Олег Волховский

Царь нигилистов — 6

Глава 1

Это шестой том цикла «Царь нигилистов».

Первый том здесь: https://author.today/reader/172049

* * *

«Каломель — это яд, — отвечал Саша. — Это хлорид ртути. Поэтому возбудителя пневмонии убить в принципе может. Но неизвестно, кого раньше: больного или болезнь. И мало того, что это токсин, это нейротоксин. Может не лучшим образом сказаться на психическом здоровье».

Саша перечитал записку. Не слишком ли жёстко. Дядя Костя души не чаял в своём мелком разбойнике.

Ладно, зато честно. Что есть.

И отправил с лакеем.

Примерно через полчаса явился Кошев.

— Ваше Императорское Высочество! Государь зовёт вас к себе.

То, что приказ передан с камердинером, а не, скажем, с Гогелем, говорило о его срочности: не до церемоний.

Саша спустился в кабинет к отцу.

Царь сидел за письменным столом и держал телефонную трубку одного из первых в империи аппаратов. Перед ним, на краю серебряной пепельницы, лежала сигара: вниз падал пепел, к потолку поднимался дым.

— Саша, тебя Костя! — коротко сказал папа́.

Саша взял трубку.

— Да?

— Я телеграфировал Пирогову! — сквозь помехи прокричал дядя Костя. — Они вылечили мышь от гное…

Конец слова потонул в помехах.

— Гноекровия? — предположил Саша. — Пиемии?

— Да!

— Почему он мне не написал? — удивился Саша.

— Считал, что рано. У них один успешный результат. Хотели убедиться. Но я сказал про Николу, и он признался. Здеккауер говорит, что это невозможно.

— Он ничего, кроме каломели не знает! — проорал в ответ Саша. — Если так — попробовать можно, хотя риски остаются. От воспаления лёгких должно помочь. Мне нужна от Пирогова развернутая консультация. По телеграфу.

— Иди! — прокричал дядя Костя.

— Погоди! Сколько весит твой Никола?

— Сейчас у Санни спрошу… полтора пуда… примерно.

Полтора пуда Николы шкодливейшего!

Царскосельский телеграф располагался в подвале левого флигеля Александровского дворца. Саша явился туда в сопровождении Кошева, с запиской от папа́, дающей право пользоваться телеграфом по своему усмотрению, неограниченно, до вечера.

Написал текст на предоставленном листе бумаги, безбожно экономя на этикете:

«К. рассказал мне про мышь. Какая была доза? Метод фильтрации? Метод введения? Сколько весит мышь? Доза должна быть больше во столько раз, во сколько человек тяжелее? У Н., видимо, пневмония. Односторонняя. Не покидайте телеграф. За мой счёт. На связи».

Вышел в парк под заснеженные деревья, оставив во флигеле камердинера.

Пасмурно. По небу идут тяжёлые зимние тучи. Дорожки в снегу. Пруд под тонкой коркой льда отражает серое небо.

Ответ пришёл примерно через час. Телеграмму вынес Кошев.

Пирогов называл дозу и писал, что мышь весит 4–5 золотников. Рассказывал об изготовлении препарата. Всё чётко, по пунктам. «В сколько раз доза для человека больше неизвестно, — писал он. — Но другого метода подсчёта нет. Возможно, для лечения воспаления лёгких будет достаточно меньшей дозы».

Саша прикинул, что доза для Николы должна быть больше дозы для мыши в 1250 раз. И засомневался, что Петергофской лаборатории, во всех чашках Петри вместе взятых, найдётся столько плесени.

В заключение Пирогов писал, что вводили внутримышечно. Шприцем. Ну, да! Саша сам так советовал, помня о том, как болел воспалением лёгких там, в будущем, в 10 лет, и ему кололи пенициллин.

Он послал Кошева за Митькой, тот вместе с лакеем привёл Гогеля, не пожелавшего манкировать своими обязанностями. Заложили карету и полетели в Петергоф.

В Петергофской лаборатории их встретили Николай Андреев, крестьянский сын Фёдор Заварыкин и купеческий сын, последователь Земмельвейса, Илья Баландин.

— Николай Агапиевич, — начал Саша, — у моего кузена Николы воспаление лёгких и, видимо, дела плохи. Мой дядя Константин Николаевич предлагает нам попробовать лекарство из плесени. Я предупредил о рисках.

Андреев слегка побледнел.

— Николай Иванович смог вылечить от пиемии мышь, — сказал Саша.

И протянул телеграму Пирогова.

— Здесь методика очистки препарата и приготовления инъекций.

Андреев пробежал её глазами.

— У нас это есть, — сказал он. — Николай Иванович нам её описывал в письмах. Ну, почти. Здесь добавлены детали.

— Вы пробовали на мышах?

— Да, пойдёмте!

Они прошли в комнату с лабораторными животными.

Андреев показал на клетку с пятью грызунами. Обитатели были вялыми, однако по клетке перемещались и корм поглощали.

— Они заражены гноекровием, — сказал Николай Агапиевич, — мы им вводили препарат. Рано праздновать победу, но они живут уже на пару дней дольше, чем это возможно.

— И я узнаю последним! — возмутился Саша.

— Надо было убедиться окончательно, — сказал Андреев, — бывает, что лекарство даёт временное облегчение, а потом болезнь возвращается с новой силой.

— Хорошо, — кивнул Саша. — К делу! По моим прикидкам Николе надо порядка грамма препарата на одну дозу. Давайте уж пенициллином называть. Пирогов пишет, что доза для лечения пневмонии может оказаться меньше. Полграмма? Но не стоит ли ударную дать, учитывая серьёзность ситуации?

Петергофскую лабораторию Саша уже приучил к метрической системе, так что Андреев не удивился и перевести граммы в золотники не попросил.

— Пожалуй, — согласился он, окая больше обычного.

И побледнел ещё сильнее.

— Я у вас посижу, — сказал Саша. — Не помешаю?

— Нет, — улыбнулся Андреев.

— Сколько вам нужно времени?

— Часа два.

— Надеюсь, что не опоздаем, — сказал Саша.

И опустился на стул.

Рядом сел Гогель, у дверей встали камердинер с лакеем.

Но просидел Саша недолго.

— Вы шприцы прокипятили? — поинтересовался он.

Андреев перевел взгляд на Баландина.

— Сейчас, — сказал тот, — пойдёмте, Ваше Высочество!

Они спустились на кухню, где на плите в медной кастрюле лежали вполне продвинутые стеклянные шприцы с железными иглами.

— Ещё летом сделали такие, — похвастался фанат Земмельвейса. — Теперь только такие и используем.

Налил воды и развёл огонь в печи под плитой.

Митьке тоже нашлась работа: его послали за студентом Покровским и дворянином фон Рейтцем, чтобы те пришли и помогли ускорить процесс.

Работа закипела. Андреев с Заварыкиным при помощи явившихся на зов Покровского с Рейтцем фильтровали продукты жизнедеятельности грибка пеницилла, Баландин кипятил шприцы и следил за работой перегонного куба, производившего дистиллированную воду. И она капала в прокипячённый пузырёк.

В общем-то дистиллят известен примерно со времён царя Гороха и его можно найти в аптеке, но аптечной воде Саша не доверял. Перегоняют-то они перегоняют, конечно. Но вот во что разливают?

«Физиологический раствор» тоже известен, и даже водится в аптеках, но Саша предпочитал, чтобы и его готовили прямо в лаборатории. Ибо даже для Пирогова не очевидно, что его надо использовать для инъекций, причём на дистиллированной воде.

Медицинскую главу своей книги «Мир через 150 лет» Саша послал Николаю Ивановичу ещё весной. Академик ответил сдержанно. Что это всё слишком удивительно, чтобы быть правдой. С другой стороны, асептика работает. Так что может быть не всё результат богатой фантазии великого князя. Хотя, например, в пересадку органов и искусственное сердце поверить трудно.

Однако, было очевидно, что наиболее простые и реалистичные идеи оттуда знаменитый хирург тут же пустил в дело. Стеклянными шприцами он тоже хвастался ещё в июне.

К двум пополудни всё было готово. Саша взял с собой Андреева и Баландина, и они поехали в Мраморный дворец.

Он был построен в Екатерининскую эпоху примерно в одно время с Зубовским флигелем и напоминал его по архитектуре. Классика без излишней пышности.

Лёгкий ветер с замерзающей Невы разогнал тучи, солнечные лучи веером ударили вниз на мраморные пилястры, и окрасили их розовым.

Карета въехала во внутренний двор. Дядя Костя встретил внизу у парадной лестницы с мраморными стенами, высокими окнами и золочёными люстрами.

Скромные Сашины эскулапы, кажется, немного робели, но он решительно повёл их вверх вслед за Константином Николаевичем. Да, попривык уже. Ну, мрамор, ну, золочёные люстры, ну, наборный паркет.

Комната, где болел Никола, была скромнее, но высокие окна, позолота на потолке и лепнина присутствовали. Саша мысленно похвалил Здеккауера, что больного отселили отдельно.

Поклонник каломели сидел рядом с кроватью.

По другую сторону стояла тётя Санни и комкала в руке платок. Даже причёска утратила обычную идеальность: рыжий локон выбился из неё на свободу и упал на плечо. Александра Иосифовна подняла на Сашу полные слёз глаза.

— Саша! — проговорила она с сильным немецким акцентом.

— Всё будет хорошо, — банально успокоил он.

Никола полусидел на постели, опираясь на подушку и надсадно кашлял.

Профессор Медико-хирургической академии Николай Фёдорович Здеккауер облик имел благообразный: прямой нос, высокий лоб, тёмные внимательные глаза и черную бородку. Был в сюртуке, не мундире. Значит, ещё не лейб-медик. Под модным «хорватом», на алой орденской ленте, висел крест святой Анны — «Анна на шее».

На Сашину медицинскую команду заслуженный профессор глядел с нескрываемым презрением.

— Позвольте, я посмотрю? — спросил Андреев.

И достал стетоскоп. С деревянным колоколом на конце и проводом в одно ухо.

Послушал Николу в перерывах между приступами кашля и выдал резюме:

— Да, воспаление лёгких.

Здеккауер одарил его презрительной усмешкой: «Ты щенок, берёшься проверять диагнозы петербургского профессора?»

Андреев, кажется, почувствовал себя самозванцем и слегка покраснел.

Профессор и Сашу бы облил презрением, но с великим князем номер мог не пройти, и Здеккауер отвел глаза.

— Ваше Императорское Высочество! — обратился профессор к дяде Косте. — Вы уверены? Каломель — старое испытанное средство. А про плесень этих… молодых людей ещё ничего не известно.

— Николай Фёдорович совершенно прав, — сказал Саша. — Старое испытанное средство. Примерно, как телега без рессор по сравнению с паровозом. Пенициллин не совсем проверен, я предупреждал. Но сегодня утром в нашей Петергофской лаборатории я видел живых мышей, заражённых пиемией.

— От неё не сразу умирают, — усмехнулся Здеккауер.

— Пять суток, — сказал Андреев. — Они живут пять суток!

— Не знаю, как вы их заражали! — пожал плечами Николай Фёдорович.

— Обычно, — в тон ему ответил Андреев, — вводили гной шприцем.

— В таком случае это невозможно, — возразил профессор. — Хотя Господь велик. Всякое может быть.

Дискуссию прервал приступ Николиного кашля. Здеккауер помог кузену сесть прямее, и больной смог сплюнуть мокроту в платок.

— Саша! — вмешался Константин Николаевич. — Я тебя не затем позвал, чтобы отправить обратно. Делай то, что планировал.

И Саша кивнул Андрееву.

— Давайте, Николай Агапиевич!

— Ваше Императорское Высочество! — обратился Андреев к Николе. — Не могли бы вы перевернуться на живот?

Саша отвернулся, чтобы не наблюдать Николину задницу. В конце концов, он не врач.

Баландин тем временем готовил препарат и наполнял шприц.

Краем глаза Саша заметил, как Андреев вздохнул и широко перекрестился прежде, чем сделать укол.

Никола ойкнул. Да, иглы толстые, конечно. Скорее всего, хуже совковых. Саше тогда кололи пенициллин чуть не месяц, и потом были некоторые проблемы с сидением на пятой точке.

— Будущий моряк не должен обращать внимание на такие мелочи, — заметил Саша.

Они оставили Николу с Здеккауером и тётей Санни и перешли в гостиную. Константин Николаевич приказал подавать обед.

Дядя Костя был явно не в себе и всё время молчал. Пришла Александра Иосифовна, почти ничего не съела и вернулась к сыну.

После заката Никола, наконец, смог заснуть.

— Вы, наверное, можете ехать, — наконец сказал Константин Николаевич.

— Давай мы у тебя зависнем, если можно, — сказал Саша.

— «Зависнем», — усмехнулся дядя Костя.

— Именно, — кивнул Саша. — Я взял на себя ответственность и хочу посмотреть на результат. Да и мои люди пусть будут на подхвате.

Он перевёл взгляд на «своих людей».

— Николай Агапиевич? Илья Федосеевич? Готовы остаться на ночь в этом скромном жилище?

Андреев улыбнулся и сказал: «Конечно». Баландин кивнул.

И Саша перевёл взгляд на Константина Николаевича.

— Поставь нам три раскладушки, где не жалко.

«Где не жалко» оказалось большой комнатой с мраморной отделкой стен, золочёным потолком и наборным паркетом. Сашу к его радости поселили одного, а эскулапов вдвоём в соседней комнате.

Кровать была широкой и мягкой, а никакой не раскладушкой. Но Саша почти не спал. Встал на рассвете, оделся и вышел в гостиную. Там по-прежнему сидел дядя Костя и обнимал тётю Санни.

За окнами вставало туманное зимнее солнце.

— Есть новости? — спросил Саша.

Константин Николаевич покачал головой.

— Нет.

— Здеккауер что говорит?

— Мы отпустили его спать. С Николой камердинер. Приказать завтрак подавать?

— Давай! Кофе покрепче.

Позавтракать они не успели, ибо за дверью послышались шаги босых ног.

Никола вошёл в гостиную, держась за стеночку. Он был бледен и двигался не очень уверенно.

— Мама́! — слабым голосом проговорил он. — Прикажи подать жаркое! Я есть хочу!

Дядя Костя вскочил на ноги и посмотрел на Сашу, как на святого. Тётя Санни отняла от глаз платок.

— Никола, какого чёрта! — воскликнул Саша. — Назад, быстро! Я тебя буду по второму разу лечить!

И Никола закашлялся. Кажется, меньше, чем накануне.

— Одной дозы мало, — сказал Саша Константину Николаевичу. — Курс две недели. Минимум! Особенно с учётом пристрастия твоего ненаглядного с босым зимним прогулкам.

Николу уложили в постель, разбудив прикорнувшего рядом камердинера.

— Ему можно жаркое? — спросил дядя Костя.

— Думаю, да, — сказал Саша. — Но лучше у Здеккауера спросить. Хотя нет! Давай я Андреева разбужу.

Николай Агапиевич продрал глаза, просиял от новостей, одобрил жаркое. Но оговорился, что лучше что-нибудь полегче, если последние дни дитё плохо кушало. Прослушал Николины лёгкие и выдал вердикт:

— Лучше!

— У нас на ещё одну дозу есть? — спросил Саша.

— Наскребём, — не слишком уверенно пообещал Андреев. — А сколько всего надо?

— Двенадцать-четырнадцать доз, — предположил Саша. — Но посмотрим по динамике.

Николай Агипиевич только покачал головой.

— Я Склифосовскому телеграфирую, — сказал Саша. — Из Москвы выпишем.

И со спокойной душой сел пить кофе.

Дядя Костя всегда был демократичен, так что кофе с булочками за великокняжеским столом достался и мещанскому сыну Андрееву, и купеческому — Баландину. Константин Николаевич и на радостях и камердинера бы посадил за стол.

Саша подумал, что недолго им оставаться мещанином и купцом. Интересно «Анна на шее» даёт дворянство?

Здерауер проснулся, когда Никола доедал жаркое. Профессор посмотрел на это с некоторым недоумением. Прослушал стетоскопом облизывающееся дитё и выводы Андреева подтвердил.

— Воспаление ещё есть, — сказал он. — Но лучше.

Дядя Костя проводил Сашу с его врачами до кареты и подождал, пока они тронутся. Сначала доехали до Петергофской лаборатории. Там остались Андреев с Баландиным готовить пенициллин.

— Справитесь без меня? — спросил Саша.

— Справимся, Ваше Высочество, — улыбнулся Андреев.

И погнали в Царское село. Саша приказал сразу ехать в Александровский дворец: надо было отправить телеграммы.

Первую: Склифосовскому. Вторую: Пирогову с полным отчётом.

Он поднимался по лестнице на первый этаж, когда наткнулся на Гогеля.

— Александр Александрович, мне сказали, что вы здесь.

— Я приношу извинения, что прогулял уроки, — сказал Саша. — Наверстаю.

— Пустое! — сказал Григорий Фёдорович. — Я знаю, почему. Не в этом дело. Государь требует вас к себе!

Саше хотелось верить, что орден, а не гауптвахта, но гувернёр выглядел скорее обеспокоенным, чем радостным.

Глава 2

Папа́ сидел в своём кабинете с зелёными обоями, темно-зелёным ковром, портретом мама́ и шестерых детей, зеркалом над камином и экраном с собакой перед ним. Ещё одна собака, точнее небезызвестный предатель Моксик, оккупировала кожаное кресло.

На столе стоял телефонный аппарат с объединёнными слуховой трубкой и микрофоном, как собственно Саша и нарисовал ещё весной. Смотрелось всё равно антикварно, но, главное, работало.

Царь согнал Моксика с кресла у указал на него Саше.

— Садись! Ты хоть выспался?

— Ну-у…

— Мне звонил Костя, сказал, что Никола встал с постели, и Здеккауер не верит своим глазам.

Саша скромно улыбнулся.

— Ты знаешь о болезни Ростовцева? — спросил царь.

Яков Иванович Ростовцев, который в 1825-м донёс Николаю Первому о готовящемся восстании декабристов, но никого не назвал, с весны 1859-го возглавлял Редакционные комиссии и стал великим энтузиастом освобождения крестьян, которое называл не иначе, как «святым делом». Слухи о его болезни до Саши доходили, но не более. Он был слишком увлечён сначала воскресными школами, потом дружбой с Кропоткиным, потом лекциями Костомарова, а потом пенициллином.

— Почти нет, — признался Саша.

— Он с октября не выходит на улицу. Сначала бывал на заседаниях Редакционных комиссий в здании Первого Кадетского Корпуса, где он живёт, но уже две недели участвует только в совещаниях перед началом заседаний у себя на квартире. А вчера слёг совсем.

— Что с ним? — спросил Саша.

— Карбункул.

— Карбункул?

Саше представилось что-то вроде прыща.

— Да, появился после простуды в начале осени.

Ну, да! Простуда и её последствия как штатная причина смерти.

— Твоё лекарство может помочь? — спросил царь.

— Должно, — сказал Саша. — Но у нас очень мало препарата. Сегодня Андреев сделает вторую дозу для Николы. Но нужен по крайней мере недельный курс. Иначе болезнь может вернуться. Я телеграфировал в Москву. Там есть ещё. У Склифосовского, который давно достоин ордена Андрея Первозванного, а до сих пор живет на жалованье титулярного советника, которое мы вскладчину выплачиваем ему с Еленой Павловной.

— Спаси Ростовцева для России! — сказал царь. — Будут вам ордена.

— Постараемся, — пообещал Саша. — Но боюсь, что придётся выбирать между Ростовцевым и Николой.

Царь вздохнул и закурил.

— Можем мы сегодня с Андреевым Якова Ивановича посмотреть? — спросил Саша.

— Да, поезжайте!

По пути к Ростовцеву Саша заехал в Петергофскую лабораторию за Андреевым.

— Андрей Агапиевич, мы сейчас едем к Якову Ивановичу Ростовцеву, у него карбункул, и, видимо, дело серьёзное. Государь лично просил меня оценить ситуацию. Здесь за старшего Фёдор Заварыкин.

Андреев взял медицинский саквояж, Заварыкин кивнул.

— У нас остался штамм нашей плесени? — спросил Саша. — Надеюсь не всё на моего кузена извели.

— Конечно, — кивнул Андреев.

Саша вынул пачку кредиток и отсчитал пятьдесят рублей.

— Надо закупить плошки и компоненты питательной среды и поставить на все свободные места. Пусть растёт. Боюсь, что мы не напасёмся.

— Сделаем, — кивнул Заварыкин.

Первый кадетский корпус располагался на Васильевском острове, на набережной Невы, в бывшем дворце Александра Даниловича Меньшикова. После опалы сподвижника Петра дворец был взят в казну и передан военно-учебным заведениям.

Это было длинное трёх-четырехэтажное здание, выкрашенное в кирпично-красный цвет.

Лестницы с набережной спускались прямо с припорошенному снегом невскому льду. У парадного входа возвышались белые колонны.

Ростовцев имел здесь квартиру, поскольку возглавлял штаб военно-учебных заведений.

Поднялись к нему.

Яков Иванович лежал на постели и выглядел как типичный старый генерал: с седыми усами, круглым лицом, крупным носом и волевым выражением глаз.

Увидев Сашу, он попытался приподняться на локте.

— Ваше Императорское Высочество… — с трудом проговорил он.

Голос звучал по-стариковски.

— Не нужно, — сказал Саша.

И представил Андреева.

— Это мой друг и помощник, он дипломированный врач. В прошлом году окончил Императорскую медико-хирургическую академию с отличием и золотой медалью.

Ростовцев взглянул на юного доктора с некоторым недоверием, но, очевидно, о воле государевой был осведомлён и осмотреть себя дал.

Саша отошел к выходившему на Неву окну, за которым повалил снег.

Андреев окончил осмотр, перевёл взгляд на Сашу и покачал головой.

— Ну, сколько мне осталось, молодой человек? — поинтересовался Ростовцев.

Николай Агапиевич несколько смешался и спросил:

— Почему не разрезали карбункул?

— Меня лечил гомеопат Обломиевский, — объяснил Ростовцев, — они враги операций.

— Гомеопат? — переспросил Саша.

И посчитал про себя до десяти.

— Надеюсь я доживу до того счастливого момента, когда их всех разгонят к чертовой матери, — сказал он.

— Меня потом смотрел Здеккауер и сказал, что момент для операции упущен, — сказал Ростовцев.

И перевёл глаза на Андреева.

— Да вы не молчите, молодой человек. Здеккауер дал мне два месяца.

— Отлично! — воскликнул Саша. — Он, вроде, неплохой диагност. За два месяца мы успеем. Плесень растёт 10 дней. Завтра приедет лекарство из Москвы. Но его не хватит. Яков Иванович, здесь есть подвал?

— Да, — с некоторым удивлением подтвердил Ростовцев.

— Тогда я прошу у вас пару комнат, — сказал Саша. — Мы будем там выращивать плесень для вашего спасения.

— Гм… — сказал Ростовцев.

Но кивнул.

— Если не возражаете, я телеграфирую Пирогову. Надеюсь, он найдёт возможность приехать.

Телеграмму Николаю Ивановичу Саша отправил в тот же день.

А вечером Николе вкололи вторую дозу. Ростовцева это бы не спасло.

И поставили везде плошки с плесенью, разделив драгоценный штамм на крупинки: в подвале Первого кадетского корпуса, в подвале Мраморного дворца и в Петергофской лаборатории.

Утром четвертого декабря из Москвы приехал Склифосовский.

Саша в сопровождении Гогеля встретил его на Николаевском вокзале, и они обнялись.

Николай Васильевич держал в руке медицинский кожаный саквояж, что несколько удивило Сашу, плошки с плесенью туда бы не вошли.

— Мы уже всё отфильтровали в Москве, — объяснил Склифосовский. — У меня пузырьки с пенициллином.

— Готовы ли вы прямо сейчас ехать к Якову Ивановичу? — спросил Саша. — Устали с дороги?

— Я спал в поезде.

— Тогда сначала в Петергоф: прокипятим шприцы.

— Мы ещё в Москве все прокипятили, — сказал Склифосовский.

— Сколько часов назад? — поинтересовался Саша.

— Меньше суток. Не волнуйтесь, Ваше Высочество, всё в порядке. Мы уже так делали.

И они поехали в Первый кадетский корпус.

Ростовцев лежал в постели.

— Это мой друг Николай Васильевич Склифосовский, — представил Саша. — Летом он с отличием окончил медицинский факультет Московского университета и получил степень лекаря.

— У вас все отличники, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался Ростовцев.

— Других не держим, — сказал Саша.

Склифосовский осмотрел больного.

— Нужна операция? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Николай Васильевич, — обязательно. Даже если пенициллин поможет, останется источник заражения.

— Насколько это срочно? — спросил Саша. — И насколько сложно. Я вызвал Пирогова, но вы тоже хирург.

— Я бы посмотрел на действие лекарства…

Ростовцеву сделали инъекцию и поехали в Мраморный дворец.

Константин Николаевич спустился по лестнице им навстречу и объявил, что Николе ещё лучше.

Саша представил Склифосовского, они поднялись к кузену, и Николай Васильевич осмотрел больного.

— Воспаление есть, — задумчиво проговорил Николай Васильевич.

— Здеккаудер говорит, что решительно началось выздоровление, — сказал дядя Костя.

Никола и правда выглядел ожившим, сидел на кровати, улыбался, и в глаза вернулась привычная шкодливость. Только иногда подкашливал.

— Только его надо очень беречь, чтобы не было рецидива, — добавил Константин Николаевич. — Саша… государь говорил, что у вас очень мало лекарства.

— Осталось три дозы, — признался Склифосовский.

— Отдайте Ростовцеву.

— Дядя Костя, только, если станет хоть немного хуже — ты сразу звони папа́, — сказал Саша. — Я что-нибудь придумаю.

После Мраморного дворца Саша поехал в Царское село, а Склифосовский — в гостиницу.

Вечером пришла телеграмма от Пирогова. Он был готов выехать в Петербург.

«У нас в Киеве тоже есть немного пенициллина, — писал он. — Я возьму с собой».

В субботу пятого декабря царская семья переехала в Петербург. Папа́ сам показал Саше его готовые апартаменты — те самые две комнаты в фаворитском корпусе с окнами на Зимний дворец и Миллионную улицу.

Саша предпочёл бы, чтобы они выходили на Неву, но, как говорится, дарёному коню…

Шёлковые обои в кабинете были светло-золотистыми, почти как у Никсы в Царском только более размытого оттенка. Это Саша одобрял. Но мама́ зачем-то повесила на окна тяжёлые синие шторы. Ну, просил же посветлее!

Темно-синий вгонял в депрессию и вызывал ассоциации на Окуджаву:

Опустите, пожалуйста, синие шторы.

Медсестра, всяких снадобий мне не готовь.

Вот стоят у постели моей кредиторы

молчаливые: Вера, Надежда, Любовь.

Спальня была оформлена в зеленых тонах, даже скорее салатовых. Только шторы были цвета морской волны. Ладно! Хоть не синие.

Саша распахнул их, чтобы видеть небо, солнце, снег и суету города.

А так всё было: большой письменный стол, диван и кресла в кабинете. Правда, тоже синие. Изящной формы люстра с позолотой и масляными, кажется, лампами. Камин с зеркалом над ним.

В спальне, понятно, раскладушка. Над ней — портрет папа́ в овальной раме и иконы Богородицы и Спасителя.

Киссинджер тут же оккупировал хозяйскую кровать, не дождавшись установки когтеточки, свернулся клубком прямо под иконами и включил «трактор».

Большая часть стен была свободна. И Саша открыл ящик со своими вещами, вынул «Двух женщин на берегу моря» Писсаро и поискал для них подходящее место. Вот здесь, пожалуй, в спальне, напротив окна. Приложил. Полюбовался.

Или лучше в кабинете?

Папа́ неодобрительно посмотрел на негритянок на фоне туманного мыса: одну босую, другую — с огромной корзиной на голове. Поморщился. Вздохнул.

— Доволен? — наконец, спросил он.

— Ещё бы! — не стал придираться Саша. — Спасибо огромное!

— Я отправил в Сибирь письмо про твою Вачу, — сказал царь. — На карте она есть.

— Отлично! — улыбнулся Саша. — Значит, осталось открыть золото. Ответа ещё нет?

— Думаю, письмо ещё не дошло, — предположил царь. — В ноябре отправили.

— Всё равно не сезон, — усмехнулся Саша. — Там, наверное, сейчас снега по пояс. Недалеко от Байкала? Я угадал?

— Вёрст семьсот.

— Ну-у… Сибирские масштабы.

— Есть ещё новость, — сказал царь.

— Да?

— Вчера был разговор с Москвой по воздушному телеграфу.

— По радио? — переспросил Саша.

— Да.

— И опять без меня!

— Ты был занят пенициллином и Ростовцевым, — сказал царь. — Я не хотел тебя отвлекать.

— И как связь?

— Ненамного хуже проводной. Я до сих пор не могу поверить! Теперь Киев, потом Варшава и, наконец, Сибирь.

— Кавказ, Дальний Восток, остров Сахалин, — продолжил Саша.

— Да! — воскликнул папа́.

— Но это не отменяет телеграфа, — заметил Саша. — Системы связи лучше дублировать.

— Саша! — сказал царь. — Я очень тебя ценю!

— Папа́, а можно мне в кабинете поставить раскладушку для Склифосовского? Он был вынужден остановиться в гостинице и, боюсь, не самой лучшей.

— Не нужно, найдём для него комнату.

Когда царь ушёл, Саша продолжал обживать квартиру. Установил когтеточку. Киссинджер, впрочем, приоткрыл один глаз, встал, потянулся, потоптав лапами одеяло, покосился на своё законное имущество, да и перевернулся на другой бок.

Саша позвал Кошева с Митькой, и они занялись развешиванием картин. Для Писсаро окончательно место определилось всё-таки в спальне. Этот пейзаж оказывал на него умиротворяющее действие.

В кабинете повесил Мане: «Голову старой женщины» и «Портрет мужчины».

Вынул из ящика «Мальчика с вишнями». И история картины совершенно чётко всплыла у него в памяти. И ведь читал там в будущем, но не вспомнил, когда впервые держал её в руках в числе бабинькиных подарков. А сейчас, как молния.

Этого мальчишку Эдуард Мане часто видел в своём квартале на улице Лавуазье, часто писал с него то ангелов, то амуров, то бродяжек. И наконец попросил его родителей, людей очень бедных отдать мальчика ему в услужение: мыть кисти и выполнять мелкие поручения.

Жизнь у художника должна была казаться мальчишке раем после убогой лачуги его родителей, однако он порою страдал приступами необъяснимой тоски, а потом пристрастился к сладкому и ликерам, которые начал воровать у хозяина.

Наконец, Мане потерял терпение и пригрозил сорванцу, что отошлёт его обратно к родителям. После этого художник ушёл, и дела надолго задержали его вдали от дома.

А когда вернулся, мальчуган висел в петле на створке шкафа. Он уже окоченел, поскольку был мёртв несколько часов. Ему было 15 лет.

Саша ещё раз внимательно посмотрел на портрет. Широкое простое лицо в обрамлении светлых волос, нос картошкой, ямочка на подбородке, круглая красная шапочка, похожая на турецкую феску, красные вишни в руках. Губы растянулись в улыбке, а глаза не смеются — нет. Скорее, плачут. Что-то такое есть в этом взгляде, что позволяет догадаться о трагическом конце. Возможно, у героя картины уже тогда была депрессия. Но таких слов не знали даже в Париже.

Саше не хотелось вешать в спальне портрет самоубийцы. Пусть будет в кабинете. Чтобы иногда бросать на него философский взгляд и вспоминать о том, как хрупка человеческая радость, и счастье, и юность, и веселье. И как смертоносны могут быть слова.

Место на стенах кабинета нашлось и патенту на чин штабс-капитана, и коллекции привилегий, а над столом — графическому портрету Джона Локка. Тому, который подарил в Москве ректор Альфонский. Зато карикатуры О. Моне заняли место в спальне: пусть поднимают настроение.

Разобравшись со своими вещами, Саша отправился в гости к Никсе.

У брата было целых три комнаты в бельэтаже, то есть на втором этаже. Оформляла мама́, так что они казались увеличенной и более роскошной копией комнат Саши.

В кабинете обои были бежевыми, что никак не мешало наличию синих штор. Большой письменный стол стоял торцом к окну и казался довольно удобным: со многими ящиками и синим сукном на столешнице. Обивка кресел, стульев и сукно на конторке — того же ультрамаринового оттенка.

Рядом с письменным стоял трёхъярусный столик, похожий на сервировочный, но с книгами. Напротив — невысокий книжный стеллаж.

— Обитель будущего просвещённого монарха, — одобрил Саша.

Никса улыбнулся.

Из образа выбивалась почти полноразмерная кукла в полном японском доспехе, висящая на стене над книгами и окруженная восточным оружием.

Впрочем, почему выбивалась? Интересуется Востоком будущий просвещённый монарх.

Среди оружия парочка катан. Настоящих заточенных. Еще в прошлой жизни о такой мечтал. Но оппозиционному адвокату не стоило иметь в доме оружие, даже холодное, даже без заточки.

Теперь у Саши тоже имелась некоторая коллекция из подарков родственников на различные праздники. Но состояла в основном из кавказских образцов. Тоже неплохо, конечно, особенно кубачинской работы, но он предпочёл бы самурайский меч, вакидзаси и, например, танто. Для напоминания о бренности бытия. И свиток со стихотворением в нише.

Кроме кабинета у Никсы имелась зелёная гостиная с классическими скульптурами в стиле примерно Антонио Кановы и спальня цвета густого индиго. Понятно, с раскладушкой.

На стенах фотографии, семейные портреты, пейзажи, сцены сражений. Конечно иконы в количестве и портрет папа́.

Никаких тебе непонятных импрессионистов, берегов Карибского моря, негритянок, странных карикатур и мальчиков с безумными глазами. Всё в высшей степени изящно, прилично и обыкновенно.

Правда, оружейный арсенал присутствовал и здесь: шпаги, шашки и сабли различных форм и размеров на подставке у стены и над ней.

Саша подумал, что его кавказские клинки тоже бы надо развесить красиво. Пока он разложил их в художественном беспорядке по всем горизонтальным поверхностям.

После покоев Никсы Саша пригласил брата к себе.

Поднялись на четвёртый этаж. Далеко внизу на Дворцовой площади уже зажгли газовые фонари, и снег кружился и плясал вокруг них в желтоватом ореоле.

Николай осмотрел помещение, остановил взгляд на «Мальчике с вишнями» и выдал резюме:

— Обитель сумасшедшего революционера. Даже не совсем будущего.

— Мансарда, да, — усмехнулся Саша.

На следующий день, в воскресенье, шестого декабря, по случаю 25-летия состояния папа́ в Преображенском полку в Михайловском манеже был парад с молебном и проездом мама́ в фаэтоне вдоль фронта. Грумы сопровождали её верхом, войска кричали «ура» и отдавали честь.

После действа, лакей принёс записку от Склифосовского: «Ваше Императорское Высочество! Вы не могли бы приехать в нашу лабораторию в Петергофе?»

Саша выехал немедленно. Сопровождал его, как обычно Гогель, которого в Зимнем переселили в соседние комнаты. То есть на последний этаж без лифта. Саше было откровенно жалко шестидесятилетнего гувернёра, но от своих обязанностей тот отказываться не хотел ни в какую.

Команда Андреева встретила Сашу в совершенно траурном настроении. Склифосовский и вовсе сидел у окна, как в воду опущенный. Саша поискал глазами штоф водки. Не успели что ли купить?

— Что случилось? — с порога спросил он. — Ростовцев жив?

* * *

Любезнейшие читатели!

Если вам понравилось, не забудьте подписаться и поставить лайк.

Со следующей главы начинается платная часть.

В ночь с субботы на воскресенье цена на книгу поднимется.

Так что лучше купить сейчас.

Обнимаю всех мысленно!

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.

Глава 3

— Жив, — тихо сказал Склифосовский.

— Тогда по какому поводу траур? — поинтересовался Саша.

— Лекарство не действует, — объяснил Николай Васильевич. — Уже две дозы и никаких улучшений.

— Этому может быть множество объяснений, — сказал Саша, садясь. — Недостаточная доза, нечувствительность бактерий, особенности организма…

И совершенно чётко вспомнил, как когда он болел в десятилетнем возрасте, медсестра прямо при нём прокалывала крышку пузырька с кристаллическим пенициллином, ломала ампулу с физраствором и смешивала одно с другим.

— … и, наконец, препарат мог просто испортиться, — заключил он. — Вы его проверяли?

— Нет, — сказал Андреев, — у нас всего два пузырька.

— Дайте мне! — попросил Саша.

Склифосовский вручил пузырьки.

Один Саша сдал обратно, один оставил себе.

— Есть плошки с гнойным микробом? — спросил он.

Андреев кивнул, открыл термостат и вынул две чашки Петри.

Саша открыл пузырёк и безжалостно вылил половину в одну чашку, а половину в другую.

— Думаю, им должно за глаза хватить, если препарат рабочий, — предположил он.

— А если он не рабочий, то я сгубил дело, — заметил Склифосовский.

— Вы не знали, — горячо возразил Саша. — И никто не знал. Надо телеграфировать Пирогову, чтобы не торопился делать тоже самое.

Телеграмму Саша отправил тут же по возвращении в Зимний:

«Вы ещё не в пути? Не фильтруйте п. Возможно, он не хранится».

На следующее утро получил ответ: «Пока нет. Сегодня выезжаю. Возьму чашки».

А вечером того же дня записку от Склифосовского: «Лекарство не действует».

«Не расстраивайтесь, — ответил Саша. — В конце недели ждём Пирогова с чашками плесени. Будем надеяться, что Яков Иванович доживёт».

Зато Никола чувствовал себя всё лучше. Ну, и слава Богу! По-хорошему надо бы выделить тот самый кристаллический порошок, а в исходном виде применять только в экстренных случаях.

В понедельник Саша сходил на примерки к господам портным.

Звали его гораздо раньше.

Надо сказать, что в обещанный месяц цеховой мастер Степан Доронин не уложился и приглашение на примерку прислал только в ноябре. Но Саша был занят воскресными школами.

Военный портной Каплун Абрам Енохович протормозил по сравнению с конкурентом только на две недели и пригласил на примерку в начале декабря, когда заболел Никола, и Саше было совершенно не до того.

Начали с Абрама Еноховича. Мундир, похоже, был близок к готовности, портной только мудрил с булавками и мелом, чтобы окончательно подогнать его по фигуре.

— К Рождеству будет? — поинтересовался Саша.

— Будет! — героически пообещал Каплун.

Анна Фёдоровна смотрела с изрядной долей скепсиса.

Работа у Степана Яковлевича была на том же этапе, впрочем, это Саша вовремя не дошёл. Над подвальчиком теперь красовалась вывеска: «Доронин Степан Яковлевич. Военный портной». Качество конечного продукта оценить было также сложно, как у ашкеназского конкурента.

— Будет к Рождеству? — спросил Саша.

— Не извольте беспокоиться, Ваше Императорское Высочество! — ответил портной.

Собственно, на Рождественские праздники планировались многочисленные детские балы и, судя по числу приглашений, Саша понял, что не отвертится.

Во вторник к Саше зашёл лично Адлерберг и доложил, что Склифосовскому комнату предложили, но тот отказался. Саша задумался, стоит ли к нему ехать. Для начала написал записку: «Если вам так удобнее, не смею ограничивать вашу свободу, Николай Васильевич. Но если это из-за надуманного чувства вины, то это прискорбно. Между прочим, от Зимнего до Первого кадетского корпуса рукой подать».

«Я благодарен за предложение, Ваше Императорское Высочество, — ответил Склифосовский, — но сочту себя вправе им воспользоваться только, когда Якову Ивановичу станет лучше».

В среду Никса принёс весть о какой-то статье некоего Безобразова, которую везде обсуждают и упоминали даже на Госсовете. Статья, как выяснилась называлась «Аристократия и интересы дворянства» и публиковалась в «Русском вестнике». В ноябре — заключительная часть.

— Говорят, что так можно было писать в Англии во времена короля Иоанна перед истребованием от него великой хартии, — сказал Никса.

— Бедный Безобразов, — вздохнул Саша. — Его разве ещё не сослали?

— Это не тот Безобразов, который написал адрес папа́, — объяснил Никса. — Это Владимир Павлович Безобразов, экономист, редактор журнала Министерства государственных имуществ и член комиссии при Министерстве финансов.

— А что за комиссия?

— О земских банках и улучшении системы податей и сборов.

— Понятно, — кивнул Саша. — Честно говоря, Великая хартия вольностей давно назрела.

— Ты соскучился по гауптвахте?

— А неплохо было бы откосить от рождественских балов…

— Не надейся! — хмыкнул Никса.

Статью Саша нашёл и изучил, ибо надо же знать, от чего народ так возбудился.

Все гражданские свободы там упоминались в положительном контексте. Автору явно нравились права и не нравились привилегии. Вместо парламента Безобразов использовал термин «самоуправление» и считал, что люди, которые в этом самом самоуправлении участвуют должны быть экономически независимы, а дворянство должно превратиться из касты в государственное сословие.

Самое прикольное, что «Русский вестник» выходил под редакцией будущего ретрограда Каткова.

Саша подумал, что хроноаборигенам мало надо.

Зато было что обсудить с Кропоткиным, которого в пятницу вечером Саша пригласил к себе на чай.

Петя тут же заметил на письменном столе «Русский вестник» с густо торчащими из него закладками.

— Статья Безобразова? — поинтересовался он.

— Конечно, — кивнул Саша. — Честно говоря, не вполне понимаю, от чего весь сыр-бор. Автор совершенно ничего нового не написал.

Они сели за чайный столик, и Саша налил другу чай.

— Мне уже мой старший брат разобрал в письме одну за другой все четыре части, — сказал Кропоткин. — Безобразов ратует за отмену привилегий дворянства, самоуправление вместо бюрократии и юридическое государство вместо полицейского.

— «Юридическое государство» — отличный термин, конечно, — заметил Саша. — Вместо «верховенства закона». Подписываюсь под каждым словом. Единственно, с чем можно поспорить, это с тем, что парламентариям не нужно платить. Тогда у нас там будут одни рантье, потому что даже промышленнику или землевладельцу надо своими делами управлять, а это время. И, если заседать в парламенте, ему надо кому-то передавать управление, то есть становиться рантье. А рантье не самый компетентный человек в госуправлении, ибо ничего не делает.

— А если парламентариям платить, они будут зависимы от государства, — сказал Кропоткин.

— Это верно. И в этом большая опасность скатывания к диктатуре. Особенно, в незрелых демократиях. А если им не платить, их скупят частные лица. И в этом большая опасность приватизации государства.

— Не всякого можно купить, — поморщился Кропоткин.

— Не сомневаюсь, что тебя нельзя. Но ты уникален.

Кропоткин усмехнулся.

— Безобразов, кстати, понимает проблему, — продолжил Саша. — Он понимает, что нельзя опираться на людей, готовых идти в тюрьмы и ссылки ради убеждений. Неподкупных мало. Помещика, не купишь за две копейки (если это, конечно, не Плюшкин), а за дворец в Ницце почему нет?

— Всё-таки ты — циник, — припечатал Петя.

— Я реалист, — возразил Саша. — И понимаю, что так называемая «состоятельность» ни от чего не спасает. Поэтому и имущественных цензов быть не должно. Поскольку у людей небогатых есть не только таланты, что признаёт Безобразов, но и свои интересы.

— Он ничего не говорит о цензах, — заметил Кропоткин. — Наоборот, считает, что не должно быть искусственных препятствий.

— Да, мутная статья. Если бы у нас планировались выборы в парламент, её можно было бы рассматривать, как агитационную: «Голосуйте за богатых! Только они могут быть независимы!» Но так как выборов в ближайшей перспективе не видно, равно, как и парламента — о чём вообще речь?

— Он не говорит: «парламент».

— Угу! «Самоуправление». Отличный эвфемизм. Можно ещё сказать: «административно-хозяйственное управление». От одного предводителя дворянства такое слышал. Вообще, мне жаль цензора, который это пропустил. Не моя конституция, конечно. Но она и ходит в списках.

— Кстати о цензуре! — вспомнил Кропоткин. — Я твою книгу прочитал.

Речь шла о черновике «Мира через 150 лет», который Саша всучил другу ещё в ноябре, но всё не было времени встретиться.

— Думаешь не пропустят? — спросил Саша.

— Разве что с пустыми страницами, — улыбнулся Кропоткин.

— А как оно вообще?

— Фантастика!

— Что самое удивительное? — поинтересовался Саша.

— «Освоение космоса».

— А! Сказал Саша. Я тебе картинки покажу. Будущий академик Крамской нарисовал мне суперские иллюстрации.

— Точно будущий академик?

— Абсолютно! Достаточно посмотреть на его рисунки. Вон, кстати, на стене: «Москва-сити».

«Москва-сити» в рамочке висела над письменным столом. Кропоткин даже встал с места и подошёл, чтобы посмотреть поближе.

— Маленькая чёрная штука на фоне заката — это вертолёт, — объяснил Саша.

— Я помню про вертолёты, — кивнул Кропоткин. — Они у тебя в книге есть.

— Туристов катают, — продолжил Саша. — Можно посмотреть на Москву с высоты птичьего полёта. Дорого, правда.

— Ты что катался? — усмехнулся Петя.

— Не-а. Чего зря деньги мотать! С самолёта почти тоже самое.

— Я помню про самолёты, — сказал Кропоткин. — А в Питере такое будет?

— Конечно. «Лахта-центр».

— В Лахте? А почему там?

— Ну, красиво же! На берегу Финского залива. Будет в воде отражаться. Представь себе этакую стоэтажную иглу из стекла и металла.

Кропоткин посмотрел странно.

— Я не сумасшедший, — усмехнулся Саша. — Представь себе, что ты попал в средневековье и описываешь европейскую железнодорожную сеть королю Артуру. «Чего-чего? — спрашивает король Артур. — Сами ездят? Без лошадей? В кандалы его! Он умалишённый!»

Петя усмехнулся.

— Но фантазия у тебя необыкновенная! Это «небоскрёб» называется, да?

— Ага!

Саша вытащил из-под стола коробку с материалами для будущего издания и стал одну за другой показывать другу иллюстрации Крамского.

Надолго задержался на рисунке «Вид на Землю с поверхности Луны». Надо бы попросить Крамского сделать авторскую копию, чтобы на стенку повесить. И нарисовать «Лахта-центр». Саша живьём его не видел, ибо не был в Питере с 1989 года. Но на картинках где-то встречал. Так что описать мог.

— Марсоход чем-то похож на жука, — заметил Кропоткин.

— Должен быть устойчивым, — объяснил Саша. — Как думаешь, будут мою книгу читать?

— Саш, цензура не пропустит.

— Да, ладно! Что-нибудь пропустит.

— Ты государю собираешься показывать?

— Не сейчас, пусть папа́ остынет после статьи Безобразова.

Вернулись за чайный столик.

— Необычные у тебя картины на стенах, — заметил Кропоткин. — Даже без «Москва-сити».

— А, импрессионисты! Это новое французское искусство, самые первые работы. Через полтора века будут стоить миллионы. Если нас свергнут, мои внуки не умрут с голода.

— Мальчик, который ест вишни, то ли смеётся, то ли хочет заплакать.

— А это подмастерье художника, — объяснил Саша. — Он повесился в 15 лет. Но картина мне нравится. Автор прославится в течение нескольких десятилетий.

— У тебя ошибки в твоей книге есть, — перевел разговор на другую тему Петя. — Ты уж извини.

— Толстые книги не бывают без ошибок, — признался Саша. — Я Гроту дам вычитать на предмет правильной расстановки ятей. Ты давал кому-то читать?

— Нет, но я о ней рассказывал.

— Ну, всё! Теперь издание в «Вольной русской типографии» совершенно неизбежно.

— Не надо было?

— Ну, почему? Всегда полезно подогреть интерес перед публикацией.

В субботу пришла телеграмма от Пирогова. Из Москвы. Саша отыскал Адлерберга и попросил разрешения поселить Пирогова в комнатах, приготовленных для Склифосовского. Всё равно пока пустуют. Министр двора возражать не стал. Ну, всё-таки тайный советник и член-корреспондент Академии наук, а не какой-то новоиспечённый лекарь.

В воскресенье Пирогов был в Петербурге.

Саша с некоторым трудом убедил Гогеля, что встретить Николая Ивановича важнее, чем отстоять церковную службу.

— Господь между прочим пошёл спасать овечку, вместо того, чтобы соблюсти субботу, — заметил Саша. — Разве неправильно подражать Христу?

— Вы скоро попов за пояс заткнёте, — усмехнулся гувернёр.

— Учусь, — коротко отчитался Саша.

И они поехали на вокзал.

Пирогов вышел из купе. На нём был его неизменный сюртук. За ним слуги несли два фанерных ящика.

Саша наклонился и обнял профессора. Кажется, с прошлого раза Пирогов стал ещё ниже, точнее Саша вытянулся за лето. От сюртука профессора ощутимо пахло плесенью.

— В ящиках плошки с пенициллом? — поинтересовался Саша.

— Да, — кивнул Пирогов.

— Надо что-то делать, — заметил Саша. — Чтобы каждый раз чашки не таскать.

— Перевозить бутыли с эфиром было гораздо сложнее, — успокоил Пирогов. — Яков Иванович готов нас принять?

— Не сомневаюсь, — сказал Саша. — Вы точно не хотите отдохнуть с дороги?

— Я в Москве выспался.

Ящики с плесенью отправили в Петергофскую лабораторию, а сами поехали в Первый Кадетский корпус. Шёл снег и малиновое солнце стояло низко над горизонтом и едва просвечивало сквозь пелену облаков. Саша вспомнил, что завтра 14 декабря, годовщина восстания декабристов.

— Я всё-таки надеялся, что мы успеем хотя бы к середине литургии, — заметил Гогель.

— Это и есть моя литургия, — сказал Саша. — Разве человека не важнее спасти, чем овечку? Тем более, что это приказ государя.

Гувернёр вздохнул и смирился.

— Вы можете не присутствовать при операции, Григорий Фёдорович, — добавил Саша. — А мне интересно, и я в обморок не падаю. Николай Иванович, хирургические инструменты у вас с собой?

— Разумеется, — сказал профессор, — но надо посмотреть больного. Имеет ли ещё смысл…

Саша не стал уточнять, дезинфицированы ли инструменты. Пирогов с весны по-другому не оперировал.

У кадетского корпуса Саша спрыгнул из экипажа в снег и помог спуститься Пирогову.

— Григорий Фёдорович, вы вполне можете возвращаться в Зимний, — сказал Саша своему гувернёру. — По-моему с Пироговым и Ростовцевым я в надёжных руках. И на литургию успеете.

— Было бы невежливо не поприветствовать Якова Ивановича, — возразил Гогель.

И остался.

Они поднялись наверх, в комнаты Ростовцева, но у дверей их задержал лакей.

— У Его Высокопревосходительства государь, — объявил он. — Но я доложу.

И скрылся за дверью.

Ждать пришлось недолго. Двери распахнулись. Папа́ вышел к гостям, обнял Сашу, пожал руку Пирогову, кивнул Гогелю.

— Пойдёмте, — сказал он.

Ростовцев выглядел ещё хуже, чем в первый раз, лицо приобрело землистый оттенок, на лбу выступила испарина, но он был в сознании.

Пирогов присел рядом с кроватью.

— Ну-с, Яков Иванович, показывайте ваш карбункул.

Саша подошёл ближе и встал рядом с Пироговым.

Слуга помог Ростовцеву повернуться. Карбункул располагался у основания шеи со стороны спины и выглядел малоаппетитно: выпуклое багровое образование диаметром сантиметра три с отверстиями, напоминавшими сито, из которых сочился зеленовато-серый гной.

Пирогов долго смотрел на него. Потом дотронулся пальцем до воспалённой кожи рядом с карбункулом. Ростовцев застонал.

Царь вопросительно посмотрел на хирурга.

— Вскрывать надо, — сказал Пирогов.

— Здекауер сказал, что поздно, — проговорил Ростовцев.

— Было бы поздно, если бы не пенициллин, — возразил хирург.

— Не действует на меня ваше зелье, — сказал генерал.

— «Зелье» было испорчено, — заметил Саша. — Николай Иванович привёз новое из Киева.

Царь с надеждой посмотрел на Пирогова.

— Попробуем, — сказал врач.

— Когда? — слабо спросил Ростовцев.

— Сегодня после полудня, — ответил Пирогов. — Надо отфильтровать плесень. А вы пока приготовьте стол.

— Какой стол? — спросил больной.

— Хоть обеденный, — объяснил Пирогов, — главное, чтобы вы на нём уместились, Яков Иванович.

— Будет сделано, — усмехнулся генерал.

Поехали с Пироговым и Гогелем в Петергофскую лабораторию готовить препарат. Царь не возражал и остался с Ростовцевым. Гувернёра с души воротило от всей этой медицины, так что он периодически выходил покурить, что Сашу только радовало.

Разгрузили чашки и стерильные бинты, которые Пирогов тоже не забыл прихватить с собой. Из первой партии пенициллина сразу выдели каплю для испытания на «гнойном микробе».

С приездом Николая Ивановича как-то сразу стало спокойнее, и Саша смог вздохнуть свободнее, сбросив на него часть ответственности.

— Наверное, надо было вскрывать карбункул неделю назад, — предположил Склифосовский. — Не решились без пенициллина.

— Надо, — кивнул Пирогов. — Только не с вашим опытом. С вашим опытом — две недели назад.

— Боялись вызвать гноекровие, — признался Андреев.

— Правильно боялись, — сказал Пирогов. — Надеюсь, что ещё нет.

К трём пополудни всё было готово, и весь консилиум во главе с Пироговым отправился к Ростовцеву.

Царь ещё был у него. Они что-то горячо обсуждали.

— Перед операцией нужен покой, — заметил Пирогов.

Папа́ немного смутился и встал с места.

— Прямо сейчас да? — спросил Ростовцев.

— Да, — сказал профессор.

— Ваше Величество, — позвал Яков Иванович. — Можете немного наклониться?

Царь вернулся на место и склонился над Ростовцевым.

— Если не придётся больше увидеться… — проговорил генерал.

И добавил уже совсем тихо, но Саша стоял достаточно близко, чтобы услышать…

Глава 4

— Государь, не бойтесь, — сказал Ростовцев.

Папа́ кивнул и осторожно обнял генерала.

Встал, пожелал всем удачи и вышел из комнаты.

Саша остался. И его никто не попытался выгнать.

Стол был готов и стоял у окна. Андреев с Баландиным и Склифосовским расправили белоснежную простыню и закрепили на столе. Расставили вокруг табуретки, покрыли белыми кусками ткани, водрузили туда металлическую коробку с инструментами, бутылку, очевидно с хлорной известью, пузырек со спиртом, шприцы, пузырьки с пенициллином, разложили вату и бинты.

Гогель посмотрел на приготовления и тоже ретировался в соседнюю комнату.

Пирогов роздал помощникам и Саше белые халаты и марлевые маски.

С тем, что Саша видел весной в Сухопутном госпитале контраст был разительный. Кожаные фартуки, шерстяные простыни, хорошо впитывающие кровь, и нестерильные повязки ушли в прошлое.

В воздухе запахло хлоркой. Пирогов мыл руки хлорной известью над неизменным тазиком на табуретке. Склифосовский лил ему на руки хлорную известь из бутыли. Потом мыли руки остальные члены медицинской команды.

Саша приподнял большой палец вверх. Пирогов увидел и улыбнулся.

Не было резиновых перчаток и бахил. Но здесь уж мяч на Сашиной стороне. Обещал и не сделал. Не до всего руки доходят!

Ростовцев смотрел на это примерно, как на сцену из Венецианского карнавала.

— Это будущее, Яков Иванович, — заметил Саша. — Смотрите.

Ростовцева аккуратно перенесли на стол. Пирогов взял губку с хлороформом и поднёс к лицу пациента. К запаху хлорки примешался сладковатый запах эфира.

Яков Иванович побледнел, дыхание стало едва заметным. Пирогов кивнул и одними губами сказал:

— Спит.

Положил губку в тканевую воронку и отдал Андрееву. Тот поместил её у рта спящего генерала, но вертикально её держать было невозможно, потому что больного надо было перевернуть на живот, поскольку карбункул располагался на задней части шеи. Так что губка оказалась под его лицом на простыне.

Саша подумал, не случится ли так передозировки хлороформа, но решил, что Пирогову виднее.

А местное обезболивание им неизвестно? Например, банальный новокаин. Надо будет потом спросить.

Николай Иванович молниеносно вскрыл нарыв и освободил от гноя. Обработал рану, присыпав порошком кирпичного цвета. Карболка что ли? Но Саше казалось, что она должна быть сиреневой. Он хорошо помнил из будущего фиолетовую хрень под названием «фукорцин».

Тем временем Пирогов наложил повязку, смоченную пенициллином. Сделал укол препарата прямо в шею, рядом с раной.

Ростовцев очнулся уже на кровати и застонал.

— У нас есть что-то обезболивающее? — спросил Саша.

— Лауданум, — сказал Пирогов.

Саша поморщился и вздохнул.

Пирогов набросал рецепт и передал жене Ростовцева Вере Николаевне.

— Завтра приедем ещё раз, Яков Иванович, — пообещал хирург. — Посмотрим на остатки вашего карбункула.

Знаменитый хирург согласился на Зимний, что Сашу очень обрадовало. Интересных и приятных людей хотелось иметь под боком. В тот же вечер Саша заманил Пирогова к себе на чай.

— Помните я просил об обзорном курсе медицины? — спросил Саша.

— Да, конечно, — кивнул Николай Иванович.

— Простите, что не сразу ответил, — сказал Пирогов, — я был слишком занят пенициллином и предложил прочитать лекции моему другу Иноземцеву вместо меня. Он гораздо лучше, как лектор. Но, к сожалению, он совсем потерял зрение и вынужден был отказаться.

— Я хотел, чтобы это были вы. Пенициллин получен. А после того, как мы поставили на ноги моего кузена, думаю, папа не будет возражать, так что нужно использовать окно возможностей. И вы все равно здесь. Вы же не бросите Якова Ивановича, пока перспектива его выздоровления не ясна?

— Конечно, я останусь. Да, готов вам преподавать, но у меня одно условие.

— Какое?

— Я не возьму с вас денег.

— Ну, вот! — сказал Саша. — Обязательно нужно поставить меня в неудобное положение! Ну, почему?

— Потому что я понимаю, что получу больше, чем отдам.

— Идеи не так уж ценны сами по себе, — возразил Саша.

— Это окончательное условие, — сказал Пирогов.

— Ну, ладно, — вздохнул Саша.

Налил гостю чай, пододвинул вазочку с малиновым вареньем и вазу с мандаринами, которые как раз появились в Петербурге.

И запах малины смещался с запахом цитрусовых.

— А что за красную штуку вы насыпали Ростовцеву на рану? — спросил Саша. — Я сначала подумал, что карболка, но она, кажется другого цвета.

— Карболка? — удивился Пирогов. — Её кто-то применяет для обработки ран?

— Сейчас не знаю, но будут.

— Ну, вот, я уже что-то получил, ничего не отдав, — улыбнулся Пирогов. — Надо попробовать. А насыпал я красную ртутную окись.

— Опять ртуть, — заметил Саша.

— А что ещё можно кроме карболки?

— Перекись водорода, йод, зелёнка… наверное.

— Зелёнка? — переспросил Пирогов.

— Раствор бриллиантовой зелени, кажется, правильно называется.

— Никогда не слышал, — признался Николай Иванович. — А из чего он состоит?

— Чтоб я знал! — вздохнул Саша. — Кажется, какой-то краситель. Йод вы кажется упоминали в своей книге…

— Да, конечно. Меня даже упрекали за то, что я много его тратил во время Крымской войны.

— Спиртовой настойки?

— Не-ет… спиртовая нужна?

— Мне кажется стоит попробовать, — сказал Саша.

Пирогов достал записную книжку и начал записывать.

— Кто кому читает лекцию? — поинтересовался он.

— Я читаю обзорный курс по медицине через 150 лет с точки зрения пациента, — улыбнулся Саша, — а хочу обзорный курс современной медицины с точки зрения врача.

— Думаю, на вашу книгу стоит иногда отвлекаться, — заметил Пирогов. — Я был вначале большим скептиком, когда прочитал. Но она начинает исполняться! Перекись водорода тоже стоит попробовать? Вы мне уже писали о ней…

— Стоит, — сказал Саша. — Для обработки ран.

— Неужели мы когда-нибудь научимся лечить чуму… — сказал Пирогов.

— Пенициллин должен помогать, — сказал Саша. — По крайней мере против бубонной. Но надо проверять, я не уверен на сто процентов. И, наверное, можно сделать вакцину.

— Как от оспы?

— Примерно. Но для этого надо сначала выделить чумную бактерию. Мне кажется, туберкулёз для нас актуальнее.

— Научимся лечить?

— Конечно. Просто пенициллин не подходит. Я надеялся, что подойдёт. Зато теперь мы знаем, что нужно что-то другое. В нашем обществе, к сожалению, неправильное отношение к ошибкам. Какие-нибудь американцы воспринимают ошибку как информацию к размышлению. А мы как трагедию и повод опустить руки. Николай Васильевич Склифосовский отфильтровал пенициллин в Москве, чем его сгубил. И теперь корит себя неизвестно за что. Я ему сказал, что всё супер. Мы же теперь знаем, что так делать не надо! Но моего авторитета, по-моему, не хватает. Вы можете к нему завтра заехать после Ростовцева?

— Хорошо, — улыбнулся Пирогов.

— А вечером лекция. Я не хочу это согласовывать и вставлять в расписание. Вы у меня чай пьёте. Договорились?

— Да. Вы собираетесь вашу книгу издавать, Ваше Высочество?

— Я-то собираюсь, — усмехнулся Саша. — Но не факт, что цензоры со мной согласятся.

Пирогов улыбнулся.

— Могут не согласиться. У вас человек почти бог.

— Ну-у, это преувеличение. А можете мне отзыв написать, чтобы напечатать его на обороте того, что останется от книги после бесчинств цензуры?

— Напишу. Но то, что думаю.

— Так я и не хочу другого.

В понедельник 14 декабря в годовщину восстания декабристов папа́ с утра уехал навещать Ростовцева. У Саши были уроки, и он не узнал о ситуации до лекции Пирогова.

— Жив, — с порога сказал тот. — Но рано делать выводы.

— Если позволите, я начну с хирургии, — сказал Пирогов. — Поскольку эту область я знаю лучше всего.

— Конечно, — кивнул Саша, — я, наверное, тоже, поскольку пару раз видел своими глазами.

Он взял тетрадь и приготовился записывать.

Пирогов рассказал о величайшем достижении последних лет — наркозе. И сложностях дозировки.

— Помните я рассказывал, что анестетик можно закачивать в вены через катетер? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Пирогов. — Но не думаю, что это возможно с хлороформом.

— Нет, наверное, — кивнул Саша. — Что-то другое должно быть. Но так можно любые лекарства вводить. Просто устанавливаем капельницу на штативе.

Пирогов вынул блокнот и тоже начал записывать.

— Капельницы известны? — спросил Саша.

— Да, лет тридцать назад было предложено так лечить холеру, вводя раствор соды.

— И помогло?

— Да, в какой-то степени.

И Саша записал про то, что капельницы изобретать не надо и про оригинальный способ борьбы с холерой.

— А полостные операции делают? — спросил Саша. — Или ранение в живот до сих пор смертельно, как во времена Пушкина?

— Брюшная полость, грудная клетка и голова — это зоны, которых нож хирурга не коснется никогда, — сказал профессор. — Так что разумеется, смертельно.

— Думаю, что уже нет, — предположил Саша. — При наличии антибиотиков.

— Если удастся поставить на ноги Якова Ивановича, — сказал Пирогов. — Но то, что вы пишете о пересадке органов от погибших людей — абсолютная фантастика.

— Это сложно, — подтвердил Саша. — Пока. И что умеет хирургия?

— Вскрывать абсцессы, удалять камни из мочевого пузыря, ампутировать конечности. Есть несколько удачных примеров удаления опухолей, например, шеи. Но уже под хлороформом.

— Опухоль, например, мозга невозможно удалить?

— Нет, конечно, — вздохнул Пирогов.

— А местной анестезии нет?

— Не-ет… а как это?

— Ну, можно же обезболить отдельный орган, а не усыплять пациента. Это разве не безопаснее?

— Может быть, — сказал врач.

И записал про местную анестезию.

— Вы знаете, что это за вещество? — спросил Пирогов.

— Я слышал об американском наркотике кокаине. Его выделяют из листьев коки. Это какой-то американский кустарник. Кокаин не используется в медицине?

Саша смутно припоминал, что новокаин — это производная кокаина.

— Я никогда о нём не слышал, — признался академик.

И записал название в блокнот.

— Наверняка, в Европе уже есть, — предположил Саша. — Только осторожнее надо. А то будет новый лауданум.

Во вторник папа́ зашёл к Саше прямо на уроки. Была химия с Ходневым. И Саша выяснял, не известно ли науке вещество, называемое «кокаин», получаемое из листьев в коки.

Как выяснилось, неизвестно. Хотя о попытках его получить — да, слухи доходили.

— Саша! — сказал папа́. — Ростовцеву лучше!

И обнял прямо во время урока.

— Можно мне навестить Якова Ивановича?

— Да, Саша, конечно.

Саша был у него около шести вечера. Генерал выглядел лучше, но ещё лежал в постели, и даже не пытался вставать. Так что Саша решил, что обсуждать с ним крестьянскую реформу и пытаться продавливать свои взгляды на сабж ещё рано. Так что визит вышел официальный: с благодарностями от Ростовцева и пожеланиями здоровья от Саши.

После возвращения в Зимний была очередная лекция за чаем от Пирогова. На этот раз об инфекционных болезнях. Начал профессор с детских болезней.

— Корь, краснуха, скарлатина, дифтерия, коклюш, свинка часто приводят и к смерти новорожденных, и детей более старшего возраста.

Кратко описал симптомы и добавил.

— Бывает, что умирают все дети в одной семье и мать вместе с ними.

— Даже корь смертельна? — удивился Саша.

— Да, и часто. Свинка не так опасна, Краснуха — тоже. В основном для дитя в утробе. Скарлатина гораздо хуже, умирает примерно каждый пятый.

Саша записал.

— Дифтерия, наверное, ещё смертоноснее, — предположил Саша.

— Умирает больше половины заболевших. От коклюша — четвёртая часть.

— Николай Иванович, если я чем-то таким заболею, сразу ставьте в подвале Зимнего сотню плошек с плесенью, — попросил Саша.

— От всего поможет?

— Нет. От скарлатины и коклюша должно помочь.

— Проверим, — улыбнулся Пирогов.

— На сколько доз у нас осталось киевского пенициллина? — поинтересовался Саша.

— Примерно на две.

— Понятно, — вздохнул Саша. — Придётся залезать в Петергофский запас, подвал Первого кадетского корпуса и коллекцию дяди Кости.

— Ростовцеву лучше.

— Надо довести до конца. Иначе болезнь вернётся, а мы останемся на бобах. Я за Николу-то волнуюсь.

— Там всё хорошо, — возразил Пирогов. — Ваш кузен выздоравливает.

— Значит, юный здоровый организм. Николе девять, а Ростовцеву под шестьдесят. Я бы ни рисковал. Думаю, мы всё изведём. Главное, чтобы хватило.

— Можно поставить плесень в клинике Первого сухопутоного госпиталя, — предложил профессор.

— В подвалах всех клиник. Я попытаюсь получить поддержку от папа́.

В среду Пирогов сказал, что Ростовцеву ещё немного лучше. И вечером прочитал Саше лекцию про тиф.

— Заболеваемость растет во время войн, — заметил Пирогов, описав симптомы и тот факт, что «тифус» бывает сыпной, брюшной и возвратный. — И часто является решающим фактором в победе: число жертв может превысить потери в сражениях. Так было в Тридцатилетней войне, Отечественной войне 1812 года, и в Крымской.

— Я знаю, — кивнул Саша, — тифозная вошь — известный ветеран всех войн на свете.

— Вошь? — переспросил Пирогов. — При чём тут вши?

— То есть тот факт, что тиф переносят вши, медицине неизвестен?

— Не-ет, — протянул академик.

И записал про вши в блокнот.

— И каковы современные представления о причине болезни? — спросил Саша.

— Миазмы. Тем более, что тиф возникает не только в периоды войн, но и среди беднейшего населения и рабочих бараках.

— Понятно, — хмыкнул Саша.

— Я употребил запрещённое вами слово «миазмы», — признался Пирогов. — Но вы спросили о современных представлениях.

— Всё абсолютно правильно. Я и хочу знать степень современного идиотизма.

Академик усмехнулся.

— Какая от него смертность? — спросил Саша.

— Примерно каждый пятый. Но были эпидемии. Примерно десять лет назад в Ирландии был неурожай картошки, что привело к голоду и эпидемии тифа. Ирландцы бежали в эмиграцию и везли с собой тиф. Первой жертвой стала Англия, где его стали называть «ирландской лихорадкой». Оттуда болезнь распространилась на Северную Америку, где унесла множество жизней. В Канаде тогда умерло около 20 тысяч человек.

Саша записал.

— Это не очень тяжело для вас, Ваше Высочество? — спросил лектор.

— Нисколько улыбнулся Саша. От тифа плесень тоже должна помочь.

В четверг Ростовцеву сделали последний укол из Киевской партии. Пирогов отчитался, что рана, оставшаяся от карбункула выглядит гораздо лучше, а пациента больше не тошнит и не лихорадит.

И прочитал лекцию о холере. Не забыв, конечно, про знаменитое исследование Джона Сноу.

Да, пожалуй, лекционный материал был тяжеловат. Саша начал понимать, в какой страшный мир попал. Риск умереть от банальной простуды он осознавал и раньше, но изложение академика добавляло красок и подробностей.

В тот же вечер Сашу позвали на семейный обед. Как выяснилось в Совете министров утром обсуждали статью Безобразова про аристократию и дворянство.

Это было даже обидно. Саша целую конституцию написал, и до неё не снизошёл ни Госсовет, ни Совет министров. Не воспринимают, гады, всерьёз!

Потом на Крестьянском комитете обсуждали запрещение обсуждать крестьянский вопрос на дворянских съездах, точнее адреса дворянства, просившего запрещение отменить.

Никто не отменил, конечно.

Саша и хотел бы возразить, но только вздохнул. Сколько можно говорить одно и то же!

— Я их не тронул, — сказал папа́. — Ни Безобразова, ни Унковского. В первом случае только уволили цензора, который это пропустил. Костя очень просил за сего сторонника гражданских свобод. Но твой дядя хоть понимает всю глупость статьи. В отличие от тебя. А Унковского только отрешили от должности Предводителя тверского дворянства.

— Отлично! — усмехнулся Саша. — У нас был один радикальный оппозиционер, а теперь вся Тверская губерния.

— Преувеличиваешь, — заметил папа́.

— Нисколько. Он же выборный был. Посмотрим, согласятся ли они его сменить.

— Ты в этом ничего не понимаешь!

— Возможно, — пожал плечами Саша. — Как дела у Якова Ивановича?

— Он сегодня впервые встал с постели.

— Второй Никола! — возмутился Саша. — Пусть лежит! Мог бы быть посерьёзнее в его возрасте! Впрочем, я же ничего не понимаю в медицине…

Царь вздохнул и, видимо, посчитал про себя до десяти.

— Ты просил прочитать тебе обзорные лекции, — сказал царь. — Я не возражаю.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Только есть одна проблема.

Глава 5

— Да? — спросил царь.

— Пирогов отказывается брать с меня деньги.

— Ты с ним уже договорился?

— Предварительно. Если Ростовцев выздоровеет я бы хотел для Николая Ивановича какой-нибудь серьезной награды, а то меня совесть зажрёт.

— Да, конечно, — кивнул папа́. — Я же обещал!

Ростовцева Саша навестил в пятницу вечером. К этому времени выросла плесень в Петергофской лаборатории, из неё сделали одну дозу и осталось ещё на две.

Яков Иванович уже сидел в кресле за чайным столиком и выглядел вполне живым.

— Не хотите ли чаю, Ваше Императорское Высочество?

— Да, с удовольствием.

Было 18 декабря. Солнце село, и небо отливало красным, окрашивая розовым снег на Неве.

Слуга не без труда водрузил на стол медный самовар и поставил наверх заварочный чайник с пейзанками на боку. Разлил чай. Расставил вазочки с малиновым вареньем.

Аромат крепкого чая смешался с запахом малины и горящих углей.

— Я не знаю, как вас благодарить, Ваше Императорское Высочество! — сказал Ростовцев. — Вы спасли мне жизнь.

— Ещё не совсем, — сказал Саша. — Будьте осторожнее. Не простудитесь. И не я один. Я бы ничего не сделал без моей команды.

— Николай Иванович говорит, что пенициллин придумали вы.

— Да, идея моя, — кивнул Саша. — А отблагодарить меня просто. Яков Иванович, вы, когда собираетесь вернуться к работе в Редакционных комиссиях?

— Когда Николай Иванович позволит, но, видимо, уже после Рождества.

Да, до Рождества осталась неделя. Саша мысленно упрекнул себя за то, что не поставил производство стеклянных ёлочных шаров. Рождественские открытки от Крамского были готовы. Производство конфетти, серпантина, хлопушек и китайских фонариков начали ещё с начала декабря. И Солдатенков подключился в Москве. Так что Саша ожидал неплохой доход, несмотря на «банковый» кризис.

— Нужно отстоять там несколько положений, — сказал Саша. — Во-первых, крестьяне должны получить всю землю, которой пользовались до реформы. Никаких отрезков и отселения на худшие участки!

— Я тоже за это, — сказал Яков Иванович и отпил чаю. — Но отстоять будет трудно.

— Что поделаешь! Второе: свободный выход из общины с землёй. Просто по заявлению. Устному! Они же неграмотны все.

— Будет большое сопротивление. И мало поддержки. Большинство за сохранение общины.

— Я не обещал, что будет легко, — сказал Саша. — Пенициллин — это тоже непросто. В медицине большинство за миазмы. И значительная часть — за гомеопатию.

Ростовцев усмехнулся.

— Третье, — продолжил Саша, — отмена выкупных платежей за крестьянские избы и землю, на которой они стоят.

Генерал только вздохнул.

— У них совесть есть? — вопросил Саша. — Крепостников я имею в виду. «Плантаторов», как пишет Герцен. Разве они эти избы строили?

— Не обещаю, — сказал Ростовцев.

— Мне дело нужно, а не обещания. Четвёртое: никаких переходных состояний. Свобода — так свобода!

— Проект Унковского, — заметил Ростовцев. — И он больше не Предводитель дворянства.

— К моему большому сожалению. Он умный человек. Хотя не всегда реалистичный.

— Всегда не реалистичный, — возразил Ростовцев.

— В его проекте помещики должны были сразу получить выкуп. Я понимаю, что так не получится. Но наличие долга перед бывшим барином и обязанность работать на барщине — разные вещи. Так что я реалистичнее. И пятое: возможность для крестьян свободно отказаться от надела и вообще ничего не платить.

— Расплодим нищих, — поморщился Ростовцев.

— В промышленности нужны рабочие руки. Да и в сельском хозяйстве. На помещичьих землях должен будет кто-то работать. И наконец, нужен закон о свободной купле-продаже земли без ограничений по признакам происхождения, сословия, веры, пола и национальности.

— Это уже из вашей конституции, — заметил генерал.

— Читали?

— Конечно, — не стал отпираться Яков Иванович. — Дело в том, что выкупные платежи рассчитываются не из стоимости земли, а из финансовых потерь помещиков от крестьянской эмансипации. И при расчёте исходят из того оброка, которые недополучит землевладелец.

— Именно, — кивнул Саша. — Крестьянам насильственно собираются продать землю по завышенной цене.

— Если пустить земли в свободный оборот, крестьяне просто будут отказываться от наделов и покупать землю дешевле.

— Не все, — возразил Саша. — Только самые активные. Что, думаю, очень оживит экономику. По оптимистическим оценкам. Но кто-то обязательно захочет оставить свой привычный надел рядом с наследственной избой. А не ехать к черту на кулички поднимать целину. А кто-то просто не сообразит. Я бы даже бесплатно раздавал земли в неосвоенных губерниях.

— Похоже жизнь мне дорого обойдётся, — заметил Ростовцев, наливая чай.

— Дёшево, — возразил Саша. — Учитывая, что она бесценна.

— Последнее слово всё равно за государем, — сказал Ростовцев.

— Конечно, — кивнул Саша. — Но папа́… поддаётся влиянию. И будет хорошо, если это влияние будет исходить от человека не только для него авторитетного, но и с разумными взглядами на предмет обсуждения.

— Вы ничего не просите для себя? — спросил Ростовцев.

— Я прошу именно для себя. Поскольку надеюсь, что мы грешные (я имею в виду династию Романовых) будем у власти несколько дольше, чем я вижу в будущем, если не будем создавать лишнего социального напряжения и оснований для недовольства.

— Дворянство будет недовольно, — возразил Ростовцев.

— Консервативное дворянство, — уточнил Саша. — Но это не те люди, которые делают революции. Недовольство радикальной молодёжи гораздо опаснее. Даже если истинная причина этого недовольства не жалость к несчастным поселянам, а потеря доходов с не самых обширных имений.

— Потеря доходов… — усмехнулся Яков Иванович.

— Этого всё равно не избежать. Но у них хотя бы не будет морального оправдания. А занятия я для них найду.

— Постараюсь помочь, — пообещал Ростовцев. — Что смогу.

Мундиры были готовы к Рождественским балам. Саша решил убить на портных понедельник 21 декабря. Тютчева взялась сопровождать.

Когда они подъехали к мастерской Каплуна, уже стемнело, фонарщик переносил лестницу вдоль улицы и зажигал фонари один за другим, и снег вокруг вспыхивал вместе с ними.

Хозяин встретил с распростертыми объятиями.

— Ваше Императорское Высочество! Как я счастлив снова видеть вас в моей скромной мастерской.

С последнего Сашиного визита мастерская успела стать менее скромной. Собственно, добавилась пара гамбсовских стульев и трюмо. Последнее поскромнее, чем у Норденштрема, но вполне приличное.

Каплун помог облачиться в мундир и даже собственноручно застегнул пуговицы. Отошёл на пару шагов и поцокал языком, изображая восхищение.

Саша посмотрел на себя в зеркало и в общем остался доволен. Хотя не исключал, что для оценки качества изделия ему не хватает компетентности и он чего-то не видит.

Тютчева попросила его повернуться. Потом ещё раз.

— Ну-у… — проговорила она.

Из чего Саша сделал вывод, что Анне Фёдоровне тоже не хватает компетентности.

— Если что-то не так — говорите, — улыбнулся портной. — Тут же всё поправим!

Тютчева поставила локоть на колено и оперла на руку подбородок. Посмотрела внимательно ещё раз.

— Кажется у Норденштрема всё-таки шикарнее, — наконец, выдала она.

— Потому что вы знаете, что я не Норденштрем, — объяснил Каплун. — Тот, кто не знает, никогда не отличит.

— Да, вроде нормально, — сказал Саша.

— Не нормально, Ваше Высочество! — воскликнул Каплун. — А в высшей степени великолепно! Я не могу представить себе принцессу, которая бы осталась равнодушной. А о герцогинях и говорить нечего!

— Тут фрейлина высочайшего двора присутствует, — заметил Саша и обернулся к Тютчевой.

— Ладно, — сказала она. — Явных недостатков я не вижу. По крайней мере, по фигуре.

— Берём, — обрадовался Саша, уже начавший жалеть о потере времени.

И расплатился.

Абрам Енохович упаковал обнову, вручил Митьке, отодвинул лакея в сторону, собственноручно помог гостю надеть ментик и проводил до экипажа.

Вывеска над подвальчиком цехового мастера Степана Доронина была украшена разноцветными склянками со свечками внутри и припорошенными снегом еловыми ветками.

Портной встретил не менее обходительно, чем конкурент.

Синий гусарский мундир смотрелся вполне прилично, но Степан заметил некий недостаток, вонзил булавку, прищипнув ткань на рукаве, снял с Саши обнову и пошёл исправлять никому незаметный огрех. Вернулся минут через пятнадцать и доложил, что теперь всё в лучшем виде. Саша остался доволен, хотя скорее дизайном (который был, как известно, от папа́), чем исполнением. Но и к последнему не было осмысленных претензий.

И Тютчева их тоже не нашла.

Накануне Рождества в гости пришёл Никса.

— Саш, у меня для тебя подарок, — сказал он.

И выложил на стол толстый том на английском языке.

«Чарльз Дарвин. Происхождение видов путём естественного отбора», — гласило название.

— Мне Мадам Мишель дала почитать, — объяснил брат. — А ей прислал один из учеников Жоржа Кювье. В прошлом месяце вышел в Лондоне. Помнишь, ты мне о нём рассказывал полтора года назад?

— Ещё бы! — улыбнулся Саша. — Историческая книга.

— Даже название совпадает. Правда чуть длиннее.

— А с чего бы ему не совпадать?

— Всё никак привыкнуть не могу, — признался Никса.

— Ты сказал Елене Павловне, что слышал от меня об этой книге?

— Да, не сдержался.

— И она?

— Даже не очень удивилась. Все же знают, что ты ясновидящий.

— Прочитал?

— Частично. У меня не так хорошо с английским, как у тебя. Можешь прочитать? Потом мне перескажешь.

— Я в общем знаю содержание. Но ладно. Освежу в памяти. Надо же собрать аргументы на случай, если его начнут запрещать.

— Не если, а когда, — усмехнулся Никса. — Автор спорит с Библией.

— Понимаю. Неприятно считать своим предком обезьяну.

— Обезьяну? Он говорит только, что анатомия человека похожа на анатомию других животных. Похожий набор костей в руке человека, крыле летучей мыши и плавнике дельфина.

— Да-а? Может быть, ты не заметил?

— Может, — сказал Никса. — Но там и без обезьяны довольно. Он пишет, что все растения и животные произошли от одного общего прототипа. Если бы только обезьяны! Получается, что мы родственники берёзы под окном.

— Более того! — усмехнулся Саша. — И бактерий тоже.

— И получается, — продолжил Никса, — что виды животных сотворил не Бог, а условия жизни. Точнее естественный отбор.

— Почему бы Творению не осуществляться в этом мире с помощью эволюции? — поинтересовался Саша.

— Не знаю, — засомневался Никса. — У Рождественского спрошу. В будущем эта книга популярна, да?

— Не то, чтобы популярна, но саму теорию проходят в школе. Хотя по-прежнему пытаются запретить. Но это смотрится вроде отрицания вращения Земли. Люди, сколько-нибудь образованные, крутят пальцем у виска.

24 декабря в Зимнем дворце была Рождественская ёлка. Точнее ёлки. По дереву на каждого великого князя и княжну Машеньку. Только бабинька на этот раз не командовала исконно немецким мероприятием, поскольку уехала на лечение в Европу. Так что справлялись отечественными силами.

Под Сашиной елью ожидаемо оказалась коллекция оружия: и холодного, и огнестрельного. Среди первого, кроме многочисленной кавказской продукции, катана от Никсы (за что отдельное спасибо). Среди второго: охотничье ружьё от Рихтера.

А также модель пароходофрегата и офицерский кортик от дяди Кости.

И куча всяких картин классического стиля.

Саша, было принялся, рассматривать оружие, но под ёлкой имелась отдельная коробка от папа́. Царь стоял рядом и наблюдал за процессом. Так что не ознакомиться с содержимым было совершенно невозможно.

Саша развязал синюю ленточку, развернул упаковку и открыл коробку. Она была заполнена бумагами. А поверх них лежала сафьяновая коробочка, шириной в ладонь. Саша нажал на замочек, и крышка открылась. Внутри на красной бархатной подложке лежал золотой крест, покрытый малиновой эмалью, а рядом: восьмиконечная звезда с чередующимися серебряными и четырьмя золотыми лучами, а в центре на чёрном поле — маленький золотой крест, а по кругу надпись: «Польза, честь и слава».

А под эмалевым крестом и звездой: трёхцветная орденская лента, шириной сантиметров в пять. На ней две крайние полосы чёрные, а средняя — красная.

Папа́ взял знаки ордена. Под ним обнаружился царский указ о награждении.

«Божиею милостию, Мы, Александр Вторый», — успел прочитал Саша.

Царь взял бумагу и небрежно отдал стоящему рядом Гогелю.

— Читай!

— «Император и Самодержец Всероссийский, царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, — продолжил Григорий Фёдорович, — Нашему штабс-капитану и возлюбленному сыну Великому князю Александру Александровичу в воздаяние гражданских заслуг по изобретению лекарства от воспаления лёгких и других смертельных болезней и спасению возлюбленного племянника Нашего Николая Константиновича и Нашего генерала от инфантерии Якова Ивановича Ростовцева, а также труды по учреждению воскресных школ и прочие заслуги перед Российской Империей, Всемилостивейше пожаловали Мы вас Указом 25 декабря 1859 года, Капитулу данным, Кавалером Императорского Ордена Нашего Святого Равноапостольного Князя Владимира второй степени».

Саша отметил про себя строку про воскресные школы. Отлично! Будет, чем размахивать, ежели что. Орден же дали!

Никса стоял рядом и смотрел с явной завистью, хотя орденов у него было раза в два больше, чем у Саши. Но все династические, данные при рождении, или подаренные европейскими монархами. И ни одного за заслуги. А Владимира просто так не дают.

Папа́ обнял. Мама́ обняла и поцеловала в щёку.

— А почему не первой? — поинтересовался Саша.

Царь хмыкнул.

— Сашка! Первой был у Суворова, — заметил Никса.

— А второй?

— Ну, например, у Державина, — вспомнил брат.

— Голову наклони, — сказал царь.

И надел ему на шею владимирский крест на орденской ленте. А потом приладил на грудь звезду.

— Спасибо! — с чувством сказал Саша. — Моя команда тоже не будет забыта?

— Не беспокойся, — кивнул царь. — Не забуду.

— Пирогов и Склифосовский — дворяне, — сказал Саша. — Но у меня есть Андреев из Вологодских мещан. Ему бы какой-нибудь орден, который даёт дворянство.

— Обдумаю, — пообещал папа́.

— И Заварыкин из крепостных, — добавил Саша. — И Баландин из купцов.

Царь вздохнул и перевёл разговор на другую тему.

— Яков Иванович рвался тебя поздравить, но я ему запретил.

— Правильно, — одобрил Саша. — Рано ему выезжать.

И отметил про себя, что про план крестьянской реформы из шести пунктов, который ему выкатил Саша на последней встрече, Яков Иванович, видимо, умолчал.

Под указом о награждении, лежала привилегия на печатную машинку, а под ней — привилегия на велосипед, а под ней — привилегия на проходной вагон, а под ней — привилегия на маркер, который получился из шариковой ручки.

И подо всем этим — указ об учреждении патентного ведомства. Точнее «Российского научно-технического общества» с правами патентного бюро.

— Вот это здорово! — сказал Саша. — Просто супер! На донаты?

— Будут деньги, — пообещал папа́. — Как только справимся с банковым кризисом.

Главой общества указ назначал Якоби, а в президиум: Ленца, Пирогова и Остроградского.

Саша сразу подумал о конфликте интересов, но решил не портить праздник.

Наконец гостей пригласили к Рождественскому столу. «Ну, первая звезда уже есть», — подумал Саша.

— Обмыть бы надо, — шепнул Саша Никсе, когда они сели за стол.

Папа́ тем не менее услышал.

— Сашка! Рано тебе ещё пьянки устраивать!

— Папа́! Ну, почему пьянка? Я бы просто пригласил друзей, мою команду, без которой я бы ничего не смог, поставил им Шампанское… они же все взрослые, все старше 16-ти лет. А я чисто символически полбокала.

Про водку он даже не решился заикаться.

Покосился на свою звезду. В диаметре сантиметров восемь. Ни в один гранёный стакан не влезет.

Как же они тут обходятся?

Глава 6

— Ладно, — смирился царь. — Когда?

— Завтра вечером… если можно.

— Хорошо. Сколько человек?

Саша начал загибать пальцы.

— Моя Петергофская лаборатория (пять человек), Пирогов, Склифосовский, Никса, Петя Кропоткин, гувернёры (Гогель и Зиновьев), Строганов, Рихтер… и ты с мама́. Четырнадцать человек.

Мама́ не совсем вписывалась в мероприятие по обмыву ордена, но не пригласить её было бы полным свинством. Без Гогеля, Зиновьева и Рихтера со Строгановым он бы тоже обошёлся, но это было никак невозможно. Видимо, они и есть непосредственное начальство?

В общем-то с политической точки зрения хорошо бы ещё пригласить Елену Павловну и дядю Костю. Но приглашение дяди Кости неминуемо влекло за собой приглашение тёти Санни, что было несколько лишне.

— Может быть, семнадцать, — задумчиво проговорил Саша, — Елена Павловна, дядя Костя и тётя Санни. Если конечно, в моём кабинете уместятся 17 человек…

— Я пришлю тебе вино из погребов, — сказал папа́.

И перевёл взгляд на Гогеля.

— Смотри, чтоб не перепились, Григорий Фёдорович. Сашке, чтоб не больше полбокала.

Мероприятие состоялось 26 декабря в восемь вечера. В праздничный день 25-го решили не устраивать, ибо был большой выход, и все устали.

А у дяди Кости была ёлка.

Были святки, то есть никто не учился, зато не мог отговориться занятостью. Правда работали магазины, ярмарки, Совет министров и Крестьянский комитет.

Перед тем был семейный обед у папа́, откуда часть публики перекочевала к Саше.

— А ты прав был, — заметил царь. — Тверское дворянство отказалось избирать нового предводителя.

— И что будете делать?

— Назначим от правительства.

— Это называется «сеять ветер».

— Многие считают, что я только и делаю, что сею бурю, — заметил царь.

— Неправы, — сказал Саша. — В основном, ты пытаешься её остановить. Но тут можно перестараться. Путь лучше крутит мельничные жернова, а не крыши сносит. Но для этого не надо создавать лишние перепады давления и температуры, чтобы не росла сила ветра.

— Политика не физика, — усмехнулся папа́.

В итоге на пирушке собралось восемнадцать человек: Сашины врачи в полном составе, считая Пирогова и Склифосовского, гувернёры в полном составе, ибо и Казнакова нельзя было обидеть, Константин Николаевич с Александрой Иосифовной, Елена Павловна и царская чета.

Стол был накрыт. Однако водка отсутствовала. При дворе Александра Николаевича её вообще не жаловали. Так, напиток на любителя. Зато французского вина было хоть залейся. И две бутылки яблочного кваса очевидно для виновника торжества.

Парк подарков ожидало новое пополнение: новый крутой микроскоп от Елены Павловны, барометр от дяди Кости, книга Пирогова «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела» с подписью, плюс всякая ерунда, плюс врачи скинулись на статуэтку Асклепия с посохом, змеёй и чашей.

Самый интересный подарок притащил Никса. Он собственноручно развернул глубокую серебряную посудину, украшенную позолотой, и водрузил в центр стола.

У посудины были две ручки в форме орлиных голов.

— Это тебе! — провозгласил брат. — На будущее.

— Братина? — с некоторым удивлением спросил Саша.

— Конечно.

— Честно говоря, думал, что это древнерусский предмет обихода. Ну, там при дворе Владимира Святого…

— В каждом полку есть, — заметил Рихтер.

Братина была очень кстати.

Саша начал снимать звезду. И поймал на себе удивлённые взгляды присутствующих военных, то есть папа, дяди Кости, гувернёров, Рихтера и даже Никсы.

Неужели они не знают обычая?

Врачи тоже смотрели с некоторым недоумением. В том числе военный хирург Пирогов.

Саша положил звезду в братину. И она прекрасно уместилась в широченной древнерусской ёмкости.

И Саша начал снимать крест.

— Что ты делаешь? — спросил папа.

Саша таинственно улыбнулся, снял крест с орденской ленты и погрузил в братину.

Гораздо лучше гранёного стакана. Во-первых, вместительная. Во-вторых, граненый стакан прочно ассоциировался с ненавистным СССР.

Сделал знак Митьке.

— Шампанское!

И указал глазами на ближайшую бутылку «Моэт и Шандон».

Митька взял бутылку, хлопнула пробка, поднялся над горлышком язычок тумана.

— Дай мне! — сказал Саша и протянул руку.

Взял и опрокинул в братину.

Вовремя понял, что выдуть целую бутылку «шампуня» папа не позволит ни за что, а пускать братину по кругу, во-первых, против традиций, а во-вторых, у Никсы вообще-то туберкулёз, хоть и кожный, хоть и в ремиссии.

И Саша остановился на полбутылки.

Шампанское обрело толстое облако пены и чудно пахло.

Саша поднес братину к губам и начал пить.

— Где ты это видел? — поинтересовался папа. — Не много ли?

Но не остановил.

Саша покончил с шампанским, аристократично взял награды большим и указательным пальцами, решив, что вылавливать их зубами слишком брутально для присутствующей публики.

И поцеловал звезду и крест.

— Во сне, — наконец сказал он. — Есть такой обычай.

И вернул звезду на грудь, а крест на орденскую ленту и на шею.

— Шут гороховый! — сказал папа.

— А, по-моему, неплохо, — возразил Никса.

— Тебе бы только перечить, — вздохнул царь.

— Это я для храбрости, — объяснил Саша. — Папа́, дело в том, что мы сейчас на одного Якова Ивановича извели плесень из пяти лабораторий: Петергоф, Киев, Москва, Первый кадетский и Константиновский дворец.

— Московская пропала, — заметил Склифосовский.

— Совершенно верно, — кивнул Саша. — Московскую сгубили, потому что не знали, что фильтрат портится за несколько часов. Теперь знаем. Но я не могу утверждать, что мы знаем про неё всё. Может быть, это не последняя пропавшая партия.

— Теперь есть ещё Сухопутный госпиталь, — заметил Пирогов.

— Да, Николай Иванович, — сказал Саша. — Ваша помощь совершенно неоценима. И, к сожалению, до сих пор не оценена.

— Николай Иванович, — обратился к хирургу папа́.

Пирогов встал.

— Ты награждён орденом Святой Анны первой степени, — провозгласил царь. — Указ уже готов.

— Благодарю, государь, — с достоинством сказал Пирогов и поклонился.

— А крест? — поинтересовался Саша. — И звезда?

— Выдаст Капитул Ордена.

Саша чуть не сказал: «ОК».

— А Склифосовский? — поинтересовался он. — Одно выделение туберкулёзной бактерии чего стоит!

— Анна третьей степени, — сказал царь.

— Это, которая в петлице? — поинтересовался Саша.

— Да, — подтвердил папа́.

Это, кажется, было не то, чтобы круто. Но Склифосовский, вроде, был доволен, встал и поблагодарил государя.

Андрееву достался Станислав самой младшей третьей степени. Дворянство орден давал, но только личное.

И на этом царские милости кончились.

Саша встал.

— Поздравляю всех, — сказал он.

И поднял бокал с яблочным квасом, ибо лимит на шампанское был исчерпан.

— За новых кавалеров!

Все выпили.

Саша сел и продолжил.

— Папа́, я не договорил. Отлично, что теперь нашу плесень будут выращивать и в Сухопутном госпитале. Но даже, если мы при каждом госпитале заставим нашими плошками все подвалы, мы сможем спасти максимум одного человека в месяц. Как мы будет его выбирать? По жребию? По царской милости?

— И что ты предлагаешь? — спросил папа́.

— Промышленное производство, ибо сфера применения нового лекарства огромна. Почти все инфекции, часть детских болезней, восстановление после ранений и травм. Нужно разработать метод промышленного производства. Мне представляется, что-то вроде пивного завода, где в огромных медных цилиндрах растёт наша плесень.

— Не сейчас, — сказал царь. — Но казна, конечно, поучаствует.

— Проблема не только в деньгах, — сказал Саша. — То, что мы сейчас колем… Честно говоря, я каждый раз боюсь, что кто-нибудь умрёт. Это некая смесь, как действуют отдельные компоненты, вообще говоря, неизвестно, а состав непостоянен. Нам надо выделить чистое вещество. Это должен быть белый кристаллический порошок, который надо будет растворять перед каждой инъекцией… как я вижу. А для этого мне нужна команда химиков.

— Думаю, Ходнев тебе сможет кого-то порекомендовать, — предположил папа́.

— То есть «добро» у меня есть?

— Конечно.

27 декабря приехал победитель Шамиля, наместник Кавказа, генерал-фельдмаршал Барятинский. Собственно, фельдмаршалом царь сделал его 6 декабря, когда Саша занимался спасением Ростовцева и несколько выпал из политической повестки.

Барятинского принимали император с императрицей и ему представлялись все великие князья.

Во время развода Семёновского полка царь приказал взять на караул и прокричать «ура» в честь Барятинского, а потом его обнял.

В общем, новоиспечённого фельдмаршала чествовали, как человека, который смог закончить кавказскую войну, в которой увязли по самые уши, и уже звучали голоса, что пора бы вообще оттуда свалить и перестать тратить миллионы на кавказскую армию. И тут-то Барятинский и пленил Шамиля.

А вечером был «урок танцев».

«Уроками танцев» назывались детские балы в Аничковом дворце у дяди Низи, то есть великого князя Николая Николаевича — младшего брата царя.

У входа во дворец трубками Гейслера была сделана надпись: «С Рождеством Христовым», которая светилась нежно-сиреневым.

И Саша понял, что электростанция назрела.

У ворот было рассыпано конфетти и лежала в снегу пара развернутых в спирали мотков серпантина, видимо, кто-то начал праздновать. На безобразие угрюмо смотрел местный дворник.

Когда питерские труженики метлы и лопаты начнут его проклинать? Или уже?

В танцевальном зале у дальней стены, между мраморными колоннами, стояла большая ёлка и доходила почти до потолка. На ней висели традиционные фрукты, орехи, пряники, конфеты и фигурное печенье, и горели пожароопасные свечки.

На окнах были тяжёлые золотые шторы, а с потолка свисали хрустальные люстры с зажженными свечами, отражаясь в высоких зеркалах.

Саша пришёл в синем гусарском мундире с крестом Святого Владимира на шее и звездой на груди. Утром он спросил у Гогеля, можно ли носить с военным мундиром гражданский орден. Владимир-то и без банта, и без мечей, хотя и второй степени.

— Можно, — подтвердил гувернёр, — заслужите и военный.

— Я бы предпочёл, чтобы не было войны, — заметил Саша.

Он волновался, не заметит ли публика, что мундир не от Норденштрема, а от Степана Доронина. Отвлечёт ли орден внимание присутствующих?

— А остальные награды? — поинтересовался Гогель.

У Саши было ещё четыре российских: Андрея Первозванного, Александра Невского, Анны первой степени и Белого Орла, данные при рождении. И два иностранных: Прусский орден Чёрного орла и Гессенский Орден Людвига первой степени. За что эти, Саша понятия не имел.

— Ну, я же не новогодняя ёлка, — возразил он вслух.

«И не Леонид Ильич Брежнев», — подумал он про себя.

— И это все лишь уроки танцев, а не официальный приём, — добавил он.

Танцевать, правда, было решительно не с кем. Тина за границей вместе с семьёй принца Ольденбургского и почему-то Серёжей Шереметьевым. Жуковская — на взрослых балах. Даже Женя Лейхтенбергская с матерью в Париже.

Оставалась супруга хозяина торжества Александра Петровна, старшая сестра Тины. Александре Петровне было едва за двадцать, но она была три года замужем и имела сына Николая.

Второй интересной дамой была, собственно, Тютчева Анна Фёдоровна, которая на правах гувернантки пасла сестрёнку Машу.

Остальные присутствующие особы были откровенными нимфетками младше шестнадцати лет. Иногда симпатичными. Но, о чём с ними разговаривать, Саша не представлял совсем.

Анна Фёдоровна была бы неплохим вариантом для флирта, если бы не радикальная разница в возрасте. Не красавица, но зато и не дура. Единственно что славянофилка. Да, славянофилка — это, конечно, диагноз. Зато простит отдавленные ноги, ибо ребёнок. Да и слухи вряд ли пойдут, всё-таки в матери годится. В общем, «мне нравится, что вы больны не мной».

Поскольку бал был маленький, домашний и вообще для своих, открывал его не полонез, а вальс.

Саша подошёл к Тютчевой поклонился и сказал, как положено по этикету:

— Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами.

— Ох! Александр Александрович! — вздохнула Тютчева. — Я же на службе!

Саша покосился на сестру, которая самозабвенно кружилась около ёлки без всяких кавалеров и кажется дополнительной опеки не требовала. К тому же за ней следила помощница Тютчевой мадемуазель Тизенгаузен.

— Мне кажется без вас справятся, — предположил Саша. — А я впервые решился кого-то пригласить и получу отказ? Я прекрасно понимаю, как ужасно танцую и надеюсь на ваше снисхождение.

Тютчева задумалась.

— И как свежий кавалер претендую на некоторые льготы.

Анна Фёдоровна усмехнулась и подала руку.

— Только я тоже не самая лучшая танцовщица.

— Отлично! — улыбнулся Саша. — Не так будет виден контраст.

Саша смутно надеялся, что чему-то научился за полтора года. И уповал на память тела: бывшего хозяина мучили танцами лет этак с пяти.

И повёл Тютчеву в вальсе.

— Не так уж плохо, — заметила она.

— Чувство ритма у меня есть, — похвастался он, — только трудно в него вписываться. А правда, что вальс был запрещен при Павле Петровиче?

— О, да! Его величество упал, танцуя с княжной Лопухиной. И немедленно отдал приказ, чтобы вальс был исключен из танцев, и никто не смел вальсировать.

— Я бы не стал мстить вальсу, — сказал Саша.

— При вашем прадеде много что было запрещено.

— А что ещё?

— Например, надо было говорить и писать «государство» вместо «отечество» и «мещанин» вместо «гражданин».

— Прелесть какая! — восхитился Саша. — В логике прадеду не откажешь! Разумеется, зачем государству граждане, они только отечеству нужны. А государству удобнее мещане, ещё лучше обыватели. Ещё есть слово «население». Это вместо слова «народ».

— Потом запретили слово «клуб». Существовал клуб, который был известен под названием: «Музыкальный клуб», указом его заставили назвать Музыкально-танцевальным собранием.

— О! С иностранными словами боролись? Хорошилище грядёт по гульбищу…

— Иногда их чересчур…

— И не говорите! По-сербски, театр — позориште. И ничего, живут. А по-чешски вообще «дивадло».

— Откуда вы это знаете?

— Я много читаю, Анна Фёдоровна, — улыбнулся Саша. — А идиотские запреты меня бесят. Так что никак не могу одобрить Павла Петровича, хотя он мой прадед. Есть высшая справедливость в том, что те, кто запрещает все подряд, кончают не лучшим образом.

— Вальс он потом разрешил, залюбовавшись танцем той же Лопухиной.

— Как она решилась нарушить царский указ?

— Не она. За княжной тогда ухаживал камергер князь Васильчиков. Как-то на балу она ему призналась, что очень хочет повальсировать. Тогда князь подошёл к оркестру и объявил от имени государя, что велено играть вальс. И они с княжной полетели по зале к изумлению всех. Государь явился как раз во время вальса, нашёл, что они отлично танцуют, и запрет был забыт. Правда, только при дворе. Для Петербуржцев вальс был по-прежнему запрещён.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — Это только в богомерзкой Франции закон один для всех. А мы в богоспасаемом отечестве, точнее государстве. И не граждане.

— Между прочим, картина Федотова «Свежий кавалер» тоже была запрещена.

— Николай Павлович запретил?

— Да.

— Ну, вот. Опять мне приходится краснеть за моих предков. И с чего запретил? Дискредитация армии?

— Там орден гражданский.

— Да, Станислав, кажется. Орден на халате, драные сапоги руках у кухарки, кот, гитара, бутылка из-под шампанского и вчерашний собутыльник под столом. Что-то до боли знакомое. Давайте-ка угадаю… Дискредитация ордена?

— Непочтительное изображение, — уточнила Тютчева.

— Запреты, думаю, сродни алкоголизму. Запретит что-нибудь человек и чувствует своё величие. И так ему так сладко от этого, что он рвётся ещё что-нибудь запретить. Тем более, что дедушка был трезвенник. Видимо, радости в жизни не хватало.

Вдруг Тютчева помрачнела, рука её дрогнула на его плече, и она чуть не споткнулась.

Но Саша удержал её.

— Что с вами, Анна Фёдоровна? Совершенно невозможно быть худшим танцором, чем я!

Глава 7

— Александр Александрович, вы описали картину Федотова.

— Да, я её хорошо помню. И что?

— Вы не можете её помнить. Её сняли с выставки, когда вы были совсем ребёнком. А потом продали в частную коллекцию, и она больше не выставлялась.

— Ну, я же ясновидящий, Анна Фёдоровна. Вы ещё не привыкли?

— К этому невозможно привыкнуть. С вами то легко, весело и спокойно, а то вдруг словно бездна разверзается!

— Простите, если напугал.

Тем временем вальс кончился. Объявили польку.

— О, Боже! — воскликнул Саша. — Прыгать, как заяц.

— Не так уж много подскоков в современной польке, — утешила Тютчева, — больше глиссе.

Что глиссе — это скользящий шаг, Саша помнил из уроков с мсье Пуаре.

— Спасайте, Анна Фёдоровна! — взмолился Саша. — Я обязательно скакну не в тот момент, не на ту высоту и не так. Упаду, как Павел Петрович, обижусь, нажалуюсь папа́, попрошу запретить польку, а он так удивится, что я хочу что-то запретить, а не разрешить, что тут же послушается.

И подал Тютчевой руку.

Она озабоченно посмотрела в сторону помощницы и Маши, нашедшей себе кавалера по возрасту и, кажется, вовсе не намеренной пропускать польку, вздохнула и приглашение приняла.

Полька была плоха тем, что не очень-то и поговоришь между прыжками и скольжениями. Но Тютчевой как-то удавалось.

— Смотрите, сколько хорошеньких девочек, — проговорила Анна Фёдоровна, — пригласите их, Александр Александрович. Только не больше трёх танцев одной.

— Ну, кто со мной пойдёт? — поинтересовался Саша. — Я же танцую, как медведь.

— Любая, — усмехнулась Тютчева. — Уверяю вас, Александр Александрович, девушкам в основном совершенно неважно, как вы танцуете… скольжение… подскок…

— Вы замечательно суфлируете, — улыбнулся Саша, — спасибо!

— А после ваших подвигов Геракла, — продолжила Тютчева, — это поискать надо такую глупышку, которая не потерпит от вас отдавленных ног… глиссе… подскок. Вы придумали телефон, вы написали конституцию, вы голодали ради своего друга Склифосовского, вы Ростовцева на ноги поставили! Кто сейчас помнит, как танцевал Джордж Вашингтон?

— Пётр Великий, говорят, неплохо, — заметил Саша.

— Так тренируйтесь, если хотите достичь совершенства… подскок… глиссе… жете…

— Работаю над собой, — кивнул Саша.

И перепрыгнул с одной ноги на другую. Кажется, именно это означал термин «жете». Вроде, да. Не ошибся.

После польки объявили галоп.

— О, нет! — сказал Саша. — Это выше моих сил.

В галопе надо было прыгать уже не как заяц, а как горный козёл.

— Пропускаю! — заявил Саша.

— Слава Богу! — сказала Тютчева.

— Надеюсь, что мазурка моя? — спросил Саша.

— Но… — возразила Анна Фёдоровна.

— С мазуркой я точно без вас не справлюсь. Она сложная. Фигуры перепутаю.

Тютчева заколебалась.

— И мне же надо реабилитироваться за холод бездны, — добавил он.

— Ну, хорошо, — вздохнула она.

И направилась к Маше.

А Саша опустился на стул недалеко от ёлки.

Тем временем публика подпрыгивала, взявшись за руки, играла в ручеёк и водила спиралями хороводы. И всё это в бешеном темпе. Танец напоминал прошлогодний котильон, который Саша тоже благополучно просидел на стульчике, но был гораздо быстрее. Галоп тоже часто ставили в конец, но на этот раз завершающим танцем стоял полонез, и он был уже обещан.

Рядом подсела супруга дяди Низи Александра Петровна, урождённая принцесса Ольденбургская, старшая сестра Тины.

— Я тоже не люблю танцевать, — призналась она.

Александра Петровна была похожа на младшую сестру, но её портил крупноватый, нос и не слишком выдающаяся грудь. К нарядам она была вовсе равнодушна. Золотистое бальное платье с глубоким декольте, конечно, присутствовало, но кто его выбирал — хрен знает. Говорили, что мать — принцесса Тереза Ольденбургская.

Вытащить Александру Петровну в свет было задачей нетривиальной, так что дядя Низи справлялся с этим через раз и всё больше проигрывал. Ибо у Александры Петровны было хобби, которое она предпочитала всему остальному.

— Саша, ты не обидишься, если я поговорю о деле? — спросила Александра Петровна.

— Обрадуюсь. Ненавижу светские разговоры.

— Ты знаешь о моей общине сестёр милосердия?

— Конечно, — кивнул Саша.

Упомянутой общине исполнился год с хвостиком. Она получила название Покровской и для неё был выделен участок на Смоленском поле Васильевского острова. Александра Петровна основала там бесплатную больницу для малоимущих и буквально не вылезала оттуда. Ходила, как на службу. Сама делала перевязки и, говорят, даже работала в прачечной.

В свете над ней смеялись. Дядя Низи хмыкал и пожимал плечами.

Саша нашёл его глазами среди толпы танцующих. Николай Николаевич упоённо порхал по залу за руку с симпатичной нимфеткой лет пятнадцати.

Сколь разных людей сводит судьба в одной постели!

Бывает, что и к счастью. Но явно не в этом случае.

Интересно, какой длины очередь выстроится, когда он продавит здесь право на разводы?

— Ты не поделишься со мной пенициллином для моей больницы? — спросила Александра Петровна.

— Делиться там нечем, — сказал Саша, — у нас его кот наплакал. И сейчас всё для Ростовцева. Я Андреева пришлю. Он научит плесень выращивать. Нужен только подвал побольше.

— Найдём, — сказала Александра Петровна.

— Но это не решение проблемы, потому что придётся выбирать одного из сотен пациентов, которым препарат мог бы помочь. И выбирать, боюсь, будет папа́.

— А в чём решение?

— Надо выделять чистое вещество. Для этого нужна лаборатория. Для лаборатории нужны деньги. Папа́ обещал, но не сейчас, ибо казна не в лучшем состоянии. А у Елены Павловны и Константина Николаевича я уже стыжусь просить.

— Я могу продать мои драгоценности, — сказала Александра Петровна.

— Не стоит, — возразил Саша. — В жизни всякое бывает.

Она улыбнулась.

— Ты говоришь так, как будто тебе не четырнадцать, а пятьдесят.

Знала бы она, насколько в точку!

— Они мне совершенно не нужны! — добавила Александра Петровна. — Я не люблю светскую жизнь. Не надевать же их в больницу!

— Только не все! — взмолился Саша.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Да я знаю, что надо мной смеются.

— Не слушайте глупцов! Не они определяют будущее.

— Спасибо! — сказала она.

И поднялась с места.

— До полонеза.

Собственно, полонез Саша должен был танцевать с ней. На сей счёт были чёткие правила. Хозяйка бала главный танец должна танцевать с самым почётным гостем. А так как ни царя, ни Никсы не было, самым почётным гостем оказывался он.

— Только ты мне подсказывай, — попросил он. — Чтобы мне не перепутать фигуры.

— По мере сил и моих скромных знаний о предмете, — сказала она.

Галоп отплясали. Объявили лансье. Танец сложный, на четыре пары, так что Саша тоже надеялся пропустить, но Александра Петровна подвела к нему ту самую нимфетку, с которой минутой раньше отплясывал её муж.

— Это графиня Елизавета Андреевна Шувалова, — представила тётя Александра.

Девочка и правда была мила. Только грудь носила нимфеточный прыщеобразный характер, что только подчёркивало декольте. Саша подумал, что в данном благородном собрании эта часть тела лучшая у госпожи Тютчевой. В чём-то тридцать лет предпочтительней пятнадцати.

Саша поднялся с места.

— У вас свободен лансье? — спросил он девочку.

Лиза обернулась и посмотрела на дядю Низи, который далеко не ушёл.

Тот кивнул.

— Да, свободен, Ваше Императорское Высочество, — сказала Шувалова.

— Вы готовы мне подсказывать?

— Да, — кивнула она, — конечно, Ваше Высочество.

Собственно, лансье — это форма кадрили. Тот факт, что на дворянских балах танцуют кадриль, явился для Саши полной неожиданностью. Кадриль ассоциировалась у него с кавалерами в красных шёлковых рубахах и жилетах мастеровых, работницами в платьях в крупный горошек, а также аккомпанементом из балалаек и гармошек.

Когда мсье Пуаре впервые попытался учить его кадрили, Саша не сдержал удивления: «Но это же русский народный танец». «Это деревенский французский танец!» — возмутился учитель.

Лансье — довольно медленный вариант кадрили, но это почти не спасало. Все пять фигур присутствовали. Распорядитель называл их по-французски, мадемуазель Шувалова честно подсказывала:

— Шассе… амбуате… балансе.

За полтора года он освоил терминологию.

И даже отличал «шассе» от «гляссе», хотя и то скользящий шаг, и то скользящий шаг. Амбуате — это переступить с ноги на ногу, а балансе — этак покачаться из стороны в сторону.

Но Саша слишком боялся запутаться, чтобы отвлекаться на дозволенные речи о погоде и литературе.

С дядей Низи, как кавалер, он не шёл ни в какое сравнение.

Николай Николаевич легко танцевал в соседней паре с очередной нимфеткой.

Её Саше тоже представили. Девочку звали Дарья Опочинина, и она была дочерью флигель-адъютанта. У неё было приятное лицо в обрамлении светлых кудряшек. С ней Саша танцевал вторую кадриль, что было тоже нетривиально, то есть не до разговоров.

После чего Саша решил, что до обещанной Тютчевой мазурки с него хватит, и решил просто осмотреться.

Какой гешефт может получить с бала человек, к танцам равнодушный? Физическую нагрузку и нетворкинг. Кажется, нашлись деньги на химическую лабораторию. Уже неплохо.

Он окинул взглядом зал в поисках кого-нибудь интересного.

Юный цвет российского дворянства весело танцевал французскую кадриль. Третью по счёту, если считать лансье. Вдоль стен за гамбсовских стульях сидели девочки, которые не пользовались успехом или по каким-то причинам пропускали танцы. Ибо, если девушка кому-то отказала, она по этикету обязана была танец пропустить, ибо неприлично тут же соглашаться танцевать с другим кавалером, только что отказав предыдущему.

Так как здесь царил принцип «приехал на бал — танцуй», а больше трёх танцев с одной и той же дамой было танцевать неприлично, если вы не помолвлены, то девушек у стен было не так много.

Саша окинул их взглядом и заключил, что большая часть относится к первой категории. Нескладные подростки женского пола, к тому же пубертатные прыщи никто не отменял.

Но одна девочка показалась ему странной. В общем-то, подростковая угловатость присутствовала, лицо было не то, чтобы некрасивым, но вполне заурядным, да и нос великоват.

Странным было то, что девочка держала в руках. Саша сначала решил, что это типичная бальная книжка (или «карне»), куда дамы рядом с номером танца записывали имена кавалеров, приглашения которых приняли. Но карне обычно в ладонь шириной, а книга, которую девочка держала в руках была в два раза больше и довольной толстой, страниц этак в триста.

И обёрнута в белую бумагу, очевидно, чтобы скрыть название.

Саша предположил, что это какие-нибудь «Опасные связи» Шодерло де Лакло.

Что было ещё интереснее.

Рядом с девочкой стояла скромно одетая женщина, очевидно, гувернантка и осуждающе смотрела на подопечную.

Тем временем кадриль кончилась, и дядя Низи шёл с противоположного конца зала, ведя за руку очередную куклу в светлых кудряшках. Следующим танцем был вальс, который считался «мелким» танцем, вальсов было несколько.

Тогда Саша щёлкнул каблуками, поклонился девочке с книгой и сказал:

— Разрешите представиться? Великий князь Александр Александрович!

Девочка посмотрела с безграничным удивлением. Встала, присела в реверансе и тихо сказала:

— Евреинова Анна Михайловна.

Саша знал, что Евреиновы — древний русский и православный дворянский род, однако фамилия ей подходила: черненькая и глаза умные.

— Дочь коменданта Петергофских дворцов генерал-майора Евреинова, — добавила гувернантка.

И посмотрела на Анну Михайловну, испуганно и умоляюще одновременно.

— Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас на вальс, — сказал Саша.

Евреинова улыбнулась и подавала руку.

Гувернантка вздохнула с облегчением.

В вальсе Саша чувствовал себя увереннее, чем во всем остальном, и мог разговоры разговаривать.

— Готов поспорить, что предыдущему кавалеру вы отказали, — заметил он.

— Он не пользовался репутацией умного человека… — объяснила Анна Михайловна. — И мне не хотелось тратить на него время.

— Лестно, — улыбнулся Саша, — значит, на меня можно.

— Я всем буду рассказывать, что танцевала с самим автором российской конституции, изобретателем телефона и спасителем Ростовцева.

— Я рад, что вы цените во мне то, что того заслуживает. Признаться, меня заинтересовала книга, которую вы читаете. Я сначала подумал, что это карне, но формат другой и ничем не украшена.

— Я не веду бальную книжку, — заметила девочка. — Во-первых, это пошлое тщеславие. Во-вторых, меня приглашают не так часто, чтобы я не могла этого запомнить.

— Тогда это, наверное, французский роман…

— Нет.

— Не читаете французских романов?

— Я их давно все перечитала, лет в двенадцать.

— Значит, это список моей конституции, — предположил Саша.

— Вы близки к истине, но нет, не угадали. Вашу конституцию я прочитала почти год назад. Достойно. Но это не она.

— Тогда «Полярная звезда», — сказал Саша, — ибо «Колокол» по формату не подходит.

— Нет, — улыбнулась она, — это «Опыты по истории русского права» Бориса Николаевича Чичерина.

— Имею честь быть лично знаком. И зачем прятать под белой обложкой столь уважаемого автора?

— Неуместно на балу. Но я не хотела терять время. Меня не так часто приглашают, чтобы не было возможности читать.

— Не любите балы?

— Не очень. Но мой отец был так счастлив, что меня сюда пригласили, что я не могла отказать. Он давно мечтал об этом.

— А вы сами, о чем мечтаете?

— О невозможном, — печально улыбнулась Анна Михайловна.

— Летать по воздуху, как Дэниел Юм, ходить по воде, строить замки взмахом руки?

— Я бы хотела стать правоведом.

— И что в этом невозможного?

— Я думала, вы будете смеяться.

— Что в этом смешного? Как я посмотрю, в Свете склонны смеяться по странным поводам. Только что моя тётя жаловалась мне, что над ней смеются за то, что она открыла больницу для бедных и сама делает перевязки. По-моему, здесь есть люди и посмешнее. Вам что больше нравится училище Правоведения или юридический факультет Санкт-Петербургского университета?

— Вот уже и смеётесь…

— Нисколько. Я поговорю с Петром Георгиевичем Ольденбургским, когда он вернётся в Россию, он же попечитель училища Правоведения. Скажу, что у меня есть человек, который очень хочет. Наверное, надо будет экзамен какой-то сдать, а потом мы его поставим перед фактом.

— Даже если согласится Петр Георгиевич, мой отец не согласится никогда.

— Я ещё могу Кавелину написать. Если с Училищем правоведения не выйдет, можно рассматривать Санкт-Петербургский университет.

После скандала с запиской об освобождении крестьян Константин Дмитриевич был вынужден уехать заграницу «на лечение». Но к осеннему семестру успел вернуться в Россию, продолжил преподавать на кафедре гражданского права и входил в совет университета.

— Хорошо, — кивнула Евреинова.

— Так что пишет Борис Николаевич Чичерин? Я к стыду своему не читал ещё.

— Я тоже только начала. Первая статья об истории русской общины. Он пишет, что у нас община вовсе не унаследована от патриархальных времён, и что в средние века никакой общины не было, каждая крестьянская семья владела своим участком земли, которую могла и продать, и бросить, перейдя к другому князю. И никакая община даже не знала об этом.

— Интересно, — сказал Саша. — Откуда же взялась община?

— Когда Петр Великий учредил подушную подать, семьям, в которых было много детей, но мало земли, стало трудно платить налоги. И тогда государство стало заботиться о том, чтобы им прирезали землю.

— То есть община — это чисто фискальная штука! Никакой не пережиток первобытно-общинного строя и ни зародыш социализма, как у нас думают некоторые мечтатели, вроде Герцена. Я всегда подозревал, что все эти социалистические штуки нужны только затем, чтобы было удобнее стричь стадо.

Она усмехнулась.

— Прочитаю обязательно, — добавил он, — и Ростовцеву подсуну, если он ещё не читал. Вот оно оказывается, как! Петру Алексеевичу нужно было пробить окно в Европу. На процесс рубки понадобились деньги, и он придумал подушную подать, которая привела к возрождению патриархальной общины и чёрному переделу, что просто не могло не затормозить развитие экономики. А значит, мы не преодолеем последствия крепостного права, пока не отменим подушную подать, её надо одновременно с эмансипацией отменять. Иначе смысла нет! Потому что передельная община останется, чтобы платить подушную подать. И будет дальше нас тормозить.

Звуки вальса уже затихли, а он ещё продолжал говорить.

— Извините, — наконец сказал он.

И отвёл свою даму на место.

— Мне обещала мазурку одна сторонница общины. Сейчас она у меня попляшет! А вы пишите мне, если что-то интересное вычитаете, а то я опять слона-то и не замечу.

Объявили мазурку. Саша пригласил Тютчеву и тут же поделился с ней своим открытием.

— Нет в крестьянском обществе ничего исконно русского, Анна Фёдоровна! Это следствие налоговой реформы Петра Первого.

— Чичерин всегда был западником, — заметила Тютчева. — У сербов и болгар до сих пор есть община.

— У них она может быть и дожила до нашего времени, но не у русских. Анна Фёдоровна, что вы защищаете!

— Прочитаю, — пообещала Тютчева. — Следите за фигурами.

Да, пару раз ошибся, но удержался на ногах. Мазурка — танец сложный и громкий. В нём есть что-то от чечётки. Действительно паркет гремит. А кавалеры подпрыгивают с ударами ног в воздухе и пристукиванием каблуками.

Получалось у Саши так себе, так что он испытал некоторые облегчение, когда надо было опуститься на одно колено, и Тютчева заскользила вокруг него.

После мазурки был небольшой фуршет с ананасами, мандаринами и чаем с пирожными, пирогом и бланманже, то есть белым сливочным пудингом, похожим на панна-котту, но с запахом и вкусом миндаля.

А потом бал завершился полонезом, где Саша чинно вышагивал в паре с тётей Александрой Петровной.

Только утром его просветили, чего от него требует этикет.

Глава 8

Кто девушку танцует, тот и знакомится с её папенькой. Так что ближайшие два дня Саша обязан был посвятить визитам.

В тот же вечер он попросил Гогеля принести из дворцовой библиотеки Тютчева (всё, что есть).

Утром прибыл единственный сборник «Стихотворения» 1854 года издания.

— И всё? — удивился Саша.

— Да, — кивнул Григорий Федорович.

Саше казалось, что у Фёдора Ивановича должно быть ещё до фига густопсовой, скрепной, имперской, антизападнической публицистики.

До полудня наносить визиты всё равно неприлично, так что прочитать сборник в 60 страничек со стихами, отчасти знакомыми с детства, не составило труда.

В основном, пейзажная лирика и про любовь, но в конце автор не удержался и ввернул про «Христов алтарь» под сводами Святой Софии, всеславянского царя и колокол в Царьграде.

И Саша крепко задумался, как бы с автором не подраться. А то тут от различных взглядов на славянский вопрос до пары пистолетов не то, чтобы очень далеко.

Во избежание Саша освежил в памяти «Грозу в начале мая» и убедился, что наизусть расскажет.

Итак, Невский проспект, 42. Один из домов, относящихся к Армянской церкви Святой Екатерины, или дом Лазарева по имени главы армянской общины Ованеса Лазарева.

В соседнем доме номер сорок Саша был осенью у попечителя Делянова.

Какое отношение Фёдор Тютчев имел к армянам, Саша понятия не имел, но жил Фёдор Иванович именно здесь: в доме 42.

Как истинный поэт, консерватор и сторонник традиционных ценностей Фёдор Иванович имел трёх жён. Точнее двух в каждый момент времени, ибо первая, приходившая матушкой Анне Фёдоровне, умерла лет двадцать назад, а третья появилась не так давно, ибо приходилась той же Анне Фёдоровне подружкой по Смольному институту и была примерно её ровесницей.

Третью звали Елена Денисьева. Из-за истории с Тютчевым её выгнали из института Благородных девиц, отказали в месте фрейлины, перестали принимать в уважающих себя домах, ее тетушку, служившую в Смольном инспектрисой, отправили в отставку, а дочь от Тютчева как незаконнорожденную записали в мещанское сословие, хотя смолянку Елену Денисьеву тоже не на помойке нашли.

И только репутация Фёдора Ивановича никак не пострадала.

Между тем, его вторая жена, которую Анна Фёдоровна называла «Мама́», переносила всё стоически и, будучи урождённой баронессой из старой австрийской аристократии, содержала на свои деньги мужа вместе с любовницей. Ну, гений же!

Увидеть эту святую женщину Саша не рассчитывал, ибо всю зиму она проводила заграницей.

Фёдор Иванович тоже любил Европу, несмотря на всю свою скрепность, и ездил туда попеременно: то с женой, то с любовницей.

Интрига заключалась в том, осмелится ли Тютчев встретить великого князя с Денисьевой.

Нет, не решился. Фёдор Иванович был один.

Тютчев был щупл, невысок ростом, обширный лоб, переходящий в лысину, окружали мягкие седые волосы в поэтическом беспорядке, глаза рассеянно смотрели через маленькие круглые очки, а на плечи был накинут большой светлый плед с кистями. Прямо поверх парадного мундира.

Саша подавил смешок. Ну, да! Зима же, холодно.

Хозяин пригласил к чаю.

— Да, конечно, — кивнул Саша. — Я давно мечтал с вами познакомиться.

— Вам же не нравятся мои стихи, — заметил Тютчев.

— Анна Фёдоровна рассказала? — улыбнулся Саша. — Мне их стоило перечитать. Оказывается, мне не нравится гораздо меньше, чем я думал. Но про всеславянского царя на троне Царьграда… написано хорошо, но утопия.

— Почему же? — с ироничной улыбкой вопросил поэт, но глаза его вспыхнули за очками. — Всю земную историю империи сменяли друг друга: Вавилон, Персия, греческая империя Александра Македонского, Рим и, наконец, Византия. Россия — наследница Византии, великой православной империи.

— Гм… — сказал Саша. — То есть пятая империя. Разве Москва — не Третий Рим?

— Третий…

Взгляд Тютчева стал рассеянным и ушёл в себя. Кажется, он не знал знаменитой цитаты.

— Ну, как же? — удивился Саша. — Это какой-то наш монах сказал, старец Филофей, если не ошибаюсь, в шестнадцатом что ли веке: «Москва есть Третий Рим, два Рима пали, третий стоит, а четвёртому не быть».

— Это упрощение, — возразил Тютчев, — шестому не бывать. Но хорошо сказано! Я почему-то не слышал об этом старце. Вы где-то об этом читали, Ваше Высочество?

Саша пожал плечами.

— Во сне. Мне казалось, что это очень известное высказывание. Я правда не понимаю, где в этой концепции империя Карла Великого.

Глаза Тютчева вспыхнула вновь.

— Империя Карла Великого — это ложная западная империя, освященная папством. Есть только одна истинная законная империя — восточная и православная. И сейчас — это Россия — единственная наследница Византии. Поэтому русский царь должен стать вселенским царём, а римский папа́ — только одним из подданных.

— Понятно, — кивнул Саша и отпил чай, — а почему восточная империя законная, а западная — нет?

— Потому что запад отпал от истинной православной веры и принял догматы, противоречащие решениям вселенских соборов, что привело к церковному расколу протестантизма и в конце концов — к погружению в пучину рационализма.

— Ясно, — сказал Саша, — восточная империя правильная, а западная — нет, потому что у нас правильно считают, что святой дух исходит от Отца через Сына, а на богомерзком Западе — неправильно, что от Отца и Сына.

— У нас от Отца, — заметил Тютчев.

— Где-то я читал про «через Сына», — сказал Саша.

— Было в Византии такое богословское мнение.

Наверное, Саша не смог скрыть усмешку.

— Вы считаете это неважным? — спросил Тютчев.

— Я не понимаю разницы, Троица же едина. Более того, я думаю, что любой мало-мальски образованный католик найдёт тысячу аргументов для доказательства правильности западной версии христианства и неправильности восточного. Кажется, наш Чаадаев считал, что беда России в том, что она приняла схизму и потому откололась от магистрального пути развития европейской цивилизации. И поэтому у нас всё плохо.

— Материальное — не критерий хорошего и плохого! Зато у нас истинно православный народ, до самой глубины души проникнутый христианством.

— Я встречал другой взгляд на народ, — заметил Саша, — что он у нас крещён, но не христианизирован, что он воспринимает христианские молитвы как набор языческих заклинаний и ничего не знает об истинном учении Христа.

— Вы совсем мало знаете народ!

— Возможно. Но когда я сидел на гауптвахте, и мне позволили читать только Библию, она была на французском языке. Поскольку её нет на русском.

— Она есть на славянском. Это католикам пришлось переводить её на национальные языки, потому что народ не понимал латыни.

— Народ понимает церковнославянский?

— Лучше, чем французы латынь.

— Лучше, чем французы французский?

— Книги не главное, Ваше Высочество! Главная народная вера.

— Угу! «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

— Но русский народ поднялся в защиту веры и смог победить Наполеона!

— Не думаю, что вера была главным. Банальная ксенофобия да месть тем, кто сжёг родные хаты и вытоптал поля. Не думаю, что русские крестьяне, шедшие в партизаны, вообще понимали, чем православие от католицизма отличается.

— Знание догматов не так уж важно, — возразил Тютчев, — Бог и так защитит свою паству.

— Я так высоко не летаю, — усмехнулся Саша, — я стою на земле. Материальной. И пользуюсь неуважаемым вами разумом. И я вижу, какая железнодорожная сеть в Европе и какая у нас (одна дорога Петербург-Москва). А железнодорожная сеть — база развития экономики, а экономика — база для войны. Поэтому для меня совершенно ясно, что, если мы сейчас полезем Рим завоёвывать и превращать Папу в подданного, это полностью обескровит Россию, и по этому самому миру мы и пойдём. С сумой перемётной. И в драных лаптях!

— Я не имел в виду завоевание, — сказал Тютчев. — Православная империя не должна быть основана на насилии.

— Католики вдруг прозреют, примут православие и пойдут под руку русского царя?

— Из всех ваших рассуждений вы исключаете одно: Бога! А для него всё возможно!

Саша уж было хотел ввернуть, что не нуждается в этой гипотезе, но сдержался и примирительно сказал:

— Только смиренно отдаю себе отчёт в том, что не знаю его воли. Но да, мы с вами не договоримся, потому что основы не совпадают: я исхожу из логики, а вы из веры. Для вас аргумент: решения вселенских соборов, а для меня — развитие железнодорожной сети. Давайте я вам лучше ваши стихи почитаю:

Люблю грозу в начале мая…

Он дочитал до конца, и собеседник, кажется, немного остыл.

— Прекрасно! — заключил Саша.

Тютчев заулыбался.

— Но меня удивило одно, — продолжил Саша. — Я хотел перед встречей с вами почитать вашу публицистику, а мне принесли один сборник стихов. Где же изложена ваша концепция?

— Вы читаете по-немецки?

— С трудом, но мне полезно.

— Тогда пойдёмте.

Они перешли в библиотеку, и хозяин вручил ему несколько статей в немецких газетах и брошюру на французском языке. Саша с некоторым трудом прочитал названия: «Письмо русского», «Россия и Германия» (письмо редактору немецкой «Всеобщей газеты», где собственно и было напечатано), «Римский вопрос» и брошюра «Россия и революция».

Саша поблагодарил, но всё же спросил:

— А на русском нет?

— Ходит в списках, — признал хозяин.

— Вас не публиковали на родине или всё это не было предназначено для отечественной аудитории?

— Я не мог стерпеть ненависти, которую испытывает Запад к России, и все их нападки на нас и те небылицы о нашем варварстве, агрессивности, воинственности и имперских амбициях, которые они о нас распространяют. Так что не мог этого не написать.

«Небылицы об имперских амбициях! — усмехнулся про себя Саша. — А как же пятая империя и подданный Папа? Ах, да! Это же Господь должен установить. Без пролития крови».

— Враждебное к нам западное общественное мнение при нашем молчании на свой лад судит о нас и всегда выносит решения самые противные нашим интересам, — продолжил поэт. — Мы должны положить конец такому положению дел, а не отдавать победу в споре враждебному мнению. Между тем на Западе жадно тянутся ко всему, дающему постоянство и надежду на будущее и мечтают слиться с чем-то великим и могучим. Мы должны возродить наше знамя среди столкновений разных мнений, раздирающих Европу, и тогда там отыщутся помощники, хотя раньше были только противники. И мы увидим, что даже те, кто яростно нападал на Россию или тайно интриговал против неё почувствуют себя счастливыми и гордыми в стремлении присоединиться к ней и принадлежать к ней.

Саша усмехался про себя. В этом было что-то до боли знакомое. Сквозь многословие и витиеватость 19 века ясно просвечивала цель собеседника. Судя по всему, Фёдор Иванович мечтал основать в Европе «Рашу тудей» и стать её главным редактором.

— Было бы полезно, например, обосноваться в самой уважаемой газете Германии, — продолжил Тютчев, — иметь в ней авторитетных и серьёзных посредников, умеющих заставить публику слушать себя и способных двинуться разными путями, но к определённой цели.

«Что ж, — думал Саша, — это, пожалуй, умнее „Раши тудей“, про которую все знают, в чьих интересах она работает и почему именно эту позицию выражает. Разумеется, Фёдор Иванович несколько образованнее Маргариты Симоновны».

Но сама идея внушала патологическое отвращение.

— Для этого на местах должен находится умный человек, одарённый деятельным национальным чувством, глубоко преданный Государю и многоопытный в делах печати, — продолжил Тютчев. — Расходы же, необходимые для учреждения за границей русской печати, могли бы быть совсем незначительными по сравнению с результатом.

— Я понимаю важность пропаганды, — сказал Саша, — в неё, к сожалению, верят, и улучшение имиджа России на Западе под вашим умным и преданным руководством в общем-то неплохая идея, но у России слишком много внутренних проблем. Пока мы их не решим хотя бы частично, пока наша родина останется нищей и несвободной, мы сольём в ваш проект миллионы с нулевым результатом. А вот, если решим, может быть, вообще не понадобится ни копейки.

— Вы отчасти правы, Ваше Высочество, — сказал Фёдор Иванович, — но нельзя замыкаться на внутренних проблемах. Да и нашей внутрироссийской печати нужно руководство и государственное управление.

— Нашей российской печати нужна свобода и не нужна цензура, — сказал Саша.

— Цензура не руководство, а внешнее ограничение. Надо, чтобы все честные и просвещённые убеждения имели право открыто и свободно составить мыслящее ополчение, преданное личным устремлениям Императора.

— То есть вы за свободу прений, но в некоторых рамках? — попытался Саша перевести сложнозакрученную мысль на понятный язык.

— Да, конечно. Хотя эти рамки сложно определить. В чем причина популярности издания Герцена в России? Кто его читает? Почему его социалистические утопии и революционные происки так привлекают к себе внимание?

— Я их не разделяю, — заметил Саша. — Вот эти — нет.

— Их мало, кто разделяет из думающих людей, едва ли найдётся двое из ста, кто относился бы к ним серьёзно. В чём же его сила?

— В свободе, — усмехнулся Саша. — Точнее в неподцензурности.

— Именно! Потому что важны не его идеи, важна свобода прений, достаточная для выражения мнений более продуманных и умеренных, чем основное направление его газеты, а то и вовсе разумных. И это то оружие, которое необходимо для победы над ним. Нам в России нужно издание столь же свободное, но преданное Государю и разделяющее его цели. И тогда издатели не испытали бы недостатка ни в талантах, ни в усердии, ни в искренних убеждениях, если бы только были уверены, что присоединяются не к полицейскому труду, а к делу совести и вправе требовать всей необходимой свободы, которую предполагает серьёзная и плодотворная полемика.

— Вы знаете, Фёдор Иванович, когда я шёл сюда, я всерьёз опасался, что, учитывая диаметральную противоположность наших взглядов, дело может окончиться дуэлью, — заметил Саша. — А поскольку лавры Жоржа Дантеса меня не прельщают, всячески старался сгладить острые углы.

— Как бы я мог вызвать члена императорской фамилии! — возмутился Тютчев. — К тому же столь юного.

— Я бы тоже не мог вызвать Тютчева в спокойной обстановке, тем более убелённого сединами, но в пылу политической полемики собеседники склонны увлекаться и терять контроль над собой. Слово за слово…

Фёдор Иванович усмехнулся.

— Но, признаться, я поражён, — продолжил Саша. — Как только мы с вами спустились с теологических высот, наши с вами взгляды оказались неожиданно близки. Когда обо мне впервые написал Герцен, я излагал папа́ примерно тоже, что и вы мне сейчас. Ну, может быть, немного прямее и радикальнее. Я тоже считаю, что «Колокол» бессмысленно запрещать. Надо создать ему альтернативу. А лучшее против него противоядие — это свобода печати. Не одно издание, много! Потому что, боюсь, что вы и, например, Борис Николаевич Чичерин не уживетесь в одном издании, хотя оба государственники. И не стоит вас в одно издание загонять. Мне ближе взгляды Бориса Николаевича, но, думаю, и у вас найдутся сторонники.

И Саша обнял Тютчева на прощание.

От Андрея Павловича Шувалова, папеньки Лизы Шуваловой, Саша не ждал острой дискуссии, скорее, политического союза. Из Гогеля Саша вытряс, что Андрей Павлович рано потерял отца, а его официальным опекуном был назначен Сперанский. Потом Шувалов воевал на Кавказе, получил пулю в грудь и Георгия, служил вместе с Лермонтовым, и был с ним дружен настолько, что послужил одним из прототипов Печорина.

Познакомиться с ним было бы любопытно, хотя непонятно, насколько полезно. Но Сашу ждало разочарование, Андрея Павловича он не застал, принимала его жена Софья Михайловна, слишком погружённая в заботы о детях и хозяйстве, чтобы быть интересной собеседницей.

Расправившись с первой половиной визитов, Саша вернулся прямо к семейному обеду. И родственники почему-то были не вполне довольны.

Глава 9

— Ты, говорят, танцевал с Тютчевой, — заметил папа́.

— Да, а что? — удивился Саша.

— Она старше тебя на 16 лет! — сказала мама́.

— Ну, и что? Мне всё равно там никто не ровня, кроме моей тётушки Александры Петровны: все разъехались. С Анной Фёдоровной хоть есть, о чём поговорить.

— Это странно смотрелось, — добавила мама́. — К тому же ты отвлекал Анну Фёдоровну от работы.

— У неё была помощница, — возразил Саша. — Так что Машины интересы никак не пострадали. Можно считать, что вместо моей сестры Анна Фёдоровна временно опекала меня. Я знаю, что дурно танцую и рассчитывал от Тютчевой на некоторое снисхождение. Девочки 13–15 лет хуже умеют скрывать свои чувства. Признаться, опасался насмешек.

— Не зря опасался, — заметил Никса, — только смеются не над твоими неуклюжими «па», а на тем, что ты из всех девушек выбрал двух самых некрасивых: Тютчеву и эту… Евреинову.

— Двух самых умных — да, — парировал Саша, — понимаю, что на этом фоне Лиза Шувалова и Даша Опочинина были уже совершенно незаметны.

Отец хмыкнул.

— Саш! Но три танца! Ты танцевал с Тютчевой трижды!

— Трижды можно только с невестой танцевать, — заметила императрица.

— Извини, значит, меня ввели в заблуждение, — сказал Саша, — я так понял, что нельзя три танца подряд. А не подряд можно.

— Не подряд тоже лучше не надо, — заметила мама́.

Саша поднял глаза на отца.

— Папа́, я недостаточно делаю для России, чтобы иметь право хотя бы танцевать, с кем хочу?

— Не больше двух танцев, — отрезал царь. — Никто не отрицает твоих заслуг.

— Надеюсь, заслуг Анны Фёдоровны — тоже? Она не могла мне отказать, это бы смотрелось, скажем так, некрасиво. К ней нет претензий?

— Я с ней поговорила, — сказала мама́.

— На службе она останется? — спросил Саша.

— Останется, — пообещала мама́.

— Хорошо, — вздохнул Саша. — По два танца в руки.

— Ты, говорят, сегодня был у Тютчева и проговорил с ним четыре часа, — заметил папа́.

— Четыре часа? Я даже не заметил. Он, конечно, интересный человек, хотя, скажем так, не вполне твердо стоит на ногах. В отличие, от своей дочери. Все эти размышления о пятой православной империи не ко времени, как минимум. Но одну довольно разумную вещь он предложил.

— Да? — приподнял брови царь.

— Организовать проправительственное издание в противовес «Колоколу», но со свободой слова, как в «Колоколе».

— Он мне уже подавал записку об этом ещё два года назад, — сказал папа́. — Где недвусмысленно предлагал себя в качестве главного редактора. Ничего разумного в этом не вижу.

— В кандидатуре Тютчева я, признаться, тоже. У него слишком не мейнстримные взгляды.

— «Мейн… стрим», — переспросил царь. — «Основное течение»?

— Ну, да. Основное направление общественной дискуссии. По моим наблюдениям, славянофилы где-то сбоку. Даже не всегда находят читателей.

— Находят, — возразила мама́, — «Русская беседа» выходит шесть раз в год.

— Даже не слышал о таком журнале, — сказал Саша. — Это говорит о том, что он не очень распространён.

— Да, не «Колокол», — усмехнулся царь. — При том, что о Земском соборе они писать не забывают. И о любимой тобой свободе печати — тоже. Ты отказался от этой идеи, если предлагаешь «проправительственное издание»?

— Ни в коей мере, — сказал Саша. — Но ищу компромиссы. Издание предлагает учредить Тютчев. Я это обдумывал, пока ехал от него к Шуваловым, и по дороге эта мысль у меня несколько трансформировалась. Я не вижу смысла в одном издании, поскольку не понимаю, как там уживутся такие разные люди, как например Чичерин и Аксаков. Зачем? Мне больше нравится мысль учредить комитет по печати, который будет периодически, скажем, каждый месяц, проводить совещания с редакторами различных изданий о том, в пропаганде каких идей заинтересовано правительство, а что абсолютное табу. Только табу должно быть поменьше, и председателем комитета по печати должен быть человек более магистральных убеждений: умеренный западник или умеренный славянофил.

— И кого ты видишь? — с явным скепсисом спросил папа́.

— Есть варианты: Чичерин, Чижов. Даже Аксаков.

Царь вздохнул.

— Саша, ты знаешь историю газет «Молва» и «Парус»?

— Нет, — признался Саша.

— Это газеты твоих Аксаковых: первая Константина, вторая — его брата Ивана. «Молва» выходила два года назад: с весны по декабрь. Но её пришлось закрыть.

— Славянофилов? — поразился Саша. — Их-то за что? Они же все монархисты!

— Они не все монархисты. Например, твой Чижов — сторонник федеративной славянской республики.

— Не знал, — сказал Саша, — ну, что ж! У всех свои недостатки. Так за что закрыли «Молву»?

— В декабре Аксаков написал статью о публике и народе. Что публика у нас всплыла во время реформ Петра, отказавшись от русских обычаев и одежды. И, когда публика идёт на бал, народ идёт в церковь, когда публика развлекается, народ работает. Что публика — это грязь в золоте, а народ — это золото в грязи. Не думаю, что тебе это близко.

— Мне это совсем не близко. Я бы не стал идеализировать народ и русские обычаи. Ну, манифест славянофильства. Мерзкая западническая публика и наш замечательный православный народ. Уж, не говоря о том, что Аксаков, как издатель, выстрелил себе в ногу, потому что публика его читать не будет, а народ читать не умеет. Но, папа́, ты хотел рассказать, за что газету Аксакова запретили?

— Не притворяйся, что не понял, — сказал папа́.

— Я отказываюсь это понимать! То есть газету закрыли за невинный наезд на светскую праздность и заимствование западных мод?

— Это не «невинный наезд». От описания светской праздности до призывов к бунту против «праздного» высшего класса один шаг.

— Довольно широкий шаг, по-моему, — заметил Саша. — «Парус» тоже запретили?

— Да, уже в этом году. На втором номере. Иван Аксаков издавал.

— Он что-то против кринолина написал? — поинтересовался Саша. — Или (О, Боже! Выговорить не могу!) против мазурки?

— Ты у меня сейчас до гауптвахты договоришься! Несмотря на все твои заслуги!

— Хорошо, — кивнул Саша. — Не буду строить предположений. Так за что?

— За статью о свободе слова в первом номере, славословия народности как основе всех реформ — во втором, осуждение закона о мещанском сословии и статью Погодина о необходимости возрождения черноморского флота.

— Что такое «народность» я, признаться, не понимаю, что не так с законом о мещанах, не знаю. Наверное, надо изучить. А что не так с возрождением черноморского флота?

— Не их дело, — сказал царь. — Это непозволительное вмешательство частных лиц в соображения правительства.

— Понимаю, — вздохнул Саша, — есть международные договоры. Но вряд ли Аксаков являлся в правительство с пистолетом и вмешивался в его соображения.

— Саша! Он хотел в своей газете проводить идею о праве самобытного развития славянских народностей. Ты понимаешь, что это значит?

— Принцип национального самоопределения — это значит. Но империи распадаются не от газетных статей. Да и Аксаков наверняка имел в виду самоопределение сербов, болгар, чехов и прочих от Турции и Австрии, а не кого-то ещё от России. А поляки и чеченцы и без Аксакова догадаются. Да и по-русски вряд ли читают. Зато с такими рамками для выражения мнения, мы можем даже не мечтать о конкуренции с Герценом. И он будет и дальше проводить самые радикальные и социалистические идеи ровно в той степени, в какой захочет.

— Будут новые цензурные уставы, — пообещал папа́. — С более широкими рамками.

— Не поможет, — сказал Саша, — на то они и рамки, чтобы их постепенно сдвигать, пока дышать станет невозможно. И цензурные уставы тут же обрастут сотней исключений. И каждое исключение ещё сотней оговорок. И от свободы не останется ничего.

— Я закрываю эту тему, — сказал папа́.

— Мне кажется для ограничения печати довольно уголовного кодекса, он и так у нас излишен. Или никакие законы критиковать тоже нельзя? В том числе уголовный кодекс?

— Саша! — прикрикнул царь.

— Я заткнусь, конечно, — пообещал Саша. — Куда мне деться. Но, если я что-то говорю, значит, я уверен в этом также, как в том, что Ницца станет французской, а Италия — единой.

— Ну, что ж. Подождём, когда имя Гарибальди прогремит.

— Папа́, недавно в Лондоне вышла книга, про которую мне Саша рассказывал полтора года назад, — сказал Никса. — Совпало всё: и название, и автор. Дарвин «Происхождение видов».

Царь перевёл взгляд на Сашу.

— Да, — кивнул он. — Это очень известная книга, я же писал тебе о ней.

— Это ещё не значит, что тебе известно, как избежать революции, — отрезал папа́.

— Аксаков в своем «Парусе» отказался печатать Алексея Толстого, которого ты так любишь, — заметила Саше императрица, — поскольку у него стихи недостаточно славянофильские. Аксаков говорил, что он бы и Пушкина с Гоголем не напечатал, если бы они принесли ему свои произведения, несогласные с духом газеты.

— В своем издании Аксаков имел полное право творить всё, что угодно, — возразил Саша. — Хоть Шекспира не брать, ибо низкопробные пьески для народа. Ну, что поделаешь, если человеку тираж неважен! Но, да, в качестве председателя комитета по печати он не вполне подходит. Нужен человек более широких взглядов. Но я с самого начала Чичерина и предложил.

— Ты бы ещё Кавелина предложил! — хмыкнул отец.

— Тоже неплохой вариант, правда, сторонник общины. Но здесь важны не его личные убеждения, а не будет ли он затыкать рты оппонентам. Мне кажется, он к этому не склонен. Если ошибаюсь — сменим.

— Саша! — оборвал отец. — Никаких комитетов по печати!

Саша вздохнул.

А мама́ оперативно перевела разговор на другую тему.

— Никса, как тебе лекция Буслаева?

На посту попечителя цесаревича граф Строганов развернул бурную деятельность и выписал из Московского университета знаменитых профессоров: филолога Буслаева и историка Соловьёва. За ними сохранили кафедры в Москве вместе с профессорским содержанием и назначили дополнительно жалование за преподавание Никсе по 3000 рублей в год на брата и 500 рублей подъёмных.

Когда Саша услышал эти цифры, он подумал, что и ему с Якоби можно было бы премию за радио наличными выдать, и лабораторию по выделению пенициллина профинансировать. А он, наслушавшись про «банковый кризис», выдал речку Вачу родному правительству.

Стоит ли упасть Никсе на хвост и напроситься на лекции к знаменитостям? К Буслаеву вряд ли. Саша не видел большой пользы от филологии. К Соловьёву — может быть. Там в будущем он, разумеется купил его многотомное собрание сочинений, но изучить не нашёл времени. А если напроситься на курс — никуда не денешься, сдавать-то надо.

— Читает с напором, словно греческий эпос, — улыбнулся Никса. — Жестикулирует, бьёт по подлокотникам кресла, размахивает своими записями. Словно актёр в театре.

— Значит, не соскучишься, — сказал Саша.

— Да, — кивнул Никса. — Я не заметил, как пролетел час.

— А о чём? — поинтересовался Саша.

— Древнерусская литература: старинные Евангелия, жития русских святых, история церкви, Соборное уложение царя Алексея Михайловича.

Курс назывался «История русского слова».

— Любопытно, — сказал Саша. — Особенно последнее. Уголовный кодекс 1649 года. Там, кажется, за курение табака была смертная казнь с конфискацией имущества.

— Мы ещё не прошли, — признался Никса. — Буслаев его только пообещал.

— Я и сам могу его прочитать, — сказал Саша.

— Сначала немецкий сдай, — заметил папа́.

С немецким была проблема. Вызубрил Саша много, но это не означало владения предметом. После полутора лет занятий он оценивал свой уровень примерно на А2. Не так уж плохо, но недостаточно для того, чтобы сдавать на немецком всеобщую историю.

— А можно всеобщую историю на лето перенести? — поинтересовался он. — Я сдам, наверное, но так себе.

— Нет, — отрезал царь.

* * *

Уже ночью Александр Николаевич, оставшись один в своём кабинете, вынул из ящика письменного стола Сашины безумные письма лета 1858-го.

«Происхождение видов» Дарвина нашлось быстро. Почти в самом конце списка, уже после Североамериканским штатов, в разделе «Англия», после какого-то «Всадника без головы» какого-то Майн Рида. Царь взял карандаш и поставил рядом жирную галочку. Она была не единственной. Другая уже почти год красовалась рядом с «Обломовым» Гончарова.

Тогда в январе, он отдал этот список Мари. Она поручила кому-то переписать и вернула. Интересно, кто переписывал.

От всего этого было как-то не по себе. Александр Николаевич взял с собой одного лакея и пошёл прогуляться по Дворцовой Набережной. Было тихо и холодно, у фонарей кружил снег.

Над Невой царила тишина.

* * *

Утром Саша расспрашивал Гогеля об училище правоведения.

— Училище основано принцем Петром Георгиевичем Ольденбургским, — начал Гогель. — Поступить могут дети потомственного дворянства и чинов не ниже полковника. Принимают мальчиков от 12 до 17 лет. Учатся шесть лет.

— Воспитанники живут в училище? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Гогель.

— Все спят вместе в общей спальне или у каждого своя келья, как в Царскосельском лицее?

— В общей, — сказал Григорий Фёдорович, — в дортуаре. Также, как в кадетских корпусах и Пажеском корпусе. И дисциплина там военная. И строевая подготовка.

— Понятно, — сказал Саша. — И нет никакой возможности просто приходить в училище, а не жить там?

— Такого нет. Но есть экстерны. Можно вообще не посещать занятия, а только сдавать экзамены.

— Это очень интересно.

— Но их мало, только в порядке исключения. Для вас, конечно, исключение сделают, но зачем? Военное образование куда более уважаемо.

— Я не для себя узнаю, — признался Саша. — Но мысль интересная.

— В старших классах там надо посещать тюрьмы, — добавил Гогель. — А на занятиях по судебной медицине — морг Мариинской больницы. И присутствовать при вскрытиях трупов.

— Меня этим не напугаешь, Григорий Фёдорович, — заметил Саша. — Да, всё интереснее и интереснее.

Гогель вздохнул.

— При поступлении нужно сдавать экзамены по всему гимназическому курсу. История, русский, французский и немецкий — обязательно.

— Да, немецкий надо подтягивать, — признался Саша. — А экзамены устные?

— Да, конечно.

— Жаль. У меня в школе Магницкого экзамены письменные и анонимные. В Училище правоведения такого нет?

— Нигде такого нет.

— Понятно, — сказал Саша. — Да, видимо, для моего протеже надо найти что-то другое… я к Никсе, Григорий Фёдорович.

Гувернёр кивнул. К брату он отпускал Сашу без сопровождения.

Никса, слава богу, был один.

— Ты ведь с Кавелиным переписываешься по-прежнему?

— Да.

— Мне нужно ему написать.

— Конфиденциально? — спросил Никса.

— В общем, да. Один мой знакомый очень хочет на юридический, но родители планируют для него другую карьеру. Хочу понять, может ли Константин Дмитриевич помочь.

— Это не ты? — поинтересовался Никса.

— На этот раз нет.

— Тогда может быть, — усмехнулся брат.

— Да, — кивнул Саша. — С нашими родителями всё сложно.

И Саша сел за письмо:

'Любезнейший Константин Дмитриевич!

На днях я познакомился с очень умным человеком. Будучи примерно одного возраста со мной, этот человек уже привычен к серьёзному чтению и порекомендовал мне сборник статей вашего ученика Бориса Николаевича Чичерина, который я обязательно собираюсь прочитать. Ибо краткий пересказ мне показался интересным, а мысли неожиданными.

Человек, с которым я познакомился, мечтает о карьере юриста, но родители его вряд ли с этим согласятся. Тому есть причины. И это не только родительское тщеславие. Дело в том, что у этого человека есть одна физическая особенность, которая нисколько не помешает ему учиться, но может вызвать предубеждение экзаменаторов из-за бытующих в обществе стереотипов.

Я хочу ему помочь.

Есть ли какой-то способ сдать экзамены на юридический факультет Петербургского университета письменно и анонимно?

Дело в том, что имя моего протеже тоже может помешать экзаменаторам оценить его знания с достаточной степенью объективности.

Надеюсь на ваше понимание и помощь.

Ваш Великий князь Александр Александрович'.

— Можно посмотреть? — спросил Никса.

— Читай, — сказал Саша. — Но имя не спрашивай.

Никса пробежал глазами.

— Он что не дворянин? Почему ты не хочешь, чтобы экзаменаторы знали имя?

— С дворянством там всё в порядке, — усмехнулся Саша. — С папенькиным чином — тоже. Не в этом дело.

— Сын политического преступника? Декабриста?

— Нет, насколько я знаю. Судя по должности — точно нет.

— То есть отец достаточно высокопоставленный?

— Да, но не допытывайся, кто.

— Я его знаю?

— Скорее всего. По крайней мере, ты о нём слышал.

— А о твоём протеже я слышал?

— Не скажу.

— Значит, слышал.

— Не пытайся угадать, — усмехнулся Саша. — Ты в плену тех самых стереотипов.

— Он инвалид? Слеп, глух, хром?

— Боюсь, что слепота, глухота и хромота, как раз могут помешать учиться.

Никса ещё раз прочитал письмо.

— Что же у него за физический недостаток?

— Я бы не сказал, что это недостаток, — улыбнулся Саша.

Глава 10

Николай недоуменно пожал плечами.

— Отправишь по почте?

— Нет, лучше с лакеем. И в собственные руки.

Письмо уехало к Кавелину, а Саша отправился к Опочининым.

Даша Опочинина с матерью жила в доме Кутузова на Дворцовой набережной. Знаменитый полководец приходился ей прадедушкой. Отец Даши умер больше десяти лет назад, так что Сашу принимала её мама Вера Ивановна Опочинина.

Кабинет Веры Ивановны напоминал кабинет императрицы в Фермерском дворце. Тот же стиль, похожий на «Прованс»: светлая мебель в синих соцветиях глицинии, гортензии или сирени, такие же шторы, китайская ваза в той же цветовой гамме и темно-синий ковёр на полу. Масляная лампа на круглом столике, покрытом тяжелой гобеленовой скатертью, и такая же в люстре под потолком, каминные часы.

Принесли чай.

Вера Ивановна оказалась куда более интересной собеседницей, чем маменька Лизы Шуваловой и свободно обсуждала не только погоду, но и литературные новинки. И жаловалась на пустоту Света и необходимость однако же с ним считаться.

Так разговор откочевал к Тютчеву.

— Он, конечно, гениальный поэт, — заметила хозяйка. — Хотя немного рассеян и большой чудак. Вы знаете историю о том, как он украл фрак своего лакея?

— Украл фрак лакея? — переспросил Саша. — Не может быть.

— Он тогда собирался на приём к Елене Павловне и заснул в гостях у своих знакомых. Слуга приготовил ему фрак, а свой положил рядом. Фёдор Иванович не посмотрел и надел фрак лакея. Так и пошёл к Великой княгине. Она много усилий приложила, чтобы не рассмеяться. И всем приказала не обращать внимания. Так что Фёдор Иванович только потом узнал, в каком фраке был у Елены Павловны.

Саша подумал, что в этом есть некоторый символизм.

— Но он не настолько не от мира сего, как может показаться, — заметила Вера Ивановна и покосилась на Гогеля. — Вы читали его статьи, Ваше Императорское Высочество?

— Пока нет, — признался Саша. — Он мне подарил целую подборку на немецком. Прочитаю обязательно, хотя в общем понимаю, что там. У нас несколько разные взгляды. К идее всемирной православной монархии я отношусь, прямо скажем, с некоторым скептицизмом.

— У него многое ходит в списках, — заметила Вера Ивановна, — больше, чем на немецком. Была записка, которую он подавал ещё вашему покойному дедушке императору Николаю Павловичу…

— Это не та, где он писал, что нужно проводить российскую политику в европейских изданиях?

— Да, — кивнула Опочинина. — Его Величеству записка настолько понравилась, что он выплатил Тютчеву 6000 рублей серебром и позволил вернуться на дипломатическую службу, с которой его выгнали за то, что он сбежал на венчание со своей второй женой.

— Я и не сомневался в том, что именно ради этого и пишутся подобные записки, — усмехнулся Саша.

«А также в том, что „Раша тудей“ — весьма доходное предприятие», — подумал он про себя.

— Даже сумма известна? — поморщился Гогель.

— Такие вещи трудно бывает скрыть, — мило улыбнулась Вера Ивановна.

А Саша почувствовал себя королем из «Обыкновенного чуда», разбирающим доносы министров друг на друга.

— Тогда Александр Иванович Тургенев говорил, что Тютчев был бы полезен России просвещенным умом своим, — продолжила Вера Ивановна, — а не проектами восточными, а, следовательно, противо-европейскими, а значит антихристианскими и античеловеческими.

— Подписываюсь под каждым словом, — сказал Саша. — За запад меня не надо агитировать.

— Александр Иванович был братом государственного преступника Николая Тургенева, приговоренного к смерти, но сбежавшего за границу, — заметил Гогель. — И чуть не перешёл в лютеранство.

— Декабриста? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Гогель.

— Государь, ваш батюшка, его простил, — возразила хозяйка, — и Николай Иванович уже приезжал в Россию. И сейчас горячо поддерживает проекты крестьянской эмансипации.

— Их многие поддерживают, — возразил гувернер.

После Опочининых Саша заехал в Гостиный двор в книжный магазин Вольфа и попросил всё, что есть Чичерина.

Маврикий Осипович лично принёс «Опыты по истории русского права», изданные Солдатенковым и посвящённые Кавелину, и «Очерки Англии и Франции», изданные там же.

Вольф распорядился подать кофе и усадил дорогого гостя в кресло.

Саша вспомнил, как он когда-то в будущем зависал так за книгами в магазине «Москва», правда без кресла и кофе, просто стоя с раскрытой книгой между рядов полок.

Он отпил из чашечки и раскрыл первую книгу, там была та самая статья про общину. Саша не удержался и просмотрел. Да, Анна Михайловна пересказала близко к тексту.

— Опыты беру, — сказал Саша. — Маврикий Осипович, можете одолжить мне карандаш и чистый лист бумаги.

— Конечно, Ваше Императорское Высочество!

И Саша прочитал Бориса Николаевича прямо в магазине с карандашом и закладочками.

Остальные статьи сборника Саша оставил на потом и переключился на Англию и Францию.

После многословного и не очень содержательного предисловия «Очерки» начинались статьёй «О политической будущности Англии». Саша погрузился в чтение, ожидая встретить пророчества вроде того, что основной проблемой городов двадцатого века будет конский навоз на улицах.

Автор хвалил англичан за энергию, инициативность, способность к самоорганизации и любовь к закону и упрекал за чрезмерную традиционность, вплоть до университетских колледжей, живущих по уставам 15 века, и за излишний аристократизм, впрочем, сдающий позиции демократии. И никаких тебе «наглосаксов».

Местами даже слишком восторженно. В дом англичанина может лить дождь и врываться ветер, но полицейский служитель не может в него войти без законного приговора суда. Англичанин готов идти в тюрьму лишь бы не заплатить несколько шиллингов незаконного, неустановленного парламентом налога. А несколько полицейских охраняют митинги по двести тысяч человек, где честят правительство почём зря, но никто даже не думает прибегнуть к насилию. А гласность составляет основу всей общественной жизни Англии, так что невозможно скрыть злоупотребления.

Гласность даёт слово новым потребностям граждан, а потому Англии не нужны насильственные перевороты, поскольку народ миром может добиться осуществления своих желаний.

«Очерки» были гораздо откровеннее того, что автор говорил у Елены Павловны. Здесь он просто пел гимн английской политической системе, не отвлекаясь на объяснения того, почему русским это не подходит.

Саша настолько увлёкся, что солнце успело окраситься алым и бросить багровые блики на книжные шкафы, а на столике уже скопилось три пустых чашечки из-под кофе.

— Александр Александрович, мы так опоздаем к Евреиновым, — заметил Гогель.

— Отличная книга! — сказал Саша. — Только продраться через воду в начале. Суть прекрасна. Я беру по две. И той, и другой.

Вольф улыбнулся и кивнул приказчику.

— Как ваши воскресные школы, Ваше Императорское Высочество? — спросил он. — Не нужны ещё буквари?

— Прекрасно! — сказал Саша. — Ушинский подключился к делу, кадетские корпуса, военные школы и гимназии уступают классы по выходным. Учебники точно будут нужны, я пришлю за ними, когда понадобятся.

Саша ничуть не кривил душой, пока он отвлёкся на пенициллин и спасение сначала своего шкодливого кузена, а потом Ростовцева, дело благополучно развивалось без него, и только за декабрь было учреждено пять новых школ в Петербурге.

Саша расплатился за Чичерина, поблагодарил Вольфа, и они с Гогелем спустились вниз к экипажу.

Генерал-майор Евреинов встретил гостей внизу у лестницы, как турецкий султан Константина Николаевича. Саша успел узнать, что Михаилу Григорьевичу немного за пятьдесят, он окончил Институт Корпуса путей сообщения, то есть был военным инженером (что говорило в его пользу), и принимал участие в подавлении предыдущего польского восстания (что было неприятно, но слишком распространено).

Хозяин встретил августейшего гостя в парадном мундире (ибо был предупреждён) и при орденах: Анна в петлице, Владимир с бантом и польский знак отличия за военное достоинство, очевидно выданный царём Польским Николаем Павловичем за победу над мятежниками против императора Всероссийского Николая Павловича.

Держался Евреинов подобострастно, не разгибаясь из полупоклона.

Саша небрежно сдал ментик ещё более подобострастному лакею и пошёл вслед за хозяином.

Конкуренция за право подложить свою дочку под великого князя здесь была неслабая и совершенно очевидная, несмотря на вероятность брака примерно около нуля. Как говориться, «глаза светились надеждой»: от «не от мира сего» Тютчева до весьма практичной Опочининой.

Но стоит ли этим пользоваться, учитывая планируемую либерализацию и связанную с ней свободу слова? Конечно, облить грязью могут и совершенно на пустом месте, но отбрехаться от лжи всё-таки проще, чем от правды. По крайней мере, хотелось бы верить.

— Ваш визит — огромная честь для нас, Ваше Императорское Высочество, — доложил генерал, разливая чай.

Ну, да, Саша мог бы просто оставить визитку в прихожей. Не бог весть! Управляющий Петергофскими дворцами. Ни знаменитый поэт Тютчев, ни древний род Шуваловых, ни потомки Кутузова.

Но было любопытно, откуда берутся девушки, читающие Чичерина в 15 лет.

— У вас очень умная дочь, — заметил Саша. — Я получил огромное удовольствие от беседы с нею. Даже почти забыл, настолько я плохой танцор.

— Она тоже не любит танцы, — вздохнул генерал. — Хотя в пансионе Заливкиной, где она учится, танцам и музыке уделяют много внимания. Преподаёт им танцовщик Стуколкин. Но ей лишь бы книжки читать.

— Если бы она не читала на балу, я бы её и не заметил, — улыбнулся Саша.

— Она на бал пошла только потому, что знала, что там будете вы.

«Ну, да! — подумал про себя Саша. — Автор первой российской конституции».

Но только скромно улыбнулся и спросил:

— Нравится ей в пансионе?

— Нравится, — кивнул хозяин. — Это один из лучших пансионов Петербурга.

— А где Анна Михайловна? — спросил Саша. — У меня для неё подарок.

— Аня здесь, — сказал хозяин. — Её отпустили из пансиона на Рождество. Только очень стесняется.

— Я хочу её видеть! — с интонацией принца заявил Саша.

За Евреиновой послали лакея, и она явилась, скромно сложив ручки и потупив глазки. Кажется, в не самом парадном платье в мелкий цветочек, но с положенным по моде кринолином.

Саша вынул «Очерки Англии и Франции» с торчащими закладками и вручил Анне Михайловне.

— Это вам, — сказал Саша. — Вы ещё не читали?

— Читала, Ваше Императорское Высочество, — призналась она.

И отец посмотрел на неё тяжело.

— Я прочитал только начало и отметил понравившиеся мне моменты, — сказал Саша. — Напишите мне, что вы об этом думаете?

— Я могу вам писать? — спросила Анна Михайловна.

— Буду счастлив, — улыбнулся Саша. — А я могу писать вам?

— Да, — тихо сказала она.

И покосилась на отца.

— Конечно, — расплылся в улыбке тот.

Есть так называемый «родительский просмотр», думал Саша. Но смогла же как-то Татьяна написать Онегину и даже тайком побывать в его доме.

— Спасибо за рекомендацию, Анна Михайловна, — сказал Саша. — «Опыты» я тоже купил. Я лично знаком с автором, но при встрече он мне показался несколько консерватором. Пишет он положительно лучше, чем говорит.

— Мне кажется, чтение не совсем для барышни, — тихо проговорил хозяин.

— Почему? — удивился Саша. — Моя прапрабабка с вами бы не согласилась. Она такое не только читала, но и писала. В форме указов.

— Екатерина Великая — исключительный случай, — заметил хозяин.

— Просто мы не про всех знаем, — сказал Саша. — Историю пишут мужчины. А вот в Японии, например, иначе. Это страна писательниц. Анна Михайловна, ваш батюшка сказал, что вам нравится ваш пансион…

— Языки, литература… но я ненавижу рукоделие!

И глаза её сверкнули так, что Саша подумал, что вовсе она не такая скромная кошечка, какой хочет казаться в присутствии отца. Интересно, сколько пяльцев с вышивкой тут полетели в печку?

— Я тоже столярное дело не очень люблю, — признался Саша. — Но можно сделать что-нибудь полезное. Мир меняется, неизвестно, как судьба повернётся.

Генерал посмотрел с благодарностью.

— Сколько вам ещё учиться в вашем пансионе? — спросил Саша.

— Пять лет, — ответил за неё генерал.

Долго! Саша уже мечтал, как он за ручку введёт Анну Михайловну в Питерский универ осенью следующего года.

* * *

Когда великий князь ушёл, Анна Михайловна закрылась в своей комнате. Отец даже не накричал на неё, как обычно, когда он находил у неё книги по философии, математике и естествознанию. Из серьёзных предметов сколько-нибудь приличным чтением для барышни он считал только историю.

Но интерес великого князя, явно перевернул его представления.

Она открыла «Очерки Англии и Франции» и оттуда выпал листок бумаги. Хорошо, что она была одна.

"Любезнейшая Анна Михайловна! — начиналась записка. — По нашему делу я написал Константину Дмитриевичу Кавелину, не называя вашего имени и сути проблемы. Мне кажется, лучшим выходом был бы анонимный слепой экзамен, поскольку я не знаю позиции Константина Дмитриевича по нашему делу. Список книг для подготовки я у него спрошу. Скорее всего, понадобится латынь.

Училище правоведения нам пока не подойдет. Там воспитанники спят все вместе в общей спальне, и других вариантов пока нет, кроме экстерната.

Со временем, думаю, можно будет сделать отдельную спальню для девочек (а лучше отдельные кельи). Попробую навести Петра Георгиевича на эту мысль, когда он вернётся из-за границы.

Но это дело долгое. Мне кажется университет — это более реалистично. Для женского класса в училище правоведения должно быть желающих хотя бы человек десять. Но кто-то должен стать первым.

Пишите!

Ваш Александр".

* * *

Вечером Саша получил ответ от Кавелина.

'Ваше Императорское Высочество! — писал Константин Дмитриевич. — Вы очень осторожны и печётесь об интересах того человека, о котором пишите, но, по-моему, я понял, в чём дело. Смею предположить, что ваша протеже — барышня. Я не ошибся? Мне легко было это понять. Дело в том, что в Петербургском университете, как раз на юридическом факультете, с осени сего года уже учится одна девица: Наталья Корсини. Правда, пока вольнослушательницей. Мы провожаем её до аудитории (я, Спасович или ректор), на всякий случай.

Конечно, я постараюсь помочь.

Преданный вам, Константин Кавелин'.

Владимир Данилович Спасович был профессором криминального (то бишь уголовного) права Петербургского университета. Саша знал о нём ещё из будущего, как об авторе учебника по уголовному праву, в котором он критиковал уложение Николая Павловича. Интересно, учебник уже вышел?

'Любезнейший Константин Дмитриевич! — писал Саша Кавелину. — Спасибо огромное за ответ! Как же я рад, что вы на нашей стороне. Да, вы угадали, но я пока оставлю за собой право не называть имя моей знакомой.

Неужели петербургские студенты столь дики и необузданны, что барышни нуждаются в охране профессоров?

Как выяснилось, моя знакомая окончит пансион только через пять лет. Стоит ли ей начать готовиться прямо сейчас? Боюсь, что программы пансиона будет недостаточно для поступления. Стоит ли вообще тратить время на женский пансион? Нужна ли латынь? Не могли бы вы мне выслать программу экзаменов, чтобы я мог передать её моей протеже?

Ваш Александр Александрович'.

И тут же написал Евреиновой:

'Любезнейшая Анна Михайловна!

Константин Дмитриевич на нашей стороне. Оказывается, на юридическом факультете уже учится девушка по фамилии Корсини. Пока вольнослушательницей, но у нас ещё есть время. Добьёмся!

Ваш Саша'.

Евреинова ответила только вечером тридцатого.

'Ваше Императорское Высочество!

Не сразу смогла вам ответить так, чтобы сохранить всё в тайне.

Благодарю вас за ваши хлопоты. Я даже надеяться не могла, что вы примете мои планы так близко к сердцу.

У меня уже есть учитель латыни. Это Карл Андреевич Беккер, который преподаёт немецкий в нашем пансионе. Папа́ оплачивает ему дополнительные уроки, поскольку немецкий необходимо знать при дворе. Но я упросила Карла Андреевича вместо немецкого учить меня латыни.

Я слышала о Наталье Корсини, но поверить не могла.

Преданная вам А. Евреинова'.

У Анны Михайловны и Кропоткина был один и тот же учитель немецкого. Ничего удивительного. Чтобы свести концы с концами, преподаватели часто работали сразу в нескольких учебных заведениях.

На нескольких уроках Беккера в Пажеском корпусе Саша успел побывать, но потом отвлёкся на пенициллин. Преподаватель он был неплохой, по крайней мере, понимал, что на уровне А2 рано сдавать всеобщую историю. Впрочем, Вендт не сам это решал. Решал Гримм Август Фёдорович.

«Садовую беседку» на немецком Саша прилежно читал.

Так оказывается Беккер и латынь преподаёт?

В тот же день пришёл ответ от Кавелина. Профессор поздравлял с Новым годом и писал, что в женских пансионах обычно хорошо поставлено преподавание иностранных языков (французского и немецкого), русского языка и литературы, а также музыки и танцев. С остальным, увы, хуже. Ибо в обществе считается, что женщина не может освоить курс мужской гимназии. Так что в университет придётся готовиться отдельно.

К тому же женские учебные заведения не выдают аттестат зрелости, который даёт право на поступление в университет, а только свидетельство об окончании. И поэтому барышни могут быть только вольнослушательницами без автоматического права на сдачу выпускных экзаменов.

Поэтому с формальной точки зрения в окончании женского пансиона, даже самого лучшего, тоже нет необходимости.

Программу экзаменов на юридический Кавелин прислал. Предметов было два: немецкий и латынь.

Саша перепечатал текст в двух экземплярах под копирку.

Один отправил Евреиновой вместе с поздравлением с Новым годом, а один оставил себе.

Ситуация казалось сложной, но не безвыходной.

Утром тридцать первого декабря Саша сел за письмо к Елене Павловне.

Глава 11

«Любезнейшая Елена Павловна! — писал Саша. — Поздравляю вас с Новым годом и благодарю за поддержку моих проектов. Должен признаться, что на основе школы Магницкого я мечтаю открыть частный университет. Я понимаю громадность моих планов и их теперешнюю нереалистичность. Но, как говорят китайцы: 'дорога в тысячу ли начинается с первого шага».

Первый шаг уже сделан: математический класс. И я хочу сделать второй: гуманитарный класс для подготовки на историко-филологический и юридический факультеты Петербургского университета. Не с такой сильной программой по математике, зато серьезной подготовкой по истории и литературе.

Найдётся ли в вашем флигеле ещё одна комната?

Как только будет возможность, мы тут же съедем в отдельное помещение.

Преданный вам, Саша'.

К Новому году за составление новой программы обучения для Никсы и приглашение к нему Буслаева и Соловьева царь пожаловал графу Строганову орден Андрея Первозванного. Цесаревич, конечно, важен, но Саша считал, что Пирогов со Склифосовским более достойны.

31 декабря папа́ взял Сашу с собой поздравлять с Новым Годом Ростовцева. Яков Иванович уже вставал с постели и даже встретил их в дверях.

И потом сам разливал чай из самовара.

Саша подарил Ростовцеву книгу Чичерина со статьёй о фискальном происхождении общины, но потом был изгнан, ибо папа́ решил говорить с Ростовцевым наедине.

Вечером царь зашёл в Сашины комнаты и поздравил с Новым годом.

И, между прочим спросил:

— Фельдмаршал Барятинский очень страдает от подагры, ваша чудо-плесень может помочь?

— Не знаю, — признался Саша. — Вряд ли. Хотя, если там воспалительный процесс, может быть, облегчит состояние и снимет часть симптомов. Лучше с Пироговым посоветоваться. Но в любом случае надо сначала окончательно поставить на ноги Якова Ивановича.

— Он собирается выйти на службу после Водосвятия.

— Лишь бы в проруби не купался, — усмехнулся Саша. — Вот, когда выйдет, можно будет подумать и о Барятинском. А то ни одного не спасём. Подагра — не угрожающее жизни состояние.

Впрочем, в последнем Саша не был уверен. До подагры в своих лекциях Пирогов ещё не дошёл.

1 января пришёл ответ от Елены Павловны.

«Милый Саша! — писала она. — Ну, конечно, найдётся. Делай гуманитарный класс. Об отдельном помещении не беспокойся. Твоя школа ничуть меня не стесняет».

И Саша набросал записку Евреиновой:

«Я договорился с Еленой Павловной об открытии в моей школе имени Магницкого гуманитарного класса. С осени сего года. Экзамен будет один: эссе на русском языке на свободную тему. Готовьтесь».

В тот же вечер от неё пришло короткое письмо с благодарностью.

4 января Саша в порядке эксперимента всё же напросился на первую лекцию Соловьёва к Никсе.

— Я хочу понять, насколько мне это нужно, — сказал он царю.

Папа́ опешил от такой постановки вопроса, но разрешил, взяв с Саши обещание сидеть тихо в уголке и не встревать.

Обещание Саша выполнил, но читал знаменитый историк суховато и скучно, слишком сжато и точно, слишком вдаваясь в детали. Как лектор Костомаров был лучше.

И Саша решил, что пока обойдётся. Курс русской истории Соловьёва для Никсы был рассчитан на три года, так что Саша решил, что ещё успеет упасть на хвост. Немецкий был актуальнее.

7 января Ростовцев впервые после болезни принял участие в работе Редакционных комиссий. И Пирогов занялся подагрой Барятинского. Пенициллин помогал. По крайней мере, боли стали меньше.

В первой половине января медицинская команда Саши последовательно получала ордена из капитула и проставлялась. Саша ходил на пьянки, как на работу, но пил квас под надзором Гогеля. Советский метод обмыва орденов благополучно пошёл в народ.

Пить что-либо, кроме кваса, было бы опрометчиво, ибо после Богоявления начинались годовые экзамены. Отбояриться от немецкого не удалось, но Саша по крайней мере смог сдвинуть его на конец января, чтобы успеть подготовиться.

Первой он сдавал химию. Предмет, которым он не занимался после первого курса МИФИ, по мере прослушивания лекций Ходнева стал всплывать у него в памяти, причём на уровне десятого класса. И это было значительно круче, чем то, что ему преподавали. Так что Алексею Ивановичу тут же пришлось взять уровень выше.

На экзамене он поставил ожидаемую пятёрку. Папа́ был доволен и позволил Саша пригласить Ходнева к себе на чай. Самым приятном было то, что Гогель не докучал своим присутствием. Ну, со взрослым же ребёнка оставляет.

— Я восхищён, — сказал Ходнев. — Я ожидал многого, но вы смогли превзойти ожидания.

— Я сам не ожидал, — сказал Саша, разливая чай. — У меня к вам деловой разговор, Алексей Иванович. Вы, наверное, слышали о лекарстве, которое мы получили с Пироговым и Склифосовским?

— Да, — кивнул Ходнев. — И спасли Ростовцева.

— Но это полдела, — продолжил Саша, — нужно выделить чистое вещество, поскольку наш раствор нестабилен, сложен в изготовлении и быстро приходит в негодность. Нужен порошок, который можно было бы растворять непосредственно перед инъекцией. А выделить его — это задача для химиков, а не врачей. Поэтому я собираюсь создать химическую лабораторию для выделения пенициллина. Деньги у меня уже почти есть. По крайней мере, мне в двух местах их обещали. Остальное, в крайнем случае, доберём краудфандингом.

— Краудфандингом?

— Это англицизм, — терпеливо, не в первый раз объяснил Саша. — Общественный сбор на какое-то дело. В общем мне нужен компетентный и энергичный химик, который смог бы возглавить мою лабораторию.

— Я не возьмусь, Ваше Императорское Высочество, — сказал Ходнев, — я больше лектор, чем практик.

— Я не имел в виду обязательно вас. Кто мог бы взяться?

— В Казанском университете преподаёт профессор Бутлеров, — сказал Ходнев, — в позапрошлом году в Париже он сделал любопытный доклад о химическом строении вещества.

— Бутлеров — это прекрасно, — сказал Саша, — но согласиться ли он переехать в Петербург?

— Вам известно это имя? По-моему, я его раньше не упоминал.

— Да, — кивнул Саша. — Я о нём слышал. Но вряд ли я смогу сохранить для него в Казани профессорский оклад, он же не Никсе приедет преподавать. И, насколько я понял, он больше теоретик, а мне нужен экспериментатор.

— В Петербургским Главном педагогическом институте служит профессор Воскресенский. Заведует кафедрой химии и технологии. Сам он вряд ли возьмётся, но у него много учеников, правда, пока довольно юных.

— Это уже интереснее, — заметил Саша, отпивая чай.

— Вы знаете, Александр Александрович… я только сейчас об этом подумал. У нас ведь есть частная химическая лаборатория в Петербурге. Открылась пару лет назад.

— О! — сказал Саша. — Это очень интересно!

Мысль отдать работу на аутсорсинг, а не организовывать все самому и правда была соблазнительной.

— Лабораторию открыли Александр Энгельгардт, преподаватель химии в Александровском лицее, и его друг Николай Соколов в своей квартире на Галерной улице.

Галерная улица была недалеко от Зимнего, на Английской набережной.

— Прямо в квартире? — удивился Саша.

— Да, — улыбнулся Ходнев. — Но они пускают всех желающих за небольшую плату.

— То есть это просветительское, а не исследовательское учреждение?

— В основном, да. Преподают химию по методу Либиха, от учеников отбоя нет.

— Насколько это серьезно? — поинтересовался Саша, которому уже представлялся детский клуб с демонстрацией химических опытов.

— Это лучшая лаборатория в Петербурге, — сказал Ходнев.

— Лучше университетских? — спросил Саша.

— Намного! Университетские, честно говоря, довольно жалки.

— Насколько эти ребята компетентные люди?

— Ребятам обоим за тридцать, — улыбнулся Ходнев. — Николай Соколов окончил Юридический факультет Санкт-Петербургского университета, потом естественное отделение Физико-математического, после чего уехал в Европу. Учился в Германии у Либиха, потом в Париже у Жерара и Реньо. Доктор химии.

О знаменитом немецком химике фон Либихе, профессоре Гиссенского и Мюнхенского университетов и члене чуть не всех европейских академий Ходнев Саше уже рассказывал. Самым интересным было то, что Либих занимался в числе прочего органической химией. В том, что пенициллин — органическое соединение, Саша практически не сомневался.

— Ученик Либиха мне подойдёт, — резюмировал он. — А кто такие Жерар и Реньо?

— Тоже ученики Либиха, известные французские химики-органики.

— Хорошо, — кивнул Саша. — А Энгельгардт? Что за человек? Тоже ученик Либиха?

Фамилия Энгельгардт казалась смутно знакомой. Но Саша не мог вспомнить, откуда. Наука? Литература? История?

— Нет, — сказал Ходнев, — Александр Николаевич не учился за границей, но у него уже несколько работ по органической химии. В прошлом году они с Соколовым основали первый научный русский журнал по химии «Химический журнал Н. Соколова и А. Энгельгардта», где публикуют работы и Бутлерова, и вашего знакомого Менделеева.

— Достойно, — заметил Саша.

— Кроме того, Александр — сын крупного помещика Николая Энгельгардта. Думаю, в основном, на деньги Энгельгардтов и устроена лаборатория. Хотя и Соколов не беден, он из купцов.

— Уговорили, — улыбнулся Саша. — Могу я им написать?

— Я пришлю вам адрес, — пообещал Ходнев.

Адрес Ходнев прислал на следующий день, однако Саша отложил переписку до после экзаменов.

С Якоби они заранее договорились не выносить на экзамен спорные моменты, вроде существования электронов и электрическом токе, как потоке этих самых сомнительных частиц.

Так что папа́, который присутствовал на экзамене, только чуть не с отрытым ртом смотрел, как Саша лихо дифференцирует поток по времени и интегрирует заряд.

— А не рано ему в четырнадцать лет? — опешив, спросил царь. — Это же университетский уровень!

— Как видите, Ваше Императорское Величество, — улыбнулся Якоби, — для Александра Александровича это всё настолько легко, что мне кажется, мы могли бы взять уровень и повыше.

Так что Саша получил свою законную пятерку с плюсом и пригласил Бориса Семёновича на чай, что после плодотворного разговора с Ходневым счёл хорошей традицией.

— Я долго был занят радио, — сказал Якоби, отпивая из чашки, — но в декабре смог найти время и проверил несколько ваших гипотез. Подтверждаются не все.

— Бывает, — вздохнул Саша. — Я не идеален. И где я напортачил?

— Трубки Гейслера проводят ток в обе стороны.

— А вы нагревали катод?

— Да. Надо признать, что обратный ток меньше прямого, так что вы не совсем напортачили, просто были неточны. И чем выше температура катода, тем больше разница между прямым и обратным током.

— Та-ак, — протянул Саша, — дайте, подумаю…

Он запустил ложечку в розетку с малиновым вареньем, притормозил, и в задумчивости выгрузил его в чай, хотя всегда считал, что эти вещи надо потреблять по отдельности.

— Не возражаете, если я буду рассуждать вслух, Борис Семёнович?

— Ни в коей мере, очень интересно…

— Если исходить из электронной теории, у нас происходит следующее. В результате термоэлектронной эмиссии с катода испаряются электроны. С ростом температуры эмиссия растёт, поэтому растёт прямой ток, но практически не растёт обратный.

— Растёт, — возразил Якоби, — но меньше.

— Почему так может быть…

Саша отпил чая, потом уничтожил ещё одну ложку варенья, теперь уже отдельно от чая, и это был более правильный подход.

— Электроны, испарившиеся с катода, разгоняются электрическим полем, — продолжил Саша, — и летят к аноду. Но в трубке Гейслера не вакуум, а разреженный газ. Поэтому электроны сталкиваются с атомами газа и выбивают из них электроны.

— В атомах есть электроны? — спросил Якоби.

— В оболочке, — невзначай бросил Саша. — Давайте исходить из того, что в атоме есть положительно заряженное ядро и отрицательно заряженная состоящая из электронов оболочка.

— Это уж совсем с потолка взято! — возразил Якоби.

— Неважно, Борис Семёнович, — сказал Саша. — Потом докажем. Я примерно знаю как, но сейчас не это главное.

И Саша живо вспомнил схему опыта Резерфорда из учебника для десятого класса. И тот факт, что альфа-частицы ещё не открыты. А без них никак. И стоит ли их открывать?..

— Давайте я закончу, — предложил он.

— Хорошо, — кивнул Якоби.

— Когда из атома вылетает электрон, атом заряжается положительно, — продолжил Саша, — то есть становится положительно заряженным ионом. Поэтому при обратной полярности, когда мы подаём минус на анод, ток не прекращается, ибо есть положительные частицы. А если сильнее нагреть катод, число положительных ионов растёт, потому что больше электронов, которые могут их ионизировать. Поэтому немного растёт и обратный ток.

— Красиво, — усмехнулся Якоби, — но ни о чём не основано.

— Но можно проверить, — заметил Саша. — Откачайте побольше. Нужен высокий вакуум. Чем меньше там останется атомов газа, тем меньше будет обратный ток.

— Попробуем, — пообещал Якоби. — С Гейслером спишусь, у него есть какие-то ртутные насосы.

— Где я ещё дал маху? — спросил Саша.

— Нигде, — сказал Якоби. — Это удивительно, Александр Александрович! Но нигде!

Саша мысленно похвалил себя за то, что честно отучился в МИФИ первые два курса, а не штаны просиживал.

— Всё есть, — восхищённо продолжил Борис Семёнович, — и остаточная намагниченность, и самовозбуждение. Так что можно заменить постоянные магниты на электрические. Более того! Этот принцип можно прекрасно использовать и в генераторах постоянного тока!

Саша вздохнул.

— Всё-таки сразу получать постоянный ток удобнее, чем потом его выпрямлять, — продолжил Якоби, — даже если ваша идея с трубками Гейслера сработает.

— Сработает, куда ей деться, — сказал Саша и отпил чай. — Действующая модель есть? Пора вытрясать из папа́ деньги на строительство электростанции?

— Модель есть, но нуждается в усовершенствовании, подождите немного. Может быть к лету.

— Хорошо, — сказал Саша. — Буду ждать. Скоро будет эмиссия акций телефонной компании. Можно сразу пустить часть денег на электростанцию. Нам понадобиться хотя бы один большой генератор вашей конструкции. Это всё равно будет выгоднее, чем гальванические батареи.

— И радиостанции надо питать, — заметил Якоби. — Постараюсь.

— Как там моя кузина? — поинтересовался Саша. — Не ленится?

— Евгения Максимилиановна очень прилежная, — сказал Якоби. — И упрямая. Но, конечно, я ей не рассказываю электричество так, как вам, на основе дифференциального исчисления. Женский мозг не в состоянии этого освоить.

Саша усмехнулся.

— Значит, математику надо подтянуть. Только не делайте ей скидок. Будет сложно — сама сбежит.

Жене было четырнадцать, как и ему. Саша припомнил, что в восьмом классе физику и в советской школе преподавали не слишком серьёзно, почти как гуманитарный предмет.

— Евгения Максимилиановна кулачки сожмёт, губку прикусит, но не сбежит, — заметил Якоби. — Только надо ли? Зачем это барышне?

— Пусть сама решает. Я найду зачем.

После физики от Якоби Саша сдавал геометрию Сухонину Сергею Петровичу. На осенних занятиях, как и положено в восьмом классе они дошли до теоремы Пифагора, и Саша выдал своё любимое доказательство через прямоугольные треугольники, построенные в квадрате. В одну строчку.

Сергей Петрович посмотрел на это, как на чудо.

— А что это за доказательство? — спросил он.

— Индийское, — просветил Саша. — Двенадцатого века, кажется.

— А-а, — протянул учитель.

Судя по всему, блестящее доказательство Бхаскары Сухонин видел впервые. — А по-другому сможете доказать? — Надо немного подумать. Саша открыл тетрадь, немного подумал и восстановил доказательство с достраиванием треугольника до квадрата и вычислением площади. — Эээ… — сказал Сергей Петрович. — Тоже средневековые индусы? — Нет, древние китайцы. Учитель перечитал доказательство из Поднебесной пару раз, но ошибки не нашёл. — А ещё? — спросил он. Саша вздохнул и расписал школьное доказательство через подобие. Точнее восстановил заново, так что за совпадение с тем, что в учебнике, не ручался. Сухонин пробежал глазами, потом ещё раз. — Правильно? — поинтересовался Саша. — Подобие вы тоже знаете, — констатировал учитель. — А без него? Доказательство Евклида? — Пифагоровы штаны? — Да. Вот этого доказательства Саша и не знал.

Глава 12

Помнил только основную идею.

— Пифагоровы штаны во всем стороны равны, — продекламировал Саша.

Построил прямоугольный треугольник и квадраты на его сторонах.

Сухонин кивнул и заулыбался.

Зато Саша задумался.

— Ну, вот зачем? — посетовал он. — Оно же самое муторное! «Ослиный мост», «Бегство убогих», «Ветряная мельница». Как там его ещё в средние века школяры называли?

— Вот и посмотрим, преодолеете ли вы «Ослиный мост».

— Китайцы с индусами гораздо изящнее доказывали! — возразил Саша.

Сергей Петрович сел напротив и проникновенно спросил:

— Рассказать?

— Это скучно, — сказал Саша.

— Нет, чтобы я, как осёл, заучивал чужие доказательства?

— Хорошо, жду, — улыбнулся Сухонин.

«Ослиный мост», понятно. Ослу не перейти. А вот что такое «Ветряная мельница»?..

После некоторых размышлений Саша соединил вершины треугольника с вершинами противоположных квадратов, построенных на катетах. Тут же нашлись конгруэнтные треугольники.

«Равные, — уговаривал себя Саша, — не конгруэнтные, а равные. Слово „конгруэнтный“ придумал академик Колмогоров для бедных советских школьников».

Площадь каждого из треугольников оказалась равной половине каждого из прямоугольников, из которых состоял квадрат, построенный на гипотенузе. И тут Саша завис. Связать площади прямоугольников с площадями квадратов на катетах не получалось никак.

— Подсказать? — сочувственно спросил Сухонин.

— Нет, нет! Я, кажется, близко.

— Да, вы близко, — согласился учитель.

Из 179-й и подготовки к экзаменам в МИФИ Саша помнил, что, если задача не решается, надо ещё что-нибудь построить. И он продлил стороны основного треугольника и опустил на них перпендикуляры. Нашёл пары вертикальных углов и углов с перпендикулярными сторонами. И обнаружилось ещё два треугольника, конгруэнтных основному. Всё! Оно доказалось!

Когда Саша записывал финальные формулы, Сергей Петрович уже смотрел на часы: урок кончился. И в комнату входил преподаватель русского Эвальд.

— Я закончил, — сказал Саша Сухонину.

— Правильно?

Сухонин посмотрел решение.

— Да, правильно, Александр Александрович, — сказал учитель.

— Но не так, как у Евклида.

— Он чем-то лучше? — спросил Саша.

— Последнее построение не нужно. Можно обойтись без него. Вам домашнее задание: придумать доказательство без последнего построения.

До Саши дошло где-то на середине Эвальда. Да, действительно, не заметил, что сторона левого квадрата ещё и высота треугольника.

— Я понял, как доказывал Евклид! — радостно доложил он учителю грамматики.

— Хорошо, Александр Александрович, — вздохнул Эвальд. — Но у нас русский.

На следующем уроке геометрии Саша рассказал Сухонину о своём открытии и поклялся, что в учебник не смотрел.

— Верю, — сказал учитель. — Остальные хоть бы доказывали, посмотрев в учебник.

— Это для ослов, — пожал плечами Саша.

И поинтересовался:

— А как мой друг Петя Кропоткин? Смотрит в учебники?

— В учебники не смотрит, — признался Сухонин, — он поклялся не разу не открыть учебник, но всегда иметь высший балл. Но он рассказывает те доказательства, которые я им пишу на доске.

— А вы не пишите, — посоветовал Саша. — Может и так потянет. Нечего моих друзей баловать.

С тех пор геометрия с Сухониным окончательно подчинилась методике Константинова, и домашнее задание выглядело примерно так: «Придумать максимальное число формул для площади треугольника и доказать таковые».

И Саша с удовольствием вспоминал листок «Треугольник» из 179-й школы и нахваливал учителя.

Папа́ ходил на экзамены к Саше, не пропуская. Видимо, для удовольствия.

По поводу геометрии Саша не особенно волновался, ибо то, что доказал сам, выбить из головы сложно, а самопроизвольно оно вовсе не выветривается.

Он вышел к доске. Публика состояла из папа́, мама́, Гримма и Зиновьева с Гогелем.

— Александр Александрович, напишите пожалуйста теорему Пифагора, — попросил Сухонин.

Саша нарисовал треугольник и написал формулу.

— А теперь докажите.

— Как? — поинтересовался Саша. — Методом средневековых индусов, древних китайцев, через подобие, методом Евклида или моим?

— Ну, давайте вашим. Но потом объясните, чем доказательство Евклида лучше.

Саша доказал и объяснил.

— А надо ли заучивать доказательство одного и того же четырьмя способами? — спросил папа́.

— Государь, Александр Александрович никогда не учит доказательств, — возразил Сухонин, — он их выдумывает на ходу. Иногда зная идею, иногда, по-моему, нет. Три из четырёх доказательств он рассказал мне сам, я их не упоминал даже. Очень не хотел доказывать, как Евклид, но восстановил и это доказательство. Правда, сначала более длинный вариант.

— То есть это вообще его доказательство?

— Да, примерно последняя треть. В учебнике такого нет, и я ему не рассказывал. Он не даёт рассказывать, ему так не интересно. Я сначала с сомнением относился к этой методике, но она, как видите, даёт свои плоды. Это началось с арифметики, когда он вывел при мне формулу для геометрической прогрессии, и теперь тоже самое с геометрией. И в его школе Магницкого он уговорил нас использовать ту же методику.

— И кто-то справляется? — недоверчиво спросил папа́.

— Да, — кивнул Сухонин, — это удивительно — но да. Хотя, боюсь, что после грядущих экзаменов даже из тех десяти человек, что мы смогли набрать, останется половина.

Получив, свою пятёрку с плюсом, Саша позвал Сухонина к себе на чай.

Вся гимназическая математика была сдана, и преподавателем у Саши оставался Остроградский.

В какой-то степени это было прощальное чаепитие, хотя Сухонин оставался преподавателем в школе Магницкого. Директором Саша поставил Грота. Он бы предпочёл математика, но Остроградскому в его годы это было бы тяжело, так что он остался в попечительском совете, а Сухонин был слишком загружен и недостаточно авторитетен. Грот — всё-таки академик, хоть и словесник.

— Всё действительно так плохо? — спросил Саша Сергея Петровича. — У нас останется пятеро из десяти?

— Скорее шестеро, Александр Александрович. Но даже это чудо. Я думал, что по вашей методике не сможет учиться вообще никто.

— Русские среди них есть? — поинтересовался Саша.

— Конечно! Чельцов Андрей, Яковлев Ефим. Фима, правда, из раскольников, купеческий сын. У отца лавка в Гостином дворе и маленький лакокрасочный заводик.

— Ничего против не имею, — сказал Саша.

— Но и немцы в общем-то обрусевшие, хотя и лютеране… И Эккель, и Бельштейн… Да и Ваня Кара-Мурза по-татарски не знает ни слова и, как выяснилось, армянского вероисповедания. Из купцов.

— А кто шестой?

— Марк Гинцбург иудейского вероисповедания.

— Самый слабый?

— О, нет!

— А что тогда он у вас на шестом месте?

Сухонин вздохнул и отвёл глаза.

— Не обижают его? — поинтересовался Саша.

— Нет, что вы!

— Кто обидит — первый кандидат на вылет.

Получившийся интернационал Саше положительно нравился. Но общественное мнение могло с ним не согласиться.

— Русских оставьте хотя бы троих, — сказал Саша, — а то меня съедят. Только не за счёт тех, кто действительно тянет. Ну, будет у нас не шесть человек, а семь.

— Вы будете на экзаменах?

— По математике — точно.

Экзамены в школе Магницкого начинались сразу после Сашиных. Специально разнесли по времени.

— Зато я поставил эксперимент в Пажеском корпусе, — улыбнулся Сухонин. — Не совсем так, как вы предлагали. Перед тем, как доказать теорему Пифагора по Евклиду, я рассказал о вас и предложил: кто готов придумать доказательство, пусть выйдет из класса и сдаст мне его на следующем уроке. Вызвался один…

— Петька? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Сухонин, — князь Кропоткин. Он встал, сам без всяких понуканий, и вышел из класса.

— Смог?

— Да! Но признался, что промучился две ночи.

— Про «ветряную мельницу» не знал, — предположил Саша. — Всё-таки со мной был не совсем чистый эксперимент, я помнил чертёж.

— Я им нарисовал чертёж, — сказал Сухонин. — Кропоткин его видел.

— У нас с князем много общего, — заметил Саша. — Один из немногих моих ровесников, кто мне интересен.

Через день Саша сдавал экзамен Остроградскому. С кванторами и по Вейерштрассу. В отличие от геометрии Сухонина это потребовало от Саши некоторых интеллектуальных усилий, но Остроградский был доволен и пятёрку поставил.

За чаем после экзамена Михаил Васильевич рассказал, что готовит статью о кванторах и новом языке математического анализа. Обещал поставить соавтором.

Саша несколько опасался русского языка, но, где должны быть яти, он помнил ещё год назад, а теперь освоил и другие фишки 19 века, вроде «вторый» вместо «второй», «близкаго» вместо «бизкого» и «Стразбург» вместо «Страсбург».

К тому же Эвальд был подобрее Грота, так что пятёрка получилась. И была пятой по счёту. Саша подумал, что уже на этом этапе папа́ мог бы выдать премию серебром или хотя бы произвести в капитаны, но впереди были языки.

На английском и французском Саша сколлекционировал ещё две пятёрки. Пожалуй, французский он за полтора года вытянул по крайней мере на В1. Можно на работу в Париж устраиваться.

Но впереди маячил немецкий. А также география и всеобщая история на нём же. И это была проблема.

Мда… Столько экзаменов за одну сессию он ещё не сдавал. В МИФИ их было максимум пять штук.

На химию и матан он напросился сам, но и без того запредельно. И экзамены через день.

Только на немецкий он выпросил пять дней на подготовку. Первые два дня промучился сам, исписывая горы листов мелким почерком на языке Гёте и периодически дёргая Гогеля.

А потом пошёл на поклон к Жуковской.

— Чьи творения вам ближе, Александр Александрович: Фёдора Ивановича или моего отца? — поинтересовалась она.

— Что же мне было делать? — развёл руками Саша. — Когда лучшее из творений Жуковского танцует на взрослых балах, приходится довольствоваться лучшим из творений Тютчева.

Жуковская усмехнулась.

— Александра Васильевна, если серьёзно, я просто чувствую себя в танцах примерно, как в немецком и чистописании, мне нужна была помощница, — добавил он.

Ответа от султана не было до сих пор. Ну, имперская бюрократия — штука не быстрая. И ответ, очевидно, зависел от политической обстановки.

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество?

— Немецким, — признался Саша. — У меня три дня до экзамена.

И он выложил на стол стопку исписанных листков и бухнул на них немецко-русский словарь и записи лекций Вендта с выписанными словами с переводами на полях.

— Поспрашиваете? — спросил он.

Собственно, списки вопросов по всем трём предметам он вытряс из Вендта на последнем уроке.

Жуковская прошлась по немецкому языку, поправила ошибки, посмеялась над произношением.

— Ну, хоть немного лучше, чем год назад? — спросил он.

— Гораздо, — обнадёжила она.

За окном уже садилось солнце, освещая розовым фрейлинскую келью. Пушистый локон выбился у Александры Васильевны из причёски и приобрёл розоватый оттенок в лучах заката.

Жуковская вернула его на место, открыв мочку уха с золотой серёжкой с цветком из мелкого жемчуга.

— Александр Александрович! Не отвлекайтесь! — строго заметила она. — Вы не ответили на последний вопрос.

Мальвина! Только голубых волос не хватает.

— Да, — улыбнулся он, — извините, закат очень красивый.

— Может быть, сделаем перерыв? Чаю?

— Нет, мы тогда точно ничего не успеем. Потом.

— Говорят, вы хотите сдать экстерном курс Училища Правоведения, — спросила Жуковская.

Саша хмыкнул.

Всё-таки придворный телеграф — самый быстрый телеграф в мире, несмотря на его отсутствие.

— Точно не сейчас, — сказал он. — У меня и так одиннадцать экзаменов.

Немецкий язык, всеобщая история на немецком и география России на немецком же шли каждый день один за другим.

Первую часть «Фауста» Саша успел прочитать где-то до половины, но Вендт решил, что ученику это явно рано и грузил его ранней гётовской лирикой про пастушек, розы, фиалки и вечерний свет. Саше не заходило. Он подозревал, что у автора «Фауста» просто обязано быть что-то поинтереснее, но на поиски времени не нашлось.

— Почитайте мне немного, — попросил Саша, — чтобы мне получше запомнить произношение.

Жуковская умудрялась проникновенно читать даже про пастушку и фиалку.

— Кто-то говорил, — заметил он, — что стихи Гёте подобны статуям: прекрасно, но бесплодно.

— Это слова Гейне, — сказала она, — которого вы так любите. Не нравится про фиалку, которая мечтает умереть у ног прекрасной девушки?

— Слишком сентиментально, скепсис «Фауста» мне ближе.

— Вы знаете, у Гёте есть стихотворение, которое точно вам понравится. Только, наверное, не стоит читать его на экзамене.

— Какое?

Она встала, взяла потрёпанный томик с полки у окна, открыла, немного пролистала.

— «Прометей», — сказала она.

И прочитала по-немецки:

— Но ни земли моей

Ты не разрушишь,

Ни хижины, которую не ты построил,

Ни очага,

Чей животворный пламень

Тебе внушает зависть.

Нет никого под солнцем

Ничтожней вас, богов!

Саша улыбнулся. Кажется, всё понял.

А она продолжила:

— Когда ребенком был я и ни в чем

Мой слабый ум еще не разбирался,

Я в заблужденье к солнцу устремлял

Свои глаза, как будто там, на небе,

Есть уши, чтоб мольбе моей внимать,

И сердце есть, как у меня,

Чтоб сжалиться над угнетенным.

Кто мне помог

Смирить высокомерие титанов?

Кто спас меня от смерти

И от рабства?

Не ты ль само,

Святым огнем пылающее сердце?

И что ж, не ты ль само благодарило,

По-юношески горячо и щедро,

Того, кто спал беспечно в вышине!

— Кто борется с богами, свято в них верит, — заметил Саша.

— Но вам ведь понравилось? — спросила она.

— Да, больше, чем про фиалку.

— Ходит слух, что вы атеист.

— Боже мой! Откуда? Чем я заслужил?

— Тем, что напрочь забыли про Закон Божий в вашей школе Магницкого. И в ваших воскресных школах — тоже.

— Мне уже десять раз напомнили. Так что, наверное, придётся. Всё собираюсь поговорить с Рождественским…

— Александр Александрович, это правда? Про атеизм?

— Нет, что вы! Я совсем не уверен, что бога нет.

Она прыснула со смеху.

Стемнело. Она отложила томик Гёте и зажгла свечи. Чуть влажные глаза отразили пламя.

Вернулись к программе экзамена, и «Прометея» сменила пастораль.

Саша с горем пополам прочитал «Песню Миньоны», которая немного напоминала ему Гумилёва, чем примиряла с автором:

'И старые гнёзда драконов в ущельи таятся,

И рушатся скалы, и с рёвом потоки клубятся…'

А потом её читала Жуковская на отличном немецком, а Саша прилежно повторял за ней.

Он следил за её губами и читал по губам, забывая про немецкий.

На ней было закрытое барежевое платье с воротничком-стоечкой, как в прошлый раз, только цветочки и пуговки, кажется, были другого цвета. И он понял, что не состоянии отличить одно барежевое платье от другого.

Но бареж ткань лёгкая и полупрозрачная и даже, если она в несколько слоёв, можно попытаться представить, что под ней.

Жуковская отложила его корявые записи и читала наизусть. Маленькая изящная рука лежала на барежевом платье, и была совсем недалеко.

Александра Васильевна заметила его взгляд.

— Устали, Ваше Императорское Высочество? Всё-таки чаю?

Глаша принесла самовар, разлила чай, и они пересели за столик. До Жуковской стало ещё ближе.

Они договорились говорить по-немецки, и Александра Васильевна весело смеялась, когда он в очередной раз ошибался, сбивался или просто подвисал, ища слова.

А подвисал он всё чаще.

К чаю было вишнёвое варенье, и Жуковская брала его из хрустальной розетки серебряной ложечкой, ягодка сияла в пламени свечи, а Саша вспоминал Щербакова:

'А ты ужасно занята, ты ешь вишневое варенье.

И на Земле его никто не ест красивее, чем ты…'

И жалел, что не прихватил гитару.

— Что же вы не кушаете, Ваше Императорское Высочество? — спросила хозяйка по-немецки. — Вам не нравится варенье из вишен?

Он накрыл её маленькую ручку своей, слишком большой для подростка.

Жуковская насторожилась, перестала улыбаться, но руки не убрала.

— Мне кажется, с ваших губ оно должно быть вкуснее, — наконец, по-русски сказал он, полностью забыв про дозволенный язык.

И тогда послышался стук в дверь.

Глава 13

— Глаша! Посмотри, кто там! — громко сказала Жуковская.

И тёплая ручка выскользнула из его руки.

— Кого там черти носят? — буркнул Саша.

В прихожей послышались шаги, звук ключа, поворачиваемого в замке и скрип отрываемой двери.

— Великий князь Александр Александрович не у вас? — спросил голос Тютчевой.

— Я здесь, — громко ответил Саша. — Мы с Александрой Васильевной готовимся к немецкому. Не составите нам компанию?

Анна Фёдоровна вошла в комнату, бросила на Жуковскую гневный взгляд, как директриса пансиона на проштрафившуюся воспитанницу.

— Александр Александрович! Одиннадцать часов! Государыня вас обыскалась.

— Мама́ знает, что у меня через три дня экзамен по-немецкому, — заметил Саша. — Мне кажется вы тоже хорошо знаете этот язык. Садитесь!

Тютчева к столу подошла, но воспользоваться приглашением не торопилась.

— Надо передать государыне, где вы.

— Я пошлю Глашу, — с готовностью согласилась Жуковская.

Угу! А то кто-то не знает, чья это служанка.

— Давайте пошлём Глашу к моему Митьке, и он доложит, — предложил Саша.

Ну, чтобы не делать нервы Мама́.

Тютчева поджала губы, хмыкнула, но возражать не стала. И села за стол.

А Саша встал и быстро повернулся к окну.

— Можно я приоткрою? — спросил он Жуковскую. — Что-то у нас свечи начадили.

— Да, конечно, Ваше Императорское Высочество, — кивнула Жуковская.

Он открыл окно и жадно вдохнул морозный воздух. Кажется, полегчало.

— Не простудитесь, — сказала Тютчева.

— Пенициллин есть, — возразил он.

— Вы говорили, что мало, — заметила Анна Фёдоровна. — На нас троих не хватит.

Саша закрыл окно и с готовностью протянул Тютчевой свои немецкие записи.

— Сможете проверить «Песню Миньоны»? Я её уже читал Александре Васильевне. Потом Александра Васильевна читала её мне. Надеюсь, теперь будет меньше ошибок.

— Хорошо, — кивнула Тютчева. — Я её помню. Между прочим, в декабре вышел перевод Михаила Михайлова в «Русском слове».

— Ну, вот! — вздохнул Саша. — Со своим пенициллином я, похоже, пропустил примерно всё. Вы уж приносите мне, что считаете интересным.

И перевёл глаза на Жуковскую.

— И вы тоже, Александра Васильевна!

Он прочитал стихотворение ещё раз, и Тютчева исправила в паре мест.

— Неплохо, — сказала она. — А вы знаете, кто такая Миньона, Александр Александрович?

— Нет.

— Это героиня романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера». Девочка-циркачка чуть младше вас, которая путешествует по Германии с бродячей труппой. Она одевается, как мальчик, и говорит о себе, как о мальчике. И другие артисты издеваются над ней. Потом главный герой выкупает её у хозяина.

— Любопытно, — сказал Саша. — Надо прочитать.

— Это главный роман Гёте, — заметила Жуковская.

— Мне казалось, что главный «Фауст», — возразил Саша.

— В прозе «Вильгельм Мейстер», поддержала коллегу Тютчева.

Поддаться комплексу неполноценности из-за своего невежества Саша не успел, потому что в коридоре снова послышались шаги.

Глаша уже вернулась и отворила дверь.

И в комнату вошла мама́ в сопровождении Гогеля.

— Саша, что ты здесь делаешь? — поинтересовалась императрица.

— Готовлюсь к немецкому, — с самым невинным видом доложил Саша. — Александра Васильевна любезно согласилась мне помочь. Мы обсуждали Гёте, я читал наизусть «Песню Миньоны», Александра Васильевна меня поправляла. Потом я читал её Анне Фёдоровне, и она тоже исправляла мои ошибки. Давай я тебе ещё раз прочту?

Он встал, пододвинул мама́ единственный свободный стул. Она села в задумчивости.

Гогелю стула не хватило.

— Хорошо, читай! — сказала мама́.

И он прочитал «Песню Миньоны» в третий раз.

— Неплохо, — заметила императрица, перейдя на немецкий. — Но тебе лучше готовиться у себя.

— Это только благодаря Александре Васильевне, — сказал Саша, демонстрируя не блестящий, но, вроде, приемлемый язык Гёте и Шиллера. — Готовиться в компании гораздо эффективнее.

— Есть Григорий Фёдорович, — заметила мама́.

— Это не то! Веселее готовиться с ровесником.

— Хорошо, пригласи кого-то из друзей.

— Петю можно?

— Князя Кропоткина? Ладно.

Так что на следующий день подготовка продолжилась в компании будущего анархиста. Кропоткину тоже предстоял немецкий, так что Пётр Алексеевич с энтузиазмом принял приглашение. И Гогель не боялся оставлять их наедине. Ну, не барышня же!

Надо признать, что князь всё-таки знал язык лучше. Что было очень кстати.

Саша загрузил друга стихотворением про Прометея и инфой о том, что главный роман Гёте на самом деле про Вильгельма Мейстера. И рассказал, как готовился к немецкому в компании трёх умнейших женщин империи.

Кропоткин хмыкнул.

— Мне бы хватило и Жуковской, — сказал Саша, — но Тютчева появилась как раз в тот момент, когда я взял Александру Васильевну за руку и хотел поцеловать. И, по-моему, она была не против.

Петя помрачнел.

— Саша! Ты же понимаешь, что дело не может кончится браком!

— В будущем люди гораздо свободнее, — сказал Саша. — И женщины сами выбирают, с кем им быть, и сколько быть, и брак не столь важен. Я иногда забываю, что сейчас не так. Спасибо, что напомнил.

— Ты об этом не писал в своей книге.

— Она и так непубликабельна. Впрочем, если всё равно ей печататься только в «Вольной русской типографии» в Лондоне, можно и написать. Глава будет называться: «Сексуальная революция».

На экзамене, кроме Вендта, присутствовал Август Фёдорович Гримм. Ну, кто бы сомневался!

Старый интриган, очевидно, спал и видел, как камня на камне не оставит от Сашиной гениальности.

Но экзаменатором был Вендт, кроме того, интересы Вендта и Гримма носили антагонистический характер: Вендту надо было не завалить ученика, а продемонстрировать, какой он отличный преподаватель.

А потому он дал Саше читать и переводить довольно простой текст на уровне «Садовой беседки». Так что даже мама́ героически вытерпела его произношение, за год правленое и переправленное Вендтом, Гогелем и Александрой Васильевной.

Потом учитель попросил Сашу рассказать про путешествие в Гапсаль и охоту на вальдшнепов, и тоже получилось, ибо в списке вопросов «Как я провёл лето?» присутствовал. Про то, что стрелял в воздух и выкрикивал хипповский лозунг Саша, на всякий случай не упомянул.

Потом он в пятый раз читал «Песню Миньоны».

Гримм не выдержал и задал ещё несколько вопросов о Гёте.

Саша сам удивился, что понял и смог ответить.

— Александр Александрович очень продвинулся в немецком за последние месяцы, — заметил Вендт. — Удивительно, насколько. Я считаю, что несмотря на некоторые несовершенства и мелкие недочёты он заслуживает высший балл.

И Август Фёдорович не стал возражать.

— Методика обучения, основанная на математике и музыке, всегда приносит отличные результаты, — по-немецки сказал Гримм и самодовольно улыбнулся.

На следующий день, на экзамене по всеобщей истории, он даже не пытался валить. И Саша успешно выложил вызубренное накануне с Кропоткиным.

Запоминание российских географических названий на немецком было делом не совсем тривиальным, и Кропоткин отказался участвовать в сей авантюре в виду её полной бессмысленности. Так что Саша зубрил сам. С другой стороны, по-русски он их помнил, а иногда на досуге, там в будущем смотрел на ютубе лекции по лингвистике, так что знал, какой звук в какой должен превращаться при переходе от русского к немецкому. Ну, там: «соль» — «зальц», «гусь» — «ганс».

И так здорово помогало, что он умудрился сдать на пять даже географию на немецком.

Август Фёдорович и это приписал своей чудесной методике, а не девяносто девяти процентам Сашиного пота. Ну, и бог с ним. Лучше иметь дурного союзника, чем славного врага.

Папа́ был доволен. Встал, обнял прямо у доски, точнее вывешенной на доске карты.

Вечером он зашёл к Саше.

— Неделю назад мы говорили по радио с Варшавой, а вчера — с Киевом.

Саша вздохнул.

— Я не хотел тебя отвлекать от экзаменов, — сказал папа́.

Вынул из-за пазухи здоровый кожаный кошель с золотым тиснением.

— Здесь тысяча кредитными билетами, — сказал он. — Твои десять тысяч за радио мы положили в банк на твоё имя.

— Их же сейчас снять нельзя, — заметил Саша.

— Не торопись. Скоро будет можно. Эта тысяча за успехи в учёбе.

Саша не удержался, открыл кошелёк и пересчитал бумажки. Не серебро, конечно. Но тогда был бы ларец, если не сундук.

— Спасибо огромное, — поблагодарил он.

— Твой Достоевский уже два месяца в Петербурге, — сказал папа́. — Ему, видимо, рассказали, что ты руку приложил к его возвращению. Так что мечтает с тобой встретиться и поблагодарить лично.

— Это не совсем так, — возразил Саша, — это я мечтаю встретится с будущим великим писателем.

— С бывшим каторжником, — поморщился царь.

— Я когда-нибудь ошибался?

— Да, Гарибальди, помню. Только что-то о нём не слышно.

— И Шамиль не у нас в плену? И «Происхождение видов» не напечатано?

— Крайне вольнодумная книга, как мне говорили, — заметил царь.

— Неважно. Опубликована ведь?

— Да, я заметил.

— Когда я могу позвать Фёдора Михайловича?

— Хоть завтра. Первую неделю февраля отдыхай.

— А где сейчас те, кого ты мне запретил упоминать?

— Нарушаешь обещание.

— Я их не назвал.

— Петрашевский в Иркутске. Могу Муравьеву-Амурскому написать.

— Хорошо. Просто узнать, как он там, не нужна ли помощь.

Царь вздохнул.

— Я бы ему сам написал…

— Нет, — отрезал царь.

— А второй? Автор перевода отрывка из «Божественной комедии»?

— В имении под Москвой.

— Ну, хоть не в Сибири.

Про Бакунина Саша и так знал, что тот живёт в Иркутске в генерал-губернаторском доме, ибо Муравьев-Амурский приходится ему родственником. Так что решил не наглеть.

После ухода папа́ Саша ещё успел написать письмо Путилову с чертежами. Это была давняя идея, но всё руки не доходили. И попросил побыстрее.

А на следующее утро пошёл консультироваться к Анне Фёдоровне на предмет поиска Достоевского.

Тютчева, кажется зла не держала за долгие посиделки с Жуковской. То ли решила, что успехи в немецком того стоят, то ли (что скорее) вообще не воспринимала его как мужчину. Ну, что такое мальчик четырнадцати лет для тридцатилетней тётки?

Так или иначе, Анна Фёдоровна послала служанку к папеньке, ибо узок круг русских литераторов, и все они друг друга знают.

Саша не стал терять времени и поехал в магазин Вольфа. Гогель увязался с ним.

— Григорий Фёдорович, — сказал он по дороге, — мне жаль вашего времени. Мне скоро пятнадцать, и я вполне в состоянии один найти дорогу в Петербурге.

— Знаем мы, куда вы находите дорогу, — заметил Гогель.

В магазине Маврикий Осипович сам вышел к прилавку, усадил гостя за стол и велел подать кофе.

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество?

— Всё, что есть, Достоевского, пожалуйста, Маврикий Осипович.

— И листок бумаги с карандашом?

— Не Чичерин, конечно, — сказала Саша, — но всё равно давайте, на всякий случай.

Хозяин кивнул приказчику, и тот вскоре принёс два толстых журнала: «Русское слово» за март 1859 и сдвоенный номер «Отечественных записок» за ноябрь и декабрь того же года. В первом была повесть Фёдора Михайловича «Дядюшкин сон», а во втором — «Село Степанчиково и его обитатели».

К стыду своему Саша не читал ни того, ни другого.

Он вообще читал только посткаторжного Достоевского, начиная с «Записок из Мёртвого дома». И, конечно, великое пятикнижие: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы».

Пятикнижие ещё в школе и университете, зато «Записки» уже взрослым и не так давно, так что помнил лучше всего.

Саша отпил кофе и начал просматривать «Отечественные записки». Кроме Достоевского там была экономическая статья Бунге под названием «Гармония хозяйственных отношений», что-то по психологии, неизданные сочинения прошлого (то есть 18-го века), отрывок из «Истории царствования Петра Великого» Устрялова, политические новости, обзоры литературы русской и зарубежной, переводы из Диккенса и Джорджа Элиота (почему Джорджа? Он же Томас), и даже новости науки под названием «Учёные новости».

Дежавю. Саша вспомнил, что в Перестройку был подписан примерно на все советские толстые журналы: «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов», «Неву». И там тоже выходило последовательно всё, запрещённое советской цензурой за предыдущие 70 лет. И там же публиковались экономические статьи какой-нибудь Ларисы Пияшевой или политологические Игоря Клямкина.

А потом запрещённая литература кончилась, статьи о рыночной экономике и демократии больше не воспринимались как откровение, и толстые журналы стали скучны, тиражи их скукожились, и Саша больше не покупал подписку.

И вот теперь… Похоже 1859-й — это что-то вроде 1987-го: самый разгар, самый пик, самые тиражи.

И Саше остро захотелось подписаться. На сколько хватит золотого века русской литературы: на пять лет, на десять, на пятнадцать?

Всё-таки здесь не только «Ученические тетради Лермонтова», но и молодой талантливый автор Достоевский, который свои главные вещи даже не задумал, не то, что не написал.

Реклама была в конце: подписку принимали в конторе редакции при книжном магазине Кожанчикова на Невском проспекте напротив Публичной библиотеки.

Это было прямо совсем рядом, через дорогу.

Стоила годовая подписка 14 с полтиной без приложения с картинками парижских мод и 15 с полтиной с оным приложением. Саша решил, что без парижских мод он обойдётся.

— Григорий Фёдорович, — обратился Саша к Гогелю, — давайте зайдём после Вольфа к Кожанчикову, я хочу подписаться на «Отечественные записки».

Преимущество военных воспитателей перед Гриммом было в том, что они никогда не возражали против русского чтения. Так что Гогель только улыбнулся и кивнул.

В библиотеке «Зимнего» толстые журналы, конечно, водились, и мама́ их все читала, но Саше хотелось иметь собственный экземпляр.

Пока Саша просматривал журналы и пил кофе, приказчик принёс ещё два потрёпанных номера «Отечественных записок»: за 1848-й и 1849-й год. В первом были «Белые ночи», во втором: «Неточка Незванова». Ни того, ни другого Саша тоже не читал.

— Это всё, Маврикий Осипович? — поинтересовался Саша.

— Нет, нет, ещё буквально четверть часа, Ваше Императорское Высочество!

— Хорошо, — кивнул Саша.

Похоже, они шерстили все букинистические магазины Гостиного двора.

Наконец, явилась небольшая книжечка страниц в двести 1847 года издания: «Бедные люди». И два номера «Отечественных записок» того же года с повестью «Хозяйка». О последнем произведении Саша даже не слышал, не то, что не читал.

— Теперь всё, — отрапортовал Вольф.

— Сколько с меня? — спросил Саша. — С доставкой до Зимнего.

— Семь рублей серебром.

Саша достал из-за пазухи подаренный папа́ тиснёный золотом кошель, в котором оставил на мелкие расходы две сторублёвые бумажки, достал стольник и небрежно протянул Вольфу.

Тот честно отсчитал сдачу.

Курс бумажного рубля составлял около 80-ти серебряных копеек. Ничего, всё равно меньше девяти рублей за шесть журналов и один роман.

Книги поехали в Зимний с посыльным Вольфа, а Саша с Гогелем перекочевал в магазин Кожанчикова.

Хозяин оказался бородачём лет тридцати, похожим на старообрядца. Уточнить вероисповедание казалось некорректным.

Саша оплатил подписку на «Отечественные записки», и ему сразу выдали первый номер.

Саша просмотрел его в карете по дороге в Зимний.

Достоевского в нём не было, зато была «Институтка» Марко Вовчока, пьеса «Псковитянка» (либретто что ли? Это же опера?), лекция по юриспруденции Утина, продолжение романа таинственного Джорджа Элиота и в обзоре русской литературы — упоминание о выходе совершенно новой драмы Островского «Гроза».

Дома его уже ждал адрес Достоевского.

Он его сунул в карман и пошёл пить чай к Никсе.

Там и сел за письмо.

Глава 14

"Любезнейший Фёдор Михайлович! — начал он. — Сегодня от моего отца и государя я был счастлив услышать о том, что вы ищете со мной встречи.

Благодарить меня не за что, ибо хлопоты мои — не более, чем исполнение долга.

Я запрашивал у отца материалы дела кружка Петрашевского, но пока, к сожалению, мне не удалось их заполучить.

Но кое-какие слухи до меня доходили и убедили меня в полной вашей невиновности.

Когда вам будет удобно посетить меня в Зимнем? Свободен ли у вас завтрашний вечер?'

— Ну, у тебя все невиновны, — заметил брат, прочитав.

— Не все, но участие в литературных чтениях я преступлением считать отказываюсь.

Вернувшись к себе, на сон грядущий Саша ещё успел почитать «Бедных людей». Это оказался эпистолярный роман о любви титулярного советника под пятьдесят к бедной девушке — сироте лет этак восемнадцати. Чиновника звали Макар Девушкин, а сироту — Варвара Добросёлова.

Написано было, конечно, супер. Саша вспомнил реплику Коровьева из «Мастера и Маргариты» про то, что Достоевскому не нужен билет Союза писателей, достаточно пяти страниц из любого его романа, чтобы убедиться, что мы имеем дело с писателем.

Из «Бедный людей» было довольно и абзаца.

Но тема… но герои…

Саше стало в очередной раз обидно, что всю мощь своих талантов великие русские писатели тратили на копание в душах совершенно никчёмных людей.

Онегин, который убил на поединке друга и дожил без славы, без трудов до двадцати шести годов, Печорин, который промышлял в основном тем, чтобы сделать несчастными максимальное количество женщин, даже Базаров, который вроде как учился на врача и успешно препарировал лягушек, в основном разглагольствовал, а сделать не успел вообще ничего.

А если уж появляется в русской литературе деятель, то либо мошенник, как Чичиков, либо убийца, как Раскольников, либо фанатик, как герои «Бесов». Разве, что Штольц нормален, но, чтобы прочитать про Штольца, про Обломова придётся читать.

Не все русские — беспочвенные мечтатели, прожигатели жизни и страдальцы. Есть же Морозов Савва Васильевич, выбившийся из крепостных в промышленники, есть Путилов, построивший для России паровой флот, есть Пирогов, спасший тысячи жизней.

Но они совершенно не интересны российским литераторам. Этим ребятам подавай бездны, пучины и пропасти души маленького человека. Ну, и соответствующую внешнюю обстановку. Фирменные описания городской нищеты, а также смерти от туберкулеза и прочих болезней в «Бедных людях» присутствовали в шекспировских количествах.

В советское время данная особенность русской литературы была замечена и осуждена, и деятельные люди в эпоху соцреализма в литературе появились, но произведения эти были настолько густо нашпигованы идеологией, что Саша не мог их читать без рвотного рефлекса. Вот так и остались детективщики да фантасты, у которых герои то в космос летали, то бандитов ловили — то есть занимались полезной деятельностью — и не с таким количеством просоветских штампов.

Дочитал роман Саша уже утром. У пятидесятилетнего мужика титулярного советника Макара Девушкина ко всему прочему был внешний локус контроля. Вопросом о том, что подумают окружающие, Саша перестал интересоваться где-то в возрасте Варвары Добросёловой, так что подобный инфантилизм слегка бесил, хотя героев было жалко, и Саша чуть не всплакнул в финале.

«Бедные люди» навели его на мысль написать Путилову.

'Любезнейший Николай Иванович!

Как наши печатные машинки? Прошёл почти год, а массовое производство даже не маячит на горизонте.

У меня теперь есть привилегия. Так что можно начинать.

Думаю, надо сделать пробную партию штук в пятьдесят и посмотреть, как пойдёт. Государство сейчас много не закупит. Но думаю, что поставить хотя бы по две штуки в каждое министерство — реальная задача. Может быть, Константин Николаевич, как человек прогрессивный, возьмёт больше.

Одновременно мы должны организовать курсы машинисток для грамотных девушек из небогатых семей. Думаю, можно сделать при воскресных школах. Если юноши тоже захотят, не вижу препятствий.

Одна машинистка, умеющая быстро печатать, сможет заметить трёх-четырёх мелких чиновников, практически выполняющих обязанности писарей.

Им тоже надо будет придумать какое-то занятие, чтобы по миру не пошли, но это уже отдельный вопрос.

Я понимаю проблему инвестиций, и готов на первых парах вложиться не только привилегией, но и деньгами. В счёт производства пробной партии постараюсь внести 2000 рублей. Они у меня есть, но на счету в банке (сами понимаете). Попробую договориться с папа́.

Думаю, нам надо облегчить конструкцию и добавить деревянных деталей: клавиши, корпус. Она и удешевится заодно. А то у меня печатную машинку переносили вдвоём лакей и камердинер. Надо, чтобы машинистка могла поднять.

Надо торопиться. Конструкция несложная, боюсь, что американцы нас опередят. Будем через океан возить.

Как моя последняя идея? Нашли подрядчика, готового сделать опытный образец? А то боюсь, что сезон кончится.

Ваш Великий князь Александр Александрович'.

Собственно, титулярный советник Девушкин из «Бедных людей» занимался на службе переписыванием документов. И вместо трёх таких девушкиных можно было бы посадить одну девушку Варвару Добросёлову, которая явно аккуратнее, ответственнее и твёрдо стоит на земле, а не витает в облаках. И не придётся ей выходить замуж за нелюбимого помещика Быкова с явными чертами будущего домашнего тирана. Ибо будет у неё свой кусок хлеба. А Девушкин пусть корректором работает что ли.

Около полудня пришёл ответ от Фёдора Михайловича. Он был готов быть в Зимнем около семи вечера.

До его визита Саша успел прочитать повесть «Хозяйка» в «Отечественных записках» за 1847 год. И это был очень непривычный Достоевский. Саша не ожидал, что Фёдор Михайлович способен на такое. Повесть напомнила ему одновременно «Очи чёрные» Высоцкого, «Вий» Гоголя, Пелевина эпохи «Чапаева и пустоты» и тёмное славянское фэнтези.

Фёдор Михайлович произвёл на Сашу неожиданное впечатление: во-первых, он был щегольски одет, во-вторых, гладко выбрит.

От потёртого мешковатого костюма на знаменитом портрете Перова не было ничего. Белый «хорват», белоснежная отглаженная сорочка с накрахмаленным воротничком, брюки со штрипками, начищенные сапоги и дорогой сюртук, видимо, от Норденштрема, а никак ни от Каплуна с Дорониным.

Саша подумал, что и «Отечественные записки» Фёдор Михайлович получает вместе с картинками парижских мод.

Откуда у человека, недавно освобожденного с каторги и вернувшегося в Петербург из ссылки, деньги на лучших Петербургских портных? Выдали гонорары за «Дядюшкин сон», «Село Степанчиково» и неизданные вещи авансом?

Интересно, на чём он экономит…

Больше всего Достоевский напоминал Пьера Безухова из классического фильма, если бы только герой Толстого больше заботился о внешности и не носил очков: яйцеголовый нерд с мягкими чертами лица и пухлыми губами.

Взгляд нервный, испуганный и погружённый в себя. Эту особенность Саша списал на последствия каторги.

Поза закрытая, как у старообрядца на молитве: руки сложены перед собой на столе.

Ну, да, интроверт.

Гость с плохо скрываемым осуждением посмотрел на Сашин сангвинический бардак: бумаги на всех горизонтальных поверхностях, оружие примерно везде, стопки книг и спящий на них Киссинджер.

Но взгляд писателя упал на «Отечественные записки», «Русское слово» и томик «Бедных людей» с торчащими из него закладками — и потеплел. Честно говоря, закладки были не в местах тонкостей и глубин переживаний героев, а на страницах с бытовыми подробностями: ценами на аренду, книги и одежду. Впрочем, полезность их была сомнительна, учитывая прошедшее десятилетие и Крымскую войну. Они могли радикально измениться.

— Подпишите? — спросил Саша, водружая книги на стол, где уже стоял самовар, чашки, тарелки и блюдо с кулебякой, которую Саша приказал принести, думая подкормить бедного литератора.

Достоевский кивнул и взял перо.

— Правда, я пока прочитал только «Бедных людей» и «Хозяйку», — признался Саша.

Автор посмотрел вопросительно.

— «Бедные люди» написаны отлично, — сказал Саша, — но ваши великие книги ещё впереди.

— Спасибо! — улыбнулся Достоевский. — Когда-то Белинский предрёк мне примерно тоже самое, это была самая восхитительная минута в моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом. Он сказал, что, если я буду верным своему дару, смогу стать великим писателем.

— Он был прав, — кивнул Саша, — ваши книги будут переведены примерно на все языки мира и войдут в список из ста лучших книг всех времен и народов.

— И «Бедные люди»?

— Нет.

— Ну, о «Хозяйке» и говорить нечего, — вздохнул гость. — Дурная вещица.

— «Дурная вещица»? — переспросил Саша. — Это кто вам такую глупость сказал?

Гость усмехнулся.

— Белинский Виссарион Григорьевич.

— Не удивительно. Виссарион Григорьевич, при всём моём к нем уважении, человек века девятнадцатого. А вы написали текст двадцатого века, если не начала двадцать первого. Опередив время, как минимум, лет на сто.

— Вы мне льстите, — усмехнулся Достоевский. — Виссарион Григорьевич написал, что в «Хозяйке» вовсе нет смысла.

— Он ни одного не нашёл? Я и то с моей средненькой эрудицией вижу по крайней мере три.

— Какие?

— Кстати, не факт, что это те смыслы, которые вы туда вложили. Ну, во-первых. Дом старика Мурина и его дочери Екатерины. Мурин — ведь чёрт, да? Тёмный, нечистый дух?

— Да, — кивнул гость.

— Так вот. Дом Мурина — это Россия. Тёмная, мистическая, разбойная, глубинная. Сильно верующая, но как-то по-своему. То ли по старообрядческим книгам, то ли по заветам гностиков. И не факт, что в Бога. Этакий дом на семи ветрах, с перекошенными образами, с гробовщиком в одной из квартир и воровской шайкой в качестве обитателей.

— Гм… — сказал Достоевский. — Может быть.

— А на другом конце улицы — дом немца Шписа. Чистенький, благообразный, но скучноватый. Это Европа. Причём дом Шписа полностью зеркалит дом Мурина. У Шписа тоже есть дочь, которую зовут Тинхен. Мою троюродную сестру Екатерину Ольденбургскую мы зовём в семье Тиной. То есть Тина — это уменьшительное в частности от Екатерины. То есть даже дочь Шписа зовут также, как дочь Мурина.

— Очень интересно, — улыбнулся Достоевский.

— Кстати, старообрядцы там выбиваются из контекста. Во-первых, они люди весьма практичные, и с чёрным мистицизмом у меня не ассоциируются, во-вторых, герой не воспринимает церковь, где встречает Мурина с его дочерью-женой, как какую-то необычную. А старообрядческие церкви отличаются от наших. Там кресты другие, и этого сложно не заметить. Кроме того, старообрядки не завязывают платки, а закалывают булавкой. Не знали этой детали?

— Узел — это удавка Иуды, — улыбнулся гость. — Так что завязывать нельзя.

— Вот именно. Поэтому мне кажется, что Мурин скорее Фауст, чем старообрядец. Книга его похожа на старообрядческую, потому что старая и рукописная. Но там вряд ли молитвы. Скорее, заклинания.

— Фауст? — улыбнулся Достоевский.

— Конечно, Фёдор Михайлович. И не отпирайтесь. А Екатерина его — Гретхен. И Екатерина, как и Гретхен, имеет не вполне понятное отношение к смерти своей матери. В «Бедных людях» вы перенесли на русскую почву «Страдания юного Вертера», так что в следующей повести совершенно естественно было поразмышлять на тему Фауста. Не угадал?

— Вам известно имя Иоганн Шпис?

— Нет, — признался Саша. — Может быть и встречал где-то, но не помню кто это.

— Автор «Истории о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике».

— Ага! Значит, угадал.

— Почему-то до сих пор моего немца связывали с автором рыцарских романов Христианом Шписом.

— Вообще не знаю, кто это. Так что этот смысл не выловил. Я же говорю, у меня слабенькая эрудиция.

— Я бы не сказал, — улыбнулся Достоевский. — Ещё на «шпис» начинается немецкое слово «обыватель».

— А вот это уже позор на мою седую голову! Только что немецкий сдавал! Ну, конечно! Обывательская скучная Европа. Но ведь именно у немцев главный герой спасается от своего безумия, которое он подцепил в чёрном омуте славянского мистицизма.

— Он заболевает на три месяца, — заметил Достоевский.

— Да, не так однозначно, у меня, наверное, слишком прямолинейные трактовки. Но потом выздоравливает и много молится. Можно понять так, что Европа может спасти тело, а вот для спасения души нужно Православие. Наверное, именно этот смыл и увидел Белинский, и он ему очень не понравился. Кстати, не с атеистических ли позиций писал ваш герой свою историю церкви? А потом он лоб в лоб столкнулся с мистическими проявлениями, они камень на камне не оставили от его концепции, он выкинул свой труд вместе с его атеизмом и обратился к Богу.

— Как хорошо, что вы не цензор, — заметил Достоевский.

— Я вообще против цензуры. Но папа́ вполне способен набрать в цензоры интеллектуалов, которые будут вылавливать такие штуки. Так что надо пораньше Билль о правах принять. Пока будущие цензоры не сгубили русскую литературу. Кстати, мне пришла в голову ещё одна очень лестная для нас (я имею в виду династию Романовых) трактовка. Дом Шписа — это не совсем Европа. Это европеезированная Россия, управляемая нашей немецкой династией Гольдштейн-Готторпов. Россия Петербурга. И под нашей благотворной властью можно не только спасаться от всякого инферно, вести честную обывательскую жизнь, но и молиться вволю в официальной церкви.

Гость усмехнулся и покачал головой.

— Значит, точно не так, — сказал Саша. — Но зато я припасу этот смысл на тот случай, если вашу «Хозяйку» перестанет пропускать цензура и вывалю его цензорам.

— Не надо, — улыбнулся Достоевский.

— Ладно, может так пропустят. Резюмируя, вот это всё. Я бы не хотел, чтобы линия «Вия», «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Страшной мести» пресеклась в русской литературе из-за ограниченности Виссариона Григорьевича и его твердокаменного авторитета. Письмо у него отличное (то, которое вы у Петрашевского читали), а вот за это придушил бы собственными руками. Так что не прячьте «Хозяйку», никакая она не дурная, хотя и экспериментальная, и несколько лохматая в силу экспериментальности. Я «Бедных людей» прочитал, повосхищался стилем, пожалел героев, поразмышлял на тему, что делать, чтобы такого не было. Но и всё. А «Хозяйка» ваша меня не отпускает. Надо, наверное, ещё раз перечитать помедленнее, чтобы выловить остальные девять смыслов. Или сколько их там?..

— Спасибо! — улыбнулся Достоевский. — Это правда то, что говорят о ваших сбывшихся предсказаниях?

— Конечно, — улыбнулся Саша. — Как ваши «Записки из Мёртвого дома»?

Рука великого писателя дрогнула и застыла над страницей. Он поднял глаза и взглянул на Сашу с безграничным удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Не верите в ясновидение?

— Ну, вы же читали «Хозяйку». Скорее верю.

— У меня не из нижнего мира, — улыбнулся Саша. — Я точно душу не продавал.

— Как бы я мог подумать такое! Только книга называется: «Сцены из Мёртвого дома».

— По-моему, «Записки» лучше. Вы их уже пишите?

— Да, наброски.

— Это будет ваша первая книга, которую переведут примерно на все языки. Там есть очень яркие эпизоды. Забыть не могу того героя, который поменялся именем с другим каторжником за какую-то ерунду и сменил поселение на пожизненную каторгу. Мне всё казалось, что как-то можно это исправить. Не должна человеческая глупость обходиться настолько дорого.

— Сушилов, — сказал гость. — Поменялся именем за рубль серебром и красную рубаху.

— Это реальный человек?

— Да.

— Интересно, можно его как-то найти, навести справки, узнать, что с ним…

— Это было в Омском остроге.

— Надо попробовать, — сказал Саша.

— Сушилов не один такой, — сказал Достоевский, — это часто бывает на каторге.

— То есть это системная проблема?

— Да, арестанты иногда меняются именами, в случае Сушилова удивительна только цена. Очень за дешево он себя продал.

— Но это же полное безобразие! — воскликнул Саша. — Как это вообще возможно? Есть же описание человека! Этого же не может не знать администрация!

— Администрацию не очень интересуют такие маленькие люди, как Сушилов.

— То есть им похрен. Понятно. Не то, чтобы я был удивлён. Но что-нибудь придумаю.

Проблема казалось не такой уж простой, учитывая элитарность искусства фотографии.

— Папа́ скорее всего не знает, — заметил Саша. — Его не красит, конечно, что он чего-то не знает, но страна наша слишком велика, за всем не углядишь.

— Что вы ещё запомнили из моей ненаписанной книги? — спросил Достоевский.

— Эпизод наказания розгами ссыльного поляка, который служил в Польше преподавателем математики. Как он звука не издал. Вызывает уважение, конечно. Я ничего не путаю?

— Нет, вы правильно пересказываете мне мои воспоминания.

И его взгляд ушёл в себя.

— Мне тут Тютчева Анна Фёдоровна сказала, когда мы с ней танцевали на балу, что словно бездна разверзается, когда я говорю что-то, чего не могу знать. Но это не бездна, моя задача мимо этой бездны наш народ провести. Нетривиальная задача, прямо скажем. Мне иногда кажется, что ему туда хочется.

— Может быть, — задумчиво проговорил гость. — У вас необычные картины на стенах.

— А! Новое французское искусство…

И он рассказал историю мальчика с вишнями.

— История, по-моему, для вас, — заметил он. — Не французская она какая-то. Если интересно, пользуйтесь. Достоевский Ф. М. «Мальчик с вишнями». Например, повесть.

Достоевский улыбнулся.

Подписал последние журналы и отдал Саше.

— На «Записки» претендую, — сказал Саша, — пришлёте? Первую же публикацию. И сразу с подписью.

— Разумеется.

— Теперь очень щекотливый вопрос, Фёдор Михайлович, — проговорил Саша, — обещайте, что не обидитесь.

— Вам что-то не понравилось в «Бедных людях»?

— Я люблю людей более работящих, инициативных, сильных духом и независимых от чужого мнения, чем те, которых вы описываете. Но не в этом дело. Мой вопрос, боже упаси, никак не следует из каких-то внешних моментов: вы отлично выглядите. Спросить об этом подсказывает мне только моё ясновидение и отчасти логика.

— Не обижусь, — пообещал Достоевский.

— Фёдор Михайлович, сколько вам платят за лист?

— Это и был ваш страшный вопрос? — усмехнулся гость. — Сто двадцать рублей за «Село Степанчиково».

— Это было предисловие к страшному вопросу. Сколько в «Селе Степанчикове»? Листов 10?

— Семнадцать, — сказал гость.

Саша прикинул, умножив в уме 120 на 17. Больше двух тысяч.

— Прилично, — оценил он. — Но переезд всё равно мог дорого обойтись. А теперь страшный вопрос: Фёдор Михайлович, вам деньги нужны?

Достоевский отвёл взгляд, посмотрел на «Мальчика с вишнями», вздохнул и тихо сказал:

— Да.

Саша отсчитал 500 рублей. Он смутно надеялся обойтись парой сотен, но человеку с такими гонорарами презентовать меньше было бы просто неприлично.

— Я должен буду написать что-то про работящих и сильных духом? — спросил гость.

— Боже упаси! — улыбнулся Саша. — Боюсь, на заказ неспособен написать что-то стоящее даже Достоевский. Пишите, к чему душа лежит. Очень жду ваших записок про каторжников.

— Спасибо! — проговорил гость, забирая деньги. — Я обязательно верну.

— Нет никакой необходимости, — улыбнулся Саша. — Мы очень вам задолжали. Я имею в виду династию и то, что творил мой дед. К сожалению, отец и слышать не хочет о пересмотре дела. Понимаю, что пятьсот рублей — это так себе компенсация за фиктивный расстрел и четыре года каторги. Примерно, как фиктивный расстрел и четыре года каторги за чтение письма Белинского. Но это не всё. Вы обращайтесь, если будет нужда. И без всякого стеснения. Только у меня одно условие… оно может вас удивить…

— Говорите. Обещаю не обидеться.

— Не подходите к рулетке.

Честно говоря, Саша не знал, когда Фёдор Михайлович впервые сел играть.

— Действительно странное условие, — усмехнулся Достоевский, — я даже не думал в этом направлении.

— Да? Ну, и отлично. В таких случаях я всегда рад ошибаться.

— Александр Александрович, — проговорил Достоевский, — я не считаю сейчас себя невиновным.

— Кроме письма Белинского было что-то ещё?

— У нас действительно было намерение действовать против правительства. Мой долгий опыт, тяжёлый и мучительный протрезвил меня и во многом переменил мои мысли. Я был тогда слеп и верил в теории и утопии.

— «Намерение»! Согрешили в мыслях? — усмехнулся Саша. — Тогда всё человечество нужно расстрелять. В полном составе! По поводу специфического греха «веры в теории» вы можете дискутировать со своей совестью или Господом, но к юридическим практикам это не имеет ни малейшего отношения.

К очередному семейному обеду слух о Сашиной литературной благотворительности уже успел облететь Петербург и вернуться в Зимний. Что говорило о том, что Достоевский усердно работал на Сашину добрую славу.

Масло в огонь подлил неизвестно откуда взявшийся слух, что Саша выдал Достоевскому половину своих наличных денег. Что было неправдой. Отцовской тысячей Сашины финансы не ограничивались. Мелкие бизнесы вроде открыток, конфетти, китайских фонариков и шампуня уже приносили сравнимый с отцовскими гонорарами доход. Да и жалованье штабс-капитана капало потихоньку.

— Это правда, что ты подарил 500 рублей политическому преступнику Достоевскому? — поинтересовался папа́.

— Никакой он не преступник, — возразил Саша. — Уж, не говоря о том, что помилован.

— Деньги тебе на руки выдавать нельзя.

— Надо же мне было как-то реабилитироваться за деда. И мне кажется лучше потратить деньги на Достоевского, чем на десять мундиров от Норденштрема.

— Твой дед в реабилитации не нуждается!

— Он уже ни в чём не нуждается. Это я нуждаюсь.

— В хорошей порке.

— Может быть. Легче будет в глаза смотреть таким, как Фёдор Михайлович.

— Значит то, что ты сказал Достоевскому, что считаешь его приговор несправедливым, тоже правда?

— Неадекватным, — уточнил Саша. — Считаю, буду считать и всегда считал.

— Вы это и обсуждали битых три часа?

— В основном, нет. Мы говорили о его книгах. О «Бедных людях» и «Хозяйке».

— Болтают, что ты в таком возрасте, когда простительно любить сказки. Нашёл у Достоевского единственную сказку «Хозяйка», теперь везде расхваливаешь и говоришь, что автор опередил время на столетие.

«Сказочка, да, — подумал Саша, — особенно по степени эротизма».

При этом герои там максимум страстно целуются. И ни одно более откровенное действие не названо своим именем. Но Фёдор Михайлович прекрасно обходится выражениями вроде «и растопленный свинец вместо крови потек в его жилах».

— Да пусть говорят, — мило улыбнулся Саша. — Ещё мы обсуждали его будущую книгу. Фёдор Михайлович пишет воспоминания о каторге.

— Это те, которые ты ему пересказывал?

— Он упоминал об этом?

— Конечно, как он мог умолчать о твоём ясновидении.

— Да, я некоторые страницы видел во сне. Там был рассказ о том, что иногда каторжники меняются именами и так меняют участь. Тот, кто может платить, нанимает того, кто нуждается и меняется с ним приговором. И так можно уйти на поселение вместо вечной каторги.

— Не может быть! — сказал папа́.

— Почему не может? Их фотографируют при задержании?

— Не-ет…

— Надо, — сказал Саша. — В фас и в профиль. Чтобы это безобразие перестало быть возможным. И беглецов так можно ловить.

Саша подумал, что будущие арестанты ещё скажут ему за эту идею большущее «спасибо» в огромных таких кавычках. Где-то в девяностые, там в будущем, он читал статью о видеонаблюдении в какой-то карликовой европейской стране: то ли Люксенбурге, то ли Лихтенштейне. Автор статьи пел дифирамбы и восхищался снижением преступности почти до нуля. И Саша тогда был совершенно солидарен с автором.

А потом выяснилось… Собственно, похожую систему внедрили в Москве. И что убийц с ворами стали ловить? Ни фига подобного! Ловить стали участников митингов.

И сейчас Саша не сомневался, что первым идею внедрит Третье Отделение. И будет ловить «политических преступников». Ну, вроде Достоевского.

И что? Теперь отказаться от прогресса?

Папа́, кажется очень заинтересовался и слушал внимательно.

— В этом что-то есть, — наконец, сказал он. — Только дорого.

— У меня есть ещё одна идея…

Глава 15

— Продолжай! — сказал папа́.

— Дело в том, что узор на подушечках пальцев индивидуален у каждого человека и эти рисунки никогда не повторяются…

Он посмотрел на свои руки и продолжил.

— Можно нанести на палец чернила, а потом приложить его к бумаге. И получится отпечаток, по которому человека можно опознать. Никто ещё не делает так?

— Я впервые об этом слышу, — признался папа́.

— Можно сначала поэкспериментировать. Например, в Омском остроге. И убедиться, что я прав.

— Да прав ты, — сказал царь. — Когда ты был не прав! А почему в Омском остроге?

— Там до сих пор сидит тот человек, который за рубль и красную рубаху сменил поселение на вечную каторгу. Достоевский назвал мне его имя: Сушилов. Можно его найти. Мне кажется, проще всего просто помиловать.

— Ты веришь арестантам? Они могут наврать с три короба.

— Я верю Достоевскому. Примерно, как себе. А чтобы убедиться, что это тот самый Сушилов, надо сфотографировать всех арестантов острога, а потом привезти фотографии Достоевскому. И пусть опознаёт. Кстати, узнаем, под чьим именем сидит этот Сушилов.

— Хорошо, — сказал папа́, — попробуем.

Утром Саша писал заявки на привилегии на шины и перьевую ручку. А на следующий день пришла посылка от Путилова.

Коньки. Четыре штуки. Качество Саше понравилось. Даже выемка на лезвиях присутствовала. И всё было точно по чертежам.

За 10 копеек Саша арендовал на день у Глаши полусапожки Жуковской. Они были кожаные, белоснежные с дюжиной золотистых пуговок сбоку и на маленьких каблучках рюмочками.

Как бы не заразиться пушкинским фетишизмом относительно женских ног!

Гогель смотрел на это растерянно, качал головой и вздыхал.

— Мы к мадам Брюно, — объяснил Саша.

Французская подданная Брюно, дочь знаменитого питерского башмачника Якова Ивановича Брюно, держала обувной магазин на Невском проспекте. А заодно и мастерскую по пошиву обуви.

На этот раз Саша решил не экономить. Заказ необычный, не только себе. И до него доходили слухи, что приличные полусапожки от Брюно можно найти всего за пять рублей пара.

— Я хочу поблагодарить Александру Васильевну за помощь с немецким, — объяснял он Гогелю по дороге, — ну, что бы я без неё делал!

В витрине магазина знаменитые полусапожки по 5 рублей висели гроздьями, как связки репчатого лука в каком-нибудь этно-ресторане, и стояли в несколько ярусов, сверкая пуговками, крючками, отделанными металлом каблучками и золотой вышивкой.

В дверях стоял усатый приказчик в белой сорочке, кожаном фартуке, шейном платке и сюртуке.

Он низко поклонился и пригласил внутрь, а сам кинулся докладывать хозяйке.

Сияли зеркала на стенах, горели круглые масляные лампы, стояли кожаные диваны для посетителей и стойки с многочисленными туфлями, сапожками и ботиночками. Все стены до потолка были уставлены картонными коробками, а под ногами блестел зеркальный пол.

Сашу с Гогелем усадили на диван, лакей Митька, взятый с собой на предмет переноски тяжестей встал у них за спиной, как грум на запятках.

Мадам Брюно явилась в платье в зелёную клеточку, с кринолином, с широкими рукавами с зелёной оборкой и кружевным воротничком. Волосы её были уложены в высокую причёску с пучком на затылке.

Саша сделал знак Митьке.

Тот вынул из сумки лезвия для коньков и полусапожки Александры Васильевны.

— Моей знакомой надо сшить похожие, но из более твёрдой кожи и на более устойчивом каблуке. И привинтить к ним коньки. То есть должна быть толстая подошва. И мне тоже. Вы ведь и мужской обувью занимаетесь?

Госпожа Брюно кивнула.

— Возьмётесь? — спросил Саша.

Хозяйка переглянулась с приказчиком. Тот кивнул.

— Конечно, Ваше императорское высочество, — подтвердила она с очень лёгким акцентом иностранки, родившейся в Петербурге.

— Сколько времени займёт?

— Месяц.

— Через месяц каток растает, — вздохнул Саша. — А побыстрее никак?

— Ну, вы же понимаете, Ваше Высочество, что несмазанное колесо не ездит, — заметил приказчик.

— Плюс десять рублей за срочность, — пообещал Саша. — Пойдёт?

— Хорошо, — кивнула француженка. — Всего шестьдесят.

— Шестьдесят? — переспросил Саша. — Мне рассказывали про ваши полусапожки по пять рублей.

— У вас очень необычный заказ, Ваше Императорское высочество.

— Ладно, — вздохнул Саша.

В соседней комнате у него сняли мерку с ноги и мерку с сапожек Александры Васильевны, и он скрепя сердце оставил парижским грабителям полную предоплату в 60 рублей.

Обещали сделать за неделю.

Пока новой модели коньков не было, Саша приходил в себя и в основном гулял по городу. Как раз в моду вошло французское слово «фланировать». Чем он, собственно, и занимался. Пару раз заглянул и на каток, на разведку.

Несмотря на официальные каникулы возобновились лекции Пирогова, поскольку Николай Иванович не мог больше оставаться в столице, служба обязывала вернуться в киевский учебный округ. А курс надо было дочитать.

Пятого февраля была очередная лекция. Планировался рассказ о чуме.

— Ваше Императорское Высочество! — воскликнул академик с порога. — Мы всё проверили в Военно-сухопутном госпитале: и перекись водорода, и карболка, и спиртовой раствор йода. О, господи! Всё работает, Александр Александрович!

— Супер! — сказал Саша. — Ртуть выливаем на помойку?

— Пока повременим. Не всё сразу.

— Надо бы понять из чего зелёнку делают, — задумчиво проговорил Саша.

И пригласил Пирогова к чаю.

Знаменитый хирург махнул рукой.

— Нам пока и этого хватит.

С сомнением окинул взглядом накрытый стол.

— Рассказ будет довольно неприятный.

— Уважающий себя студент-медик должен уметь кушать бутербродики рядом с препарированным трупом, — заметил Саша. — Так что давайте!

И взял пирожок с капустой из горки на широком блюде.

— Как я и обещал, сегодня лекция посвящена чуме, — начал Пирогов. — Эта болезнь упоминается ещё в Библии, в первой книге Царств. Во время войны с израильтянами филистимляне захватили у них ковчег завета Господня со священными реликвиями и доставили его в город Азот, в храм своего бога Дагона.

И тогда на Азот обрушалась чума. Ковчег переместили в город Геф, и чума поразила Геф, филистимляне перевезли ковчег ещё раз — в город Аскалон. И эпидемия началась в Аскалоне.

Тогда там собрались цари пяти главных городов Филистеи и решили вернуть ковчег евреям.

— Николай Иванович, а это точно была чума? — спросил Саша. — Насколько симптомы совпадают?

— В Библии упоминаются наросты: «и поразил Господь жителей города от малого до большого, и показались на них наросты». Очень похоже на бубоны — опухоли в паху, в подмышках или на шее — симптомы чумы.

— Да, я знаю, — сказал Саша, попивая чай и записывая интересные моменты, — чумная палочка размножается в лимфатических узлах, они разбухают и образуют бубоны.

Пирогов тоже взял записную книжку и карандаш.

— Как вы сказали, Александр Александрович «чумная палочка»?

— Да, немного похожа на туберкулёзную. Кстати, может быть и не будет помогать от чумы пенициллин, если от туберкулёза не помогает.

Знаменитый хирург записал.

— А причём здесь лимфатическая система? — спросил он.

— Возбудитель чумы движется по лимфатическим сосудам и накапливается в узлах, — объяснил Саша.

— Я вам не рассказывал про лимфатическую систему, — заметил Пирогов.

— Общая эрудиция, — сказал Саша.

— В первой книге Царств упоминается, — продолжил академик, — что на свой совет владетели филистимские призвали жрецов и прорицателей. Они и посоветовали вместе с ковчегом отправить дары. Необычные дары: пять золотых наростов и пять золотых мышей.

— О том, что чуму переносят мыши, было известно в библейские времена? — спросил Саша.

— «Переносят мыши»? — переспросил Николай Иванович. — Об этом и сейчас неизвестно. Более того! Во время великой чумы в Лондоне в 1665 году лорд-мэр отдал приказ истреблять кошек и собак, потому что считали, что они разносят чуму.

— Помогло? — поинтересовался Саша.

— Нет, — покачал головой гость. — Ухудшило ситуацию.

— Разумеется, — улыбнулся Саша, — мыши без кошек расплодились. А доктора были атеисты и Библию не читали.

— Я тоже только вчера этот эпизод перечитал, — признался Пирогов, — когда готовился к лекции. Но в Библии мыши, скорее, дополнительное наказание, чем причина чумы: «И пробыл ковчег Господень в области Филистимской семь месяцев, и наполнилась земля та мышами».

— Но ведь люди не от голода умирали, из-за того, что мыши съели запасы, — заметил Саша. — А от болезни. По-моему, очевидно, что мыши с ней как-то связаны.

— Может быть, — проговорили Пирогов.

И сделал очередную запись в блокноте.

— Когда ковчег Завета вернули, эпидемия разразилась в Израиле? — спросил Саша.

— Да, это объяснили тем, что любопытные евреи заглянули в ковчег, и за это последовало божье наказание. Но болезнь поразила один город Вефсамис и больше не упоминается. Только спустя примерно столетие в четвёртой книге Царств есть рассказ о походе ассирийского царя Синаххериба на Иерусалим. Огромная армия окружила город, но не смогла взять его и отступила. И тогда за одну ночь «Ангел Господень» поразил 185 тысяч воинов.

— Много даже для чумы, — сказал Саша. — За одну ночь?

— Может быть преувеличение. Впрочем, в этом эпизоде наросты не упоминаются, и мы не можем определённо сказать, была ли это чума. Но болезнь возвращалась снова и снова через сто, двести, триста лет. Древняя Греция, Римская империя, Северная Африка, Азия.

Руф из Эфеса, римский врач, живший во времена Траяна, ссылаясь на более древних врачей, описал несколько случаев чумы в Ливии, Сирии и Египте.

А в шестом веке во времена византийского императора Юстиниана человечество столкнулось с эпидемией, которая бушевала почти два века подряд, её так и назвали «чумой Юстиниана».

Она началась в Египетском порту Пелузий в 541 году. Из Египта везли в Константинополь зерно.

— Вместе с крысами, — заметил Саша.

— Да, вместе с крысами, но никто не обращал на это внимание. Корабли тогда не ходили в открытом море, а двигались вдоль берега и заходили в порты по пути.

— И крысы сходили с кораблей на берег и несли с собой болезнь, — предположил Саша.

— Да, эпидемия шла вслед за кораблями. В портах по пути были склады, откуда зерно везли в столицу по суше. Так чума достигла Эфеса, Милета и Антиохии Сирийской. И наконец проникла в Константинополь. Масштабы её были ужасающи, уже в 544-м в городе умирало по 5–10 тысяч человек в день.

Болезнь не миновала и императора. У Юстиниана обнаружили бубон в паху. Его вовремя вскрыли, гной вытек, и император выздоровел.

— То есть это помогало? — спросил Саша.

— Не всегда. Иногда только усугубляло болезнь. К тому же раны от бубонов прижигали калёным железом, что само по себе было тяжёлым испытанием для пациента. И могли заразиться те, кто присутствовал при разрезе бубона.

— Наверное, бактерия проникала в кровь, — предположил Саша. — Это то, чего мы боялись в случае с Ростовцевым.

— Может быть, — кивнул Пирогов, — если это была бактерия. К тому же бубоны возникали не всегда. Были случаи, когда болезнь никак внешне не проявлялась, но разрушала человека изнутри, и он угасал за сутки. Начинался озноб, боли в мышцах, головная боль, помрачнение сознания, бред. А на коже возникали чёрные пятна.

— И температура, наверное, запредельная, — предположил Саша.

— Да, жар, лихорадка.

— А какая температура? 40 градусов? 41?

Пирогов на минуту смешался.

— Никто не измерял, — сказал он. — Да и сейчас не принято. Зачем? Достаточно руку приложить ко лбу пациента — сразу ясно, есть ли жар.

— То есть больным не меряют температуру? — удивился Саша.

— Обычно, нет. Хотя в принципе известно, как это сделать.

— Но можно не заметить, что она не 36,6!

— Тридцать шесть и шесть? — переспросил Пирогов. — Что это за цифра?

— Нормальная температура здорового человека.

Академик взял отложенный, было, блокнот.

— Позвольте, я запишу.

Саша вздохнул.

— От такой формы чумы никто не выздоравливал, — продолжил Пирогов, — а тринадцатилетний сын византийского императора Иоанна Кантакузина Андроник сгорел за три часа. Но это уже другая эпидемия: 1347 год.

— «Чёрная смерть», — сказал Саша. — Та, что описана в «Декамероне».

— Да, именно. Чума Юстиниана бушевала до восьмого века, периодически возвращаясь, и за два столетия унесла жизни от 30 до 100 миллионов человек — половину тогдашнего населения Византии. А потом исчезла. Казалось, навсегда.

— Наверное, болезнь так быстротечна, когда человека кусает заражённая блоха, и чумная палочка проникает сразу в кровь и начинается сепсис, — предположил Саша.

— Блоха? — удивился Пирогов. — Вы же сказали, что чуму переносят мыши и крысы.

— Конечно, мыши и крысы могут заразить продукты или укусить человека, но опаснее всего блохи, которые на них живут и тоже заражаются чумой. Они в основном и переносят инфекцию.

Академик взял блокнот и записал.

— Это, конечно, только предположение, — прокомментировал он. — Но вы ещё ни разу не ошибались.

— Ещё микроб может проникнуть в организм через микротрещины кожи, — добавил Саша, — и слизистые оболочки, например, глаз.

Пирогов записал.

— Мне продолжать, Александр Александрович? — спросил он.

— Про «чёрную смерть» 14-го века? Ещё бы! Это вообще самое интересное.

И взял пирожок с яблочным повидлом.

— Эпидемия проникла в Европу в 1346 году, — продолжил Николай Иванович. — В 1343-м, татаро-монгольские войска пришли из Золотой Орды в Крым и осадили Феодосию, которую тогда называли Каффой. При осаде присутствовал нотариус из Пьяченцы Габриэль де Мусси, который позже написал о начале чумы книгу на латыни: «История болезни или Великое умирание, произошедшее в год от Рождества Христова 1348».

Осада длилась три года, но осаждённым могли доставлять продовольствие, что вселяло в них надежду. Эпидемия сначала охватила армию осаждавших и убивала тысячи людей каждый день. Медицина была бессильна, люди умирали, как только на их телах появлялись признаки болезни: опухоли в подмышечной впадине или паху.

Тогда татаро-монголы поместили трупы в катапульты и сбросили их на город. Внутри городских стен выросли горы мертвецов. Христиане не могли ни спрятаться, ни убежать от них, хотя сбросили в море столько тел, сколько смогли.

— И заражались, когда бросали, — заметил Саша. — Думаю, катапульты были излишни. Мыши, крысы и блохи и так бы проникли за крепостные стены.

Саша помнил этот эпизод, кажется, он видел его в каком-то фильме про Средние века.

— Да, — кивнул Пирогов, — так эпидемия пришла в Каффу. Болезнь объяснили тем, что гниющие трупы отравили воздух и источники воды. Зловоние стало настолько невыносимым, что едва ли один из нескольких тысяч находил силы спастись из города бегством. Однако такие люди были: они бежали на лодках на Сицилию, в Геную, Венецию и другие христианские города. И везли с собой чуму.

Когда один человек заболевал, он заражал всю свою семью, а когда умирал — тех, кто хоронил его тело. Смерть проникала за окна и двери, через стены домов, из больниц, где чумных держали в карантине, и всё равно поражала города, наводя на жителей ужас.

— Неудивительно, — заметил Саша. — Мыши, крысы, блохи.

— Из Италии и Южной Франции чума распространялась на север. Прокатилось по всей Европе: от Испании до Скандинавии и Гренландии. Пришла и в Московское княжество.

Родители бросали заболевших детей, дети — родителей, мужья предавали жён, а жёны забывали о мужьях.

Тогда Парижский университет советовал бежать от мора cito, longe, tarde — «быстро, далеко и надолго».

Однако беженцев не всегда принимали. Зачастую местные жители выставляли заслоны и встречали гостей дубинами, а позже — ружейными выстрелами.

Это не были пустые страхи. Бывало, что из заражённого города выезжала компания совершенно здоровых людей, а в дороге ни с того, ни с сего кто-то заболевал и заражал товарищей. Бывало, что из порта выходил корабль с абсолютно здоровой командой и пассажирами, несколько недель был в море, и потом кто-то всё равно заболевал и заражал остальных. Ходили слухи о судах, полных мертвецов, которые скитаются по морям по воле течений и ветра.

Тогда и придумали сорокадневные карантины в память о Христе, который пробыл в пустыне сорок дней. Но и карантины не всегда помогали.

— Согласитесь, Николай Иванович, всё это очень хорошо вписывается в концепцию распространения чумы грызунами и живущими на них блохами.

— Да, пожалуй, — кивнул Пирогов. — Тогда венецианский дож велел сорок дней держать прибывающие корабли на острове Лазаретто. Оттуда и пошло слово «лазарет».

В 1348 году папа Климент Шестой разрешил проводить вскрытия трупов умерших от чумы. Одним из первых врачей, проводивших вскрытия чумных, был Ги де Шолиак, впоследствии ставший папским лейб-медиком, а теперь считается отцом хирургии.

Он, конечно, заболел. Обнаружив у себя симптомы, он отгородился от окружающих, заперся один и сам вскрывал свои бубоны, выдавливал из них гной и прижигал железом. Это продолжалось по крайней мере неделю и потребовало от него огромного мужества. Но он выжил и потом дожил до семидесяти лет.

После выздоровления он предлагал свою помощь другим и многих спас от смерти.

— И, наверное, больше не заболел, — предположил Саша.

— Ему повезло. Но случаи повторного заражения бывали.

— Значит, вакцина может быть не эффективной.

— Её пока нет, — улыбнулся Пирогов. — Тогда же была впервые описана лёгочная форма чумы. Для неё характерна не только лихорадка, но и кашель с кровавой мокротой.

— То есть при Юстиниане её не было?

— Видимо, не было. Нигде в источниках того времени не описан такой яркий симптом, как кровохарканье. При лёгочной чуме не выживал почти никто. И она распространялась с ужасающей скоростью.

— Естественно. Потому что передаётся воздушно-капельным путём от человека к человеку.

— За шесть лет эпидемии с 1346 по 1353 год в Европе умерли от 25 до 34 миллионов человек: от трети до половины населения Европы. Но чума не ушла, возвращаясь примерно каждые 10–15 лет, вплоть до конца 18 века.

— Да, — сказал Саша. — Чуть не в каждом европейском городе стоят чумные колонны в память об умерших, и они в основном барочные — 17–18 века. Интересно, почему в России их нет? Ведь чума была при Екатерине Великой.

— Просто не было традиции, — объяснил Пирогов. — У нас в честь избавления от эпидемии было принято строить церкви.

— Жаль, церкви можно строить по любому поводу. Они никак не указывают на жертвы чумы.

— Мне осталось только сказать, что чуме часто предшествовали извержения вулканов. Её даже связывали с отравлением вулканическими газами.

— Вулканы могут иметь отношение, — сказал Саша. — Пепел от очень сильного извержения может долго находиться в воздухе и не пропускать солнечные лучи, что приводит к похолоданию. В результате грызуны пустынь и степей, всякие тушканчики и суслики, могут мигрировать на север и переносить чуму. Дело в том, что они — естественных резервуар болезни, и могут долго носить в себе бактерию, не погибая. И успевают многих заразить. К тому же местное население не брезгует есть их мясо.

— Да, недавно приходили вести из Китая. Там опять случаи чумы.

Раздался стук в дверь. Саша послал Кошева открыть, и в комнату вошёл Никса.

— Ты пропустил всё самое интересное! — сказал Саша. — Николай Иванович прочитал мне совершенно роскошную лекцию про чуму!

— Про чуму, да? — переспросил Никса.

Он, кажется был взволнован и бледнее обычного.

— Николай Иванович, — сказал он. — Я знал, что вы у Саши, я искал вас. У меня к вам просьба.

Глава 16

— Чем могу служить, Ваше Императорское Высочество? — спросил Пирогов.

Никса стал расстёгивать воротник.

— Не посмо́трите?

— Опять золотуха?

Брат кивнул.

На шее, в том же месте, где и полтора года назад, кожа у Никсы приобрела лиловый оттенок и были видны бугорки с гноем.

Пирогов поближе пододвинул подсвечник с горящими свечами и внимательно смотрел на золотушное воспаление.

— У тебя же совсем всё прошло! — сказал Саша.

— Да, — кивнул Никса, — после ртутной мази Николая Ивановича и Гапсалы. Но в ноябре началось опять.

— Что ж ты молчал? — спросил Саша.

— Ты занимался спасением Николы, а потом Ростовцева.

— А Шестов твой, куда смотрит?

Николай Александрович Шестов — полный тёзка Никсы — был молодой врач, которого приставили к брату после совершеннолетия и назначили лейб-медиком.

На должность Шестов попал по рекомендации Енохина и приходился последнему племянником.

— Шестов считает золотуху наследственной, — объяснил Никса, — и ни в какой туберкулёз не верит. Говорит, что у меня флегматичная конституция и золотушная предрасположенность.

— А про мазь Николая Ивановича ты ему сказал?

— Да. Но у меня не сохранился рецепт. Он посоветовал мне попросить новый.

— Я пришлю перекись водорода из Второго Сухопутного госпиталя, — сказал Пирогов, — мы её уже используем. Должна помочь. И Александр Александрович не будет волноваться по поводу дихлористой ртути.

— Николай Иванович, а вы не могли бы мне всё-таки ещё раз выписать тот рецепт? — попросил Никса. — Ртутная мазь точно помогала.

— Хорошо, — кивнул Пирогов.

И вырвал листок из своей записной книжки.

— Минуту, — попросил Саша.

И принёс с соседнего стола несколько листов бумаги и копирку.

— Два на сулему, чтобы у Никсы оставался рецепт, — сказал Саша. — В крайнем случае, Шестова уговорим. Если это будет ещё Шестов. И два на перекись.

И проложил копирку между листами.

— Перекиси ещё нет в аптеках, — заметил Пирогов.

— Скоро будет, не сомневаюсь, — сказал Саша.

— А что это? — спросил Николай Иванович, глядя на копирку.

— Пишите, — сказал Саша. — На втором листе отпечатается копия. Английская вещь.

Пирогов усмехнулся и выписал два рецепта.

— Спасибо! — поблагодарил брат.

— Так, Никса, — проговорил Саша, — давай так договоримся. В случае любых медицинских проблем ты ставишь меня в известность. И не через два месяца, а как только, так сразу.

— Сашка! Тебе не кажется, что тебе не по чину читать мне нотации?

— Не кажется. Ещё как по чину! Как твоему потенциальному подданному. Ты понимаешь, что твоя жизнь тебе не принадлежит?

— Твоя тоже.

— Да, ладно! Я же не цесаревич.

— Ты — нечто большее.

— Я никаких присяг не приносил, в отличие от тебя.

— Там не было фразы: «В случае медицинских проблем клянусь и обещаюсь перед святым Евангелием тут же сказать Сашке».

— Упущение, — заметил Саша. — Надо было вписать.

Никса усмехнулся и развёл руками.

— Уже никак.

— А ты не хочешь Шестова выгнать? — поинтересовался Саша.

— Он довольно приятный человек, умный, обходительный, неплохой собеседник…

— А врач? По мне так хоть пусть матом разговаривает, лишь бы дело своё знал.

— Это не я решаю.

— Я поговорю с папа́?

— Ну, попробуй…

Саша обнял Никсу на прощание, хотя знал, что золотуха заразна. Но всё равно не мог не обнять.

Пирогова попросил остаться.

— Инфекция где-то у него внутри, — сказал Саша, когда брат ушёл. — Мы только снимаем симптомы. И они будут возвращаться вновь и вновь.

— Вы знаете лекарство, Ваше Императорское Высочество? — спросил Пирогов.

— Нет. Если это не пенициллин, то нет. Золотуха часто переходит в чахотку?

— До сих пор эти болезни вообще не связывали друг с другом.

— Чем сейчас лечат чахотку?

— Свинец, ртуть, мышьяк.

— Понятно, — усмехнулся Саша, — значит, пока нет непосредственной угрозы жизни, лучше не суетиться.

— Непосредственной угрозы жизни нет. Сама по себе золотуха редко приводит к смерти. Хорошо бы конечно тёплый климат, горный воздух и хорошее питание. Петербург — не самый лучший вариант.

— Я знаю, — кивнул Саша. — Мне бы родителей в этом убедить.

Когда Пирогов ушёл, Саша не успокоился. Он взял лист бумаги и выписал противомикробные средства, которые помнил из прошлой жизни:

Пенициллин;Ампициллин;Азитромицин;Амоксиклав;Стрептомицин;Стрептоцид;Сумамед;Таваник;Левомицетин;Аугментин;Сульфадиметоксин;Бисептол.

Какие из них помогают от туберкулёза и из чего их делают, он понятия не имел. К тому же подозревал, что часть названий вообще торговые марки, которые могут быть никак не связаны с действующим веществом.

Подумал, что если пенициллин из плесени, то и другие антибиотики могут быть из грибов. Достал с полки каталог, подаренный Балинским: «Systemamycologicum».

Явился Гогель.

— Александр Александрович, десять. Вам пора ложиться спать.

— Да, да, конечно, Григорий Фёдорович. Ещё полчаса.

Как же хорошо, что гувернёр больше не спит с ним в одной комнате!

Гогель заглянул в книгу.

— Это латынь, — заметил он.

— Конечно, латынь, — не стал отпираться Саша. — Каталог всех грибов, известных науке в данный момент времени. Николай Иванович упомянул мне одно лекарство, я хочу понять не связано ли оно с грибами.

— Вы что-то понимаете?

— У меня словарь есть, — сказал Саша.

И вытянул с полки словарь.

— Хорошо, полчаса, — смирился Гогель.

Через полчаса Саша задул свечу и лёг в постель. Гувернёр вернулся, и убедился, что подопечный спит.

Но заснуть Саша не смог. Через четверть часа он снова зажёг свечу и просматривал каталог до пяти утра. Ничего похожего не было. Даже созвучного ничего!

* * *

Склифосовский уехал в Москву сразу после Водосвятия, в тот же день, когда Ростовцев вышел на службу.

Всё прошлое лето после приезда Великого князя, наученный горьким опытом, он проверял и перепроверял результаты. Брал кровь, мокроту и частицы тканей от свинок, умерших после прививки его бактерии, которую Александр Александрович окрестил «палочкой Склифосовского». Николай Васильевич с названием не согласился и предпочитал просто: «туберкулёзная бактерия» или «туберкулёзная палочка».

Свинки умирали. Он брал от них частицы тканей, выращивал новые штаммы бактерий и проверял снова. Основная группа, контрольная группа. Точные записи с датами и временем. Точные описания всех наблюдений. Статистика, таблицы. Как у Пирогова в его великолепных книгах по хирургии.

Результат повторялся неизменно, снова и снова.

И материала было больше, чем нужно.

Осенью статьи были почти написаны, но пришлось отвлечься на пенициллин.

После возвращения домой всё было готово за месяц. Он послал результат Пирогову и великому князю Александру Александровичу.

В понедельник восьмого февраля Склифосовский получил письмо из Петербурга. Подумал, что Великий князь всё уже получил и успел прочитать, но ошибся.

'Любезнейший Николай Васильевич! — писал Великий князь. — Надеюсь вы смогли вернуться к исследованию туберкулёза, от которого я вас так не вовремя оторвал, за что прошу прощения. Но ведь не зря оторвал?

Я вижу несколько направлений дальнейшей работы. Легко нам не будет, ибо лекарства от туберкулёза я не знаю, и из чего его можно получить не представляю даже приблизительно. Я уверен в одном: оно существует. В крайнем случае, его можно синтезировать.

И здесь другого пути нет, кроме как проверять всё подряд.

Мне кажется наиболее перспективны:

Яды (любые во всех сочетаниях, минеральные, растительные и прочие), может быть найдём что-то, что убьёт микроб раньше, чем пациента. Два активных вещества у нас уже есть: сулема и перекись водорода. К сожалению, не для приёма внутрь. Грибы и продукты их жизнедеятельности. Логика здесь простая, как у Гиппократа, из области «лечить подобное подобным». Если получилось сделать лекарство из грибка пеницилла, может, и из других грибов что-то удастся выудить. Бактерии. Я где-то слышал или читал, что существуют бактерии, которые могут убивать другие бактерии. Красители (не спрашивайте, считайте, что духи нашептали). Сульфаты (тоже с потолка, возможно, я ошибаюсь). А также всё, что ещё придумаете. Наконец, вакцина. Может быть есть какой-то бычий туберкулёз по аналогии с коровьей оспой? Или использовать мёртвые бактерии?

Я понимаю, что человеку, которого мы оба знаем, и ради которого я всё это делаю, вакцина уже вряд ли поможет. Но может помочь кому-то ещё.

Чтобы не перебирать тысячи веществ, мне кажется, стоит исследовать жизнеспособность туберкулёзной палочки: сколько времени она выживает в различных средах. В воде, в почве, на открытом воздухе, без воздуха, на солнце, в тени. Может быть, это натолкнёт нас на какую-то полезную мысль.

Одного этого вам хватит на десяток статей.

Работа большая, тяжелая и опасная. Готовы ли вы отдать на это несколько лет вашей жизни? Возможно всю жизнь?

Я буду расширять лабораторию. Денег на это пока нет, но обычно я нахожу. Если всё получится, готовы ли вы переехать в Петербург и взять на себя организацию исследований? Ведь Московский университет вас больше не держит.

Ваш Великий князь Александр Александрович'.

* * *

Письмо Склифосовскому Саша отправил днём.

Про то, что первые противотуберкулёзные препараты были получены из красителей он где-то слышал или читал там, в будущем. Но не был уверен, что ничего не перепутал.

Использовать бактерии придумал по аналогии с бактериофагами. Он знал, что бактериофаги — вирусы, но вирусы пока неизвестны. Может, бактерии тоже сработают.

А на идею сульфатов его натолкнуло лекарство «сульфадиметоксин», хотя он не был уверен, что его название происходит именно от сульфатов.

А в шесть вечера планировался семейный обед. Слава Богу с небольшим количеством участников. А то папа́ мог и тридцать человек собрать.

Однако присутствовали Володя, Алёша и Маша с Тютчевой, что было не совсем кстати.

— Папа́, — сказал он на этапе клубники со сливками, — мне нужно кое-что обсудить с тобой, Никсой и мама́. Это важно.

Царь посмотрел внимательно, но возражать не стал.

— Хорошо.

После обеда младших братьев увёл Казнаков, а Машу Тютчева, и они остались в нужном составе.

— Что у тебя случилось? — поинтересовался папа́.

— Случилось не у меня, — сказал Саша. — У Никсы рецидив золотухи. Это было, в общем ожидаемо. Пирогов снабдил нас рецептами, и, думаю, с симптомами мы в очередной раз справимся. Дело не в этом. Мне не нравится отношение Шестова. Он не верит, что золотуха — это кожный туберкулёз, хотя мы с моей командой доказали это, как дважды два. Ну, мол, золотуха. Ничего страшного. Летом поправим дело морскими купаниями, а пока попросим рецепт у Пирогова.

— Саша! — сказал царь. — Шестов — доктор медицины, окончивший с серебряной медалью Медико-Хирургическую Академию, после чего год учился за границей. И его рекомендовал Енохин.

— Енохин, верящий в миазмы и наследственную чахотку, — возразил Саша. — Енохин, устроивший на тёплое место своего родственника.

— У тебя есть другие кандидатуры?

— Кто угодно из моей команды. Да хоть Андреев. У него золотая медаль.

— Он не доктор медицины, — возразил царь.

— Ну, хорошо, — сдался Саша. — Если моя зелёная молодёжь не устраивает, есть Здекауер. Он, конечно, поклонник каломели, но хоть диагнозы ставить умеет.

— Здекауера я и так собираюсь назначить лейб-медиком при Высочайшем дворе, — сказал папа́. — Енохин выходит в отставку по возрасту.

— Хорошо, может быть подстрахует, — вздохнул Саша. — Но можно попросить Пирогова ещё кого-то рекомендовать.

— Мне кажется, Саша прав, — вмешалась мама́, — возможно у Николая Ивановича есть кто-то на примете.

— Шестов только осенью назначен, — возразил царь. — Пусть хоть год отслужит, а там посмотрим.

— Можем опоздать, — заметил Саша.

— Шестов говорит, что при правильном уходе золотуха не смертельна, — возразил папа́.

— Не смертельна, пока она золотуха, а не чахотка, — сказал Саша. — Впрочем, Пирогов более осторожно выразился: редко смертельна.

— Ты закончил? — поинтересовался царь. — Это всё?

— Конечно, нет, — признался Саша. — Мы с моей командой собираемся заняться поиском лекарства от туберкулёза. Я набросал Склифосовскому мои соображения на этот счёт. Работа очень большая, моих лабораторий не хватит, поэтому я хочу построить институт.

— Институт? — переспросил папа́.

— Научно-исследовательский. Например: «Первый Всероссийский научно-исследовательский институт микробиологии». Мне кажется, Склифосовский — неплохая кандидатура на должность директора.

— Саша! — вздохнул царь. — В стране банковый кризис!

— Я что-то говорил о деньгах? — поинтересовался Саша. — Мне нужно только добро. Казна не пострадает.

— И где ты их собираешься искать?

— Везде. Учредим благотворительный фонд. Например: «Всероссийский фонд борьбы с туберкулёзом». И я дам объявления в газеты о подписке. Будем собирать деньги под моё имя и имя Николая Ивановича. Если ты войдёшь в попечительский совет — будет вообще супер.

— Я войду, — сказала мама́.

— Я тоже, — присоединился Никса.

— Ладно, — вздохнул царь. — Войду.

— Директором фонда я бы назначил графа Строганова, — предложил Саша.

— Я у него спрошу, — пообещал Николай.

Утром пришли статьи Склифосовского о туберкулёзе. Саше понравилось скрупулёзность, системность и использование контрольных групп морских свинок. О чём Саша послал Николаю Васильевичу телеграмму прямо из Зимнего:

«По-моему, хорошо. Подождите отзыв Пирогова и публикуйте».

В тот же день пришёл ответ: «Спасибо. Чахотка. Исследования. Согласен».

Ну, директор есть. Осталось собрать деньги на НИИ. Реакции папа́ обнадёживала. Саша ожидал большего сопротивления столь революционной идее. Видимо, помогло то, что не выклянчивал финансирование.

Отзыв Пирогова не заставил себя ждать, поскольку статьи пришли ему в тот же день. Николай Иванович сказал, что у него есть пара замечаний, но он передаст их на словах, ибо в Киев всё равно ехать через Москву. В середине недели Саша проводил Николая Ивановича на вокзал.

Первый цикл лекций по медицине закончился, но Саша вытряс из академика обещание приехать ещё.

Дома Сашу ждала бандероль из Москвы. Внутри оказались проекты общежития и письмо от студенческого совета. Писал, собственно, Столетов.

Самой приятной новостью была та, что студсовет вообще работал: ректорат не посмел разогнать изобретение Великого князя, а папа́ побухтел для порядка, но, по своему обыкновению, оставил, как есть.

Аутсорсинг студенческого питания тоже работал. Столетов отчитывался, что кормёжка стала гораздо лучше.

Значит Альфонского нет необходимости отдавать под суд.

Саша вздохнул с облегчением, отложил письмо и открыл чертёж будущего общежития.

Автором был Евграф Дмитриевич Тюрин, человек уже не молодой, когда-то строивший так называемое «новое» здание Московского университета на Моховой улице и церковь Святой Татьяны при нём.

Саша всецело одобрял. Ампир с классицизмом выглядел несколько старомодно, но зато должен был идеально дополнить архитектурный ансамбль университета.

По эстетике Саша предпочёл бы Штакеншнейдера, строившего Мариинский и Фермерский дворцы и приложившего руку к достройке эльфийского дворца Коттеджа, но подозревал, что проектировщик дворцов ободрал бы бедных студиозусов, как липку.

Проект Тюрина выглядел вполне прилично и без лишних архитектурных излишеств, которые могли бы утяжелить смету. Единственное, что смущало — это туалеты в коридорах («на тридцать восемь комнаток») и полное отсутствие душа.

Лифта тоже не было, несмотря на четыре этажа. Ну, да ладно, студентов не должно смущать.

'Любезнейший Александр Григорьевич! — писал Саша Столетову. — Проект мне нравится, но будет ли студентам удобно иметь один на всех туалет на этаже и не иметь душа? Если сделать по туалету и душу в каждом студенческом номере, насколько это увеличит смету? Возможно ли это на данном этапе развития инженерных коммуникаций? Можно сделать хотя бы по два туалета и два душа на этаж? Судя по тому, что личный душ есть у моего отца у нас в Фермерском дворце, это вполне возможно.

Можете проконсультироваться с Евграфом Дмитриевичем по этому вопросу?

И мне кажется нужна кухня-столовая на 4–5 комнат, чтобы студенты могли чаю попить и что-нибудь простое приготовить.

Но мой голос, конечно, совещательный. Вы будущие хозяева, вам там жить, так что, если я предлагаю что-то ненужное, последнее слово за вами. Как проголосуете'.

В четверг пришло приглашение на примерку от мадам Брюно. Жуковскую Саша пригласил в магазин записочкой, переданной с Митькой.

— Я к Никсе, Григорий Фёдорович! — объявил Саша.

Он терпеть не мог вранья, но мелочная опека гувернёра достала его окончательно.

В условиях рабства враньё — условие выживания, и нет более лживых существ, чем рабы.

В своё оправдание он мог сказать, что он действительно к Никсе. А уж, куда потом — совершенно другой вопрос.

— Можно мне посмотреть на твоё изобретение? — спросил Николай.

— Конечно, — позволил Саша. — Но, надеюсь там будет ещё один человек, и рассчитываю на твою скромность.

В магазине братьев отвели в зал с ковром, за что Саша был благодарен. Стоять на коньках на зеркальном полу не представлялось возможным.

Коньки оказались впору. Саша попросил Митьку зашнуровать потуже, встал, сделал пару шагов. Конечно, менее устойчивы, чем местные «снегурки» на широких лезвиях, но получалось.

— Ты надеешься на этом удержаться на ногах на льду? — поинтересовался Никса.

— Ещё как надеюсь!

В комнату с поклоном вошёл приказчик.

— Ваше Императорское Высочество, вас спрашивает фрейлина Высочайшего двора Александра Васильевна Жуковская.

— Понятно, — прокомментировал Никса.

— Пусть проходит, — сказал Саша.

Жуковская вошла, окинула взглядом изобретателя и с явном недоверием — изобретение.

— Александра Васильевна! — объявил Саша. — Я сделал такие же для вас.

Глава 17

— Но… — сказала Жуковская.

— Попробуете? — спросил Саша. — Я вас поддержу.

Александра Васильевна села на диванчик. Коньки ей надевала лично мадам Брюно.

— Надо зашнуровать потуже, — сказал Саша. — Иначе нога будет шататься.

Жуковская поморщилась, но зашнуровать дала.

Саша помог ей встать, с другой стороны поддержал Никса.

На лице у неё было написано замешательство и страх, а не восторг, как представлялось Саше в его мечтах.

И даже двое великих князей слева и справа не исправляли впечатления.

— Придёте в воскресенье в Таврию? — спросил Саша, когда она с облегчением освободилась от коньков.

— Да, — кивнула она, — конечно.

В воскресенье 14 февраля 1860-го, в последний день Масленицы, Саша пришёл на каток немного заранее.

Верный Митька помог надеть и туго затянул коньки.

Было холодно, вокруг катка возвышались двухметровые сугробы, в воздухе кружился снег, и дворники из татар, шурша и скрипя, расчищали лёд широкими деревянными лопатами, окованными железом по режущей кромке.

Багровое солнце стояло над горизонтом, и иллюминацию ещё не зажгли, зато над катком висели гирлянды из разноцветных флажков и раскрашенной бумаги.

У Таврического дворца стояла соломенная, подготовленная к сожжению Масленица.

Народу было ещё мало, зато раздолье покататься.

Саша встал на ноги и легко заскользил по льду. Молодое без малого пятнадцатилетнее тело совсем не чувствовало собственного веса.

А технику он помнил из двадцать первого века.

В последний раз на «гагах» он катался там в будущем, на катке в Коломенском, когда учил кататься дочку. Или это было ВДНХ?

Так или иначе с техникой и тогда было всё в порядке, так что удалось восхитить Анютиных школьных друзей, и коньки успешно выдержали стокилограммовый вес, а вот мышцам тяжко пришлось, так что приходилось отдыхать после каждого круга.

Сейчас он пролетел, не напрягаясь с десяток кругов подряд. Инновационные коньки были настолько быстрее «снегурок», что посетители воспринимались как неподвижные объекты. Он был осторожен. Ещё не хватало кого-то задеть!

Перед ним расступались. И смотрели во все глаза.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, небо окрасилось алым и погасло, у дворца зажгли жёлтые газовые фонари, а над катком — свечки в разноцветных стеклянных колбочках и плошки с маслом по периметру, а Жуковской всё не было.

Саша подумал, что неверное надо было за ней зайти, но хотелось обкатать изобретение.

Наконец она появилась и села на лавочку.

Саша подлетел к ней, мастерски затормозил, из-под коньков фонтаном брызнула ледяная крошка.

— Александра Васильевна, вам помочь?

— Нет, нет, я сама…

Ему показалось, что она ждёт, когда он уедет.

— Что-то случилось? — спросил он.

Она помотала головой.

— Нет.

Рядом стояла Глаша и доставала из сумки коньки: обыкновенные «снегурки» на ремешках.

— Глаша, вы тоже будете кататься? — поинтересовался Саша.

Служанка переглянулась с госпожой.

— Ваше Императорское Высочество! — вздохнула Жуковская. — У меня подруга попросила ваши коньки, она очень хотела попробовать, и я не смогла отказать.

— Александра Васильевна! Вы только говорите, как есть! Я всех этих изящных реверансов не понимаю. Вы не смогли отказать или с облегчением отделались?

— Есть вещи, которые не для меня, — призналась Жуковская. — Простите!

— Ну, конечно, — кивнул Саша. — Сегодня же Прощёное воскресенье. Куда я денусь!

Опустился на одно колено, оттеснил Глашу и помог Александре Васильевне привязать коньки. Легко поднялся на ноги и подал руку Жуковской. Помог встать и потянул за собой.

— Не так быстро! — взмолилась она.

Он отпустил её руку, улетел вперёд, потом вернулся, сделал пару кругов вокруг неё и улетел снова.

Подожгли Масляницу, солома вспыхнула и почернела, вверх взлетели тысячи искр.

И тогда на катке появился папа́ под руку с Александрой Долгоруковой. И на ней были те коньки, которые Саша заказывал для Жуковской.

Могла бы хоть сбагрить их кому-то ещё, а не папенькиной любовнице. Или правда не смогла отказать? Да, нет! Стар он уже обманывать себя!

Долгорукова, надо отдать ей должное, держалась на них совсем неплохо. Саша сперва надеялся, что она не обратит внимания на зубчики впереди и споткнётся, но Александрин уже поняла их назначение, изящно развернулась, раскинув руки, и плавно поехала назад под восхищённых взглядом царя.

И Саша понял, почему она.

Александра Васильевна тем временем отъехала к лавочке и опустилась на неё.

Зато рядом возник Никса.

— Сделаешь мне такие же?

— Да, но, боюсь, не успеют до весны. На эти ушло две недели. Как твоя золотуха?

— Перекись помогает. Не сразу, но уже понятно, что да. Не решилась Александра Васильевна?

— Не трави душу! — попросил Саша.

— Ну, что ты хочешь от женщины? Изобретёшь самолёт — попросишь жену испытать?

— Такие женщины бывают, — заметил Саша.

И Саша вспомнил историю Берты Бенц, которая угнала у собственного мужа свежеизобретённую «самодвижущуюся повозку», посадила в неё двух старших сыновей и поехала к маме в соседнюю деревню. За девяносто километров.

Или Клару Форд, которая взяла кувалду и собственноручно разнесла часть забора, когда первый автомобиль её мужа Генри не прошёл в ворота.

— Просто Александра Васильевна для меня недостаточно сумасшедшая, — добавил Саша.

И подумал, что пытаться сделать из Жуковской Берту Бенц — это всё равно, что Джека Лондона из Достоевского. Она и так прекрасна, просто «не она», как написал Лев Толстой в своём дневнике после первой брачной ночи.

И лучше понять это до свадьбы, а не после, учитывая слабую достижимость брака с неравнородной, сложность разводов и ценность репутации в глазах потенциального электората.

Около Жуковской появился шестнадцатилетний князь Володя Барятинский и, украдкой косясь на Сашу, помогал ей развязать коньки.

Никса оценил ситуацию.

— На всякий случай, если ты его вызовешь, он не сможет принять вызов.

— Причем тут он? — усмехнулся Саша. — Дело совсем не в Барятинском. Дело в Жуковской, точнее во мне. А что так рано? Только начали кататься.

— Сегодня бал в честь последнего дня Масленицы. Хотят успеть. Я тоже собираюсь.

Ну, да! Очередной взрослый бал.

— Сейчас большая часть народа разойдётся, — добавил Никса.

— А я ещё покатаюсь, — сказал Саша.

Переполнение лёгких кислородом всегда отлично помогает от депрессии. Было горько. Хотя он знал, что и это пройдёт. Депрессия проходит за трое суток, если она не клиническая. Ну, в крайнем случае, за три месяца. В совсем патологических случаях: за три года.

Он катался почти до полуночи, пока не остался на катке один, и его наконец не вытащил Гогель, с трудом уговорив вернуться домой.

Второе верное средство от депрессии — это работа.

В понедельник Саша присутствовал на экзаменах в школе Магницкого. Это было не совсем провально, но класс надо было делить на две половины: нулевую и первую, как собственно и сделали когда-то в будущем в 179-й, когда выяснилось, что половина набранного по конкурсу класса всё равно не тянет метод Константинова.

Но, ничего. Восемь человек оставили. Весьма пёстрого национального состава.

Саша посоветовал Остроградскому припахать студентов физмата Петербургского университета принимать задачки, как собственно и было в 179-й. Правда, там задачки надо было сдавать студентам, которые сами окончили ту же школу. Таких пока не было, но Саша решил, что можно попробовать.

Когда он вернулся домой, на пороге, прямо на ковре, его ждала дохлая мышь и гордый успешной охотой Киссинджер, который, судя по длительным отлучкам в последние два месяца, брал мастер-класс у эрмитажных котов.

Саша подумал, как бы не обидеть Генриха, он же старался.

— Понимаешь, Киссенджер, — сказал Саша, — ты, конечно, супер. Поискать ещё таких охотников! Но я мышей не ем.

Он взял кота на руки, погладил, достиг урчания и позвал Митьку.

— Выкинь, пожалуйста! — приказал он лакею, указав глазами на мышь. — А Генриху принеси что-нибудь вкусненькое. Ставридки, например. Он любит.

Во вторник у Саши был Закон Божий. После урока он попросил преподавателя задержаться.

— Иван Васильевич, мне для школы Магницкого нужен преподаватель Закона Божия. После экзаменов у меня осталось восемь человек. Православных из них половина. Но народ умный, а значит слепо верить не расположенный. И обычного батюшку я к ним пригласить не могу. Боюсь, что не воспримут. Нужен кто-то вроде вас. Служебный оклад не будет зависеть от числа учеников.

— Неважно, — сказал Рождественский. — Конечно я согласен.

Ну, одна проблема была решена.

— Ещё мне нужен законоучитель в мои воскресные школы, — продолжил Саша. — Там народ совсем простецкий. Но всё же я не хочу, чтобы вера свелась для них к заучиванию молитв. Я не хочу, чтобы они путали православие с бытовой магией и поминали Бога только, когда гром гремит. Богословие в духе Лейбница, боюсь не для них, но Нагорная проповедь простым языком написана, и Десять заповедей, мне кажется, важнее, чем «Отче наш». Проект волонтёрский. Так что может быть, стоит привлечь желающих слушателей Духовной академии. Кого поумнее. Неграмотным надо на пальцах всё объяснять. А чтобы объяснить на пальцах, надо блестяще знать предмет. Не порекомендуете кого-нибудь?

— Сколько смогу уроков, возьму сам, — улыбнулся Рождественский. — И порекомендую тоже.

Мирное значение слова «волонтёр» царский батюшка уже выучил.

На первой неделе Великого поста Саша успел связаться с химиками: Энгельгардтом и Соколовым. И в субботу поехал к ним в лабораторию на Галерную улицу.

Честно говоря, можно было бы и пешком пройтись по набережной Невы, но погода выдалась истинно февральская, мела метель, бросая в лицо прохожим мелкую холодную крошку, и Саша решил не мучиться.

Провожал его учитель, который и рекомендовал ему эту частную лабораторию: Алексей Иванович Ходнев.

Александр Николаевич Энгельгардт оказался молодым подтянутым офицером в мундире поручика-артиллериста, а его друг Николай Николаевич Соколов — тридцатилетним профессором в сюртуке и хорвате. Первый носил усы, имел прямой нос и зачёсанные назад тёмные волосы. Второй обладал мягкими чертами лица, умными внимательными глазами и носил аккуратно подстриженную бороду. На первый взгляд, Соколов показался Саше интеллигентнее.

Первым делом хозяева показали ему лабораторию.

Она занимала одну комнату, хотя и большую. В центре располагался большой деревянный стол, уставленный колбами, ретортами и ёмкостями с таинственными порошками. Его окружали лавки и табуретки, тоже сплошь уставленные всякой химической всячиной. Картину дополняли деревянные шкафы вдоль стен, заполненные баночками с реактивами, и ряд масляных ламп, висящих над столом.

Имелась даже вытяжка, точнее металлический конус, подведённый к стеклянному кубу и переходящий в трубу, уходящую в стену у потолка, где по этому случаю отсутствовала штукатурка и была видна кирпичная кладка.

И раковина с краником. Видимо, подведение в лабораторию водопровода служило для хозяев отдельным поводом для гордости, так что Энгельгардт подвёл Сашу к раковине и открыл краник, демонстрируя водяную струю.

Сквозь высокие окна в святилище науки вливался приглушённый зимний свет, а там бесновалась метель.

— Здорово! — искренне сказал Саша.

Хозяева скромно заулыбались.

— Александр Николаевич, я читал ваши работы, — сказал Саша Энгельгардту.

Он действительно подготовился и при помощи Ходнева проштудировал пару статей.

— А какие? — полюбопытствовал Энгельгардт.

— О действии анилина на изатин, — сказал Саша, — и «О действии броманилина и хлоранилина на изатин». Я небольшой химик, но Алексей Иванович мне помогал и отвечал на мои гимназические вопросы.

Ходнев усмехнулся.

— Не скромничайте, Александр Александрович! Мало таких гимназистов, как вы.

— Вот, Алексей Иванович мне опять льстит, словно я в этом нуждаюсь, — заметил Саша. — И ещё пятёрки ставит за что-то.

— Такое впечатление, что мои статьи вас чем-то расстроили, Ваше Императорское Высочество, — заметил Энгельгардт.

— Это отчасти так. Дело вот в чём. Сначала я собирался поручить вам только выделение пенициллина. На это есть деньги. Даёт на исследования моя тётя Александра Петровна Ольденбургская, у которой больница для бедных, и она очень хочет для них «чудо-плесень». Добавляет мой дядя Константин Николаевич, который своими глазами видел действие пенициллина на примере своего сына. И казна обещалась в лице папа́, когда дела наладятся. Ибо Ростовцев Яков Иванович для казны ценен, а для батюшки моего — тем более.

— А теперь? — поинтересовался Энгельгардт.

— А теперь я прочитал ваши статьи. Александр Николаевич! Анилиновые красители — это в высшей степени перспективно, и я не хочу вас отвлекать от этой темы. Они у вас есть, кстати?

— Да, конечно, — кивнул химик, — пойдёмте!

Он открыл шкаф и достал баночку с порошком розовато-сиреневого цвета.

— Это мовеин, Ваше Императорское Высочество! Получен английским химиком Уильямом Перкиным четыре года назад из сульфата анилина. Первооткрывателю было 18 лет. А за год он уже наладил производство. Первый искусственный пурпур!

— Угу! — усмехнулся Саша. — Больше не царский цвет.

— Есть ещё! Смотрите: это фуксин!

Он нагнулся, открыл деревянные дверцы нижней части шкафа и вынул оттуда металлическую коробочку. В ней были зеленоватые кристаллики.

— Света боится? — предположил Саша.

— Да.

— Мне казалось, что фуксин должен быть цвета фуксии, — заметил Саша.

— Он и есть, — сказал Александр Николаевич.

Отсыпал несколько кристалликов в колбу и капнул туда воды. И она приобрела оттенок марганцовки.

— Фуксин получил польский химик Якуб Натансон, — прокомментировал хозяин лаборатории, — почти одновременно с мовеином.

Саша кивнул. Очень польский химик… Как бы убедить папа́ окончательно отменить черту осёдлости?

— Только осторожно, Ваше Императорское Высочество, — предостерёг Энгельгардт. — Это сильный яд.

— Отлично! — сказал Саша.

— Отлично? — переспросил Энгельгардт.

— Яд — значит, может обладать противомикробной активностью, — объяснил Саша. — Будем проверять. Александр Николаевич, у меня две фармацевтических лаборатории: в Петербурге и Москве. Питерскую возглавляет Николай Агапиевич Андреев, а московскую Николай Васильевич Склифосовский. Оба врачи. Николая Васильевича вместе с его лабораторией я собираюсь перетащить в Питер, и объединить обе лаборатории в один институт. Но пока можете отправить в обе лаборатории немного фуксина, я хочу, чтобы они его сразу проверили, немедля.

Энгельгардт кивнул.

Саша написал адреса.

— Для вас у меня два направления работы. Первое: пенициллин, второе: производные анилина. Потяните оба?

— Мне кажется, выделение пенициллина не должно быть таким уж сложным делам, ведь лекарство уже есть, — подключился к разговору интеллигентный Соколов.

Саша покачал головой.

— Не обольщайтесь. Просто выпарить его скорее всего не удастся, он этого не перенесёт. Так что год, по самым оптимистическим оценкам. Скорее, несколько лет. Но можете набирать столько лаборантов, сколько понадобится. Хоть весь химический факультет. Деньги будут.

— Думаю, возьмёмся, — сказал Соколов.

— Ваши работы, Николай Николаевич, я, кстати, тоже читал: «О водороде в органических соединениях». Точнее просматривал под руководством Ходнева, если уж честно. Но я понял про что. Глицериновая кислота — это интересно, но для меня пока лекарства актуальнее. Хотя, может быть, я чего-то не знаю, и для лекарств её тоже можно как-то использовать. Пока у меня ассоциации только на взрывчатку.

— Нитроглицерин получается из глицерина при соединении с азотной кислотой, — заметил Соколов. — Им занимается академик Зинин.

— Мой учитель, — добавил Энгельгардт.

— Познакомите? — спросил Саша.

— Я ему напишу, — пообещал Александр Николаевич.

— Пусть приходит на чай, — сказал Саша. — Взрывчатка нам понадобится обязательно. Для строительства дорог.

И подумал: «Может и без Альфреда Нобеля обойдёмся?»

— Я не собираюсь изменять вам с Зининым, как учителем химии, Алексей Иванович, — заметил Саша.

— Это будет правильно, когда мы перейдём к органической, — сказал Ходнев. — Думаю, примерно через полгода.

— Хорошо, — сказал Саша. — Что касается производных анилина, финансирование будет за счёт «Фонда борьбы с туберкулёзом». В попечителях папа́, мама́, цесаревич, Елена Павловна, граф Строганов и я.

— Вы думаете, что анилином можно лечить чахотку? — спросил Энгельгардт.

— Я не знаю, но хочу попробовать. И не только чахотку. Чахотка — дама упорная, уж если пенициллин её не берёт. Будем всё проверять. То есть схема работы такая: вы синтезируете всё, что удаётся синтезировать с помощью анилина, присылаете в мой институт микробиологии, а мы со Склифосовским и Андреевым проверяем.

— «Институт микробиологии»? — улыбнулся Соколов.

— Угу! — кивнул Саша. — Может быть стоит объединить с институтом биохимии.

— А это что за учреждение?

— «Институт биохимии» — это вы с профессором Соколовым, — сказал Саша. — Правда папа́ о нём еще не знает и добро не дал. Но даст, я уверен. И у меня есть ещё одна идея финансирования анилинового проекта…

Глава 18

— Я могу написать московским промышленникам: Морозовым и Гучковым. Им ведь нужны красители для тканей.

Вечером, вернувшись из лаборатории, Саша сел за письма:

"Любезнейший Савва Васильевич! — начал он. — Сегодня я был в химической лаборатории Энгельгардта и Соколова у нас в Петербурге.

Это учёные, которые занимаются соединениями анилина, вещества, из которого уже получены два красителя для тканей: пурпурный мовеин и фиолетовый фуксин.

Я уверен, что цветов гораздо больше.

У меня к этим веществам медицинский интерес. Все они достаточно ядовиты, чтобы стать основой для лекарств.

Лаборатория нуждается в финансировании. Некоторую сумму вносит моя тётя Елена Павловна, мой дядя Константин Николаевич, возможно, казна, а также цесаревич и я. Но она касается другого направления работы: выделение пенициллина — лекарства, с помощью которого мы смогли вылечить моего кузена Николу и генерала Ростовцева.

Красители — это второе направление работы. Насколько вы заинтересованы в дешёвых искусственных красках? И готовы ли финансово поучаствовать?

Ваш Великий князь Александр Александрович.

P. S Рыжий кот Киссинджер вырос, растолстел, стал ещё пушистее и отлично ловит мышей".

Саша усомнился в том, что Савва Васильевич поймёт словосочетание «химическая лаборатория», но, с другой стороны, мужик умный. В крайнем случае спросит у сыновей, внуков или младшей тигрицы.

Саша запечатал письмо и написал ещё два: Гучкову и Солдатенкову, меняя только обращения и выкинув отчёт об успехах Киссинджера.

Отдал Митьке с поручением отправить по почте и, как всегда в таких случаях затосковал о личном фельдъегере, телеграме и вотсапе.

В воскресение после церковной службы к нему подошёл Кошев и вручил письмо. Оно было от Елены Павловны.

Вскрыл его Саша уже у себя в комнате. Внутри первого конверта, украшенного тётушкиным гербом, был ещё один попроще и записка от Мадам Мишель.

«Милый Саша! — писала Елена Павловна, — это пакет от Пирогова, он просил передать его тебе, минуя почту».

Стало не по себе. С чего это Николай Иванович решил шифроваться? Состав пенициллина интересен Третьему Отделению?

Саша вскрыл конверт, благо Гогель был у себя.

"Ваше Императорское Высочество! — писал Пирогов. — В Киеве арестования. Началось с Харькова. 26 января был арестован по доносу некоего помещика Гаршина студент Завадский.

Эту историю сочли сначала частным делом, но во время обыска у Завадского нашли возмутительные бумаги, и он был тут же арестован.

1 февраля уже у нас в Киеве было арестовано ещё несколько человек. Видимо, его знакомых. Это те студенты, которых весной позапрошлого года исключили из Харьковского университета, и они поступили в Киевский. Среди них Яков Бекман, сотрудник частной газеты «Киевский телеграф», где он вёл политическое обозрение, человек в высшей степени даровитый, симпатичный, пользовавшийся уважением и студентов, и университетского начальства.

Бекман ещё осенью увлёкся вашей идеей студенческих советов и решил организовать такой у нас в университете Святого Владимира.

Совет киевского университета основался не на пустом месте. У студентов уже была общая студенческая библиотека, который заведовали избранные студентами библиотекарь и помощник. При библиотеке образовалась ссудно-вспомогательная касса, которой тоже заведовали выборные от студентов.

Все дела они решали на сходках. Было, конечно, много и криков, и шума, но я никогда им не препятствовал. Если собиралось слишком много народу, 300 и более душ, им выделяли самую большую 1-ую аудиторию.

В декабре они избрали Совет, в том же месяце он начал работать. Тогда я уехал в Петербург, и дальнейшие события происходили в моё отсутствие.

В начале февраля студенты узнали об аресте своих товарищей, и Совет созвал сходку, на которой они выбрали депутацию из 10 человек и послали их к генерал-губернатору князю Васильчикову. Дело в том, что по закону при аресте студентов должен был присутствовать депутат от университета, о чём разумеется забыли.

У генерал-губернатора хотели потребовать объяснений и ходатайствовать об арестованных студентах.

Илларион Илларионович Васильчиков — человек просвещённый и вполне либеральный, но, если бы я знал, в чём дело, и присутствовал в Киеве, я бы отсоветовал депутатам к нему ходить.

Но я был в Петербурге.

И они пошли к губернатору.

Васильчиков сначала не хотел их принимать, но потом согласился, и объяснил, что дело серьёзное, о нём известно государю, и следствие собираются перенести в Петербург. И велел студентам успокоиться и не безобразничать, ибо они только навредят арестантам и университету, который теперь под угрозой закрытия.

Подробностей я не знаю, но известно, что арестованные не только активно участвовали в университетской общественной жизни, но и в организации в Киеве воскресных школ.

Когда вы получите это письмо, Александр Александрович, следственное дело, скорее всего уже будет в Петербурге и туда же привезут наших студентов".

Саша дочитал письмо и задумался над вечным русским вопросом: «Что делать?»

Пирогов явно рассказывал меньше, чем знал. Что это ещё за «частное дело»? Вечно аборигены наводят тень на плетень. Бабу не поделили студент Завадский с помещиком Гаршиным?

Тот самый Гаршин, интересно?

Ответ Пирогову будет идти минимум неделю. И ответ на ответ — неделю.

Есть, конечно, телеграф. Но по телеграфу что-то передавать в этой стране — это всё равно, что кричать на широкой площади. Тайна переписки? Нет, не слышали.

Он вздохнул и сел за ответ.

'Любезнейший Николай Иванович!

Спасибо за письмо. Оно чрезвычайно интересно.

Из названных вами фамилий мне известна только одна: Гаршин. Он имеет отношение к литератору Гаршину?

За университет не беспокойтесь, я костьми лягу, но закрыть не дам. Что касается арестованных, чтобы просить за них мне нужно знать конкретные обстоятельства дела. То, что оно «серьёзное» ещё ничего не значит. У нас и частные разговоры о республике и конституции могут счесть серьёзным делом.

Что не поделили Гаршин с Завадским? Или кого? Я пойму, мне скоро пятнадцать. Извините за прямоту… кто у кого увёл любовницу? Имение? Орден? Чин? Должность? Любимого скакуна?

Это не праздное любопытство, здесь важна каждая деталь.

Сколько точно человек арестовано? Вы ведь должны знать фамилии. Можете прислать мне список и всё, что известно о каждом из фигурантов?

Что за бумаги нашли?

Не думаю, что в нашем богоспасаемом Отечестве тайна следствия столь священна.

Неужели весь Киев воды в рот набрал? И Крещатик молчит, и рынки безмолвствуют, и Лавра?

Я не призываю вас проводить для меня независимое расследование и собирать слухи. Но ведь и князь Васильчиков что-то должен знать. И у студентов должны быть предположения о причинах столь высокого внимания к их товарищам.

Со своей стороны попытаюсь выяснить всё, что смогу.

Я в восхищении от ваших студентов, их организованности, активности и сплочённости. Их не надо учить демократии, мне самому есть, чему поучиться.

Простите меня за то, что уговорил остаться в Петербурге, чтобы читать мне лекции, когда вам необходимо было быть на службе.

Ваш Саша'.

Разговора с папа́ было не избежать. Пирогов не писал прямо, но намекал, что надо быть осторожнее.

Да, ладно!

Ни в каких заговорах Саша точно не участвовал. Если, конечно, заговором не сочли студенческие Советы с воскресными школами. У нас, конечно, могут.

Папа́, правда, относительно адекватен. Не Иван Грозный, не Сталин, даже не Павел Петрович.

Но не поднять этот вопрос нельзя. Иногда поведение диктует репутация.

В среду утром царь поехал кататься в открытой коляске, ибо погода выдалась ясная. И взял старших сыновей.

Было 24 февраля по юлианскому календарю, но природа явно предпочитала григорианский: было тепло для зимы, и на сугробах уже появился черноватый налёт и ледяная корка.

Дул тёплый, совсем весенний ветер. Ну, да, на самом деле восьмое марта.

— Ты мне коньки заказал? — спросил Никса.

— Конечно, сразу, — кивнул Саша. — Лезвия уже готовы. Я их переслал мадам Брюно. Она передала, что у неё есть твоя мерка.

— Может на твоём Дне рождения покатаемся?

— Если лёд не растает.

День рождения ожидался в пятницу 26 февраля.

— Мне Александрин говорила, что это твоё изобретение, — заметил Папа́.

Никса поморщился при упоминании Долгоруковой и отвернулся к реке.

— Да, моё, — кивнул Саша. — Могу я заявку на привилегию написать?

— Пиши.

— Патентное бюро на меня ещё не жалуется?

— На число заявок? Нет. Якоби от тебя готов всё стерпеть.

Они ехали по Дворцовой набережной, и на другом берегу Невы сиял на солнце шпиль Петропавловской крепости.

Как же не хотелось в очередной раз ругаться с папа́! Только ведь наладились отношения! И орден, и премия, и вообще Александр Второй не худший вариант для России, признаться.

— Папа́, — сказал Саша, — а студенты из Харькова уже там?

И он показал глазами на Петропавловскую крепость.

— Сашка! — удивился царь. — Ты узнаёшь всё раньше Государственного Совета!

— На меня возлагают определённые надежды, — объяснил Саша.

Царь хмыкнул.

— В воскресенье привезли. Да, там.

Никса посмотрел с любопытством.

— Что за студенты? — спросил он.

— Оказывается ещё 26 января в Харькове был арестован студент Завадский, — терпеливо объяснил Саша. — И, видимо, разоткровенничался на допросах, как это часто бывает. В результате 1 февраля в Киеве арестовали ещё несколько человек.

— Пирогов тебе пишет? — поинтересовался папа.

Саша и не сомневался, что царь сумеет сложить два и два. Но альтернативой было только молчание.

— Николай Иванович ничего крамольного не написал, — горячо возразил Саша. — Только факты. Я даже не знаю сути дела. Документов-то «возмутительных» хватает на Петропавловку?

— Более чем, — сказал царь. — У Завадского нашли описание тайного общества и его устав.

— А устав не Третье Отделение писало? — спросил Саша.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я не понимаю, зачем тайному обществу устав. Тайному обществу полезнее склад взрывчатки. А устав нужен либо жандармам для эффективного обличения «политических преступников», либо подросткам примерно моего возраста, который мечтают умереть за свободу, любезное Отечество, братьев-славян или светлое социалистическое будущее. Но не знают, как.

— Ты, видимо, знаешь, — усмехнулся царь.

— Близкая смерть не входит в мои планы. И у меня более реалистичные идеалы. Разве что, кроме свободы и любезного Отечества, но для него эффективнее жить. Поэтому я не развлекаюсь составлением уставов тайных обществ.

— Зато развлекаешься составлением конституций, — заметил Никса.

— Это более полезный документ, — возразил Саша.

— Но более опасный, — заметил царь.

— Смотря для чего, — возразил Саша. — Для произвола и беззакония — несомненно.

— Для империи, — сказал царь. — И не ври, что ты, с твоим умом не видишь этой опасности!

— Империи разваливаются не от конституций, а от их долгого отсутствия.

Папа поморщился и махнул рукой.

— Ладно, мы это с тобой уже обсуждали.

И примирительно добавил:

— Саша, что ты хочешь на День рождения?

Вираж царской мысли Саше, в общем понравился. Похоже папа́ решил, что странные взгляды сына полностью компенсируются количеством и качеством наносимой им пользы.

— Я хочу экскурсию, — доложил Саша.

— Куда?

— В Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

— Гм… — сказал отец.

— И встречу с обитателями, — добавил Саша. — Хотя бы с Бекманом. О нём отлично отзываются: даровитый, симпатичный и всеми уважаемый. Было бы приятно пообщаться с таким человеком.

— А ты знаешь, что Бекман во главе их тайного общества собирался истребить всю нашу семью? — поинтересовался отец.

— Не знаю, — признался Саша. — Пусть мне это в глаза скажет.

— Это опасный человек.

— Не думаю, что опаснее полковника Пестеля, с которым Александр Павлович спал в одной палатке.

— Дядя не знал, что Пестель — заговорщик, — заметил папа́. — И полностью доверял ему.

— А как же: «Не мне их судить»?

— Любишь ты эту цитату. То, что Александр Павлович знал о заговоре не доказывает того, что он знал, кто руководит Южным обществом. А про роль Бекмана мы уже знаем. Они его президентом избрали. Так что тебе незачем с ним встречаться. А против экскурсии я ничего не имею. Сходи, полезно.

— Ну, хотя бы материалы дела, — попросил Саша.

— Зачем?

— Если среди этих людей есть действительно опасные, я их, скорее всего, видел во сне и узнаю фамилии.

Папа́ задумался.

— Какие фамилии ты уже знаешь? — наконец, спросил он.

— Гаршин, Завадский, Бекман, — сказал Саша.

— Гаршин? — переспросил папа́.

— Я знаю, что это доносчик.

— И какие фамилии тебе знакомы?

— Гаршин, — отчитался Саша.

Папа усмехнулся.

— Опасный человек?

— Я видел во сне, что был писатель по фамилии Гаршин. Но не читал, к сожалению.

— Как звали писателя?

— Всеволод, кажется.

— Посмотрю в материалах дела. А какие ты помнишь фамилии опасных людей из твоих снов?

— По памяти не скажу, — соврал Саша, — но наверняка вспомню, если увижу.

— Странно у тебя устроена память, — заметил папа́.

— Подумаю, может, кого-то вспомню и так. Но со списком мне было бы легче.

— Список у тебя будет, но после окончания следствия.

— Хорошо, — сказал Саша. — А что Гаршин с Завадским не поделили?

— Тебе ещё рано.

— Значит, женщину. А я-то думал что? Деньги, чин или орден.

— Не думаю, что Саше рано, — вмешался Никса.

— Пусть хотя бы 15 исполнится, — отрезал папа.

— Хорошо, — смирился Саша, — тогда надеюсь на интересную экскурсию и знакомство с комендантом.

— С Мандерштерном познакомишься, — пообещал папа́.

Вечером Саша размышлял на тему, а не назвать ли папа́ Каракозова. Дурацкого выстрела этого идиота, после которого правительство радикально свернуло с либерального на консервативный путь, очень хотелось избежать.

О Софье Перовской Саша пока не беспокоился, считая, что держит руку на пульсе. И надеялся увести девчонку с кривой дорожки. Да и времени пока много.

А вот покушение Дмитрия Каракозова было гораздо раньше. Да, Саша помнил имя. Но не помнил ни даты, ни даже года события. Точно после освобождения крестьян, точно после очередного польского восстания, но, кажется, раньше семидесятого года.

Уж нет ли его среди арестованных студентов?

Саша помнил, что Каракозов был студент, не факт, что доучившийся. Но не помнил какого университета.

Стоит его поискать? Как? Запросить списки студентов? Ну, Пирогов, допустим даст. А остальные?

А если ещё не студент? Гимназии, кадетские корпуса, инженерные и юнкерские училища… Их конечно меньше, чем в 21-м веке, но всё равно работа представлялась малоподъёмной.

Действовать через Третье Отделение было бы эффективнее. Третьим Отделением руководил князь Василий Андреевич Долгоруков. Саша был с ним шапочно знаком и слышал о нём разное. По общему мнению, ни умом, ни большими талантами князь не отличался, хотя был честен, добр и безмерно предан престолу.

И как его использовать?

«Василий Андреевич, мне нужно найти человека по имени Дмитрий Каракозов, не могли бы вы мне помочь»?

«Зачем, Ваше Императорское Высочество?»

«Я видел во сне, как он стреляет в государя».

Человек туповатый, но преданный престолу, скорее всего, не проигнорирует, а доложит папа́. Ну, и смысл? Эффективнее сразу действовать через папа́.

Вопрос в том, что сделает папа́. Вариант прикажет организовать тайный надзор был бы идеален. Но не факт, что этим ограничатся.

А если сразу в Алексеевский равелин без срока и имени? Будущего неудачливого террориста Саше было не особенно жалко, но создание «железных масок» не красит либеральные правительства. Станет известно, что человек заключён в крепость без вины и найдутся люди более меткие, чем Каракозов.

И что делать?

25 февраля устав акционерного общества «Санкт-Петербургская телефонная компания» был утверждён в Министерстве финансов. Саша подозревал, что папа́ пнул финансистов, чтобы успеть к его Дню рождения.

Это было прямо трогательно.

Можно открывать подписку на акции и собирать складочный капитал.

Саша отправил Якоби поздравительную записку с Митькой. Борис Семёнович благодарил и в ответ поздравлял с наступающим Днём рождения.

26 февраля Саша принимал подарки. В числе традиционного вала оружия и картин, которые Саша положительно не понимал, куда вешать, была перьевая ручка от Никсы, сделанная по старым Сашиным чертежам. Выглядела она вполне привычно и имела золотое перо.

— Кто сделал? — поинтересовался Саша.

— Часовщик Буре, — объяснил Никса. — Долго мучился. Я ещё на Рождество хотел тебе подарить, но у первых вариантов постоянно текли чернила.

Саша попробовал на листе бумаги. Писала. И даже довольно прилично. Вопрос, на сколько её хватит.

От Путилова пришла новая, облегчённая модель печатной машинки и обещание к началу лета сделать пробную партию.

В конце торжества папа́ произвёл Сашу в капитаны, что было круто, учитывая, что Никса тоже до сих пор был ротмистром. Правда сверх того флигель-адъютантом с сентября прошлого года.

Коньки для Никсы к празднику не успели, так что он катался на снегурках.

А Саша всё никак не мог отделаться от мысли о Каракозове.

В субботу 27 февраля ему доложили о прибытии коменданта Петропавловской крепости.

Глава 19

Справки о Карле Егоровиче Мандерштерне Саша накануне навёл у Гогеля. Гувернёр оказался отличным источником, поскольку воевал с комендантом в Польскую кампанию, был с ним шапочно знаком и сверх того премного наслышан.

Мандерштерн сражался ещё против Наполеона и брал Париж, был блистательно храбр, неоднократно ранен, но обладал странным для своей должности характером: был исключительно мягок с подчинёнными «по особенному добродушию».

«Гм…» — подумал Саша.

— К узникам он также относится? — недоверчиво спросил Саша.

— Конечно, — кивнул Гогель, — только он и жалеет. Знаете, как его в городе величают? «Заступница усердная».

«Ну, знаете, — подумал Саша, — таких начальников СИЗО не бывает».

И вот старый генерал Мандерштерн семидесяти пяти лет стоял перед Сашей и кланялся учтиво, но без лишнего подобострастия.

Он был сед и обладал небольшими седыми усами и тонким прямым носом, а нижнюю часть левой щеки прорезал глубокий шрам: память о сражении с польскими повстанцами, когда он был ранен в челюсть с повреждением кости и потерей нескольких зубов.

Грудь его украшали многочисленные ордена (включая Святого Георгия), красная орденская лента Святого Александра Невского и три восьмиконечных серебряных звёзды: Александра Невского, Святого Владимира и Святой Анны.

Саша надел одного Владимира и то только потому, что Гогель навязал, ибо по статуту его надо надевать при каждом выходе из дома.

— Я могу взять с собой лакея? — поинтересовался Саша.

— Да, Ваше Императорское Высочество, конечно, — кивнул генерал.

— Митя, пойдём! — кинул Саша слуге.

И они спустились к дворцовой набережной, где уже ждали сани.

— Карл Егорович, — сказал Саша садясь. — Я прошу меня простить, но перед визитом в крепость мне нужно заехать ещё в одно место. Это недолго, думаю, не больше получаса. И недалеко, на набережной Мойки.

— Хорошо, — кивнул Мандерштерн.

— Круглый рынок, — уточнил Саша.

— Круглый рынок, — крикнул генерал кучеру.

Сани тронулись и покатились вдоль берега Невы.

— Егор Карлович, а сколько арестантов привезли в равелин неделю назад? — спросил Саша.

— Ваше Императорское Высочество, я тоже прошу меня простить, но я не имею права говорить об этом.

— Понятно, — сказал Саша. — А сколько там всего камер? Думаю, я всё равно посчитаю.

— Двадцать одна, — доложил Мандерштерн.

— Немного, — заметил Саша. — Я смогу какую-нибудь посмотреть изнутри?

— Да, конечно.

— Арестант будет в это время на прогулке?

— Посмотрим, как это устроить, Ваше Императорское Высочество. Но устроим.

— То есть под завязку.

Мандерштрем вздохнул и промолчал.

— Что ж из этого и будем исходить, — сделал вывод Саша.

Рынок, именуемый «Круглым» был скорее треугольным со скруглёнными вершинами и имел широкие арочные окна.

Он стоял на берегу реки, потому что купцам по Мойке было удобно подвозить товары.

Внутри, тоже по сторонам треугольника, были расположены лавки. Саша знал, что продукты для дворцовой кухни закупают здесь, но никогда раньше не был внутри. Еда сама по себе всякий раз появлялась на столе без всякого его участия.

— Митя, где здесь овощи и фрукты? — спросил Саша.

Лакей взял на себя роль проводника. Мандерштерна тоже сопровождал унтер-офицер, Саша предположил, что денщик.

На рынке было много народа, и публика богатая: в основном дамы в кринолинах, шляпках и в сопровождении лакеев. Меньшую часть составляли посетители попроще, по виду приказчики, видимо, из соседних ресторанов.

Саша вошёл и залюбовался ярусами с отборными мандаринами, лимонами, орехами и прочей съедобной растительностью.

— То, что надо, — бросил он Мите.

Приказчик был молод, усат и носит белый фартук, даже довольно чистый. На голове у него был картуз, который, впрочем, был тут же сдернут с головы при приближении Саши и генерала в сопровождении слуг.

— Лимоны у вас красивые, — заметил Саша.

— Самые лучшие, Ваше Императорское Высочество! — воскликнул приказчик, улыбаясь до ушей и склоняясь в три погибели. — Во всём Питере таких не найдёте!

Саша снял перчатку, попробовал крепость протянутого продавцом лимона, и остался вполне доволен. Пах фрукт и правда замечательно. И был размером с кулак взрослого мужчины.

— Ок, — сказал Саша.

Приказчик не стал уточнять значение англицизма.

— Сколько вам взвесить, Ваше Императорское Высочество?

— А сколько времени пролежат, если не в погребе?

— До лета, Ваше Высочество!

— Ты бы не завирал, брат, — вмешался Митька. — С государевым сыном говоришь!

— И то верно! — присоединился унтер-офицер Мандерштрема.

— Две недели точно! — сказал приказчик. — Вот те крест!

И истово перекрестился. Не хуже московский староверов, только что тремя пальцами.

— Сорок две штуки, — сказал Саша.

— Сорок две? — переспросил приказчик.

— Столько нет? — удивился Саша.

— Есть! Есть! Для вас хоть целое дерево!

И принялся складывать фрукты в холщовый мешок.

— А почему лимоны? — тихо спросил генерал.

— От цинги, — громко ответил Саша.

— У нас не так всё плохо, — сказал Мандерштерн.

— Тогда к чаю, — улыбнулся Саша.

— Это какая-то благотворительность? — несмело полюбопытствовал продавец.

— Примерно, — сказал Саша.

— Для гарнизона Петропавловки? — предположил продавец.

Очевидно, кто такой Мандерштерн он был прекрасно осведомлён.

— Не совсем, — сказал Саша. — Не думаю, что у гарнизона есть проблемы с лимонами.

— Ваше Императорское Высочество! — сказал генерал. — Я вынужден…

— Ну, что вы, Карл Егорович, я же никаких тайн не выдаю, правда?

— Пока нет, — согласился Мандерштерн.

Приказчик вручил мешок лимонов Митьке и преданно посмотрел на Сашу.

— Что-то ещё?

— Угу! Сорок два фунта мандаринов.

И продавец занялся загрузкой очередного мешка.

Саша украдкой посмотрел на Мандерштерна. Он был, кажется, немного растерян.

Мандарины были загружены и вручены унтеру.

— Фундука, — продолжил Саша, — Двадцать один штоф.

Продавец кивнул.

— Только у меня просьба, — добавил Саша. — Быть может, странная. Орехи надо все расколоть и ядрышки разложить на двадцать один мешочек.

— Двадцать, — тихо сказал Мандерштерн.

— Двадцать, — повторил Саша. — Карл Егорович лучше знает.

— Всё сделаем, — пообещал приказчик. — Только нужно время орехи поколоть. Куда нам их прислать?

— В Петропавловскую крепость, — сказал Саша. — Дом коменданта. Верно, Карл Егорович?

— Да, — вздохнул генерал.

— Орехов грецких, — продолжил Саша. — Двадцать штофов. Всё тоже самое. Все расколоть и на двадцать порций.

— А не много ли? — спросил Мандерштерн.

— Ну, это же не на один день, Карл Егорович, — объяснил Саша. — А когда ещё папа́ меня к вам отпустит?

— На Пасху можно будет ещё передать, — сказал генерал.

— А когда у нас Пасха? — поинтересовался Саша.

— Третьего апреля у православных, — сказал комендант.

— Месяц должны продержаться, — сделал вывод Саша.

— Мы их голодом не морим, — заметил Мандерштрем.

— Значит, подарок, — сказал Саша. — Для пущего раскаяния.

— Мы бы орехи сами покололи, — заметил комендант.

— Карл Егорович, к сожалению, у меня нет возможности стоять за спиной у каждого вашего солдата и смотреть, сколько кто украл. Так что давайте лучше так, мне спокойнее.

И добавил:

— Кураги сорок фунтов. Тоже в мешочках. Двадцать порций.

— Кураги? — переспросил продавец.

— Да, абрикосов сушёных без косточек.

— А, шепталы! — обрадовался приказчик. — Косточки уберём.

— И изюма столько же и так же, — продолжил Саша.

— Всё? — спросил продавец. — Шепталу с изюмом тоже в Петропавловку?

— Да, — кивнул Саша. — У вас всё. Где можно квашеную капусту и шоколад купить?

— Я отведу, — пообещал приказчик.

Саша расплатился стольником. Приказчик отсчитал сдачу. К удивлению Саши, обошлось дешевле двадцати рублей.

Продавец отвёл в соседнюю лавку, где Саша взял бочонок квашеной капусты. А потом отправились к кондитеру.

Шоколад Сашу удивил. Он скорее напоминал какао-порошок и продавался на вес.

— А плиток шоколадных у вас нет? — поинтересовался Саша.

— А, швейцарского шоколада! — воскликнул кондитер. — Есть!

— Восемьдесят штук.

Он не надеялся, что у арестованных хватит выдержки, чтобы растянуть шоколадки на подольше и решил взять с запасом. Шоколад перетянул по цене всё остальное вместе взятое.

Напоследок он завернул в мясную лавку.

— Пост, Ваше Императорское Высочество, — заметил Мандерштерн, — не сможем мясо дать.

— А, да! — сказал Саша. — Действительно. Где у вас тут рыба?

Ему показали лавку, и он купил сорок фунтов вяленой рыбы, попросив нарезать тонкими ломтиками, расфасовать в пакетики и прислать в Петропавловку.

— Мы бы сами нарезали, — заметил Мандерштерн.

— Я достаточно законопослушен? — поинтересовался Саша.

— Да-а, — протянул генерал. — Даже удивительно насколько.

— Ну, я же ясновидящий, — выдал Саша стандартную отмазку.

В сани грузили совместными усилиями Митьки, унтера и приказчиков из лавок. Саша из чистого задора подхватил мешок с мандаринами и положил в сани. Он показался неожиданно лёгким. Почти семнадцать килограммов: вроде, должно чувствоваться. Обвесили что ли? Но по количеству похоже на правду. Вряд ли бы решились радикально обвесить «государева сына». Хотя, кто их знает!

Сани полетели вперёд, к Неве, и с Дворцовой набережной съехали по деревянному, покрытому снегом помосту, прямо на лёд.

Исаакиевский и Троицкий мосты на зиму были разобраны. Летом они стояли на маленьких грузовых судёнышках — плашкоутах, в переводе с немецкого «плоских лодках». К началу ледостава плашкоутные мосты убирали, и зимой все переправы были по льду.

Погода была отличная, солнце освещало шпиль Петропавловки и зажигало искрами мелкие снежинки, что кружились в воздухе. Только мороз хватал за щёки и нос. Холодновато для десятого марта по новому стилю, словно природа забыла о григорианском календаре и переключилась обратно на юлианский.

Прямо по льду летели тройки, неслись конькобежцы на привязанных к валенкам ремешками «снегурках», ехали по ледяным дорожкам грубо сколоченные двухместные деревянные кресла, которые толкали перед собой бедно одетые люди на коньках — наши отечественные рикши.

Прямо на льду реки стояли конические чумы самоедов (то бишь ненцев), и хозяева катали желающих на северных оленях.

С Фонтанки и Мойки, где были устроены катки, доносились звуки духовых оркестров, а из балаганов у берега — запах жареной корюшки.

И Саша подумал: «Ну, что народу неймётся? Классно же!»

Рикш, конечно, жалко, но ничего: изобретём двигатели внутреннего сгорания, проведём электричество, пустим трамваи — и всё будет тип-топ.

Большая часть путников вскоре свернула налево, к Васильевскому острову, и только сани коменданта — направо — к Петропавловской крепости.

Интересно слышат ли они музыку, шум переправы и запахи еды там, за крепостными стенами?

После поворота стало гораздо тише, и запахи остались позади.

— Ваше Императорское Высочество, — сказал Мандерштерн. — Могу я спросить…

— Конечно.

— Понимаете, я был готов к тому, что вы привезёте подарки арестантам, все наслышаны о вашей доброте. И государь сказал: пускай. Но я ждал, что юноша вашего возраста безделушки подарит, конфеты, пирожные… Вы купили шоколадки, конечно, но и всё… Ясновидение, понимаю… Но вы накупили таких продуктов, словно годы провели в заключении.

— Пять суток, — улыбнулся Саша, — на гауптвахте. Мне цесаревич тогда принёс мандарины, были очень кстати. А шоколадки долго хранятся и поднимают настроение. Только бы они их не съели в один присест.

— Можем по одной в неделю давать.

— Нет. Все сразу.

— Не украдёт никто.

— Может быть. Но я не смогу проверить. Относительно остального. Капуста и лимоны, как я и говорил, от цинги. Я слушал обзорный курс медицины Николая Ивановича Пирогова.

— Пирогов, значит, — задумчиво повторил комендант.

— Не думаю, что академика Пирогова можно в чём-то упрекнуть.

— Да я не об этом!

— Остальное долго хранится, — объяснил Саша. — Про безделушки хорошая идея. Я бы им подарил часы, но ведь запрещены наверняка.

— Да.

— Во-от, а вы не верите в ясновидение.

— То, что ножи арестантам запрещены, вы тоже знали?

— Ну, разумеется, — улыбнулся Саша. — И молотки для орехов. По-моему, очень очевидная мысль.

Часы на башне Петропавловской крепости пробили одиннадцать.

— Во сколько у них обед? — спросил Саша.

— В двенадцать.

— Как раз успеем разгрузить.

Сани поднялись по деревянному помосту к Невским воротам крепости и поехали к Петропавловскому собору, там повернули налево и миновали Монетный двор. В западной крепостной стене имелись высокие ворота с портиком над ними и парами пилястр по бокам. Всё оштукатурено и выкрашено нестрашный песочный цвет.

Они въехали под романскую арку. Двери были в косую полоску ёлочкой, как будка квартального надзирателя.

Мандерштерн сошёл с саней и негромко постучал. В маленьком окошечке появилось лицо солдата.

— Сейчас, Ваше высокопревосходительство!

Створки ворот заскрипели и разошлись в стороны.

Впереди была узкая замерзшая протока с деревянным мостом через неё, а на другом берегу — белое одноэтажное здание, длинное, как барак, с окнами снизу на две трети закрашенными белилами. Над крышей здания возвышались кроны нескольких деревьев.

Мостик вёл к единственной двери тоже выкрашенной «ёлочкой», рядом с ней стояла будка охраны.

Над дверью, что самое смешное, тоже был портик.

— Здесь содержался царевич Алексей? — спросил Саша. — В его ведь честь назвали?

— Нет, Ваше Императорское Высочество, — ответил генерал.

Солдат, который открыл ворота, услышав обращение, вытянулся во фрунт и салютовал саблей.

— Я тоже так думал, — продолжил Мандерштерн, — но нет. Царевича заключили в Трубецкой бастион.

Он махнул рукой куда-то влево и назад.

— А равелин построен при Анне Иоановне и назван ею в честь её деда царя Алексея Михайловича, — продолжил генерал.

— Бироновщина, — сказал Саша. — Не самый радостный период в истории России.

— Кстати, государь хотел, чтобы я вам Трубецкой бастион тоже показал, — заметил генерал, возвращаясь в сани.

— Это меня папа́ воспитывает, — хмыкнул Саша. — Да я с удовольствием. Только давайте сначала равелин посмотрим.

— Лакей ваш останется здесь, — сказал генерал.

— А кто будет мандарины таскать? — поинтересовался Саша. — Нет, я конечно и сам могу.

— У нас есть кому, — успокоил комендант.

— Что ж, закон есть закон, — согласился Саша. — Митя, выходите.

Митька сошёл с саней. Кажется, с облегчением.

Кучер крикнул лошадям: «Но!» Сани тронулись, переехали через мост и остановились у полосатой двери.

Когда они сошли с саней, солдат в будке салютовал саблей. И двери открылись.

«Интересно царевичу Алексею тоже салютовали? — подумал Саша. — Или при Петре ещё не было такого обычая? Алексей же не перестал быть царевичем, став арестантом».

За дверями был короткий сумрачный коридор.

Здесь унтер отстал, скрывшись за дверью слева.

— Куда пропал ваш денщик, Карл Егорович? — поинтересовался Саша.

— Сейчас вернётся, после того, как обыщут.

— Меня не будут обыскивать?

— Нет! Что вы!

— Ну, если закон один для всех, — проговорил Саша.

Коридорчик оканчивался помещением с тремя глухими дверями: справа, слева и напротив. Над последней было узкое окошко под потолком, в которые ровно ничего не было видно.

— Что там за стеной? — спросил Саша.

— Прогулочный садик, я вам покажу.

И он отпер дверь в сад.

Дворик за ней имел треугольную форму, и прямо напротив была вершина треугольника. Он был несколько больше прогулочных камер в СИЗО будущего, и над ним не было крыши. Даже солнце проникало сюда и освещало снег. Полдень, конечно, но всё равно образец милосердия. Более того, Саша насчитал около полутора десятка деревьев.

В центре садика была явная, правда, засыпанная снегом клумба и по периметру несколько кустов. А рядом, на солнышке стояла деревянная некрашеная скамья, что уж совсем как в лучших домах Ландона.

Только узкие окна по периметру садика, расположенные также высоко, как над входной дверью, напоминали о том, что это одна из самых страшных тюрем России.

— Круто! — искренне сказал Саша. — Только очень тихо.

В садике действительно царила странная тишина, только сиял под солнцем снег, и лежали на нём короткие синие тени.

Глава 20

— Декабристы сидели здесь? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Мандерштерн, — в равелине.

И сделал Саше знак рукой, приглашая подойти к небольшому дереву.

— Эту яблоню посадил поэт Батеньков.

Под яблоней стояла ещё одна лавочка, что совсем уж разврат: не как в лучших домах Ландона, а как в лучших тюрьмах Амстердама.

Из Батенькова Саша не помнил ни строчки, хотя фамилия была знакома.

— Сколько он здесь сидел?

— Девятнадцать лет, — доложил комендант.

И лавочка резко потеряла очарование.

— К концу заключения мог есть яблоки с той яблони, которую посадил, — добавил комендант.

Из-за стен послышался шум и, кажется, приглушённый звон посуды.

Часы пробили полдень.

— Обед? — спросил Саша. — Можно мне посмотреть, как мои гостинцы раздают?

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество.

Они вернулись в комнату с тремя дверями. Правая была отрыта. За ней был коридор со сводчатым потолком. Слева шли двери камер, а справа глухая стена сада с маленькими окошечками под потолком.

Коридор нёс на себе явные следы недавнего ремонта: был выкрашен серой краской с красной каймой у потолка и посередине устлан мягким ковром. В той же стене, куда выходили двери камер, располагались изразцовые печи, которые топили из коридора. У очагов лежали наколотые дрова.

Было тепло, так что Саша сбросил ментик и перекинул через руку.

По коридору вышагивали навстречу друг другу два солдата с обнажёнными саблями, но не было слышно шагов. Когда встречный солдат поравнялся с ним, Саша заметил, что на ногах у него мягкие войлочные туфли.

В каждой двери было маленькое окошечко, прикрытое зелёной шерстяной занавеской.

У ближайшей камеры суетились двое солдат, ефрейтор, фельдфебель и плац-адъютант. Все без оружия.

Один из солдат с черными усами и бакенбардами приподнял край занавески и заглянул внутрь. Другой вынул ключи, замок заскрежетал, и дверь начала отворяться.

Посмотреть на это стоило, ибо процесс раздачи пищи радикально отличался от кормления арестантов и в советской, и в постсоветской тюрьме.

Никаких тележек с огромными кастрюлями под командованием толстой тётки или мужика в фартуке, которые, вооружившись половником разливают суп по тарелкам и подают его в кормяк.

Исключительно представители военного ведомства. Фельдфебель держал в руке большую корзину с мандаринами, ефрейтор — две корзины: с лимонами и шоколадками, один солдат — ведро с водой, второй — деревянный поднос с обедом. На нём — три оловянных тарелки, закрытые крышками, тарелка поменьше, тоже под крышкой, и кружка тёмного металла, видимо, тоже оловянная. Плац-адъютант осуществлял общее руководство.

В камеру один за другим вошла вся делегация. В коридоре резко запахло табаком и сыростью из узилища.

Дверь закрыли, и Саша не мог видеть, что там происходит.

— Это от великого князя Александра Александровича, — послышалось из-за двери.

И кто-то негромко ответил:

— Благодарю.

Вскоре делегация вернулась в коридор, но по содержимому корзин, трудно было судить, насколько они опустели.

— Карл Егорович, а Попечительное о тюрьмах общество имеет право посещать это место? — спросил Саша.

— Нет, для них открыты только тюрьмы гражданского ведомства. А здесь крепость. И секретный дом равелина.

Об обществе попечения о тюрьмах Саша знал в силу профессии, но всё равно понаслышке. В Советское время о нём не писали вообще, первые публикации появились в девяностые годы, и были редки.

Учреждённое Александром Павловичем, оно занималось благотворительностью и имело право на посещение тюрем в любое время.

Очень похоже на Общественные наблюдательные комиссии в постсоветской России, но с куда более широкими полномочиями.

Между тем, солдаты с корзинами переместились к следующей двери под номером два.

— Карл Егорович, в можно мне изнутри на это посмотреть? — попросил Саша, — я не помешаю, постою у двери.

— Не доверяете нам, Ваше Императорское Высочество? — спросил Мандерштерн.

— Проверяю, — признался Саша.

— Туда по правилам нельзя заходить с оружием, — сказал комендант.

И покосился на навязанную утром Гогелем саблю. Ибо офицер не должен ею пренебрегать, выходя из дома, тем более направляясь в крепость.

Саше скорее нравилось её носить, правда, сука, тяжёлая. И не всегда понятно, куда её девать, например, в ландо.

— А! — сказал Саша. — Это совершенно не проблема.

Снял саблю и протянул коменданту.

— Я же понимаю, что это требование безопасности.

— Хорошо, — со вздохом сказал Мандерштерн.

И принял оружие.

Подозвал вошедшего в коридор давешнего унтера, и к нему перекочевала сабля вместе с Сашиным ментиком, который ему, честно говоря, надоело таскать.

В следующую камеру два солдата с плац адъютантом, фельдфебелем и ефрейтором ввалились в том же составе, и вслед за ними вошёл Саша в сопровождении коменданта и унтер офицера.

Арестант сидел на кровати, за маленьким столиком, на котором стояла свеча в медном подсвечнике, чернильница с гусиным пером, металлическая пепельница с окурками и несколько книг стопкой. Он был очень молод, лет двадцати. Над верней губой едва пробивались светлые усики.

— Встать! — заорал плац-адъютант.

— Прежде всего, я попросил бы вас не орать в моём присутствии, — громко сказал Саша.

Заключенный начал было подниматься с места, но Саша остановил его жестом руки.

— Не вставайте, сударь. К сожалению, не знаю вашего имени.

— Это номер два, Ваше Императорское Высочество, — объяснил плац-адъютант.

— Да, — кивнул комендант. — здесь только номера.

— У меня нет привычки называть людей номерами, — заметил Саша.

— Таков порядок, — возразил Мандерштерн.

— Не ожидал от вас, Карл Егорович, — сказал Саша. — Это варварский порядок.

Он был сказал «фашистский», но решил, что не поймут.

И кивнул арестанту.

— Представьтесь, пожалуйста!

Юноша медленно встал, опираясь на стол.

— Муравский Митрофан Данилович, Ваше Императорское Высочество!

— Из киевских студентов? — спросил Саша.

— Да, — кивнул арестант, — до недавнего времени.

— Не скажу, что мне очень приятно вас видеть здесь, — заметил Саша.

И добавил:

— Присаживайтесь. Лишить вас обеда не входит в мои планы, заставить вас есть стоя — тем более.

Муравский сел, и действо началось.

Один солдат приподнял свечу и чернильницу, переложил на кровать книги и постелил на столик белую салфетку, потом налил воды в оловянную кружку, а ефрейтор выложил горкой мандарины, лимоны и все четыре шоколадки.

— Это от великого князя Александра Александровича, — прокомментировал он.

— От меня, да, — кивнул Саша, — прямо с круглого рынка. Приказчик-плут обещал, что лимоны две недели пролежат. Но я бы разделил этот срок на два.

Муравский сдержанно поклонился, приложив руку к груди и сказал:

— Благодарю.

Второй солдат водрузил на стол поднос и снял с него тарелки, приговаривая:

— Это суп, Ваше благородие, это рыбка с огурчиками и картошечкой, это капустка квашеная от великого князя, это квас, а вот это пирожное на десерт.

— Пирожное? — переспросил Саша.

Он решил, что не расслышал.

— Да, — кивнул комендант, — а что вас удивляет?

— Не ожидал здесь увидеть, — проговорил Саша.

И вспомнил эпизод из фильма «Хочу в тюрьму», где герой, оказавшись в голландских застенках, открывает пластиковый контейнер с обедом и восхищённо говорит: «Вот это пайка!»

Солдаты, нижние чины и плац-адъютант вышли в коридор и отправились кормить следующего арестанта. В камере, кроме Муравского, остались комендант, его денщик и Саша.

Обстановка состояла из столика, на котором был сервирован обед, деревянной кровати, выкрашенной в зелёный цвет, с двумя подушками и байковым одеялом, стула с гладким деревянным сиденьем и деревянного зелёного куба высотой примерно со стул. О назначении куба Саша догадался по его сходству с подобными предметами в Зимнем, толстой крышке сверху и дверце спереди. За дверцей, очевидно, ведро. А просто в ведро дворянин никак не может. Разве что на гауптвахте, но «губа» обычно ненадолго.

Запах почти не чувствовался. Саша предположил, что табак забивает.

Возле спинки кровати стоял большой кожаный чемодан с тремя застёжками.

Стены были выкрашены также, как коридор: серым с красной каймой у потолка, окно забрано решёткой и закрашено белилами на две трети, только самое верхнее звено оставалось прозрачным, но было слишком высоко, чтобы что-то в него увидеть.

В камеру выходила изразцовая печь, которую топили из коридора.

— Вы удовлетворены, Ваше Императорское Высочество? — спросил Мандерштерн. — Пойдёмте?

— Не совсем, — сказал Саша. — Я хотел бы задать господину Муравскому несколько вопросов.

— Это не по правилам, — заметил комендант. — Государь, ваш батюшка не давал на это позволения.

— Все вопросы в вашем присутствии, — уточнил Саша, — Если я спрошу что-то не то, вы просто запретите ему отвечать.

Комендант колебался.

— Папа́ не хотел, чтобы я вмешивался в ход следствия, — сказал Саша. — Но я вообще не собираюсь об этом спрашивать. А также обсуждать особенности устройства фаланстеров, преимущества и недостатки различных политических систем и форм правления, как и правила составления прокламаций и наиболее удобные места для их расклейки.

— Александр Александрович! — вздохнул комендант.

— Карл Егорович, ну я же говорю, что нет. У нас будет совсем другой предмет для разговора.

— Какой, Ваше Высочество? — спросил комендант.

— Ну, например…

И Саша обернулся к арестанту.

— Митрофан Данилович, вам каждый день такой обед подают?

— А это! — махнул рукой Мандерштерн. — Тогда спрашивайте!

— Я могу ответить? — спросил арестант.

— Да, — кивнул Карл Егорович.

— Не всегда, — сказал Муравский. — В воскресенье чуть лучше.

— У вас есть на него жалобы?

Арестант посмотрел задорно и спросил:

— Не хотите разделить со мной трапезу, Ваше Императорское Высочество? Лучше ведь один раз испытать на себе.

И резко побледнел.

— Сударь! — воскликнул комендант. — Как вы смеете?

А Саша усмехнулся и взял стул.

— Ещё бы, Митрофан Данилович! — сказал он. — Просто мечтаю. Вы читаете мои мысли! С утра ничего не ел.

И обернулся к коменданту.

— Найдётся для меня пара пустых тарелок и кружка?

— Почему пустых? Мы вам принесём отдельную порцию.

— Не пойдёт, — возразил Саша. — Это уничтожает весь мистический смысл братской трапезы. Думаю, господин Муравский со мной поделится. Он ещё не притронулся ни к чему. Так ведь, Митрофан Данилович?

— Конечно, — улыбнулся Муравский.

— Постараюсь не объесть вас сверх меры, — пообещал Саша.

— Хорошо, — кивнул Мандерштерн.

И отправил унтера в коридор. Тот только приоткрыл дверь и крикнул кому-то:

— Три чистых тарелки, кружку и ложку!

Прибыли такие же тарелки как у Муравского и оловянная кружка.

Саша расставил их перед собой. Унтер подал ложку.

Этот предмет Сашу заинтересовал, ибо был светлого металла.

— Серебро? — удивлённо спросил Саша у коменданта.

— Да, — кивнул Мандерштерн.

— Обалдеть! — восхитился Саша.

Муравский хмыкнул.

— У меня деревянная, — сказал он.

И продемонстрировал некрашеную ложку с толстой рукояткой.

— Вот оно социальное неравенство! — прокомментировал Саша. — Как-то нам надо это изживать. Только не так, чтобы у всех деревянные, а, чтобы у всех серебряные.

— Мы выдаём серебряные, — сказал Мандерштерн, — по престольным праздникам и царским дням.

Царскими днями назывались день коронации, день вступления на престол императора, а также дни рождения и именины всех членов царской семьи.

— О! — сказал Саша. — Мне как раз вчера исполнилось пятнадцать. Митрофан Данилович, были серебряные ложки?

— Нет, — усмехнулся Муравский.

— Он не высокоторжественный ваш день рождения, — объяснил комендант. — Так что переносится на воскресенье. Завтра будут.

— А переписка арестантам разрешена? — спросил Саша.

— Нет, Ваше Императорское Высочество, — покачал головой Мандерштерн. — Пока идёт следствие — нет.

— Ну, вот! — вздохнул Саша. — Как же Митрофан Данилович отчитается передо мной о серебряных ложках?

Муравский улыбнулся.

— Если серьёзно, — сказал Саша, — не вижу препятствий для переписки. Всё равно же все цензурируется. Карл Егорович, я прав? Наверное, и цензурируется вашей комендантской канцелярией?

— Третьим Отделением, — сказал Мандерштерн.

— Ну, тем более. Лишнее мучительство, причём не столько для арестантов, сколько для их родственников. Что ужасного в том, что Митрофан Данилович напишет матушке: «Жив, здоров, ем пирожное серебряной ложкой, болтаю с Великим князем Александр Александровичем, он совсем такой же, как пишет один лондонский звонарь в своём… вымарано».

— Александр Александрович! — одёрнул комендант. — Вы обещали!

— Я никого не назвал, — сказал Саша. — Я только о том, что матушка Митрофана Даниловича получит письмо и больше не будет сходить с ума от тоски и тревоги. И ответит: «У нас тоже всё слава Богу, милый родной Митрофанушка, держись, сердце моё. Ждём, надеемся, верим!»

Муравский помрачнел, зато комендант улыбнулся.

— Это не мы решаем, — сказал он, — это государева тюрьма.

— Понятно, — вздохнул Саша. — Значит опять надоедать папа́. Ну, значит, буду надоедать, работа такая.

— Я вас поздравляю с прошедшим днём рождения, — сказал Муравский. — Жаль, что подарить нечего.

— Как это нечего! — улыбнулся Саша. — А обед? Давайте, кстати, приступим. А то напишет сами знаете кто сами знаете где: пришёл тиран в каземат к несчастному узнику, болтал, загораживал солнце, не дал съесть пирожное.

— Солнце сюда не заходит почти, — заметил Муравский.

И показал взглядом на закрашенное окно.

— С этим вряд ли смогу помочь, — сказал Саша. — Во всех тюрьмах так. На гауптвахте Зимнего окна не закрашены, но это всё-таки гауптвахта. Может свечей добавить? Или это тоже через папа́, Карл Егорович?

— Да, через государя.

Саша достал блокнот и подаренную Никсой перьевую ручку, снял колпачок и записал:

'1) Переписка;

2) Недостаточно света;

3) Сыро'.

— Это ваше изобретение? — поинтересовался Муравский.

— Да, по моим чертежам, — кивнул Саша. — Хотя делал часовщик Буре, а пинал его для меня лично цесаревич.

И ещё раз окинул взглядом камеру.

— Да, темновато. Как у вас с прогулками, Митрофан Данилович? Выводят в этот милый дворик с яблоней от декабриста Батенькова?

— Выводят, — сказал Муравский. — Но на полчаса.

— Полчаса мало, Карл Егорович, — заметил Саша.

— Больше никак, — сказал комендант. — Они должны гулять по одному, потому что идёт следствие. А их… много. Мы бы рады…

— Что-нибудь придумаю, — сказал Саша.

И записал в блокнот: «4) Продолжительность прогулок».

— Вообще, такие проблемы решаются уменьшением числа постояльцев, — продолжил Саша. — Мне отец материалы дела не даёт, так что не знаю, насколько вам вообще здесь место, Митрофан Данилович. Одно дело разговоры между лафитом и клико, а другое — пороховой склад в подвалах Киевского университета и разработанный в деталях план вооружённого восстания. Во втором случае я даже просить за вас не буду.

— Ну, что вы, Ваше Императорское Высочество! — усмехнулся Муравский. — Какой склад!

— Значит разговоры, — заключил Саша.

— Не более, — сказал арестант. — Правда, лафит для нас дороговат был.

— Ну, между пивом и чаем. Не суть. Просто мне кажется, что все эти замечательные напитки можно потребить и дома, а не тратить казённые харчи.

— О, как я с вами согласен! — улыбнулся Муравский.

Снял крышку с первой тарелки и сказал:

— Кстати о харчах. Гороховый суп. Будете, Ваше Императорское Высочество?

— Пару ложечек. Не то, чтобы меня морили голодом в Зимнем.

Арестант отлил в Сашину пустую тарелку две ложки пахнущего горохом супа, который кажется ещё не остыл.

— Достаточно? — спросил он.

— Более чем, — сказал Саша.

Саша погрузил в него свою серебряную ложку и попробовал варево на вкус.

— Не фонтан, конечно, — вынес он вердикт, — но есть в принципе можно. Правда без мяса.

— Великий пост, — возразил комендант.

— А, да! Конечно, — кивнул Саша. — Всё время про него забываю.

— Обычно кладём мясо, — добавил Мандерштерн, — четверть фунта.

— Я не застал, — заметил Муравский, — И живот иногда реагирует на этот суп не лучшим образом.

— Вот и проверю на себе, — сказал Саша.

Во второй тарелке у Муравского лежала целая рыбина (не бог весть какая, лещик или плотва), но с тремя варёными картофелинами и парой солёных огурцов.

С разрешения собеседника Саша утащил себе одну картофелину помельче и огурец.

— Рыба не разрезана, — заметил арестант, — а ни ножей, ни вилок не выдают. Так что приходится есть руками, как звери в зверинце! Вы уж простите, Ваше Императорское Высочество! Хотите?

И он оторвал у рыбины часть хвоста.

— Давайте, давайте! — сказал Саша. — Я тоже попробую метод зоосада. Бездна новых впечатлений.

И тут Сашу начал разбирать смех. Он вспомнил «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и собственных подзащитных, которые питались в СИЗО только передачами, потому что тюремную еду вообще есть не могли.

А тут совершенно нормальная картошка с недорогой, но совершенно нормальной рыбой и совершенно нормальные и даже довольно вкусные огурцы. И никакого привкуса комбижира или ещё какой-нибудь суррогатной гадости!

Не разрезана ему рыба, блин!

Знал бы он, что будет!

Муравский ел рыбину аккуратно выбирая кости, снимая и брезгливо отодвигая кожу. А Саша вспоминал рассказ Шаламова «Хлеб», где герои с наслаждением облизывают селедочные хвосты и едят их вместе со шкурой и костями.

— Нельзя вилки и ножи, — начал оправдываться комендант. — Ещё кто-нибудь руки на себя наложит.

— Я знаю, — сказал Саша. — Митрофан Данилович, неужели не хотелось вскрыть себе вены или повеситься, когда вас закрыли? Не поверю! Так что здесь я полностью на стороне администрации. Даже у меня оружие отобрали.

— Это не совсем так, — возразил комендант. — Вы же сами мне его отдали из желания подчиниться правилам. И это очень достойно.

— По сути, да, — согласился Саша.

— А порезать нельзя было? — поинтересовался Муравский.

Саша перевёл взгляд на коменданта.

— На кухне разленились, — вздохнул тот. — Я прослежу.

Капуста с Круглого рынка оказалась выше всяких похвал, даже с клюквой. Саша отложил себе небольшую щепотку.

— Карл Егорович, — сказал он. — Вы ещё проследите, чтобы не прокисла, а то будет полная гадость. Пусть лучше за неделю съедят. У них ещё лимоны с мандаринами.

Комендант обещал.

— У вас зимняя одежда есть для прогулок? — спросил Саша под капусту.

— Мы выдаем валенки, тулуп и фуражку, — отчитался Мандерштерн.

— Правда? — спросил Саша арестанта.

— Да, правда, — кивнул тот.

— Ну, ладно, — смирился Саша.

Пирожное, скрывавшееся под крышкой в последней тарелке, было скорее похоже на штрудель с орехами и мёдом. Ну, пост же!

Муравский разломил его пополам.

Саша всегда считал, что штрудель — это вообще замечательно.

К трапезе полагался квас, тоже вполне нормальный, которым великодушно поделился заключённый.

— Как на гауптвахте Зимнего! — похвалил Саша. — Грех жаловаться!

— На квас я и не жалуюсь, — согласился арестант.

— А на что жалуетесь? — спросил Саша. — Под одеялом не замерзаете? Как-то оно жиденько выглядит.

— Утром, — признался Муравский. — печи топят с вечера, а к утру они остывают.

— Нужно второе?

— Не помешало бы.

Саша кинул и записал: «Второе одеяло».

— Будет нормально, если я шерстяные закуплю, Карл Егорович? Или это тоже к папа́?

Комендант на минуту задумался и выдал вердикт:

— Думаю, что можно и без государя.

— Отлично!

Обед был окончен, и Саша был почти сыт.

Если всё съесть — это ужраться.

Но одиночка всё равно суровая вещь, даже если прилично кормят.

— Вам совсем нельзя ни с кем общаться, Митрофан Данилович? — спросил Саша.

— Карл Егорович иногда приходит поговорить. И плац-адъютант желает спокойной ночи.

— Надеюсь, что без ора, — поморщился Саша.

— Это он при вас, — улыбнулся Муравский.

— Когда же нашим людям наконец будет тошно прислуживаться! — вздохнул Саша.

— Ну, всё, Ваше Императорское Высочество? — спросил комендант. — Пойдёмте?

— Не совсем. Ещё буквально два вопроса.

Глава 21

— Сегодня к ужину должны привезти орехи, изюм, вяленую рыбу и сушёные абрикосы, — сказал Саша. — Рыбу я попросил порезать тонкими ломтиками, так что подражать обитателям зоопарка вам не придётся. Вам их есть, куда положить? Мыши не съедят?

— Только ящик стола.

И Муравский продемонстрировал ящик, уже заполненный книгами и бумагами.

— Мыши есть, — сказал он.

— С этим трудно справиться, — заметил комендант.

— Даже в Зимнем есть, — согласился Саша, — зато можно завести ручного.

— Издеваетесь? — спросил Муравский.

— Ни в коей мере, — сказал Саша.

— У Батенькова, говорят, был, — вспомнил Мандерштерн.

— От мышей можно сделать полки, — предложил Саша. — Стены все пустые. Разрешение от папа́ не нужно? Кажется, это никак не противоречит безопасности?

— Не нужно, — задумчиво проговорил комендант.

— Если понадобятся на это деньги — пишите мне.

— Хорошо, — кивнул комендант.

— Как у вас с книгами? — спросил Саша. — Есть здесь библиотека?

— Да, — кивнул Муравский. — Но выдают только книги духовного содержания.

— На время следствия, — объяснил комендант. — При императоре Николае Павловиче на время следствия и суда книги были вовсе запрещены.

— Ну, дед… — сказал Саша. — Эээ… был сыном своего времени. Всё-таки я верю в некоторый моральный прогресс. И пенитенциарная система не должна от него отставать. Разрешение на чтение книг любого содержания это через папа́?

— Да, — кивнул Мандерштерн.

Саша вздохнул и записал в блокнот: «Библиотека».

Бросил взгляд на книги на кровати арестанта.

— Библия и Фома Кемпийский, — прокомментировал заключённый.

— Я Библию тоже только на гауптвахте читал, — признался Саша. — А «Подражание Христу» надо бы перечитать. Давно в руки не брал.

Муравский взял с кровати и протянул ему книгу.

Саша открыл первую страницу.

— Боже мой! В переводе Сперанского! А Библия?

Муравский подал второй фолиант. Библия была на французском.

— У меня на гауптвахте тоже была на французском, — сказал Саша, раскрывая фолиант. — Вам словарь нужен? Я её без словаря вообще не тянул. Текст сложный, лексика редкая. Едва осилил пророков, и то не всех.

— Словарь бы не помешал, — признался арестант.

Саша перевёл взгляд на коменданта.

— Карл Егорович, как насчёт словаря?

Комендант покачал головой.

— У нас их всего пять, и все выданы.

— А какие языки?

— Два французских, немецкий, английский и латынь.

— А если кто-то испанский, например, захочет учить? Это же основное тюремное развлечение образованного человека.

Мандерштерн улыбнулся и развёл руками.

А Саша записал: «Словари».

— Карл Егорович, покажете библиотеку? — спросил он.

— Конечно, — кивнул Мандерштерн.

— Митрофан Данилович, вы составьте список изданий, которые вы хотите, — сказал Саша. — Помогу, чем смогу. Только не подборку «Колокола». Я-то не против, но папа́ не поймёт.

Муравский кивнул.

— Вы со всех списки соберите, Карл Егорович, — попросил Саша. — Думаю, мы сможем улучшить ситуацию.

— Хорошо, — пообещал комендант. — Теперь всё, Ваше Императорское Высочество?

— Один последний вопрос.

Саша поставил локти на стол, сцепил пальцы, положил на них подбородок и спросил:

— Митрофан Данилович, это правда, что вы хотели меня убить?

Муравский побледнел и замолчал.

— Вы обещали не задавать вопросы по следственному делу! — резко заметил Карл Егорович.

— Мысли в голове не могут иметь никакого отношения к следственному делу или быть предметом судебного разбирательства, — возразил Саша. — Это, между прочим, ещё римское право. «Cogitationis poenam nemo patitur» — «Никто не несёт наказания за мысли».

— Ульпиан, — сказал арестант. — Римский юрист второго-третьего века.

— Юридический факультет! — воскликнул Саша.

— Да, — улыбнулся Муравский, — профессор Мицкевич нам Римское право читал. На латыни.

— Круто! — восхитился Саша. — Можно Фому Кемпийского в оригинале читать. Не то, что кодекс Юстиниана.

— Но у нас, к сожалению, не всегда помнят принципы, изложенные в Дигестах, — заметил арестант.

— Не думаю, что Сперанский Михаил Михайлович, который читал папа́ право, не упоминал Ульпиана, — заметил Саша. — Но что-то мы далеко от моего вопроса ушли.

— Я могу ответить? — поинтересовался Муравский.

— Ладно, — вздохнул комендант.

— Убить вас? Никогда, Александр Александрович. Более того, если бы я четыре года назад знал о ваших взглядах, ваших планах и о том, что вы делаете, я бы, наверное, сейчас не оказался в этом месте.

— Очень лестно, — сказал Саша. — Будем считать, что наша дуэль не состоялась, поскольку мы оба выстрелили в воздух. Вот вам моя рука.

И он подал Муравскому руку.

И тот пожал её.

Комендант смотрел на это в некотором замешательстве, но не остановил.

— Вот теперь можно идти, — сказал Саша.

И встал из-за стола.

— Митрофан Данилович, вы мне очень помогли. Спасибо! Сделаю для вас всё возможное в рамках моих представлений о справедливости.

— Ваши представления о справедливости совпадают с изложенными в одном довольно пространном документе, который вам приписывают? — спросил Муравский.

— Разумеется, — сказал Саша. — Один к одному. В Билле о правах. Надеюсь, ещё встретимся на свободе.

Саша, комендант и унтер вышли из камеры.

— В библиотеку? — спросил Мандерштерн.

— Давайте, — кивнул Саша.

— Вы заметили его замешательство, Александр Александрович? — спросил Мандерштерн по дороге.

— После моего последнего вопроса?

— Да.

— Это трудно было не заметить.

— Вы собираетесь рассказать об этом государю?

— Скажем так, если будет понятно, что это может ему повредить, то нет. Если не может — то с удовольствием перескажу его ответ и опишу сцену с рукопожатием.

— А как вы это поймёте?

— Без материалов дела никак. Я не знаю, насколько там ужас, ужас, ужас.

— Не думаю, что ужас. Мне кажется, они просто слишком молоды, неопытны и совсем не безнадёжны.

— Я тоже так думаю, но нужно исходить из фактов.

Мандерштерн вздохнул. Кажется, с облегчением.

Библиотека находилась в одном из «номеров», то есть камер, и состояла из пяти не до конца заполненных полочек.

Целую полку занимали толстые журналы. Присутствовали, например, «Отечественные записки» за 1845 год и за 1849. Но в промежутке с 1846 по 1848 номера отсутствовали вовсе.

— Этот журнал не Фёдора Михайловича? — спросил Саша, демонстрируя коменданту «Отечественные записки» за 1849-й.

Мандерштерн не сразу понял, о ком речь.

— От Достоевского остались? — пояснил Саша.

— Скорее всего. Тогда комендантом был Набоков, но, как мне рассказывали, литератор Достоевский просил прислать ему журналы, где выходили его повести, но взял с собой на каторгу только церковнославянский перевод Библии.

— Не разрешили больше взять? — спросил Саша.

— Нет, почему? Просто у них традиция оставлять для будущих сидельцев свои книги.

Ну, да. Стандартный способ пополнения тюремных библиотек.

— «Отечественные записки» 45-го года от Батенькова, — продолжил Мандерштерн. — Он жаловался, что все книги, которые ему выдавал комендант, он прочитал несколько раз, Библию более сотни раз, а из журналов получал только «Христианское чтение». Так что в конце его заключения ему разрешили выписать несколько журналов и газет.

Под журналами всё было полностью занято часословами, катехизисами, псалтырями, житиями святых, описаниями путешествий по святым местам и библиями на церковнославянском, французском и немецком.

Ещё ниже располагалась русская классика: от Кантемира до Гоголя. А также русский прозаический перевод пьес Шекспира.

И книги на немецком, французском и латыни. На французском, понятно, больше всего. Даже Шиллер на французском.

И, наконец, несколько книг по истории, медицине, географии и ботанике.

— Местами неплохо, но жиденько, — резюмировал Саша.

За библиотекой был цейхгауз.

— Всю одежду, бельё, деньги и прочее имущество отбирается по прибытии в равелин, — прокомментировал комендант, — и хранится здесь. Описи составляются в камере и подписываются смотрителем и арестантом.

— А на свидания с родственниками? — поинтересовался Саша. — Тоже в казённом?

— Нет, выдаём своё. И на допросы тоже.

Сашу заинтересовал объект, столь неожиданный в данном месте, что Саша с трудом верил своим глазам. Собственно, у окна стояла глубокая дубовая ванна.

— Это ванна или я сплю? — поинтересовался Саша.

— Разумеется ванна, — кивнул комендант. — Два раз в месяц водим в баню. Но для арестантов, сидящих в малом коридоре, ванну готовим здесь.

— Малый коридор — это тот, где мы до сих пор были?

— Да, есть ещё большой. Я вам покажу.

— Маловато дважды в месяц, — сказал Саша. — Я бы тут умер. Хотя бы раз в неделю для желающих. Или это через батюшку?

— Да, нет. Но у нас и для караульной команды два раза в месяц.

— Для всех одна ванна?

— Нет, здесь есть поддежурная комната, где приготавливаются ванны для обитателей большого коридора.

И Саша почувствовал острый прилив верноподданических чувств.

Недалеко от ванны, у стены, рядом с книгами, стоял средних размеров сундук. Мандерштерн отпер его большим старинным ключом и откинул крышку.

— Здесь у нас ножные и ручные кандалы, шейные кандалы с цепью и смирительная рубаха.

— Вы испортили мне всё впечатление от ванны, — заметил Саша. — Надеюсь, это только музейные экспонаты?

— Было предписание уничтожить цепи, колодки и рогатки ещё в начале правления вашего дедушки, когда здесь ещё были заключены участники декабрьского мятежа. Уничтожили не всё, но с тех пор ни разу не применяли.

— Лучше сдать в музей, — сказал Саша. — И водить экскурсии.

Кандалы вид имели весьма брутальный, с широкими браслетами со скруглёнными кромками и тяжёлыми цепями. Скобы на ножных кандалах были отогнуты на концах и имели проушины, соединенные кольцами с одной стороны, а с другой в отверстия были вставлены толстые железные штифты.

— Кандалы ведь применяют до сих пор?

— Да, но не в качестве наказания. Только для перевода в другое место.

— Вы с какого года комендант?

— С пятьдесят второго.

— Много здесь народа побывало при вашей власти?

— До киевских студентов шесть человек.

— За восемь лет?

— Да.

Русская Бастилия! Во французской, когда её взяли восставшие, было семеро не лучших представителей человечества. Даже ни одного политического: фальшивомонетчики, сумасшедшие и убийца.

Но не спасло от народного гнева.

Зато потом господа революционеры до отказа заполнили Консьержери.

— И почти три года в равелине не было никого, — уточнил комендант.

— Мой добрый папа́, — усмехнулся Саша. — И что на него нашло с этими студентами!

Он взял в руки кандалы.

Всё это хозяйство было порядком ржавым и оставляло на пальцах рыжие следы, так что Саша был готов поверить в долгое их неприменение.

Рядом с кандальным сундуком стояла четырехъярусная деревянная подставка с винными бутылками.

— Арестантам дают вино? — удивился Саша.

— Да, — кивнул Мандерштерн, — по престольным праздникам и в царские дни. По стакану.

— Ничего себе!

Саша взял одну из бутылок красного. Фетяска.

— Знакомая марка, — усмехнулся он. — В кадетском лагере баловались. Всё молдавское?

— Да.

— А где сидел Достоевский? Известен номер камеры?

— Да, пойдёмте, — сказал Мандерштерн. — Это в большом коридоре.

Большой коридор от малого принципиально не отличался: те же двери камер с одной стороны и окна в сад под потолком — с другой.

— Вот номер семь, — сказал комендант, — и номер девять. Но пустить внутрь не могу. Номера заняты.

— Понятно, — кивнул Саша.

Из малого коридора послышался приглушённый шум.

— Что там? — поинтересовался Саша.

Ответ явился сам собой. В большой коридор вошли двое солдат и унтер с четырьмя корзинами с белыми холщовыми мешочками на дне.

— Это ваши подарки с Круглого рынка, Ваше Императорское Высочество, — объяснил комендант.

— Всё переделывать пришлось, Ваше Высокопревосходительство, — пожаловался унтер Мандерштерну. — Очень длинными верёвками завязали. Пришлось всё резать вчетверо и перевязывать.

— Я предлагал, чтобы мы сами всё сделали, — заметил комендант.

Саша запустил руку в ближайшую корзину, вытащил мешочек, развязал и убедился, что там курага.

— Всё будете проверять? — спросил Мандерштерн.

— А я не ленивый, — сказал Саша.

И инспектировал три остальные корзины. Орехи двух видов, изюм и вяленая рыба. Всё норм. Только пакетиков маловато.

— Это не двадцать, — заметил он.

— Не всех ещё привезли, — объяснил комендант. — Но я же знаю, сколько мы ждём арестантов. Потом раздадим остальное.

— Я найду способ проверить, — пообещал Саша.

— Знаете, что рассказывают о Сперанском? — улыбнулся комендант.

— Что?

— Я вспомнил об этом, когда вы упомянули Его Сиятельство в разговоре.

— Очень интересно. И что натворил граф Михаил Михайлович?

— Тогда он ещё не был графом, — сказал комендант. — И государь Александр Павлович назначил его генерал-губернатором Сибири и поручил ревизию края. Как только слух о назначении дошёл до местных чиновников, один сошёл с ума, другой допился до белой горячки и чуть не утопился, а жена иркутского губернатора Трескина, говорят, наложила на себя руки.

— Не зря переполошились? — спросил Саша.

— Ой, не зря! Приехав в Сибирь, Михаил Михайлович ввел гласность, так что жалобы на начальство перестали считаться преступлением, и в результате снял со всех должностей своего предшественника и ещё двух губернаторов иркутского и томского, почти полсотни чиновников отдал под суд, а почти семьсот оказались причастны к злоупотреблениям и украли в общей сложности 5–6 миллионов тогдашних рублей.

— Теперь понятно, за что консерваторы так не любят либералов, — заметил Саша. — Воровать не даём. Я где-то читал, что при аресте Меньшикова у него нашли наличных и ценностей больше, чем на полбюджета России. Вот и ответ на вечный русский вопрос «Где деньги?». И откуда берутся бюджетные дефициты. А также совершенно ясно, чьё я воплощение. А то говорят: Николай Павлович, Пётр Алексеевич. Пётр Великий всё прощал друга закадычного Алексашку. Я — не буду. На виселицу, конечно, не отправлю, а под суд отдам. Как Сперанский.

— В должности генерал-губернатора? — спросил комендант.

— Сибирского генерал-губернатора. Вы уже второй человек, что предрекает мне эту должность. Так что видимо не отверчусь. Ну, на озеро Байкал посмотрю. Давно мечтал.

Они шли по коридору вслед за караульной командой, и корзины пустели.

— Больше в камеру не пущу, Александр Александрович, — Мандерштерн. — Делайте, что хотите. Только с разрешения государя.

— Да, я вам, в общем, доверяю, — сказал Саша. — Будь вы сибирским чиновником, вам бы не пришлось топиться при моём приближении. Всё значительно лучше, чем я думал.

— Тогда, может быть, в Трубецкой бастион?

— Хорошо, поехали.

Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату, зато снег прошёл, и небо сияло бездонной лазурью. В лёгкие вливался весенний воздух, пахнущий Невой и первыми проталинами, и Саша осознал, как же душно и сыро было в тюремных коридорах. Они сели в сани и вернулись в основную часть крепости.

На выезде из Васильевских ворот в сани вернулся Митька, а Саше отдали саблю.

Трубецкой бастион находился справа от дверей равелина, Митька попросился остаться в санях, а Саша с комендантом пошли к двухэтажным каменным укреплениям. Вошли внутрь через обшитую металлом арочную дверь и снова оказались в сырой тюремной атмосфере.

Коридор со сводчатым потолком, едва освещённый масляными лампами, уходил вдаль, теряясь во тьме. По обе стороны шли двери камер, также обшитые железом, как и входная.

Ремонт до сюда не дошёл, и кое-где железо на дверях проржавело и обнажилась их деревянная основа, а штукатурка отвалилась и открыла старинную кирпичную кладку.

Окон не было вовсе.

Комендант отрыл дверь ближайшей камеры.

— Заходите, Ваше Императорское Высочество!

Камера была совсем тёмной, только под потолком имелось закрашенное на две трети маленькое окно. На столе стояла плошка с маслом, вроде тех, которые используют для иллюминации. Мандерштерн зажег фитиль, и Саша успел увидеть убегающих под кровать тараканов.

Оная кровать состояла из досок на ржавой железной раме, между которыми имелись здоровые щели. И никаких признаков ни белья, ни подушек, ни тюфяков.

Огонь осветил стены, и они засияли каплями влаги на желтоватой штукатурке, которая, видимо, изначальна была покрашена белой извёсткой. От плошки шёл густой чад.

— Здесь жить нельзя, — резюмировал Саша. — Единица с минусом.

— Так и не живёт никто, — сказал комендант.

— Царевич Алексей здесь содержался?

— Вряд ли, здесь есть места получше, я покажу.

— Но, видимо, и тут кто-то сидел.

— После декабрьского мятежа привезли сразу несколько сотен человек, больше разместить было негде. Здесь тогда был другой комендант, но мне рассказывали.

— Такой метод освещения опасен, — заметил Саша. — Кто-нибудь может вылить на себя масло и поджечь. Или на команду.

Комендант задумался.

— Может вы и правы.

— Я отцу скажу.

Мандерштерн кивнул.

— Папа́ хотел, чтобы вы мне показали именно эту камеру? — поинтересовался Саша.

Глава 22

Мандерштерн вздохнул и промолчал.

— Отец иногда совершенно не понимает моих целей, — заметил Саша. — Что жаль.

— Не надо так о государе, — упрекнул Мандерштерн.

— Ну, а как ещё!

И Саша развёл руками.

— Пойдёмте, Ваше Императорское Высочество!

Комендант потушил огонь в плошке, они вышли в коридор, и Мандерштерн открыл дверь следующего «номера».

Он действительно был гораздо лучше. Сухой, без воды и плесени на стенах, с большим окном, хотя и закрашенным белой краской.

— Здесь по легенде содержалась самозванка: княжна Тараканова, — просветил комендант.

— Она действительно погибла во время наводнения? — спросил Саша.

— Насколько я слышал, умерла от чахотки.

— Сюда доходит вода?

— Иногда, — признался комендант.

— А Радищев здесь сидел?

— Радищев?

— Писатель времён Екатерины Алексеевны, автор «Путешествия из Петербурга в Москву».

— Не читал, — признался Мандерштерн, — так что не знаю. Но скорее в равелине, тогда там был деревянный дом.

— Ну, как так можно, — вздохнул Саша. — Это же наша история!

Они прошли коридор до конца, и Саша насчитал полтора десятка камер.

— А может кто-то сидеть здесь без вины и приговора? — спросил Саша. — Есть у нас «королевские письма», как во Франции?

— По высочайшему повелению, — сказал Мандерштерн. — До особого именного указа.

— При вас были такие?

— Ваше Императорское Высочество! Я не могу отвечать на этот вопрос!

Наконец, они вышли на улицу.

Саша был рад очутиться на воздухе, вдохнуть его полной грудью и зажмуриться на закатном солнце, зажёгшем алым петропавловский шпиль.

Всё-таки у человека есть инстинкт свободы. Наверное, эволюционного происхождения. Если животное попадает в капкан, ему надо непременно вырваться, иначе съедят. Выживали и оставляли потомство только те, что вырывались.

И потому человеку дерьмово взаперти. И страшно, и жутко где-то глубоко на подсознательном уровне.

Странно, что люди додумались до этой пытки только в эпоху просвещения. Раньше запирали только за тем, чтобы потом повесить, высечь или отправить на галеры. Могли, конечно, и в яму засадить на неопределённый срок. Но яма — сама по себе физическое наказание, ибо сыро, голодно и грязно.

— Не устали, Ваше Императорское Высочество? — участливо спросил Мандерштерн.

— Ещё казематы есть? — поинтересовался Саша.

— Есть, но боюсь вы не увидите ничего нового. Я хочу показать вам комендантский дом.

— Там ваша квартира?

— Да, но не только. Там объявляли приговор мятежникам в 1826 году.

— Далеко до него?

— Не очень. Он у собора.

— Я хотел бы пройти пешком.

Западная часть комендантского дома оказалась одноэтажным зданием в стиле петровское барокко, лаконичного и без лишнего украшательства.

Стены красно-кирпичного цвета, белые пилястры с рустикой: узкими горизонтальными полосами, отделяющими блоки друг от друга, белые каменные наличники на высоких окнах.

Они вошли в ворота под романской аркой и оказались во внутреннем дворе. Восточная часть дома на противоположной стороне была двухэтажной, и окна второго этажа отражали багровое солнце.

Прямо из внутреннего двора на второй этаж вела каменная лестница с двумя пролётами справа и слева.

Они поднялись по ней и оказались в парадных покоях комендантского дома.

Интерьеры были типично дворянскими и тяготеющими к эпохе классицизма.

Мандерштерн открыл высокую дверь.

— Вот этот зал, — прокомментировал он.

Справа от входа три окна с темно-зелёными шторами, слева — большой портрет императора Александра Павловича в полный рост. Царь в военном мундире с эполетами и орденами, в левой руке — двууголка с перьями имперских цветов: черным, белым и золотым. А фон — тревожный предгрозовой пейзаж с пылающим жёлтым солнцем у горизонта и черной тучей над головой царя.

Слева и справа от портрета — два бра с двумя оплывшими свечами каждое.

На противоположной стене — портрет папа́ в овальной раме и белый камин. И еще один камин слева от входа.

Четыре книжных шкафа по обе стороны от портрета Александра Первого и большой стол в форме буквы «П», вершиной к портрету. Стол накрыт красным сукном.

На нём — подсвечники под три свечи со следами недавнего горения.

Вокруг стола десяток стульев.

А внутри буквы «П», словно в клешнях рака — маленький квадратный столик и стул возле него.

— Допросы тоже проводили здесь? — спросил Саша.

— Да, — кивнул Мандерштерн.

— Маленький столик для подследственного?

— Как правило.

— То есть человек оказывался в окружении членов следственной комиссии, — предположил Саша. — И под перекрёстным допросом. Сурово!

На столе ещё один интересный предмет. О нём, кажется, упоминали на истории права. Называлась эта штука «Зерцало» и представляла собой позолоченную треугольную призму, стоящую на литых ножках и увенчанную двуглавым орлом с короной.

На всех трёх гранях были тексты указов Петра Великого.

Саша подошёл к столу и наклонил зерцало от себя, чтобы прочитать надпись. На одной стороне был «Указ о хранении прав гражданских». Смысл его сводился к постулату: «Закон превыше всего». На второй — указ о том, что в суде надо вести себя прилично и не буянить, а на третьей, что чиновники обязаны законы знать, новые указы изучать и незнанием не отговариваться.

— Меня всегда восхищал стиль Петра Алексеевича, — заметил Саша.

И прочитал:

— «Понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских, понеже всуе законы писать, когда их не хранить, или ими играть, как в карты, прибирая масть к масти, что нигде в свете так нет, как у нас было, а от части и еще есть, и зело тщатся всякий мины чинить под фортецию правды».

И подумал, не подводили и в этом зале «мины под фортецию правды», когда допрашивали, а потом судили декабристов. Да, формально нарушение присяги было, конечно. Но ведь хотели, как лучше.

В советской школе Сашу когда-то научили, что декабристы — герои, положившие жизнь на алтарь свободы. Чем ближе было к ненавистным большевикам, тем меньше Саша любил соответствующих борцов за свободу, но на декабристов, которые хотели всё правильно — конституции и гражданских свобод — это не бросало ни малейшей тени, и они по-прежнему оставались святыми в его глазах даже после прочтения мерзкой конституции Пестеля.

— Они у окна стояли, когда им объявляли приговор? — спросил Саша. — Спиной к окну и лицом к судьям?

— Думаю, да, — сказал Мандерштрем, — это случилось задолго до меня. Говорят, было очень душно в зале, ибо Верховный уголовный суд состоял из семидесяти двух человек, даже дополнительные ярусы для стульев выстроили.

— Только подсудимые и судьи? — спросил Саша. — Больше никого? Ни свидетелей, ни публики?

— Насколько я знаю, да, — сказал Мандерштерн, — да и так едва уместились.

«Стандартная отмазка, чтобы закрыть процесс, — подумал Саша. — Зал маленький».

— А защитники у них были? — спросил Саша, хотя в общем-то знал ответ.

— Поверенные? Стряпчие?

— Я имею в виду людей с высшим юридическим образованием, имеющим право выступать в суде в качестве защитников обвиняемых.

— Нет, — сказал комендант. — Даже обвиняемых в суд не вызывали.

— Значит «Зерцало» можно выкинуть, — заметил Саша. — Фортеция правды, знаете ли, нуждается в гарнизоне.

— Почему это не судьи? — спросил Мандерштерн.

— Потому что их задача обвинить.

— Они не могут быть правы?

— Могут. Но и противной стороне надо дать слово, ведь и она может быть права, но исключительно слаба, находясь полностью в руках государства.

— Даже бунтовщикам?

— Тем более бунтовщикам. Государственный суд к врагам этого государства всегда наиболее пристрастен.

Саша ещё раз окинул глазами комнату.

— Здесь и сейчас идут допросы? — спросил он.

— Почему вы так думаете, Ваше Императорское Высочество?

— Свечи недавно зажигали. И есть кого допрашивать. В равелине, как я понимаю негде.

— Да, — вздохнул Мандерштерн. — От вас не скроешь!

— Ночами допрашивают? — спросил Саша.

— Поздно вечером, — признался комендант. — Откуда…

— Ну, это же просто, — сказал Саша. — Днём здесь и без свечей светло. И днём в крепости много посетителей, а дело секретное. Чтобы поменьше видели обыватели. И комиссия следственная сейчас не заседает, потому что придёт позже. На санях возят из равелина?

— Да, конечно.

— С завязанными глазами или в колпаке на голове?

— Первое, — вздохнул Мандерштерн.

— Надо объяснять, откуда я это знаю?

— Нет.

— Чтобы дорогу не увидели, не запомнили и не сбежали, — всё-таки продолжил Саша. — Простая логика. А теперь немного ясновидения. Защитников у них нет?

— Ну, какие защитники, Ваше Императорское Высочество! Следствие же.

— Логично, — усмехнулся Саша. — Если уж на суде защитников нет, чего ждать от предварительного следствия. А со времён декабристов судебные уставы не менялись. Но смотрится всё вот это вместе… я бы сказал… Под покровом ночи, с завязанными глазами, на ночной перекрёстный допрос, без защитников.

— Они заговорщики.

— Заговорщики они или нет решит суд. И больше никто это решить не вправе.

— Между прочим, во время следствия по делу мятежа 1825 года многие были освобождены как непричастные к делу.

— Сколько человек?

— Точно не знаю. Примерно полсотни. Поздно вечером в камеру к заключённому приходил плац-майор или плац-адъютант, будил арестанта, объявлял, что он свободен и приглашал на ужин к коменданту. Ему возвращали одежду и провожали сюда уже с открытым лицом, где комендант поздравлял с освобождением. В изысканных выражениях, на французском языке. Потом приглашали к столу, стелили постель в лучших комнатах Комендантского дома, утром подавали завтрак: кофе и чай. Наконец в большом зале ему вручали удостоверяющий невиновность аттестат, подписанный всеми членами Комитета и снабжённой императорской печатью.

Вручали приказ о возвращении имущества, отобранного при аресте и выдавали под расписку вещи и деньги. Иногда награждали деньгами сверх того. Зачастую из личных средств государя.

— Достойно, — сказал Саша. — Наверное, так и надо. Дед, конечно, любил театральность, но по делу в данном случае.

— Ваше Императорское Высочество! В соседней комнате у нас столовая, и уже накрыт стол для вас. Я приглашаю вас на ужин.

— Нет, — сказал Саша. — Я не хочу вас обидеть, Карл Егорович. Я благодарю вас за роскошную экскурсию, но нет. У меня есть внутри некий моральный барометр, и он бьёт тревогу. Я буду писать отчёт папа́, по большей части благожелательный, но я не хочу к этому моменту забыть вкус горохового супа и запах сырости в казематах.

Мандерштерн выглядел расстроенным, но спорить не стал.

В утешение Саша подарил Карлу Егоровичу штатные золотые часы со своим вензелем, взятые им утром под роспись из Кладовой Камерального отделения. С разрешения Гогеля, естественно.

Саша обнял коменданта на прощание.

По дороге в Зимний он вспоминал «Торжество метафизики» Лимонова. Тот эпизод, где в лагерь к автору приезжает Анатолий Приставкин, советник Президента по вопросам помилования. Приезжает прямо с международного правозащитного конгресса и, видимо, после обеда с начальником колонии, ибо благоухает коньяком.

И как это бесит Эдуарда Вениаминовича. Он, конечно, пристрастен, пишет исходя из своих странноватых взглядов, и лучше хоть такая комиссия, чем никакой. Но в чём-то прав. Либо ты помогаешь арестантам, либо пьёшь с комендантом крепости.

Отчёт для царя Саша писал весь вечер, потом желудок решил, что гороховый суп из Петропавловки всё-таки не для него, и Саша попросил Кошева принести ему с кухни рис без всего, ибо яиц не полагались из-за поста.

— Рис? — переспросил камердинер.

— Да, Прохор Захарович, — с некоторым удивлением подтвердил Саша.

Рис подавали нечасто, но в меню он присутствовал.

Прохор был совершенно растерян.

— Ну, белая такая каша, из отдельных продолговатых зёрнышек, — объяснил Саша. — Ризотто.

И показал большим и указательным пальцем размер зёрнышка.

— Из него ещё кутью делают.

— А! — обрадовался камердинер. — Сарачинское пшено!

— Наверное, — кивнул Саша.

Кажется, он где-то слышал это словосочетание.

— Без масла, без пряностей, без сметаны. Только вода и немного соли.

Кошев кивнул не слишком уверенно, и Саша подумал не стоит ли явиться на кухню собственной персоной и проследить за процессом. Но решил, что отчёт важнее.

'Любезнейший папа́! — писал он. — Спасибо за отличную экскурсию. И за урок. Наверное, это не тот урок, который ты хотел мне преподать, но всё равно спасибо. Самым фанатичным, самым убеждённым русским монархистом я чувствовал себя, стоя в цейхгаузе Алексеевского равелина и любуясь дубовой ванной для арестантов.

Но всё по порядку.

Я ожидал, что дела обстоят значительно хуже, и именно поэтому накупил столько продуктов.

Я ошибался. Еда в равелине вполне нормальная, я пробовал. Один из заключенных великодушно разделил со мной свою порцию. Претензии у меня только к гороховому супу, последствия употребления которого я сейчас собираюсь лечить сарачинским пшеном на воде. Я грешу именно на него, поскольку естествоиспытатель, разделивший со мной трапезу, тоже на него жаловался.

Однако в меню не хватает фруктов. Прежде всего цитрусовых, которые помогают от цинги. Лимоны я бы вписал в рацион на уровне регламентов. Лечить наших постояльцев нам потом дороже обойдётся. Уж, не говоря о престиже династии, если в Петропавловке кто-то умрёт.

Сейчас информация об арестах дойдёт до Герцена, и у него будет истерика, так что не скроем. Я удивляюсь, что «Колокол» до сих пор молчит. После первых киевских задержаний больше месяца прошло.

Меня порадовали солёные огурцы. Подозреваю, что они тоже неплохое средство от цинги, но полной уверенности у меня нет. Относительно лимонов я точно знаю.

У арестантов есть претензии к тому, что рыбу и мясо не режут на кухне и им приходится есть руками, поскольку опасные вилки и ножи не выдают.

Я сначала счёл эту претензию несущественной, но и здесь ошибался. Дело не в удобстве или неудобстве, а в том, что «заставляют есть, как зверей». Они чувствуют себя униженными, и это не есть хорошо. Они люди, что бы там не натворили, и имеют право на отношение к ним, как к людям.

У них ещё шпаги над головой сломают, если там что-то серьёзное (в чём я очень сомневаюсь).

Ещё один способ расчеловечивания — это обращение по номерам. Я отказался это делать и попросил моего собеседника представиться. Да, я знаю его имя. Но не считаю, что он заслуживает за это каких-то санкций.

Только человек может нести ответственность за свои поступки, отвечать на следствии и предстать перед судом. Низводя их до положения зверей или номеров на их камерах, мы и себя лишаем права их судить. Звери и вещи неподсудны.

Конечно, в средние века могли и свинью повесить за убийство, но мы в девятнадцатом веке живём'.

Саша отложил перо, потому что принесли миску риса. Приготовлен он был правильно, то есть без всего. После него значительно полегчало.

И Саша снова принялся за работу.

Описал обстановку в камерах, наехал на сырость, мышей и недостаток света. Предложил добавить свечей и увеличить продолжительность прогулок.

«Мандерштерн отговаривается тем, что подследственным по одному делу нельзя общаться друг с другом, а для прогулок по одиночке не хватает времени в сутках, — писал Саша. — Но пока арестантов значительно меньше двадцати, и можно дать им гулять по часу хотя бы сейчас. Это, во-первых. А во-вторых, лучший способ борьбы с тюремным перенаселением — это не сажать за всякую ерунду. Есть же другие меры пресечения: домашний арест, залог, передача на поруки. Если там не терроризм, конечно».

И Саша посвятил несколько добрых слов треугольному тюремному саду, яблоне Батенькова, клумбам и скамейкам.

'У них байковые одеяла, под которыми они замерзают, — продолжил Саша, — в сочетании с сыростью в камерах, недостатком витаминов и света, стрессом от одиночного заключения и получасовыми прогулками это может привести к заболеваемости туберкулёзом. А лекарства нет.

Если сейчас сложно выделить деньги из казны, я могу на свои закупить, это не должно быть дорого.

По поводу одиночного заключения. Я понимаю интересы следствия, и меня порадовал тот факт, что Карл Егорович приходит с ними беседовать. Однако опасности психических расстройств в результате долгого одиночества это не исключает. Если из них кто-то сойдёт с ума, это нас тоже не украсит.

А им ещё и переписка запрещена и разрешены книги только духовного содержания. В чем опасность переписки, если она цензурируется Третьим Отделением? Или это форма пытки? Если да, то в основном это пытка для родственников арестантов, а не для них самих. Родственники-то в чём виноваты? Уж, не говоря о том, что Третьему Отделению может быть интересно, кому подследственные напишут, кроме родственников.

Чтение тоже лучше разнообразить. Библия, конечно, великая книга, но слишком сложна и старомодна по стилю, чтобы спасти арестантов от безумия.

Я попросил Мандерштерна собрать с заключенных списки пожеланий относительно литературы. Закупить книги тоже могу сам'.

Утром Саша почти пришёл в себя, так что на литургии обдумывал продолжение и потом редактировал текст и набирал его на машинке:

'Трубецкой равелин лучше снести, там есть камеры совершенно неприспособленные для жизни. Или сделать музей. Жаль, конечно, потерять комнату княжны Таракановой.

Карл Егорович показал мне зал в Комендантском доме, где оглашали приговор декабристам в 1826 году. Она несёт на себе следы недавнего использования, так что мне нетрудно было догадаться, что следствие по делу киевских студентов проходит именно там.

И у них нет защитников.

Вопрос о том, на каком этапе допускать адвокатов в дело, всё равно возникнет при подготовке новых судебных уставов. И думаю немало копий будет сломано по этому поводу. Я считаю, что на этапе задержания. То есть с первой минуты, когда человек узнаёт о том, что у государства к нему есть некоторые претензии.

Я понимаю, что пока ни в каких судебных регламентах нет ничего похожего. Но мы можем поэкспериментировать и пустить в дело защитников уже сейчас. Профессиональных юристов, независимых от властей. Возможно только самых доверенных.

Думаю, что никакой катастрофы не случится.

Ночные допросы. Я считаю их недопустимыми. Это форма пытки — не давать человеку спать. Просто классика жанра…

Да, по поводу дубовой ванны, которая так восхитила меня вначале.

На самом деле, все не так радужно, поскольку она одна на несколько заключённых, а дерево всё впитывает. А значит, там остаются болезнетворные микробы. И если один человек заболеет, заболеют все. Чтобы этого избежать, достаточно обрабатывать ванну хлорной известью после каждого использования…'

Он успел допечатать текст к половине шестого вечера, едва успев к семейному обеду. Вышло почти десять страниц.

Погода была ужасная. Весь день бушевала вьюга. Задолго до заката, в снежных сумерках на Дворцовой площади, зажгли газовые фонари.

Обед планировался в западной половине дворца, в так называемой «столовой великих князей», когда-то оформленной Кварнеги для Александра Павловича и его младшего брата Константина.

Потом комната работала приёмной и столовой Николая Павловича, когда тот был великим князем, и он настолько привык к обстановке, что после пожара 1837 года приказал восстановить её в точности, даже по углам сделали муляжи полукруглых печей, хотя новая система отопления больше не нуждалась в печах в каждой комнате.

Комната была оформлена в сине-голубых тонах: неизменные синие шторы с золотой каймой, синее стекло вокруг штоков люстр, синие орнаменты по карнизам сводчатого потолка.

Горели свечи, сиял и переливался хрусталь подвесок, пахло мёдом, квасом и вином.

Папа́ беседовал с дядей Костей и Никсой у выхода на балкон. Высокие стеклянные двери были закрыты, и за ними бушевала метель так, что не было видно Адмиралтейства.

Тётя Санни не присутствовала, она была беременна и, видимо, не хотела трястись в карете на последнем триместре.

Мама́ тоже не было. Почти по той же причине. Отличался номер триместра. Летом у Саши ожидалось появление нового кузена или кузины, а осенью — брата или сестры.

Дядя Костя обсуждал с Никсой концерты Штрауса в Павловске и бурно восхищался второй симфонией Бетховена и «Сном в летнюю ночь» Мендельсона.

Будущий король вальсов гастролировал в Питере уже не первый год, но играть ему приходилось на хорах в тесном ресторане, что возмущало маэстро, и наконец он отказался там выступать. В результате Павловский вокзал был перестроен и открылся новый концертный зал на две тысячи человек.

Развлечение стало в полной мере аристократическим и при этом бешено популярным.

Сашу туда тоже звали, он был бы рад, но не счёл возможным, когда в равелин привезли студентов. Это всё равно, что обедать с комендантом.

С другой стороны, в этой стране всегда что-то не слава богу. Что же теперь Штрауса не слушать? Так и жизнь пройдёт в попытках залатать этот Тришкин кафтан.

Всё это Саша успел передумать, пока шёл от дверей к папа́.

Никса, увидев его, уже раскрывал объятия, а Константин Николаевич протягивал руку для рукопожатия.

Но царь остановил обоих повелительным жестом.

Глава 23

Саша предположил, что Мандерштерн тоже написал папа́, и его послание пришло раньше.

И решил перехватить инициативу.

С поклоном протянул папа́ отчёт, который держал под мышкой.

— Здесь мои впечатления от крепости и некоторые идеи.

Царь доклад открыл, начал читать, усмехнулся.

И Саша решил, что начал правильно. Как известно, лесть должна быть вначале и в конце, а критика в середине.

То, что папа́ его вообще начал читать, Саша счёл хорошим знаком.

Брови царя слегка поползли вверх.

— Саша! Ты разделил обед с арестованным?

— Арестант разделил со мной обед, — уточнил Саша. — Мне же надо было убедиться, что Мандерштерн не вор. После того, как я во всех казённых заведениях прежде всего пробовал еду, я полагал, что мне нальют из особого котла, и я ничего не узнаю. Да, они порывались. Но я не дал. И заключённый всё понял и подыграл мне. За что отдельное «Спасибо».

— Я тебе разрешал с ними встречаться?

— Ты мне запретил встречаться с Бекманом. Это был не Бекман.

— Я тебе ни с кем не разрешал встречаться, — возразил царь.

— Извини, мне надо было удостовериться, что из моих закупок ничего не ушло налево. Мандерштерн не мог мне отказать, это было равносильно признанию в воровстве. Он прекрасно понял, зачем мне это нужно. А потом всё само сложилось: слово за слово.

— И какие ты сделал выводы?

— Знаешь, как это неудивительно… он, кажется действительно не вор. Трудно поверить, но, говорят, с немцами это бывает.

Папа́ хмыкнул.

— Правда, есть проблема с гороховым супом. Видимо, испортились какие-то компоненты. Но не думаю, что умышленное мучительство. Может быть, стоит вообще выкинуть его из рациона, если у него сырьё портится. Я бы посоветовался с каким-нибудь хорошим врачом. Хоть с Пироговым.

— Про лимоны тебе тоже Пирогов рассказал? — спросил царь.

— Нет. Это из того же источника, откуда я знаю про пенициллин.

И Саша перевёл взгляд на дядю Костю.

— Кстати, как там твой Никола?

— Бегает, проказничает, не кашляет вообще! Я тебе по гроб жизни благодарен!

— А Ростовцев как? — обратился Саша к царю.

— Работает, — буркнул папа́.

— А в декабре хоронить собирались, — заметил Саша.

— А что там про лимоны? — спросил дядя Костя.

— Сашка считает, что их надо включить в меню Алексеевского равелина, потому что они защищают от цинги. Ты когда-нибудь слышал такое?

— Да, слышал, — кивнул Константин Николаевич. — Только не про тюрьму, а про флот. Лимоны входят в рацион английских моряков. За что их зовут «лимонниками». У англичан это переняли голландцы. А у голландцев — Петр Великий. Вот теперь знаю, почему лимоны.

— То есть Сашка прав? — спросил царь.

— Скорее всего, — согласился дядя Костя.

И Саша посмотрел на него с благодарностью.

— Квашеная капуста могла бы их заменить, — продолжил Саша. — Она дешевле. Но портится, так что я бы продолжал традиции Петра Первого. И не только в Алексеевском равелине. Везде. В том числе в уголовных тюрьмах. Не поверю, что цинга там не проблема.

— Это довольно дорого, — возразил царь.

— Лечить дороже, — заметил Саша. — И часть можно спихнуть на благотворительность. Просто дать предписание Попечительному о тюрьмах обществу. Закупку лимонов для Петропавловки могу взять на себя. Не то, чтобы это дорого.

— Понимаю твоё желание поддержать единомышленников, — усмехнулся папа́.

— Единомышленников? Я не собираюсь покончить самоубийством.

— Самоубийством?

— Ну, они же хотели извести царскую фамилию.

— Там и сверх того много интересного, — анонсировал папа́.

— И в чём я с ними совпадаю? — поинтересовался Саша.

— Узнаешь в своё время, — пообещал царь. — Тебе даже придётся ответить на несколько вопросов.

— Хоть сейчас.

— Всему своё время.

И не торопясь просмотрел отчёт до конца.

— Надо же, меньше ста страниц, — усмехнулся он.

— Я стремился быть максимально лаконичным, — объяснил Саша.

— А про допуск защитников на следствие ты откуда вычитал?

— Шестая поправка к Конституции США, — отчеканил Саша. — Билль о правах.

— Понятно, — хмыкнул царь. — Конституция США! Она у тебя вместо Библии.

— In God we trust, — процитировал Саша.

— Гимн Североамериканских штатов?

— Надпись на двадцатидолларовой купюре.

— Видел во сне?

— Да.

Царь вздохнул.

— Билль о правах — это 1791 год, если не ошибаюсь, — продолжил Саша. — Почти семьдесят лет прошло. Там, правда, не прямо про предварительное следствие, но сказано «во всех случаях уголовного преследования». А предварительное расследование — первая стадия уголовного процесса по законам США.

— Не для нас, — отрезал папа́.

— Почему? Профессиональные юристы писали. Чем мы хуже? И я предлагаю в порядке эксперимента, а не для всех сразу и везде. Пока в одном процессе. Герцен будет в восторге, несмотря на Петропавловку.

— Вот на кого ты оглядываешься! — заметил папа́.

— На него нельзя не оглядываться, он выражает не только своё мнение, но позицию определённой социальной группы, боюсь, что большой. Если ли уж у нас в Киевском университете открываются заговоры…

Царь задумался.

— Даже в том смешном процессе, когда за убийство ребёнка в колыбели осудили свинью, у последней, между прочим, был адвокат, — продолжил Саша. — Это вообще средневековая Европа. Наши люди, что, хуже свиней?

— Сашка! — осадил папа́. — Число прочитанных тобою книг ещё не делает тебя юристом.

— Значит придётся сдавать экстерном курс Училища правоведения.

Царь вздохнул.

— Будет тебе преподаватель.

— Заранее спасибо!

— Сашка! — сказал царь. — Харьковские заговорщики должны выдать сообщников. А ты что сделал? Разносолами их накормил! Ты бы ещё шампанское им передал!

— Вино там разрешено по праздникам.

— Не для тех, кто запирается.

— Молчат да?

— Не все, но есть такие. У того арестанта, с которым ты отобедал, какой был номер? И не ври, что не помнишь!

— Я помню даже имя. Он ни в чём не виноват. Разделить с ним обед было моим желанием.

— Я не для этого спрашиваю.

— Муравский Митрофан Данилович, — сказал Саша.

— Ты видел его во сне?

— Нет. Вообще впервые услышал это имя.

— Муравский запирается. А он там один из главарей.

— Откуда это известно?

— Из других показаний.

— Да, он не трус. А можно мне дело посмотреть?

— Ты уже спрашивал.

— Папа́, — поинтересовался Саша, — правильно ли я понял, что ты приказал их пытать, а я этому помешал?

— Ты что себе позволяешь?

— Я где-то читал или слышал, что пытки у нас запрещены.

— Какие пытки? На дыбу их кто-то поднимал?

— Голод, болезни и одиночное заключение работают не хуже. То, что никто не использовал инновационные методы вроде испанских сапог и железной девы ещё не говорит, что их не пытали.

— Саша! Тюрьма — это не императорский приём в Зимнем!

— Я им заказал французский сыр? Панна-коту? Осетра?

— Мандарины, — усмехнулся царь.

— Без мандаринов можно было обойтись и ограничиться лимонами, — согласился Саша. — Но это не было бы угощение от великого князя, и уж Герцен-то прошёлся бы по этому поводу. Приехал русский принц в каземат и привёз с собой для несчастных лимоны, курагу, изюм, орехи и квашеную капусту.

— И шоколад, — добавил царь.

— Да, и немного шоколада, — кивнул Саша.

— Швейцарского! Прямо из Лозанны.

— Ну, я же не виноват, что нашего такого нет. Нужны были плитки, чтобы долго хранились. Да и кто им там будет жидкий шоколад заваривать?

— Ты купил им восемь пудов еды! — воскликнул царь. — Восемь!

— Их двадцать человек и это минимум на месяц. Я, конечно, не вполне адекватно оценил ситуацию, но, надеюсь, ничего не пропадёт. Мандельштерн отчитался про восемь пудов?

— Да.

— Ну, я же говорю, что он честный. Можно мне его отчёт почитать? Что он там обо мне пишет?

— Нет! Тебе это читать строго противопоказано.

— Упрекает меня за ревизию, которую я ему устроил? Да, я не обидчивый. Устроил, чего уж!

— Нет, — сказал царь. — Не поэтому. Саша, с этой минуты все траты наличных денег только с разрешения Гогеля. Пока ты всё не роздал.

— Когда я всё раздавал? Я сначала вкладываю в дело, а потом уже раздаю. И потратил копейки. Осталось девять десятых.

— Я всё сказал.

— Но я им обещал купить одеяла и книги! — признался Саша. — Мне бы не хотелось нарушить слово.

— Не надо было его давать.

И царь пригласил садится за стол.

— Мне только воды, простой воды, больше ничего, — сказал Саша лакею.

— Ты что голодаешь? — спросил папа́.

— Нет, просто французская кухня несовместима с остатками горохового супа из Петропавловки.

— Тебя никто не просил.

— Так я и не жалуюсь.

— Ты там критикуешь одиночное заключение, — заметил царь. — А о Пенсильванской системе не слышал?

«Угу! — подумал Саша. — А в Америке негров линчуют».

— Разумеется, слышал, — вслух сказал Саша. — Одиночные камеры, полное молчание и исключительно духовное чтение. Мерзкая отвратительная вещь. Хорошо, что до нас не доехала в первозданном виде. Заключённые массово сходят с ума, потому что общение для человека — такая же потребность, как воздух, еда и питьё. Если мне нравится американская конституция, отсюда ещё не следует, что я готов принять скопом и все их гадости.

Папа́ усмехнулся.

— Был эксперимент в Оберне в штате Нью-Йорк, — продолжил Саша. — Лет примерно сорок назад. Там построили новую тюрьму и решили испытать пенсильванскую систему. Папа́, ты знаешь к чему это привело?

— Возможно, слышал. Но продолжай.

— Один из заключённых, когда его выводили из камеры, бросился в лестничный проём и чуть не разбился насмерть. Другой бился головой об стену, пока не выбил себе глаз. У многих появились признаки сумасшествия. Так что губернатор, посетивший тюрьму через два года после её открытия, посмотрев на это, просто тут же всех помиловал.

Папа́ промолчал и принялся за суп. Явно не гороховый. Судя по божественному запаху сыра, луковый скорее всего.

— Можно им разрешить переписку? — спросил Саша.

— Тем, кто даёт показания, — отрезал отец.

И дядя Костя перевёл разговор на концерты в Павловском вокзале.

— Чудо! Оба раза были там с жинкой и удивительно жуировали.

— Я тоже там был, — кивнул Никса.

— Саша, тебе обязательно надо там побывать, — продолжил дядя Костя. — Ты же любишь хорошую музыку.

— Не могу как-то, пока они в крепости.

— Саша! — усмехнулся Константин Николаевич. — Всегда кто-нибудь в крепости, и по большей части заслуженно.

— Мне надо убедиться в том, что заслуженно. Тогда конечно. Нет вопросов. Поеду в Павловск слушать Штрауса.

— Саша, уймись! — сказал отец.

— Кстати, — улыбнулся Константин Николаевич, — мы берём твои с Путиловым пишущие машинки. Пока дюжину.

— Здорово! — восхитился Саша. — Для Адмиралтейства?

— Да.

— Нужны курсы для машинисток, — заметил Саша. — Можно будет в Адмиралтействе сделать?

— Да, только для гардемаринов, уж извини, — улыбнулся дядя Костя.

— Ладно, — вдохнул Саша. — Надо же с чего-то начинать.

Десятипальцевого метода он не знал. Насколько сложно его разработать?

Тем временем папа́ ещё раз пробегал глазами отчёт.

— Костя, надеюсь у тебя будут печатные машинки с полным набором букв, — заметил он.

— Да, — кивнул Константин Николаевич, — с ятями, конечно.

— Сашка до сих пор игнорирует, — поморщился папа́.

— Во-от, — протянул Саша, — ты даже не сразу заметил.

— Заметил, — возразил царь. — Но были вещи важнее.

— Папа́, я обещал Путилову вложить в машинки две тысячи рублей. Мне нужно у Гогеля разрешение спрашивать или можно сразу у тебя?

— Вкладывай, — разрешил отец.

— Письмо, наверное, нужно для Гогеля? — предположил Саша.

— Я ему скажу.

После семейного обеда Саша спустился проводить дядю Костю до кареты.

— Всё-таки самодержавие… — шепнул он Константину Николаевичу.

— Сашка! — осадил дядя Костя. — Только не продолжай!

И они обнялись на прощание.

1860-й год был високосным, так что понедельник приходился на 29 февраля. Было по-прежнему холодно и вьюжно.

Вечером, после уроков, Саша сел за письмо к Пирогову.

'Любезнейший Николай Иванович!

Я был в Петропавловской крепости. Студенты ваши там. Живы, выглядят нормально. Кормят их сносно, и я ещё докупил некоторое количество еды. В том числе лимоны. Я где-то читал, что они помогают от цинги. И дядя Костя подтвердил, что Пётр Великий включил их в рацион моряков по примеру голландцев.

Арестантам дают гороховый суп, после которого у меня начались некоторые проблемы с пищеварением.

Наверное, я смогу добиться того, чтобы его убрали из меню, но боюсь сделать хуже. Насколько он там необходим?

Материалы дела мне отец пока не даёт, так что ничего не знаю о ходе следствия.

Сделаю, что смогу.

Если у вас есть новости, пишите'.

В пятницу 4 марта пришло письмо от Пирогова, через Елену Павловну, и это был ответ на предыдущее Сашино письмо.

'Ваше Императорское Высочество!

В Киеве арестовано девять студентов: Бекман, Муравский, Португалов, Тишинский, Левченко, Юкельзон, Ефименко, Зеленский и Россинский.

Португалов, наш, с медицинского факультета, и с декабря держал выпускные экзамены, но закончить ему не дали.

Остальные, в основном, юристы.

Но это не все. Были арестования в Харькове и Херсоне. Я не о всех знаю.

Началась история со студента Харьковского университета Петра Завадского, который служил домашним учителем у помещика Михаила Гаршина. Дело в том, что супруга Гаршина бросила семью и двоих детей и сбежала от мужа с Завадским, взяв с собой только младшего сына Всеволода пяти лет.

Гаршин и написал письмо в полицию, где рассказал о причастности любовника жены к тайному революционному обществу.

Михаил Гаршин психически болен (говорят: циркулярный психоз, который ещё называют «помешательством в двух формах»). Бегство жены вызвало обострение болезни, что и привело к доносу. Дело в том, что до сих пор он имел репутацию очень доброго, даже чрезмерно доброго человека. Отставной кирасирский офицер, Гаршин, по слухам никогда не порол солдат.

Но во время обыска у Завадского нашли документы, которые подтвердили изложенное в донесении'.

«Вот и Всеволод Гаршин нашёлся», — подумал Саша.

Циркулярный психоз — это, вроде маниакально-депрессивный, он же биполярное расстройство. Интересно в какой фазе Гаршин писал донос: в маниакальной или депрессивной.

Можно, конечно, понять взбешённого мужа.

Но можно понять и беглую жену: жить с психически больным врагу не пожелаешь, даже если в периоды ремиссии он добрейшей души человек.

Тот случай, когда всех можно понять, у всех своя правда, а вместе получается античная трагедия.

Остро хотелось привлечь Балинского в качестве эксперта. Впрочем, чем он поможет? Арестовали, очевидно, на основании найденных бумаг, а не доноса безумного помещика.

Так один разгневанный муж погубил двадцать человек, думая, что мстит одному.

В субботу 5-го марта прибыли коньки Никсы, и вечером они пошли кататься. Таврический каток и не думал таять. Минус шесть градусов. Снег еле разгребли после метели, и сугробы выросли выше человеческого роста.

У Николая получилось не сразу и его приходилось периодически поддерживать. Но он был каким-то лёгким, что твои мандарины. Впрочем, брат всегда был худощав.

А в воскресенье пришёл очередной номер «Колокола».

Принёс его Никса и положил на стол к Саше с такой торжественностью, что в содержании не приходилось сомневаться.

— И что про меня пишет Герцен? — спросил Саша.

Номер был от 1-го марта. То есть вышел после семейного обеда, где обсуждались Сашины закупки для узников Петропавловки. Самым странным было то, что папа́ не вызывал на ковёр. Посол Бруннов, наверняка написал свой дайджест в тот же день и отправил царю по телеграфу.

— Ругает! — злорадно объявил брат.

— За что? — удивился Саша. — Чем я навредил русской демократии?

Номер начинался «Письмом из провинции», на котором Саша и залип. Письмо было анонимным и подписано «Русский человек». А ему предшествовало пространное предисловие Александра Ивановича, в котором разбуженный декабристами на все лады доказывал, что призывать к восстанию нехорошо: «Но к топору, этому ultima ratio (то есть последнему доводу) притеснённых, мы звать не будем — до тех пор, пока остаётся хоть одна разумная надежда на развязку без топора».

И вообще, чем дольше он смотрит на европейские дела, тем больше в нём отвращение к кровавым переворотам. И нет у нас власти, которую надо было бы вырубать топором, а есть надёжа государь Александр Николаевич.

Длинное предисловие лондонский звонарь завершал риторическим вопросом: «Кто же в последнее время сделал что-нибудь путного для России, кроме государя? Оградите и тут кесарю кесарево!»

Откровенно говоря, предисловие Саше понравилось.

А потом следовало то самое анонимное письмо, которое, собственно к топору и звало, призывая не верить либеральным посулам и упрекая Герцена за славословия Александру Второму.

«Дело вот в чем: к концу царствования Николая все люди, искренно и глубоко любящие Россию, пришли к убеждению, что только силою можно вырвать у царской власти человеческие права для народа, что только те права прочны, которые завоеваны, и что то, что дается, то легко и отнимается, — писал „Русский человек“. — Николай умер, все обрадовались, и энергические мысли заменились сладостными надеждами, и поэтому теперь становится жаль Николая».

Понятно, принцип «чем хуже, тем лучше». И Саше остро захотелось найти автора.

Письмо его слегка бесило, но он взял себя в руки и решил дочитать до конца. В таких кучах не самой приятной субстанции тоже встречаются бриллианты истины.

Автор писал о том, что не было никакого патриотизма во время Крымской войны, никакого воодушевления, никакого единства с царём. Крестьяне записывались в ополчение только в надежде получить свободу.

А когда англо-французы высадились в Крыму, крепостные ждали от них освобождения от помещичьей неволи, а старообрядцы — свободы вероисповедания.

— Никса, можешь мне этот номер подарить? — спросил Саша.

— Конечно, для тебя и принёс.

Саша взял красный карандаш, которым преподаватели любили выводить ему пятёрки с плюсом, и трижды обвёл пассаж о старообрядцах.

«Как ни чисты ваши побуждения, но, я уверен, придет время, вы пожалеете о своем снисхождении к августейшему дому, — писал „Русский человек“. — Посмотрите, Александр II скоро покажет николаевские зубы».

«Уже показал, — думал Саша, — они, видимо, ещё не знают». Даже, если студенты реально виноваты — всё равно оппозиция напишет о «николаевских зубах».

«Притом Галилеянин продолжает так ревновать о вере, — писал автор письма, — что раскольники толпами бегут в Австрию и Турцию, даже вешают у себя на стенах портреты Франца-Иосифа вместо Александра II».

И Саша обвёл красным и этот пассаж.

«Нет, наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет! Эту мысль уже вам, кажется, высказывали, и оно удивительно верно, — другого спасения нет. Вы все сделали, что могли, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш „Колокол“ благовестит не к молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь. Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей. Не вам ее поддерживать».

Саша отложил статью и задумался. Если исходить из его ходящего в списках Билля о правах, не злоупотребление ли это правом? Явное же подстрекательство.

Интересно, сколько у автора сторонников, разделяющих подобный радикализм.

Позиция автора была ему глубоко понятна. Он сам порою также относился к российской власти. Не ждать от них ничего, потому что всё равно обманут. И сотрудничать — только мараться.

Но папа́ был совершенно не про это. Саша знал, что свои Великие реформы он проведёт. Не идеально — да. Но что бывает идеально?

Пособим, чтобы поидеальнее.

Автор был из тех, кто вставляет палки в колёса реформ, чтобы приблизить революцию. А потом революция таких и пожирает. Предтечи, мать их!

В декларации независимости США записано право на восстание:

«Но, когда длинный ряд злоупотреблений и насилий, неизменно подчинённых одной и той же цели, свидетельствует о коварном замысле вынудить народ смириться с неограниченным деспотизмом, свержение такого правительства и создание новых гарантий безопасности на будущее становится правом и обязанностью народа».

И где насилие? Где деспотизм? Где длинный ряд злоупотреблений?

Вперёд идем. Может неуклюже, медленно, вразвалку, с отступлениями и откатами. Но вперёд, не назад.

Так что нет у народа сейчас такой обязанности. Это не только злоупотребление правом на свободу выражения мнения, это призыв к злоупотреблению правом на восстание.

Саша рассеянно пролистал «Колокол» дальше, пока не дошёл до раздела, ну естественно «Смесь», который открывало «Открытое письмо Искандера к Великому князю Александру Александровичу»…

Глава 24

"Александр Александрович! — писал Герцен. — В ноябре прошлого года вы открыли первую в Петербурге воскресную школу. Сами договаривались с попечителем округа, выступали перед пажами в Пажеском корпусе, и привели их в качестве преподавателей, говорили с рабочими Александровского завода и привели учеников, сами закупали учебники и даже начинали преподавать. Сейчас, благодаря вашей кипучей энергии в столице открыто более десятка школ.

Мы ценим ваши усилия по просвещению России.

Вы один оправдываете существование династии Гольштейн-Готторпских принцев.

Однако, Александр Александрович, вы бы думали, кого спасать. Вы знаете, кто такой Ростовцев? Предатель своих друзей, член «Чёрного кабинета», ретроград и противник крестьянской эмансипации!'

— Не вполне ругает, — заметил Саша. — Просто он выпал из контекста в своём Лондоне. Яков Иванович давно не противник эмансипации, а один из самых горячих её сторонников.

Что же касается его так называемого «предательства» — это одна из красивейших сцен нашей истории.

Сначала Яков Иванович предупреждает декабристов, что собирается на них донести, и они нисколько ему не препятствуют, потом приходит к деду и говорит: «Против вас заговор, государь, но имён я не назову, потому что заговорщики мои друзья. И поэтому арестуйте меня: вот вам моя шпага».

«Оставь при себе свою шпагу, — говорит Николай Павлович, — она тебе ещё пригодится».

После чего Яков Иванович идёт к заговорщикам и докладывает, что предупредил государя. Они опять ничего не делают, и 14 декабря Ростовцев сражается на стороне деда и против своих друзей.

Мог бы, конечно, сказать, что против товарищей шпаги не обнажит, лучше уж в крепость. Но, с другой стороны, не честнее ли было принять ту сторону, которую считал правой.

Я бы не стал вслед за Герценом обвинять Ростовцева в трусости и корысти. Слишком смело для трусости и нерасчётливо для корысти.

А по поводу подлости… это было за два дня до восстания и уже никакой роли не сыграло: ни император не поспешил с арестами, ни декабристы ничего не отменили.

— Возможно, Ростовцев просто спасал себя, и при этом хотел казаться честным человеком, — предположил Никса.

— И рыбку съесть… и косточкой не подавиться, — сказал Саша. — Хорошее объяснение, если бы исход восстания был известен. Но он не был известен и 14 декабря. Если бы заговорщики были решительнее и организованнее, они бы вполне могли победить.

Кстати, обратил внимание, что информация в «Колоколе» опаздывает почти на два месяца? Ростовцев вышел на службу в начале января.

— Не обязательно, — возразил Никса. — Может быть не сразу стала известна твоя роль в его спасении. Или подробности его болезни. Или Герцен не сразу решился тебя упрекнуть. Причина для упрёка не слишком чистая. Спасать нужно любого.

— Почему тогда Герцен молчит о киевских студентах? Первые аресты — конец января.

— Не так важно, как «Письмо русского человека», — предположил Никса.

— Вот в это не верю! Новость горячая, как со сковородки. — По-моему, раньше Александр Иванович был оперативнее. Спят они что ли там в Лондоне?

В понедельник после полудня царь взял старших сыновей на прогулку в Летний сад.

— Папа, у меня к тебе просьба, — сказал Саша ещё в санях. — Могу я говорить?

— Деньги только с разрешения Гогеля, — отрезал царь.

— Речь совсем не об этом.

И Саша протянул отцу сложенный вчетверо номер «Колокола».

— Я там отметил, — сказал Саша.

Царь развернул газету.

— Откуда он у тебя?

— Я Сашке принёс, — сказал Никса. — Там про него. Мне кажется, Сашка должен знать.

Отец перевернул страницу.

— И что? — сказал он. — Я давно тебе говорил, что старообрядцы настроены против правительства.

— То, что не только мы это видим, — сказал Саша, — те, кто зовут к топору, тоже это видят.

— Автора найдут, можешь не сомневаться.

— Это первое, о чём я подумал, когда прочитал, но это эмоциональная реакция. На самом деле важен не автор, а то, что он пишет. Автор — болтун и вряд ли сам возьмётся за топор, но у него могут найтись последователи. И причина этому не статья, а то, что в ней. Там указано две реальных точки напряжения, два спящих вулкана, которые могут взорваться в любой момент.

Первое — это крепостное право. Но проблема сложная, дорогая и, слава Богу, потихоньку решатся. А справиться с недовольством старообрядцев можно одним махом и совершенно бесплатно. Поэтому я нижайше прошу, мой государь, позволения поехать в Москву и сбить печати с алтарей на Рогожском кладбище.

— «Нижайше прошу», — усмехнулся царь. — Как ты только это выговорил!

— Моя спесь в данном случае вообще ничего не значит.

Папа́ молча сложил «Колокол» и убрал за пазуху.

— Кстати, заметил какими оговорками, реверансами и описаниями своих сомнений Герцен предваряет это письмо? — спросил Саша.

— Но всё-таки публикует, — заметил отец.

— Думаю, он так понимает долг. Обязан напечатать, потому что такое мнение существует. И теперь и мы о нём знаем.

— Это не новость, — сказал царь. — Бунтовщики и изменники находятся всегда.

— Помнишь, я тебе говорил, что мы умеренного либерала Герцена скоро будем с нежностью вспоминать? Герцен — это настоящее нашей оппозиции, а «Письмо из провинции» — будущее, если сейчас не принять меры.

— Ты называешь это «оппозицией»?

— Спор о названиях, — возразил Саша. — Это более подходящее слово, чем заговор, потому что меры нужны не полицейские, а политические.

— Что кроме распечатывания алтарей?

— Там есть про переплаты за землю. Это тоже потенциальная точка напряжения. Выкупные платежи за землю, которые завышены по сравнению с рыночной ценой в несколько раз, никогда не будут восприняты как справедливые. И крестьяне это уже поняли, а тем, кто ещё не понял, объяснят такие люди, как этот «Русский человек». И будет взрыв.

— Что-то ещё?

— Да. Надо очень чётко отделять таких людей, как Герцен, от таких, как автор письма. И первых не трогать. Потому что давление на умеренную оппозицию приводит только к одному — к её радикализации.

— Ну, это я уже слышал.

— По-моему, видно уже, — заметил Саша.

— Сашка! Не лезь не в своё дело!

— Это не может не быть моим делом. Именно моих внуков расстреляют в подвале революционеры. И, между прочим, твоих правнуков.

Царь поморщился.

— Что ж, ждём, когда прогремит имя Гарибальди.

Экипаж остановился, и они спустились к воротам сада.

У входа ждала небольшая толпа. Раздались крики: «Ура!»

Впереди стоял жандарм в светло-синей шинели и с саблей на боку, городовой в сером и сторож сада с ружьём. Все вытянулись во фрунт и преданно уставились на государя.

Папа́ сдержанно ответил кивком головы.

И выразительно посмотрел на Сашу. «Ну, какой топор? — говорил его взгляд. — К топору зовут только сумасшедшие».

— Я бы не обольщался, — тихо сказал Саша.

Было ещё холодно, температура ниже нуля, на аллеях лежал снег и огромные сугробы высились по обочинам. Скульптуры были убраны в деревянные футляры, фонтаны выключены и пруды покрыты льдом. Но солнце уже пекло по-весеннему и лазурное небо сияло сквозь кружево тонких ветвей.

Они сели на лавочку на берегу Карпиева пруда.

Царь посередине, сыновья по бокам.

— У меня большое желание разобрать «Письмо из провинции» по косточкам и опубликовать разбор, — сказал Саша.

Царь закурил сигару.

— И где публиковать собираешься?

— В «Колоколе» естественно. Где же ещё? В подцензурной печати придётся публиковать письмо вместе с разбором, чтобы было понятно, о чём речь. А это противоречит моим представлением о прекрасном, ибо призывы к насильственному свержению строя — это не есть правильно. Здесь я совершенно солидарен с предисловием Александра Ивановича.

Царь хмыкнул на «Александра Ивановича».

— Да и ни один цензор не пропустит, — продолжил Саша. — А читатели «Колокола» этим ядом уже отравились, — продолжил Саша, — хуже не будет. Только противоядие давать.

— Мы возвращаемся к тому, что было год назад? — спросил папа. — Ты соскучился по гауптвахте?

— Нет. Хотя я и не дочитал пророков. Я ничего не собираюсь отправлять без твоей визы.

— И что ты собираешься писать?

— Я собираюсь играть на их поле.

Царь слегка приподнял брови и вопросительно посмотрел на Сашу.

— Против бунта есть три основных аргумента, — начал объяснять Саша. — Первый — это измена присяге и клятвопреступление. Но те, кто так считают, и без меня уже плюются от этого письма и размышляют сейчас на тему не завязать ли вообще с чтением «Колокола» после такого. То есть для оставшейся аудитории аргумент не рабочий.

— Присяга как не рабочий аргумент? — усмехнулся папа́. — Звучит несколько цинично.

— Извини, говорю, как есть. Итак, оставшиеся — это атеисты для которых присяга — пустой звук. Зато Общее Благо может быть не пустым звуком. Для них нужно нарисовать яркие картинки будущего мятежа и доказать, что к Общему Благу это всё не относится никак.

— И ты хочешь нарисовать такие картинки?

— Угу! Из моих снов. Читать будет страшно.

— А ты уверен, что Герцен это опубликует?

— Не опубликует, так прочитает. Уже хорошо.

— А третий аргумент?

— Право на восстание.

— «Право на восстание»? — переспросил папа́.

— Оно изложено в Декларации независимости США. Но суть в том, что оно ограничено. У народа не всегда есть это право, а только когда угнетение систематическое и никак иначе от него избавиться невозможно. Надо только доказать, что в настоящее время у русского народа этого права нет. А это элементарно: само правительство собирается угнетение отменить. И динамика положительная. Вот, если бы была отрицательная, и угнетение росло — тогда, конечно. Поэтому ни в коем случае нельзя допускать отрицательной динамики. Например, отбирать уже данные права или ухудшать условия освобождения.

Кстати, они оба пользуются этой концепцией: и Герцен, и его корреспондент. Александр Иванович так и пишет: «последний довод притеснённых». Это о нём, о праве на восстание. Но Герцен считает, что время не пришло для последнего довода. А так называемый «Русский человек», что и надеяться не на что, кроме бунта.

— И что ты собираешься прибавить к его предисловию, кроме твоих снов?

— Герцену чёткости и логичности не хватает, он слишком гуманитарий: отвлекается, уходит в сторону, говорит о своём. Я постараюсь быть постройнее. И отвечать собираюсь не только «Русскому человеку», но и Герцену, который это напечатал. Честно говоря, сомнительное действие для человека, который не хочет бунта.

— Ладно, пиши, — сказал царь. — Как напишешь — мне на стол.

— Конечно.

— Что-то ещё?

— Да, — улыбнулся Саша. — Я считаю, что нужно опубликовать мой отчёт об Алексеевском равелине. С некоторой правкой, конечно.

— Саша, Алексеевский равелин — это секретная тюрьма!

— Не принципиально. Напишем: Петропавловская крепость. Про неё всё равно все знают. И там полно казематов кроме равелина. Это можно в подцензурной печати. Да хоть в «Морском сборнике».

— Зачем?

— За тем же. Контрпропаганда. Упредить стоны Герцена по поводу несчастных студентов, посаженных в крепость злым царским режимом.

— Петропавловская крепость и должна быть страшна, — заметил царь.

— Революционеры не пугливые. Это не для них, это для общественного мнения. Чтобы оно не заняло сторону мучеников свободы.

— Ладно, пиши. Мне на стол.

— Хорошо, — кивнул Саша.

— Всё?

— Нет. Для того, чтобы предотвратить революцию, нужны три вещи: ликвидация явных мерзостей, вроде крепостного права, контрпропаганда и, наконец, полицейские меры. Папа́, тебе надо что-то делать с твоей охраной.

— Ты испугался? — поинтересовался царь.

— Да кому я нужен! Ты — номер первый. Никса — номер второй.

— Что не так с моей охраной?

— Когда мы выходили из экипажа, все полицейские чины встали во фрунт и смотрели на тебя, а не на то, что у них за спиной происходит. Я видел сон про то, как в тебя стреляют из толпы. Как раз у решётки Летнего сада. Они бы не увидели человека с пистолетом.

Царь бросил окурок в снег и закурил ещё одну сигару.

— Продолжай!

— Нужна секретная служба, состоящая из агентов в штатском, которые будут следить за толпой во всех публичных местах, где ты появляешься, и проверять все те места, куда ты собираешься приехать: улицы, мосты (и то, что под ними), аллеи этого замечательного сада, деревья, кусты, фонтаны, клумбы. А не эти бухарские стражники, которые стоят по стойке смирно и распугивают всех своими хрестоматийными голубыми мундирами. Они тебя не спасут.

— Городовой проверяет парк перед моим приездом.

— Один городовой на весь парк?

— Думаешь, что этого недостаточно?

— Думаю, что да.

— Ты можешь это письменно изложить?

— Могу, конечно. Но это примерно и всё. Я не специалист. Но если это вижу я с моей дилетантской точки зрения, это видят и наши оппоненты.

— Пиши записку.

— Будет сделано.

И Саша прикинул, сколько работы он на себя взвалил. Причём совершенно бесплатно.

— Сашка! — вмешался Никса. — Я поражаюсь, на тебя глядя! Ты заговорил о полицейских мерах? Только что о распечатывании алтарей речь шла.

— Распечатывание алтарей — это часть программы по ликвидации мерзостей. Полицейские меры могут помочь против фанатиков, но не против народа. С народом надо жить в мире. Например, распечатать алтари.

— Но ты только что накормил этих фанатиков в равелине и собираешься им одеяла покупать!

— Собираюсь, да. И по-прежнему считаю это правильным. Правда не на что. Не знаю, что там. Но не думаю, что они террористы. У меня сильные подозрения, что это очередной литературный клуб имени Петрашевского.

— Не совсем, — усмехнулся царь. — Несколько серьёзнее.

— Мне Муравский клялся и божился, что у них нет порохового склада под Киевским университетом.

— Поговорили всё-таки? — поинтересовался папа́.

— Кроме обсуждения условий содержания буквально перекинулись парой слов. Он мне очень понравился: смелый, честный и не дурак. На свою сторону надо привлекать таких людей, а не в крепости гноить. Он меня насколько старше? Лет на пять?

— Примерно.

— Угу! Страшный заговорщик двадцати лет!

— Зарядить пистолет вполне в состоянии. Что ты ещё у него спрашивал?

— Хотел ли он меня убить. Прости, не сдержался.

— И что он ответил?

— Что нет.

— И всё?

— Почти. Ну, и примерно то, что написал Герцен в последнем номере. Только без упрёков за спасение Ростовцева.

Папа́ докурил сигару, и они пошли к выходу.

Там ждал лазурный жандарм, городовой, сторож и несколько увеличившаяся за время разговора толпа.

Жандрам услужливо держал сани, чтобы царю было удобнее в них влезть, остальные вытянулись во фрунт. Толпа кричала: «Ура!»

Саша обвёл глазами зевак. Пока всё спокойно. Время Каракозовых ещё не пришло.

Обстоятельства этого покушения ему напомнила решётка Летнего сада.

Надо, конечно, найти будущего террориста. Но очень не хочется поручать это Третьему Отделению. Это выпустить ниточки из рук.

Лет пять ещё есть, наверное.

Что про него известно? Студент. Или бывший студент. В Российской империи всего семь университетов. И Гельсингфорский с Дерптским, видимо, отпадают.

Остаются: Санкт-Петербургский, Московский, Казанский, Харьковский и Киевский.

Не так уж сложно списки достать. Может быть, и ещё кто-нибудь интересный найдётся, кроме Каракозова.

Этим же вечером он напечатал на машинке «Записку об учреждении Императорской Службы Охраны». Изложил примерно тоже самое, что сказал устно, только добавил, что подчиняться она должна непосредственно царю и никому больше.

Потом переключился на отчёт по равелину. Выкинул название тюрьмы, все обращения к отцу, не упомянул о Муравском и разговоре с ним, зато подробно описал обстановку в камерах, сад для прогулок и особенности меню.

Полемику с «Русским человеком» отложил на вторник.

Добраться смог только вечером, ибо уроки по сему случаю никто не отменял.

Послание он озаглавил: «Письмо из Петербурга».

«Любезнейший Александр Иванович! — начал Саша. — В шестьдесят четвёртом номере 'Колокола» от 1-го марта сего года было опубликовано «Письмо из провинции», которое, честно говоря, произвело на меня неизгладимое впечатление.

Почти два года я являюсь вашим верным читателем, однако до сих пор не могу отнести себя ни к друзьям вашим, ни к врагам. Со многим согласен, со многим — нет. Но давно здесь в Петербурге призывал разрешить ваше издание, поскольку являюсь убеждённым сторонником свободы выражения мнения.

Однако упомянутая публикация заставила меня усомниться в моей правоте…'

Глава 25

Саша сходил к Никсе за ещё одним номером «Колокола», чтобы иметь перед глазами текст, и продолжил:

'Думаю, что выражаю не только своё мнение, но и мнение значительного количества ваших читателей, которые придерживаются либеральных, но отнюдь не радикальных взглядов.

Я понимаю, почему вы опубликовали «Письмо из провинции». Потому что, если такое мнение существует — оно должно быть услышано. Я понимаю, почему вы колебались, когда размышляли над тем, публиковать его или нет: это крайнее мнение.

Однако вы путаете свободу выражения мнения с подстрекательством к массовым убийствам.

«Свобода слова» — это просто неточный перевод. Подстрекательство к преступлениям в число либеральных свобод не входит.

Один из американских юристов сказал, что свобода слова не даёт права кричать «Пожар!» в переполненном театре, где возможны жертвы во время паники. Неплохо бы убедиться, что пожар действительно есть.

Вы апеллируете к праву на восстание, изложенному в Декларации независимости США, не ссылаясь на источник, но что же ещё означает «последний довод притеснённых»?

И пишете о вашем отвращении к крови, если «она льётся без решительной крайности».

В этом и есть главное отличие вас от вашего корреспондента: ему «решительная крайность» не особенно нужна.

Основатели США в своей Декларации чётко и по пунктам обосновывают своё право на отделение от Английской короны.

1) Король не давал принимать нужные и полезные для государства законы.

В России в этом можно упрекнуть предшественников государя, но никак не его самого.

Да, за последние 100 лет не была принята конституция при наличии нескольких интересных проектов. Прежде всего я имею в виду «Всемилостивейшую грамоту, российскому народу жалуемую», составленную Александром Радищевым и графом Воронцовым по поручению императора, но, к сожалению, не подписанную Александром Павловичем. А также, конечно, конституцию Новосильцева, составленную тоже при Александре Первом и, к сожалению, уничтоженную при его преемнике. Нельзя не упомянуть и конституцию Михаила Михайловича Сперанского, хотя и сохранявшую сословный характер, но всё же могшую стать большим шагом вперёд для политического устройства России.

Что-то мне подсказывает, что в скором времени все эти прекрасные документы будут опубликованы в «Вольной русской типографии» в Лондоне. Хотя я бы предпочёл их издание в Петербурге.

Почему же конституция России так и не была подписана?

Причиной тому точно не злая воля либерального Александра Павловича.

Я совершенно убежден, что Александр Первый также желал блага своему Отечеству, как его оппоненты, вышедшие на Сенатскую площадь 14 декабря.

Декабристы тоже писали свои конституции, очевидно, не зная об упомянутых проектах. Ибо, на мой взгляд ни конституция Пестеля, ни конституция Муравьёва до проектов Александра Первого не дотягивают.

Может быть, лучше было не мешать?

Да, конечно, Александру Павловичу не хватило решительности. Но и войны с Наполеоном никто не отменял, и это была реальная угроза национальной безопасности, а никак ни из тех выдуманных угроз, которые любят изобретать тираны для оправдания своего деспотизма.

И страх распада России, состоящей из слишком неоднородных частей, чтобы жить по единому закону, тоже нельзя сбрасывать со счетов.

И страх Генеральных штатов, созыв которых создаст альтернативный центр власти и может вызвать раскол элит — частую причину революций.

Да, конечно. Конституционные проекты правительства создавались в глубокой тайне.

Если бы тогда был хотя бы современный уровень гласности, может быть, и те пятеро, которых, вы, Александр Иванович столь почитаете, не оказались бы на виселице.

Можно гадать о том, что было бы, если бы декабристы не вышли тогда на площадь, и Николай Павлович не был вынужден закрутить гайки до отказа из страха новой крови.

Может быть, Россия уже жила бы при конституции?

Ещё один важный для государства закон — об освобождении крестьян. Тоже не принятый предшественниками, хотя его необходимость видела уже Екатерина Алексеевна.

Закон, который затрагивает имущественные интересы миллионов людей. И вряд ли можно изобрести такую волшебную пилюлю для лечения сей болезни, чтобы все остались довольны. Кто-то обязательно почувствует себя обобранным, кто-то обманутым, кто-то обездоленным, а кто-то и разорённым.

И я рад, Александр Иванович, что вы цените героизм государя, который на это решился, не страшась ни табакерок и офицерских шарфов ретроградов, ни орсиниевских бомб радикалов вроде вашего «Русского человека».

Я довольно близко нахожусь от центра принятия решений, чтобы точно знать, что в ближайшие 5–6 лет:

Крестьяне будут освобождены;Винные откупы отменены;Телесные наказания уйдут в прошлое;Появится гласное судопроизводство с судом присяжных;Будут учреждены местные органы самоуправления — земства.

По поводу же остального (отмены цензуры, свободы вероисповедания, собраний, печати и ассоциаций, парламента, конституции и социального государства) — обещать пока не могу, но буду работать в этом направлении.

Какие же претензии у «Русского человека» к государю Александру Николаевичу, которые он считает достаточными для восстания против его власти?

Никакие, кроме его собственного страха быть обманутым.

Это даже хуже, чем кричать «Пожар!» в переполненном театре. Это пытаться поджечь занавес из-за того, что актёры на афише недостаточно блестящие и декорации так себе, а потому нечего ждать от пьесы.

Но даже, если постановка разочарует «Русского человека», это точно хуже пожара?

Он понимает, что взявшийся за топор народ не будет смотреть, чьё имение поджигает: ненавистного аристократа или просто человека с образованием, который имел неосторожность к этому топору призвать?

Или автор надеяться каким-то чудом не оказаться среди тех детей революции, которых она имеет обыкновение пожирать в массовых количествах?

Он сетует на шпицрутены для погромщиков царских кабаков.

Трудно не согласиться. Но шпицрутены доживают свой век.

А расстрелов на основании только принадлежности к дворянству, священству, профессуре или просто мало-мальски обеспеченным гражданам он не хочет? Без всякого суда. На основании одного «революционного правосознания». По несколько десятков человек в день. На глазах у помертвевших жён.

Обречённых выводят на двор, комендант из рабочих, матросов или мастеровых, с папироской в зубах и циничной ухмылкой, считает — и гремят выстрелы.

Похоронят убитых не на кладбище. Зачем эти сантименты атеистам и материалистам?

Бросят в шахту, сожгут, утопят в реке, оставят гнить в степи или скормят зверям зоосада.

Представьте себе столицу в руках многотысячной банды полуграмотного гарнизона, возглавляемой кучкой мошенников.

Представьте себе газеты, которые вышли, было, но на выходе у газетчиков отобраны и на улице сожжены.

Не один несчастный «Парус» — все! Правые, левые, центристские, любые! Остались только те, что славят новых тиранов, сменивших царскую власть.

Журналисты и сотрудники остальных — в Петропавловской крепости!

В городе грабежи и погромы. Рушат и ломают, разоряют кладовые, тащат всё. Что не могут унести, уничтожают: бьют дорогой фарфор, режут ковры, штыками протыкают бесценные полотна наших художников, жгут иконы, мочатся в причастные чаши в церквах и убивают священников за молебны о прекращении бойни.

На улицах толпы и стрельба, военные училища расстреляны или горят. Кто не расстрелян — арестован.

Ложь зовут правдой, правду — ложью, рабство — свободой, а свободу — рабством. И миром величают войну.

Чернь обманута и способна на всё. И даже больше, чем на всё.

Служащие не служат, министерства не работают, банки закрыты и телеграф молчит. Даже актеры не играют. Только на рынках, из-под полы, ещё продают мясо из трупов расстрелянных.

Из тяжёлых орудий стреляют прямо по улицам. И никто не собирает ни раненых, ни погибших. Только пьяная толпа бушует, громит винные погреба и врывается в квартиры. Много убитых: женщины, дети, старики.

Трупы сбрасывают с мостов Мойки и Невы.

Столицы взяты революционными, варварскими войсками. Бежать некуда. Родины нет.

Аресты и обыски. Обыски и аресты. Если кто-то не вернулся домой — значит, его арестовали.

Границы плотно заперты. Ни свободы слова, ни собраний, ни передвижения — вообще никаких свобод.

Холера, дизентерия, тиф.

И голод. Хлеб по карточкам. Выдают по нормам, меньшим, чем сейчас в тюрьме.

Ассирийское рабство. Для тяжких ненужных работ сгоняют людей полураздетых и шатающихся от голода, в снег, в дождь, в холод, в тьму.

Физическое убиение духа, всякой личности, всего, что отличает человека от животного.

Уничтожение науки, искусства, техники, всей культуры вместе с её носителями — интеллигенцией.

И Гражданская война, перманентная и безысходная.

Я не преувеличиваю. Преуменьшаю. Или «Русский человек» не знает, что такое «русский бунт»? Или Пушкина не читал?

Судя по фразе «Да, как говорит какой-то поэт, счастье было так близко, так возможно», может, и не читал. Как можно эту фразу не опознать?

Может быть автору сначала немного поучиться, прежде, чем звать к топору и претендовать на то, чтобы возгласить народный протест?

«Русский народ, угнетаемый царской властью» — пишет «Русский человек». Ой, ли! Царская власть — главная проблема любезного Отечества? Русский народ больше некому угнетать? Избавимся от царской власти и будет нам счастье?

Автор может сколько угодно не соглашаться с Аристотелем, считавшим царскую власть одной из лучших форм правления, но право бывают варианты и похуже.

А неограниченную ничем диктатуру не хотите? Без веры, без знаний, без законов и просвещения. Или думаете, что народ русский, избавившись от царей, тут же учредит вольную республику? Может и учредит, только недолго продержится. Кухарка, конечно, может управлять государством, но вам вряд ли понравится результат.

Самодержавный царь, говорите? Может прогнать всех ретроградов одним мановением руки? Пётр Третий прогнал политических противников? Или, может, Павлу Петровичу это удалось?

Властитель, который не считается с настроениями в обществе и считает, что ему всё позволено, очень быстро оказывается в тюрьме, в изгнании или в могиле.

В России есть мощная консервативная партия, и неважно, что у неё нет ни программы, ни устава, ни красивого названия: тори там, или виги. Она есть, и с ней приходится считаться.

Вы это, к счастью понимаете, Александр Иванович. Ваш корреспондент — увы, нет.

«„Господин Галилеянин“ запретил писать про духовенство и откупы», — пишет автор «Письма из провинции». Я никогда не поддержу или не поддерживал какие-либо запреты на освещение тех или иных событий.

Но что за альтернатива, которую предлагает «Русский человек»? Неужели он думает, что в якобинской Франции во время революционного террора свободы и гласности было больше, чем в современной России? А ведь он именно туда зовёт.

«Наше положение ужасно, невыносимо, — как пишет „Русский человек“, — и только топор может нам помочь и другого спасения нет?»

Чем же оно невыносимо?

Чем правительство мешает жизни, свободе и стремлению к счастью?

Где тот длинный ряд злоупотреблений и насилий, неизменно подчинённых одной и той же цели: вынудить народ смириться с неограниченным деспотизмом?

Может быть он объявил о лишении народа его защиты и начал против него войну, как сказано в Декларации независимости США в списке претензий к английской короне?

Грабил свой народ на море, опустошал берега, сжигал города и лишал людей жизни?

Где?

Когда?

Ни одной смертной казни не было при Александре Николаевиче!

Напротив. Декабристы амнистированы, петрашевцы прощены и многие смогли вернуться из ссылки.

Или может быть он послал армию иностранных наёмников против своего народа?

Подстрекал к внутренним мятежам, брал в народе пленников и заставлял их воевать против своих сограждан, натравливал на своих граждан дикие народы?

Ничего подобного!

Где видите вы черты, свойственные тирану?

Я не говорю, что государь никогда не ошибается или решения его идеальны, но черт тирана вы, как ни ищите, не найдёте ни одной.

С чего же лондонскому «Колоколу» бить в набат?

Я читал «Письмо из провинции» и вспоминал стихотворение Михаила Лермонтова (я почему-то помню автора):

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать…

Так, может лучше освобождение крестьян сверху, отмена откупов, отказ от шпицрутенов, земства и суд присяжных?

А.'

Саша отложил напечатанный черновик. Пусть отлежится.

Дневники Зинаиды Гиппиус о революционном Петрограде, прочитанные в Перестройку, он помнил неплохо и пересказал близко к тексту. Точнее, сделал выжимку из наиболее ярких моментов.

Но может быть будет правка.

Дело в том, что один момент в «Письме из провинции» был для него не до конца понятен:

«царские шпицрутены, щедро раздаваемые верноподданным за разбитие царских кабаков, разбудят Россию скорее, чем шёпот нашей литературы о народных бедствиях, скорее мерных ударов вашего „Колокола“…»

Что это ещё за шпицрутены такие, о которых даже «Колокол» не пишет? Саша не всегда прочитывал лондонское издание от корки до корки, но уж просматривал-то всегда.

— Григорий Фёдорович, а что за «шпицрутены за погромы кабаков»? — спросил Саша у Гогеля.

— Шпицрутены? За погромы кабаков?

— Угу! Это из последнего «Колокола».

— Боже мой, что вы читаете? — воскликнул гувернёр.

— Я это читаю с разрешения государя, — заметил Саша.

— На то воля Его Величества, — вздохнул Гогель. — Но Герцен — предатель, который не заслуживает ни йоты доверия.

— Так я и проверяю. Ничего об этом не слышали?

— Нет.

И Саша отправился к Никсе делиться открытием. У брата сидел Строганов, и они пили чай.

— Я тоже не знаю, — сказал Никса.

— В сентябре в «Современнике» была статья «О распространении трезвости в России», — сказал граф Сергей Григорьевич. — Дело в том, что откупщики подняли цены на хлебное вино. Его ещё называют «полугаром».

— «Полугаром»? — переспросил Саша.

— Если его поджечь, выгорает половина, — объяснил Строганов.

— То есть это водка?

— Да, — кивнул граф. — Но откупщики его разбавляли. Тогда крестьяне отказались покупать вино по новым ценам. И стали давать зароки не пить. Началось с западных губерний. Там народ созывали ксендзы и убеждали отказаться от водки. Проповеди их имели успех. Не только крестьяне, но иногда и мещане, и ремесленники, и цеховые мастера подписывались и клялись в костёлах не употреблять крепких напитков. Где до осени, где до весны, а где и до конца жизни.

Вскоре почти вся Ковенская и более половины населения Виленской и Гродненской губерний, принадлежали к братству трезвости.

Потом движение распространилось и на православные губернии. Прежде всего Приволжский край.

Это началось в Саратовской губернии, и вслед за тем зароки повторились в Рязанской, Тульской и Калужской. Крестьяне на мирских сходках добровольно отрекались от вина, целыми обществами составляли о своих обетах письменные условия с назначением денежных штрафов и телесных наказаний тем, которые изменят этому соглашению, и торжественно, с молебствиями, приступали к исполнению условий.

В скором времени этим примерам последовали и жители Самарской, Орловской, Владимирской, Московской, Костромской, Харьковской и многих других губерний

Сначала их поддержало и православное духовенство. Было даже решение Священного синода в поддержку обществ трезвости.

— Отлично! — сказал Саша. — А причём здесь шпицрутены?

— О шпицрутенах я тоже не слышал, — заметил граф. — Слышал о розгах. Если крестьянский мир приговаривал не пить, то отступников штрафовали на 10–20 рублей или приговаривали к 25 ударам розгой, если они не могли заплатить.

— Это совсем не то, что имеет в виду корреспондент Герцена, — сказал Саша. — Общества трезвости как-то преследовали?

— Правительство признало необходимым обратить внимание только на самовольные поступки ревнителей трезвости, которые принуждали других к воздержанию штрафами и взысканиями, а потому местным начальствам было предписано не допускать произвольного составления жителями каких-либо обществ и письменных условий, а также самоуправных наказаний.

— Не допускать? Общества трезвости?

— Множество кабаков пришлось закрыть, откупщики теряли доходы и жаловались властям.

— Откупщики? Сергей Григорьевич, а какую часть государственного бюджета составляет питейный сбор?

— Александр Александрович, об этом вам лучше спросить у государя.

— Спрошу, не сомневайтесь!

— Только… политкорректно, — посоветовал Строганов.

— Иногда политкорректность вредна. Вот она инициатива снизу, вот оно гражданское общество, вот совместное действие! И сразу к ногтю?

— Запреты всё равно не помогли. Они и без обществ, просто на крестьянских сходках, клялись и давали зарок не пить. По закону откупщики обязаны были продавать полугар по твёрдой цене: три рубля серебром за ведро. Но отпускали его только по возвышенным ценам и неполною мерою.

Тогда министр финансов сделал распоряжение о внушении откупщикам, чтобы они продавали полугарное вино по надлежащей цене. Крестьяне, узнав об этом, начали требовать из питейных заведений дешевого вина, а получив отказ, стали громить кабаки за дорогую и разбавленную водку. Не очень зло, в основном, били посуду. Но, чтобы утихомирить народ, правительству пришлось ввести военные команды.

— И тогда были шпицрутены?

— Об этом не слышал. Аресты были. Не думаю, Александр Александрович, что вы сочувствуете погромщикам чужой собственности.

— Погромам — нет, зарокам — да.

— Они их не ради стремления к нравственной жизни давали, а, чтобы заставить откупщиков снизить цены.

— Неважно. Может поймут, что денег больше остаётся в карманах, и отвыкнут пьянствовать.

Вопрос про бюджет Саша задал папа́ в тот же день на вечерней прогулке по дворцовой набережной.

Было ещё холодно, явно ниже нуля, и небо сохраняло зимнюю хрустальную прозрачность.

— Порядка сорока процентов, — признался царь.

— Сколько? — обалдел Саша. — Сорок процентов с водки! Но это же бомба под наше будущее!

— К сожалению, у казны нет другого такого источника доходов.

— Крепкий алкоголь — это тяжёлый наркотик, хуже опиума. И подсаживать на него народ — это просто ни в какие ворота! Да мы податей вдесятеро соберём с трезвого и работящего населения!

— Что-то ещё? — оборвал папа́.

— Да. Я хочу подписаться на «Современник».

— «Колокола» тебе мало!

— Мало. Я пропускаю значимую информацию.

— У матери твоей есть, можешь брать у неё.

— Я хочу свой личный журнал, который можно портить пометками и уродовать закладками.

— Посмотрим по твоему поведению. Не сейчас.

— Папа́, были шпицрутены?

Глава 26

— Саша, в мае прошлого года в Пензенской губернии во время базара толпа угрожала разбить питейные дома. Зачинщиков арестовали, но не помогло: в нескольких уездах было разграблено полсотни питейных домов. С оскорблениями и побоями местных начальников и сельских старшин. И угрозами их убить. В селе Исе был ранен офицер, а в городе Троицке толпа с кольями напала на прибывшую воинскую команду.

В Московской губернии в Волоколамском уезде крестьяне, собравшиеся на ярмарку близ Иосифова монастыря, разграбили питейные дома, потом разбили кабаки в соседних селениях.

Беспорядки перекинулись на другие части России.

И не думай, что с пьянством боролись. Просто грабили. В Вятской губернии, после ограбления питейного дома опились до смерти почти 10 человек.

Избивали служителей откупов, сельских старшин, чиновников земской полиции: одного ранили, двух покушались убить. В Самарской губернии староста одного из сел от полученных побоев умер. В городе Волгске крестьяне избили нижних чинов, переломали их оружие и ранили городничего. В Бугуруслане толпа смяла призванную команду казаков.

Только войска и казацкие сотни и смогли справиться с буйством.

В дюжине губерний было разграблено более двухсот питейных заведений; предупреждено почти три десятка покушений. В беспорядках участвовало несколько сотен человек.

Наиболее виновные были заключены под стражу и преданы суду, другие подвергнуты исправительным наказаниям.

Были шпицрутены. Для отпускных нижних чинов. Пять раз сквозь строй из сотни человек. Не из тысячи, Саша. Из сотни. От этого не умирают. В армии столько за пьянство дают.

Мало ещё за все их художества.

— Это единственный аргумент, который мне крыть нечем, — сказал Саша. — Неважно сколько. Главное, что шпицрутены.

Саша оперся на ограду набережной. На другой стороне Невы высился черный, как в театре теней, силуэт Петропавловской крепости.

— Я не знаю, какая у шпицрутенов смертельная доза, — заметил Саша. — Думаю, что и не все читатели «Колокола» знают. Тысяча?

Папа́ закурил сигару.

— Зависит от того, что думают о виновном солдаты. Был случай, когда унтера забили насмерть со 100 ударов. Он украл и пропил всю кассу полка, который остался и без фуража, и без продуктов. В кабаке и взяли. И потом били нещадно.

— А ты говоришь, что пятьсот не смертельно…

— В данном случае не смертельно. Солдаты считают, что пьянство — грех простительный, а откупщики — воры. К тому же цены были завышены, а значит претензии погромщиков справедливы. Никто не будет в полную силу бить. Звучит страшно, а на самом не так серьёзно, как кажется. Бывало, что и по 4000 палок выдерживали в подобных случаях.

— Но это же вообще неправовой подход! Что это за казнь такая с неизвестным результатом?

— Саша, во всех армиях мира телесные наказания есть. Без них сложно поддерживать дисциплину в армии. У англичан — плети-девятихвостки — «кошки», это гораздо хуже шпицрутенов.

— Это нас как-то оправдывает?

— С тобой стало тяжело разговаривать, — заметил папа́.

— Я могу заткнутся. Тебе будет спокойнее, но хорошо ли для России?

— Шпицрутены отменим в скором времени.

— А остальное? Все телесные наказания?

— Посмотрим.

— Я там пишу, что они будут отменены. Это не так?

— Ты написал свой ответ на «Письмо из провинции»?

— Написал, но чувствую слабость аргументов.

Царь приподнял брови.

— Мои аргументы сводятся в общем-то к двум, — продолжил Саша. — Первый: смиритесь с белой и пушистой российской монархией, ибо революционный террор гораздо хуже. Но недостатки монархии у них перед глазами. А революционный террор носит гипотетический характер. Пушкин писал про русский бунт, но он был аристократ, и скептически относился к нашему доброму прекрасному народу, который не французы какие-нибудь, чтобы ставить гильотину на главной площади города.

А если и поставят — угодят на неё те же аристократы, от которых всё равно толку никакого. Немного потеряет любезное Отечество. А тот печальный факт, что для народа какой-нибудь разночинец из попов, но с университетским образованием — это тот же аристократ, им не то, чтобы не известен, они даже видят опасность самим угодить под топор, но как-то у них это на периферии сознания.

— Ты это написал?

— Ну, написал, конечно.

— А второй аргумент?

— Тот факт, что российская монархия всегда желала добрых и прекрасных установлений. А то, что этих установлений до сих пор нет — ну, так сложилось. При либеральном государе Александре Николаевиче — уж точно воплотятся в жизнь! Как только — так сразу! Подожди, дорогой народ, ещё пять-шесть лет. То есть я опять обещаю, а не опираюсь на факты.

— Крестьянская эмансипация раньше, чем через пять лет. Думаю, ждать не больше года.

— Я знаю. Но это одна из самых сложных и противоречивых реформ. Вызовет критику с той или иной стороны в любом случае. Да и она в будущем, хотя и недалёком.

— Сроки службы для рекрутов сократили до 15 лет в сентябре, — заметил папа́.

— Хорошо, но мало. Воспринимается, думаю, как такой малюсенький шажок в правильном направлении. В правильном, но уж очень маленький. А они хотят всё и сразу.

Царь усмехнулся.

— В Великобритании армия вообще добровольческая, — продолжил Саша. — И об этом помню не только я.

— Для нас это дорого, — сказал царь.

— Налоговую систему надо менять, — заметил Саша.

— Княжевич этим занимается.

— Ждём. Может, дождёмся. Подушную подать собирается отменять?

— Собирается. В восемнадцати губерниях подати уже переведены на землю и промыслы ещё со времен министерства Киселёва.

— Это сороковые годы?

— Киселёв покинул министерский пост четыре года назад.

— Министерство Государственных Имуществ?

— Да.

— Сейчас у нас пятьдесят пять губерний, — вспомнил Саша с экзамена по географии.

— Молодец, — прокомментировал папа́.

— Делим 18 на 55. Тридцать процентов с хвостиком. Лучше, чем ничего, но не густо. А пока будет подушная подать, будет передельная община, потому что она выгодна государству, чтобы все налоги могли потянуть. А пока будет передельная община, народ будет нищать, потому что земли будут перераспределять от богатых и работящих в пользу бедных тунеядцев. Пока богатых не останется. Отрицательный отбор, как он есть. Наконец, государству будет не на кого опереться. Будет революция нищих. Передельная община — это ещё одна бомба под наше будущее.

— У Чичерина вычитал?

— Только про то, что община — это фискальный инструмент, а не народная традиция. Остальные выводы может сделать любой, кто хоть немного умеет мыслить логически. К нашим доморощенным социалистам это, правда, не относится. Они не понимают, что проповедуемое ими равенство — это равенство в нищете. И иным быть не может.

— Ты это уже говорил.

— Как будто меня кто-то слушает!

— Я слушаю, — заметил царь, — прямо сейчас.

Он выбросил кончик сигары на лёд Невы и закурил следующую.

Как там у Щербакова: «Что ж ты, кореш, много куришь?»

— Кстати то, что ты предлагаешь, очень близко к реформам Киселёва, — заметил царь. — Только Павел Дмитриевич понимал, что без общины не обойтись.

— Почему, если налог будет поземельный, а не подушный?

— Потому что расплодим сельский пролетариат.

— Лучше путь часть крестьян станут сельским пролетариатом, чем все. Ну, пойдёт кто-то батрачить на более успешного соседа или на помещика. Никакой беды в этом не вижу. Не умеешь вести своё хозяйство — работай на другого. Есть множество людей, которым так комфортнее, меньше ответственности. И должна быть возможность продать надел и переехать в город. Урбанизация всё равно неизбежна.

— Киселёв прекрасно понимал, что община — институт вредный: так как участки постоянно меняют хозяев, у крестьянина нет охоты обрабатывать их с должным рачением. Но он верил, что это детище народа, которое надо уважать.

— Он Чичерина не читал.

— В 1846-м Киселёв добился указа, по которому государственные крестьяне, при переезде на казённые земли, данные им по причине малоземелья, обязаны создавать нераздельные наследственные участки.

— Вау! — сказал Саша. — Он гений. Опередил своё время на 50 лет. А бывшим помещичьим крепостными, у которых мало земли, мы можем такое предложить? Остались в России свободные казённые земли?

— Да, в Пермской губернии, в Сибири, в степных губерниях…

— Только надо будет помочь с переездом. Дорога-то тяжёлая. Кстати, наверняка есть данные в архивах. Как крестьяне сами смотрели на общину?

— Богатым вологодским крестьянам очень не нравился передел, — сказал царь. — Их стали принуждать к этому в начале нашего века при Александре Павловиче.

— Император Александр Первый как стихийный социалист, — хмыкнул Саша. — Союз социалистических Российских губерний. Лагарп ему что ли нашептал? И наша родная уравниловка. Ненавижу!

— Бедные крестьяне были за выравнивание наделов.

— Ну, конечно! Всегда приятно чужое добро получить на халяву!

— «На халяву»? — удивился царь. — «Халява» — это сапожное голенище.

— Да? Не знал. Я имел в виду «задаром». Ладно, не суть. Крестьяне что петиции писали?

— Наказы в Уложенную комиссию по составлению новых законов при Екатерине Великой.

— Она спрашивала у крестьян?

— У государственных крестьян.

— Всё равно обалдеть! Мы от неё сильно отстали. Почему бы и нам не спросить? Был же прецедент. Не прошло и столетия!

— Дело эмансипации и так идёт не быстро. С опросами крестьян затормозим ещё лет на пять. Да и не думаю, что что-то изменилось.

— И что было в наказах?

— Что старательные хозяева участки свои постоянно унаваживают и распахивают новые на месте лесов, гор и болотных мест. А другие пребывают в лености и мотовстве, и участки свои размотали и опустошили, и теперь пришли в скудость и не в состоянии платить подати и просят, чтобы ту распаханную и унавоженную землю поделить по числу душ.

— Вот и я о чём! — усмехнулся Саша.

— И если землю разделить по числу душ, то участки получатся не больше, чем в десятину, с которой кормиться невозможно. И впредь никто такого труда к умножению хлебопашества прилагать не будет, потому что никто не захочет в убытки входить, потому что рачительные распахивают, а ленивые приходят на готовое, проматывают и опустошают, и потом некому будет платить подати.

— Подписываюсь под каждым словом, — сказал Саша и развёл руками. — И много было таких наказов?

— Да! И не только это. Они просят вернуть им право закладывать и продавать земли. Потому что не имеющие детей, слабые здоровьем и старики свою землю обработать не в состоянии, а продавать её запрещено. Отчего деревни их приходят в крайнее запустение.

— Вот что я тут распинаюсь? — поинтересовался Саша. — Народ уже всё сказал, только правительство не прислушалось.

— Народ состоит не только из богатых.

— Не только из работящих. Это точно! А можно эти наказы опубликовать? Это, мне кажется здорово подкосит нашу славянофильскую мифологию о народе-социалисте. Знаешь, я видел во сне, как путешествую по северным губерниям. И в какой-то момент где-то в районе Вологды, бедные серые избы сменяются огромными крашеными домами в шесть окон, с мезонинами, ладными заборами и резными воротами. Я думал потому, что там когда-то проходила северная граница владений помещиков — граница крепостного права. Севернее жили те самые государственные крестьяне, мнением которых интересовалась Екатерина Великая и которые были несколько свободнее. Но видимо и граница общинного земледелия проходила где-то там же. Ведь если крестьяне просят, чтобы их земли не делили, значит, их и не делили до этого.

— Подумаю, — сказал царь.

— Даже ничего делать не надо. Только пустить Чичерина в архив и намекнуть, где искать. Давай, я ему напишу?

— Хорошо, пиши. А там посмотрим.

— От подушной подати надо отказываться одновременно с эмансипаций, — продолжил Саша. — Иначе всё опять ляжет в долгий ящик. Надо переводить налог с людей на земли. Во всех губерниях! Подоходный, конечно, лучше, но сложнее в администрировании.

— Много ты понимаешь!

— Немного. Примерно, как в твоей охране. Но могу, например, Бабста попросить сделать более радикальный проект. Мы с ним это уже обсуждали. После учреждения патентного бюро в твоём письменном столе как раз должен был образоваться совершенно свободный ящик. Что ему пустовать?

— Пока не нужно, — сказал царь. — Что же касается других твоих идей по поводу крестьянской эмансипации, ты не всегда понимаешь суть дела. Без отрезков, например, обойтись невозможно. Потому что в оброчных имениях почти вся земля крестьянская. Ты предлагаешь всё у помещиков отобрать?

— Мои идеи…

— Разумеется я знаю полный перечень пунктов, которые ты выдал Ростовцеву в уплату за его спасение.

— Яков Иванович — предатель со стажем. Я сильно нарушил субординацию?

— Да, ты её очень нарушил.

— Прости. Зато до тебя дошли эти пункты.

— Ты не особенно оригинален. За исключением ненависти к общине, вполне в духе «Современника».

— Определённо, надо почитать. Нет, я не собираюсь отбирать у помещиков всю землю. Просто не знал, что в оброчных имениях такая ситуация. Но половину, наверное, стоит отдать крестьянам.

— Мы собираемся отдать до двух третей.

— Супер! Тогда надо только, чтобы выкупные платежи были посильны. Ну, и Карфаген должен быть разрушен. То бишь передельная община.

— Отказываться от надела позволим вряд ли. Но будут минимальные бесплатные наделы.

— Это имеет смысл только при возможности их продажи, иначе крестьянина такой надел не прокормит, а подъёмные для переселения в город он не сможет получить. Ну, как в наказах.

— Вряд ли. Потому что немедленно продадут и пропьют. Те самые бедняки, которых ты в батраки записал. Всё не так прекрасно, как в наказах сельских богачей. Они не о бедняках заботятся, а о том, как бы расширить свои владения, прикупив земли.

— Я не верю, что можно облагодетельствовать человека, отняв у него свободу. В том числе свободную продажу того, что ему принадлежит.

— Можно, Саша. У нас есть такие люди, которых защищать надо прежде всего от самих себя.

— Я не сомневаюсь, что они есть, но почему мы хотим действовать именно в их интересах? Свобода — это ответственность, увы. Да, это беда для безответственных. Но мы, что безответственных хотим расплодить? Именно в них заинтересовано государство?

— Сашка, ты — демагог. Те, кто пропьют свои наделы, увы, будут проблемой государства. Нам очень нужны нищие и бродяги?

— Это уже другой вопрос. Найдём, куда пристроить. А с усадьбами как? Их можно будет отдать крестьянам бесплатно?

— Скорее всего. Обсуждаем на редакционных комиссиях.

Саша вздохнул.

— Зачем вообще нам дискутировать с людьми вроде автора «Письма из провинции»? — спросил папа́. — Это ставит нас на один уровень с ними.

— Нельзя не дискутировать. Мы утратим инициативу. И наше молчание будет воспринято как доказательство того, что нам сказать нечего.

— Можно это кому-то из литераторов поручить.

— Кто ещё сможет играть на их поле? Я их понимаю. Мне кажется, хорошо. И Герцен меня точно печатает, хотя я с ним спорю. И дело не в словах, а в действиях. Сейчас хорошо бы сделать что-то не такое дорогое и сложное, как крестьянская реформа, но с потенциально большим пропагандистским эффектом: старообрядческие алтари распечатать, шпицрутены отменить.

— Церковные иерархи будут недовольны. Армейское начальство — тоже.

— Что нам церковные иерархи? У нас, слава Петру Великому, не патриарх, а Святейший синод. Или он не тебе подчиняется?

— С ними приходится считаться.

— Кто с ними не считается? Считаться — это не давить конкурентов.

— Саша, тебе вообще всё равно, истинная вера или ложная?

— Истинная вера или ложная, может знать только Бог. А я не Бог, поэтому за свободу вероисповедания. Пусть сами выбирают, во что и как им верить. Всякая религия хороша, если не нарушает уголовный закон и не порабощает своих адептов.

— Ходят слухи, что ты атеист.

— Вопрос о бытие Божием слишком сложен, чтобы ответить на него однозначно. К Рождественскому прислушиваюсь. Закон Божий и в школе Магницкого, и в Воскресных школах теперь есть. Какие ко мне претензии?

— Ты ввел Закон Божий только после того, как на тебя надавили.

— Мне вообще симпатичная американская система образования, когда пять дней дети учатся в государственной школе, которая от церкви отделена, а по воскресеньям ходят в религиозную воскресную школу, кто в какую хочет. И мне кажется, что у них церковь продержится дольше, чем у нас. Потому что связь с государством только вредит искренней вере.

— Ты только что хвалил Святейший синод.

— Для прогресса это удобнее патриаршества, для веры — хуже.

— Сашка! Ты иногда радикальнее Герцена.

— А он вообще умеренный.

Царь хмыкнул.

— А что за проблемы с отменой шпицрутенов? — поинтересовался Саша. Почему армия будет против?

— Телесные наказания в армии отменены только в трёх странах: Франции, Нидерландах и Вюртемберге.

— Две страны победивших революций и отечество нашей принцессы Свободы. На переднем крае прогресса. То есть стоит поучиться.

— Не спешат у них учится. Англичане обсуждали это ещё лет тридцать назад. В палате Общин.

— Не отменили?

— Нет. Сочли неразумным отменять то, что хорошо работает. К тому же во Франции телесные наказания, отменённые официально, по-прежнему практикуются, вплоть до прогона сквозь строй и ударов кнутами. Только тайно и без приговора суда. Англичане считают, что только дисциплине армии они обязаны империей, а дисциплину поддерживают телесные наказания. Отказ от них — это первый шаг к гибели империи.

— Ты тоже так считаешь? По отношению к России? Без шпицрутенов империя распадётся?

— По крайней мере, не стоит торопиться с отменой. О делах всё?

— Почти. Ещё только один небольшой вопрос.

Папа́ вздохнул.

— Спрашивай!

— То, что я тебе сейчас скажу, тебе очень не понравиться. А мне стоило усилий, чтобы решиться, но я обязан.

— Да?

Глава 27

— Папа́, тебе всё-таки стоит бросить курить.

— Ничего, потерпишь.

— Я-то потерплю. Чего нельзя сказать о туберкулёзе, раке и обструктивной болезни лёгких. Никаких террористов не понадобится.

— Много ты понимаешь!

— Кое-что понимаю, судя по состоянию Ростовцева. Встал со смертного одра?

— Сашка! Тебе бы мои заботы!

— Галеры, понимаю. Но, если, например, созвать парламент, часть работ можно переложить на них.

— Вряд ли. Скорее, они добавят.

— Хорошо. И без парламента полно людей, которые готовы тебя разгрузить, подставить плечо, поддержать, закрыть собой и так далее.

— Например, ты, — усмехнулся царь.

— Например, я, — кивнул Саша.

— Ладно, пойдём домой, — сказал папа́.

И утопил в невском снегу очередной сигарный окурок.

— Странно, что ты не вспоминаешь о деньгах, — заметил царь по дороге к Зимнему.

— Упражняюсь в смирении, — объяснил Саша. — Но вообще-то деньги мои, заработанные. Даже не великокняжеская зарплата.

— Зарплата?

— Заработная плата. Плата за работу. Не уверен, что я отрабатываю мои миллионы. Но изобретение радио я точно отработал. И пенициллин. И телефон. И всякую ерунду, вроде монгольфьеров, шампуня, серпантина, конфетти и открыток. Это мои деньги.

— Будешь думать прежде, чем мотать.

— Уверяю тебя, я очень крепко об этом думаю. Да, иногда ошибаюсь. Но не фатально. Я же не миллион размотал.

— Даже странно, что не миллион.

— А как поживает золото Вачи?

— Там ещё снега по колено.

После прогулки и ужина Саша сел за письмо к Чичерину:

"Любезнейший Борис Николаевич!

Ещё в декабре мне попалась в руки ваша великолепная работа о передельной общине: «Опыты по истории русского права». Я думал писать к вам, чтобы выразить своё восхищение, но, к несчастью меня отвлекли другие дела. Тем не менее, я был безмерно рад найти единомышленника.

Мы с вами расходимся в вопросе об избирательных цензах, но это сейчас весьма умозрительно. В отличие от общины. До освобождения крестьян, насколько я знаю, осталось около года, так решать с ней надо сейчас, пока не все правила утверждены.

Как принципиальный противник черного передела в частности и всякого уравнительного социализма вообще, я пытаюсь по мере сил и моих скромных возможностей проводить идею демонтажа общины и прекращения переделов. Как минимум, я считаю необходимым право свободного выхода из общины с землёй.

Пару месяцев назад я обсуждал это с Ростовцевым и подарил ему книгу с вашей замечательной статьёй.

То, что община — это фискальный инструмент, который правительство насаждало сверху, явилось для меня открытием. Я, как все считал её пережитком первобытно-общинного строя. Правда, вредным пережитком, а не зародышем будущего счастливого социалистического общества.

И меня поражает, что ваша статья не произвела эффекта разорвавшейся бомбы, что она прошла почти незаметно, и её не цитируют все подряд.

Неужели социалистические идеи в их худшем понимании столь популярны в обществе, что оно правды видеть не хочет и закрывает глаза на исторические свидетельства?

Сегодня мы с отцом гуляли вечером по Дворцовой набережной, разговор зашёл о крестьянской эмансипации, и папа́ практически подтвердил то, что написано в вашей статье.

Во время работы Уложенной комиссии при Екатерине Великой крестьяне писали наказы правительству, где умоляли не заставлять их отдавать земли в передел.

На переделах настаивало правительство.

Это всё есть в архивах.

Что вы думаете о том, чтобы поработать в них и подготовить публикацию?

Если возможно, я был бы рад составить вам компанию.

Предварительное разрешение от папа́ есть.

Ваш Великий князь Александр Александрович".

В среду 9 марта Саша отпросился с последних уроков на лекцию Костомарова. Заехал в Пажеский корпус за Кропоткиным, с которым условился накануне. Гогель, увы, увязался следом.

Погода была ещё морозная, но солнце уже грело по-весеннему и небо сияло бездонной голубизной.

— Слышал о новом романе Тургенева? — спросил Петя по дороге. — У нас в корпусе только о нём и говорят.

— Нет. А что за роман?

— «Накануне».

В будущем Саше его не читал. Ибо в школьную программу он не входил, а фанатом Тургенева Саша не был.

— В «Современнике» вышел?

— Нет! Что ты! «Современник» для Тургенева слишком революционный. В «Русском вестнике», у Каткова.

— «Ты»? — переспросил Гогель. — Князь, как вы смеете?

— Я ему разрешил, — объяснил Саша.

— Не в моём присутствии! — возразил гувернёр.

— Григорий Фёдорович! Ну, свои же люди! В университете Петя будет говорить мне «вы».

Гогель насупился.

— Все эти китайские церемонии совершенно разрушают дружескую атмосферу, — добавил Саша. — Меньшиков Александр Данилович, как известно говорил Петру Великому «Мин херц». И на «ты». А расстояние в социальной иерархии между денщиком, бывшим торговцем пирожками, и императором, куда больше, чем между князем из Рюриковичей и мною грешным, не царём и даже не цесаревичем.

— Меньшиков был из литовских дворян, — заметил гувернёр.

— А я читал, что он купил себе литовское дворянство, — заметил Саша.

— Ладно, — вздохнул Гогель. — Но, чтобы в присутствии посторонних я этого не слышал!

— Надо на «Современник» подписаться, — проговорил Саша. — Да, на всё надо подписаться. Я пока получаю только «Отечественные записки».

— За чем же дело стало?

— За тем, что после того, как я купил восемь пудов еды для студентов, заключённых в Петропавловку, отец отобрал у меня наличные.

— Про продукты для узников меня слухи доходили, — сказал Кропоткин.

— А что говорят?

— Что ты скупил добрую половину товаров Круглого рынка для арестантов Петропавловской крепости.

— Болтуны! Где мне там скупить половину!

— А что за студенты?

— Помещик Гаршин не поделил жену с гувернёром своих детей Завадским. Красавица взяла в охапку пятилетнего сына, бросила двух старших детей и сбежала с их учителем. Гаршин такого издевательства не стерпел и настрочил донос в полицию, что гувернёр сей — ужасный заговорщик и отъявленный революционер. Учинили обыск, нашли устав тайного общества. И, видимо, ещё какие-то документы. Подробностей не знаю. Отец мне дело не даёт.

Потом то ли студент Завадский разговорился на допросах, то ли архив у него был интересный, то ли переписка чем-то занимательная, но закрыли ещё человек двадцать. Дело началось в Харькове и Киеве, но, учитывая особую важность следствия, теперь всех привезли в Петербург и засадили в Петропавловку.

— И ты им купил восемь пудов еды? — поинтересовался Кропоткин.

— Ну, да. Во-первых, я сильно подозреваю, что дело высосано из пальца. Во-вторых, даже если это наши доморощенные Орсини, к голодной смерти их никто не приговаривал.

— Вы же говорили, что их нормально кормят, Александр Александрович, — заметил Гогель.

— Так я сначала купил те восемь пудов, а потом познакомился с комендантом, — улыбнулся Саша. — Добрейшей души человеком.

— Ты был в казематах Петропавловской крепости? — спросил Кропоткин.

— Да, — кивнул Саша. — Я туда напросился после того, как узнал об арестах.

— Можешь рассказать?

— Да, конечно.

И Саша изложил примерно то же, что в адаптированной версии для печати.

Тем временем, они подъехали к зданию университета.

Оно было построено в стиле петровского барокко, как комендантский дом Петропавловки, то есть было красным с белой рустикой, белыми пилястрами и белыми наличниками на высоких окнах.

Внутри был длинный коридор с наборным паркетом, деревянные книжные шкафы вдоль стены, арочные романские окна напротив и портреты профессоров в проёмах.

Вот и лекционная аудитория.

Двери распахнулись, и они вошли внутрь.

Для Саши со свитой были оставлены места в первом ряду.

Раздался грохот отодвигаемых лавок. Студенты вставали со своих мест. Раздались аплодисменты.

Саша оперся на стол и обернулся к аудитории.

Поднял руку.

— Спасибо, я очень тронут, — сказал он. — Честно говоря, побаивался сюда идти, думал, освищите за то, что я использовал мой королевский дар не по адресу. Не совсем наложением рук, но тем не менее. Я считаю, что в данном случае всем нам известный издатель неправ. Яков Иванович Ростовцев никакой не ретроград, и я жду от него приемлемого для нас варианта решения крестьянского вопроса.

Вошёл профессор Костомаров. И его тоже встретили аплодисментами, несмотря на запрет.

Профессор был гладко выбрит, ни броды, ни усов. Зачёсанные назад волосы, выдающийся нос. Маленькие круглые очки на носу. Одет в сюртук, белую сорочку с накрахмаленным воротничком, под которым красовался не привычный «хорват», а шёлковый галстук: короткий и широкий.

— Николай Иванович, — обратился к нему Саша. — Я прошу меня простить, но с вашего позволения я отниму от вашей лекции буквально пять минут.

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество, — кивнул Костомаров.

— Господа студенты! — начал Саша. — Мне нужна ваша помощь. Думаю, вы слышали о том, что в субботу я был в Петропавловской крепости. Там сейчас находятся в заключении студенты из Харькова и Киева. Я купил для них немного еды, но это оказалось не самым главным. Кормят там вполне нормально. Но в казематах холодно и сыро, и они мёрзнут под хлипкими байковыми одеялами. Я им обещал купить шерстяные, но по независящим от меня обстоятельствам не могу этого сделать сейчас на мои деньги.

Но совместное действие гораздо лучше любой личной благотворительности.

Потому что вместе мы сможем сделать то, что ни одному миллионщику, ни одному купцу первый гильдии, ни одному принцу не под силу.

Я объявляю сбор на одеяла. По моим расчётам, если взять сразу на всех, можно уложиться рублей в пять за штуку. То есть нужно порядка ста рублей.

Но ещё узникам не хватает книг. Библиотека там маленькая и состоит из разрозненных томов. Комендант Мандерштерн обещал мне собрать их пожелания и прислать мне списки книг, которые они хотели бы видеть в тюремной библиотеке, но пока не прислал. Так что я не знаю, сколько нужно на книги. Поэтому я прошу у вас позволения потратить на книги то, что останется (если останется) после покупки одеял.

— Ура! — крикнул кто-то из студентов.

Подхватили несколько голосов.

— А что они натворили? — спросил кто-то.

Но на него зашикали.

— По-моему, неважно, — заметил Саша. — Мерзнуть без приговора не должен никто.

Студенты зашумели.

Тут же нашлась фуражка и пошла по кругу.

Зазвенела мелочь, кто-то положил несколько банкнот.

Фуражка дошла до Саши, и он вынул из кармана свои золотые часы, которые были с ним с лета 1858-го. И опустил в фуражку.

— Часы ведь мои, Григорий Фёдорович? — поинтересовался он у Гогеля.

— Да-а…

— Теперь у вас буду время спрашивать, — пообещал Саша.

Часы, судя по габаритам, стоили рублей четыреста.

— Поучаствуете? — спросил он у Гогеля.

Гувернёр замешкался. Вряд ли потому, что не имел денег или жалел на сбор. Скорее прикидывал будущую реакцию государя.

— Можно мне, Ваше Императорское Высочество? — спросил Костомаров.

И фуражка слиняла от растерянного Гогеля и оказалась на преподавательском столе профессора.

Костомаров вынул кожаный кошелёк и выгрузил в ёмкость пару бумажек, кажется, пятирублёвых.

— Сколько там? — спросил Саша.

Костомаров пересчитал.

Несколько кучек банкнот и стопочек мелочи.

— Сто сорок три рубля пятьдесят копеек, — подытожил профессор.

— Отлично! — сказал Саша.

— Плюс ваши часы, — добавил Костомаров.

— Одеяла сегодня же купим в крепость отвезём, — пообещал Саша. — Часы можно потом продать, и деньги пойдут на книги. Николай Иванович, вы согласны хранить кассу помощи заключённым студентам?

— Да, хорошо.

— Господа студенты! — продолжил Саша. — Поднимите, пожалуйста руки, кто за то, чтобы доверить кассу Николаю Ивановичу?

Студенты подняли руки. Много.

— Петя, посчитай, пожалуйста! — попросил Саша Кропоткина.

Юный князь важно обошёл аудиторию и честно посчитал.

— Кто против? — спросил Саша.

Таковых не оказалось.

— Честно говоря, не доверяю единогласным решениям, — заметил Саша. — Мне всегда кажется, что что-то тут не то. Но быть по сему.

— Сегодняшняя лекция посвящена истории царевича Алексея Петровича, — начал Костомаров.

— О! — с места сказал Саша. — Актуально! Как раз после сбора узникам Петропавловки. Мандерштерн просветил меня, что царевич был в Трубецком бастионе. И даже показал конкретный каземат.

Костомаров строго посмотрел на Сашу.

— Извините ради Бога, Николай Иванович! — сказал Саша и сел на место.

— Да, — сказал Костомаров, — Александр Александрович совершенно прав, царевич Алексей содержался в Трубецком бастионе. Но начнём мы не с этого, а с первой женитьбы Петра Великого и рождения его сына…

После лекции Саша с Кропоткиным подошли к профессору. Их тут же обступили студенты.

Костомаров отсчитал 140 рублей на одеяла (с запасом).

— Я там был 12 лет назад, — тихо сказал профессор.

— В Петропавловской крепости? — спросил Саша.

— Да.

— В Алексеевском равелине?

— Да-а…

— По делу Кирилло-Мефодиевского братства?

— Вы знаете.

— Конечно, — кивнул Саша. — Всеславянская федерация со столицей в Киеве и двухпалатным сеймом.

— Это в прошлом, — заметил профессор.

— Мне тоже кажется, что объединить славянские народы в одну федерацию — это совершенно нереалистично, — заметил Саша. — «Домашние старые споры» с грабежами и резнёй будут сменять друг друга с изрядной регулярностью.

— Ну, почему вы так думаете?

— Потому что славянские народы разные. Есть католики, вроде хорватов. Есть с многовековой политической культурой, как поляки. Есть европейцы, помнящие Магдебургское право, вроде чехов и даже белорусов. Есть украинцы с их культом казацкой вольницы и есть русские с многовековым рабством. Не уживутся в одной федерации. Даже в империи — вряд ли. Даже если верховная власть будет в зародыше душить все ростки междоусобиц. И рад бы поверить, да не верится.

— Я слышал, что вы предрекали объединение Италии…

— Италия будет единой, — кивнул Саша. — Германия — тоже. Славяне — нет.

— Но в Италии и Германии тоже есть разнородные части. В Германии даже языки отличаются в различных землях.

— Не настолько, как, например, русский от польского, или от сербского, — возразил Саша. — Немцы из разных земель вполне способны понять друг друга. Я же ни польского, ни сербского, ни чешского не пойму. Даже болгарский на слух непонятен.

О едином президенте все эти замечательные братья-славяне не договорятся никогда. Потому что чехи захотят чеха, болгары — болгарина, поляки — поляка и так далее. Подерутся ещё на этапе выборов.

Мне кажется для гипотетической всеславянской федерации конституционная монархия даже реалистичнее, поскольку члены королевских домов Европы по сути не имеют национальности и принадлежат к нации под названием «европейцы». Я, например, скажем так, имею дерзновение называть себя русским, но можно долго считать, сколько во мне не русской крови.

— А я бы за вас проголосовал, — тихо сказал Костомаров.

— Лестно, конечно, — улыбнулся Саша, — но я бы не взялся. За всеславянскую федерацию — нет. Ибо с ужасом думаю, сколько подданных мне придется вырезать, чтобы не дать им вырезать друг друга. Пусть живут, как хотят, по отдельности.

— В Кирилло-Мефодиевском обществе мы принадлежали к разным частям славянского мира, но совсем не склонны были друг друга резать.

— Образованные люди легче друг с другом договариваются. Но во всеславянской федерации средний уровень образования будет ниже плинтуса, особенно учитывая 70 миллионов русских, из которых большая часть крестьяне, увы, неграмотные.

— Славяне — очень мирные и незлобивые люди, — заметил Костомаров.

Саша вздохнул.

— Ладно, спор все равно беспредметен. Кстати, в равелине сделали ремонт. Выглядит прилично, но сырость никуда не делась. Вы там долго пробыли?

— Ровно год.

— На что мне там следовало обратить внимание? Может быть, чего-то не заметил?

— Насчёт одеял вы правы, насчёт книг — тоже. С сыростью, видимо, ничего не сделаешь, если уже ремонт не помог. Кормили в моё время не очень.

— Ну, гороховый суп, конечно, не ресторанный, — заметил Саша, — мог бы быть и получше или его могло не быть. Остальное терпимо.

— Вы что пробовали?

— Конечно. Как бы иначе я мог судить об этом? Объел одного из арестантов, чтобы мне из отдельного котла не налили. Но, он, вроде, был не в обиде. Я не пустой к ним пришёл.

— Это правда про восемь пудов продуктов? — спросил кто-то из студентов.

— Да, примерно столько. Но это на месяц на два десятка человек.

После лекции Саша с Кропоткины поехал в Гостиный двор за одеялами.

Было бы неплохо прихватить с собой какую-нибудь даму, но не сложилось. С другой стороны, Гогель, как военный человек тоже должен был разбираться.

Гувернёр явно не понимал, ругать подопечного или хвалить. На Руси всегда «несчастным» арестантам помогали. Но с другой, они политические. И ребенок устроил явную студенческую сходку. Даже с голосованием.

— Нужны одеяла, — сказал Саша торговцу. — Шерстяные. Потолще и потеплее. Двадцать штук.

Хозяин встречал, само собой, лично. Был он вида вполне старообрядческого, толст и бородат. И напоминал Савву Васильевича Морозова.

— Одеяла для арестантов, в крепость, Ваше Высочество?

— Да, — кивнул Саша.

В быстром распространении слухов есть свои преимущества: меньше объяснять.

Приказчик побежал за товаром и принёс штук пять на выбор.

Саша несколько растерялся.

— Григорий Фёдорович, вы что думаете? — спросил он.

— Мне кажется, это.

И Гогель показал на весьма толстый вариант коричневого окраса.

— Хороший выбор, — сказал хозяин лавки.

— А сколько стоит? — спросил Саша.

— Девять рублей, — доложил приказчик.

— А остальные? — спросил Саша.

Выбранное одеяло оказалось ожидаемо самым дорогим. В общем-то и в пять рублей можно было уложиться. Но к пятирублевому варианту как-то не лежала душа.

— Может, не для всех сразу возьмём? — предложил Кропоткин.

— Оптовая скидка будет? — спросил Саша.

— И не только оптовая, — сказал хозяин. — Я же знаю, что для арестантов. Уж, простите не могу бесплатно-то отдать.

— И сколько за все?

— Сто.

— Супер! — сказал Саша. — Берём! Хоть не себе в убыток?

Хозяин скромно улыбнулся.

— Не обеднею.

Одеяла при помощи приказчиков погрузили в экипаж и поехали в Петропавловку.

Солнце село, и силуэт крепости казался провалом во тьму на фоне тёмно-синего неба.

Остановились у дверей комендантского дома. Гогель позвонил в колокольчик и велел доложить. Мандерштерн спустился сам и приказал разгрузить одеяла.

Пригласил на чай.

— У меня есть списки книг от арестантов, — сказал он. — Заодно отдам.

— Хорошо, — кивнул Саша. — Уговорили.

За чаем комендант действительно вручил список. Он был довольно солидным, наименований этак в двести. На четырёх языках: русском, немецком, французском и латыни. Много книг по юриспруденции, философии, современной русской литературы. И французской. В основном, Гюго.

— Сорока рублей не хватит, — резюмировал Саша. — Ждём продажи часов.

Карл Егорович посмотрел вопросительно.

— Сейчас был сбор в университете, а у меня не было наличных, — объяснил Саша. — Так что я пожертвовал часы. Интересно Костомаров в состоянии продать их за нормальную цену? От мечтателя о всеславянской федерации трудно ждать практичности в делах.

— В крайнем случае, ещё соберём, — заметил Кропоткин.

— Это верно.

Саша ещё раз просмотрел список.

— Всё-таки людям с такими интересами в тюрьме делать нечего, — заметил он.

— Всякое бывает, — возразил комендант.

— Да, — кивнул Саша. — Бывают и убийцы-интеллектуалы. Но явно не тот случай. Я бы знал.

— Без серьёзных причин их бы в Петербург не повезли, — заметил Гогель.

— У нас из всего могут раздуть серьёзную причину, — усмехнулся Саша. — Князь, как ты думаешь, мне потом срыть это место и написать «Здесь танцуют» или устроить музей?

— Почему тебе? — удивился Кропоткин.

И покосился сначала на коменданта, а потом на Гогеля.

— То есть вам…

— Я оговорился, — сказал Саша. — Никсе, конечно. Моё дело убедить.

— «Здесь танцуют!» — сказал Кропоткин.

— А я всё-таки за музей, — возразил Саша. — Слишком много здесь интересных людей побывало: Радищев, декабристы, Петрашевцы.

Когда они садились в экипаж, небо совсем угасло, и на улице зажглись фонари.

— Залетишь ко мне ещё на полчасика? — спросил Саша Кропоткина.

— Хорошо.

Гогель не сразу, но всё-таки оставил их наедине, поскольку вышел курить.

— Читал последний «Колокол»? — спросил Саша друга.

— Да-а. Там про тебя.

— Про меня там не самое интересное, — заметил Саша. — Читал ли ты «Письмо из провинции»?

— Да, — кивнул Кропоткин. — Читал. Но нисколько не разделяю.

— Это радует, что не разделяешь, — сказал Саша. — Я написал на него ответ. Можешь прочитать и потом мне рассказать о впечатлении?

— Конечно. Но то, что думаю.

— Я не обидчивый.

И Саша сложил вчетверо напечатанный на машинке ответ и отдал другу.

— Можно мне будет его пажам показать? — спросил Кропоткин.

— Безусловно, — кивнул Саша. — И показать, и обсудить. Их мнение мне тоже интересно.

Реакцию отца на студенческую сходку Саша с некоторым трепетом ожидал уже в четверг. Но её почему-то не было. То ли Гогель не успел написать отчёт, то ли царь прочитать его. То ли гувернёр был достаточно скромен и о деталях умалчивал.

В пятницу 11 марта была первая весенняя оттепель. На улице звенела капель, и солнце сияло на сосульках, свисающих с деревьев и крыш, и на лужах на мостовой, отражающих лазурное небо.

Вечером царь зашёл к нему сам.

И выложил на стол кошелёк, конфискованный у Саши несколькими днями раньше.

* * *

Любезные мои, бесценные читатели!

Это была заключительная прода шестой части «Царя нигилистов».

Продолжение ориентировочно на третьей-четвертой неделе июня. Подпишитесь, чтобы не пропустить.

В ночь с субботы на воскресенье книга подорожает.

Премного благодарен за ваши подписки, награды, лайки и комментарии. Обнимаю вас всех мысленно.

Если вы ждете седьмой том «Царя», его все нет, и вы не являетесь упертым антилибералом, вам также может понравиться другой мой роман «Список обреченных», который из киберпанка стремительно превращается в альтернативную историю: https://author.today/reader/111262

Если вдруг «Список» вы тоже уже прочитали, еще можно вот сюда заглянуть: https://bookriver.ru/author/oleg-volkhovskii

Ваш преданный автор,

Олег Волховский.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Царь нигилистов — 6

Content

Олег Волховский
Царь нигилистов — 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene