушны, — заметил Саша. — Вам ли не знать!

— Учения не всегда от Бога, — согласился Шамиль. — Но ислам от Аллаха, и Мухаммед пророк его.

Саша задумался о проблемах мультикультурализма в Европе начала 21 века. Украинская диаспора обогатила и разнообразила культуру Канады, русская и армянская — культуру Франции, евреи — многих стран, привнеся любовь к знаниям, инициативность и предприимчивость.

Но есть то, что европейская цивилизация не может принять и переварить внутри себя. Убийства чести, казни за музыку и песни, равно как и культурные особенности полинезийского людоеда интегрируются в неё с некоторым трудом. И, честно говоря, не надо их туда интегрировать.

— Конечно, шахада не требует доказательств, — улыбнулся Саша.

— Я удивлён, что вы знаете хадисы, — заметил имам, — и что такое «шахада». Коран вы тоже читали?

— Да, — сказал Саша, — но плохо помню.

— И что вы о нём думаете?

— Я христианин, — соврал Саша, — и у меня взгляд христианина. Мне не может нравится книга, которая искажает Библию.

— Это христианское писание искажено, — сказал Шамиль.

— Оно несколько древнее ислама, — возразил Саша. — Но это не главное. Мне не нравится книга, которая вводит законодательные нормы, которые может быть и были хороши для арабов полторы тысячи лет назад, но вряд ли подойдут для современного человека. Вы сказали, что учения сменяют друг друга, но законы меняются гораздо быстрее. А в исламе закон неотделим от учения.

— Зачем менять законы, если не меняется человек? — поинтересовался Шамиль. — Хватит и тех, что написаны в книгах.

Слава Богу никто кинжала не обнажил, и смертоубийства не случилось. Шамиля ещё долго таскали по экскурсиям. Дядя Костя отвёз в Кронштадт, где показывал корабли. Потом в Павловск, в свой музей древностей, где в Турецкой комнате на стенах висели мраморные доски, снятые в крепости в Варне во время прошлой Русско-Турецкой войны.

Потом Шамиля принимали дядя Низи и дядя Миша. А Саша в очередной раз убеждался в том, что народ русский середины не знает, либо уж на виселицу, либо на пьедестал.

В начале октября Никса пригласил Сашу к себе на чай и торжественно выложил на стол очередной номер «Колокола».

— О! — сказал Саша. — Давненько Александр Иванович про меня не писал. Или там что-то другое?

— Про тебя, про тебя! — подтвердил брат.

Заметка касалась учреждения школы имени Магницкого и была вполне лестной.

'Ему все уши прожужжали, что он набрал сброд, — писал Искандер (то есть Герцен), — но Великий князь стоит твердо. Когда небезызвестный Муравьёв-вешатель подробно расписал ему, что именно за сброд, Александр Александрович его вежливо поблагодарил и сказал, что теперь будет знать, кто нуждается в помощи и кому назначить стипендию.

Кстати должны предупредить. Великий князь, возможно, не вполне понял, с кем беседовал. Муравьёв не только вешал героев Польского восстания, не только побывал в Петропавловской крепости по обвинению в причастности к делу наших мучеников свободы — декабристов. Он вышел оттуда с повышением.

О, конечно, он вспоминал потом, что назвал имена только тех, кто уже был арестован или умер, или смог уехать за границу. Но это говорил он.

Откуда тогда чин статского советника?'

— Хорошо, что папа́ не в Петербурге, — заметил Саша, дочитав, — может, остынет к возвращению.

— Твоя-то в чём вина? — спросил Никса. — Здесь больше не про тебя, а про Муравьёва.

— Моя вина в том, что мне льстит Герцен.

— Он и папа́ льстил.

— Уже нет, — вздохнул Саша. — Никса, а что сейчас в Госсовете? Ничего интересного?

К сокращению «Госсовет» брат уже привык.

— Не-а, — сказал Николай, — один банковый кризис. Всё ищут, на чём бы сэкономить, и всё получается, что на военных расходах.

— Ну, почему бы и нет? — сказал Саша. — Проблема Шамиля решена.

Саше вспомнилась одна малоизвестная песня Высоцкого. Вечером он её попытался подобрать на гитаре. Но реалии были совершенно не для 19-го века, да и текст он помнил не полностью.

Папа́ всё не возвращался. А без него с песенкой делать было нечего.

Ещё неделю спустя Саша получил письмо из Киева, от Пирогова.

Глава 21

'Мы взяли плесень из палаты, где лежат пациенты с гнойными ранами, — писал Пирогов, — пока пытаемся её вырастить. Будем испытывать бактериях, которые выделил из гноя Склифосовский.

Но говорить о результатах пока рано.

Однако у меня есть новость, которая, возможно, вас заинтересует.

11 октября в здании Киево-Подольского уездного дворянского училища мы собираемся открывать воскресную школу для взрослых, чтобы учить их грамоте и арифметике.

Это идея профессора Павлова. Обучение будет бесплатное. Учителя тоже готовы работать бесплатно. Нужно только помещение.

Школу основали 17 студентов Киевского университета святого Владимира и один студент Киевской духовной академии. Она предназначена для мальчиков из детей ремесленников и рабочего класса, не имеющих ни времени, ни средств посещать обыкновенные училища.

Я знаю, что вы мечтали о всеобщем начальном образовании и всеобщей грамотности. Нам еще до этого далеко, но пытаемся сделать шаг в эту сторону'.

В тот же вечер Саша был у Елены Павловны в Ораниенбауме. Гогель взялся сопровождать.

Она обняла внучатого племянника, Григорий Федорович поклонился и поцеловал её руку.

Саша показал письмо Пирогова.

Принцесса Свобода прочитала, посмотрела вопросительно.

— Плесень — это наши с Николаем Ивановичем дела, — объяснил он. — Пытаемся создать лекарство от… много чего. Там про школы. Я думаю, что по воскресеньям помещение школы имени Магницкого будет всё равно пустовать, и там можно открыть такую же школу.

Елена Павловна задумалась.

— Конечно, это будет очень простая публика, — признался Саша. — Может быть, даже крестьяне, не только ремесленники и рабочие. Но, наверное, не очень много. В школе Магницкого всего-то десять человек.

— Я согласна, — сказала Мадам Мишель. — Даже, если их будет сто. Но нужно разрешение попечителя учебного округа.

— Кто сейчас?

— Иван Давыдович Делянов, я могу ему написать.

— Я бы хотел с ним познакомиться, — сказал Саша. — Думаю, всё равно придётся взаимодействовать.

Елена Павловна написала попечителю записку и отправила с лакеем.

И села с гостями пить чай.

— Кто такой Делянов? — спросил Саша. — Что о нём известно?

Саша подумал о том, что хорошо бы заказывать досье сразу у Третьего отделения. Нет, ничего плохого. Но надо же понимать, что за человек, с которым ты собираешься вести дела. Он уже год занимается кустарщиной, расспрашивая знакомых. А так бы сразу папочка.

Но он оставил эту мысль при себе.

— Делянов — армянин на русской службе, — сказала Елена Павловна.

К армянам Саша относился с симпатией, как к древней христианской нации, склонной к интеллектуальной деятельности. Да и в 179-й армяне водились.

Но информации было маловато, и фамилия незнакома.

— Что окончил? — спросил Саша. — Где служил?

— Юридический факультет Московского университета, если не ошибаюсь, — сказал Гогель.

— Звучит достойно, — прокомментировал Саша.

Общая альма-матер, значит.

— Служил во Втором Отделении, — добавил Гогель.

— Кодификация законов? — поинтересовался Саша. — Под началом Сперанского?

— Точнее не знаю, — сказал гувернёр. — Но возможно. Мог застать.

— Весьма образован, — добавила Елена Павловна, — кроме немецкого, французского и латыни, знает английский.

Ответ от Делянова Саша получил только вечером: Мадам Мишель переслала его в Царское село. Попечитель писал, что очень польщён и будет безмерно счастлив принять Великого князя на следующий день в субботу 10 октября или, когда Его Императорскому Высочеству заблагорассудится.

— Утром делать визиты не вполне прилично даже для Великого князя, — поучал Гогель. — Так что лучше после двенадцати.

Попечитель жил на Невском проспекте в доме номер 40, что напротив Гостиного двора, рядом с армянской церковью Святой Екатерины. Дом был двухэтажным с высоким полуподвалом, и попечитель занимал квартиру на первом этаже.

Хозяин встретил в передней, раскланялся, пригласил на чай.

Он был невысокого роста, в возрасте папа́, но уже с обширной лысиной на голове, крупными чертами лица, большими выпуклыми глазами и типичным армянским носом. Лицо было гладко выбрито и казалось спокойным и добродушным.

— Чем обязан столь высокому вниманию, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался Делянов.

Саша протянул письмо Пирогова.

— Вначале там о нашем с Николаем Ивановичем медицинских делах, — объяснил Саша, — а потом о воскресной школе. Я хочу открыть такую же в помещении школы имени Магницкого. Моя тётушка Великая княгиня Елена Павловна не имеет ничего против такого использования её флигеля, но послала меня к вам за разрешением.

Делянов пробежал глазами письмо, и его лицо отразило внутреннюю борьбу. Смысл её был совершенно очевиден. С одной стороны, просьба исходила от Великого князя — четвёртого человека по статусу после государя, государыни и цесаревича. И, если послать, как бы чего не вышло. С другой стороны, дело было уж очень новым, спорным и одобренным таким неоднозначным персонажем, как периодически впадавший в немилость Пирогов. И, если не послать, как бы чего не вышло.

— Если я правильно понял, Петербургские студенты в этом не участвуют? — поинтересовался Делянов.

— Пока нет, — признался Саша.

— А кто же будет у вас преподавать?

— Я, — улыбнулся Саша.

Использовать преподавателей, которых он набрал в свою физмат школу, для обучения чтению и письму было явно нерационально: алмазами дороги мостить.

Делянов чуть не открыл рот. Гогель, ко всему привыкший, и тот посмотрел с удивлением.

— Вы? — переспросил попечитель.

— У меня не всё идеально с расстановкой ятей на правильные места, — скромно заметил Саша, — но для наших целей — это слишком высокое искусство. Букварю научить смогу. Арифметике — тем более. Так что, думаю, потяну.

Его преподавательский опыт ограничивался несколькими уроками в математическом кружке при 542-й школе при МИФИ, в бытность его студентом. Но здесь не иррациональные неравенства, которыми он тогда мучил бедных физмат школьников.

— Думаю, у студентов Киевского университета тоже не очень много учительской практики, — заметил он.

— Они несколько старше, Ваше Императорское Высочество, — сказал Делянов, — и среди них нет Великих князей.

— Не думаю, что Великих князей учат хуже, — улыбнулся Саша, — с академиком Остроградским мы как раз начали университетский курс.

— Мне кажется, вам надо сначала посоветоваться с государем, — сказал попечитель.

— По поводу школы или по поводу меня в качестве учителя?

— По поводу всего, — вздохнул Делянов.

— У папа́ много лишнего свободного времени? — поинтересовался Саша. — Он должен заниматься воскресными школами для бедных? А сами никак? Пирогов выдал разрешение. Следовательно, это в вашей компетенции.

Гогель бросил на воспитанника грозный взгляд.

— Поскольку Его Императорское Величество в отъезде, я хотел бы посоветоваться с министром Просвещения, — резюмировал Делянов.

— Хорошо, — сказал Саша, — с Ковалевским я и сам могу посоветоваться. Пошлите к нему лакея, надеюсь он не откажется меня принять.

Делянов, кажется, был смущён, но слугу послал.

Министр народного просвещения Евграф Петрович Ковалевский жил в служебной квартире в здании Министерства народного просвещения на углу Чернышевской площади и Театральной улицы. Что было куда ближе, чем от Ораниенбаума до Петербурга.

Так что лакей обернулся за четверть часа.

Ковалевский писал само собой, что безмерно счастлив, польщён, и тому подобное.

До Министерства Просвещения можно было дойти пешочком, но Саша с Гогелем всё же сели в экипаж, ибо небо было затянуто тучами и начал накрапывать депрессивный осенний дождик.

— Откуда такая странная идея учить грамоте крестьян и мастеровых? — поинтересовался Гогель.

— Что в этом странного? — удивился Саша. — Ликвидация неграмотности — важнейшая государственная задача.

— Но вы? Зачем это делать вам?

— Ну, это же очевидно, — вздохнул Саша. — У меня есть некоторая известность и авторитет, и благодаря статьям в «Колоколе», и происхождению. А это значит, что за мной пойдут другие. Сколько сейчас население России? Миллионов семьдесят? Сколько из них неграмотных? Процентов семьдесят в среднем?

— Где-то так, — кивнул Гогель. — Точнее не скажу.

— То есть миллионов пятьдесят, очень грубо, — сказал Саша. — Даже, если в школе будет по 1000 человек, нам нужно пятьдесят тысяч школ. Это минимум. И мы не собираемся платить преподавателям. То есть это чистое волонтёрство. Если в классе по 20 человек, нужно по 50 учителей на школу, ну ладно, 25, если каждый берёт по два класса. Итого миллион с четвертью преподавателей. Тут и моего авторитета не хватит.

— Тут ничьего авторитета не хватит.

— Не за один год, — сказал Саша, — но надо использовать все возможности.

— Николай Васильевич Зиновьев в сороковые годы служил директором Пажеского корпуса, — сказал Гогель. — Связи у него сохранились, так что, думаю, можно будет организовать ваше выступление перед воспитанниками.

— Пажеский корпус, — с сомнением повторил Саша. — Там же одни аристократы! Кто там пойдёт лапотников и картузников учить?

— Вы же рвётесь, Александр Александрович, — заметил Гогель.

— Я — это совсем другое дело, — возразил Саша.

— Я тоже окончил Пажеский корпус, — сказал гувернёр. — Вот и посмотрите, пойдут ли за вами.

— Вызов бросаете? — улыбнулся Саша. — Так я его принимаю.

Елена Павловна обещала познакомить с Ковалевским ещё в августе прошлого года, но Сашу сослали в кадетский лагерь, потом загрузили учёбой, потом посадили на гауптвахту — так что было совершенно не до того.

Министерство народного просвещения располагалось в жёлтом трехэтажном здании с арочными окнами на первом этаже и колоннами на втором.

Министр вежливо встретил гостей у основания мраморной парадной лестницы с пилястрами на стенах и литым металлическим ограждением. Гогель представил Ковалевского Саше.

Министру было под семьдесят, на щеках имелись довольно жидкие седые бакенбарды, а на голове — неизменная чиновная лысина.

Евграф Петрович проводил в свою квартиру и принял в гостиной, такой же классической, как всё здание. Посетителей усадили в кресла с кривыми ножками и деревянными подлокотниками.

— Давно мечтал с вами познакомиться, — сказал Саша. — О ликвидации безграмотности я говорил на одном из четвергов Елены Павловны больше года назад. Потом не возвращался к этому, зная плачевное состояние казны. Но теперь у нас есть шанс. Мне на днях пришло письмо от Николая Ивановича Пирогова. Позвольте, я прочитаю.

Министр кивнул.

И Саша прочитал часть про воскресные школы.

— Я собираюсь открыть такую же школу в помещении моей школы имени Магницкого. Никто не возражает, Елена Павловна только «за», но мне нужно разрешение начальника учебного округа. У Делянова я только что был, но он, к сожалению, решил поиграть мной в бюрократический футбол.

— Футбол? — переспросил Ковалевский.

— Английская игра в мяч, — терпеливо объяснил Саша, — где по мячу бьют ногой, чтобы передать другому игроку. В российской интерпретации это выглядит так: приходит проситель к чиновнику, чиновник пинает его словесно и отсылает к другому столоначальнику, тот — к следующему. И так, пока «мячик» не вернётся обратно.

Ковалевский усмехнулся.

— Не думаю, что Делянов хотел вас обидеть, Ваше Императорское Высочество, — сказал он, — просто Иван Давыдович довольно нерешительный человек.

— Это его личные трудности, — заметил Саша. — А мне нужен результат.

— Будет разрешение, — сказал Ковалевский. — Я сейчас ему напишу.

— Могу я в понедельник после уроков за ним заехать? — поинтересовался Саша.

— Да, — кивнул министр. — Буду ждать.

История продолжилась вечером в Царском селе. Гогель изложил проблему Зиновьеву, а Николай Васильевич нанёс визит действующему директору Пажеского корпуса Владимиру Петровичу Желтухину.

Репутация у генерала Желтухина была неплохой. Он, конечно, участвовал в подавлении польского восстания, но, вроде, никого не повесил. Более того, его самого чуть не убили.

Зато до Пажеского корпуса возглавлял 1-й Московский кадетский корпус, где отменил телесные наказания, и ни один кадет не был исключён.

Об организации встречи с воспитанниками Зиновьев благополучно договорился. Её запланировали тоже в понедельник после уроков.

Саша задумался с чего начать: с корпуса или с министерства. Зная, что бюрократы никогда ничего не делают вовремя, решил с пажей.

Был зябкий пасмурный день 12 октября 1859 года.

Пажеский корпус располагался на Садовой улице напротив Гостиного двора в бывшем дворце графа Воронцова и нёс на себе всю пышность и всё изящество Елизаветинского барокко.

Он был окружён кованой решёткой с такими же коваными воротами, через которые и въехал экипаж. На этот раз Сашу сопровождал Зиновьев, как человек лучше знающий данное заведение и его директора.

За оградой был сквер с невысокими деревьями, почти лишившимися листвы. Только ветер кружил их в золотых и багровых вихрях. Пахло осенью.

И Саша подумал о том, что в 19-м веке он уже больше года.

Директор встретил прямо на улице, у парадного входа, кутаясь в накинутую на плечи шинель. Владимир Петрович был высок, подтянут, имел прямой нос, высокий открытый лоб и седые усы. Ни бороды, ни бакенбард не носил. Под шинелью виднелся целый иконостас орденов на генеральском мундире.

Он церемонно поклонился и отвел гостей в большой зал с белыми стенами, украшенными лепниной, с хрустальной люстрой со свечами, портретами папа́ в полный рост и Александра Первого такого же размера.

— Папа́ понятно, — заметил Саша, — а почему дедушкин брат?

— При Александре Павловиче наш корпус стал из придворного военным учебным заведением, — объяснил Желтухин, — и был принят устав, по которому мы живём и сейчас.

По стенам висели мраморные доски с золотыми буквами.

— Там выбиты имена наших лучших учеников, — объяснил директор.

Саше было любопытно на них посмотреть и отыскать имя Оттона Борисовича Рихтера, но зал был полон.

При виде Саши и его спутников пажи с грохотом встали с гамбсовских стульев, которыми был заставлен зал. Все в мундирах с двумя рядами золотых пуговиц.

Саша прошёл к столу для председательствующих и оказался напротив портрета папа́.

И тогда публика зааплодировала.

Саша поднял руку и призвал всех к тишине.

Слава Богу, зал был не очень длинным, и он надеялся докричаться до задних рядов.

И подумал, что давно пора изобрести микрофон.

— Господа! — сказал Саша. — Я очень тронут и ничем не заслужил ваших оваций. Тем более, что я не с наградами к вам, не с чествованиями, не с подарками. Я к вам со службой. И моя служба не блестящая, не героическая, возможно, муторная и скучная, но нет сейчас для нашей страны службы более важной и необходимой. Разве что с освобождением крестьян от крепостной зависимости можно сравнить ту цель, ради которой я приехал сюда.

Саша перевел дух и достал письмо Пирогова.

— Это письмо я получил три дня назад, — продолжил Саша, — оно от моего друга и учителя Николая Ивановича Пирогова. Он пишет о том, что 17 студентов Киевского университета при поддержке профессора Павлова решили открыть в Киеве воскресную школу для неграмотных рабочих и крестьян и преподавать в ней чтение, арифметику и письмо бесплатно.

Публика слушала внимательно. В зале царила мертвая тишина.

— И тогда я подумал, — сказал Саша, — что моя школа Магницкого, занятия в которой начались на прошлой неделе, по воскресеньям будет пустовать, и в ней тоже можно открыть воскресную школу. Великая княгиня Елена Павловна, которой принадлежит флигель, поддержала мою идею. Министр Народного просвещения Евграф Петрович Ковалевский, у которого я был в субботу, поддержал мою идею. Дело за преподавателями. Есть ли среди вас те, кто тоже готов поддержать меня и работать учителями в моей воскресной школе, чтобы больше не осталось в России ни одного человека старше десяти лет, не умеющего читать, писать и считать?

Народ безмолвствовал, и Саша вспомнил, что в конце каждого рекламного объявления обязательно должен быть призыв к действию.

И добавил:

— Кто со мной — встаньте!

И тогда в первом ряду поднялся юноша лет шестнадцати. Он обладал правильными чертами лица, прямым носом и вообще приятной наружностью, но глаза горели, как у крестоносца под стенами Иерусалима.

— Позвольте представить, Ваше Императорское Высочество, — сказал директор корпуса, — это лучший ученик четвертого класса, князь…

Глава 22

— Кропоткин, — продолжил Желтухин.

— Очень приятно, Пётр Алексеевич! — улыбнулся Саша.

Имя и отчество знаменитого анархиста Саша помнил потому, что Кропоткина звали также, как Петра Первого.

Саша встал, подошёл к Кропоткину, пожал руку, обнял и приводил к столу президиума.

И тогда в разных концах зала поднялось ещё с десяток человек.

Саша и их позвал в президиум.

— Мы можем где-то с моими волонтёрами чаю попить, чтобы познакомиться поближе? — спросил Саша директора.

— Конечно, — ответил Желтухин.

— Огромное спасибо всем, что пришли! — сказал Саша публике. — До встречи!

Прежде чая смотрели мраморные доски. Показывал лично Владимир Петрович Желтухин, пажи окружили Сашу, директора и Зиновьева.

На досках под годами, начиная с 1803 были выбиты имена. Обычно одно в год, реже — два. Саша с удовольствием нашёл Оттона Рихтера — 1848-й. Имелось несколько Гогелей, и даже один Григорий Гогель, но, видимо, другой. Если бы Григорий Фёдорович окончил Пажеский корпус с занесением имени на мраморную доску, Саше бы знал.

И был один Николай Огарёв.

— Тот самый? — спросил Саша Желтухина.

— Нет, — горячо возразил директор, мигом поняв, кого Саша имеет в виду, — это Николай Александрович Огарёв, генерал-лейтенант.

Под числом 1811 имелась странность. Было выбито имя Владимира Адлерберга, министра двора и любимого партнера папа́ по картам, но выше него была пустая строка.

— Над Адлербергом в 1811-м был кто-то ещё? — поинтересовался Саша. — Он не был первым учеником?

Желтухин, кажется, смутился.

— Вы очень наблюдательны, Ваше Императорское Высочество, — тихо сказал директор.

— Первым учеником был Павел Пестель, но его сбили, — вмешался Кропоткин.

При Сталине тоже «врагов народа» вырезали из коллективных фотографий.

Саша подумал, что кажется пришёл по адресу. И вспомнил рассказ папа́ про то, как Герцен в Вятке водил его местному музею и смог понравиться.

— Спасибо, князь, — сказал Саша. — Вы отличный экскурсовод. Я очень сдержанно отношусь к полковнику Пестелю. Проект его конституции с насильственным переселением народов отвратителен, и, судя по тому, что он говорил и писал. он мог бы стать одним из самых кровавых властителей России, если бы пришёл к власти. Но я не люблю, когда сбивают имена.

— Вы бы хотели вернуть имя Пестеля? — ужаснулся директор.

— Пожалуй! — кивнул Саша. — Это же наша история. Прошлое не должно быть непредсказуемым. Что бы не натворил Павел Пестель, он был первым учеником выпуска 1811 года, и нам этого не изменить. Если мы вымарываем чьи-то имена, значит и наши имена когда-нибудь сотрут, когда ветер переменится, а то и доски разобьют подчистую так, что потом не отыщем.

Прошли в учительскую пить чай. Это была большая комната с длинным столом, книжными шкафами и напольными часами с маятником и боем.

Саше представили всех добровольцев, но, честно говоря, его больше всего интересовал Кропоткин. Ибо это был тот самый Кропоткин, судя по имени и титулу.

— Ваше Высочество, могу я задать вопрос? — поинтересовался будущий теоретик анархизма.

— Давайте! — разрешил Саша.

— Вы назвали меня по имени, хотя наш директор его не сказал… мне кажется, мы не были представлены раньше…

— Вы прославитесь, — сказал Саша. — И я знаю не только имя.

— Неужто судьбу? — спросил юный князь с недоверчивой улыбкой.

— В общих чертах. Приезжайте ко мне в Царское на чай, я расскажу подробности. В среду сможете часов в шесть?

— Да… если меня отпустят из корпуса.

И он перевёл взгляд на директора.

— К Его Императорскому Высочеству? — улыбнулся Желтухин. — Отпущу.

— Я пришлю за вами экипаж, — сказал Саша.

После Пажеского корпуса Саша заехал в Министерство просвещения к Ковалевскому.

— Я за разрешением, Евграф Петрович, — с порога сказал он. — Оно готово?

— Прошу прощения, Ваше Императорское Высочество, — извинился Ковалевский, — но пока не пришло от Делянова. Лучше заехать завтра.

— Так, — протянул Саша и опустился в кресло, — пока разрешения не будет, я отсюда не уйду. Присаживайтесь Николай Васильевич.

Зиновьев сел рядом.

— Может, не надо так, Александр Александрович? — тихо спросил он.

— Почему? — поинтересовался Саша. — Это не оскорбление заставлять члена императорской фамилии ждать?

— Я сейчас пошлю к попечителю за бумагой, — пообещал Ковалевский.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Здесь недалеко.

Министр дал распоряжения лакею, и тот испарился.

— У вас нет ничего почитать по-немецки? — спросил Саша. — Я не хочу терять время.

— Что вы предпочитаете?

— Что попроще, — сказал Саша, — у меня с ним ещё так себе.

Хозяин удалился и вернулся с иллюстрированным журналом под названием « Die Gartenlaube», что Саша перевёл как «Садовая беседка». Журнал состоял из коротеньких заметок на разные темы, которые Саша уже немного понимал.Но углубиться в чтение не успел, потому что вернулся лакей Ковалевского с подписанным разрешением.- А вы говорите «завтра», — усмехнулся Саша.

Кропоткин приехал в среду в сопровождении денщика и Гогеля, которого Саша послал за будущим революционером.

Сели пить чай с конфетами, малиновым желе и крендельками.

— И на каком поприще я прославлюсь? — поинтересовался гость.

— Григорий Фёдорович, — обратился Саша к Гогелю, — я взялся предсказать князю судьбу, и, думаю, он бы хотел сохранить это втайне.

— Хорошо, — вздохнул гувернёр и вышел курить.

— Мне говорили, что вы командуете своими гувернёрами, — сказал Кропоткин, — но я, признаться, не поверил.

— Это было трудно, не сразу, и до сих пор не в совершенстве, — объяснил Саша. — И, честно говоря, не командую, а прошу. Вот в понедельник я предпринял попытку покомандовать министром. И, знаете, не без успеха.

Он встал, открыл тумбочку у кровати и дал гостю подписанное Деляновым разрешение на воскресную школу.

— Хвастаюсь, — сказал он.

— Попечитель — не министр, — заметил Кропоткин.

— Но действовать пришлось через министра, — возразил Саша. — Ненавижу бюрократов!

Гость усмехнулся.

— Так на каком поприще, Ваше Высочество? На военном?

— Нет, князь. Как бы это поточнее определить… Вас прославят ваши книги.

— Я стану писателем? — спросил гость.

— Не совсем, князь, скорее, философом. Вроде, Дидро, Руссо, Вольтера, Локка и Монтескьё.

— То есть политическим философом?

— Да, вы верно поняли. Но отчасти и писателем в той степени, в которой писателями были Сен-Симон, Томас Мор и Руссо.

— Если бы я не знал, что вы предсказали плен Шамиля, я бы решил, что вы надо мной издеваетесь, Ваше Высочество, — заметил Кропоткин.

— Ни в коей мере, князь.

И Саша отпил чаю.

— А вы можете не называть меня «князь»? — спросил гость.

— Почему?

— Когда я ещё жил в Москве, княжеский титул использовался в нашем доме при каждом удобном случае. У меня тогда был гувернёр француз Пулэн, и он мне рассказывал о Великой французской революции, о том, как «граф Мирабо» и другие отказались от своих титулов, и Мирабо открыл мастерскую с вывеской «Портной Мирабо».

— Любопытно, — сказал Саша, — я раньше не слышал эту историю. Кажется, на первых порах Мирабо зарабатывал на жизнь переводами.

Кропоткин пожал плечами.

— Передаю так, как слышал от Пулэна. Я после этого всё думал, какую вывеску я мог был повесить «Таких-то дел мастер Кропоткин».

— Я первые деньги здесь заработал переводами, — сказал Саша. — Так что: «Бюро переводов Романов А. А.», и конечно: «Романов А. А., купец третьей гильдии», как меня клеймит отец, а также: «Романов А. А., столяр». Вас не учили столярному делу?

— Нет.

— Это наша фамильная традиция, — объяснил Саша, — начиная с вашего тёзки Романова Петра Алексеевича.

— Я знаю, — улыбнулся Кропоткин.

— А по поводу титулов… Абсолютно все революционеры начинают с того, что отказываются от привилегий и начинают ездить в троллей… то есть на линейках. И то и ходить пешком. Все Перестройки и все реформы начинаются с этого. А потом те же люди набирают себе столько привилегий, что весь предыдущий режим вместе со всеми его деятелями уже кажется образцом скромности и демократизма.

— Мирабо о том же говорил, — кивнул гость. — «Я не знаю ничего ужаснее владычества 600 лиц, которые завтра могли бы объявить себя несменяемыми, послезавтра — наследственными и кончили бы присвоением себе неограниченной власти, наподобие аристократии всех других стран». Это о парламенте.

— Я понял, — кивнул Саша. — Мирабо выступал за абсолютное вето короля. У меня оно не абсолютное в конституции, но может я не прав. Читали, конечно?

— Видел, — уклончиво ответил гость. — Я не очень люблю юридические документы.

— Так какое обращение вас устроит?

— В двенадцать лет я начал писать повести, и никогда не подписывал их «Князь Кропоткин», всегда: «П. Кропоткин».

— Отлично, — сказал Саша, — «Пётр Алексеевич» нормально?

— Да.

— Тогда ко мне «Александр Александрович», — заметил Саша, — и никаких «Высочеств». Равенство — так равенство.

— Хорошо, — улыбнулся гость.

— Я вам рассказал хорошие новости о вашем будущем, — сказал Саша, — есть и плохие. Продолжать?

— Продолжайте, Александр Александрович!

— Отлично! Люблю смельчаков! Тогда ещё одна хорошая, плавно переходящая в плохую. Ваше имя выбьют золотыми буквами на мраморной доске в Белом зале Пажеского корпуса.

— Об этом нетрудно догадаться, — заметил Кропоткин. — Я второй год первый ученик.

— А теперь плохая, — продолжил Саша. — Через несколько лет ваше имя оттуда собьют, как имя Пестеля.

Гость помрачнел.

— Надеюсь, это неправда, — сказал он.

— Я тоже надеюсь. Я здесь затем, чтобы всю эту мерзость изменить, но у меня не всегда получается.

— А почему собьют?

— По приговору. Вам придётся некоторое время провести в Петропавловской крепости.

— За что?

— За политику, вольнодумство и недозволенные речи.

Кропоткин усмехнулся.

— Я, конечно, попытаюсь вас оттуда вытащить, если доживу, — пообещал Саша, — но не факт, что получится. И кто знает, где я сам тогда буду. Поэтому вам устроят побег. Это будет идеальный побег, про который потом будут писать в книгах о солидарности и взаимопомощи. И потому он удастся, и вы уедите в эмиграцию, где проживёте почти до конца жизни и напишите ваши знаменитые книги. Их долго не будут печатать в России, но в начале следующего века издадут. Только стариком вы сможете вернуться на родину, вас встретят, как героя, и предложат любой министерский портфель на выбор.

— Вряд ли меня это устроит, — заметил гость. — Я тоже не люблю бюрократию.

— О, да! Вы откажетесь. Ну, ей Богу! Мало ли, кто чего не любит! Но это же безответственно. Вы скоро этот поймете, потому что власть сменится. Новая власть вас не тронет за старые заслуги. Но ваших единомышленников снова посадят в тюрьму. И Свобода, которая уже вроде совьёт гнездо и утвердиться на нашей родине, снова будет закована в кандалы, посажена в казематы и утоплена в крови. Вы посмотрите на это и ужаснётесь. Вы будете писать письма новому тирану России, полные горьких упрёков и страстного осуждения, но они не увидят свет, пока власть не сменится вновь. Но вы до этого не доживете. Вас похоронят, как героя, но ваши соратники будут стоять у вашего гроба, под честное слово выпущенные из тюрьмы. А ваши книги на несколько десятилетий снова запретят в России.

— Та новая тирания, о которой вы говорите, это будет революционная власть?

— Разумеется.

— А как будут называться мои книги?

— Я помню название только одной, ваших мемуаров, которые вы напишите спустя тридцать лет.

— И?

— «Записки революционера».

— Александр Александрович, — усмехнулся Кропоткин, — во-первых, я не верю в пророчества, во-вторых, это совершенно невозможно. Если бы вы знали, как я отношусь к вашему отцу, вам бы в голову не пришла эта романтическая сказка. Государь собирается освободить крестьян, и это дело решённое. Он герой и подвижник, достойный поклонения, и, если бы сейчас в моем присутствии кто-нибудь свершил покушение на царя, я бы ни минуты не колеблясь, грудью закрыл Александра Николаевича.

Саша не сомневался в искренности собеседника. Он живо вспомнил тот эпизод из автобиографии Валерии Новодворской, где она вспоминает, как ходила в Комитет Комсомола с просьбой отправить её на войну во Вьетнаме, чтобы сражаться там с мерзкими американцами, угнетающими добрый вьетнамский народ, и не дающими ему строить светлое социалистическое будущее.

Пассионарии они такие: плюс молниеносно меняется на минус и минус — на плюс. И всё с готовностью отдать жизнь. Сначала за одно, а потом — за другое.

Взгляды Валерии Ильиничны полностью перевернула повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Что-то изменит убеждения Петра Алексеевича? «Капитал» он что ли найдёт?

— Я всегда рад в таких случаях ошибиться, — сказал Саша. — Честно говоря, вы из одного чувства противоречия просто обязаны назвать ваши мемуары как-нибудь по-другому. Например, «Записки оппозиционера, четверть века на левой трибуне российского парламента» или, скажем: «Исповедь бунтаря, записки вице-премьера».

— «Записки верноподданного», — предложил Кропоткин.

— О, нет! — воскликнул Саша. — Вот это совершенно невозможно!

— Зря не верите, — насупился гость.

— У крестьянской реформы много огрехов, — сказал Саша, — слишком постепенное освобождение, слишком большой выкуп, зачастую непосильный, сохранение общины, которая ничем не лучше тех 600 парламентариев, которые могут узурпировать власть. Пожалуй, хуже, ибо состоит из людей необразованных. Не верю я в благородных дикарей.

— Вы не знаете русский народ! — горячо возразил Кропоткин. — Ничего я дурного не видел от крепостных моего отца: только помощь, поддержку и сочувствие. Однажды мы с братом играя разбили дорогую лампу. Дворовые немедленно собрали совет. И на Кузнецком мосту за свои деньги купили такую же лампу. За пятнадцать рублей — для дворовых огромная сумма. А нас не попрекнули даже словом.

— Я действительно не знаю русский народ, — признался Саша. — Даже спорить не буду. Но я знаю, что, если одному человеку дать абсолютную власть над другим, даже лучший из людей станет тираном. Община — это такой коллективный деспот.

— Община — это лучшая из русских традиций, — возразил Кропоткин. — Зародыш справедливого общества.

Саша вздохнул.

— Да, подобные коллективные формы собственности — артели, общины, кооперативы — иногда работают. Но только при одном непременном условии: это должно быть добровольное объединение. Крестьянская община — объединение не добровольное.

— Можно сказать, что город — тоже не добровольное объединение, — возразил гость, — однако прекрасно управляется выборным муниципалитетом.

— Не путайте коллективное управление и коллективную собственность.

— Какая разница чем управлять?

— Я знаю, что ненавистников общины раз два и обчёлся, — сказал Саша, — но обратите внимание на одну вещь. Мои единомышленники почему-то в основном печатаются в специальных экономических журналах. Потому что разбираются в экономике и прекрасно понимают, что из сохранения общины ничего хорошего не выйдет.

— Голословное утверждение, — усмехнулся Кропоткин.

— Ладно, — сказал Саша. — Оставим этот спорный вопрос, мне бы не хотелось с вами поругаться, не успев толком познакомиться. С тем, что временно обязанное состояние и большой выкуп могут стать камнем преткновения вы согласны?

— Пожалуй, — сказал гость, — но сейчас это не главное. Главное — воля.

— Да, — кивнул Саша, — но через пару лет эти подводные камни могут выйти на первый план, и вы разочаруетесь.

— Нет, — упрямо заявил Кропоткин, — свободу ничто не перечеркнёт.

— Хорошо, — хмыкнул Саша. — Знаете, я помню из ваших «Записок» ещё пару эпизодов. Во-первых, ваша мать умерла от чахотки, когда вы были маленьким мальчиком. Так ведь?

— Да, но это не тайна.

— Вас воспитывала мачеха, которая так и не смогла заменить вам мать.

Кропоткин слегка побледнел.

Однако сказал:

— Это тоже несложно выяснить.

— Вы очень близки с братом, — добавил Саша, — и постоянно с ним переписываетесь, причем вам не хватает денег на почтовые расходы, и вам приходится писать очень мелким почерком.

— Никак на вас работает Третье Отделение, — предположил гость.

— Давно мечтаю, — усмехнулся Саша, — но нет. А ещё, когда вы ещё жили в Москве, ваш отец приказал выпороть одного крепостного за несколько разбитых тарелок. Вам было ужасно стыдно за решение отца, весь день вы ничего не ели, а потом подловили этого мужика в коридоре и попытались поцеловать ему руку. Но он отдернул её со словами: «Вырастете, таким же станете». Вы рассказывали кому-нибудь об этом?

Гость побледнел ещё больше.

Глава 23

— Нет, никому не рассказывал, — проговорил Кропоткин.

И тогда дверь открылась, пахнуло табачным дымом и осенним холодом, и на пороге появился Гогель.

— Закончили с вашими пророчествами, Александр Александрович? — спросил он.

— Да, — кивнул Саша. — Но Пётр Алексеевич мне не поверил.

— Александр Александрович мало кому берётся предсказывать судьбу, — заметил Гогель, садясь. — Вы третий, князь, после государя и Шамиля.

— Кстати, про Шамиля, — сказал Саша. — Я забыл сказать. Он присягнёт русскому царю.

— Да? — улыбнулся Григорий Федорович. — Дай Бог!

— Вы всё-таки запишите то, что я сказал, Пётр Алексеевич, — посоветовал Саша, — вдруг, да что-то начнёт сбываться. Или лучше запомните. А то чем чёрт не шутит!

— Александр Александрович не ошибается, — подлил Гогель масла в огонь, — по крайней мере, пока не было случаев.

— Если я имел несчастье вас обидеть, Петр Алексеевич, прошу прощения, — сказал Саша. — Совсем не хотел вас расстроить. Думаю, судьбу можно изменить. Знаете, этого эпизода нет в вашей биографии. Вы никогда не пили чай у меня в Царском селе. Мы никогда не были с вами дружны. Вы вообще меня там не любите. Давайте это изменим. Это не так сложно, потому что я там другой.

И перевёл взгляд на Гогеля.

— Мы тут обсуждали с Петром Алексеевичем, какую вывеску ему повесить над входом в дом, если не дай Бог случится революция. Пётр Алексеевич, как вам такое: «П. Кропоткин, столяр»?

— Неплохо, — слабо улыбнулся гость.

— Григорий Фёдорович, можно Кропоткину со мной учиться столярному делу? — спросил Саша. — А то мне с Володькой скучно, он маленький, а Никса больше этим не занимается.

— Думаю, да, — сказал Гогель. — Если начальство корпуса не будет против.

— А вы с Желтухиным поговорите.

— Хорошо, — кивнул гувернёр.

— Ну, как, Петр Алексеевич, готовы освоить мастерство Петра Алексеевича?

— Попробую.

— И карманные деньги появятся, — пообещал Саша. — Как вам продавать результаты своего труда? Ничему не противоречит?

— Нет.

Когтеточки кошачьи в аптеке Шварца потихонечку, но пошли. Особенно после выставления в витрине фотографии Киссинджера, отретушированной Крамским. Саша уже собирался заказать у мастера Гамбса более престижный вариант для богатого купечества.

— Тогда беру в артель, — заключил он.

— Если отпустят, — сказал Кропоткин.

— А что за проблема с отлучками из корпуса? — поинтересовался Саша. — Вас вообще никуда не отпускают?

— С гувернёром, лакеем или денщиком можно, — признался Кропоткин, — но не мне. Весь наш класс так наказан: никаких отлучек и отпусков до самого Рождества.

— И что вы натворили?

— Не помните этого из моей биографии?

— Экий вы недоверчивый! Я не изучал специально ваш героический путь.

— Выжали одного продажного учителя, — объяснил гость. — Немца Ганца.

— В чём провинился этот несчастный? — спросил Саша. — Торговал оценками?

— Не совсем. Во-первых, он неизменно записывал к себе в журнал шаловливых и доносил на них начальству. И, во-вторых, он был учителем рисования, и во время урока на большинство из

нас не обращал никакого внимания, и исправлял рисунки лишь тем, которые брали у него частные уроки или заказывали рисунки к экзамену. Учитель не должен делать рисунки на заказ.

— Почему? — поинтересовался Саша. — Может быть, он нуждался?

— Это недобросовестно.

— Возможно, — сказал Саша. — Посмотрим, каково вам будет в роли учителя и что вы будете делать с проказниками, у меня порка не предусмотрена.

— Справлюсь, — пообещал Кропоткин. — У нас в корпусе почти нет телесных наказаний, но тогда высекли двух пажей, которые попросили у Ганца закурить, а он на них пожаловался.

— И как вы его выперли? — спросил Саша.

— Во время урока стали барабанить по столам линейками и кричать: «Ганц, пошел вон!»

— Понятно, — усмехнулся Саша, — демонстрации протеста. Вы организовали?

— Это было общее решение, — скромно возразил гость. — Но меня, как старшего класса, отправили в карцер на 10 дней.

— О! — хмыкнул Саша. — Похоже у нас много общего, можно обмениваться тюремным опытом.

— Я знаю про гауптвахту, — сказал Кропоткин. — Это ведь за переписку с Герценом?

И покосился на Гогеля.

Григорий Фёдорович вздохнул.

— Переписка с Герценом, пение вольных песенок, чтение Радищева и подсовывание оного Радищева цесаревичу. А также подсовывание ему Рабле. В оригинале. На старофранцузском.

Кропоткин посмотрел с уважением.

— А также за список одной ранней, малоизвестной и не очень приличной поэмы Пушкина, который делал не я, и, конечно, наброски к проекту конституции.

— Я даже не обо всём знал, — вздохнул Гогель.

— И наконец за революционный французский уголовный кодекс Лепелетье и труды Карла Маркса, которые мне выслал добрый Герцен, — продолжил Саша. — Я тогда даже не понял, насколько Александр Иванович пересилил себя, чтобы позаботиться о моём просвещении. Он, оказывается, Маркса терпеть не может.

— Александр Александрович! — не выдержал Гогель. — Вы бы могли не перечислять вот это всё!

— Я до сих пор не вижу в этом вины, — сказал Саша. — Мне папа́ и порадикальнее Маркса вещи давал читать. Собственноручно! Думаю, виноват не Маркс, а тот факт, что это было послание Герцена.

— А что за радикальные вещи? — не выдержал Кропоткин.

— Например, покаянное письмо Михаила Александровича Бакунина, адресованное моему деду, — сказал Саша. — Но я не буду его пересказывать. Это ещё хуже Пестеля.

— Кстати, моё имя стерли с красной доски после карцера, — заметил Кропоткин.

— То есть из списка лучших учеников?

— Да. Но я не особенно огорчился.

— И вы ещё сомневаетесь в истинности моих пророчеств? — усмехнулся Саша. — Кстати, Желтухину делает честь то, что он об этом не вспомнил. Как там условия в карцере Пажеского корпуса?

— Карцер — это совершенно тёмная комната, и на день дают кусок чёрного хлеба и кружку воды, — сказал Кропоткин, — и так все десять дней.

— И без книг? — спросил Саша.

— Да, конечно, — кивнул Кропоткин, — это особенно тяжело.

— И писать нельзя? — поразился Саша.

— Конечно, — усмехнулся гость. — Правда я сочинял там оду нашему классу. Но в уме.

— Круто! — сказал Саша. — Вам же там не больше двадцати всем!

— Есть те, кто оставлен на второй и третий год, но мало.

— Жуть! — воскликнул Саша. — Я на гауптвахте читал французскую Библию, у меня было окно, мне давали свечи, мама́ прислала мне письменный прибор, и я пачками писал письма папа́ и заканчивал конституцию. И кормили меня, как на убой, щами с деревенской сметанкой, а брат приносил мандаринчики. И главное я думал, что так и надо, поскольку Никса, то есть цесаревич сказал мне, что Лермонтову на гауптвахте даже картины разрешали писать.

— Гауптвахта — не карцер, — заметил Кропоткин. — Но да, так и надо.

— Спасибо за рассказ, как не надо, — сказал Саша. — А я там переживал ещё. Впрочем, больше оттого, что реально опасался уехать оттуда в Петропавловку вслед за декабристами, которые когда-то сидели на той же гауптвахте.

— Мне рассказывали, как вы говорили солдатам: «Господа» и обращались к гренадёрам по имени-отчеству, — улыбнулся гость.

— Они, кстати, странно это воспринимают, — сказала Саша. — Это по поводу обращения к нашим будущим ученикам. Пусть сначала буквы выучат. А то не поймут.

— А Маркс был на немецком? — поинтересовался Кропоткин.

Кажется, он знал, кто это.

— На английском, — сказал Саша.

Гость вздохнул.

— Зато у меня плохо с немецким, — признался Саша.

— У меня тоже, — сказал Кропоткин, — но я записался в группу к «немцам», чтобы учить язык, с теми, кто его уже знает. Мой брат считает, что надо обязательно знать немецкий, поскольку на нём есть богатая литература и существуют переводы всех книг, имеющих научное значение.

— Пирогов тоже так считает, — сказал Саша, — я ему жаловался, что у меня история и география теперь на немецком, а он описал страдания русскоязычных студентов Дерптского университета от незнания немецкого, на котором читали все лекции.

— У нас ведёт немецкий профессор университета Карл Андреевич Беккер, библиотекарь императорской публичной библиотеки, — сказал Кропоткин. — Он посоветовал мне подписаться на еженедельный иллюстрированный журнал «Gartenlaube». Там картинки и короткие рассказы.

— «Садовая беседка»? — переспросил Саша.

— Да, — кивнул Кропоткин.

— Мне его давал читать Ковалевский, когда я у него ждал бумагу с подписью Делянова, — сказал Саша и перевёл взгляд на Гогеля. — Григорий Фёдорович, можно нам на «Садовую беседку» подписаться?

— Конечно! — обрадовался гувернёр.

— А потом я попросил Беккера дать мне «Фауста» в оригинале, — продолжил Кропоткин.

— А я его сам взял в библиотеке Александровского дворца, — сказал Саша. — Что было несусветной наглостью с моей стороны при моём знании немецкого.

— С моей тоже, — сказал Кропоткин, — но я его уже читал тогда в русском переводе.

— Я тоже, — сказал Саша.

И еле удержался, чтобы не уточнить, что это был перевод Пастернака.

— Беккер сказал мне, что книга слишком философская, и я ничего не пойму, но меня настолько захватила и философия, и музыка стиха, что я, начав с посвящения, скоро выучил наизусть целые страницы, — сказал Кропоткин.

— Мне больше всего начало нравится, — признался Саша.

И процитировал по-немецки:

'Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всем

Был и остался дураком'.

И гость, не задумываясь, продолжил на том же языке:

'В магистрах, в докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет'.

Совместными усилиями дошли до сцены вызова духов, и Саша процитировал:

'И ты прочтешь в движенье звезд,

Что может в жизни проистечь.

С твоей души спадет нарост,

И ты услышишь духов речь'.

До конца куска, который он помнил, оставался буквально один абзац, и Саша опасался, что сольётся первым, но тут вмешался Гогель:

— Это великолепно, Александр Александрович! Произношение ещё страдает, но всё равно хорошо.

— Если бы не Александра Васильевна, было бы гораздо хуже, — признался Саша.

— Александра Васильевна? — спросил гость.

— Саша Жуковская, — объяснил Саша, — матушкина фрейлина, дочка поэта Жуковского, она очень помогает мне с немецким.

Кропоткин понимающе промолчал.

Саша подумал ни возразить ли на это многозначительное молчание, но решил не обострять ситуацию. Упрекнуть гостя было не в чем.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — я ещё не встречал здесь человека настолько близкого мне по духу. Я предлагаю перейти на «ты».

И протянул руку гостю:

— Саша.

Григорий Фёдорович настолько растерялся, что не успел возразить.

— Петя, — сказал гость и пожал протянутую руку.

— Александр Александрович, — опомнился Гогель, — это недопустимо!

— Не при вас, Григорий Фёдорович, — сказал Саша. — И не на людях, так что никто не узнает.

Гогель только покачал головой.

— Сухонин отзывался о тебе восторженно, — вспомнил Кропоткин. — Но оказывается это не только математика.

— Хотя бы при мне на «вы»! — взмолился Гогель.

— Так у нас ещё общий преподаватель! — как ни в чём ни бывало, обрадовался Саша. — Я ему уже всё сдал, кроме геометрии. Теперь у меня академик Остроградский, ибо высшая математика. Это да! Читает мне предмет по курсу Берлинского университета. Но грех жаловаться, я сам напросился.

— Я слышал об этом, — кивнул Кропоткин, на всякий случай без обращения.

— Петя, а ты Гейне читал? — спросил Саша.

— Только некоторые русские переводы.

— У меня есть томик, давай подарю в честь знакомства.

Саша отыскал в своей тумбочке зачитанный томик на немецком с торчащими из него закладками и мысленно похвалил себя за то, что купил этот томик в книжном на Невском. Настолько расписывать заметками библиотечный вариант он не решился.

— Здесь прямо на полях выписаны слова с переводом, — прокомментировал он, — я их уже помню, а тебе, может быть, пригодится.

Открыл на первой странице и надписал:

«Пете Кропоткину, будущему революционеру, ученому, писателю и философу от Саши Романова, переводчика, столяра и купца третьей гильдии».

И вычеркнул слов «Революционер».

Гогелю явно было любопытно, но Кропоткин слишком быстро пробежал глазами посвящение, усмехнулся, захлопнул и спрятал за пазуху.

— Кстати, я совершенно не понимаю, как можно жить без карманных денег, — заметил Саша.

— Не дают, — сказал гость.

— Свободу, в том числе финансовую, не дают, её берут. Мне тоже не давали. Но я совершенно не понимаю, как у человека, у которого руки и ноги целы, а голова на плечах, может не быть карманных денег.

— Надеюсь на артель.

— Артель — это не сразу. Хочешь я тебе переводы найду? Как Мирабо. Я начал с того, что стал переводить с английского для «Морского сборника» дяди Кости. Статьи не особенно интересные, про какие-нибудь великобританские якоря, платят за них не фонтан, но на карманные расходы хватит. Или не пристало князю?

— Забудь, что я князь. Но переводить могу только с французского и немного немецкого.

— Угу! «Немного» я уже слышал. Насчёт переводов поспрашиваю. Так. Про наши дела. Помещение есть, разрешение есть, учителя есть. Учеников нет. Как мы их зазовём?

— По поводу школы Магницкого вы давали объявление в «Ведомостях», — заметил Гогель.

— Они не смогут его прочитать, — возразил Кропоткин.

— Вот именно, — кивнул Саша, — и думаю, что используют «Ведомости» как-нибудь иначе.

— Можно выступать на фабриках и заводах, — предложил гость.

— Можно, — согласился Саша. — И в рабочих общежитиях. Главное, чтобы пустили.

— Не думаю, чтобы тебя куда-то не пустили.

— Всё равно. По-хорошему, надо хозяев предупредить. А они могут не разделять наших высоких целей. Хотя мне в Москве показывал свою фабрику Гучков. У него уже была школа. Правда, только для мальчиков.

— На казённые заводы всегда открыт доступ, — заметил Кропоткин. — Ткацкие фабрики, литейные, хрустальные, гранильные.

— Да? Можешь список сделать? Обойдём потихоньку.

— Хорошо, — кивнул Кропоткин.

— А я со своей стороны напишу Путилову, Нобелям и Чижову. Может быть, даже не придётся ножками обходить. Завтра?

— Если отпустят.

— А я за тобой заеду. Ещё буквари надо закупить. Ты в них что-нибудь понимаешь?

— Нет, — улыбнулся Кропоткин. — Не помню, по какому учился.

— Вот и я тоже, — признался Саша. — Но у меня есть идея, с кем посоветоваться.

В этот момент дверь приоткрылась, и лакей Митька объявил:

— Ваше Высочество! Вас зовёт на ужин государыня императрица.

Саша взглянул на Гогеля.

— Можно мне Петю с собой взять?

— Надо спросить у Её Императорского Величества, — сказал гувернёр.

— Петь, ты не против того, чтобы поужинать со мной, моей матушкой и, наверное, моим старшим братом?

— Эээ, нет, — сказал Кропоткин.

— Митя, — обратился Саша к лакею, — можете спросить у мама́, могу ли я пригласить с собой лучшего ученика четвёртого класса Пажеского корпуса князя Кропоткина?

— Слушаюсь, Ваше Высочество! — сказал лакей.

И исчез.

— К «вы» я его приучил, — прокомментировал Саша. — А по имени-отчеству совсем не воспринимает.

— Это слуги, — сказал Кропоткин. — Крестьяне по-другому себя держат.

— Может быть, — проговорил Саша. — Как ты относишься к тому, чтобы быть представленным моей матушке?

— Мы немного знакомы, — сказал Кропоткин.

— Давно?

— Это было в Москве, и мне шёл восьмой год. Московское дворянство подготовило для Николая Первого грандиозный костюмированный бал. Моя мачеха была очень дружна с супругой генерала Назимова, который потом стал виленским генерал-губернатором. Назимова должна была изображать персидскую царицу, а её восьмилетний сын — персидского царевича. Но накануне бала он заболел, и она решила, что его заменит кто-то из нас с моим старшим братом Сашей. Костюм царевича оказался мал брату и пришёлся как раз впору мне.

На балу Мария Александровна взяла меня под свое покровительство. Она усадила меня рядом с собою на высокий бархатный стул. Мне потом рассказывали, что я скоро заснул, положив голову ей на колени, а она не вставала с места во все время бала.

— У меня замечательная матушка, — улыбнулся Саша.

— Потом, уже в корпусе, я несколько раз был при дворе, на больших выходах, но не уверен, что она меня помнит.

— Я, наверное, тебя тоже видел, не мог не видеть, но не запомнил. Ты же не декламировал при мне «Фауста» в оригинале.

Вернулся Митя и объявил…

Глава 24

— Государыня императрица будет рада видеть на ужине князя Кропоткина!

— Пошли, Петь! — сказал Саша.

И проводил будущего анархиста в купольную столовую.

Присутствовала мама́ с двумя фрейлинами: Жуковской и Тютчевой, Никса с Рихтером, Володька и даже Алёша. Машу с Серёжей Тютчева, видимо, оставила с помощницей.

Долгорукову матушка без папа́ избегала приглашать к столу. По понятным причинам.

— Мама́! Это князь Петр Алексеевич Кропоткин, — представил Саша. — Первый ученик четвертого класса Пажеского корпуса.

— А я вас помню, — улыбнулась мама́ и протянула руку для поцелуя, — ещё мальчиком, вы сопровождали Назимову на Московском балу. Потом вы у нас были на выходах.

— Да, Ваше Императорское Величество! — кивнул Кропоткин.

Галантно поклонился и поцеловал руку мама́.

С Никсой Кропоткин оказался знаком.

— Я был несколько раз в Пажеском корпусе, — объяснил брат. — На уроках Сухонина.

— Ну, вот! — сказал Саша. — Почему меня туда не звали?

— Потому что сначала для тебя это было бы слишком трудно, а потом слушком легко, — объяснил Никса, — причём переход от первого ко второму произошёл так быстро, что никто не успел опомниться.

— Анна Фёдоровна Тютчева, — представилась Тютчева.

Кропоткин слегка склонил голову и щёлкнул каблуками.

— Дочка Тютчева, — прокомментировал Саша, — с которой дискутировать о политике почти также увлекательно, как с Герценом, но совершенно в другую степь.

— Александра Васильевна Жуковская, — представилась Саша.

Князь ответил своим военным полупоклоном.

— Дочь Жуковского, — сказал Саша, — которой я обязан всем лучшим, что есть в моём немецком.

Все сели за стол, и лакеи пододвинули стулья.

— Петя рассказал мне совершенно жуткую вещь, — сказал Саша. — В Пажеском корпусе за малейшую провинность воспитанников сажают в карцер, на хлеб и воду, без книг и письменных принадлежностей, без свечей, а это не гауптвахта Зимнего, а маленькая абсолютно темная комната без окон. Мне и на гауптвахте-то было тяжеловато с окном, свечами, Библией и нормальной едой. А они юные совсем, мало кому больше двадцати. Мне кажется такие явления должны уйти из нашей жизни. Кто у нас за это отвечает?

— Генерал-майор Путята, — сказала мама́. — Помощник начальника Главного Штаба по Военно-Учебным заведениям.

— А кому он подчиняется?

— Военному министру Сухозанету, — ответила мама́. — Но давай я лучше сама поговорю об этом с твоим отцом.

— Хорошо, — сказал Саша.

— Я не жаловался, Ваше Императорское Величество, — заметил Кропоткин.

— Петь, не о тебе речь, — заметил Саша, — а об общем принципе.

— Но вообще ты… вы правы, Александр Александрович.

— Анна Фёдоровна, — обратился Саша к Тютчевой, — мы с Петром Алексеевичем собираемся буквари для нашей народной школы покупать. Какой лучше?

Мама́ про последнюю Сашину затею знала и относилась, как ни странно, вполне сочувственно. Впрочем, она знала не всё.

— «Азбука с картинками для прилежных детей» Генкель, — сказала Тютчева, — я учу Сережу по ней.

— А для взрослых нет? — спросил Саша.

Тютчева пожала плечами.

Саша вздохнул.

— Ладно в магазине поинтересуемся. Сколько она стоит?

— Тридцать копеек, — отчиталась Тютчева.

— Оптимистично, — сказал Саша. — Потянем.

— А сколько их может понадобится? — спросил Кропоткин.

На этот раз пожал плечами Саша.

— Думаю, будет видно, как по заводам побегаем.

— Вам надо познакомиться с Ушинским, — предложила мама́. — Может быть, что-то посоветует, у него много мыслей о педагогике.

Фамилию «Ушинский» Саша помнил из будущего по книжкам для младшего школьного возраста.

— Он сейчас инспектор классов в Смольном институте, — добавила императрица.

— Петр Алексеевич, как насчёт визита в Институт благородных девиц? — поинтересовался Саша у Кропоткина.

Будущий анархист улыбнулся.

— Ничего не имею против.

— Когда Ушинский будет готов нас принять? — спросил Саша. — В субботу сможет?

— Я ему напишу, — сказала мама́.

— Тогда завтра по заводам, в пятницу — в книжный, в субботу — в Смольный, в воскресенье — открываем школу, — резюмировал Саша.

— Хорошо, — кивнула мама́. — По заводам, думаю, вас Лабзин проводит.

— Это мой учитель механики, — объяснил Саша для Кропоткина.

— У Пети есть учитель немецкого Беккер, — сказал Саша. — Он его очень хвалит. Можно мне к нему на уроки походить в Пажеский корпус? Вдруг это будет эффективнее, чем Вендт?

Мама́ глубоко задумалась.

— Карл Андреевич отлично говорит по-русски, — поддержал Кропоткин.

— Никса ходил на уроки к Сухонину, — сказал Саша.

— Хорошо, — согласилась мама́.

В тот же вечер Саша написал Нобелю, Путилову и Чижову с просьбой рассказать рабочим про воскресную школу и написать знакомым промышленникам, что вот есть такое и хорошо бы сказать рабочим.

А в четверг вечером Саша на пару с Кропоткиным в сопровождении Лабзина отправились в путешествие по казённым заводам.

Начали с Александровского литейно-механического завода, куда Лабзин давно обещал устроить экскурсию. В последние годы завод в основном занимался локомотивами и вагонами и был переименован в Александровский главный механический завод.

Чертёж инновационного вагона со сплошным проходом Саша, разумеется, прихватил с собой.

— Будет, кому показать? — спросил он Лабзина.

— Да, конечно. Но есть одно «но». Дело в том, что Александровский завод не совсем казённый, он в концессии у американцев.

— После Восточной войны? — спросил Саша.

Решив быть понятнее и не употреблять непривычное здесь название «Крымская».

— Нет, — возразил Лабзин, — ещё при Николае Павловиче. Во время войны здесь уже паровые машины для пароходов делали. Так что господа американцы успели разбогатеть и один за другим уехать домой в Североамериканские штаты.

— И кто сейчас руководит заводом?

— Уильям Уайненс, — сказал Лабзин. — Он приехал в Россию вместе с братом Томасом, но тот уже вернулся на родину и, говорят, купил в Балтиморе огромное поместье и назвал его «Крым». Они конечно платили арендную плату по 16 тысяч рублей серебром в год, но в накладе не остались.

— А русские рабочие у них есть? — спросил Кропоткин.

— Рабочие, конечно, — кивнул Лабзин, — вот инженеры и мастера, в основном американцы.

Завод занимал огромную территорию на берегу Невы. Чуть не больше, чем фабрика Гучкова.

Вход с коваными воротами, длинные приземистые ангары, есть кирпичные, но по большей части деревянные. Высокие заводские трубы.

Вот и двухэтажный особняк директора.

Мистер Уайненс встретил их в кабинете, обставленном в классическом стиле, если и не таком роскошном, как у господ Морозовых, то только благодаря протестантской этике.

Саша объяснил цель визита, продемонстрировав свой английский, но умолчав о проекте сквозного вагона. В России, конечно, украдёт вряд ли, проект государь видел, да и рискованно великого князя обкрадывать, но, если в Америке братец Томас начнёт производство, хрен его за руку поймаешь. Лучше сначала хотя бы патент получить.

— Да, да, — сказал по-английски хозяин, — Вы где хотите выступить? В цехах или мне где-то собрать рабочих?

— В цехах, — сказал Саша, — вы сделаете для меня небольшую экскурсию?

— Пойдёмте, Ваше Высочество!

— Петя, я совсем с народом говорить не умею, — сетовал Саша по дороге. — У вас же, наверное, в имении были крепостные? С ними как?

— Ничего сложного, — сказал Кропоткин, — не употребляй иностранный слов и абстрактных понятий.

— Постараюсь, — вздохнул Саша. — Я говорил, конечно, на гауптвахте с гренадёрами Золотой Роты, но, боюсь, они не всё поняли.

Лабзин немного отстал, а Уильям, похоже, не понимал по-русски ни бельмеса, так что Саша надеялся, что никто не заметил недозволенного обращения.

В низком ангаре с рельсами посередине собирали паровозы.

Саша выбрал один, видимо, почти готовый, черный, с конической широкой трубой, взобрался на него и сел прямо перед носом, между фонарями, впереди трубы. Кропоткин забрался вслед за ним и встал рядом.

Хозяин позволил рабочим оторваться от сборки и приказал подойти.

Саша предпочёл бы больше добровольности.

— Дорогие мои! — начал Саша. — Когда я шёл сюда, я думал, что это казённый завод, но оказалось, что он сдан американцам. Я ничего против них не имею, народ оборотистый и дельный. Но обидно, что они учат нас паровозы строить, а не наоборот. И зарабатывают громадные деньги на наших железных дорогах. А почему так?

Народ молчал.

— А потому, — продолжил Саша, — что вряд ли вы найдёте американского инженера и даже мастера, который не умеет ни читать, ни писать. Так ведь?

Раздалось несколько тихих «да» и «так».

— А среди вас есть такие?

— Да, — ответили самые смелые в толпе.

— Поэтому, — сказал Саша, — мы и открываем в воскресение школу для рабочих. И учёба, и учебники, и тетради — всё бесплатно. Начало занятий после обедни в правом флигеле Михайловского дворца. Приглашаем всех! Без различия возраста. А особенно тех, кто собирается стать мастером, а потом и инженером.

Саша поднялся на ноги и дотронулся до локтя Кропоткина.

— Давай! Есть, что добавить?

Князь кинул.

— Это мой друг Петя из Пажеского корпуса, — представил Саша.

Что было совершенно не по этикету. Это только князю можно рабочих представлять. И не великий князь должен этим заниматься.

Кропоткин совершенно не смутился.

— Учителями будем мы и ещё несколько моих одноклассников, — громко сказал он. — Быстро не обещаем, но к лету будете читать вывески, подписывать своё имя, а не крестик ставить, и считать, конечно. И никто вас больше ни на рынке, ни с жалованьем не облапошит.

Так они обошли все цеха, в том числе горячие. В литейном в честь великого князя отлили паровозное колесо, и хозяин обещал прислать его в Царское, как только остынет.

— Десять лет назад мы показывали цеха государю Николаю Павловичу и великому князю Константину, — вспомнил Уильям, — и тоже отлили для них колесо.

После Александровского завода, друзья настолько падали с ног, что отложили прочие гранильные и кожевенные на когда-нибудь потом.

— Если хоть человек десять придет, я буду считать, что не зря живём на этом свете, — сказал Саша.

— Зря вы им про инженеров, Александр Алексанрович, — заметил Кропоткин, перейдя в присутствии Лабзина на дозволенное обращение. — Это же невозможно.

— Почему? — поинтересовался Саша.

— В Инженерное училище только после гимназии можно поступить, — заметил будущий революционер. — Или экзамены сдать. Начальной грамотности для этого мало.

— Я рабфак собираюсь открывать при моём университете, — сказал Саша.

— Что? — переспросил Кропоткин.

— Рабочий факультет, — объяснил Саша. — для талантливых представителей низших сословий, чтобы они могли поступить в университет. Хотя бы в мой, который я собираюсь сделать на основе школы Магницкого. Если ни в какой другой не возьмут.

Кропоткин чуть не открыл рот, не говоря о Лабзине.

— Нет, я не сумасшедший, — улыбнулся Саша. — Просто немного впереди. Не так уж. Лет на шестьдесят.

В пятницу в магазине Вольфа на Суконной линии Гостиного двора закупали буквари. Кропоткина сопровождал денщик, а Сашу — камердинер Кошев и генерал Гогель.

Товар лицом показывал лично хозяин: Маврикий Осипович.

Он был тучен, имел крупный нос, чёрные усы и вьющиеся волосы.

— Нам нужны буквари для взрослых, — заявил Саша, — штук двадцать.

И обернулся к Кропоткину.

— Петь, как думаешь? Двадцать хватит?

— Давай тридцать, на всякий случай.

— Ваше Императорское Высочество, ваш визит для нас большая честь, — сказал Вольф, — но у нас нет букварей для взрослых.

Саша вздохнул.

— Ну, как так! Неграмотные взрослые есть, а букварей нет!

— Будут, — пообещал хозяин, — но на это нужно некоторое время.

— Тогда давайте «Азбуку с картинками для прилежных детей», — смирился Саша.

— Есть, — кивнул Вольф.

И кивнул продавцу, который куда-то исчез и вернулся с пачкой тоненьких книжечек страниц в 30 каждая.

Азбука оказалась цветной, и каждой букве соответствовало животное или птица. Рисунки были весьма качественными, но беда заключалась в том, что даже Саша смог бы опознать не всех животных, если бы не умел читать. Например, на букву «А» был аист, а на букву «Ц» цапля. Разве что крестьянин и отличит одно от другого.

На букву «Ю» был «юрок». Саша вообще раньше не знал, как он выглядит. Ещё присутствовали совершенно неочевидные «гиена» и «шакал», очень похожий на лису. Жираф и зебра были, конечно, узнаваемы, но не факт, что для крестьян и мастеровых.

— А нет чего-нибудь попроще? — спросил Саша. — Чтобы последний крепостной понимал, что тут нарисовано и на какую начинается букву?

Вольф покачал головой.

— Такого нет. Но есть совершенно новое, вышедшее в этом году, пособие Главинского!

И кивнул помощнику.

Прибыла книга под названием «Руководство к изучению русской грамоты и счисления». Она была несколько толще «Азбуки», но картинок не содержала вообще. Зато много упражнений для чтения по слогам.

После упражнений в чтении следовали «Основныя законоположения». О господствующем православии, самодержавном Монархе, которому Сам Бог повелевает повиноваться не за страх, а за совесть, и его наследственной власти.

Ну, конечно. Без индоктринации никак!

«Пропустим», — подумал Саша.

Перевернул страницу и залип. Ну, юрист он или нет! Среди «законоположений» имелось одно настолько дикое, что Саша даже не помнил такого в Уложении Николая Павловича, хотя наверняка оно там было: «Власть родительская простирается на детей обоего пола и всякого возраста…»

То есть как «всякого возраста»? На всю жизнь что ли?

Да ну его нафиг!

За выдержками из основных законов зачем-то шёл раздел «Грамота славянская». С церковнославянской азбукой, списком сокращений в церковных текстах и молитвами на церковнославянском. Нет, Саша ничего не имел против, расширяет кругозор, конечно, но для первоначального обучения грамоте совершенно лишнее.

«Ладно, пропустим», — подумал Саша.

После молитв шёл раздел с примерами для чтения. В основном, классика: Даль, Крылов, Кольцов. Но и без наставлений в молитвах и причастии не обошлось. И без патриотического воспитания — тоже: «Сильнее и обширнее наше отечество других земель, так что гордись и величайся, что родился русским, и нет большего несчастья, чем умереть на чужбине, Бог дал нам Царя — Государя, чтобы держаться за него на земле, как за Бога на небеси, он любит землю русскую более любого из нас, ему Бог дал пресветлый ум — разум царский, а он избрал мудрых советников, чтобы управлять нами, а мы должны без оглядки повиноваться начальникам, поставленных от Государя».

Это вид пропаганды даже подкупал своей откровенностью. Пропустим. Ибо, если станет ясно, что и с разумом царским, и начальниками не всё так радужно, читатель и остальные части книги может подвергнуть сомнению.

А там дальше рассказ про то, что воровать нехорошо. «Вот это оставим», — решил Саша.

Между классиками, религией и патриотизмом порадовал раздел похожий на зачаток Природоведения. Даже рассказ про планеты, правда, для начинающих длинноват и всё под соусом: «Чудны дела твои, Господи!»

И Саша с тоской вспомнил из детства книжку «Почему так бывает?» Про то, почему небо голубое и трава зелёная. Кому бы поручить написать?

Но начиналась пособие Главинского прогрессивно: «Цель настоящего руководства есть удовлетворение сознаваемой теперь более чем когда-либо потребности — распространения грамотности в нашем народе».

— Ты похоже зачитался? — тихо спросил Кропоткин.

— Прикольная книженция, — усмехнулся Саша.

— «Прикольная»?

— Забавная. Мне не всё в ней нравится, но как пособие для учителя пойдёт.

— А прописи нужны, господа? — поинтересовался Вольф.

— Конечно, — кивнул Саша.

— Есть книга, посвящённая вам, Ваше Императорское Высочество.

И выложил на прилавок прописи Ивана Ивановича Лагузена на пяти языках: русском, славянском, немецком, французском и английском, которую автор презентовал Саше ещё зимой.

Посвящена она была одновременно Никсе (то есть Наследнику Цесаревичу и всем великим князьям, кроме маленького Серёжи: Саше, Володе и Алексею).

Саша пролистал её ещё тогда и счёл перегруженной теорией: как точить перья, как держать, как сидеть и как писать. При этом часть книги занимала священная война против стальных перьев, ибо портят почерк, проклятые. То ли дело гусиные, натуральные!

Саша из вежливости просмотрел, но мнения не изменил.

— Она у меня есть, — сказал Саша. — Мы открываем школу для народа, Маврикий Осипович, и нам пока нужен только русский язык.

— Есть! — обрадовался хозяин.

И кивнул продавцу:

— Принеси прописи Сидоровича.

— О! — отреагировал Петя. — Я по ним учился.

Идеальным почерком у Сидоровича было написано даже дозволение Цензурного Комитета.

Идея учиться писать на названиях российских городов показалась Саше спорной, но дальше следовал пассаж, который пришёлся ему по душе: «Человек, руководствующийся собственным внутренним чувством, всегда ближе к истине, нежели повторяющий чужие мнения, основанные весьма часто на собственной пользе частного человека».

Как только Цензурный Комитет разрешил!

А следующая пропись и вовсе содержала словосочетание «гражданское общество», звучащее, как музыка, для либерального уха, и говорила о том, что всякий должен избрать себе занятие для пропитания.

Без патриотического воспитания, правда не обошлось:

'Тебя, отечество святое,

Тебя любить, тебе служить —

Вот наше звание прямое!

Мы жизнию своей купить

Твое готовы благоденство.

Погибель за тебя — блаженство,

И смерть — бессмертие для нас!'

Культ смерти в конце несколько коробил, но звучало, как классика.

Саша показал стихотворение Кропоткину.

— К стыду своему не знаю автора, — прокомментировал он.

— Андрей Тургенев, — тут же вспомнил Петя. — Друг Жуковского, переводчик Шиллера, Гёте и Шекспира. Брат одного из декабристов: Николая Тургенева.

— Почти пушкинский стих.

— Это раньше Пушкина. Странно, что ты его не знаешь.

— Я тоже не идеален, — вздохнул Саша.

В общем, идеологической направленностью прописей Сидоровича Саша остался доволен и резюмировал:

— Берём!

Купили и Главинского, и «Азбуку для прилежных детей», которая неплохо его дополняла. Положительным моментом Саша счёл то, что она оканчивалась таблицей умножения.

— Похоже, нам придётся заставлять их повторять буквы хором, — заметил Саша.

Попросили тридцать штук того, другого и третьего. И столько же тетрадей и железных перьев с чернильницами.

Кропоткин залез в карман и вынул горсть мелочи.

— Откуда? — поразился Саша. — Тебе вдруг начали выдавать карманные деньги?

— Нет, это пажи скинулись на благое дело.

Расходы поделили пополам, покупки — тоже.

Тот факт, что Константин Дмитриевич Ушинский, «народный педагог», как его величали в советское время, служил инспектором классов Смольного института, явился для Саши некоторой неожиданностью. Кроме копеечных книг для младших школьников, это имя ассоциировалось у него то ли с земскими училищами, то ли с церковно-приходскими школами.

Ушинский встретил гостей у основания парадной лестницы Института благородных девиц. И они поднялись на верх мимо белой лепнины на белых стенах и кованых перилл.

В коридорах толпились воспитанницы и украдкой бросали на Сашу и Петю заинтересованные взгляды и приседали в реверансах. Причем Саше больше доставалось внимания младших барышень в голубых и серых платьях с пелеринками, а на его друга бросали взоры и белые институтки старшего класса, что было несколько завидно.

Ушинский проводил гостей в гостиную с круглым столом, бюстами античных поэтов и философов, хрустальной люстрой и портретами Петра Первого, Екатерины Великой, а также папа́ и мама́.

Хозяин был высок, худощав, из-под чёрных бровей сверкали темно-карие глаза. Имел тонкие черты лица и бледный высокий лоб в обрамлении чёрных волос и бакенбардов вокруг щёк и подбородка, и проницательный взгляд учителя, который ни с чем ни спутаешь. Можно угадать профессию по одному этому взгляду.

Подали чай со сладостями.

— Мама́ послала меня к вам, Константин Дмитриевич, — начал Саша, — потому что завтра мы с князем Кропоткиным открываем первую в Петербурге воскресную школу.

— Не первую, — поправил хозяин, — школа Шпилевской для бедных девочек работает с апреля.

— Ну, вот! — сказал Саша. — Хотя какая разница. Мне Пирогов написал, что он разрешил открыть такую школу в Киеве. Там будут преподавать студенты. У нас Петей много энтузиазма, но мало опыта. Точнее, честно говоря, совсем нет.

— Я слышал о листочках, — сказал Ушинский, — это что-то совершенно новое.

— Я исхожу из того, что человек твёрдо запоминает только то, до чего дошёл сам, своим умом, поэтому в моей школе Магницкого вообще не будет зубрёжки.

— Это верно, — сказал хозяин, — важно научить думать, а не напичкать знаниями, которые всё равно забудутся. Лишь человек, умеющий думать, способен стать настоящим противником опасных для страны идей и опорой для монарха.

— Вот и я о том же! — воскликнул Саша. — Но чтоб меня понимал кто-нибудь! Один Муравьёв, который вешатель, чего стоит! Он недавно убеждал меня, что математическая логика — это прямой путь на Сенатскую площадь.

— Не в этом дело, — вздохнул Ушинский. — Логика точно не виновата. Наше общество вечно недовольно и в литературе нет героев с благородным характером, и нет ни одного государственного человека, который бы пользовался популярностью. И образование тоже не даёт идеала, к которому надо стремиться. И при этом осознанно отвращает от всякого рода мышления, опасаясь, что оно может завести куда не следует. Философия изгнана из университетов, а самая невинная логика — из гимназий. Я тоже считаю, что сначала нужно увидеть картины, прочесть книги, самому попытаться их понять и лишь потом переходить к теории.

— Но листочки — это для талантливых, — заметил Саша. — К сожалению, думать умеют не все. У воскресной школы другие задачи. И всё оказалось не так просто.

И он изложил свои претензии к «Азбуке для прилежных детей».

— Во-первых, нам нужны буквари для взрослых, во-вторых, простые и понятные. Не знаю, кто бы мог за это взяться.

— Я подумаю, — улыбнулся Ушинский.

— Они должны быть достаточно верноподданическими, чтобы нас не разогнали, и достаточно свободными, чтобы от нас не разбежались, — заметил Саша.

— Нам Вольф уже обещал, — сказал Кропоткин, — только не сказал, когда.

— Он издаст, конечно, — заметил Ушинский, — если будет, что издавать. Знаете, Ваше Императорское Высочество, меня только одно смущает в ваших проектах: вы как-то обходитесь без Христа.

— Я преследую совершенно конкретные цели: подготовить инженеров и математиков, ликвидировать безграмотность, — объяснил Саша. — И не понимаю причем тут Закон Божий.

— Цели прекрасные, — сказал хозяин, — но не главные. Только уподобление Спасителю превращает человека в личность. Боюсь, что придёт день, и Бог будет устранён из образования. Но прежде чем сеять семена материалистических воззрений должно посмотреть на плоды. Вот эти плоды: «Оправдание деспотической власти одного человека над другим, презрение к человеческой личности, равнодушие к праву и правде, полная бесправность отношений, уважение к одной силе, жестокость».

— Это точно не про меня, — заметил Саша. — И думаю, что материализм виноват не больше, чем математическая логика. Мне приходилось встречать и высоконравственных атеистов, и совершенно аморальных верующих.

— Не может быть, — возразил Ушинский, — последние только говорят, что верят.

— И в Библии можно с таким же успехом найти оправдания деспотизма, как и в размышлениях материалистов. Есть какая-то причина всей этой мерзости. Но она не в неверии.

В воскресенье утром вернулся папа́. Его ходили встречать на станцию чугунки. Он вышел на платформу в сопровождении свиты и поочерёдно обнял всех членов семьи.

А Саша думал о том, известно ли царю о его бурной деятельности и как папа́ к ней отнесётся, когда узнает.

Глава 25

После встречи на вокзале пошли в церковь на службу, и папа́ ни словом не коснулся организации школ. А потом он удалился в свой кабинет с военным министром Сухозанетом.

Ну, и слава Богу!

А Саша поехал в Михайловский дворец в сопровождении Гогеля и камердинера Кошева.

Народу у флигеля собралось раза в два больше, чем в прошлое воскресенье, когда открывали школу Магницкого: под сотню человек.

Учебных пособий не хватало с вероятностью 100%.

Публика (если её можно так назвать) была разношёрстной. По возрасту лет от десяти до сорока. Некоторые бородаты и усаты. В картузах, поддевках или зипунах, холщовых штанах и лаптях. Сапоги — редкость.

Потенциальные ученики сняли картузы и поклонились в пояс.

Запах от толпы шёл не аристократический. Более того, многие сжимали двумя пальцами дымящиеся папироски.

Саша поднял руку и громко сказал.

— Дорогие мои! Прошу не курить! Моя тётя, которая отдала нам этот флигель под школу, если почувствует запах табаку, всех нас без разговоров выгонит в шею.

К его удовлетворению папироски были потушены, правда, окурки брошены на землю и раздавлены лаптями.

Ладно, может не заметят.

Кропоткин с пажами был здесь. Саша обнялся с будущим анархистом, с остальными ограничился рукопожатиями.

— Надо учебники докупать, — сказал Саша.

Присутствующих попросили поднять руки и пересчитали по головам. Кошеву и денщику Кропоткина выдали учебники (в качестве образца) и оставшиеся деньги и отправили к Вольфу с наказом купить 70 комплектов.

На этом деньги кончились.

Саша очень надеялся, что магазин Маврикия Осиповича открыт по воскресеньям.

Зато преподавателей хватало. Саша решил разбить присутствующих на четыре класса. Как раз столько комнат было выделено под школу Магницкого во флигеле.

В толпе стояла девочка лет пятнадцати одетая, как крестьянка: в длинную юбку, поддевку, лапти и белый платок. Довольно милая, с большими глазами и свежим лицом. С ней был мальчик помладше с задорным взглядом, в штопанном зипуне и совершенно драных лаптях: сквозь дыру проглядывала не слишком чистая кожа большого пальца.

Девочка заметила на себе княжеский взгляд, зарделась и на всякий случай ещё раз поклонилась в пояс.

— Подойдите! — сказал Саша.

И тут же засомневался в выбранной интонации: «Не слишком ли по-барски звучит?»

Девочка взяла за руку мальчика, и они подошли.

— Здорово, что вы здесь! — сказал Саша девчушке. — Как вас зовут?

— Меня Настей, — бойко сказала девочка, — а это мой брат Ваня.

Хорошо, что брат. Мог оказаться мужем. Учитывая местные традиционные ценности и национальные скрепы.

Она улыбнулась, и на щеках появились ямочки.

— Я с братом посижу? — спросила она. — Я не буду мешать. Мы на «Веретене» работаем.

— Где? — переспросил Саша. — На «Веретене»?

— Это бумагопрядильная фабрика, — подсказал Гогель.

— Да, — кивнула девочка. — Помогаем ткачам, корзины с пряжей подносим.

— А откуда про школу узнали? — спросил Саша.

— У меня старший брат на механическом заводе работает, — объяснила Настя, — паровозы делает. Он и сказал, чтобы я Ваню сюда привела.

— А сам что не пришёл? — спросил Саша.

— Некогда ему, семейный он.

— Ладно, — сказал Саша, — пусть приходит, как будет время. А просто так сидеть у нас нельзя. Только учиться.

— А можно? — спросила девочка.

— Конечно.

Саша выдал ей и брату Ване по пособию Главинского, Азбуке с картинками, перу с чернильницей и прописям.

Обернулся к Гогелю.

— Григорий Фёдорович, не могли бы вы одолжить мне до вечера 10 рублей?

Гогель с готовностью достал кошелёк и вытащил ассигнацию.

Саша взял и отдал Насте.

— Купите брату сапоги, а то октябрь уже. Не приведи Господи простудится.

Взял Настю за руку и повёл ко входу.

Крикнул остальным:

— Пойдёмте!

Рука его, коснувшаяся девичьей ладошки, была, как и положено, в перчатке, но организм вспомнил, что ему уже четырнадцать с половиной. Это было некоторой неожиданностью. До сих пор на всех представительниц низших сословий Саша реагировал примерно, как дон Румата на дону Окану.

Но от Насти пахло, кажется, ромашками.

Этого ещё не хватало! «У стен дворца она пасла гусей…»

Вряд ли это вариант «барышня-крестьянка», но вариант «бедная Лиза» его тоже не очень устраивал. Он живо представил себе статью в «Колоколе» под названием: «Великий князь Александр Александрович заманил бедную девушку в свою воскресную школу и соблазнил её».

«Наше всё» мог себе позволить переспать со всеми пейзанками в своём имении, а он — уже вряд ли. Колесо времени со скрипом повернулось и остановилось под лозунгом: «Простолюдины тоже люди».

Они вошли в класс, и он отпустил её руку. Пожалуй, с облегчением.

Настя с братом села на первом ряду и смотрела на Сашу, как на икону Спасителя. Глаза у неё были серые, как у Жуковской. Из-под платка выбилась светлая прядь.

Саша пошёл инспектировать классы на предмет всем ли хватило мест и несколько отвлёкся.

Хватило, но впритык. Зато учителей иногда по двое на класс.

Саша взял себе в напарники Кропоткина.

Сел за учительский стол и открыл Главинского. Пропустил «Молитву перед учением» и сразу начал с гласных.

— Петь, у тебя почерк нормальный? — тихо спросил Саша.

— Ну, так…

— Можешь «А» на доске написать?

Кропоткин взял мел и написал довольно приличную «А».

— Это буква «А», — прокомментировал Саша, — давайте произнесём её все вместе.

И класс повторил.

— Теперь откройте ваши «Азбуки» (это которые тоненькие с картинками). На первой странице там та же буква. А птица — аист. Она с этой буквы начинается. Давайте повторим ещё раз.

Это всё был чистый экспромт, но народ внимал и послушно делал всё, что говорили.

Проблема заключалась в том, что в «Азбуке» буквы шли по алфавиту, а у Главинского сначала «А», «Э» и «О». Но Саша придумал выход: сначала писать нужную букву на доске, а потом искать её в «Азбуке». Под рассказы о животных на картинках.

Где-то на середине урока до Саши дошло, что в обоих пособиях отсутствует буква «ё», хотя он смутно помнил, что её ввела, вроде, княгиня Дашкова и начал употреблять Карамзин. Впрочем, Саша предпочитал писать без неё, что ни Грота, ни Эвальда не напрягало.

У Главинского, в отличие от «Азбуки» не было и «и краткого».

После чтения перешли к письму, объяснили, как держать перо, и наблюдали как великовозрастная публика, чуть не высунув языки, выводит палочки и крючочки, покрывая страницы слоем клякс. Хорошо, что тетрадей купили много.

Кропоткин солидно ходил по классу и любовался результатами.

С арифметикой пошло лучше, ибо все деньги в своей жизни считали так что помнили, как пишутся первые пять цифр. Саша затосковал по счётным палочкам, зато вспомнил, откуда взялись двенадцатиричная и шестидесятиричная системы и научил публику считать по фалангам пальцев.

В общем, оттрубили три часа.

Саша пригласил учеников приходить в следующий раз, отпустил всех по домам, а потом ещё час пажи обсуждали преподавательские методики и делились опытом.

— Ну, к следующему разу часть народа отвалится, — предположил Саша, — будет посвободнее и работать легче.

* * *

— И тогда царевич взял меня за руку и повёл в класс, — говорила Настя, сидя на завалинке у деревянного барака рабочего общежития фабрики «Веретено».

— А он красивый? — спросила подруга Глаша.

— Спрашиваешь! — хмыкнула Настя. — Царевич же! Курносый, правда. Но, как улыбнётся: что твоё солнышко. И шнуры у него на мундире золотые, так и сияют. И здоровый, на голову выше меня.

— Да ты влюбилась никак?

Настя вздохнула.

— С ума-то не сходи! — одёрнула Глаша, — не ровня он тебе. А потом в петлю полезешь.

— Уж и помечтать нельзя! А вам завидно! Представляете, у него денщик — генерал. И он генералу своему приказывает: дай этой девице 10 рублей — пусть брату своему сапоги купит.

— И дал?

— А то! Только не хочу я Ваньке сапоги покупать, скрадут ведь. Лучше по лаптям нам обоим.

— И то верно, — согласилась Глаша. — Поберечь лучше. Ты теперь девка богатая.

— Вы только не болтайте об этом, — попросила Настя.

— Могила, — пообещала Глаша. — Ты книги-то тоже побереги.

— Да, кому они нужны! Не сапоги же!

— Так продать можно, — заметила Глаша.

— Эти дорого не продашь, — возразила Настя. — Ванька сейчас с ними.

— А второй-то, говоришь, тоже князь? — поинтересовалась Глаша.

— Точно, князь, друг царевича. Только он себя князем называть не велит, а велит Петром Алексеевичем.

— Тоже красавец?

— А то! Князь же.

— Учеба-то трудная? — спросила девушка постарше по имени Таня.

— Да, нет, — улыбнулась Настя. — Буквы запоминать. Представляете, есть такая птица аист, у ляхов живет. Гнёзда вьёт на трубах. И начинается на букву «А».

* * *

Саша вернулся как раз к семейному ужину.

Вся семья, как обычно, собралась в купольной столовой.

Присутствовал даже Никса, который в последнее время часто пропадал на взрослых балах и мажорских тусовках с куревом и шампанским.

— Что за затея с воскресными школами? — спросил папа́.

Саша рассказал предысторию с письмом Пирогова и последующие события.

— Значит это правда? — вздохнул царь.

— Что-то не так? — поинтересовался Саша.

— Я понимаю твоё желание заняться благотворительностью и помочь народному образованию, но что за странная идея самому там преподавать?

— Что же тут странного? — удивился Саша. — Наполеон сам водил солдат в атаку.

— Интересные у тебя примеры для подражания, — заметил папа. — И аристократов на фонари.

— Причем тут это! — возразил Саша. — Когда император сам ведет армию, иногда неплохо получается.

— Это не война!

— Ликвидация безграмотности — наше главное сражение.

Папа вздохнул.

— За мной люди идут, — добавил Саша. — Десять пажей в качестве учителей и под сотню учеников. Я и не надеялся на такой интерес. Значит, это действительно актуально, и мы делаем то, что нужно.

— Они приходят поглазеть на великого князя, — заметил папа́.

Никса усмехнулся.

— Очень хорошо, — сказал Саша, — пусть глазеют, если заодно буквы выучат.

— Хорошо? — переспросил папа́. — Саша, зачем им буквы? Ещё вольнодумство какое-нибудь вычитают и не поймут там ничего.

— Потому что неграмотные армии доживают последние десятилетия, — сказал Саша, — ещё немного и они начнут проигрывать войны. Ликвидация безграмотности — это не моя прихоть, это условие выживания страны.

— Ты преувеличиваешь, — поморщился царь. — Но даже если в этом есть доля правды, тебе не обязательно работать учителем. Это совершенно не соответствует твоему статусу. Организуй, находи преподавателей. Ничего не имею против.

— Если ты мне запретишь там преподавать, то и моим пажам отцы тоже запретят, и дело рухнет.

— Не рухнет, — сказал царь. — Ты им не равен. В общем, я не хочу больше слышать о том, что ты сам учишь рабочих.

— Я им обещал, — возразил Саша, — я не могу нарушить слово.

— Мою волю — тем более.

— Вот именно, — сказала Саша, — в такой ситуации самураи вспарывают себе живот.

Царь хмыкнул.

— Ну, ну!

Никса посмотрел обеспокоенно.

— Саша, но ведь отец прав, — вмешалась мама́. — Ты большего добьёшься, если сосредоточишься на организации школ.

— Твоя мать тоже открывает женские гимназии, но ей не пришло в голову идти туда учительницей! — заметил царь.

— Интересная идея, — оценил Саша. — Пошло бы быстрее.

Отец только покачал головой.

— Мне рассказывали, что император Александр Павлович сам принимал экзамены в Пажеском корпусе, — сказал Саша.

— У тебя не Пажеский корпус! — буркнул папа́.

— Мне кажется не будет ничего страшного, если Саша будет принимать экзамены, — сказала мама́.

— Да, — кивнул Саша. — Мне нужно иногда вмешиваться в процесс, сидеть на уроках, смотреть, чему там учат пажи, и нет ли какого вольнодумства.

— О, да! — хмыкнул царь. — Если вдруг нет — то ты добавишь.

— Даже не собираюсь, — возразил Саша, — совершенная пастораль, исключительно про птичек и зверушек. Аисты вьют гнёзда на крышах и начинаются на «А», утка плавает в пруду и начинается на «У». Никакой политологии!

— Политической науки? — переспросил царь. — Этого ещё не хватало!

— Боже упаси, — сказал Саша. — Всё совершенно невинно.

— И без Закона Божьего, — заметил папа́. — И без молитв!

Саша оценил степень осведомленности. Кто донёс?

— Молитвы сложны, — заметил Саша. — Моим рабочим хоть буквы выучить. В пособии Главинского большая часть молитв на церковнославянском. Для учеников это не то, что трудно, это неприподъёмно. Я давно говорил, что канон надо на русский переводить.

— В Школе Магницкого у тебя тоже нет Закона Божьего, — сказал папа́. — Они неграмотные?

— Они-то грамотные, конечно, — согласился Саша. — Но мне казалось, что Закон Божий — это для начальной школы. Зачем он в старших классах?

— Тебе его преподают, — возразил папа́, — и Никсе — тоже. Мог бы понять, что он нужен.

— У нас особый статус, — сказал Саша.

— Закон Божий должен быть, — разделяя слова сказал царь. — А то в гостиных болтают, что мой сын основал совершенно атеистическое учебное заведение.

— Да? — удивился Саша. — Их так волнует школа на 10 человек?

— Их волнует школа, основанная великим князем.

— Саша, — вмешалась мама́, — тебе просто надо добавить Закон Божий. Давай я с Рождественским поговорю.

— Хорошо, — смирился Саша.

И подумал, что богословие в духе Лейбница может и зайдёт любителям задачек от Остроградского.

Сочтя, что взаимоприемлемый компромисс найден, папа́ перевёл разговор на другую тему.

— А кто такой Кропоткин? — спросил он.

— Очень хороший мальчик, — вступилась мама́, — воспитанник четвёртого класса Пажеского корпуса и второй год лучший ученик. Из древнего княжеского рода. Его совершенно не в чем упрекнуть.

— И может наизусть цитировать целые страницы из «Фауста» в оригинале, — добавил Саша.

— Саша, — обратилась мама́ к царю. — Ты его видел у нас на Больших выходах. Очень приятный, воспитанный юноша. Наконец-то Саша нашёл себе друга примерно своего возраста из хорошей семьи.

— А, — сказал папа́, — ну, ладно. Теперь о более приятных вещах. Саша, я приказал выписать вам с Якоби по 10 тысяч рублей серебром из казны за изобретение радио.

— Вот это да! — воскликнул Саша.

И понял, что чёрт с ним, с Законом Божьим!

— Только у нас сейчас банковый кризис, — добавил царь, — так что можем выплатить либо серебром примерно к Рождеству, либо сейчас пятипроцентными облигациями.

— Серебром, — сказал Саша, — я подожду, у меня пока есть.

— А Якоби согласился на облигации, — заметил папа́.

— Он бедный русский учёный, — посочувствовал Саша. — Кстати, он сделал связь с Москвой? А то от меня же всё засекретили.

— С Москвой? — переспросил папа́.

— Да, я ему объяснил, как. Но не уверен, что сработает.

— Я пока об этом не знаю, — сказал царь. — Ты думаешь, это возможно?

— Я уже говорил, что ограничений по расстоянию нет, — заметил Саша, — всё зависит от размера антенны, высоты, на которой она расположена, и мощности источника. Но надо экспериментировать. Может быть, начать с Великого Новгорода, Малой Вишеры или Твери.

— Денег нет, — прямо признался царь.

— Там нужно две с половиной копейки, — сказал Саша. — Я, наверное, столько найду. Только мне нужен допуск к проекту.

— Хорошо, — кивнул царь. — Надеюсь на твою скромность.

— С финансами совсем плохая ситуация? — поинтересовался Саша.

— Да, — вздохнул папа́.

— А можно с цифрами? Я с цифрами лучше понимаю.

— В банках примерно в десять раз меньше рублей, чем могут потребовать вкладчики, — раздражённо объяснил царь. — Теперь понятно?

— Почти, — невозмутимо сказал Саша. — А бюджетный дефицит?

— Двадцать четыре миллиона.

— А внешний долг?

— Больше миллиарда, — вздохнул папа́.

— Теперь понятно, — усмехнулся Саша.

— Ты ещё смеёшься!

— Папа́, у меня есть одна идея.

— Ты нашёл философский камень?

— Не совсем, — проговорил Саша. — И я не знаю, есть ли там 24 миллиона.

— Да? — спросил царь. — Говори!

Глава 26

— В Сибири, я не знаю точно где, но скорее всего недалеко от Байкала, есть река, которая называется Вача, — сказал Саша. — Я видел во сне, как там моют золото.

— Гм… — сказал папа́. — Никогда не слышал этого названия. Выясню у Венцеля.

— Иркутского губернатора?

Отец кивнул.

Возвращаясь к себе после семейного обеда, Саша напевал про себя песенку Высоцкого, которую не решился исполнить из-за крайнего анахронизма:

'Но послал Господь удачу —

Заработал свечку он!

Углядев, что горько плачу,

Он шепнул: "Вали на Вачу!

Торопись, пока сезон!"

Что такое эта Вача —

Разузнал я у бича:

Он на Вачу ехал плача —

Возвращался хохоча.

Вача — это речка с мелью

В глубине сибирских руд,

Вача — это дом с постелью,

Там стараются артелью,

Много золота берут!'

Вечером он предпринял попытку навязать Гогелю одолженные 10 рублей, но гувернёр отказался наотрез.

— Я-то думал, — сказал он, — а это же на благое дело.

Саша сел за письменный прибор и написал дяде Косте:

'У меня появился друг. Князь Пётр Алексеевич Кропоткин, из Смоленских князей, первый ученик четвертого класса Пажеского корпуса. Мы вместе занимаемся воскресными школами для рабочих.

Петя отлично владеет французским и немецким: может цитировать «Фауста» целыми страницами. Но он сирота, и мачеха совсем не даёт ему карманных денег, а отец играет в скупого рыцаря.

Я посоветовал Пете взять переводы.

У тебя нет ничего в «Морском сборнике» с немецкого или французского перевести?

Английского он пока не знает, но, думаю, это временное явление'.

Статья на немецком, из которой Саша понял только, что она про какие-то паровые машины, прибыла уже на следующее утро.

В среду Саша встретился с Кропоткиным в школе Магницкого на уроке латыни и торжественно вручил статью.

— Нужно перевести с немецкого для «Морского сборника», берёшься?

— Да, — кивнул Кропоткин. — Спасибо!

— Если хочешь, можешь сюда на английский походить, — сказал Саша. — Не пожалеешь. Английский мало, кто знает.

— Хорошо, — сказал Петя.

Потом они поехали в Царское село, и Саша представил другу Генриха Киссинджера, который в прошлый раз где-то шлялся по дворцу.

Рыжий разбойник значительно увеличился в размерах за пять месяцев жизни во дворце, но стал куда спокойнее: великодушно дал себя погладить, но быстро удалился на кресло дрыхнуть.

А друзья пошли вытачивать для него очередную когтеточку под чутким руководством Лабзина. Кропоткин делать что-либо руками не умел совсем, но старался.

После урока столярного дела Саша пошёл показывать другу велосипед. Ещё утром он спросил у Никсы разрешения дать покататься на его велике Кропоткину.

— Конечно, конечно, — сказал Никса, — я еду на охоту.

После 8 сентября Никсов велосипед вообще был мало востребован, совершеннолетний братец предпочитал взрослые развлечения. Так что Кропоткин подвернулся как раз вовремя.

С великом у Пети получалось несколько лучше, чем со столярным станком, и к сумеркам уже мог проехать метров пять без посторонней помощи.

По берегам Царскосельского пруда зажглись газовые фонари и отразились в зеркальных водах. Друзья сошли с велосипедов, поставили их возле лавочки и сели отдохнуть, рядом с воспетым Пушкиным фонтаном с девушкой и кувшином.

— Я мечтал о дешёвом транспорте для мастеровых и студентов, а получилось княжеское развлечение, — сказал Саша. — Фребелиусы до сих пор делают только на заказ по 500 рублей штука.

— Я спрошу у пажей, может кто-то захочет, — пообещал Кропоткин.

— Надо ставить массовое производство, а частного кредита нет и денег в казне — тоже. А купцы наши, миллионщики, не горят желанием вбухивать деньги непонятно во что.

— Мой брат любит писать про экономику, — заметил Петя, — но я не очень интересуюсь.

— С социалистами это бывает, — усмехнулся Саша.

— Я не социалист, — четко разделяя слова, сказал Кропоткин.

— Не обижайся, — сказал Саша, — это я о будущем. С братом познакомишь?

— Конечно. Его зовут также, как тебя. Он очень любит поэзию и сам пишет очень легко и звучно. Говорит: «Читай поэзию: от нее человек становится лучше». Иногда присылает мне в письмах целые поэмы и Лермонтова, и Алексея Толстого.

— Я тоже люблю Алексея Константиновича, — сказал Саша. — Он сейчас пишет роман из времен Иоанна Грозного. Называется «Князь Серебряный». Как выйдет, ты прочитай. Очень достойно. Против деспотизма.

— Ты так говоришь, словно его читал, — заметил Кропоткин.

Саша таинственно улыбнулся.

— Читал, конечно. Фома неверующий! Тебе мало? Я действительно вижу будущее. Фрагментарно, не все и не полностью, но иногда очень подробно.

Кропоткин на минуту замолчал.

— Прочитаю и проверю, — наконец, сказал он.

— Давай! А какой у твоего брата любимый поэт?

— Веневитинов, — сказал Кропоткин.

— Я даже не помню, читал я его или нет, — проговорил Саша. — Если читал — то совсем не тронуло. Надо исправляться.

— Мне тоже не нравиться, — сказал Кропоткин, — ты удивишься, но я Некрасова люблю.

— Почему это я удивлюсь? — спросил Саша. — Я его тоже люблю.

И прочитал:

'Без отвращенья, без боязни

Я шел в тюрьму и к месту казни,

В суды, в больницы я входил.

Не повторю, что там я видел…

Клянусь, я честно ненавидел!

Клянусь, я искренно любил!'

— Да! — воскликнул Кропоткин. — Именно оно!

— Слушай, а мы точно не братья? — спросил Саша. — Твоя матушка точно не служила в юности при дворе?

Кропоткин бросил на Сашу свой огненный взгляд.

— Извини, — сказал Саша. — Ну, совсем шуток не понимаешь!

— Я всё равно не могу тебя вызвать, — сказал Кропоткин, — ты великий князь.

— Вызвать можешь, — возразил Саша. — Просто за это смертная казнь. Можно подумать, что это тебя остановит. Можно подумать, что я на тебя донесу. Но я не буду с тобой стреляться. Пульну в воздух.

— Ладно, — сказал Кропоткин.

— Знаешь, отец запретил мне преподавать в воскресных школах, не по чину, говорит.

— Значит, в воскресенье тебя не будет?

— В воскресенье я буду, — возразил Саша. — Я вытряс разрешение заниматься хотя бы их организацией. Буду инспектировать классы и делать вид, что я не учитель.

— Может быть, и правильно, — сказал Кропоткин. — Организатор ты, вроде, неплохой.

— Организатор должен вести за собой. Представь: Наполеон на Аркольском мосту, в парадном мундире, подпоясанный трехцветным поясом, под революционным флагом, с саблей в руке лично ведёт в атаку свою армию. Прямиком к победе. И почему папа́ не нравится этот образ?

Кропоткин усмехнулся.

— Меня в детстве учили, что революция — это смерть с косой.

— Не без этого, — заметил Саша. — Хотя бывают и бархатные революции, и революции сверху. Так что косу можно затупить. Умеючи. А по поводу школ: просто боюсь, что все разбегутся.

— Не разбегутся, — возразил Кропоткин. — В крайнем случае, справимся без тебя.

— Вау! — улыбнулся Саша. — Ты бы знал, насколько мне бальзам на душу идея воскресных школ! Это же самоорганизация, это же сами без понукания и приказа, это горизонтальные связи, это гражданское общество! Вот оно! Работает! Реально существует! И придумал не я, придумал Пирогов. И даже не он первый!

Будущий анархист улыбнулся.

— Правда, мне ещё навязывают Закон Божий, — пожаловался Саша.

— В Христианстве нет ничего плохого, — сказал Кропоткин. — Я тоже не очень религиозен, но мой брат увлекается лютеранством и любит цитировать послания апостолов. И Нагорная проповедь прекрасна.

— Нагорную проповедь я бы и сам им пересказал, — сказал Саша. — Но от меня ждут молитв. А я не хочу сводить веру к симпатической магии. Они же думают, что Закон Божий — это некая гарантия от всяких бесчинств. Но никакая это не гарантия! В Евангелии сказано «Блаженны миротворцы». А попы везде, во всех странах, во всём христианском мире служат капелланами и благословляют паству на войну. «Блаженны миротворцы!» Сказано два тысячелетия назад, и что? История христианства — это история мира? Как бы ни так! Это история войн. Зачем тратить время на то, что не работает?

— Всё-таки ты — Сен-Жюст, — заметил Кропоткин. — Даже в большей степени, чем я думал.

— Да какой я Сен-Жюст! Я смирился. Потому что я не хочу, чтобы нас разогнали. Потому что школы важнее мелких деталей, вроде молитв в учебниках.

— Ты прав, — сказал Кропоткин, — тебе не за что извиняться. Кстати, мой брат считает, что человек должен иметь цель в жизни. Пишет, что без цели «жизнь ни в жизнь». Он советовал мне избрать для себя цель, но я пока не могу определиться. У тебя есть цель?

— Конечно, — улыбнулся Саша. — Предотвратить революцию.

Петя хмыкнул.

— Неожиданно для Сен-Жюста.

— Ничего странного. Лучший способ предотвратить революцию — это сделать её ненужной.

— Заранее перевешать всех аристократов? — предположил Кропоткин.

— Во-первых, не бойся, во-вторых, не иронизируй, в-третьих — не поможет. Сделать революцию ненужной — это уничтожить её причины. Это не аристократы, Петь, аристократы иногда в ней участвуют. Вроде, любимого тобой графа Мирабо.

— А в чём причина?

— В отставании от времени. Я пытаюсь его опередить.

— Я слышал про книгу «Мир через 150 лет», — сказал Кропоткин. — Она действительно существует?

— Существует, но не дописана. Хочешь почитать отдельные главы?

— Ещё бы!

— Я для тебя перепечатаю. Извини, что предлагаю тебе работать Вольтером при короле Фридрихе.

— Если мне не понравится, я скажу тебе в глаза.

— Договорились. Предотвратить революцию — это главная цель, Петя, но есть и помельче. Во-первых, спасти моего отца от рук убийц.

— Кто же поднимет руку на государя? — удивился Кропоткин. — Впрочем, я слышал, что ему писали анонимные письма крепостники и угрожали, если он не откажется от эмансипации крестьян.

— У крепостников кишка тонка, — сказал Саша. — Есть ребята и покрепче. Ваши будущие друзья и подруги, например.

Кропоткин резко поднялся на ноги.

— Это просто оскорбительно, — сказал он. — Вы без всякой причины обвиняете меня в предательстве!

— «Ты», Петя, «ты». Извини, ради Бога. Видеть будущее иногда довольно тяжёлая штука. Обещаю заткнуться на ближайшие десять-пятнадцать лет. Дай Бог, если не придётся вернуться к этому вопросу. Но, если вдруг мои пророчества начнут исполняться, ты передай твоим друзьям там, в будущем, что ни к чему хорошему убийство царя не приведёт, ибо вызовет не революцию, а реакцию. И мне после этого будет крайне сложно проводить либеральную политику. Не факт, что вообще возможно.

— Почему тебе? Есть же Николай Александрович.

— Ты верно услышал. У меня есть третья цель: спасти моего брата.

— Ему тоже грозят убийством?

— Нет. Я не хотел бы рассказывать подробности, но именно поэтому я увлекаюсь медициной.

Кропоткин молчал и продолжал стоять рядом со скамейкой.

Тогда Саша тоже поднялся на ноги и обнял друга.

— Ну, что мне посыпать голову пеплом? — спросил он.

— Ладно, — нехотя проговорил Кропоткин.

— Мир? — спросил Саша.

— Мир, — кивнул будущий анархист.

— Тогда давай ещё покатаемся, — предложил Саша. — Темно, конечно, но фонари горят. Осторожнее только, я бы не хотел лишиться моего связного на той стороне.

И встретил пламенный взгляд будущего революционера.

— Да я шучу, — бросил Саша, садясь на велосипед. — Извини, если что!

И нажал на педали.

В четверг 22 октября Саша получил письмо от Пирогова, внутри была фотография. На ней были не очень приятные на вид круги плесени в чашках Петри в окружении прозрачных областей.

'Кажется у нас получается, — писал знаменитый хирург, — гной вокруг колоний плесени просветляется. Посмотрите от них на дюйм светлые ореолы. Это какое-то чудо! Попробуем накопить побольше плесени, чтобы проверить на мышах.

p.s. В нашу воскресную школу пришло пятьдесят учеников'.

Саша тут же сел писать ответ:

'Кажется нас можно поздравить, но необходимо не потерять этот штамм. Возможно нам просто очень повезло. Отдайте часть ваших грибов Склифосовскому в Москву, а часть — ко мне в Петербургскую лабораторию. Пусть тоже попробуют вырастить и повторить эксперимент.

p.s. В мою воскресную школу пришло почти 100 человек'.

В воскресенье 25 октября у флигеля Михайловского дворца собралась толпа совершенно невообразимая. Главным образом девушки в лаптях, поддевках, и сарафанах под ними. Настя, понятно, посреди них.

«Вот, что такое сарафанное радио!» — подумал Саша.

Он для них, видимо, вроде Алена Делона, который не пьёт одеколон и говорит по-французски.

Желающих положительно некуда было сажать.

И учебников снова не хватало.

Прихватить с собой дополнительный финансовый ресурс Саша не догадался.

Посмотрел на Кропоткина. Тот вздохнул и развёл руками.

Перевёл взгляд на Гогеля. И гувернёр с готовностью полез в кошелёк.

— Только при условии, что вы не будете отказываться от возврата долга, Григорий Фёдорович, — сказал Саша.

Генерал кивнул.

У него оказалось 20 рублей, чего должно было хватить на 25 комплектов. Новеньких пришло человек пятьдесят. Ладно, один на двоих. И учёба в две смены. Последние Саше не нравилось больше всего. Не потому что поздно закончится, а потому что половина народу разбежится.

Поэтому Саша оставил Кропоткина за старшего и поехал с Гогелем в Смольный институт, где была квартира Ушинского.

Константин Дмитриевич проблему понял, принял близко к сердцу, попытался возразить, что по воскресеньям у институток хоровое пение, но сказал, что пару классов найдёт. Таким образом девушки были пристроены.

Приехал обратно, отвел девушек в Смольный. Между прочим, пешком. Роздал свежекупленные Кошевым и лакеем Митькой учебники.

Вернулся в Михайловский дворец только к третьему уроку.

Честно не преподавал, ибо устал. Только наблюдал за процессом.

После уроков, когда пажи остались разбирать полёты и скидываться на учебные пособия, Кропоткин попросил слова.

— Четыре дня назад из Казанского университета был исключен 21 студент за овацию на лекции профессора Булича, — сказал Кропоткин. — В знак протеста ещё 137 студентов подали прошения об увольнении или переводе в другие университеты.

— За аплодисменты? — удивился Саша. — Какой в этом криминал? Они же не линейками по партам стучали!

— У нас любые демонстрации запрещены, — сказал Петя. — Как одобрения, так и порицания.

— Идиотизм! — поморщился Саша. — А что за профессор Булич?

— Доктор славяно-русской филологии, — объяснил Кропоткин, — популярный лектор либерального направления, недавно вернувшийся из Европы.

— Понятно, — вздохнул Саша. — Господи! Опять с отцом ругаться!

— Только не до гауптвахты, — попросил Кропоткин.

— Не от меня зависит, — сказал Саша. — Впрочем, постараюсь быть максимально политкорректным.

— Александр Александрович! — вмешался Гогель. — Не стоит! Государь вряд ли к этому причастен. Он и не знает, наверное.

— Значит, будет знать, — отрезал Саша.

Никсы за семейным ужином не было, ибо умотал на бал. Зато была мама́, что несколько обнадёживало. Саша считал её умеренным крылом своей партии.

— Папа́, — начал Саша, — а что за история с казанскими студентами? Мне какие-то странные вещи рассказывают.

— Та-ак! — протянул царь. — Саша я не хочу это обсуждать.

— Я не обсуждать, — возразил Саша, — я спросить. Говорят, их за овацию исключили? То есть ребятам сломали жизнь за то, что они приветствовали любимого преподавателя. Я сразу понял, что это совершенно невозможно. Ты же не вождь дикого африканского племени, чтобы так поступать. Врут ведь, да?

Царь скомкал салфетку и бросил на стол.

— Саша! Почти год назад вышел приказ, воспрещающий студентам изъявлять знаки одобрения или порицания профессорских лекций под угрозой исключения, сколько бы ни было виновных. Они его нарушили. Прямо, нагло и откровенно.

— Зачем он вышел? — поинтересовался Саша. — Вторую часть я ещё могу понять: нехорошо издеваться над учителями. Можно просто опросник среди студентов запустить, чтобы они могли оценить преподавателей. И, если им кто-то радикально не нравится, разобраться почему и, может быть, признать их правоту. Цивилизованное, мирное решение вопроса.

— Ты предлагаешь студентам оценивать преподавателей? — поразился папа́.

— Разумеется, что в этом удивительного? Университет же для них, а не для преподавателей. Не мой портной же меня оценивает, а я — своего портного.

— Профессор — несколько важнее портного.

— Конечно, я утрирую. Но суть та же.

— Саша, университет не только для студентов, образование подданных важно для государства.

— Конечно. Поэтому, если студентам что-то не нравиться, можно ли говорить о том, что данный профессор хорошо служит государству? Ведь тому, что он говорит, скорее всего, не верят.

— Ты просто всё ставишь с ног на голову!

— Сколько раз я это слышал! А мне иногда кажется, что окружающие стоят на голове. Но не о порицании речь, в конце концов. А об одобрении. В этом-то что плохого?

— Профессора не должны увлекаться суетным исканием популярности между студентами, а обязаны добросовестно исполнять свой долг.

— Надо же как высокоморально! — усмехнулся Саша. — Напоминает Вольтеровское: врач должен брать деньги не иначе, как с неохотой. Или кантианское: добродетель лишь тогда добродетель, когда по велению долга. А по велению сердца — это уже удовольствие, а не добродетель.

— Я поражаюсь твоей начитанности, — сказал царь. — Но почему обязательно Вольтер?

— Кант не меньше него ханжа. На этом фоне меня просто восхищает наш Бажанов. В наставлениях Никсе он писал, что не только народ должен любить своего монарха, но и монарх добиваться любви народной. Чем студенческая любовь к учителю принципиально хуже? Особенно, если она стимулирует преподавателя хорошо готовиться к лекциям.

— Саша, ты не представляешь, что они вытворяли до этого приказа! Топали, свистели, шикали на лекциях профессоров, которые им не нравились. Скопом вставали во время лекций и выходили вон. И могли изгнать любого! Ты думаешь, это было всегда заслуженно? Ничего подобного! Так выжали нескольких серьёзных учёных, которые их недостаточно развлекали, и тех, чьи лекции казались им слишком сложными.

— Ты опять сменил тему, мы же об аплодисментах, а не о свисте.

— Это две стороны одной медали, — сказал царь. — Надо было вернуть порядок.

— Порядок нельзя вернуть идиотскими постановлениями!

Папа́ взглянул тяжело, и глаза сверкнули не хуже, чем у Кропоткина.

И Саша понял, что отец и подписал «идиотский» приказ.

Глава 27

Саша решил снизить градус дискуссии.

— Ковалевский это предложил, да?

— Предложил Ковалевский, — кивнул папа́. — И вначале это их успокоило.

— Конечно, — усмехнулся Саша, — потому что проблему загнали вглубь. А теперь видимо накипело. Это только начало. Мне неделю назад стоя аплодировал Пажеский корпус. Разгонишь пажей? В полном составе?

— Ты не преподаватель, — сказал папа́. — И ты великий князь.

— Мне аплодировали не потому, что я великий князь, а потому, что обо мне пишет Герцен.

— И потому что ты сам написал много якобинского бреда! Это не предмет для гордости!

— Я не горжусь, я констатирую факт.

— Ты сам понимаешь смыл их аплодисментов. Это не овация, это демонстрация.

— Конечно. Демонстрации-то запрещены. Им негде больше высказаться. А они — люди нового времени и хотят быть услышанными. Их не устраивает сидеть с постными лицами, как на похоронах. Они хотят быть гражданами, а не рабами, и помешать этому невозможно.

— Это мы ещё посмотрим, — сказал папа́.

— Папа́, а если я окажусь прав, и выступления студентов продолжатся, ты отменишь этот приказ?

— Посмотрим.

В понедельник 26 октября Никса, наконец, снизошёл до велосипеда.

— Ещё немного, выпадет снег, и я не вспомню, как это делается.

Было уже зябко, и ночью у берегов Царскосельского пруда появлялась тоненькая ледяная корка.

Братья сделали вдоль берега несколько кругов и сели на ту же скамейку возле родника, где Саша позавчера трепался с Кропоткиным. Из разбитого бронзового кувшина тонкой струйкой текла вода. На скале, на руке у статуи и в воде внизу лежали жёлтые кленовые листья.

— Как видишь Петя твой велик не испортил, — заметил Саша.

— Как-то ты очень быстро с ним подружился, — сказал Никса.

— Ну, так! Ты-то всё время занят.

— Да, к сожалению, — признал брат. — Слышал, что сегодня было на Государственном совете?

— Откуда бы? Папа́ не любит обсуждать это за столом.

— Аппетит можно испортить, — усмехнулся Никса. Ты ведь знаешь, что скоро разъезжаются депутаты редакционных комиссий?

— Конечно, — сказал Саша.

Дворянские депутаты были созваны царём для обсуждения отмены крепостного права.

— Перед отъездом они собирались составить общий адрес к папа́ с просьбой включить их в Главный комитет по эмансипации, — сказал Никса, — но не смогли договориться даже друг с другом и составили несколько отдельных адресов. Сегодня их и обсуждали.

— Все против освобождения, конечно? — поинтересовался Саша.

— Не совсем. Восемнадцать человек составили очень умеренный адрес с просьбой разрешить им представить замечания в Главный комитет по крестьянскому делу. Зато Симбирский депутат Шидловский предложил создать олигархичесий парламент. И твой Унковский… вы с ним знакомы, кажется?

— Да. Либеральный предводитель либерального Тверского дворянства.

— Он тоже предложил парламент под названием «Хозяйственно-распорядительное управление». Кажется, я раньше слышал это название.

— Да, от меня. Он мне об этом говорил.

— И тем дело не кончилось, — продолжил Никса. — Одновременно с ними подал записку даже не депутат, зато камергер высочайшего двора Михаил Безобразов. Крайне резкую. С осуждением Министерства внутренних дел и редакционных комиссий. С требованием «обуздания» бюрократии и созыва выборных представителей дворянства. Представляешь себе реакцию папа́?

— Он убил их скипетром прямо на Госсовете? — поинтересовался Саша.

— Он не Иоанн Грозный! — усмехнулся Никса. — Но близко. Я видел его резолюцию на полях: «непомерная наглость», « надобно начать с того, чтобы его самого обуздать». «Вот какие мысли бродят в голове этих господ». Они хотят «учредить у нас олигархическое правление».

— Ещё бы не хотели! — философски заметил Саша. — Тот случай, когда демократия против прогресса. Они же в большинстве своём против эмансипации, значит их парламент проголосует за сохранение крепостного права.

И он живо вспомнил как в 1993-м совершенно чётко был на стороне президента Ельцина против красно-коричневого парламента. Всё-таки прогресс важнее демократии. И никакое это не лицемерие, как считают некоторые оппоненты, это как раз очень последовательно. На вершине либеральной системы ценностей жизнь, за ней — свобода, а всякие институты с процедурами, вроде парламента и выборов — только средства.

— Да какая это демократия! — возразил Никса. — Это олигархия!

— Всех дворян нельзя считать олигархами, — сказал Саша. — Их слишком много для олигархов. Так что демократия, хотя и цензовая. В Афинах неграждане тоже не имели голоса. А граждан было раз в 20 меньше населения Афин. И вряд ли бы они проголосовали за освобождение рабов. Просто не надо идеализировать демократию, есть вещи поважнее.

— Их накажут за дерзость, — сказал Николай.

— А вот это зря, — поморщился Саша. — Они просто высказали своё мнение.

— Решение уже принято, — сказал Никса. — Даже дядя Костя считает, что записка Безобразова неимоверно дерзка, и в ней соединены самая наглая ложь и клевета. Он предложил, чтобы не дать ему сделаться мучеником, наказать его административным порядком, если по закону осудить нельзя. Его уволят со службы, запретят жительство в столицах, отдадут под полицейский надзор и запретят подавать или публиковать впредь подобные записки.

— Какая прелесть! — отреагировал Саша. — Если нельзя осудить по закону — есть административный путь. И милосердный наш Константин Николаевич — главный проводник подобных мер. Понимаешь, Никса, если нельзя осудить по закону, значит нельзя осудить никак. Вообще!

— Что пусть высказываются в подобном духе?

— Конечно. Тем более, что ничего нового не говорят. А с Унковским что?

— Отрешат от должности предводителя дворянства и сошлют в Вятку.

— За компанию, — усмехнулся Саша. — Никогда не поверю, что вежливый Унковский что-то наглое написал.

— Его записка была, куда сдержаннее, — признал Никса. — Но о том же.

— Не совсем, — возразил Саша. — Я знаю его позицию, он сторонник эмансипации, причем с землёй. И «Хозяйственно-распорядительного управления». Причем, кажется, всенародного. Это такая наша русская система сдержек и противовесов: сослали оппонента справа? Чтобы никому не было обидно, оппонента слева тоже надо сослать.

— Будешь за него просить?

— Почему же только за него? Как-будто Безобразов пострадал не за взгляды!

— Вы с ним, кажется, антиподы.

— Ну, и что? Понимаешь, Никса, если ты сегодня позволишь заткнуть рот твоему оппоненту, завтра заткнут рот тебе.

По поводу Безобразова и Унковского Саша завел разговор с папа́ на утренней прогулке. Падал медленный снег, тая под колёсами ландо. Изо рта шёл пар, и ледяная корка хрустела на лужах на дороге. Но это не помешало царю отправиться с детьми кататься по Царскому селу в открытом экипаже.

— Предводитель дворянства Алексей Унковский… — начал Саша.

— Я не хочу слышать это имя! — отрезал папа́.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Саша. — Камергер Михаил Безобразов…

— О, Господи! — воскликнул царь. — Я не сомневался, что ты попросишь за Унковского. Но Безобразов! Он же ретроград до мозга костей!

— Но его вина только в том, что он высказал своё мнение.

— В совершенно недопустимых выражениях!

— Хорошо, вернёмся к Унковскому. Когда мы с ним беседовали в Москве, он был исключительно почтителен и выражался в верноподданическом духе. Я не верю, что он где-то перешёл черту допустимого.

Царь поморщился.

— Не в верноподданическом духе, а в верноподданической форме. С совершенно бунтарским содержанием.

— Парламент — это не бунт, это некоторая гарантия против бунтов.

— Ну, да! — возразил царь. — Французская революция началась с созыва Генеральных штатов.

— Давно не созывали, — сказал Саша. — Сочли, что надо решить все вопросы, пока не разогнали.

— В результате два миллиона голов.

— Я не собираюсь сейчас отстаивать точку зрения Унковского. Дело вообще не в этом. Разве депутатов от дворянства собрали не затем, чтобы они высказали своё мнение? Они его высказали и схлопотали ссылку?

— Слишком радикальное мнение.

— Знаешь, меня больше всего печалит даже не наказание за мнение, а тот факт, что наказание не по закону. Административная высылка как эвфемизм для того, чтобы обойти закон. А когда государство начинает обходить свои законы, что ты хочешь от подданных?

— Ладно, подумаю насчёт Унковского, может и погорячился. Но о Безобразове даже не вспоминай!

— Папа́! Но дело вообще не в личностях, дело в принципе!

Царь только покачал головой.

Во вторник 27 октября плесень от Пирогова, миновав Москву, довалилась до Петербурга. И гнойные бактерии от Склифосовского — тоже. Саша предполагал, что это золотистый стафилококк, но полной уверенности у него не было. Предлагал назвать его «зернышки Склифосовского», но последний скромно предпочитал термин «микробы гноя».

Термостат по чертежам Николая Васильевича был построен в Петергофской лаборатории ещё летом. Так что оставалось ждать.

В пятницу 6 ноября Николай Андреев, руководивший Петергофской лабораторией, отчитался, что колонии плесени достигли в диаметре двух дюймов, и команда приступает к исследованию её действия на «гнойный микроб».

Ещё через 10 дней Андреев пригласил Сашу в лабораторию.

Кроме Николая Андреева присутствовал крестьянский сын Фёдор Заварыкин, молодой дворянин Владимир фон Рейтц, купеческий сын, последователь Земмельвейса, Илья Баландин, которого Саша не застал в прошлый раз, и студент Василий Покровский, любивший возиться с заражёнными туберкулёзом свинками. Саша порадовался, что он жив.

Андреев начал с фотографий.

— Вот, что было десять дней назад, Александр Александрович.

И показал фото чашки Петри с мутной субстанцией и маленьким кусочком непонятно чего в центре.

— Блюдце заполнено гнойным микробом, — объяснил он. — А кусочек в центре — это плесень. А вот, что сейчас.

Он открыл дверцы термостата, вынул две чашки Петри и поставил на стол. Потом ещё две. В общем-то, результат был везде одинаков: прозрачный ореол вокруг разросшейся плесени, иногда до краёв чашки.

Саша, не говоря ни слова, обнял сначала Андреева, а потом поочерёдно всех остальных.

За окном падали крупные хлопья снега, и солнце светило сквозь туманную дымку. Саша подошёл к окну, повернулся к присутствующим и оперся на подоконник, где теперь, к счастью не было никаких чашек Петри.

— Господа! — сказал он. — То, что вы сделали в медицине — примерно то же, что Галилей в астрономии. Но не все это поймут и оценят. Папа́ умеет быть щедрым, но он не специалист, и на него надо произвести впечатление.

С вознаграждением Склифосовского воз был и ныне там, хотя Саша не сомневался, что Пирогов десять раз написал царю и объяснил значение открытия. Но обе Сашины медицинские лаборатории в Петергофе и Москве продолжали существовать на деньги Елены Павловны и отчасти его самого. А на Киевскую подкидывал лично Пирогов из своего попечительского жалованья.

— Мы не ради денег, — возразил Андреев.

— Вы — может быть, — сказал Саша. — Но на энтузиазме долго не продержитесь. Я попытался выбить для Николая Васильевича и генеральский чин, и приличный орден, и денежное вознаграждение. Пока глухо. Думаю, потому, что Склифосовский выделил непонятную мелкую хрень, которая вроде бы связана с туберкулёзом. Это не то, что может поразить обывателя. Нам нужно чудо, и мы его сделаем. Достаточно вылечить от пиемии хотя бы мышь.

— Пиемии? — переспросил Заварыкин. — Она стопроцентно смертельна.

— Она сейчас стопроцентно смертельна, — уточнил Саша. — Вы же видите, что делает гриб пеницилл с гнойным микробом! Почему в человеческом организме должно происходить что-то иное?

— Человеческий организм несколько сложнее блюдца с желатином, — заметил Андреев.

— Вот и экспериментируйте! — сказал Саша. — Всё, как всегда. Основная группа, контрольная группа. И организм пока мышиный. Групп испытуемых, думаю, надо несколько: для одной дозы, для второй, для третьей. Мы же не знаем, какая нужна. И надо выделить чистое вещество, без частиц гриба и его спор. Это же не гриб убивает бактерии, а что-то, что он выделяет.

— Справимся, — пообещал Андреев.

— Отлично! — сказал Саша. — Московская и Киевская лаборатории уже занимаются тем же самым. Кто первый!

Он достал кошелёк, вынул оттуда несколько банкнот и вручил Андрееву.

— На лабораторных животных и сопутствующие расходы, — сказал Саша. — Здесь сто рублей. Не будет хватать — я на связи.

С деньгами, несмотря на расходы на воскресные школы и возврат долга Гогелю, проблем не было. Капало понемножку со всех мелких бизнесов, а накануне пришли первые пятьсот рублей от Крестовникова, запустившего производство шампуня.

До двадцатого ноября Саша открыл ещё три воскресные школы: на базе Пажеского и двух Кадетских корпусов. Узнав, что Саша сам не преподаёт, папа́ отнёсся вполне благосклонно и даже написал записки к директорам с предписанием по воскресеньям предоставлять классы для народных школ.

Клочки бумаги, украшенные государевой подписью, обладали совершенно волшебным действием и открывали все двери.

Тем временем папа́ запретил обсуждение крестьянского вопроса. То есть вообще. Никаких публикаций. Саша только вздохнул.

А 23 ноября в Петербургском университете начал читать лекции профессор Николай Иванович Костомаров, и студенты встретили его рукоплесканиями.

Репринтные издания Костомарова Саша читал в Перестройку, и они ему нравились, ибо были историей людей, а не масс. Это были брошюры толщиной меньше сотни страниц, зато формата А4. В минималистском красно-бело-чёрном оформлении. Про Ивана Грозного, Михаила Романова, царевну Софью и царевича Алексея Петровича. Серия называлась: «Российский летописец».

Сашу подмывало спросить не собирается ли папа́ разогнать Питерский универ за овацию Костомарову, но он остановился на более потиткорректном варианте.

— Сегодня петербургские студенты аплодировали профессору Костомарову, — сказал он. — Можно мне на его лекции походить?

— Август Фёдорович говорит, что ты и так загружен, — возразил папа́.

— Для меня это развлечение, а не работа, — сказал Саша. — Мне же не надо будет сдавать экзамен по Костомарову. Я хочу понять действительно ли он так хорош и, возможно пригласить почитать лекции в моих школах.

— У тебя Грот есть, — заметил царь. — Школах? Ты собираешься просить профессора читать лекции для народа?

— А почему нет? Если они слишком сложны, я откажусь от этой идеи.

— Знаешь, почему на самом деле аплодируют Костомарову?

— Думаю, что это продолжение Казанской истории. В знак солидарности с исключёнными казанскими студентами.

Саше очень хотелось прибавить «ну, я же говорил», но он сдержался.

— А про Кирилло-Мефодиевское братство ты не слышал?

— По крайней мере, не помню.

— Не удивительно, это история сороковых годов. Было такое тайное общество. Мечтали о славянской федерации. Ты ведь насмехаешься над панславизмом?

— Я в него не верю, — уточнил Саша.

— Так вот, они считали, что в состав всеславянской федерации должны войти Россия, Украина, Белоруссия, Польша, Чехия, Сербия, Хорватия, Моравия и Болгария. Высшая законодательная власть должна была принадлежать двухпалатному сейму. Исполнительная — президенту.

— Я тоже за двухпалатный парламент, — сказал Саша, — а назови хоть груздем. Сейм — так сейм.

— А знаешь, где они планировали устроить столицу своей федерации? — поинтересовался царь.

— Никак в Варшаве? — предположил Саша. — Судя по сейму.

— Не так радикально, — усмехнулся царь. — В Киеве, Саша. В Киеве!

— Довольно логично для славянофилов, — заметил Саша. — Типичное для них увлечение Киевской Русью.

— Это не всё, — сказал царь. — Особую роль в своём союзе они прочили украинскому народу, который, по их мнению, унаследовал от казачества свободолюбие и приверженность демократии. И пропагандировали естественно свободу, равенство, братство и бессословное общество.

— Ну, и что? — спросил Саша. — Пока я вижу только клуб по интересам. Сколько их было человек?

— Около двенадцати, — сказал папа́.

— О, да! — усмехнулся Саша. — Великая сила! Как только устояла российская монархия!

— Не иронизируй. Революции начинаются с подобных «клубов по интересам».

— Папа́, я отказываюсь видеть какой-либо криминал в любой организации, даже тайной, если только они не делают взрывчатку, не скупают оружие, не организуют повстанческие отряды и не готовят убийства политических и общественных деятелей. Не было такого?

— Не нашли. Утверждали на допросах, что собирались добиваться всего путем реформ. По крайней мере, Костомаров.

— Тогда вообще не за что упрекнуть, — заметил Саша. — Салонные разговоры. Сослали всех? Или сразу на каторгу? Не расстреляли, надеюсь?

— Не расстреляли, — поморщился отец, — на каторгу тоже не отправили. В основном, сослали. Иногда после крепости. Костомарова — в Саратов. Тараса Шевченко отдали в солдаты.

— Понятно, — кивнул Саша. — Надеюсь ты всех простил?

— Все вернулись, — уклончиво ответил папа́. — А Костомарову по ходатайству Ковалевского теперь разрешено преподавать.

— Ковалевского? Это радует. А то он упал в моих глазах.

— Саша, ты ведь не просто так просишься на лекции Костомарова? — спросил папа́. — Ты видел его в будущем?

— Я читал его книги. Просто очень известный историк. После третьей революции его работы были практически запрещены, пока не наступила оттепель накануне четвертой революции, после неё их снова начали массово издавать. Кирилло-Мефодиевского братство практически забыто, по крайней мере, я о нём не слышал.

— Ну, ладно, — смирился царь, — походи на лекции.

— А как насчёт Казанских студентов? — всё-таки спросил Саша.

— Они могут перепоступить, куда хотят, — поморщился царь. — Но восстанавливать в Казанском университете мы их не будем. Они знали, на что шли.

И Саша пожалел, что не успел построить университет на базе школы Магницкого. Он бы принял без экзаменов.

На лекцию Костомарова Саша затащил Кропоткина.

Профессор имел высокий лоб, зачесанные на сторону волосы, круглые очки, усы и бороду. Носил небольших размеров хорват под воротником сорочки и гражданский сюртук.

Читал Николай Иванович тихим голосом, изрядно шепелявил и произносил слова на украинский лад. Но был настолько воодушевлён предметом, настолько погружал слушателей в атмосферу описываемых событий, что это почти не мешало. Он неподвижно стоял на кафедре, но смотрел не на слушателей, а куда-то вдаль, словно воочию видел то, что описывает.

Лекция была как раз о Грозном и мерзости тирании.

А 27 ноября произошло событие, которое отвлекло Сашу и от Костомарова, и от его лекций. Вечером он получил записку от Константина Николаевича.

«У Николы лихорадка с рвотою гастрического свойства», — писал дядя Костя.

Саша сначала не придал письму должного значения и в ответной записке пожелал кузену выздоровления.

Но на следующий день Константин Николаевич прислал ещё одну записку: «У Веры то же самое. Они весь день в постели, у Веры сильный жар».

Саша пожелал выздоровления и кузине.

«Никола весь день был нехорош, — писал дядя Костя 29 ноября, — особенно под вечер, когда у него зачались очень сильные боли в желудке, мешавшие ему дышать. Ему тогда поставили горчичник. Мы обратились к доктору Солье, который уже помог жинке».

«Кто такой доктор Солье?» — поинтересовался Саша.

Дядя Костя ответил на следующий день.

«Доктор Солье — это гомеопат жены. У нас совершенный лазарет. Николе немного лучше, хоть лихорадка еще не прекращалась. Вера опять в постели с лихорадкой и головной болью. У Оли стрельба в ушах и к вечеру тоже лихорадка».

«Гомеопат? — переспросил Саша в ответном письме. — Гони его в шею! Гомеопатия — это плацебо. Они настолько разбавляют свои лекарства, что там не остаётся действующего вещества».

И пожелал выздоровления и второй кузине.

«Бедный наш Никола нехорош, — писал Константин Николаевич первого декабря, — лихорадка не прекращается, силы слабеют и доктора, кажется, начинают бояться тифуса, хотя не смеют сказать это открыто. Мы в большом беспокойстве».

'Я понимаю, почему ты мне всё это пишешь, — отвечал Саша. — Да, мы нашли антибактериальное средство. Но мы его не проверили даже на мышах. Как отреагирует человеческий организм, не знает никто. Эффективную, но не смертельную дозу не знает никто. Это может быть не бактерия, а вирус — более мелкий возбудитель болезни. Против вируса не сработает вообще. И не должно!

Бактерию тифа мы даже не пытались выделить. Я даже не уверен, что это бактерия. Работает ли наша плесень против тифа, не знает никто.

Зови меня, но только вместе со священником!'

Второго декабря, в среду, Сашу разбудили в половине восьмого утра, хотя все уроки он сделал ещё вечером, так что надеялся, что ему дадут поспать хотя бы до восьми. В девять обычно была утренняя прогулка с папа́, и только в десять начинались классы.

Кошев вручил очередную записку от Константина Николаевича:

«Николе хуже, и лихорадка увеличилась, и кашель. Сделали консультацию, позвавши Здеккауера. Он его стетоскопировал, нашли, что левое легкое уже болеет. Здеккауер предлагает дать каломель. Одна надежда на Бога!»

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/357573

Content

Царь нигилистов — 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27