Сара Вулф

Разрушитель небес

Посвящается Рут. Я единственная осталась скучать по тебе.

Sara Wolf

HEAVENBREAKER

Copyright © 2024. All rights reserved. Translation copyright © 2025 This edition is published by arrangement with Alliance Rights Agency c/o Entangled Publishing, LLC

Cover design by Elizabeth Turner Stokes; Stock art by aksol/Shutterstock, Warm_Tail/Shutterstock, OnlyFlags/Shutterstock

В оформлении использованы иллюстрации: © Sablegear, Warm_Tail, aksol, Warm_Tail / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с английского У. Сапциной

Художественное оформление А. Андреева

Перевод с английского У. Сапциной

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2025

©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Разрушитель небес» – научно-фантастическое повествование с сюжетом, стремительно развивающимся в жестоком, полном соперничества мире боев в пилотируемых роботах-мехах, сюжет содержит такие элементы, как горе, насилие, убийство, суицидальные мысли и действия, госпитализация, употребление наркотиков, отравление, утрата независимости, описания религиозной травмы, классовая дискриминация, описания работы в сфере секс-услуг и утопление, упомянутые напрямую, а также подразумеваемое бытовое и сексуальное насилие. Читателей, особенно чувствительных к вышеперечисленному, просим обратить на это внимание.

Если вы или кто-нибудь из известных вам людей обдумывает самоубийство, пожалуйста, знайте, что вы не одиноки. Посетите сайт befrienders.org или bethe1to.com и помогите спасти жизнь.

Часть I

Кролик

0. Игнэско

Ignescō ~ere, неперех.

1. загораться, воспламеняться

В один год, на одной Станции на орбите зеленого газового гиганта Эстер пять лет исполнилось сразу трем детям.

Одна из них, черноволосая девочка, вприпрыжку бежит босиком по стальной трубе, изрыгающей серный дым. Видавшие виды кресты, подвешенные на колючей проволоке, и побитые голоэкраны следят за ней сверху, рекламы кофе и очистителей воздуха подмигивают, словно любящие родители. В одной руке у нее корзинка с найденным среди отбросов угощением для матери – горелым хлебом и остатками фруктов, на которые больше никто не польстится. Отца девочка никогда не видела, но мечтает о нем.

Еще один – мальчик со светлыми волосами оттенка платины, заметно уступающий ростом сверстникам. Его курточка расшита серебром, ботинки новые и сияющие, но лицо измазано его же кровью и экскрементами, засохшими еще несколько дней назад. Он рыдает без умолку, пока мать тащит его, схватив за локоть, по мраморному полу принадлежащего им особняка и толкает в кабину красного металлического чудовища. Дверца кабины задвигается, мальчик колотит по ней кулаками, умоляя выпустить его. Он мечтает о свободе, которой никогда не обладал.

Последняя из троих – девочка с глазами такой глубокой синевы, как гладь озера, на которую упала тень. Уютно устроившись под белым пуховым одеялом, она взвизгивает от радости, когда перед сном к ней заглядывает отец. При свете голосвечи он читает ей о Рыцарской войне на старой Земле – четыреста лет как закончившейся и унесшей с собой пять миллиардов жизней, – а за окном лишь черный космос, серебристые звезды и гигантская зеленая планета с медленно вращающейся на ее поверхности спиралью кремниевой бури. Девочка мечтает о великой славе и почестях, и она их добьется.

А потом потеряет все.

Пятнадцать лет спустя

1. Ациэс

Aciēs ~ēī, ж.

1. лезвие

2. боевой порядок, строй

Когда я встретилась с отцом в первый раз, мы говорили о розах, теоретически – о том, каково это попасть под дождь, и о парфюме с запахом сирени, которым веяло от матери, когда она причесывала меня. Да, и еще о кинжале, вонзенном в отцовскую спину. Мы и о нем поговорили.

Но совсем недолго.

А теперь он мертв. Как, вероятно, скоро буду и я.

Делаю вдох и кручу золоченые краны на раковине в его ванной. Отмываю руки под ласковой струей воды и смотрю, как отцовская кровь кружится над отверстием стока. Частицу за частицей вычищаю его из-под ногтей.

Свет в ванной комнате, которая примыкает к его кабинету, неяркий и ровный. Не то что постоянно мигающие флуоресцентные лампы в моем жилье в Нижнем районе. При ярком освещении виден каждый расползающийся шов на моей заплатанной тунике под комбинезоном уборщика, надетым для маскировки, каждая дыра, которую мать зашила вместо ниток пластиковым волокном.

При виде лица, уставившегося на меня из зеркала, меня передергивает. Оно похоже на отцовское. Те же черные волосы, хотя у него были с проседью. Те же резкие очертания щек.

А еще у нас обоих светло-голубые глаза, которые кажутся мертвыми внутри.

Нет. Не «кажутся». Казались.

От стука в дверь кабинета я чуть не подскакиваю, потом вкрадчивый голос снаружи вопросительно произносит:

– Герцог Отклэр?

Мое сердце бешено бьется. Секретарь отца.

На миг у меня внутри все скручивается от предчувствия конца, дыхание учащается. Прямо сейчас?

Я умру сейчас, когда он войдет, увидит лужу крови на ковре и выхватит твердосветный пистолет? Умру, когда он крикнет стражу и меня выкинут со станции через шлюз составить компанию отцовскому трупу? Или мне придется ждать в камере, когда свершится их так называемое правосудие – мучительная смерть сожжением под плазменной дюзой?

Я, Синали Эмилия Уостер, убила своего отца, герцога блистательного двора нова-короля Рессинимуса III. После многих месяцев планирования, ожидания, наблюдений… я это сделала. И теперь мне оставалось только скрыться в переулках Нижнего района.

Голос ничего не подозревающего секретаря продолжает:

– Ваш боевой жеребец ждет в шестом ангаре, ваша светлость. Уже объявлена двадцатиминутная готовность, так что сделайте милость, отправьте в ближайшее время выбранного наездника.

Шаги по мраморному полу за дверью возвещают, что секретарь удаляется – еще одно из маленьких чудес, – а у меня по-прежнему сводит внутренности. Он не единственный, кто ждет меня там. Стража, камеры… Путь внутрь турнирного зала я распланировала с точностью до мельчайших деталей, но, пока у меня в крови бурлила жажда мести, обратный маршрут к выходу если и представляла, то смутно.

И лишь теперь с холодной неотвратимостью поняла: выхода нет.

Я перевожу взгляд на гладкий белый шлем наездника на мраморной стойке: забрало украшено золотым крылатым львом. Этот лев – герб благородного Дома Отклэров, моего Дома, о своей принадлежности к которому я узнала лишь полгода назад.

Мой отец, герцог Отклэр, правил им как тиран, как правят всеми благородными Домами, – тайно плел интриги, поощрял наркокартели и покрывал торговцев оружием. Я выросла, видя, как Дома грабят и разрушают Нижний район – неторопливо, исподтишка, а потом нанося решающий удар, как было, когда высокородный герцог подослал наемного убийцу, чтобы разделаться с моей матерью и мной.

Я выжила. Она – нет.

Мой взгляд цепляется за ковер и лужу крови на нем, вязкую и темную. Красные отпечатки подошв, красные следы, оставшиеся после того, как я волокла тело. Я отворачиваюсь, мои плечи дрожат. За окном простирается космос, еще более темный, чем всегда. Наша Станция – одна из семи построенных во время Рыцарской войны, исполинский ковчег, призванный защитить остатки человечества после того, как враг уничтожил поверхность Земли лазерным огнем. Рыцари в конце концов победили, но во время их последней атаки враг с помощью какой-то таинственной силы разметал семь Станций по Вселенной – так мы и остались здесь одни, на орбите зеленого газового гиганта Эстер, и с тех пор лихорадочно пытаемся терраформировать его и установить связь с другими Станциями.

Я смотрю на Эстер, пока глаза не заволакивают слезы. Что теперь делать, я не знаю. После смерти матери моя жизнь подчинялась четкому распорядку: еда, сон, подготовка – перечень дел, которого я неуклонно придерживалась. Касаюсь правого запястья, прямоугольник голубого света от импланта расползается под кожей и проецирует виз в виде зависшей в воздухе идеальной голограммы. Я нажимаю пальцем на таймер, устанавливая его на шестьдесят секунд. Минута слабости. Вот все, что могу себе позволить.

Я вцепляюсь в мамину подвеску-крестик на шее, сжимаю его так, что он врезается в ладонь.

«Плакать не стыдно, сердечко».

Я позволяю слезам смывать брызги его крови с моего лица. Это его кровь все разрушила.

Он убил ее и пытался убить меня. Мой отец, моя семья, человек, которого я прежде никогда не видела, человек, о котором мечтала с детства, сильный и добрый мужчина, каким всегда называла его мать… Почему? Нет, я знаю почему. Последние полгода я торговала телом и душой, лишь бы выяснить это.

Приглушенные всхлипы отдаются в груди болью, подавленной лишь отчасти, как и ярость, отчаяние. Все это нарастает ужасающей волной, пока мерцающие цифры на голубом визе, зависшем в воздухе, отсчитывают время: Пять. Четыре. Три. Два.

Один.

Поток слез стихает, потом останавливается. Это еще не конец. Я убила отца, но на самом деле он не исчез. Я уничтожила его тело, но не его мир. Моим миром была мать, а его миром – репутация, сила, власть и гордость. Ради власти он и убил ее. Ради своего Дома. Так что, пока существует Дом Отклэров, он все еще жив.

Уничтожить благородный Дом я не могу, это никому не под силу, кроме короля. Зато могу запятнать его честь.

Выхода нет, бежать некуда, но я все еще могу выбрать смерть по своему усмотрению.

Внезапно сквозь стены кабинета до меня доносится невнятный рев: публика, собравшаяся вокруг арены. Она с нетерпением ждет самого захватывающего из зрелищ – турнира наездников. В подобных турнирах позволено участвовать лишь чистокровной знати, но этим правилом я пренебрегу. Я – позорная неприятность, о которой шушукаются при дворе нова-короля, во мне поровну крови матери-простолюдинки и благородного отца. Я внебрачная дочь.

И если я стала причиной, по которой умерла моя мать, тогда стану причиной, по которой Дом Отклэров падет.

Я никогда не бывала наездницей. Боевые жеребцы – гигантские пилотируемые роботы, или мехи, на которых знать участвует в турнирах, – созданы не для простолюдинов. Эти машины-убийцы были разработаны для рыцарей, участвовавших в войне.

Отпрыски знатных родов с детства учатся езде на боевых жеребцах, иначе рискуют погибнуть в седле.

Я подавляю охвативший меня страх. Подобно большинству жителей Нижнего района, все детство я провела за просмотром турниров по визу. Мне известно, как они выглядят на экране, – и только. Знать участвует в них, и она же наблюдает за зрелищем с зрительских мест. Бастардов к участию не допускают. Благородный Дом, позволивший внебрачному ребенку вроде меня участвовать в турнире, покрыл бы себя несмываемым позором.

Запасной костюм наездника поблескивает в шкафу – белый с золотой отделкой. Раньше, пока позволял возраст, отец выступал в этом костюме на турнирах за Дом Отклэров, и от меня не ускользает ирония происходящего: теперь его старый костюм даст мне возможность покрыть позором имя его Дома раз и навсегда. Моя смерть не пройдет незамеченной. Она будет вспышкой мщения.

Громоздкий костюм-доспех изготовлен из материала, похожего на лакированную кожу, его размер вдвое больше моего, но, когда я его надеваю, натянув до головы, и нажимаю на золотые застежки на манжетах, он с шипением принимает форму моего изнуренного голодом тела, плотно облегая меня.

Я водружаю на голову эффектный шлем и вижу, как в дверце шкафа отражается матовое забрало, скрывающее, кто я такая, и превращающее меня в ту, кем должна быть.

Я спрячу кровавые пятна так же, как их прятал отец, – под белизной и позолотой.

2. Аурэус

Aureus ~a, ~um, прич.

1. покрытый золотом, позолоченный

Я, широко шагая, иду через турнирный зал, направляясь в сторону шестого ангара. Мне надо спешить: я потеряла драгоценные минуты, выталкивая из шлюза труп отца. Коридор, напоминающий ход пещеры, нависает надо мной холодным мрамором и сталью. Станция достаточно велика, чтобы вместить три района – Нижний, Центральный и Высший, но турнирный зал затмевает великолепием все строения Станции, за исключением королевского дворца. Турниры наездников – единственный вид спорта, одобренный и королем, и церковью, а турнирный зал – оплот увеселений и свободы, одно из немногих мест, куда охотно пускают простолюдинов тратить креды и заполнять трибуны.

Я прибавляю скорость, сворачивая влево, к шестому ангару, следуя на свет оранжевых фонарей в виде ангелов. Как легко, должно быть, живется знатным людям, если они могут тратить время на изготовление таких красивых светильников. У них полно еды и лекарств, хватает, чтобы лечить даже самую легкую простуду, в то время как конца красной оспе, терзающей всех остальных, не предвидится. На моих щеках горят оспины – болезнь я подхватила давно и выжила чудом. А вот лицо отца было до ужаса гладким. Благородным господам не приходится выживать. Они сами решают, кто останется жить, а кто нет.

Герцог – глава Дома, обладатель высшего родового титула. Ему напрямую подчиняются несколько лордов, а этим лордам – многочисленные бароны, которые держат нас, всех остальных, в нищете и во власти аристократии и ее несметных друзей. Они и решают, кто будет жить, получив белковый паек, а кто умрет.

Но на этот раз решение приняла я. Отныне только мне решать, где и когда я лишусь жизни.

И произойдет это в седле боевого жеребца.

Я бросаю взгляд вверх, на великолепные стяги благородных Домов, развешанные по турнирному залу: фиолетовый с золотом дракон правящего Дома, Дома Рессинимусов, выделяется среди остальных. Болельщиков к ангарам не подпускают, но небольшая группа как-то проскользнула сюда и ждет с тепличными цветами в руках, блокнотами для автографов – настоящими, из дорогостоящей бумаги, – и неподдельным, ничего не стоящим фанатизмом, – когда мимо пройдут их обожаемые наездники.

– Кто это? – шепчет девушка, глядя на меня.

– Наездница Отклэров, – объясняет мужчина рядом с ней. – Единственный Дом, который носит такой яркий белый цвет, – это Отклэр.

– Но… она же девчонка. Я думала, на их жеребце ездит герцог Отклэр.

Ее собеседник качает головой.

– Теперь за них выступает леди Мирей Ашади-Отклэр. А герцог вышел из игры еще три года назад. После травмы головы на прошлом Кубке Сверхновой…

Я отключаюсь от них так же легко, как убавляю громкость виза. С угасающего виза на запястье умирающего отца я связалась с этой «леди Мирей» и сообщила, что ее поединок откладывается на тридцать минут. Она последнее, о чем мне предстоит беспокоиться.

Езда на роботах-мехах – занятие для чистокровной знати, для обучения которому создана целая академия. Сами роботы, или, как их обычно называют, боевые жеребцы, – точно настроенные и чрезвычайно сложные машины, работу которых можно нарушить одним неверным движением. Хотя я столько раз смотрела турниры на экране, мне наверняка предстоит сделать сегодня множество неверных движений, которые и приведут к моей смерти.

Но двор узнает во мне бастарда лишь после того, как кабину жеребца взломают, а с моего бездыханного тела стащат шлем. Оспины у меня на щеках выдадут во мне простолюдинку, у которой нет средств, чтобы избавиться от этого дефекта, а тест ДНК покажет, что я хуже, чем простолюдинка, – внебрачный отпрыск Дома Отклэров. Он станет первым и единственным Домом в истории, запятнавшим священный мир турниров.

По спине пробегает дрожь. Эта смерть окажется мучительнее, чем сожжение под плазменной дюзой, но они будут страдать сильнее, чем я.

Рослый широкоплечий наездник привлекает мое внимание, направляясь в мою сторону. Его красный костюм настолько яркий, что смотреть больно. Кровь на ковре отца, кровь на горле матери. На его шлеме с гребнем бурый ястреб разевает клюв, но я понятия не имею, из какого он Дома, – при королевском дворе пятьдесят один Дом, только аристократы находят время заучивать на память десятки гербов таких же подонков, как они.

Я вскидываю подбородок. Раньше я бы испугалась, увидев, как этот наездник возвышается надо мной, обтягивающий багровый костюм подчеркивает каждую тяжким трудом накачанную мышцу его впечатляющего тела. И встревожилась бы, заметив, как легко и плавно передвигается он по мраморному полу – словно жидкое пламя. Такая громадина не должна двигаться настолько грациозно. Но теперь я чувствую лишь одно – это конец, и он затягивает меня так же неотвратимо, как генератор гравитации.

Поравнявшись со мной, Красный Наездник толкает меня плечом. Нарочно. Он видит, что я пошатнулась, но даже забрала не поднимает, чтобы извиниться. Встроенные в шлем динамики придают глубину его низкому голосу и слегка искажают его.

– Навеселе, Мирей? Интересный способ начать сезон. Прислать тебе бутылочку славного староземного виски? Выпьем после того, как я побью тебя в первом раунде.

Я молчу. Как голодный пес, он обходит вокруг меня.

– Хм… похоже, ты похудела. На овощах экономишь?

Голос выдаст меня, но, если никак не реагировать, это будет выглядеть еще подозрительнее. Красный Наездник тянется ко мне, но я мгновенно выбрасываю руку вперед, блокируя его движение. Наши руки замирают, скрестившись, поток адреналина обжигает меня, хлынув по телу. Красный Наездник склоняет голову, бисерный глаз ястреба на его шлеме пристально смотрит на меня.

– Сегодня мы настроены по-боевому, да? У нас еще пятнадцать минут до старта. Может, перейдем в душевую и поговорим наедине, только ты и я?

Он пытается переплести свои пальцы с моими, но несмотря на то, что он выше ростом и сильнее, за время, проведенное в борделе, собирая сведения об отце, я прекрасно овладела искусством заламывать руки.

Я выворачиваю ему локоть, слышу стон боли и, пользуясь его растерянностью, сбиваю на пол, придавив своим весом. Тяжело дышу, глядя сверху вниз в его черное забрало, в котором отражается мой белый с золотом шлем.

Единственное, что есть человеческого в Красном Наезднике, – то, как ходит его широкая грудь при каждом сдавленном вдохе. По сравнению с его запястьями мои – тонкие косточки. Он громаден, ему не составило бы труда вырваться из этого захвата, но по неизвестной мне причине он медлит гораздо дольше, чем следовало бы. Один вдох. Второй. Третий.

Жар его торса обжигает мои ноги, охватившие его. Этот жар распространяется выше по моему телу, достигает поясницы… вместе с его пальцами, когда он пытается одержать надо мной верх. Я хватаю его за руку, выкручиваю ее, пригвождая к полу над его головой. Наши шлемы внезапно сближаются, черные забрала почти касаются. В груди у меня перехватывает от ощущения, будто что-то растянули до предела. Он отстраняется первым. И поднимает забрало ровно настолько, чтобы черный твердосветный барьер сверкая рассеялся и показались глаза – карие, оттенка красного дерева, как подвеска матери, насыщенного, золотистого и теплого.

– Если ты так хотела меня, – мягко смеется он, – достаточно было просто попросить.

Он аристократ до мозга костей – ищущий наслаждений, надменный, невежественный. Спортивный бандаж не скрадывает его возбуждения, но это и отвлекает его внимание от самозванки, усевшейся на него верхом. Моя брезгливая усмешка, скрытая забралом, – выражение эмоций на моем лице, вызванное другим человеческим существом впервые за последние… несколько недель? Месяцев?

Фанаты обступили нас, чтобы записать происходящее на свои визы, на их запястьях вспыхивают голубые лучи десятка спроецированных голоэкранов.

– Физические столкновения между наездниками перед поединком против правил! – выкрикивает кто-то.

– Может, позовем судью? – предлагает другой.

Судью. Это не столько слово, сколько укол, пронзающий мой мозг, предостережение: представитель власти – единственный, кто может остановить меня сейчас. Я поспешно встаю и отступаю от Красного Наездника.

– Не надо, – выпаливает он, тяжело поднимаясь на ноги. – Не зовите судью, это я виноват. Сам напросился на взбучку.

– Но она заломила вам…

– Вы все видели, – Красный Наездник перебивает вопящего фаната, не сводя с меня взгляда. Оценивающего взгляда. И продолжает, не отворачиваясь: – Я попытался распустить руки, не спросив позволения у леди. И считаю ее реакцию оправданной.

Он нажимает кнопку сбоку от забрала и снова прячет глаза в непроглядной темноте, но, как у любого аристократа, присягнувшего на верность королю Рессинимусу, у него на лбу ультрафиолетом начертан венец. В тусклом, отливающем синевой сиянии я успеваю заметить, как его губы вздрагивают в ласковой улыбке, предназначенной для настоящей наездницы Отклэров, Мирей.

Я проталкиваюсь через толпу и иду дальше, оставив Красного Наездника разбираться со своими фанатами, и его низкий смех режет мне уши.

Наконец впереди появляется шестой ангар. Над ним колышется белый с золотом стяг с крылатым львом Отклэров. Механики, выстроившиеся в ослепительно-белой форме, при виде меня кланяются. Старший механик снимает защитные очки, лицо у него чистое и гладкое. Постоянно имея дело с лазерным инструментом, он должен быть покрыт шрамами, но, видимо, благородные господа платят, чтобы «красивыми» оставались даже их механики.

– Как раз вовремя, – усмехается он. – Призрачный Натиск сегодня в прекрасной форме, миледи. Декон готов и ждет вас.

Я киваю, и у меня дрожат руки, пока я прохожу мимо механиков. Мне надо забраться в этого Призрачного Натиска как можно скорее – сообщение, которое я отправила Мирей, вряд ли задержит ее надолго. К счастью, сложена она, должно быть, так же, как я, иначе меня бы уже разоблачили.

Мой взгляд падает на белые ворота ангара. Они покрыты резьбой, грандиозной и одновременно изящной, – это целая история, а не типичные для церкви ангелы и демоны. На воротах вырезан человек верхом на лошади, нацеливающий проекционное копье в нечто похожее на клубок извивающихся змей. Я щурюсь, присматриваясь: нет, не змей, а щупалец, соединенных в центре в подобие лабиринта, и каждое щупальце скалится по низу рядом клыков.

Враг.

Его подлинные изображения не сохранились: королевские министры утверждают, что во время Войны все базы данных были уничтожены, и священники вторят им, добавляя, что злодейства зачастую трудно распознать. Извивающийся враг, в бой с которым скачет святой Джош, изображенный на воротах ангара, не обладает определенной формой, у него меньше характерных черт, чем у типичной раздутой церковной метафоры. Я всегда сомневалась, что это и есть настоящее обличье врага: история редко бывает точной, ее пишут победители.

– Сегодня святой Джош хорош, не правда ли, миледи? – спрашивает старший механик. Я молчу, а он не унимается: – Его вид всегда меня утешает. Напоминает о Войне, о тех боевых жеребцах и доблестных рыцарях, которые пали в борьбе с врагом. И о великом самопожертвовании, с которым неразрывно связана участь наездников, и… м-да. Просто быть частью всего этого – честь для меня, миледи.

А как же иначе. Благородные господа охотно бросают объедки со своего стола, чтобы внушить нам чувство благодарности.

Я киваю, старший механик жмет кнопку на синтемраморной стене. Ворота ангара медленно поднимаются, я одна вхожу в пятно ослепительного света, и резные щупальца шевелятся, закрывая мне путь назад. Война кончена. Враг повержен. Мы победили. Теперь мы сражаемся сами с собой.

Я не рыцарь.

Но сегодня умру, как один из них.

3. Бэлликус

Bellicus ~a ~um, прил.

1. относящийся к войне

2. боевой

В шестом ангаре жутко холодно.

Холода на Станции в целом предостаточно. Вокруг нас космос, где его хоть отбавляй. Что важно, так это тепло. Тепло – это выживание.

Раз в год знать отключает отопление в Нижнем районе «в целях экономии энергии Станции». Им даже хватает наглости называть это праздником – Зимней Причудой. На улицах сгущается туман, утекающие из труб сернокислые пары кристаллизуются, превращаясь в неоновые шипы. Люди замерзают насмерть в постелях, а благородные продолжают утверждать, что мы должны праздновать это событие.

Вся ненависть в моем сердце превращается в острие, которое, коля, гонит меня вперед.

Туман в шестом ангаре даже гуще, чем во время Зимней Причуды. В нем едва можно ориентироваться. И как же мне искать путь к седлу боевого жеребца?

– Запуск деконтаминации через пять, четыре, три, два…

Бесстрастный механический голос отзывается эхом, я морщусь от внезапной вспышки синего лазера, направленного на меня. Он ползет по моему телу, сетью лучей изучает его под каждым углом – это что-то вроде системы идентификации. Должно быть, я прошла, потому что крылатый шлем и белый костюм вдруг срастаются, соединяясь под моим подбородком. Раздается резкое шипение, от которого уши сначала закладывает, но приглушенный шлемом шум резко смолкает, когда густую дымку вытягивает из ангара, и остаются только чистые, белые с золотом мраморные стены.

– Деконтаминация завершена. Будьте любезны проследовать в седло.

Голос звучит холодно, а меня обжигает страх. Космос не прощает ошибок даже тем, кто находится в седле. Наездникам случается погибать во время езды, хотя и немногим и сравнительно редко. Во время турнирных сезонов в новостях чаще сообщают, что кто-то из наездников сломал конечности или утратил функции мозга, но я должна умереть в этом боевом жеребце. Меня ждет не какая-нибудь травма, а окончательная смерть. Иначе быть не может, и моя смерть обрушит на Дом Отклэров удар, который оказалось не под силу нанести моей жизни.

Сквозь забрало я замечаю плавное движение – в мраморной стене раздвигается дверь. Единственный выход.

Я уже усвоила, что на укусы страха надо огрызаться, отвечать укусами, иначе он поглотит тебя целиком.

Я иду вперед, не обращая внимания на бешеный стук сердца.

Следующая комната почти такая же, как первая, единственное отличие – круг на полу, в котором свободно могут разместиться три человека. Круг сделан целиком из черного стекла и окружен светящимся изумрудным кольцом. У каждого боевого жеребца имеется седло – место, откуда наездник управляет роботом. Видимо, это оно и есть.

Я встаю в круг и с содроганием жду. Мгновение, и зеленое кольцо, загудев, начинает подниматься – тонкое, прозрачное, окрашивая мир в изумрудный цвет, оно движется вверх и смыкается над моей головой, образуя твердосветный цилиндр. Что-то неожиданно падает на черный стеклянный пол к моим ногам – бледный сиренево-голубоватый шарик, а потом к первому прибавляется второй, и еще, и еще. Я беру один в руку: на ощупь он как дешевый медицинский гель, который можно найти в аптечке первой помощи.

Поначалу из-за радужных переливов мне кажется, что он масляный, но, присмотревшись, я понимаю, что сияние исходит от странных мерцающих серебристых вихрей, медленно движущихся в нем. Я наклоняюсь, чтобы понюхать его. Запах горький, с цитрусовыми нотками. Что это вообще за?..

Щелчок эхом отдается над головой.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда верхняя часть цилиндра открывается и на меня выплескивается волна геля. Я скребу ярко освещенную стенку, но бежать некуда, а гель продолжает литься, заполняя пространство и доходя мне до пояса, а затем поднимаясь к плечам. Когда он достигнет вентиляционных отверстий в шлеме, я задохнусь. Нет, это невозможно – если бы каждый наездник задыхался в седле, не было бы никаких турниров.

Мерцающие серебристые вихри пронизывают гель. Они похожи на червячков, головастиков или клетки, маленькие и поглощенные борьбой за выживание. Наномашины? Вполне возможно, знати свойственно приберегать лучшие технологии для себя, а боевые жеребцы предназначены только для благородных.

Странный гель почти заполнил цилиндр, дошел мне до шеи, а я все еще не чувствую его давления – напротив, мне становится легче, словно он не давит на тело, а поддерживает его. Гель поднимается до забрала, еще мгновение – и я полностью погружаюсь в него. Храбрость не в том, что ты делаешь, а в том, что ты способен выдержать, и я держусь, пока гель просачивается в шлем через вентиляционные отверстия. В носу и в глазах он ощущается как прохладный бархат. Я задерживаю дыхание, но вскоре начинаю задыхаться и делаю глубокий вдох, втягивая гель в легкие, хватаясь руками за стенки цилиндра. Гель заполняет мой рот горьким цитрусовым вкусом, растворяется на языке, и я глотаю кислород, словно воздух. Поняв, что этим веществом можно дышать, я чувствую, как паника глубоко в груди утихает, и застываю. Все еще живая.

И способная отомстить.

В этот момент приглушенная вибрация пробегает по полу. Из‑за серебристого геля не видно ничего вокруг, но дрожь, пробирающая до костей, подсказывает, что я медленно опускаюсь, пока со звонким щелчком не достигаю места назначения.

Вспыхивает молния.

Электрический ток пронзает тело, прожигает его болью – такой, что невозможно пошевелиться, губы растягиваются, обнажая зубы, веки поднимаются, оставляя глаза широко открытыми. В судорожно дрожащем поле зрения я вижу, как серебристые вихри в геле разгораются, движутся быстрее, чем прежде, раскручиваются, стремительно вращаясь, и, когда боль внезапно утихает, ее сменяет чувство понимания. Я понимаю, что я здесь не одна.

Что-то находится здесь, рядом со мной, витает вокруг. С такой же ясностью чувствуешь, что кто-то стоит за тобой во сне. Когда пристальный взгляд чужака жжет тебе затылок, а от невидимого тела веет жаром. Это кто-то громадный, даже больше Красного Наездника. Кто-то, отличный от меня.

А потом он начинает двигаться.

Прежде чем мой ужас успевает разрастись, он мягко дотрагивается до меня легким, как перышко, бережным касанием, которое я могу ощутить ментально, но не видеть, – что-то вроде головной боли наоборот, словно на череп изнутри нажимают пальцем. Это воспринимается как любопытство, но не мое, словно вопросительный наклон собачьей головы. Подобие приглашения, незримая рука, поданная мне.

Это рубеж. Крутой поворот судьбы, за которым не видно дальнейшего пути. Смерть.

«Ты должна ждать, когда их накажет Бог, Синали».

Нет, мать. Не стану.

Я откликаюсь на зов.

В одно мгновение мое тело становится раскаленным, а затем ледяным, меня бросает в пот, потом знобит, и я разрастаюсь. Чувствую, как увеличиваюсь в размерах, ширюсь, как руки вытягиваются, становясь гораздо длиннее, чем на самом деле. Только грудь, наполненная тяжелым биением сердца, ощущается как обычно. Я не понимаю, что за чертовщина происходит, знаю только, что это и есть «оказаться в седле». А еще – что тот, кто сейчас здесь, со мной, огромный, а я маленькая. Мы разные, но невесомый гель и электричество… соединили нас каким-то образом. Встроили в мысли друг друга.

– Рукопожатие завершено, – отдается под шлемом дружелюбный механический голос. – Приготовьтесь к немедленному вводу в действие через семь, шесть, пять, четыре, три…

Это и есть… боевой жеребец? А ощущается он как человек. Моя память сразу напоминает мне о настоящем ИИ – искусственном интеллекте, который был запрещен несколько веков назад, после того, как взбунтовался. Псевдо-ИИ используется на Станции повсюду, от подпрограмм очистки до хирургических роботов, но настоящий ИИ запрещен законом. Даже благородным хватает ума не ставить на боевых жеребцов настоящий ИИ – им требуется то, чем можно управлять, а ИИ, созданный нашими предками, не поддается управлению и контролю. Вот почему предшественник короля Рессинимуса приказал уничтожить его.

– Кем бы ты ни был, – шепчу я, – прошу лишь об одном: убей меня.

– …две, одну.

Пол под нашими ногами раскрывается со щелчком, и мы падаем.

Мои внутренности подскакивают к горлу, словно кто-то наносит удар кулаком изнутри, невесомость сразу же берет свое, и вот мы уже свободно парим в условиях нулевой гравитации. Либо все генераторы, обеспечивающие гравитацию на Станции, дали сбой, либо вокруг…

Серебристые вихри в геле медленно рассеиваются, отступая от забрала, и я снова обретаю способность видеть – чистый мрак с рассыпанными в нем триллионами триллионов холодных, колких, крошечных, как булавочный укол, звезд.

Космос.

Беззвучный, безвоздушный, безжизненный, он раскрывается передо мной, подобно наводящему ужас черному цветку, сердцевина которого – ослепительно-белое солнце вдали. Перед моим мысленным взором вспыхивают образы: аварии, пробоины в обшивке Нижнего района, тела, выброшенные в космос и вернувшиеся обмороженными, мумифицированными, с разорванными во всем теле полостями. Еще теплая кожа отца, заиндевевшая в тот же миг, как я вытолкнула его труп из шлюза.

На моей коже нет инея. Я все еще дышу. Должно быть, я в отцовском боевом жеребце.

Ощущение мощи, длинных конечностей и жара в груди… я чувствую все искаженно, неловко. Я видела по визу, как благородные верхом на гигантских боевых жеребцах высотой с дом сражаются на пафосных турнирах в космосе. История повествует, как четыреста лет назад рыцари во время Войны отправились на мехах в космос, чтобы защитить Землю от врага. Но смотреть и читать не то же самое, что действовать. Когда действуешь, захватывает дух. Действовать невероятно страшно.

Я еду верхом.

Ну как минимум держусь в седле, зависнув в пространстве. Я смотрю вниз и вижу под собой гладкие, белоснежные металлические конечности – ноги и такого же цвета руки, с позолоченными пальцами. Это все равно что смотреть на собственное тело, которое вдруг стало громадным и слишком сверкающим.

Говорят, Бог сотворил человека по своему образу и подобию, но и человек сделал боевые машины подобными себе.

Боевой жеребец – не конь, а гигантский искусственный человек, закованный в броню. Он стоит вертикально на толстых ногах и массивных ступнях, его торс расширяется от осиной талии к могучей груди и плечам, тело венчает голова в шлеме, как правило, без видимых отверстий для глаз, ушей или рта – в космосе любые отверстия становятся слабым местом конструкции. Ступни, щиколотки, торс и спина усеяны плазменными соплами. Все металлические края отшлифованы, эффектно, хоть и бесполезно, поскольку обтекаемость в вакууме не имеет смысла. Но если знать желает красоты, она добивается ее любой ценой.

Я медленно плыву в космосе, передо мной возникает голографический экран и зависает среди звезд, показывая с высоким разрешением двух мужчин в шикарных жакетах и с гарнитурой на голове. Они восседают перед трибунами, до отказа заполненными пребывающей в нетерпении публикой. В этих двоих я узнаю турнирных комментаторов, назначенных королевским двором.

– Приветствуем всех и каждого на полуфинале 148-го ежегодного Кубка Кассиопеи!

Громогласный рев зрителей почти заглушает продолжение речи, но я перестаю слушать, едва взглянув на Станцию. Я впервые вижу свой дом снаружи. Его очертания мне знакомы: металлическое кольцо, покрытое ячеистыми, как соты, проекционными щитами, радужно переливающимися, напоминая нефтяную пленку, ось, пронзающая кольцо, и множество ослепительных твердосветных магистралей, соединяющих эти два элемента, подобно ярко-оранжевым спицам колеса, с вагончиками подвесной дороги, снующими туда-сюда.

Зеленый газовый гигант Эстер, на орбите которого находится Станция, завис за ней. С десяток вспомогательных станций окружает громадную планету: одни движутся в связке с ее многочисленными лунами, другие свободно, но все они, намного меньше по размеру, чем Эстер, медленно терраформируют ее поверхность с тех пор, как четыреста лет назад кончилась Война и семь Станций были отброшены с орбиты Земли в дальние солнечные системы последним ударом врага.

Где-то там и он. Отец.

Я оглядываю пространство вокруг Станции, ось ее центральной части, где живут благородные, тысячи солнечных панелей, обращенных и к Эстер – в земную сторону, и от нее – в звездную. Нигде не видно трупа – седых волос, гофрированных манжет, белого плаща. Тела отца я не вижу, но ведь я нажала кнопку шлюза и наблюдала, как свидетельство моего преступления уплывает в космос… Где же он? Гравитация Эстер не могла притянуть его так быстро.

Мои поиски прерывает появление еще одного голоэкрана – лицо комментатора на нем сияет от счастья.

– Друзья, сегодня мы приготовили для вас потрясающий бой! Прославленный Дом Отклэров наконец вступит в схватку с неукротимым Домом Вельрейдов – оба они известны своей гордостью и боевым мастерством на ристалище! Кто же одержит верх? Кто потерпит поражение? Это известно лишь небесам!

Я пытаюсь смахнуть голоэкран в сторону, но он не тускнеет, как экран виза. Еще один низкий, рокочущий голос слышится в моем шлеме – Красный Наездник.

– Прошу прощения за выражение, но какого хера летучего ты творишь, Мирей? Это же не любительский турнир, двигай к своей платформе.

Багровая точка рассекает пространство, приближаясь ко мне. Боевых жеребцов я видела на визе, на плакатах, в виде фигурок в руках у детей, но не так – громадными, подсвеченными на фоне холодного космоса и светящейся зелени Эстер: он слишком велик, слишком реален и приближается очень быстро. Такая громада не должна двигаться настолько грациозно.

Боевой жеребец Красного Наездника цвета подсыхающей крови – багровый, оттененный густо-коричневым, – и длиной примерно с поезд подвесной дороги. Похожий на клюв выступ его шлема проходит от рта вверх ко лбу и дальше по черепу, напоминая птичий гребень, на ногах у него украшения в виде перьев. На миг я задаюсь вопросом, где у него седло – в груди или в голове? Где помещаемся мы, управляя этими исполинскими марионетками? Я смотрю вниз, на могучую белую грудь своего боевого жеребца. Должно быть, я где-то в торсе – по ощущениям, занимаю положение в центре.

Красный Наездник устремляется ко мне на реактивной тяге, и я, завороженная, смотрю на две горячие малиновые ленты плазмы, которые тянутся за ним, прежде чем космический холод их рассеивает. Пожирает. Тепло – это выживание, но лишь сейчас я понимаю, каким оно бывает красивым.

Слишком поздно.

Из динамиков настойчиво звучит хрипловатый голос Красного Наездника:

– У тебя что, стартовая тяга барахлит? Давай я помогу.

На черта мне сдалась твоя помощь, благородный.

В седле нет ни кнопок, ни рычагов, чтобы за них потянуть, – только мое тело зависло в гелевой массе, которая теперь прозрачна как стекло. На что нажимает Красный Наездник, управляя своей машиной, я не вижу. Мой боевой жеребец не реагирует, я не могу даже отдернуть металлическую руку, когда Красный Наездник берется за нее. От ощущения, что он касается моего локтя, я вздрагиваю, это как физический контакт в ответ на «отвали, понял?». Отклик такой же, как на прикосновение в реальности. Я мысленно посылаю его подальше и ошеломленно вижу, как золоченые пальцы на свободной руке моего боевого жеребца складываются в соответствии с моими представлениями. Так же выставленный средний палец, тот же изгиб запястья.

Красный Наездник хмыкает.

– Тебе так хочется поиграть со мной в молчанку? Хорошо, играй дальше. Это не помешает мне оказать помощь товарищу-наезднику. Рыцарская галантность, понимаешь, все дела. Ты же от нее без ума, да?

Я слушаю его лишь краем уха – слишком занята, пробуя сжимать кулак. И таращу глаза, увидев, что кулак белого с золотом боевого жеребца тоже сжимается. Задержка по времени незаметна, словно смотришь, как двигается твое отражение в зеркале. Я не просто нахожусь в боевом жеребце – я и есть он.

Красный Наездник медленно буксирует меня к ристалищу – участку пространства, который был бы пустым, если бы не две обозначающих его края шестиугольных платформы. Расстояние между ними я могу прикинуть лишь на глаз – парсов пятьдесят, может, больше. Посреди ристалища излучает голубое сияние, которое ни с чем не спутаешь, генератор гравитации – он висит, как лазурная звезда на черном фоне, только светится гораздо ярче, чем те, что на Станции. Наверное, это генграв малой дальности действия вроде тех, с помощью которых во время Войны запускали боевые корабли и жеребцов, пользуясь эффектом пращи.

Мы добираемся до одной из платформ, Красный Наездник прижимает к ней мое плывущее в пространстве тело, и прикосновение его пальцев к моей груди мгновенно вызывает яростную мысль: «Кончай лапать меня, ты, титулованный кусок дерьма!» С резким толчком срабатывают магнитные контакты, приковывая меня спиной к платформе. Я возмущенно смотрю перед собой, отказываясь взглянуть на Красного Наездника.

– Ну, – жизнерадостно говорит он, – я пошел. Удачи, во славу короля, и так далее.

Его боевой жеребец коротко отдает честь, приставляя красные пальцы к красному лбу, потом поворачивается вокруг своей оси, сопла у него на спине и ногах вспыхивают багрянцем, и он делает рывок, пролетая мимо генграва, обозначающего середину ристалища, к шестиугольной платформе на другом конце поля. Движется он легко, явно учился в академии. Он сам ее выбрал. Дети знати выбирают себе непыльные занятия, в то время как нам, остальным, приходится держаться за любую опасную, изнурительную работу – гнуть спины, работая обслугой, сварщиками, горняками на вспомогательных станциях… делать все то, что ломает, калечит, убивает. Простолюдины легко заменимы – этот урок я усвоила в борделе. Ему научил меня отец. Он обошелся с матерью как с вещью, попользовался и выбросил.

Во мне снова закипает гнев, это пламя невозможно погасить, и гасить его я не буду – оно разгорается все сильнее, и, как ни странно, мне кажется, что мои чувства передаются этой штуковине, связанной со мной, и что она тоже излучает гнев, распространяя его вокруг.

Моя мать мертва, отца я убила. В этой жизни у меня никого нет. Я знаю это.

Но впервые за шесть месяцев напряжение слегка ослабевает, становится лучше, когда я понимаю, что в этой вселенной еще кто-то – или что-то – воспламеняется так же, как я.

В этом пламени я и сгину, и оно опалит Отклэров, какие только есть на этой богом забытой Станции.

4. Цэкус

Caecus ~a ~um, прил.

1. (букв. и перен.) слепой

2. лишенный света

После поединков в космосе не кланяются противнику. А снимают шлем.

Если я каким-то чудом переживу бой с Красным Наездником, я сниму шлем. Меня схватят, допросят, а потом казнят. Стража рано или поздно обнаружит тело герцога Отклэра на орбите неподалеку от Станции. Несмотря на громогласные опровержения Дома Отклэров, результаты ДНК моего трупа подтвердят, что герцог Фаррис фон Отклэр действительно имел внебрачную дочь и она не только убила его, но и участвовала на его боевом жеребце в турнире. Не в коротком бою, не в отборочных состязаниях, а в турнире – самом почитаемом действе, где благородные могут продемонстрировать всей Станции, что они эталон чести, силы духа и нравственных достоинств. И что власть дана им не просто так.

Именно в турнирах выражается вера знати в то, что их происхождение свято, в этом отношении турниры уступают лишь спальням, где производят на свет чистокровное потомство.

Только одну вещь благородные ценят больше состязаний наездников – чистоту собственной крови.

Потому-то отец и нанял убийцу, чтобы уничтожить мать и меня. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы, действуя хитростью и подкупами, докопаться до этой истины, но она все-таки выплыла на поверхность, как всплывает любая грязь. Герцог Отклэр решил убить нас потому, что намеревался выставить свою кандидатуру на пост одного из советников короля. Бастард – большой позор: если бы отцовские соперники узнали о моем существовании, то воспользовались бы мной, чтобы разбить его большие надежды на блестящую политическую карьеру.

Мы с матерью стали агнцами, принесенными в жертву на алтаре отцовской жажды власти.

Я чувствую себя жертвенным животным, прикованным магнитной силой к ристалищу, к шестиугольному алтарю, который удерживает меня в неподвижности, пока не будет нанесен последний удар. Платформа медленно вращается в пространстве, и я вращаюсь вместе с ней, созвездия переворачиваются и возвращаются в исходное положение. Красный Наездник машет мне с противоположной платформы – если мне повезет, его накажут за то, что он скрестил копье с ублюдком вроде меня. Все, что мне остается, – ждать. Космос поистине бесконечен, пустой и черный, но я не поддамся леденящему страху.

Гель с серебристыми вихрями, в котором я нахожусь, слабо пахнет цитрусом. Он напоминает о маминой выпечке с искусственным лимоном и синтетической ванилью, ингредиентами настолько редкими, что мы могли позволить их себе лишь раз в год, на мой день рождения. Мать любила печь, как бы плохо себя ни чувствовала. Если мне удавалось раздобыть на свалке пакет похожей на пыль муки, она всегда находила в себе силы встать и что-нибудь приготовить. Наша духовка гудела и содрогалась, наш тесный дом заполнял аромат свежей выпечки, ненадолго вытесняя серные испарения и заставляя забыть о скрежете вагонов подвесной дороги.

Я проглатываю ком, вставший в горле. А я и забыла за всем этим кровопролитием, смертью и планами, что сегодня день моего рождения.

В мои мысли вторгается голос комментатора:

– В красном углу – прославленный Дом Отклэров и их великолепный боевой жеребец Призрачный Натиск! Давайте тепло поприветствуем неустрашимо отважную и непринужденно грациозную наездницу Призрачного Натиска – Мирей Ашади-Отклэр!

Мой шлем взрывается ревом трибун.

– Победы леди Мирей столь многочисленны, что не поддаются подсчетам, Гресс, – подхватывает второй комментатор.

– Действительно, Беро, – соглашается первый. – Посмотрим, добавит ли она сегодня к их списку еще одну. Если же мы обратим взгляд на синий угол, то увидим непреклонный Дом Вельрейдов и его боевого жеребца Солнечного Удара! Его наездник – не кто иной, как юное дарование с наивысшими оценками за всю историю академии: Ракс Истра-Вельрейд!

Красному Наезднику аплодируют раз в десять громче. Ракс. Ужасное имя, на вкус как сухой протеиновый батончик.

– Ракс силен в точном расчете времени, – размышляет вслух второй комментатор, – а Мирей известна своими силовыми атаками. Заковыристая может сложиться ситуация, Гресс.

– Безусловно, Беро, но в мире турниров «заковыристый» означает «захватывающий». Наездники, приготовьтесь к бою!

Платформа вдруг ставит меня вертикально и замирает в таком положении. Я моргаю, прогоняя головокружение: с этой позиции прекрасно просматриваются и генграв, и Ракс на другом конце ристалища, его платформа тоже закрепилась вертикально. Что-то начинает материализоваться у меня в руке, постепенно выползая из металлической ладони боевого жеребца – белое, длинное, с острым, как иголка, золоченым наконечником. Что это, я понимаю еще до того, как оно обретает окончательную форму: копье. Огромное оружие, скрытое в каждом боевом жеребце, – то самое, которое прежде предназначалось для уничтожения врагов, а теперь служит для развлечения.

– Обратный отсчет первого раунда начинается – во имя Бога, короля и Станции! – выкрикивает комментатор.

– Во имя Бога, короля и Станции! – оглушительным эхом отзываются трибуны. Вместе с гулом голосов до меня доходит осознание: генграв притягивает боевых жеребцов, расстояние между ними по прямой сокращается на несколько парсов в минуту, так что они пройдут совсем близко друг от друга, когда встретятся. И за этот краткий миг наша задача – попытаться нанести удар копьем: в шлем, нагрудник, оплечье, перчатки, наголенники, бедренные щитки… Целей для удара шесть, но лишь попадание в шлем считается победным. За все остальные получаешь по одному очку. Откуда я знаю это? А я и не знаю. До правил начисления очков в этой игре мне никогда не было дела. Просто подсказали. Но кто?..

Та штуковина, которая находится здесь со мной, – она знает. И передает мне все это без слов, потоками определенности: она знает, что мы столкнемся. Знает, что потом две гигантские человекоподобные боевые машины разлетятся в пространстве. Знает, что генграв будет притягивать нас вновь и вновь, заставляя в течение еще двух раундов описывать петлеобразную, похожую на символ бесконечности кривую. Победит тот, кто наберет больше очков к концу третьего раунда. Если кто-то из наездников вылетит из седла, он проиграл. Тот, чей удар придется в шлем противника, выиграет. Дотрагиваться до соперника разрешено только копьем – во всех прочих случаях это считается нарушением правил.

Все это она знает потому, что уже много веков заточена здесь. Заточена? Она же машина… Но подумать об этом я не успеваю: платформа внезапно отключает магнитные контакты и отбрасывает меня в пространство, в сторону генграва, сердечник которого вращается все быстрее. Голубое сияние разгорается – не настолько, чтобы слепить глаза, но достаточно, чтобы осветить мой конец. Мне следует испугаться, но теперь, когда финал совсем близко, а вместе с ним и мать… Прошло шесть месяцев с тех пор, как я в последний раз видела ее. Ждать осталось недолго.

Я не умею ездить верхом на боевом жеребце. Не знаю, как побеждать.

Зато мне хорошо известно, как держать оружие.

Копье не кинжал, оно гораздо больше. Тяжелее. Я с трудом удерживаю его на весу, рука напрягается под его тяжестью, хотя моя человеческая ладонь, находящаяся в седле, пуста. Копье я ощущаю: настоящее, как и то прикосновение Ракса к локтю моего робота, твердое древко лежит в моей ладони, хоть само копье существует отдельно от меня, в космосе.

Я сглатываю. Усмиряю страх. Быстрее, думаю я. Хочу побыстрее разделаться с ним.

Хочу скорее увидеть ее.

Сопла на моей спине и ногах вдруг извергают струи золотистой плазмы, отталкивают от платформы, и в тот же момент генератор притягивает меня к себе. От скорости у меня екает внутри, сердце подскакивает к горлу, звезды расплываются перед глазами, превращаясь в ленты, Станция становится облаком радужно-серой мути, бури на зеленой поверхности Эстер сливаются в одно пятно, и я вижу, как красный боевой жеребец с ужасающей быстротой приближается к моему белому с золотом копью, нацеленному вперед во мраке и похожему на драгоценный клык. Красное копье Ракса сокращается до размеров точки в моем поле зрения, оказавшись слишком близко, его боевой жеребец движется не по прямой, а слегка лавируя, каким-то образом ему удается выдерживать чудовищные перегрузки, выжимающие из меня жизнь…

Мы сталкиваемся.

Слишком быстро, чтобы дышать. Слишком быстро, чтобы двигаться. За миллисекунду все врывается в мой разум – металл, свет, огонь, боль.

А потом тьма.

* * *

Следующее, что я ощущаю, – мрак. Возможно, смерть.

Конец оказывается милосердным, окутанным ритмичным попискиванием. Я не могу пошевелиться. Мое тело, если оно у меня еще есть, кажется тяжелым, голова – еще тяжелее. Откуда-то доносятся негромкие голоса.

– …сроки восстановления?

– …месяцы в лучшем случае. Наномашинная терапия очень…

– А что… результаты ДНК?..

– …как вы просили, сэр.

Что-то мягкое ложится мне на лоб, голос раздается совсем близко от моего уха, спокойный, как гладь воды.

– До встречи на той стороне, храбрая девочка.

Я не храбрая. Просто держусь.

Мои губы не шевелятся, из горла не вылетает ни звука – я узница в собственном теле. Шорох шагов, щелчок, а потом мрак снова завладевает мной.

– 10. Аранэа

Аrānea ~ae, ж.

1. паук

Четырнадцать лет назад на той же космической Станции пять лет исполнилось четвертому ребенку.

Его, никому не нужного, оставили на чьем-то пороге сразу после появления на свет. У него волосы цвета золотой канители. И глаза цвета льда, устремленные сейчас на обшитый мешковиной манекен, а маленький кулак горит от зажатого в нем проекционного кинжала. Резкий оранжевый луч появляется, брызжа искрами из рукоятки, готовый нанести удар. Инструктор, единственная известная мальчишке замена отцу, матери и семье, кивает в сторону манекена.

– Убей.

И он убивает. Снова и снова. И каждый раз слышит сказанное ему: «неплохо». Каждый раз получает улыбку.

Мальчишка мечтает о семье, и, хотя она у него есть, в четырнадцать лет он убьет на глазах у дочери черноволосую женщину с добрым лицом, и это будет конец его прежней мечты.

И начало новой.

5. Абиссус

Abyssus ~ī, ж.

1. (греч.) бездна

Моя кожа оживает раньше, чем я: мягкие одеяла, пышные подушки, легкое движение воздуха в комнате. Я могу ощущать. Могу думать. Могу слышать равномерный писк.

Жива.

Я сажусь так стремительно, что игла вырывается у меня из запястья, я непонимающе таращусь на кровь, растекающуюся по коже. Хватаюсь за мамину подвеску, крестик из красного дерева, который ношу на шее, и на меня накатывает сначала облегчение, потом ужас.

– Нет, – шепчу я, – нет, нет, нет.

Это неправильно. Почему я не умерла? Я же управляла боевым жеребцом, произошло столкновение и… Срываю с себя простыни, писк сразу усиливается. Все вокруг белое, с запахом стерильности: больница, но не какая-нибудь, а шикарная, в районе для знати. Меня одели в белую рубашку и положили в эту комнату, похожую на кокон, – для чего? Чтобы я выздоровела? В этом нет смысла. Так я все-таки опозорила Дом Отклэров? Мою ДНК проверили? Я ничего не помню, и не помнить хуже, чем оказаться живой.

Сбрасываю ноги с кровати, пытаюсь встать, но падаю – далеко мне не уйти. Вход в комнату наверняка охраняют, но это моя жизнь, мне и решать. Я должна умереть. И ни единого острого предмета вокруг, нет даже зеркала, которое можно было бы разбить.

Я замечаю окно.

Шатаясь, тащусь к нему, и замираю, схватившись за подоконник, – я и не знала, что солнечный свет может быть настолько теплым. В открытом космосе он обжигает, в Нижнем районе его вовсе нет – он вытеснен смогом, гигантскими тенями конкурирующих церквей и голоэкранами, которые никогда не выключаются. Но здесь он ласковый, как объятия, будто я снова с Матерью.

«О, сердечко, надеюсь, когда-нибудь ты увидишь, как восходит солнце».

За дверью слышатся голоса – настоящие, не из памяти.

– Она очнулась!

Я бросаюсь на подоконник, и великолепие места, где живут благородные, обрушивается на меня во всей своей полноте – чистые пешеходные дорожки, зеленые кусты, яркие бутоны цветов, солнечный свет – пойманный, направленный и выпущенный на волю, выверенно расположенные здания вместо сбившихся в кучу лачуг. Вот как должны жить люди… вот как должны были жить мы с матерью. За моей спиной раздаются крики.

– Остановите ее!

– Транк сюда, живо!

Чьи-то руки сдергивают меня с подоконника, но я отбиваюсь, царапаюсь, рву все, до чего могу дотянуться, – чистую кожу, чистую ткань: пустите меня, дайте увидеть, как восходит солнце, избавьте меня от своей жалости, я не собираюсь быть вашим домашним питомцем…

– Руки!

Укол в бедро, и по моим венам растекается жар, будто горячий мед. Мое отяжелевшее тело укладывают обратно в постель и уходят. Я пытаюсь сжать кулак, но безуспешно – получается лишь моргать и дышать. Остановили мое тело, но не разум. Последнее, что я помню, – как красный боевой жеребец несся на меня. Я отключилась? Если я была без сознания, но в шлеме… если мое лицо не попало в объектив камер… Нанеси я оскорбление Дому Отклэров, сейчас я была бы уже мертва. Сожжена под плазменной дюзой.

Мир вокруг вращается, и каждый дюйм моего существа засыпает в свободном падении. Прикованная к больничной койке, я знаю наверняка лишь две вещи.

Первую – что мне не удалось уничтожить Дом Отклэров.

И вторую – что я не повторю ту же ошибку дважды.

6. Клярус

Clārus ~a ~um, прил.

1. светлый, блестящий

2. славный, знаменитый

Ракс Истра-Вельрейд не сводит глаз с чайной чашки, янтарная жидкость в которой вздрагивает от каждого нервного шага его матери.

– Как только ты не догадался, что она самозванка? – рявкает она, судорожно сжимая в тонких, словно бумажные, ладонях чашку. – Мы так рисковали, тренируя тебя, – и ради чего? Чтобы ты пустил все на ветер, сражаясь с плебейкой, укравшей боевого жеребца? Ты должен был все понять. И остановить поединок раньше, чем он начался!

Спроецированная на стену у камина прозрачно-голубая голограмма ее виза вопит заголовками: «Простолюдинка захватила Призрачного Натиска Дома Отклэров и вступила в поединок с Домом Вельрейдов». Ракс бросает взгляд на Отца, который неподвижно стоит у стены. По иронии стеллаж рядом с ним до потолка заставлен золотыми и серебряными турнирными призами Ракса. Как и всегда, Отец, похоже, вмешиваться не собирается. Раксу предстоит разбираться с этим самому.

– Ничего страшного не произошло, мать. ЦУБ уже объявил, что результаты поединка аннулированы. Мы ничего не потеряли…

– Но могли! – ледяным голосом прерывает она, метнув в него взгляд. – Ты не понимаешь. Совершенно ничего не понимаешь. Ты участвуешь в турнирах, но никогда ни о чем не задумываешься, а ведь вчера наша семья едва не покрыла себя несмываемым позором.

– Она одурачила всех, мать, – возражает Ракс. – Даже Мирей понятия не имела…

Ее ярость всегда как вспышка. Размытое белое пятно ударяет его в лицо, а, когда чашка разбивается, фарфоровые осколки царапают ему щеки и подбородок. Случись это в первый раз, было бы больнее. Ракс давно сбился со счета, сколько раз это происходило – возможно, тысячу. Десять тысяч. Он чувствует, как кровь стекает на подбородок, и видит, как она капает на стол.

– Мы говорим об Отклэрах! – шипит мать. – У герцога Вельрейда возникают вопросы. Нельзя допустить, чтобы он сомневался в нас, – мы благонадежны. Теперь, когда мы удостоились баронства, мы сохраним его любой ценой. И тебе не разрушить наши надежды.

Янтарный отблеск огня в камине слабо мерцает на ее лице – мрачном, решительном. Ее телохранитель, стоящий в углу, переминается с ноги на ногу, ждет, положив руку на дубинку. Когда Ракс был маленьким, мать не нуждалась ни в чьей помощи, но, когда он повзрослел, вероятно, поняла, что баронессе не пристало собственноручно наказывать детей.

Ракс знает, что слова, которые он собирается сказать, принесут ему лишь больше боли. Его тело ноет от фантомных синяков. И все же он не может сдержать легкий смешок:

– Да я согласился бы на поединок с сотней простолюдинов, лишь бы отделаться от тебя.

7. Вульпэс

Vulpēs ~is, ж.

1. лиса, плутовка

2. (перен.) хитрость, изворотливость

Черточки – лучший способ отмечать ход времени, если понадобится, зарубками на стене комнаты. По одной черте в день, когда каждый день воспринимается как вечность. Одна черта означает, что утираешь кровь с разбитой губы и поднимаешься снова. Одна черта значит, что удалось что-то съесть, поддерживая в себе жизнь. Одна черта – это ночь, проведенная с богачом в три раза старше тебя ради сведений об убийце матери, которых больше ни от кого не получить.

Каждый день, проведенный в этой больнице, я мысленно нацарапываю одну неоновую черту на стене.

Три черты. Три дня. Каждые шесть часов медсестры проверяют, надежно ли я зафиксирована. Каждые четыре часа меняют капельницу – с транком не таким сильнодействующим, как первый, но все еще достаточно эффективным, чтобы удерживать на месте мои тяжелые конечности. В моих лихорадочных под действием транка снах ночь, когда умерла мать, воспроизводится как запись, искаженная временем, – отматывается назад, включается и снова отматывается: пустой капюшон наемного убийцы движется к матери, как голодный черный хищник, и она падает на колени, ее лицо расплывается, слова становятся невнятными, теряют смысл. Она умоляла. Я помню это, но не хочу вспоминать. Хочу остановить убийцу, но это мне никогда не удается. Он – мрак, холодный космос, сам дьявол, и, когда он смотрит на меня наводящими ужас льдисто-голубыми глазами, у меня начинает нестерпимо ныть шрам, оставленный им на ключице.

Я плачу, не успев проснуться.

Плачу, не шевелясь, пока моя подушка, волосы и уши не пропитываются солью, как в Божией книге у той женщины, которая оглянулась. С матерью я была слабой – слишком счастливой, наивной и нежной, чтобы сделать хоть что-то, и это ее убило. Я была слабой. Ее убила моя мягкотелость.

Четыре черты. Пять.

На шестой день приходит незнакомец. Не медбрат и не врач, а кто-то из мира вне больничных стен. От него пахнет, как от моли, – старой тканью, пылью и таинственной темнотой. Он размеренно шагает по плиткам пола, его короткий плащ и бриджи из простого шелка, зато трость изысканная, с серебром и сапфирами. Он мог бы быть чьим-нибудь стеснительным дядюшкой: средних лет, среднего роста, с гладкой кожей и густой копной светло-каштановых волос – человек, которого обошли стороной житейские невзгоды. Значит, он из благородных, но на лбу у него нет сияющего ультрафиолетом венца. Странно… я думала, все они носят этот символ преданности королю.

Незнакомец усаживается на стул у моей постели и растягивает в улыбке тонкие губы.

– Спасибо, что дождалась меня, Синали, – говорит он ровным голосом – тем же, которым меня назвали «храброй девочкой». – Тебе наверняка пришлось очень нелегко.

Я сажусь прямо: визит человека, которому известно мое имя, не предвещает ничего хорошего.

– Мои извинения, – продолжает он. – Мне объяснили, что действие транквилизатора скоро закончится и ты сможешь говорить. А пока ты в состоянии хотя бы моргать?

Так я и делаю. Его улыбка становится шире, обнажая зубы ослепительной белизны.

– Давай условимся: моргаешь один раз – «да», два раза – «нет». Так наш разговор получится не совсем односторонним. Договорились? – Он переплетает пальцы сложенных на колене рук. Вид его дорогих колец наводит меня на мысль: меня оставили в живых, чтобы я встретилась с этим человеком. Он и есть причина, по которой меня не отправили из больницы под дюзу. А значит, он мой враг. Но кем бы он ни был, он явно обладает властью, а власть всегда оказывается полезной.

Незнакомец терпеливо повторяет:

– Так мы договорились, Синали?

Я моргаю один раз.

– Замечательно. Позволь высказаться начистоту: ты убила герцога Фарриса фон Отклэра, заколов принадлежащим ему церемониальным кинжалом. Ты сожалеешь об этом?

Я моргаю дважды. И жду вспышки гнева или отвращения, но вижу только мягкую улыбку.

– Ясно. Хороший знак, – он разглядывает серебряный набалдашник трости. – Совершив убийство, ты вытолкнула тело герцога в космос, воспользовавшись шлюзом в его кабинете, украла костюм наездника и выступила на боевом жеребце Дома Отклэров в турнире против Дома Вельрейдов. И не в простом турнире, а в полуфинале Кубка Кассиопеи. Аристократия была в бешенстве.

Его бледно-серые глаза довольно поблескивают. Я открываю рот, хриплю что-то невнятное, но он сразу понимает, о чем я.

– О, наездник Дома Вельрейдов нанес тебе поражение. Из‑за неподготовленности к перегрузкам ты вылетела из седла при столкновении, и, поскольку не сумела задействовать амортизаторы шлема, от удара о металл внутри боевого жеребца у тебя появились трещины в черепе. Врачи говорят, что ты выжила лишь благодаря ниспосланному Богом чуду, хоть я и распорядился провести лечение наномашинами.

Чудо – для меня? Лечение наномашинами? С какой стати? Я же убийца и бастардка, я не представляю никакой ценности.

Незнакомец откидывается на кожаную спинку стула.

– Все, о чем я только что рассказал, произошло два месяца назад.

Я давлюсь кашлем. В этой постели я провела два месяца? Не может быть, нет – всего шесть дней! Я считала. Отмечала их чертами.

– Неделю назад ты пришла в себя, – невозмутимо отвечает он на мои мысли, движущиеся по замкнутому кругу. – Два месяца назад я распорядился, чтобы тебе провели наномашинное лечение. И даже сумел сохранить в тайне то, что ты убила герцога: для всей Станции он умер по естественным причинам – кажется, от инфаркта. Не помню точно, что именно велел написать дознавателям в отчете, когда нашли его труп.

Сквозь мой стон прорывается единственное слово:

– З-з-зачем?

– Хочу взамен попросить тебя кое о чем.

– Н-не… буду я спать с тобой, к-козел блаародый! Просто убей меня.

У незнакомца сначала вытягивается лицо, потом он смеется. Бледные линии и тонкие складки морщин разбегаются по его лицу лучами беспримесного веселья – это самое яркое проявление эмоций, которое я увидела у него за время нашего разговора.

– Одолжения такого рода меня не интересуют, – спокойно отзывается он. – Вместе с тем я не заинтересован и в том, чтобы убить тебя.

– Я хочу умереть!..

– Мне известно, чего ты хочешь, – перебивает он. – Тот, кто сначала убивает своего отца, а затем, не имея никакого опыта, ввязывается в турнирный поединок, жить долго и счастливо не планирует. Тот, кто желал бы выжить, попытался бы сбежать сразу после совершенного убийства, однако ты ничего подобного не сделала. Ты была готова умереть. Хотела нанести удар Дому Отклэров, даже если для тебя это означало смерть.

Судя по его речи, он… безусловно знатного происхождения. Во взгляде, которым он встречается с моим, нет мягкости. Там, где я только что видела веселье, теперь стальной блеск. Он знает, кто я. И чего добиваюсь. Для него я проста и понятна, и от этого я цепенею.

– Кто… вы? – выговариваю горящим горлом.

– Можешь звать меня Дравиком. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой действовали сообща.

– Зачем мне это?

– Затем, что Дом Отклэров тебе не победить в одиночку.

Из моего рта вырывается рычание, но Дравик продолжает:

– Прошу, не пойми меня превратно: незаконная дочь герцога, участвующая в турнире, да еще убившая его… двор нова-короля был бы страшно зол на Дом Отклэров. Твой план произвел бы желаемый, но недостаточно долгий эффект. Бурная реакция, месяца два сплетен о бастардке, – а потом Отклэры заплатили бы кому надо, чтобы замять скандал. Я же имел в виду нечто более долговременное.

Я привстаю с подушек.

– Долговременное?..

Он понимает, что заинтересовал меня, и на этот раз улыбается терпеливо.

– Двор нова-короля состоит из пятидесяти одного Дома. На протяжении веков они делились и сливались, но ни один из них не был разрушен. Никогда. Видишь ли, король этого не допустит: Дома – источники его власти. Они вращаются на его орбите, подобно планетам, обеспечивая его, как он обеспечивает их.

– Все это я знаю… – голос подводит меня, а незнакомец продолжает:

– Полагаю, тебе известно и о Кубке Сверхновой?

Я моргаю один раз. Кубок Сверхновой – турнир всех турниров Станции, его проводят раз в десятилетие. При всем невежестве даже мне известно: Дому, выигравшему Кубок Сверхновой, король особенно благоволит, а его благоволение означает власть, деньги, влияние, – все то, ради чего благородные без конца плетут интриги и всаживают ножи друг другу в спину, подносят победителю Кубка Сверхновой на серебряном блюде. Дом Отклэров и его наездник, мой отец, одержал победу в прошлом десятилетии, и я выросла, видя стяг этого Дома в каждом районе и его неприкрытое вымогательство и грабеж на каждом углу. Более влиятельные Дома участвуют в Кубке Сверхновой, чтобы упрочить свое положение на следующие десять лет, менее влиятельные – чтобы подняться над остальными, но, так или иначе, участвуют все.

Не может быть, чтобы этот Дравик…

– Синали, я хочу, чтобы ты выступила на Кубке Сверхновой в качестве наездницы моего Дома. Взамен я помогу тебе разрушить Дом Отклэров.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из горла.

– Н-навсегда?

– Их забудут. Их деяния, история, заслуги – все будет уничтожено.

Он спятил. Новичку ни за что не победить в этом турнире. Никто, кроме короля, не в силах уничтожить благородный Дом. Глядя мне в глаза, Дравик протягивает руку. Если он лжет, эта ложь обошлась ему баснословно дорого: оплата больничных счетов, сокрытие убийства моего Отца. Он идет на огромный риск, оставляя меня в живых. И если он говорит правду…

– Дом нельзя уничтожить, – упорствую я.

– План готов, – отвечает он так, будто это все объясняет.

– Не надо подавать мне надежду, сэр Дравик, – хриплю я. – Я хочу не надеяться, а умереть. Хочу упокоиться и снова увидеть свою мать.

Его взгляд наполняется болью, словно он увидел кого-то хорошо ему знакомого. Смехотворная мысль о полном уничтожении Дома Отклэров и даже памяти о нем на Станции искушает меня как золотой плод. Я колеблюсь, глядя на его протянутую руку. Последние полгода прикосновение к чужой коже не предвещало мне ничего, кроме боли. Я смотрю ему в глаза.

– Вы можете пообещать мне успокоение?

Писк аппаратуры замедляется, сердце замирает в ожидании ответа.

– Когда все будет сделано, – отзывается он, – обещаю выполнить твое желание.

Непреложная правда.

Я протягиваю руку и касаюсь его мягкой ладони своей мозолистой.

8. Новициус

Novīcius ~a ~um, прил.

1. новый, свежий

Ось, где живут благородные, медленно вращается в центре кольца Станции, постепенно приближаясь и разрастаясь в окне ховеркара Дравика. Негромкий гул двигателя отгораживает нас от шума сотни ховеркаров, несущихся потоком по оранжевой ленте твердосветной магистрали. Водительские места пусты: ховеркары программируемые.

– Никогда прежде не ездила на ховеркаре, – говорю я. – Всегда только в вагонах общественной подвесной дороги.

– Полагаю, отныне в твоей жизни многое будет случаться впервые, – усмехается Дравик, сидя напротив меня и держа на коленях трость. На лбу под челкой мышиного оттенка у него нет сияющего ультрафиолетом венца, символа благородных, зато он обладатель личного ховеркара – очень дорогого, если судить по внутренней отделке, серебряной с бледно-голубыми лилиями. Гладкость тонкого льняного блио, которое он принес мне вместо больничной рубашки, ласкает кожу – мои туники из мешковины не идут с этой одеждой ни в какое сравнение. Шерстяная шаль широкая, в ней нет ни дырки, проеденной молью. И ботинки из мягкой кожи пришлись совершенно по ноге, не то что сплетенные из пластика сандалии, к которым я привыкла.

– В вашем грандиозном плане есть один серьезный изъян, – говорю я. – Я не училась верховой езде.

– Это поправимо, – беспечно кивая, отзывается Дравик.

– Собираетесь послать меня в академию, в один класс с малолетками?

– Незачем. Я раньше увлекался ездой. До Кубка Сверхновой еще два месяца, времени более чем достаточно, чтобы научить тебя всему, что я знаю.

Я вскидываю брови. Так он и правда благородный. Или… был им?

– От этого у вас травма? От верховой езды?

– Нет, – он постукивает пальцами по правому колену. – Это скорее… личное. А вот у тебя таких травм нет, и, если мы хорошо натренируем тебя, их и не будет.

– Можно подумать, я какое-то животное, – скалюсь я. Его улыбка остается безоблачно спокойной.

– А ты разве не готова стать животным ради того, чтобы отомстить?

Я фыркаю, откидываюсь на спинку сиденья и складываю руки на груди. Если верить его словам, подготовка наездника – легкое дело, но я провела в постели два месяца и мое тело ослабело. Даже если я овладею всеми премудростями верховой езды, попытка одержать верх в поединке с благородными, которые учились этому искусству годами, если не десятилетиями, – закончится для меня полным провалом. На их стороне техника. И опыт. А у меня – ничего. Дравик мог бы выбрать подготовленного наездника из благородных, выпускника академии, который выступил бы за него, и…

– Почему именно я?

Он барабанит по ноге.

– Я не могу ездить верхом, а ты – рассчитывать, что уничтожишь Дом. У каждого из нас есть то, что нужно другому.

– Я спросила не об этом.

– Твое ментальное рукопожатие в седле Призрачного Натиска прошло идеально – у тебя поистине дар. В первый раз у наездников часто идет кровь носом и случаются обмороки.

– За этим можно было бы обратиться к любому первогодку академии. Все потому, что я в отчаянии и мной легко манипулировать?

– Нет.

– Потому, что я ненавижу благородных?

– Нет.

– Тогда почему?

Тихое урчание двигателя. Перезвон усыпанных сапфирами бус, покачивающихся под потолком ховеркара. В лучах солнца драгоценные камни переливаются, отбрасывая маленькие радуги на пассажира, который одаряет меня мягкой улыбкой – улыбкой, означающей, что ответа не будет, что он не может или не хочет дать его, и тут я понимаю, как сглупила, доверившись ему. От всего этого несет манипуляцией и контролем. Я вскакиваю. Уловив мое движение, ховеркар автоматически сбавляет скорость до черепашьей.

– Откройте дверь, – требую я.

– Синали… – начинает Дравик.

– Я сказала, откройте чертову дверь!

Он и не думает прикоснуться к запястью. Хотя панель управления ховеркара наверняка связана с его визом, на этой Станции повсюду резервные и аварийные системы, даже на транспорте благородных. Я нахожу кнопку, спрятанную снизу на дверной ручке, нащупываю ее пальцем…

– Неужели ты правда думаешь, что отец убил твою мать по собственной воле?

От этого вопроса моя рука замирает.

– Семеро, – продолжает Дравик. – Семеро членов Дома Отклэров высказались за то, чтобы убрать ее. Они принудили к этому твоего отца и помогли найти, выследить и убить твою мать. Это был групповой сговор. Как и все сделки благородных.

У меня звенит в ушах, в рот будто набили железных опилок. Ему помогала вся семья. Кинжала, перерезавшего горло матери, касалась не только рука наемного убийцы. Я сжимаю в ладони ее подвеску-крестик. Сильнее. Еще сильнее. Мимо нас ослепительными вспышками проносятся ховеркары. Проходит вечность, прежде чем ко мне возвращается способность говорить.

– Эти семеро… Вы уверены в их причастности?

– Полностью, – подтверждает Дравик. – За те два месяца, пока ты выздоравливала, я проверил каждого из них. Если пожелаешь, я предоставлю тебе доказательства их виновности.

На миг мне хочется усомниться в словах этого странного человека. Хочется, чтобы он оказался неправ, но я чувствую, что это не так – конечно, все они желали нашей с матерью смерти. Они же Дом. Они действуют вместе, заодно. И на карту поставлена честь каждого, а не только отца.

Я откидываюсь на сиденье, ховеркар сразу набирает скорость. Дравик продолжает без улыбки:

– Я рассчитывал, что мы обсудим условия нашего соглашения, когда окажемся дома, но… за каждый выигранный тобой поединок на Кубке Сверхновой я предлагаю тебе убийство одного из этих семи благородных. А если ты выиграешь Кубок, я уничтожу Дом Отклэров.

Внезапно недосягаемый золотистый плод порождает множество плодов поменьше, находящихся гораздо ближе.

– Каким образом вы?..

– Связи. Люди, места, обстоятельства – все это тебя не касается. Твоей заботой будет только верховая езда, – он чувствует мою нерешительность. – Считаешь, я не смогу избавиться от них?

Не сводя глаз с ладоней, я говорю:

– В ваших способностях я не сомневаюсь, не то что… в своих.

Он снова расплывается в улыбке.

– Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда кто-то из потомков Отклэров станет принижать себя. Храбрая девочка, ты напоила уборщика, пробралась в бдительно охраняемый турнирный зал, обвела вокруг пальца одного из наездников, угнала боевого жеребца и заколола герцога. Мне известны криминальные авторитеты из Теневого кольца, которые не могут похвалиться таким внушительным списком заслуг.

– Верховая езда – другое дело.

Он устремляет в окно задумчивый взгляд.

– Пожалуй, да.

Наш ховеркар ныряет в черный туннель и вылетает из него в сияние искусственной луны, которая заливает своим светом каждое нарядное здание и дорогу, покрытую брусчаткой. Ось, где живут благородные, издалека всегда казалась мне миниатюрой, чем-то вроде кукольного дома, а теперь я вижу, как фонтаны изливают струи воды затейливыми антигравитационными спиралями – они проходят прямо у меня над головой, устремляются вверх, в стороны, между зданиями, оплетая небо. Благородные расхаживают по тротуарам под голографическими зонтиками, наряженные в расшитые янтарем корсеты и вычурные деревянные маски. Причудливые маленькие существа сидят у них на руках – обезьянки, собачки, в процессе разведения изменившиеся до неузнаваемости. Негромкая музыка музыкантов, которые играют на настоящих инструментах из белой древесины тюльпанного дерева, слышится почти на каждом углу, шуты в подсвеченных неоном колпаках и переливчатых, как крылья бабочки, костюмах мелькают повсюду, развлекая группы зрителей.

Ни попрошаек, ни крыс, ни тощих псов, роющихся в отбросах, ни потрепанных мотыльков, бьющихся о неоновые фонари. Ни крови на мостовой. Ни грязи, ни труб, изрыгающих желтую серу. Все наполнено свежестью и запахом духов, сверкает голографией и драгоценным деревом, всюду звуки музыки и журчание воды – чистой воды, за которую в Нижнем районе убивают, могут пырнуть ножом, а здесь ее превратили в искусство, сделали так, чтобы маленькие питомцы могли резвиться в ней, забавляя хозяев.

Бешенство взметается во мне, и его взрыв завершается приступом тошноты.

– Занятно, не правда ли? – осведомляется Дравик, в глазах которого пляшут огоньки, и протягивает мне пластиковый пакет. Я хватаю его. Снаружи слышится чей-то смех. Начинает играть оркестр. Веселая музыка пытается приглушить хриплые звуки, с которыми меня выворачивает наизнанку, но безуспешно.

* * *

К тому времени, как тошнота утихает, наш ховеркар сворачивает на тихую боковую улочку в стороне от музыки, танцоров и благоухающей толпы. Мы поднимаемся вверх по холму, поросшему сочной зеленой травой и тюльпанными деревьями (настоящими, какие были на Земле), склон холма усеян особняками благородных, выстроенными из мрамора. Ховеркар притормаживает перед огромными воротами, и те с готовностью распахиваются, как пасть из черного чугуна.

– Приехали, – небрежным тоном объявляет Дравик.

Ховеркар скользит над прорезанной в склоне холма подъездной дорожкой, ведущей через сад. В отличие от пышной изумрудной растительности, окружающей другие особняки, этот сад поблекший, запущенный, с пожелтевшей травой и чахнущими тюльпанными деревьями. И все же… здесь столько свободного места, я и не представляла, что такое возможно на Станции. И деревья настоящие – с листвой и корнями, змеящимися, как щупальца врага на воротах ангара. А особняк из мрамора и стекла на вершине холма с легкостью вместил бы пятьдесят семей из Нижнего района.

Я крепче вцепляюсь в пакет с рвотой: я знала, что благородные Дома живут в комфорте и роскоши, но увиденное вблизи это ранит гораздо больнее, реальнее. На нас надвигается особняк посреди площадки, усыпанной белым гравием, в окружении мраморных статуй святых и грешников. Святой Петир висит вверх ногами на своем перевернутом кресте, как воплощенное смирение и напоминание, как низко я пала.

Меня угораздило вновь вверить свою жизнь в руки благородного.

– Добро пожаловать, Синали, – Дравик взмахивает тростью, – в мой дом. И твой, разумеется, – на все время существования нашего альянса. Идем?

Жестом он приглашает меня войти, и я, не успев сделать двух шагов от входной двери, замечаю пыль, толстым слоем покрывающую каждый бархатный диван, каждую довоенную картину. Пыль даже на мраморном полу, в ней видны дорожки, протоптанные там, где чаще всего ходили. Тени заполонили комнаты, лишь несколько теплых огоньков подмигивают в самой глубине особняка. Это и есть запах Дравика – запах моли, времени и тревожной темноты. Я бросаю взгляд по сторонам в поисках стражи, но, если бы он хотел сдать меня властям, думаю, вряд ли потащил меня ради этого в район благородных.

– Надеюсь, ты простишь мне этот беспорядок, – говорит Дравик, поравнявшись со мной. – Я стараюсь по возможности проводить здесь как можно меньше времени.

– Почему?

Он медлит, потом отвечает коротко:

– Из-за воспоминаний.

Не знаю, зачем он хочет, чтобы я участвовала в Кубке Сверхновой и почему выбрал именно меня. Не знаю, можно ли ему доверять. Но воспоминания и боль, заставляющая держаться от них подальше, – то, что хорошо мне знакомо.

Внезапно раздается лай, точнее, его металлическая имитация, и я вижу, как по коридору на нас несется блестящий робот формой и размером примерно со среднюю собаку. Он сделан из золота, но одна лапа и часть туловища заменены тронутыми ржавчиной деталями, покрытыми давно поблекшими голостикерами и детскими лазерными каракулями. Постукивая висящими ушами, робопес подходит, останавливается у ног Дравика и старательно виляет ржавым хвостом.

– А-а, – Дравик смотрит на него с улыбкой, в которой заметен оттенок горечи. – Значит, он до сих пор поддерживает в тебе жизнь?

Робопес лает, бегает вокруг ног Дравика. Он выглядит странно, но не так пугающе, как выродившиеся питомцы, которых благородные всюду таскают с собой, – и конечно, внушает гораздо меньше страха, чем человек, стоящий сейчас рядом. Я медленно протягиваю к робопсу руку, он смотрит на меня полированными сапфировыми глазами и настороженно принюхивается.

– Привет, – шепчу я. – Я Синали.

Робопес рычит, металлические губы раздвигаются, обнажая перламутровые зубы.

– Тихо! – усмехается Дравик и переводит взгляд на меня: – Не обращай внимания. Пережиток давно ушедшей эпохи, ничего более.

– Хозяин…

Я вздрагиваю при виде белого видения, возникшего из сумрака: это старик, лицо которого белее бумаги, а седые волосы торчат во все стороны, наэлектризованным облачком окружая голову. Он настолько тощий, что кажется выеденным изнутри – от него остались лишь кожа да кости. Резко контрастируя с вздыбленными волосами, его бриджи и туника безукоризненно опрятны, осанка безупречна.

– Вы вернулись, хозяин Дравик, – хрипло произносит он с улыбкой. Я могла бы поклясться, что Дравик поморщился, услышав, как его назвали «хозяином».

– Вернулся, Киллиам. Комната для гостьи готова?

– Да, – Киллиам поворачивается ко мне с улыбкой на бумажно-тонких губах. – В ней есть все, что приличествует юной госпоже. Как же отрадно видеть, что Лунная Вершина вновь принимает гостей…

– А бункер? – прерывает Дравик.

– Я сам перенастроил системы, хозяин. Паутины скопилось порядочно, и посетитель оказался голоднее обычного…

– Отлично, – Дравик забирает из моей руки пакет с рвотой. – Будь добр, избавься от этого, а затем приготовь легкий чай. Мы с Синали выпьем его у меня в кабинете.

– Как пожелаете.

Поклонившись, он исчезает в тускло освещенном лабиринте комнат, а Дравик молча поворачивает в другую сторону, постукивая тростью и жестом призывая меня следовать за ним. Робопес семенит следом, преданный хозяину, несмотря на его явную неприязнь.

– Обычно вы держите голодных посетителей в бункере, полном паутины? – спрашиваю я, задерживаясь взглядом на каждой древней картине, мимо которой мы проходим, – все это образцы земной живописи. Этот дом «Лунная Вершина» такой пустой, пыльный и тихий, что кажется скорее гробницей, чем особняком.

– Нет, – усмехается Дравик. – Как правило, я демонстрирую более утонченные манеры.

– Тогда почему?..

– У тебя выдался длинный день, Синали, – прерывает он меня. – Или, скорее, два на редкость длинных месяца. Давай составим договор и остаток ночи посвятим отдыху – утром предстоит много работы.

Он избегает говорить о чем-то. Я вхожу следом за ним в комнату, отделанную не мрамором, а деревом. У меня чуть не отвисает челюсть. Металлы можно синтезировать, используя элементы, которые вспомогательные станции вытягивают из Эстер, но синтезировать дерево невозможно – растениям требуется почва, место и время, чтобы вырасти. Благородные ценят белую древесину тюльпанного дерева и янтарь, который из нее получают, выше, чем золото. А кабинет Дравика полностью сделан из довоенного дерева, старинного, выросшего на Земле, имеющего насыщенный красноватый оттенок. Оно теплее огня, в нем гораздо больше жизни, чем в металле, оно превосходит гладкостью мрамор, узор его волокон вьется, словно кофейный дым в янтарном море. Из того же дерева сделана подвеска матери. Она любила ее, ласкала пальцами, как делают священники, перебирая каменные четки, пока та не приобрела гладкость. Большим пальцем я провожу по крестику на шее, касаюсь рельефного изображения на нем.

– Прошу, – Дравик указывает на кресло перед столом из белого дерева. – Садись.

Я сажусь, замечая, что на подлокотниках нет ни пылинки. Должно быть, этой комнатой он пользуется постоянно. Коллекция бабочек на стене – как леденцы, усыпанные драгоценными камнями и выстроенные в ряд. Настоящие бумажные книги теснятся на полках во всем своем дорогостоящем устаревшем великолепии. Робопес ложится на роскошный ковер, его сапфировые глаза тускнеют, означая переход в режим отдыха. Прежде чем я успеваю устроиться, Дравик произносит:

– Твой отец приказал убить твою мать.

В кабинете вдруг становится холодно. Я пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле, как проглоченная льдинка. Фраза совсем простая. Просто услышать ее, понять, отбросить в сторону, это правда, но псы воспоминаний натягивают привязь… Лужи крови на жестяном полу, горячий соленый запах, пропитанные кровью черные волосы…

– Твой отец приказал убить твою мать, верно?

– Прекратите, – тихо требую я, – не повторяйте больше.

От моего тона робопес поднимает голову и снова рычит, но Дравик сурово приказывает ему:

– Хватит, болван. Прошу прощения, Синали… я забыл, как долго ощущается эта рана.

Забыл. Значит, ему известно, каково это – лишиться матери? Я вглядываюсь в него, но не замечаю никаких признаков, вроде облизывания губ или бегающих глаз. В бордель мадам Бордо часто заходила мелкая знать, торговцы, имеющие в родне низших баронов, но чем выше посетители были по положению, тем труднее становилось их раскусить. Двор нова-короля отшлифовывает каждого, не важно, нравится им это или нет, и Дравика он отшлифовал лучше некуда: понять, что у него на уме, невозможно.

Пальцами, унизанными кольцами, он придвигает ко мне чистый лист веленевой бумаги. Никаких подписей на визе, никаких экранов – настоящий договор на бумаге, не поддающийся взлому и отслеживанию.

– Назови свои условия, – говорит он. – У каждого из нас будет храниться копия, подписанная второй стороной. Если один нарушит договор, другой сможет отнести бумажную копию в полицию и обвинить нарушителя в тяжком преступлении. В твоем случае таким преступлением будет убийство представителя знати.

– А в вашем?

– Попытка уничтожить благородный Дом, что позволено лишь королю. Если не ошибаюсь, это называется «присвоение прерогатив престола без его согласия».

Я фыркаю.

– С договором или без него, полиция никогда не арестовывает людей вроде вас. У вас множество друзей в высших кругах.

– «Высшие круги» давно от меня отвернулись.

Снова ложь. Или правда? Как же меня злит невозможность считать его мысли – все равно что таращиться на серую стену. Я беру из чернильницы лазерную ручку, заношу перо над бумагой.

– Я ведь могу и не победить. Могу выйти на первый поединок и умереть.

– Этого не случится.

– Откуда такая уверенность?

– Перед смертью мать рассказывала мне о Рыцарской войне.

В тишине особняка пульсирует напряженная тишина. Взгляд Дравика устремлен поверх моего плеча в сторону двери, и я невольно оглядываюсь, но там никого. Но если верить его лицу, там кто-то есть.

– Рыцари, участвовавшие в Войне, были величайшими наездниками, когда-либо рожденными. Легендарными. Даже верхом на примитивных боевых жеребцах они совершали удивительные подвиги, легко и ловко передвигаясь по полю боя. Ни один современный наездник не в состоянии сравниться с ними мастерством – по крайней мере, так принято считать. И знаешь почему?

Я хмурюсь, глядя на холодный камин.

– Потому что они отчаянно стремились выжить. Чтобы истребить врага.

Его губы складываются в улыбку.

– Вот и я так думал. Но мать говорит иначе.

– «Говорит»? Вы же только что сказали, что она умерла.

– Так и есть. Четырнадцать лет назад.

– Значит, вы имели в виду «говорила».

Он отводит взгляд от двери.

– Нет. Мать по-прежнему многое говорит мне.

У меня невольно вырывается:

– Да вы псих.

– А ты убийца, – улыбка Дравика становится шире. – Но ни ты, ни я в этом не виноваты. Такими нас сделали отцы, верно?

Он безумен, но прав. Из-за отца – вот почему я здесь. Я использовала в своих интересах жестоких мужчин. Использовала мужчин-эгоистов. Но сумасшедшим воспользуюсь впервые.

Я стискиваю в пальцах лазерную ручку. Мучительно, с трудом вывожу каждую букву: СИНАЛИ ЭМИЛИЯ УОСТЕР. Смертный приговор Дому Отклэров подписан фамилией матери, и это правильно, но меня тревожит, что этой подписью я вверила свою жизнь благородному. Сам он подписывается «Дравик вэль Литруа». Эта фамилия кажется мне знакомой… но не успеваю я задуматься, как вздрагиваю от резкого звона подноса с чайной посудой, который привезен в комнату на сервировочном столике. Похожий на привидение Киллиам подносит мне тарелку с кексом, политым глазурью и украшенным засахаренными цветами. В слезящихся старческих глазах отражается язычок свечи, горящей на кексе.

Я резко поворачиваюсь к Дравику:

– Это же…

– Мне хватило времени, чтобы прочитать твое досье, – перебивает он. – И с сожалением обнаружить, что день твоей смерти был также днем твоего рождения.

Я не могу шевельнуться. Ничего не могу делать, кроме как вдыхать запах выпечки, воска, воспоминаний.

– Мне не нужна ваша жалость.

– Это не жалость, а традиции. В этом доме отмечают дни рождения. – Он переводит взгляд на картину, на которой один олень гонится за другим. – И всегда отмечали.

Киллиам воодушевленно кивает, подавая мне вилку.

– Хоть и с опозданием на два месяца, но… с днем рождения, барышня Синали! Надеюсь, угощение придется вам по вкусу.

Я крепко сжимаю серебряную вилку. После минутного молчания Дравик встает.

– Пожалуй, мы с Киллиамом удалимся на ночь. Свою комнату ты найдешь в конце этого коридора, возле статуи кентавра. Твой виз уже получил биоключ. Завтрак в семь. Так что увидимся завтра.

Дравик кивает, Киллиам кланяется, и они уходят, слышится шарканье подошв и постукивание тростью, а робопес преданно следует за ними. Я остаюсь одна смотреть на оплывающую свечку. Никто в здравом уме не бросит совершенно незнакомого человека в своем кабинете. Или тут повсюду ведется наблюдение, или… мне доверяют.

Нелепость. Это фальшивое проявление доброты на самом деле уловка. Сколько я повидала простолюдинов, которые купились на обещания, на ничем не подкрепленную иллюзию! Мать поддалась на заверения отца позаботиться о ней. Все это я знаю, и все-таки набрасываюсь на кекс, как бросаются на кого-то, чтобы вырвать сердце, и отрываю от него кусок. Еще один. Сминаю его в пальцах. Кекс воздушный, нежный, изысканный – насквозь благородный. Я разрываю его. Ем так быстро, что прикусываю язык. Вырвавшийся у меня звук – и не всхлип, и не смех, на вкус кекс отдает кровью, сливочным кремом и осознанием, что мать я не увижу, пока все не кончится. Пока семеро ее убийц из Дома Отклэр не поплатятся, я буду жить. И пусть меня тренируют как животное.

Я сожру их всех.

– 9. Вэрмис

Vermis ~is, м.

1. червь

На тринадцатый день рождения выброшенный мальчишка с волосами цвета золота получил от отца имя Дождь.

Это слово прозвучало странно, поэтому мальчик спросил, что такое «дождь», и его отец ответил: «То, что падает, но никогда не ломается». Этим именем они пользовались только между собой: детей в этой гильдии наемных убийц, называющейся Паучьей Лапой, звали по цветам и номерам, а самые близкие – «сестрой» или «братом». Для сверстников и инструкторов гильдии этот мальчишка был Лиловым-Пять, но для отца, когда в минуты затишья они встречались, чтобы продолжить тренировки, он стал Дождем.

Странно, что Дождя вообще тренировали больше, чем других: его братьев и сестер отпускали спать в десять. Однажды ночью он спросил об этом отца, и старик отложил кинжал, который начищал до блеска.

– Архонты возлагают на тебя большие надежды.

Архонты? Девять вершителей, определяющих каждый шаг Паучьей Лапы?

– Но почему? Я ничего особенного не сделал. У Зеленого-Семь в этом году гораздо больше контрактов, а Красная-Двенадцать на прошлой неделе завалила барона…

Мелькнули старческие пальцы, и кинжал, просвистев у самого уха Дождя, вонзился точно в центр обшитой мешковиной мишени в тридцати шагах за ним. Отец смотрел на сына, поджав сморщенные губы.

– Ценность наемного убийцы измеряется не количеством и не качеством, а потенциалом.

Лишь два года спустя Дождь начал понимать, что имел в виду отец. Те немногие заказы, которые он выполнял, доставались ему нерегулярно и были… специфичными. Казалось, совершая убийства, он служит какому-то благородному Дому. Какому именно, было неясно, но наверняка могущественному, если тот мог позволить себе постоянно держать наготове одного из убийц Паучьей Лапы.

Поначалу мальчишка завидовал братьям и сестрам, их контрактам, победам, рассказам об охоте, – завидовал до тех пор, пока не началась череда похорон. Зеленого-Семь изрешетил лучом твердосветного пистолета тот, на кого он охотился. Красная-Двенадцать запуталась в графиках обслуживания Станции, и ее выбросило в космос, когда она пряталась в отсеке мусорного пресса. Каждый месяц приносил новое происшествие, новую смерть. Каждый месяц младший паук занимал место выбывшего, так же, как Дождь и его ровесники заняли места тех, кто выбыл до них.

Ему было семнадцать, когда умер самый младший, Желтый-Восемь. В коридоре бункера осталась кровавая полоса, еще влажная после того, как паутинники принесли его на носилках. Странно было видеть кровь – не добычи, а одного из своих. Дождь несколько долгих минут таращился на нее, на свое отражение в мокрой поверхности, пока какой-то паутинник не прогнал его.

Сестра Лиловая-Два разыскала Дождя одиноко сидящим за столом в столовой. Тронула за плечо, посмотрела затуманенными глазами.

Боясь не сдержаться, Дождь попытался встать, но она уже поставила на его стол стакан эля и пиалу с их ежедневными таблетками. Сестра стрельнула взглядом в жующих инструкторов и выстроившихся вдоль стен паутинников, и он понял без слов, как пауки понимают друг друга, что она хочет сказать ему что-то, но взрослые терпеть не могли, когда они строили догадки, вдобавок все в Паутине умели читать по губам.

Он медленно проглотил таблетки, запил глотком эля, а Лиловая-Два заговорила лишь после того, как убедилась, что никто из инструкторов на них не смотрит. Не отрываясь от своего эля, она еле слышно пробормотала:

– Все поменялось.

– Поменялось – как?

Она утерла пену с губ.

– Желтый-Восемь умер, выполняя странный контракт. Теперь не просто благородные убивают один другого. Дело даже не в соперничестве торговцев или корпораций. Стали поступать заказы на убийства простолюдинов, причем хорошо вооруженных.

– Насколько хорошо?

Лиловая-Два помотала головой, что означало «очень». И медленно отпила еще глоток.

– Теперь на благородных работаешь только ты и пауки других Домов. А нас, остальных, посылают на вспомогательные станции, чтобы помешать… сопротивлению. Не знаю, как еще это можно назвать.

– Кто добыча?

– Профсоюзники, салоны философов, банды Теневого кольца, культы, атеисты, медики с черного рынка – все, до кого королю и церкви не добраться. Мы с Красным-Десять сравнили записи: все они связаны с группой, которая называет себя «Полярная звезда». Зеленый-Один считает, что еще чуть-чуть – и она проявит себя на Станции: сначала в Теневом кольце, потом в Нижнем районе.

Дождь грызет губу. Зеленый-Один – лучший из них, самый старший и умный. Если он так думает, значит, так и есть. Но в голове у Дождя это по-прежнему не укладывается.

– А почему сейчас?

– Точно не знаю. Зеленый-Один говорит, что слишком они хорошо организованы. И что им должен кто-то помогать.

Она имеет в виду – кто-то, у кого есть деньги. Нет, не просто деньги, еще и влияние, и образование. Кто-то… из благородных.

– Из какого Дома? – спрашивает Дождь.

Лиловая-Два опять мотает головой, но на этот раз медленно, испуганно и недоуменно.

9. Фэритас

Feritās ~ātis, ж.

1. (о животных) дикость

2. (о людях) грубость

Я смотрю в окно, лежа в новой постели. Мне досталась целая комната. Восход над особняком Дравика искусственный, розово-золотой с зеленым, его проецируют на гладкий горизонт оси, где живут благородные, но он все равно прекрасен. Теперь понятно, почему мать хотела, чтобы я когда-нибудь увидела его.

Я открываю виз и ставлю таймер на одну минуту. Обхватываю себя руками, вызывая призрак воспоминаний об объятиях. Сжимаю руки еще сильнее. Мать никогда не увидит восход – об этом позаботился мой отец.

И попытался сделать так, чтобы не увидела и я.

Десять. Девять. Восемь…

Неужели он так ненавидел меня?

Семь. Шесть. Пять…

Шрам на ключице пульсирует. Нет.

Четыре. Три. Два…

Если бы он ненавидел нас, если бы любил… если бы испытывал к нам хоть какие-то чувства, он пришел бы и сам убил нас.

Один.

Слезы вытерты. Ступни на холодном мраморном полу.

В коридорах особняка тихо и пусто, в блеклом солнечном свете кружится пыль. Не движется ничто, кроме меня. Ничто не дышит, хотя великолепные семейные портреты, статуи и золоченая мебель почти кричат о роскошной жизни. Среди этой зловещей безжизненности я смотрю на портрет зеленоглазого мальчика, слабо улыбающегося пустоте, которая его окружает, пустым костям. Лунная Вершина не гробница, а скелет, давно покинутый огромным чудовищем. Вдруг по коридору проносится ветерок, и я словно примерзаю к полу: откуда-то тянет теплым благоуханием выпечки. Должно быть, рядом кухня. Если закрыть глаза, можно почти ощутить вкус – вкус хлеба, смеха и нежности.

Пока все не кончится.

Мои требования, согласно договору, следующие:

Первое – в течение двадцати четырех часов после моей победы в поединке один из семерых должен умереть, а Дравик предъявить мне на виз доказательство причастности умершего к убийству матери. Второе – он не потребует от меня ничего, кроме верховой езды. И третье – после завершения Кубка Сверхновой он обеспечит мне безболезненную смерть.

Дравик выдвинул лишь одно требование: кто бы ни спросил у меня, кто я такая, я обязана называться полным именем – Синали фон Отклэр.

Потому что теперь это и есть мое имя.

На визе Дравика, зависшем над полированным столом, накрытым для завтрака, отображается мое свидетельство о рождении. Имя «Синали Эмилия Уостер» заменено на «Синали фон Отклэр». Имя моего отца и мое соединились. Я швыряю в голограмму стаканом с водой, который попадается мне под руку, и она гаснет, осыпаясь дождем голубых пикселей. Дравик даже не поднимает глаз от яичницы и тоста, его волосы песчаного оттенка старательно зачесаны назад, белоснежный шейный платок накрахмален. Я занимаю место напротив него, вода растекается лужицей посреди стола.

– Как вы добились, чтобы регистратор родословных изменил его? – спрашиваю я.

– А как ты смогла убить своего отца? – невозмутимо парирует Дравик, и у меня чуть не вырывается ответ: угрозами и шантажом, ранами и наркотиками – чем угодно. Если надо было, я замолкала. Если требовалось, умоляла. Терпела побои, наносила побои и наблюдала за побоями, словно со стороны, выйдя из своего тела, лежащего на постели, но ничего подобного я не говорю.

Дравик жизнерадостно улыбается, поднося к губам чайную чашку.

– М-м, полагаю, у каждого из нас свои способы достижения цели, верно?

За окнами роскошной столовой медленно умирает сад с пожелтевшей травой и чахлыми тюльпанными деревьями. В воздухе витает аромат свежесваренного кофе. Входит Киллиам и неторопливо вытирает воду со стола. Зачем вообще понадобилось менять мою фамилию на Отклэр? Выдать меня за Литруа было бы гораздо проще, это привлекло бы меньше внимания. Если только…

– Вы хотите, чтобы двор узнал, что у вас в наездниках бастардка, – выпаливаю я. Дравик пропускает мое заключение мимо ушей.

– Судя по тому, как выглядел кекс сегодня утром, ты скорее уничтожила его, чем съела. А для тренировок тебе нужны силы, так что попытайся хорошо позавтракать.

– А позволят ли благородные, чтобы наездником стала бастардка вроде меня? – допытываюсь я.

– Это не им решать. Тебе понравился Ракс?

– Понравился?

– Я видел короткое видео вашей стычки перед поединком. Хорошо, что ты была в шлеме, иначе он мог бы стать проблемой. И это до сих пор не исключено.

Я хмыкаю.

– Вряд ли. Похоже, ума в нем не больше, чем в мешке с железными опилками.

– Синали, интеллект в широком понимании не требуется для достижения победы – достаточно умения нанести удар, когда твой противник допустит ошибку. А он определенно раззадорил тебя.

Его намек мне не нравится.

– Я способна держать себя в руках.

Дравик напевает себе под нос. Робопес устроился у его ног. Я нерешительно улыбаюсь ему, но он, не обращая на меня внимания, кладет голову на лапы. Стол вытерт, Киллиам приносит мне тарелку, на которой горой лежит яичница и мясо, но ее содержимое занимает меня гораздо меньше, чем то, что старик то и дело шмыгает носом.

– Киллиам болен? – спрашиваю я.

– Кажется, у него аллергия.

– Наверное, это от пыли. Старому человеку сложно прибраться здесь как следует. – Готова спорить, что не Дравик пек тот кекс, а Киллиам. – Я могла бы ему помочь.

Дравик улыбается:

– Если после дня тренировок у тебя еще останутся силы, сделай одолжение.

Нахмурившись, я ковыряюсь в яичнице. Пес смотрит на меня, склонив голову набок. А, так мне удалось привлечь твое внимание? Пока Дравик встает и отходит, чтобы налить себе чаю из самовара, я бросаю кусочек яичницы на пол. Приблизившись к нему, пес принюхивается к угощению, лежащему в пыли, и заглатывает его целиком.

– Ты хоть чувствуешь вкус?

В ответ на мой вопрос пес рычит, но при виде еще одного кусочка яичницы с любопытством склоняет голову набок. Я хихикаю:

– Какой же ты непостоянный!

Возвращается Дравик, и пес спешит снова занять место под его стулом.

– Следующие два месяца Киллиам будет отвечать за твое питание. Наша основная задача – нарастить тот минимум мышечной ткани, который требуется, чтобы управлять боевым жеребцом как можно быстрее и безопаснее.

В памяти всплывает Ракс со всей его показной красотой мраморного изваяния. И то, как его тело замерло подо мной в ожидании, напряженное и обжигающе горячее… Я презрительно кривлю губы.

– А я уверена, что верховая езда – это не только бугры мышц.

– Не только, – соглашается Дравик. – Но свою ментальную совместимость с боевыми жеребцами ты уже доказала, вот я и беспокоюсь об остальном. Так мы начнем?

Я забрасываю в себя еду. Свежее мясо, срезанное с туши настоящего животного, – вроде того мяса, которое я так хотела купить для матери, когда она перестала вставать. Мяса, которое, как я думала, вернет ей силы. Я быстро проглатываю его, не желая чувствовать вкус. Запиваю водой – ни чая, ни сахара, ни сливок, никаких удовольствий.

Я здесь не для того, чтобы быть милой.

Я здесь, чтобы выиграть Кубок Сверхновой.

* * *

Дверь из холодной стали и суперсовременный биозамок охраняют вход в бункер особняка. Во время долгого пути вниз по сумеречным лестницам тишину нарушает лишь шмыганье Киллиама, постукивание трости Дравика и цокот металлических лап робопса. Глубже, чем я предполагала, под особняком находится пространство без дна – гигантская расщелина, через которую ведет только узкий мост с перилами.

– Милости прошу в бункер, – Дравик указывает на голые стальные стены. Никаких голодных «посетителей», упомянутых Киллиамом, здесь нет, зато есть боевой жеребец – обшарпанный великан раз в сорок больше меня, подвешенный к стене за руки. Его бесцветная броня кое-где отвалилась кусками, обнажая переплетения волокон, похожих на проржавевшие мышцы. Боевой жеребец Ракса выглядел иначе, а это старая, нет, древняя модель, растерзанная временем.

Я круто оборачиваюсь к Дравику.

– За кого вы меня держите? Это что, и есть мой боевой жеребец? Да этому металлолому самое место в Музее Войны!

Он небрежно прислоняется к перилам.

– О, да у тебя зоркий глаз. Это один из первых прототипов боевых жеребцов серии А – третьей созданной человечеством в стремлении выиграть Войну.

– И вы хотите, чтобы я ездила верхом на том, что сделано четыреста лет назад? На этой гребаной куче ржавчины я ничего не выиграю! Меня убьют в первом же…

– Вообще-то триста шестьдесят два года назад, – поправляет он, обводя тростью, как школьной указкой, разбитую раму боевого жеребца. – Однако все его комплектующие по-прежнему целы. Может, он и не такой массивный, как современные модели, но определенно более маневренный. И если начистоту, более обаятельный.

Я сгребаю в кулак шейный платок Дравика быстрее, чем успеваю опомниться. Робопес заливается истерическим лаем, невидимая шерсть на его загривке встает дыбом, перламутровые клыки щелкают у моих щиколоток. Напрасная трата времени – вот что такое этот благородный. Рывком я прижимаю его к перилам. Дно бункера зияет пустотой на расстоянии больше сотни футов под нами, монолитные ноги боевого жеребца уходят в темноту и теряются в ней.

– Мне перебросить нас обоих через перила? – свистящим шепотом спрашиваю я Дравика. – Прямо сейчас устроим финал, который наверняка ждет нас позднее? Так все закончится гораздо быстрее, чем фарс, в который вы меня втянули.

Что-то острое впивается через ботинок мне в ногу повыше пятки, но я не разжимаю рук и не свожу глаз с благородного, которому позволила одурачить себя. Робопес пытается порвать мне сухожилие, прокусив кожаные ботинки, и Дравик отчетливо произносит единственное слово:

– Астрикс.

Клыки, вонзившиеся мне в ногу, моментально разжимаются, я слышу знакомый звук отключения солнечной батареи. Зачем ему понадобилось выключать робопса? Я же собираюсь сбросить нас с Дравиком вниз. Он должен отбиваться. Тело под его вышитым жилетом должно дрожать, напрягаться, силиться вырваться, но он даже не пытается пошевелиться. Он невозмутим, как тростник в бурю. Вежливая улыбка у него на лице словно затягивает меня глубже.

– Похоже, насилие для тебя – дело привычное, – замечает он.

– А чего еще вы ждали, забрав с улицы никчемную девчонку из Нижнего района?

Его голос обретает твердость.

– Никчемная – это не про тебя.

– Прошу вас! – умоляюще взывает Киллиам от пульта управления на другом конце мостика. – Пожалуйста, барышня, давайте не будем ссориться…

– Тихо! – огрызаюсь я через плечо. – Вы что, не понимаете? – обращаюсь я к Дравику. – Боевые жеребцы благородных намного лучше этого, я глазом моргнуть не успею, как они разорвут меня в клочья. И все окажется напрасным!

Дравик негромко смеется:

– Похоже, ты быстро поддаешься отчаянию.

Я стискиваю зубы. Что знает его раззолоченная задница об отчаянии? Не успев подарить мне надежду, он безжалостно отнял ее, показав это барахло вместо боевого жеребца. Киллиам бормочет что-то неразборчивое себе под нос.

– А ведь он прав, – признает Дравик.

– В чем же это, интересно? – Мы так сильно навалились на перила, перегнувшись через них, что они поскрипывают. Но ни капли испарины не блестит у него на лбу, взгляд не мечется по сторонам. Он непроницаем, и за это я его ненавижу. Теперь, находясь так близко от него, я впервые вижу в его серых глазах еле заметные крапинки, похожие на пиксели, когда он переводит взгляд на боевого жеребца. Следы от операции на радужке. Дорогостоящей. Болезненной. Верноподданная знать делает такую, чтобы в большей мере соответствовать своему Дому и цветам его эмблемы. Он изменил цвет глаз – со своего естественного на серый.

– Но ведь с ними мы выиграли Войну, верно?

Я замираю, потом обвожу боевого жеребца медленным взглядом.

Так об этом говорят священники: сатана послал врага, чтобы уничтожить нас.

История повествует, что нам неизвестны причины нападения врага, мы знаем только, что он на нас напал. Передвигаясь в океанах, в среде, наиболее близкой к привычной ему космической невесомости, он всего за два десятилетия уничтожил три четверти населения планеты. Но затем мы построили семь Станций – гигантских металлических ковчегов, прикрытых твердосветными ячеистыми экранами, и они зависли высоко над разоренной Землей. А потом мы создали человекоподобных боевых жеребцов. Станции спасли и сохранили нас, а боевые жеребцы переломили в нашу пользу ход Войны, которая грозила нам полным уничтожением, и принесли нам победу. Врага сокрушили тысячи боевых жеребцов, как этот, и их доблестные наездники, которые убивали и погибали сами, – рыцари Войны.

Такова история старой Земли – раньше на ней велось много войн. Но когда явился враг, осталась лишь одна. Должно быть, когда-то наездником этого боевого жеребца был рыцарь.

А вот история, которую я рассказываю сама себе: когда-то давным-давно этому жеребцу боевой раскраской служила кровь врага.

Его серые руки повисли, длинные хилые ноги изогнулись и вывернулись в тазобедренных суставах. Голова, закрытая шлемом в форме полумесяца, безвольно поникла, опустилась на побитый нагрудник. Он выглядит ненадежным, сломанным, бессильным. В металле его покрытой вмятинами брони мелькает мое изможденное отражение – ненадежное, сломанное, бессильное. Двое, которые друг друга стоят. Семеро, которые должны поплатиться. Это не время для милосердия.

Я разжимаю пальцы, отпуская Дравика.

– Где же команда механиков? Наверняка ваши инженеры способны на большее.

Он легким движением оправляет шейный платок.

– Они прибудут утром, но прежде, чем смогут приступить к работе, от тебя им понадобится импринт боевого жеребца.

– Импринт?

– Чтобы ты хотя бы раз села в седло, – поясняет он. – Твое нейронное рукопожатие будет зафиксировано, систему боевого жеребца перезапустят, поскольку им не пользовались триста шестьдесят два года.

– Где вы вообще откопали такое старье?

На его лице вновь появляется улыбка, которая заменяет ответ:

– Как я уже говорил, твоя единственная забота – верховая езда.

Киллиам нажимает кнопку на пульте, подвешенный боевой жеребец содрогается, его нагрудник со скрипом открывается, расходясь на две половины, обнаруживая внутри кромешную темноту. От мостика отделяется трап, он, лязгая, выдвигается и закрепляется на выступе разверзшейся груди боевого жеребца. Глубоко внутри у него что-то потрескивает, словно напряжение в миллион вольт. Во мраке грудной полости разгорается свет – хорошо знакомое мне сияние бледного сиренево-голубоватого геля с кишащими в нем серебристыми вихрями, в цилиндре размером с гроб, рассчитанный на троих.

В седле.

Дравику удается вызвать во мне раздражение преувеличенно галантным поклоном.

– Милости прошу, Синали. Если, конечно, ты все еще готова удостоить меня чести и соблюсти условия нашего соглашения.

Боевой жеребец громадный. Я маленькая. Он старый, а я молодая. Я новичок, а остальные наездники – нет. Делаю один осторожный шаг по трапу, потом другой – по обе стороны от меня бездна, передо мной сиренево-голубоватое сияние, позади – ничего, кроме боли. Мне не стоило ни на что рассчитывать. Но эта тень, обрамленная странным сиянием, притягивает меня к себе. Дравик дал мне боевого жеребца. Мы могли бы. Я могла бы. Вместе нам, возможно, удастся сделать так, чтобы мир забыл о Доме Отклэров.

Бросив взгляд на Дравика, я предупреждаю:

– Никакой чести в этом нет.

Он улыбается шире:

– Знаю, храбрая девочка. Но это даже к лучшему.

Содрогаясь, нагрудник с глухим стуком захлопывается за мной.

Часть II

Паутина

10. Гумо

Humō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. хоронить

Я одна. Здесь темно, как в космосе. Я паникую. Успокойся – сжимаю в кулаке подвеску матери и шагаю вперед.

Внутри у боевого жеребца резко пахнет аккумуляторной кислотой, шарнирной смазкой и цитрусом. Кабина просторнее, чем я думала, – пожалуй, размером с мое жестяное жилище. Присущей Призрачному Натиску мраморной гладкости здесь нет и в помине, в этом боевом жеребце повсюду металлические выступы, неровные и необработанные, ржавчина покрывает их, словно сухая красная плесень. Здесь так же пыльно, как в Лунной Вершине, но с примесью гнили и тлена – не выбеленный временем скелет, а то, что еще продолжает умирать.

Седло ждет посреди кабины, слегка пульсируя. Словно маяк из чистого сиренево-голубоватого сияния и медленно двигающихся в нем серебристых вихрей, не ограниченных никакими проекционными барьерами. Странно… но ведь это старая модель, может, в то время твердый свет еще не изобрели. Я опасливо тянусь к сиянию и протыкаю пальцем поверхность геля, гель меня не удивляет, но вихри взволнованы неожиданным вторжением, становясь ярче. – Ну и как мне попасть внутрь? – бормочу я.

– Продави себе дорогу, – отвечает Дравик по внутренней связи, и я вздрагиваю. – Поверхность нейрожидкости поддастся, если приложить достаточно усилий.

– Нейрожидкости? Значит, вот как это называется?

Он не отвечает. Я проталкиваю в седло всю ладонь. К ней сразу же слетаются серебристые вихри, словно стая мух на запах. Я внезапно замечаю, что здесь что-то есть. Наблюдает за мной. Нечто более сильное, чем в первом жеребце, настолько, что я чувствую его взгляд, устремленный мне в затылок, даже без ударов током внутри геля. Кабина сразу кажется слишком тесной. А воздух в ней – тяжелым, мне становится трудно дышать, будто это нечто находится прямо надо мной.

– А… – я сглатываю, – а разве мне не нужен костюм наездника?

– Костюмы наездников предназначены для длительного воздействия, а ты сейчас просто перезапускаешь его.

Для длительного воздействия. Воздействия чего?

Воспоминания об убийстве Отца уже не обжигают меня изнутри, и я начинаю колебаться… но что такое эти сомнения, если не трусливая отговорка? Изо всех сил я вдавливаюсь в гель, и он поддается с всхлипом, захватывая меня своим вязким, неотвратимым притяжением. Сердце почти выскакивает из груди, беззвучное давление усиливается в ушах, на коже, и вдруг нечто оказывается прямо здесь. Раньше оно витало надо мной, а теперь схватило меня обеими руками за горло. Мое дыхание становится неглубоким и частым, гель ощущается во рту и в носу, как плотный кислород, мне страшно повернуть голову – я вижу только, как роятся вокруг серебристые вихри, собираясь там, где моя кожа открыта. Почему этот боевой жеребец настолько отличается от первого? Или так он и должен ощущаться без костюма?

– Сейчас я включу в нейрожидкости поток перезапуска, – предупреждает приглушенный голос Дравика. – Возможно, на краткое время станет больно.

Это не боль, а вторжение – словно захлебываешься водой, только все это ощущается ментально. Будто дежавю, только навязанное извне, и при этом то, что прежде наблюдало, проникает в меня. И не нащупывает мягко путь, как делал Призрачный Натиск. Это не протянутая рука, а заполнение пустоты. Это нож, вонзающийся в мою ключицу, космический вакуум, взрывающий грудную клетку Отца, которого я вытолкнула в шлюз, бесконечный кошмар смерти матери. Это мужчины в борделе – без сочувствия, без жалости (прекрати), и я чувствую, как коченею, как веки резко поднимаются и опускаются, и начинаю видеть: белый свет. Лучи. Они прорезают черное пространство, как блестящие пули, останавливаясь лишь при столкновении с ячеистыми проекционными щитами. Сотни серебристых боевых жеребцов летят в поле моего зрения, кружат в космосе, как элегантные осы, не оставляя плазменных следов – сияющие новые модели этого древнего жеребца.

А потом они поворачиваются ко мне.

Сотня гигантских стрел обращается в мою сторону и указывает точно на меня. Охотники в поисках добычи.

Они надвигаются.

Я ощущаю укол глубинного инстинкта и понимаю, что эти боевые жеребцы ринутся убивать меня с той же готовностью, как и наемные убийцы. Блеск кинжала. Блеск копья. Они прервут мое существование. Я кручусь, падаю, вращаюсь в невесомости, звезды размываются перед глазами. Хуже страха умирания оказывается острый, неослабевающий страх, который вопит, что я совершенно одна. Я точно знаю это. Неизвестно, почему или как, но мне известно, что все мои друзья мертвы.

Я осталась последней.

– …завершен. Ты слышишь меня, Синали? Перезапуск завершен. Можешь выйти из седла.

Голос Дравика становится ножом, перерезающим пуповину, – образы и страх меркнут, мое тело ускользает из тисков… неизвестно чего. Тяжело дыша, я выбираюсь из седла. И это – боевой жеребец? Нет, это демон, дьявол, взламывающий мой мозг и препарирующий его. Я видела там нечто… и оно видело меня. Без моего согласия.

Я стучу в грудь боевого жеребца, и она открывается, но недостаточно быстро. Я почти вываливаюсь на трап к Дравику.

– Зачем он так? Неужели так перезапускаются все боевые жеребцы?

Дравик не спрашивает, что я имею в виду, – значит, ему известно, о чем я говорю. Он просто отвечает: «Нет».

– Тогда зачем вы загнали меня в этот кусок дерьма?

– В Разрушителя Небес, – спокойным голосом поправляет Дравик. – Зови его по имени.

– Да меня не заботит, как его зовут, – выпаливаю я.

– Я и не прошу тебя заботиться о чем-то. Только прошу сражаться. Каждому бойцу следует знать имя своего меча. Разрушитель Небес.

Наполненную яростью тишину нарушает лишь шмыгающий носом Киллиам, морщинистыми руками прижимая к лицу носовой платок. Дравик вдруг подает слуге знак следовать за ним вверх по лестнице, ведущей из бункера. Киллиам медлит, а робопес послушно семенит за хозяином, отчаянно виляя хвостом.

– Ну и куда это вы? – кричу я ему вслед. – Дравик! Дравик, вы обязаны мне ответить!

– Никаких условий насчет моих ответов в соглашении нет, Синали, – напоминает мне удаляющийся голос. Я вижу красный – нет, багряный, как у Ракса. Медленно подойдя ко мне, Киллиам достает откуда-то марлю, встает на колени и тянется к моей прокушенной робопсом пятке.

– Позвольте, барышня. Надо перевязать рану, пока она не воспалилась…

– Не трогайте меня! – Я отталкиваю его. Киллиам не встает и продолжает тянуться к моей ноге. – СКАЗАЛА ЖЕ, НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Я пинаюсь, задеваю его руку, он отдергивает ее и отшатывается в сторону, пропуская меня, а я широкими шагами прохожу по мостику. Я замечаю, как он, прижимая к себе узловатую ушибленную кисть, медленно, шаркая ногами и дрожа, поднимается по лестнице. Вот и хорошо. Это тебе за то, что распускал руки. За то, что испек кекс для злой девчонки.

Я поворачиваюсь и пинаю перила снова и снова, так сильно, что боль отзывается в костях. Будь проклят этот благородный и его долбаное соглашение! Мне нужна эта машина. Если я смогу ездить на нем, это будет означать силу, с которой придется считаться даже благородным. Что ж, прекрасно. Он хочет играть строго по правилам – я могу это сделать. Я умею держать себя в руках. Дравик прав: мне незачем заботиться об этой развалине, но я, по крайней мере, могу звать его по имени, хотя бы для того, чтобы Дом Отклэров знал, кто разделался с ними.

«Разрушитель Небес».

Это же только металл, провода и технологии времен начала Войны. Машина, сделанная для того, чтобы уничтожить давно исчезнувшего врага. Но сквозь трещины в нагруднике видно, как от звуков моего голоса серебристое седло на миг засияло ярче.

* * *

Мне понадобилось восемь дней, чтобы отвести взгляд от кровавого силуэта матери на полу нашего дома.

Двенадцать дней – чтобы начать вновь принимать твердую пищу. Пятнадцать – чтобы рана на ключице затянулась и перестала кровоточить от движений, и тридцать дней – чтобы продумать план. Пятьдесят два – чтобы выследить уборщика, работающего в турнирном зале, шестьдесят – чтобы получить работу доставщика молочной смеси тому уборщику. Семьдесят восемь дней – чтобы изучить карту турнирного зала и маршруты патрулей. Сто тридцать два – чтобы убедить мадам Бордо платить мне не кредами, а транквилизаторами. Сто семьдесят пять дней – чтобы подсыпать транки в молочную смесь уборщика, перенести его пропуск на мой виз и пройти в турнирный зал так, будто все в порядке, в то время как все не в порядке.

Мне понадобилось сто семьдесят пять дней, чтобы провалиться, пытаясь опозорить моего отца.

И пятьдесят один день, чтобы научиться ездить верхом на странном, ненадежном боевом жеребце Дравика.

Самым сложным оказалась вовсе не физическая подготовка в первые три недели. Не долгие часы силовых тренировок, доводящих меня до головокружения и рвоты, не ингаляции витаминов с непроизносимыми названиями, не холодные утра, когда я бегала на тренажере до тех пор, пока мне не начинало казаться, что у меня вот-вот треснут голени.

Сложнее всего отдыхать. Я не вижу в этом смысла. Загоняв меня до изнеможения, Дравик запирает на цифровые замки все тренажерные залы особняка, чтобы я не могла пользоваться ими во время, отведенное для отдыха. Каждый прошедший час – это час, который другие наездники Кубка Сверхновой уже отработали миллион раз. Это невыносимо. Когда я не могу двигаться, тренироваться, сосредоточиться на чем-нибудь, пусть даже на боли, на меня накатывают воспоминания.

Робопес находит меня разглядывающей старинную картину, на которой красивая женщина идет по Земле там, где деревьев больше, чем неба. Теперь я слышу негромкий металлический цокот его лап с другого конца Лунной Вершины, но мои мысли поглощены кровью и ошибками, которые я совершила. Почему я выжила, а мать нет? Наемный убийца напал на нас обеих, и как воспоминание этого у меня остался шрам. Я не помню, как выжила. Помню, как визжала, кричала, как меня ударили ножом, помню черную маску, скрывающую нижнюю часть лица, помню ледяные глаза, и больше ничего. Следующее, что мне вспоминается – я уставилась на кровь матери на полу, на мою ключицу наложена повязка, а виз сообщает, что прошло уже восемь дней.

Кто перевязал меня? Почему я хорошо помню только то, что было потом, а не в то время? Вероятно, из-за психологической травмы. Мне хватает ума, чтобы понимать это, но не нравится сама идея травмы, отнимающей у меня воспоминания. Не нравится, что я не могу управлять своей жизнью. Стараюсь успокоиться, мысленно вернуться в то время, дотянуться до него, но… там пусто.

Робопес скулит и тычется холодным носом в мою лодыжку. Я смотрю вниз: повязка, которую наложила на ногу после того, как пес прокусил мой ботинок, сползла во время тренировки и пропиталась кровью. Взгляд немигающих сапфировых глаз робопса устремлен на меня, в их синих глубинах вспыхивают неяркие искры, словно срабатывают нейроны.

– Не волнуйся, – улыбаюсь я. – Я тебя не виню. Ты ведь защищал его, да? Как и я свою мать.

Вскоре картины, которые можно было рассматривать, заканчиваются. Просмотр виза занимает теперь гораздо больше времени. Фанаты турниров ведут базы данных по каждому наезднику – и настоящего, и прошлого. Я стараюсь запомнить как можно больше лиц, изучаю ролики с яркими моментами поединков. Можно подумать, что езда не требует у наездников ни малейших усилий. Не понимаю, в чем превосходили их легендарные рыцари: боевые жеребцы в наше время – это вершина достижений техники, разработанной на деньги благородных, к тому же у нас было четыреста лет, чтобы довести до совершенства искусство верховой езды.

Имена путаются, но те, которые встречаются чаще других, принадлежат самым известным мастерам. Среди них мне попадается имя отца.

– Виз, – шепчу я, – затемни экран.

Молодое отцовское лицо на голоэкране скрывается под темным фоном.

Оказывается, он входил в пятерку лучших наездников своего времени. Верхом на Призрачном Натиске он одержал бесчисленное множество побед, а его величайшими достижениями стали два выигранных Кубка Сверхновой – 3422-й и 3432-й. Может, поэтому Дравик считает, что я смогу выступить за его Дом? Потому что это так хорошо получалось у моего отца? От этой мысли меня мутит.

Я быстро пролистываю экраны, дохожу до нынешнего наездника Дома Отклэров, и у меня захватывает дух. На меня смотрит самая красивая девушка, какую мне случалось видеть, – ее волосы падают гладким каштановым потоком, глаза сияют золотом, как солнечный свет, и шрамы от операции в них едва заметны. Мирей Ашади-Отклэр. Она ничем не похожа на меня, у нее изящная шея и нежное, правильное овальное лицо, безупречная кожа, надменный прямой нос и губы, как бутон розы. Неудивительно, что Ракс пристал ко мне, приняв за нее, – она ослепительна. Моя ровесница, но из чистокровной знати. Не знаю, в каком мы родстве, – вероятно, двоюродные сестры, а может, я прихожусь ей теткой. Как выяснилось, она отлично ездит на Призрачном Натиске – настолько, что окончила академию на год раньше срока, и многие благоразумно избегают поединков с ней.

Но каким бы близким ни было наше родство, какой бы красивой она ни выглядела… она враг.

Наконец я щелкаю на имени Ракса Истра-Вельрейда.

Просмотреть базу данных так, чтобы не наткнуться на это имя, непросто: оно упоминается десятки раз. К моему огромному сожалению, его влиянием в мире верховой езды пренебречь невозможно. В академии он считался юным дарованием и прошел первую квалификацию в девять лет. А, как правило, наездники проходят ее в шестнадцать. В двенадцать он выиграл первый настоящий турнир на багровом жеребце Дома Вельрейдов, Солнечном Ударе, и с тех пор не прекращал участвовать в состязаниях. В пятнадцать он сошелся с моим отцом, к тому времени двукратным обладателем Кубка Сверхновой, в серии товарищеских поединков, и результатом их встречи была объявлена ничья.

Этот человек – угроза.

Он нестерпимо хорош собой.

Я стараюсь не смотреть на его снимки, но взгляд так и притягивает блеск волос оттенка платины, изгиб темных бровей, пухлые губы, глаза цвета красного дерева, поблескивающие в постоянной насмешке, и я, не дожидаясь, когда волоски на моей разгоряченной шее встанут дыбом, смахиваю в сторону виз, закрывая изображение.

Мне незачем знать, как он выглядит, чтобы победить его.

Я вскакиваю на ноги – мне надоело ждать. Если тренажеры заперты, пробегусь по коридорам.

Этот способ действует до тех пор, пока воздух, который с силой выталкивают мои легкие, не приобретает привкус мяты. Начинает кружиться голова, ноги подкашиваются, веки сами собой закрываются, и я сонно валюсь вбок, головой на подушку, которую кто-то подсовывает мне, чтобы я не ударилась о холодный мраморный пол. Робопес глазеет на меня издалека, не шевелясь, будто… сторожит?

Я проверяю виз – прошло три часа. Три часа? Во рту еще сохранился вкус мяты, тело затекло от сна в неудобной позе, а первая моя мысль – Дравик. С трудом поднявшись, я бреду в комнату с силовыми тренажерами. Он ждет меня там, согласно расписанию, и протирает стальную скамейку. При виде меня Дравик радостно улыбается.

– А, проснулась. Я думал, сонный газ уложит тебя надолго.

– Газ? – шиплю я. – Вы усыпили меня газом?

– Пришлось, как сама понимаешь. Ты же большая ценность. Если не будешь отдыхать как следует, рискуешь заработать травму, а любая травма чревата отставанием от моего графика.

Перед глазами плывет красная пелена, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пнуть стойку с дисками для штанги.

– Вашего графика? Да я могла разбить голову о чертов пол!

– Но ведь этого не произошло. – Дравик хлопает в ладоши, давая понять, что разговор закончен. – От мышц бедра во многом зависит способность сохранять равновесие в седле. Начнем с двадцати приседаний и пойдем дальше по порядку.

Мне хочется заспорить, завизжать, разбить что-нибудь, чтобы заставить его со мной считаться, но в комнате висит огромный синий экран с календарем: до Кубка Сверхновой осталось шесть недель. Я умею держать себя в руках. Время есть только для тренировок, злиться некогда.

– Больше усыплять меня газом не понадобится, – говорю я.

– Посмотрим, – кивает он. – Если не будешь нарушать правила отдыха.

Я нацеливаю палец на его благодушное лицо.

– Если я делаю что-то, что ставит под угрозу ваш график, просто скажите мне. Свяжитесь со мной по визу, как поступают нормальные люди. Хватит решать все грубой силой.

Он вскидывает светлые брови:

– А ты так и будешь применять грубую силу?

Я затихаю.

– Я продумывал каждый шаг этого процесса девять лет, Синали, – почти половину твоей жизни. От тебя не требуется доверять мне как человеку, но очень прошу довериться плану. Если я сказал «отдыхай», ты должна отдыхать.

– Это бессмысленно, – отрезаю я.

– Может, собственное здоровье и самочувствие для тебя и бессмысленны, зато чрезвычайно ценны для меня. Для меня ты – ценность.

Где-то в глубине моей груди будто появляется трещина. Взгляд Дравика снова становится мягким.

– Ты действительно прислушалась бы, если бы я связался с тобой по визу и сказал, что беспокоюсь?

– Я бы… – сглатываю. – Нет. Но могу попробовать.

Он с улыбкой подает мне гирю:

– Тогда давай попробуем вместе.

Я приступаю к тренировке. Каждый повтор, который Дравик считает «удачным», он отмечает стуком серебряной трости по полу. Пот стекает с меня ручьями, им исходят все поры моего лица. Это не первое занятие для меня, но поправлять мои движения не только словами, но и действиями он пробует впервые. Ощутив его ладонь на своей руке, я вздрагиваю, во мне горящим нефтяным факелом взметается страх, памятный со времен борделя. Я резко отшатываюсь, перехватывая гирю в руке как оружие.

– Даже не пытайтесь.

Удивление на его лице я тоже вижу впервые.

– Я бы никогда этого не сделал, Синали.

– Все так говорят.

В комнате бесшумно оседает пыль, снаружи доносится шорох увядшей травы под окнами. Когда на лице Дравика вновь появляется улыбка, она похожа на зловещий клинок темной стали, но нацелен он не на меня.

– Видимо, да. Мои извинения.

11. Фальцифэр

Falcifer ~era ~erum, прил.

1. вооруженный серпом

Той ночью Дравик вэль Литруа находит свою наездницу под дверью кухни. Его слуга Киллиам забинтованной рукой месит тесто для утренней выпечки, в кухне приятно пахнет – сливочным маслом, сахаром и дрожжами. Прислонившись к стене так, чтобы не попадать в клин света из приоткрытой двери, Синали крепко спит, утомленная тренировками. Ее лицо измазано пылью, в кулаке зажата грязная тряпка. Пол вокруг нее чист, каким не бывал уже много лет.

Дравик смотрит на девушку, узкая грудь которой поднимается и опадает, и размышляет о природе хищников и природе тех, кто от них спасается. Его мысли касаются прежде всего тех, кто остается в живых, и того, насколько громкими слышатся им фанфары финала. Стремление к финалу – величайшая сила и вместе с тем величайшая слабость этой девушки. Такими же были рыцари Войны: их выдающиеся способности в верховой езде определило не желание выжить или достичь триумфа. Объяснения матери были совсем другими: именно приятие финала наделяло их непостижимой силой. В любое другое время подобное отношение назвали бы культом смерти, но в Войне за старую Землю оно стало высшей честью рыцаря.

Как же ему повезло найти Синали.

И как не повезло Синали, что ее нашли.

Медленно и бесшумно он укрывает своим жакетом ее дрожащее тело и отступает в темноту Лунной Вершины.

12. Овум

Ōvum ~ī, сущ.

1. яйцо

Большинство уроков Дравика я постигаю телом. Но есть две вещи, которые я постигаю разумом.

Одна: гравитация сильнее меня. С ней нельзя бороться, можно только двигаться вместе с ней.

Вторая: яйцо нельзя разбить. Яйцо нельзя разбить, или я провалюсь.

Опять.

А провалы мне осточертели.

– Держись, – голос Дравика в моем шлеме едва пробивается сквозь шум крови в ушах. Перед глазами у меня все плывет, очертания голографических цифр на пульте искажаются, а Разрушитель Небес несется сквозь космос со скоростью 22 парса в минуту. 23. 24. – Еще десять секунд.

Звезды дрожат вдалеке. Я цепляюсь за жизнь благодаря натяжению тонкой поверхности седла, которая выпячивается, готовая вытолкнуть меня. В руке, так что костяшки побелели от напряжения, я держу яйцо. Стискиваю бедра, чтобы не дать артериальному давлению увлечь меня в беспамятство, а перегрузки ведут с моими внутренними органами увлекательную игру в мусорный пресс. Голова кажется тяжелой, будто в любую секунду может сорваться с шеи. Инстинкты призывают меня схватиться за что-нибудь, чтобы сохранить равновесие, но тогда яйцо разобьется. Нельзя. Яйцо должно выдержать эту гонку, иначе я не смогу перейти к следующему этапу тренировок. Уже полторы недели продолжаются мои провалы, а тревога и давление нарастают: хотя Дравик не говорит об этом напрямую, я понимаю, что мы сильно выбились из графика.

Мое тело под серым с объемной подкладкой тренировочным костюмом наездника – одна большая рана: синяки разной давности изображают карту моих тренировок на низких скоростях. Не знаю, сколько раз меня выбрасывало из седла и мотало в жесткой грудной полости боевого жеребца: после семнадцатого вылета я перестала вести подсчет. Примерно на двадцатом я поняла: сопротивляться невозможно. Нельзя двигаться против неудержимого притяжения гравитации, но можно быть в нем, подобно маятнику, который качается точно относительно центра. Не упираться, но и не сдаваться полностью… Только в этом случае меня не выбрасывает. Это не описать, это надо делать – проходить по бритвенно-тонкой грани идеального баланса. Продержаться десять секунд – все равно что десять томительных часов. Каждая миллисекунда головокружительной скорости и предельной сосредоточенности требует от меня напряжения всей силы воли, и я цепляюсь за единственное, что мне доступно – за боль.

– Есть! – рявкает Дравик.

Мысленно я произношу «медленно», и боевой жеребец моментально сбрасывает скорость, шипение бледно-голубых выбросов плазмы утихает, блаженное облегчение разливается по моему телу, когда перегрузки немного снижаются, потом еще, и наконец пропадают. Некоторое время мы с Разрушителем Небес висим в космосе, а компанию нам составляют лишь Станция и намного превышающая ее размерами зеленая сфера Эстер. Даже теперь, после перезагрузки, Разрушитель Небес кажется более странным, чем Призрачный Натиск: он тяжелее двигается, им сложнее управлять, и при этом он как будто… любопытен. Призрачный Натиск многое знал – в отличие от Разрушителя Небес. В седле возникает ощущение, будто смотришь на чистый лист, в бездну, которая жадно наблюдает, слушает, выжидает. Я решительно отказываюсь открывать ей больше, чем необходимо для движения: воспоминания о вторжении в мой разум еще слишком свежи.

Голос Дравика слышится гулко и отчетливо:

– Как там яйцо, Синали?

Я выбираюсь из седла, топаю ботинками по металлическому полу. Вся кабина боевого жеребца завалена яичной скорлупой и заляпана засохшими желтками – следами моих неудач. Механикам Разрушителя Небес явно плохо платят: зияющие дыры в броне они залатали, но вмятины и ржавчину внутри оставили нетронутыми.

Открыв клапан, герметично запечатывающий шлем, я срываю его с головы свободной рукой.

– Разбилось, наверное.

– Сделай одолжение, проверь.

Он проявляет терпение. И это хуже всего – то, что он настолько терпелив. Если бы этот благородный заводился с пол-оборота, ненавидеть его было бы легче, но он не теряет самообладания ни на минуту, сколько бы раз ни приходилось осматривать мою разбитую голову, сколько бы раз я ни выскакивала из Разрушителя Небес и ни пинала его пропахшую озоном броню. А когда после восьми дней неудачных попыток я разрыдалась, он терпеливо удалился и вернулся таким же спокойным.

«Я могу держать себя в руках».

Его улыбка выглядела слишком всепрощающей.

«Безусловно».

Я медленно разжимаю пальцы, полумесяцы ранок от ногтей на ладони кровоточат, но яичная скорлупа, запачканная красным… гладкая. Целая. Без единой трещинки.

Я съезжаю по стальной стенке.

– У меня… получилось. Глазам не верю.

– А я верю, – отзывается Дравик. – Уведи жеребца с поля, часок отдохни, а потом встретимся в комнате для силовых тренировок и займемся физической подготовкой.

Следующий этап. Наконец-то.

Я швыряю яйцо в стену, избавляясь от него, и вонзаюсь в седло кулаком: серебристые вихри в нейрожидкости охотно приветствуют меня, извиваясь у швов моего блекло-серого костюма. На тренировочном ристалище пусто, если не считать меня, безмолвная черная арена окружена неоново-красными лентами твердого света. Прищурившись, я замечаю, как что-то движется вдалеке. Что-то красное отключает маскировку в твердом свете и начинает приближаться.

Увенчанный перьями шлем.

У меня екает в животе.

– Дравик? – отчаянно зову я по внутренней связи. – Дравик? Вы говорили, что на этой арене я буду одна!

Он не отвечает, а в моем забрале вспыхивает входящий вызов от Солнечного Удара.

– Отклонить, – бормочу я. Ноль реакции. – Отклонить, отклонить… слушай меня, давай отклоняй, кусок…

– Эй, привет, – звук и изображение кристально чистые, забрало Ракса опущено, но обтягивающий багровый костюм и шлем скрывают остальное. Я успеваю посмотреть в его насмешливые глаза цвета красного дерева и упираюсь взглядом ему в правое плечо. – Не узнаю эмблему на твоем жеребце – он новый?

Разрушитель Небес явно старый как смертный грех. А Ракс подчеркнутым дружелюбием загоняет меня в угол, откуда нет выхода, и это угнетает. Давит. Солнечный Удар завис между воротами арены и мной.

Мои первые слова, обращенные к нему, звучат скованно.

– И давно ты за мной следишь?

Он издает рокочущий смех.

– Вообще-то только что появился здесь. Слинял, чтобы не ходить к другу на свадьбу, – понимаю, некрасиво поступил, но не от нас зависит, когда вдруг накатит желание проехаться верхом. – Он делает паузу. – Готовишься к важному дню?

Да.

– Нет.

Он прищелкивает языком.

– Очень жаль. Неплохо маневрируешь, сразу академия вспомнилась. Может, увидимся лет через десяток, – да, инструктор?

Наглец. Хотя выражается он не так изысканно, как другие благородные, но его слова сочатся тем же наглым высокомерием, будто он убежден, что все наездники должны знать, кто он такой и каких успехов достиг. Солнечный Удар держится так же, как Ракс: вальяжно, непринужденно и уверенно.

У меня невольно вырывается:

– Мы встретимся раньше, чем ты думаешь.

Снова этот смех, от которого пробирает до костей.

– Это что, вызов? Если хочешь, можем попробовать прямо здесь и сейчас.

Он указывает в сторону тренировочного ристалища с тускло светящимся генгравом и шестиугольными платформами по обе стороны от него, в тени двух гигантских, похожих на скелеты фигур автоматических манекенов, изображающих боевых жеребцов. Сражаться с ним я не в состоянии. Я вся в поту и изнемогаю от усталости. Голос Дравика где-то в дальнем углу сознания убеждает меня не обращать на Ракса Истра-Вельрейда внимания. В нашем графике он не значится.

Но моему телу все равно, оно загорелось.

– Выиграет тот, кто нанесет манекену наибольший урон, – говорю я. – Без копья.

На этот раз его смех звучит недоверчиво.

– Предлагаешь проверить, кто лучше в кулачном бою?

– А что, тебе это не по зубам?

– Нет. Беру того, что с земной стороны. А тебе дам небольшое гравитационное преимущество.

– Ка-ак любезно, – отзываюсь я.

Мы включаем двигатели и направляемся в разные стороны ристалища: он – в земную, то есть к Эстер, я – в звездную, к открытому космосу. У меня ноют все кости, но менять решение слишком поздно. Я не позволю, чтобы какой-то благородный считал, будто он лучше меня, даже если он звезда вроде Ракса. Я стучу пальцем по визу, чтобы привести в действие манекен на моей стороне для Ракса, и тогда он снова подает голос:

– Ты не против, если я спрошу, как тебя зовут?

– Против. – Я касаюсь кнопки «Принять» и легким движением отдаляюсь от платформы. – Манекен готов, действуй.

– Прямиком к делу. В наездниках мне это нравится.

– Что тебе нравится, меня нисколько не интересует.

Он смеется:

– Ого, какая откровенность.

Я вскидываю подбородок.

– Так ты готов или нет?

Солнечный Удар отвешивает мне поклон. Передача голографических данных Ракса на мое забрало прерывается на время атаки, его красные плазменные сопла взрываются ослепительным жгучим пламенем, раскаляя металл платформы. Я вызываю виз, включаю запись. Не моргаю. Смотри. Впитываю все – каждый поворот, исходную стойку. Используй его. Поглощай его. Я съем те крохи, которые он по глупости бросит мне, и стану сильнее.

А потом происходит нечто.

«ешь»

Слово негромкое, но отчетливое. Я смотрю на виз – кто-то все еще на связи со мной? Дравик? Нет – голос намного моложе, чем у него.

– Эй! – Мой голос разносится по пустой кабине.

Плазма, со звуком рвущейся ленты ударившись в металл, заставляет меня вскинуть голову: блекло-белые сопла ближайшего манекена извергают пламя, посылая его вперед в тот момент, когда Ракс бросает в атаку Солнечный Удар. Конечности манекена содрогаются, пока он несется на багрового боевого жеребца. Сосредоточься.

Грудь – самая большая деталь конструкции, в нее проще всего попасть. Я напрягаю глаза, пытаясь сфокусироваться на Солнечном Ударе, который расплывается, превращаясь в красную кляксу. Ракс удерживает его с наклоном назад, а не вперед, как учил меня Дравик. Почему? Потому что он сейчас не держит тяжелое копье или?.. Содрогающийся манекен и боевой жеребец сближаются, из-за голубого сияния генграва почти не видно, что происходит. Но я замечаю, как прямо перед столкновением Ракс отводит назад левую руку и резко выбрасывает ее вперед, рассыпая вокруг искры и осколки дешевого металла. Жуткими когтями Солнечный Удар вцепляется в голову манекена, в первую секунду манекен силится вырваться, выбрасывая слепящее пламя, но Ракс раздавливает его голову в руках, как яичную скорлупу.

Он попал в голову, двигаясь со скоростью двадцать шесть парсов в минуту, – в крошечную, немыслимо маленькую мишень, которую трудно поразить даже копьем. Безголовый манекен, отделавшись от противника, отлетает назад по дуге и ударяется грудью о платформу. Отскочив от нее, он безвольно замирает. Вращение относит Солнечный Удар в мою сторону, и, когда Ракс выходит на связь, в его голосе слышится наглое самодовольство.

– Ну что? – спрашивает он, склонив голову набок. – Как я справился, инструктор?

Звон у меня в ушах заглушает его едва прикрытое оскорбление. Ни одно видео в базе данных не показывало того, что я только что увидела. Он не просто уничтожил манекен, а сделал это точно и четко. Притормаживая, рассчитал импульс руки, выброшенной вперед в последнюю секунду, и воспользовался им, как выстрелом из твердосветного пистолета. Удар в голову на турнирах засчитывается как победа. Он выбрал целью голову не случайно. Поддерживать обратный наклон, двигаясь от платформы, наверняка было невероятно утомительно, но он даже не запыхался.

Пока я направляюсь к своей платформе и закрепляюсь на ней, у меня путаются мысли. Разве я смогу превзойти то, что увидела? Нет.

Просматривая его статистику в базе данных и читая список его достижений, я и представить не могла, как страшно будет увидеть, на что он способен, своими глазами, а не в блеклых видео по визу. Как же можно сделать лучше, чем он?

Невозможно. Как бы я ни горела желанием… я просто не способна.

Но никогда прежде это меня не останавливало.

– Полагаю, это означает твою готовность, – говорит Ракс, направляясь к своей платформе и ждущему на ней манекену. – Ладно, манекен тоже готов. Задай ему как следует, инструктор.

Услышав его покровительственный тон, я презрительно кривлю губы. Мысленно командую «вперед», и бледно-голубые сопла на спине и щиколотках Разрушителя Небес оживают и выбрасывают пламя. Я чувствую их – приятное тепло на коже, на еще заживающей ране, оставленной робопсом. Во время езды на Призрачном Натиске я не нашла никаких кнопок и рычагов управления потому, что их и нет: наездники не пользуются кнопками, чтобы заставить боевых жеребцов передвигаться. Ими управляют мысленно. Электрический ток, проходящий через седло, связывает мой разум с механикой боевого жеребца, но подумать «вперед» еще не значит сдвинуть его с места – этому слову следует придать осмысленность. Надо в точности представить, какого движения хочешь добиться.

Если отвлечешься, ничего не получится. Если твои мысли неопределенны или неточны, ответная реакция будет замедленной или беспорядочной. Это что-то вроде телекинеза, старательных детских попыток сдвинуть с места чашку силой мысли, только на этот раз все происходит по-настоящему и чашка должна быть понята до ее последней керамической частицы. Надо знать, а потом решительно и четко ударить в это знание, как в колокол.

Еще, думаю я. Сопла Разрушителя Небес скрипят и визжат, плазма выбрасывается в холодное пространство. После моего злополучного поединка два с половиной месяца назад я ни разу не перемещалась по прямой: Дравик не давал мне сойти с графика обучения. Манекен на противоположном конце ристалища ждет, напряженно припав к платформе. Поразить его в грудь было бы просто. В голову – сложно. Как мне его одолеть? Как разделаться с ним?

– Синали? Ты все еще в седле?

Голос Дравика. Черт, он снова на связи.

Я держу руки по швам, подаюсь вперед перед атакой, и связь автоматически отключается. Вперед, думаю я. Скорость вдавливает костюм в тело, веки – в глазные яблоки. Двигаться по прямой можно быстрее и эффектнее. Шрам у меня на ключице ноет. Ракс сражался с моим отцом и выжил. Даже завершил поединок вничью. Зато я потеряла все. Мать. Свою жизнь.

Теперь я сильнее.

И должна доказать им, что сильнее.

Генграв излучает голубое сияние, как миниатюрное солнце, оно разгорается все ярче и кажется, будто кожа на моем лице отделяется от черепа. Дышать трудно, не то что отклониться назад, готовясь к удару. Как он выдерживает такие перегрузки? Манекен с содроганием движется ко мне, похожий на размытую белую вспышку, которая на миг становится красной. Солнечный Удар. Внезапно я возвращаюсь в тот поединок и мчусь к смерти… только на этот раз у меня нет копья. На этот раз я не отключусь. Я готова.

Я слишком отклоняюсь влево. Правее, думаю я. Наклоняюсь в сторону, и Разрушитель Небес делает то же самое. Я слаба в том, что касается точности, но знаю, что такое уничтожение.

Уничтожить.

Сквозь шум крови в ушах я слышу, как отзывается слабое эхо.

«уничтожить»

Обе руки выпрямляются сами собой.

Мы сталкиваемся.

Я хватаю манекен. Грудь к груди, до боли в ребрах и жжения в легких, вдавливая пальцы в побитые плечи манекена, который давит на меня. От удара меня почти выбрасывает из седла, но я держусь, напрягаясь – пресс, бедра, зубы. Он у меня в руках. Я могла бы разорвать его.

«разорвать его»

То, что осталось от меня, устремляется мне в руки, и я делаю рывок. Безумная инерция манекена вгрызается пилой в мой торс, гель в седле вбирает вопль, вырвавшийся у меня с последним усилием. Рама манекена трескается посередине, ослепительно-белая вспышка плазмы обрамляет его жуткое непроницаемое лицо, он начинает истекать черным смазочным маслом. Я чувствую, как, разлетаясь в пространстве по идеальным орбитам, на мое лицо падают брызги.

Сильнее.

Нечто, находящееся здесь со мной, внезапно становится ближе, будто пытается помочь, придать мне сил. Трещина в раме манекена становится брешью, зияющим провалом, провода и детали выскакивают наружу, вращаются и отлетают, подобные сухожилиям и тканям, и на страшный и прекрасный момент это зрелище кажется приятным. Доставляет удовольствие. Вонзив лезвие в Отца, ничего подобного я не испытала, но этот великан… разорванный моими хрупкими руками…

Когда белые вспышки плазмы гаснут, я понимаю, что с манекеном покончено.

Я отделяюсь от растерзанной жертвы, тяжело дышу, с правой рукой что-то не так – ее простреливает боль, но выброс адреналина растекается по трепещущему телу огнем и амброзией. Я поднимаю голову и смотрю в сторону Ракса, Солнечный Удар которого завис в пространстве всего в нескольких парсах от меня. В динамиках потрескивает от вызовов Дравика, которые я игнорирую, обессиленно улыбаясь.

– Как у меня вышло, инструктор?

Уши закладывает, я не слышу ответ Ракса и чувствую, как закатываются глаза.

Мрак.

13. Окэанус

Ōceanus ~ī, м.

1. (средневековое) любой большой водоем, в том числе пролив или река

Я прихожу в себя, когда меня несут по Лунной Вершине: это руки Дравика держат меня, и я замечаю, что без трости он прихрамывает. Мы проходим мимо портрета, который я никогда не видела раньше, – на нем красивая женщина с бледно-золотистыми волосами и серыми глазами, как у Дравика. Платье на ней серебристое с голубым, улыбка на губах сдержанная. Терпеливая.

Как у Дравика.

Прежде чем вновь провалиться во мрак, я слышу, как он ворчит:

– У нее по-прежнему недостаток веса. Она вообще ест или нет?

Когда я прихожу в себя, Дравик явно недоволен. Сохраняя на лице невозмутимое выражение, он сидит на стуле у моей кровати, но постукивание большим пальцем по резному набалдашнику трости о многом говорит, как если бы кот раздраженно дергал хвостом.

– Я просто побольше потренировалась, – сонно уверяю я.

Его ответ звучит резко:

– Меня больше беспокоит то, что ты довела себя до обморока. И что еще хуже, проделала это на глазах у сэра Истра-Вельрейда.

Я пытаюсь сесть повыше на подушках, плечевой сустав правой руки пронзает боль.

– Я училась у него.

– Как и он у тебя, – строго замечает Дравик. – Нам нельзя допускать этого. Ты – мое тайное оружие.

– Тогда надо было лучше запирать тренировочную арену.

– Я старался действовать настолько скрытно, насколько возможно. Увидев его, ты должна была немедленно уйти.

Я сверлю взглядом одеяло. Он поджимает тонкие губы.

– Сэр Истра-Вельрейд не просто твой враг, Синали, – он сильный враг. И, безусловно, самое трудное из твоих испытаний на Кубке Сверхновой.

– Это я поняла.

– Да, полагаю. – Он вздыхает. – Так вот, действие обезболивающих закончится через час. А тем временем ты будешь есть и отдыхать. Твоему телу нужно восстановиться, а разуму – пожалуй, даже больше, чем телу.

Я фыркаю:

– Вы играете в опасную игру, Дравик, – проявлять отеческую заботу об отцеубийце.

Он впивается в меня взглядом, но я не отвожу глаз. Напряжение, повисшее в воздухе, прерывает звон посуды – Киллиам ввозит тележку с едой. Он шмыгает носом и слабо улыбается мне:

– Как приятно видеть вас в сознании, барышня.

За ним семенит робопес, который после краткого размышления, отразившегося в его сапфировых глазах, запрыгивает на кровать и сворачивается клубком у меня в ногах. Я смотрю, как Киллиам забинтованной рукой накладывает в серебряную миску овсянку и ягоды. Я ничем не лучше Отца, если пнула беззащитного старика.

Я поддалась на провокацию Ракса, хотя и уверяла Дравика, что могу держать себя в руках, но… Стыд жжет щеки. Обвожу затуманенным взглядом комнату: комод, робопес, женский силуэт, смутно просматривающийся сквозь штору. Моргаю. Никакой женщины там нет, просто штора колышется от искусственного ветра.

Перевожу взгляд на Дравика.

– Почему у меня до сих пор так сильно болит рука?

Он встает и подходит ближе.

– Ты вывихнула ее.

Я смотрю, как он прислоняет трость к мраморной стене и тянется к моей руке.

– Сказала же: не трогайте меня.

– Мне придется, Синали.

– Чтобы вправить сустав?

Он смотрит на Киллиама, слуга молча отступает. Дравик берется за мою руку, и, несмотря на мою вялость и неспособность отбиваться, прикосновение ощущается как уколы тысячи иголок.

– Нет, – говорит он коротко и упирается другой рукой в мое плечо. Перед глазами все белеет. Он делает что-то, и боль пронзает меня, несмотря на обезболивающее, мучительной обжигающей чертой рассекая мне предплечье. Я смотрю вниз и в безмолвном изумлении разеваю рот: красно-синяя шишка вспухает под кожей, что-то твердое торчит под ней, повернувшись не в ту сторону. Дравик, взгляд которого становится пустым, договаривает: – Чтобы сломать ее.

* * *

Неделю после этого я думаю, что Дравик сломал мне руку в наказание: за то, что не смогла справиться с собой, за то, что не отдыхала, за то, что приняла вызов Ракса. Я правша, поэтому все, что прежде я могла делать с легкостью, теперь мне едва удается. Ходить в туалет становится труднее. Помыться – тем более. Я проливаю, роняю, разбиваю чашки и тарелки. Самые простые вещи вроде использования ложки во время еды бесят, потому что держать ложку приходится в левой руке, да еще Дравик выжидательно наблюдает за мной, и от этого становится совсем не по себе. Он такой же, как благородные в борделе, как отец, – все они готовы сломать то, что вызвало у них недовольство. Только потому, что способны на это.

– Что, я не очень аккуратна? – огрызаюсь я за завтраком, заметив его взгляд, от которого каждый дюйм моей кожи вспыхивает, а сердце выстукивает в груди яростный ритм. – Это вы, черт возьми, сделали со мной!

Дравик снова углубляется в газету.

– Ты уже ознакомилась с расписанием на сегодня?

Я хлопаю здоровой рукой по столу и вскакиваю:

– Вы такой же садист, как остальные! Вам нельзя было доверять!

– На твоем месте я бы поберег ее, – легким тоном отзывается он, указывая на мою руку. – Ведь она у тебя осталась одна.

Я стискиваю вилку так, что пальцы болят, но где-то на полпути между жгучей яростью и стыдом успеваю опомниться. С его стороны это было не проявление заботы, а угроза: если я снова рассержу его, он с легкостью сломает мне и вторую руку.

Я чувствую себя ребенком – беззащитным, от которого ничего не зависит. Однажды доверившись этому человеку, я сделала ошибку. Он мне не друг, а деловой партнер. Мы используем друг друга. С ним у меня больше шансов уничтожить Дом Отклэров. Он неизменно собран, терпелив, расчетлив, а я… все порчу.

Где хладнокровная девушка, готовая сделать все, что от нее потребуется?

Со сломанной рукой наводить порядок в особняке я могу только одним способом – смахивая пыль с поверхностей, к тому же я не в состоянии быстро спрятаться, услышав чьи-нибудь шаги. В первый раз Киллиам застает меня в восточном крыле дома, в библиотеке, полной бумажных книг и запаха времени. Я прячу за спину метелку, но поздно: от его улыбки морщатся даже кустистые белые брови.

– Барышня, по условиям соглашения вы не обязаны помогать мне по дому.

Я фыркаю:

– Сама знаю.

Киллиам улыбается еще шире и уходит, не добавив ни слова.

Постепенно мне удается есть не так неряшливо, как в первые дни после травмы, а более аккуратно. Я нахожу способы справляться с неловкостью левой руки, с тем, что пальцы на ней расположены иначе, с иным напряжением мышц. Но с верховой ездой ситуация обстоит плачевно: не имея возможности двигать одной рукой, я теряю равновесие в седле. Серебристые вихри скапливаются вокруг моего гипса, будто перелом вызывает у них любопытство.

– Да в порядке я, – рявкаю на них. – Налетели, как мухи!

Как и следовало ожидать от садиста, во время первой же тренировки с копьем Дравик требует, чтобы я держала его в левой руке. Серебристое копье возникает из ладони Разрушителя Небес, стоит мне подумать: «оружие». Нож в спине отца, на моей ключице. Нож, приставленный к горлу матери.

– Сейчас ты попробуешь попасть в неподвижный манекен на противоположном конце ристалища, – сообщает мне по внутренней связи Дравик.

Я отключаюсь, издевательски переспрашивая: «Да неужели?» Огрызаться так, чтобы он слышал, я опасаюсь.

Пристально смотрю на новый манекен вдалеке: его лицо непроницаемо, неподвижные руки прижимают к груди огромную, мерцающую твердым светом мишень. Сжимаю копье, пальцы левой руки кажутся толстыми и неловкими. Прислоняюсь к платформе, магниты удерживают на месте Разрушителя Небес и меня вместе с ним. Замечаю, что в кабине стало чище. Должно быть, команде механиков, которых я так ни разу и не видела, вчера щедро заплатили.

– По моему сигналу… – произносит Дравик. – Три, два, один…

Вперед.

Реактивные двигатели Разрушителя Небес вспыхивают, мы отрываемся от платформы быстрее, чем когда-либо прежде, летим плавнее, легче, но я держусь с трудом. Я не в состоянии согнуть правую руку, чтобы противостоять перегрузкам, и гравитация как будто знает об этом, яростно давит справа, сбивает Разрушителя Небес с курса. Копье такое тяжелое, сопротивление балласта почти непреодолимо. Кажется, будто я вот-вот опрокинусь – перекувырнусь, потеряю управление и буду беспомощно вращаться, улетая в открытый космос, пока не восстановится работа двигателей. То, что отброшено в космос, не сопротивляется, просто летит дальше.

От ужаса меня бросает в пот, я начинаю задыхаться, представив, как врезаюсь во вспомогательную станцию или как меня затягивает на орбиту Эстер и я сгораю дотла. Эта арена предназначена для настоящих наездников, защитные ограждения задерживают только то, что движется между платформами. Ракс, думаю я. Как он. Как отец и Мирей Ашади-Отклэр. Как лучшие из лучших, я должна сохранять спокойствие в гуще хаоса и владеть ситуацией. Это от меня зависит каждое движение боевого жеребца.

Но на этот раз он делает движение за меня.

Чувствую, как у меня внутри – где-то в костях – что-то щелкает и встает на место, и, словно в дремоте под действием транквилизатора или по велению руки кукловода, мой позвоночник подстраивается к наклону назад. Не такому, как демонстрировал Ракс, не настолько точному и мощному, но достаточному, чтобы стало легче держать копье. В этом положении меня не так сильно ведет вправо. Призрачный Натиск никогда ничего не сделал сам… впрочем, я ездила на нем недолго. Наверняка это нормально, какой бы дикостью ни казалось.

Манекен приближается. Ближе, еще ближе, твердосветная мишень – как сияющий оранжевый маяк. От света глаза напрягаются, неловкая левая рука стискивает копье, я притормаживаю, борясь с мощной гравитацией. Целюсь. Стараюсь уравновесить острие и рукоять. Мне с большим трудом это удается. Не выйдет. Ничего у меня не выйдет – правой рукой еще куда ни шло, может, и получилось бы, но левой…

До столкновения осталась секунда. Еще меньше.

Я наношу удар.

Как во все напряженные моменты моей жизни, последняя секунда растягивается надолго, и я вижу, как копье попадает в цель. Вообще-то лишь царапает по краю мишени – оранжевые пиксели рассыпаются в космосе, как капельки воды. Разрушитель Небес проносится мимо манекена, направляясь к противоположному краю ристалища.

Получилось.

– Получилось! – вскрикиваю я, глотая половину звуков. Чувство гордости раздувается у меня в груди… и я допускаю ошибку. Соскальзываю с бритвенно-тонкой грани между сосредоточенностью и рассеянностью, теряю устойчивую позу, которую заставил меня принять Разрушитель Небес. Кабину заполняет ужасающий скрежет металла и хрип глохнущих двигателей.

Прежде чем опрокинуться, я успеваю произнести всего одно слово:

– Дерьмо.

Мир вокруг взрывается, превращаясь в хаос, верх меняется с низом, звезды и мрак вертятся колесом, красные, оранжевые и зеленые вспышки сливаются в тошнотворную спираль, у меня внутри все обрывается и падает, и еще раз, и еще, смутно вспоминается перезапуск, когда что-то влезло в мое сознание, и я продолжаю вращаться, потеряв ориентацию и неуклонно продвигаясь вперед. Двигатели, двигатели – но невозможно сосредоточиться, когда мозг задыхается под собственным весом. Обмороки и осознание накатывают волнами, путаются, в какой-то момент прояснения я вспоминаю урок Дравика:

«Опрокинуться опаснее всего, потому что немногие наездники в этом случае способны контролировать происходящее. Наездник – всего лишь человек, а космос не проявляет к нам доброты».

Зачем же он отправил меня сюда со сломанной рукой, если понимал, как это опасно? Хочет моей смерти? Возможно. Может быть, ненавидит меня. И я тоже ненавижу его. Несмотря на свое терпеливое отношение, он причиняет мне боль.

– Син…

В ушах слабо отдается вызов по связи.

«синали»

Во второй раз мое имя слышно отчетливо – голос мягкий и негромкий, но звучит ясно, словно в полной тишине. Я теряю сознание. Прихожу в себя. Снова теряю. Повсюду космос, и тянется он бесконечно, я затерялась в нем, паника льдом сковывает мое сердце. Не могу даже мыслить связно, а тем более так, как требуется для верховой езды.

А потом… свет.

Яркий свет оттенка бронзы бьет мне в глаза… Плазменные следы. Чьи? Чувствую, как чья-то рука пытается схватить меня, промахивается, хватается снова, потом мой мозг прижимает к черепу – разгон замедляется и прекращается. В поле моего зрения всплывает эмблема благородного Дома – бронзовый олень, отпечатанный на темно-аквамариновом шеллаке. В динамиках слышится слегка запыхавшийся голос:

– Эй, с тобой там все хорошо?

Я моргаю, пока звезды не перестают расплываться. Ощущения Разрушителя Небес нормальные, головой кверху, на грудь давит, словно кто-то прижимает меня к себе. Меня крепко держит боевой жеребец – в гладкой зеленовато-синей броне и шлеме изящной формы, которому придают внушительный вид сверкающие медью украшения в виде оленьих рогов. Из-за тошноты я не в состоянии говорить, и голограмма наездника в зеленовато-синем костюме и шлеме подключается ко мне по внутренней связи.

– Впечатляющее вращение, – усмехается неизвестный – судя по голосу, мужчина, старше Дравика и дружелюбнее его. – Ну что, доставим тебя обратно на арену?

– Кто… – я сглатываю. – Кто вы?

– Сэврит, – прорезается в динамиках голос Дравика, – будь любезен, отпусти мою подопечную.

– С радостью, дружище. – Сэврит снова усмехается. – Как только ты объяснишь, почему выпустил на тренировочную арену неопытного наездника.

Молчание. Откуда Дравик знает этого человека? И почему он оказался так близко к тренировочной арене на боевом жеребце? На стартовой площадке я не заметила открытых ангаров – значит, он добрался сюда верхом через открытый космос? Наездникам, кажется, полагается садиться в седло только на время тренировок или поединков.

– Доставь ее на стартовую площадку, Сэврит, – просит Дравик и отключается.

Сэврит поворачивает шлем своего жеребца и смотрит на меня.

– Прошу прощения за него, девочка. Он не изменился, все такой же своенравный и замкнутый. Вот о чем он хочет говорить, так это о своих мечтах и планах.

Эти двое явно хорошо знакомы. Я по-прежнему ощущаю тяжесть в желудке и боюсь открывать рот, чтобы меня не вырвало. От дурноты я не в состоянии вырваться из его объятий. Сэврит запускает реактивные двигатели, и мы направляемся обратно к арене – к кольцу красных огней.

– Дравик учит тебя ездить верхом? Странно… я думал, он оставил жизнь благородного господина в прошлом.

Для благородного Сэврит общается слишком раскованно, совсем как Ракс. Дравик оставил жизнь благородного господина в прошлом? Разве такое возможно? Зачем? Ведь эта жизнь – удобства и привилегии.

Помолчав, Сэврит продолжает:

– Тренировать рецессивную руку всегда нелегко. Но, судя по тому, что я видел, ты неплохо справляешься.

Я хмурюсь.

– Тренировать рецессивную руку? О чем вы?

– Ну… понимаешь, все наездники амбидекстры, иначе было бы невозможно перебрасывать копье из одной руки в другую.

Ужас рождается где-то глубоко в моей голове и, просверлив мозг, доходит до гипса на руке.

Сэврит вспоминает поговорку:

– «Рук не менять – в поединках не бывать!» Не ожидал, что он до сих пор заставляет тебя тренировать левую. Видно, на уроках амбидекстрии в академии дела у тебя шли не очень? Само собой, фальшивый гипс, который там надевают на здоровую руку, к четвертому курсу здорово надоедает.

Видео, которые я старательно изучала, проносятся в моей голове: в них все меняют руки. Все наездники делают это, когда генграв во втором и третьем раунде притягивает их, заставляя двигаться по траектории, похожей на символ бесконечности. Перекладывать копье приходится, когда движешься в обратном направлении, иначе поразить врага почти невозможно.

Разгадка все это время была передо мной. Все наездники – амбидекстры. Умение владеть обеими руками – отдельная учебная дисциплина, которую изучают годами. Вот почему Дравик сломал мне руку. Не из жестокости, не для того, чтобы причинить боль, – чтобы помочь мне. Чтобы я тренировалась, как настоящий наездник, настоящий рыцарь, способный побеждать, только достигла результатов гораздо быстрее. Проливая суп, роняя вещи и так далее.

Это помогает мне быстрее учиться.

Дравик ждет нас в конце туннеля на стартовой площадке, его трость мерцает серебром, лицо прячется в тени. Сэврит идет позади меня, не снимая шлем, а я стаскиваю свой и ускоряю шаг так, что почти бегу к Дравику. Он медленно, опираясь на трость, идет мне навстречу. Я останавливаюсь перед ним. Его лицо непроницаемо. Разрушитель Небес возвышается над нами, лежа на спине в огромной прозрачной вакуумной трубе за стенками туннеля.

– Простите, – выпаливаю я.

– Ничего, – отзывается он. – Все в порядке. Лишь бы ты… – у него дрожит голос, и он отворачивается, когда к нам подходит Сэврит. – Пора идти.

Впервые я следую за ним без колебаний. Сэврит окликает нас, без шлема его голос звучит отчетливо.

– Не знаю, что ты затеял, Драв, но не втягивай в это дело девчонку.

На этот раз Дравик не отмалчивается, и я понимаю, что эти двое наверняка близкие друзья.

– Твоя обеспокоенность принята к сведению, Сэв.

Нашим шагам отвечает гулкое эхо. Холодные стальные коридоры тренировочной арены ведут в вестибюль, отвечающий вкусам благородных, – с белыми мраморными полами, гравитационными фонтанами и раскидистыми растениями в вазонах. Администратор за стойкой кланяется нам, и мы выходим через автоматические раздвижные двери. Ждем на магистральной остановке, когда подъедет ховеркар, наблюдая, как за прозрачными стенами трубы вращается кольцо Станции. Множество твердосветных магистралей, похожих на оранжевые спицы, приковывают ось к внешнему кольцу, как зверя.

– Ты прекрасно справилась, – мягко говорит Дравик. – Трудно поразить цель в первый…

– Почему вы не объяснили, зачем сломали мне руку?

Его бледное лицо подсвечено снизу оранжевым твердым светом.

– Думаю, для тебя будет лучше считать меня злодеем.

Мы смотрим, как звезды летят сквозь пространство и время. Мы оба потеряли матерей. Он не из тех. И я не из тех. Что бы ни случилось дальше, мы должны двигаться в одном направлении до того дня, как он подарит мне покой.

Взглянув на Дравика, я улыбаюсь:

– В таком случае, пожалуй, мы будем злодеями вместе.

14. Пурго

Purgō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. очищать

2. оправдывать

Месяц спустя

Я сжимаю в кулаке изящную бриллиантовую подвеску и изучаю свою кожу. Окрепшие сухожилия, вены и шрамы. Ногти на пальцах рук стали гладкими, без бороздок – благодаря питательным веществам и отдыху. Правой руке свободнее без гипса, но на ней еще сохранились ярко-красные отметки от наномашин, мелкие, как рисовые зернышки. Бицепсы кажутся налившимися силой, мышцы перекатываются под кожей, когда я протягиваю руку с подвеской и вдавливаю ее в мраморную стену. Не числа отмечают это время. А цели.

Белая пыль вьется у подола моего голубого шелкового платья, робопес щелкает зубами, ловя пылинки. Я опускаю руку и глажу его по голове:

– Не трать силы зря, малыш.

Робопес весело лает и виляет хвостом.

Закончив, я отступаю и смотрю на семь кружков, вырезанных на мраморной стене моей спальни – по одному за каждый поединок, который я обязана выиграть на Кубке Сверхновой. По одному на каждого члена неизвестной мне семьи, который должен умереть.

Бог сотворил вселенную за семь дней, а я уничтожу семерых людей.

Шмыганье носом, доносящееся из коридора, выдает приближение Киллиама задолго до того, как он стучит в мою дверь.

– Барышня?.. Хозяин желает знать, готовы ли вы.

Я застегиваю последний крючок на лифе и поднимаю голову:

– Давно готова, Киллиам.

Кубок Сверхновой проводится раз в десятилетие, и это поистине событие.

За неделю до начала состязаний нова-король Рессинимус устраивает пышный банкет в честь прошедших квалификацию Домов и их наездников, и присутствовать на нем обязаны все участники без исключения. Я смотрю в окно ховеркара на магистрали, рассекающие воздух оранжевыми нитями, на мелькающие под нами особняки благородных, воздвигнутые из стекла и мрамора. Королевский дворец занимает верхушку оси Станции, где обосновалась знать: это здание из белого дерева, расположенное на зеленом диске, с края которого стекают водопады, окутывая верхушку оси влажной дымкой. Десятки ярких ховеркаров, принадлежащих благородным, ожидая разрешения на посадку, вьются по спирали вокруг дворца, напоминая миниатюрную солнечную систему.

– Кто-нибудь из этих семерых Отклэров знает меня в лицо? – спрашиваю я Дравика. Одетый в шикарный серебристый жакет, он сидит напротив меня.

– Я в этом очень сомневаюсь. Если, конечно, ты не показала свое лицо Раксу и он не разболтал, как ты выглядишь.

– Можно подумать, я показала бы ему хоть что-нибудь, кроме двери, – фыркаю я.

Улыбка едва трогает уголки губ Дравика.

– Позиция, достойная похвалы.

Наконец ховеркар совершает посадку, двери открываются, и салон наполняет смех. Я выхожу, и мое серебристо-голубое платье сразу привлекает к себе пристальные взгляды. Среди собравшихся поднимается шепот, едва ли не заглушая рев двигателей на посадочной площадке. На меня вдруг накатывает сожаление, что рядом нет робопса, – мне недостает его сапфировых глаз, жестяного лая, который он издает, защищая меня от опасных пылинок и теней. Я крепко сжимаю в кулаке подвеску Матери.

Дравик оборачивается и предлагает мне руку, обтянутую голубым шелком. Серебряные кисти его эполетов мерцают на солнце, он улыбается.

– Понимаю, тебе трудно терпеть прикосновения, но, может, всего один раз? В знак солидарности.

Я вижу, как вокруг нас расхаживают благородные, выбираясь из своих ховеркаров. Богатые. Влиятельные. Опасные. При виде бледной голубизны и серебра наших нарядов они щурят глаза, словно заметили что-то грязное, мерзкое. Дом Литруа отличается от остальных, и знати, похоже, это известно. Нас мало, а их много.

Я протягиваю руку и беру его под локоть.

Мы шагаем по траве, зеленей которой я никогда не видела, мягкой как вата и колышущейся на искусственном ветерке. Все это похоже на сон, который мне привиделся в раннем детстве, когда я впервые прочитала о щедротах Земли: ухоженные живые изгороди, ряды клумб с плодородной землей, пестрящие цветами и свежими овощами, и даже исполинская поскрипывающая секвойя – «красное дерево». У нее шероховатая кора, а за стволом может укрыться с десяток человек, от ее вида у меня по спине бегут мурашки – когда-то на Земле росли миллионы таких великанов. Земля была настолько большой и зеленой, что даже миллион подобных деревьев мог свободно расти на ней. Под величественной секвойей и устроен банкет, за безупречно накрытыми столами собрана радуга, так как благородные, одетые в цвета своих Домов, держатся вместе. Переливчатые драгоценные камни, яркое голографическое кружево и перья на шляпах, искрящееся содержимое бокалов – сверкает все вокруг, а я вижу только зловещий блеск зубов.

– А, Драв!

Дравик останавливается, я тоже, и мы оба оборачиваемся на голос. Сэврит. Даже без костюма наездника он выглядит внушительно, рельефные мышцы проглядывают под серовато-зеленым кителем с бронзовой отделкой. Я была права: он старше Дравика лет на десять-пятнадцать. Время нанесло беспорядочную путаницу мелких морщин вокруг его темных глаз и бархатистых губ, половина черных волос собрана сзади в величественный хвост.

– Сэврит, – Дравик кланяется, я следую его примеру. На лице Сэврита отражается явная паника, но он отвечает на поклон, еще более низким. А когда выпрямляется, то обращается ко мне улыбаясь.

– Так ты… и есть та девочка? Приятно наконец встретиться лицом к лицу.

Однако его лицо я уже видела – изучила все, что нашла о нем в базе данных. Сэврит цу Фрейниль по праву считается искусным наездником, но двадцать лет назад он был гораздо более известен как покоритель женских сердец. Взрослея, я постоянно видела его на побитых голоэкранах в Нижнем районе – в рекламе кофе, в рекламе контрацептивов. Неизменно подмигивающего.

– Синали, – представляюсь я. Чувствую на себе взгляд Дравика: он ждет, когда я полностью произнесу свое имя, согласно условиям соглашения. – Синали фон Отклэр.

У Сэврита вспыхивают глаза, и он указывает на меня:

– Так вот откуда этот лед во взгляде. И вот почему Драв выбрал тебя. Ты, должно быть, дочь Фарриса.

– Что тебе нужно, Сэв? – холодно прерывает Дравик. Сэврит качает головой:

– Ты что, злишься из-за моей догадливости? Приведя ее сюда, ты забрасываешь одно осиное гнездо в другое.

– Собираетесь остановить меня? – спрашиваю я.

Мои слова Сэврит воспринимает с удивлением. Улыбка у него искренняя и теплая, как у Киллиама.

– Нет. Я люблю немного развлечься. Бог свидетель, слишком долго на этих банкетах перед Кубком царила скука.

Я не собираюсь испепелять его взглядом – воспоминания о том, как я опрокинулась и кувыркалась в космосе, а он пришел на помощь, еще слишком свежи. Он молча улыбается мне, вокруг нас шум светского приема на открытом воздухе, и тут что-то шевелится у него на лице… прямо под носом. Кровотечение? Нет, для крови эта жидкость недостаточно темная. Что?..

– Сэв, – кашлянув, Дравик указывает на свой нос. Сэврит спохватывается, прикрывает лицо ладонью и поспешно кланяется.

– Прошу меня простить. Удачи тебе на Кубке, девочка. С нетерпением жду возможности увидеть, на что ты способна, когда не занята вращением.

Подмигнув, он уходит, широко шагая по траве.

– С ним все хорошо? – спрашиваю я Дравика.

– Это его дело. Тебе же несвойственно беспокоиться о судьбе благородных, Синали.

Он прав. Все благородные здесь – потенциальные союзники Дома Отклэров и мои враги.

– В этом году он участвует в Кубке Сверхновой?

Дравик кивает:

– Сэврит – один из старейших наездников в турнирных кругах. Отбор вполне может свести вас вместе. Будем надеяться, ко времени поединка ты приобретешь достаточный опыт, чтобы одолеть его.

Сомнения проникают мне в мысли, но я решительно отметаю их. Я делаю все, чтобы выиграть. И сделаю все, что еще возможно, ради победы.

Дравик манит меня к столику под бледно-голубым стягом. Слуги убирают стяг, когда мы садимся, вышитый на нем серебром бегущий кролик проворно ускользает. Благородные дамы как-то по-особому подбирают юбки, когда садятся, но меня это не волнует, тем более под пристальными взглядами бело-золотых Отклэров, устроившихся в противоположном углу сада. Семеро из них сидят за идиллическим столом, разодетые в шелка и драгоценности, и улыбаются друг другу так же, как когда с холодной, расчетливой жестокостью отняли у моей Матери жизнь… просто потому, что это было им выгодно. Потому, что это принесло им больше драгоценностей.

Держи себя в руках. Я контролирую напряжение в теле, чему научилась в боевом жеребце. Сосредоточься.

– Мы привлекаем внимание, – негромко замечаю я. Дравик усмехается:

– Этого и следовало ожидать – Дом Литруа что-то вроде забытого реликта. Не придавай значения.

Я осматриваюсь. Стол в зеленом и черном, стол в сером и оранжевом, стол в красном и коричневом… Дом Вельрейдов. Ракс. Я до сих пор не видела его. Оглядываю сидящих одного за другим: Ракс рослый, но среди Вельрейдов за столом рослых немало. Замираю, ощутив нахлынувшее отвращение: и зачем я его ищу? Он препятствие, которое я должна преодолеть, и не более.

Я невольно замечаю среди глазеющих милую девушку – у нее рыжие волосы, а одежда травянисто-зеленая в черную полосу. Веснушки разбегаются по ее лицу, когда она улыбается – довольно заинтересованной улыбкой. Кому-то я внушаю любопытство, а не ярость или равнодушие… Эта девушка напоминает мне Джерию, с которой мы вроде как сдружились в борделе, единственного человека, который спрашивал вечером, хороший ли у меня выдался день. Улыбка незнакомки вскоре гаснет: сидящая рядом женщина легким постукиванием веера заставляет девушку повернуться к остальным собравшимся за столом.

– Солунды, – отвечает на мой невысказанный вопрос Дравик. – А девушка – это их наездница Ятрис.

– Она моих лет, – тихо говорю я.

– Это сейчас она улыбается, но Солунды – давние союзники Отклэров. Когда они узнают, что мы представляем для них угрозу, Ятрис без колебаний расправится с тобой.

Сделав вдох, я перевожу взгляд на короля. Он восседает во главе банкета, складки великолепного фиолетового с золотом одеяния расстилаются вокруг трона. На его шее аметистовое ожерелье, корона тонкой работы из янтарных бусин венчает голову. В белую бороду вплетены бусины из древесины секвойи, а зелень его глаз ярче пышной растительности сада. Вооруженные стражники образуют полукруг у подножия пьедестала, на котором стоит королевский трон. Шут расхаживает на неоновых проекционных ходулях, то и дело выключая их, чтобы подскочить к королю и нашептать ехидную шутку ему на ухо, но это не вызывает улыбки у нова-короля Рессинимуса III.

Отец так страстно желал быть приближенным монарха, что ради этого пошел на убийство. Мою мать убило не только мое существование, но и существование короля.

– А это кто такой? – лукаво спрашивает Дравик.

Я язвительно усмехаюсь:

– Его августейшее величество.

– А, ну как же. Хотя… когда-то я называл его иначе.

– И как? – хмурюсь я.

В этот момент король смотрит на наш столик, и Дравик отвечает ему взглядом, какого я прежде никогда у него не видела – совершенно пустым. На его лице не отражается и тени эмоции. Никакой безмятежности или спокойствия.

Только… пустота. Пустота, подобная оружию.

Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была догадаться. Должна была понять еще в тот момент, когда Дравик привез меня в свой особняк, когда я увидела шрамы на его радужках – и тот портрет зеленоглазого мальчика, – когда он обратил действия стражи в мою пользу. Должна была понять миллион раз прежде, но все встало на свои места лишь теперь, когда непринужденное выражение исчезло с лица Дравика, сменившись блеском клинка во мраке.

– Отцом.

С трудом я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него.

Взглянуть на принца.

15. Фульмэн

Fulmen ~inis, сущ.

1. молния

– Хорошенькая, – Явн фон Вельрейд толкает кузена локтем и указывает на дальний стол в бледно-голубом и серебре.

Ракс Истра-Вельрейд в самом деле слишком измотан, чтобы поддержать игривое настроение кузена – последнюю неделю он почти не спал. С недавних пор кошмары участились. Они не давали ему покоя лет с десяти, неожиданно будили, оставляя один на один с безжалостно подробными воспоминаниями, но лишь в последнее время стали настолько тягостными. Однако он все же вытягивает шею, чтобы бросить взгляд поверх толпы придворных, и его сердце, судорожно забившись, замирает. Мир тускнеет вокруг девушки в голубом с серебром платье, лица вокруг нее теряют четкость, расплываются. Его кузен болван: «хорошенькая» – слишком слабо сказано. Ее черные волосы подрезаны коротко пониже ушей, на лбу с четкими бровями нет нарисованного венца, глаза голубее фальшивого неба в районе знати – наверное, настоящее небо было именно таким. Но дыхание у Ракса перехватывает оттого, как она держится – с лазерной концентрацией и напряженностью туго натянутой тетивы, как дикое, свирепое существо.

Нет, сурово поправляет он себя, как существо, которое охотится.

Явн подливает себе вина.

– А эти красные оспины у нее на щеках! Ты в курсе, что от оспы умирают сорок процентов детей простолюдинов? Видимо, она из везучих.

Ракс наконец поворачивается к нему:

– Так с ходу вспомнил цифру?

Его кузен пожимает плечами:

– Ну что тут скажешь? Я из тех, кто печется о ближних.

Оспины у нее на щеках видны повсюду, но взгляд Ракса притягивает в первую очередь пятно у нее на ключице – светлее кожи вокруг, это давно затянувшийся, но не такой уж старый шрам.

Ракс знает, что такое шрамы. Знает, как они кровоточат, рубцуются, затягиваются, как выглядят на каждой стадии, но особенно хорошо ему известно, как их удаляют. Шрам на ключице у этой девчонки оставлен твердосветным оружием – выжженный, резкий, формой немного напоминающий лезвие. Она в одежде цветов благородного Дома, как остальные присутствующие, но не побывала в клинике, чтобы удалить шрамы? И даже не попыталась замаскировать их косметикой или платьем – вырез низкий, открывающий грудь и плечи. У нее единственной здесь есть изъяны, только она не глазеет на кого-нибудь, а смотрит прямо перед собой. Странно. Жутковато. Может, поэтому взгляд на нее – как удар током, как мощное рукопожатие в седле.

– Из какого она Дома?..

– Литруа, – без запинки отвечает Явн. – По-моему. Помнится, Отец говорил про их серебро, сияние которого не спутаешь ни с чем.

Сияющее серебро. Тот серебристый боевой жеребец, девчоночий голос, руки, которыми она разодрала манекен, будто беспощадная черная дыра или бешеный зверь… Тот день он не может забыть ни на секунду. Звуки ее хриплого, торжествующего голоса, насмехающегося над ним, преследуют его теперь во время каждой езды и душа, который он принимает после.

Это она.

То, как она вложила все силы в один рывок, забыв о собственной безопасности, – будто умирала, будто хотела умереть… Это было неестественно. Противоречило всему, чему учили в академии, всему, чем он жил, находясь в седле. Верхом она ездила неправильно, но, как ни странно, при виде этого возникало чувство, будто все идет как надо, словно он слушал музыку, обработанную так, как раньше ему не представлялось возможным. Его душа наездника требует сразиться с ней. Умоляет. Всего разок. Лишь бы понаблюдать за ней, узнать, какие еще необычные приемы она применит против него, сколько он сможет играть с ней, прежде чем она сорвется, или он сорвется, или оба они…

Она смотрит в его сторону, прорезая толпу взглядом ледяных глаз, но его не замечает. Ракс вытягивается в струнку, когда ее взгляд приближается к нему, и никнет, опадает волной, когда начинает отдаляться. Ему удается опомниться, лишь сделав над собой огромное усилие.

– С ней – нет, Явн. Даже не мечтай.

– Но ты-то размечтался, – с усмешкой возражает Явн. – Слушай, если повезет, она окажется наездницей.

Ракс фыркает, ответ, который проносится у него в голове, кажется, лучше не произносить вслух.

Этого я и боюсь.

16. Индико

Indicō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. объявлять, указывать

– Вы принц.

– Бывший принц, – мягко поправляет меня Дравик. – Моей матерью была королева Астрикс вэль Литруа.

Астрикс. Команда отключения робопса… и имя его матери.

Мой мозг продолжает напряженно работать, мне вспоминаются слухи о смерти королевы, ходившие в Нижнем районе, когда я была еще ребенком. Смутные, обрывочные воспоминания – подруги приходят к моей матери пошептаться о королеве, которая лишилась благородного статуса и была казнена за государственную измену. Публичных похорон устраивать ей не стали. Занятия в школе в тот день отменили. Соседи сетовали, что из-за ее смерти подорожал хлеб. Я не слышала, что стало с принцем, знала только, что он существует, как далекая звезда.

– Не знала, что принцы могут утратить свой титул, – наконец выговариваю я.

– Не могут, разве что откажутся от него по собственной воле.

Так вот что имел в виду Сэврит, сказав, что Дравик оставил жизнь благородного господина. Я разглядываю его профиль, изящно очерченный нос, пиксельные шрамики – следы операции, изменившей цвет его зеленых глаз.

– Я перенес много операций, – бормочет Дравик. – Чтобы не быть внешне похожим на него. Если хочешь, мы могли бы поступить с тобой так же.

Я замечаю свое отражение в только что поданной чашке с чаем. Тонкие губы, тонкие брови – отцовские. Я всегда была внешне больше похожей на него, чем на мать. Предложение навсегда вырвать его образ из меня выглядит соблазнительно. Тогда зеркала больше не смогут причинять такую боль. Если я буду выглядеть как мать, то стану с гордостью смотреть на свое отражение.

Я бросаю взгляд на белый с золотом стол Отклэров. Они пытались убить меня, чтобы скрыть свою «ошибку». Я прочищаю горло:

– Нет. Хочу, чтобы все знали о моем происхождении.

Дравик улыбается сдержанно, но искренне. Он говорил, что его мать убил его отец. Король убил королеву Астрикс? Нет, ее же казнили… но, как понимаю, король с легкостью мог распорядиться о казни кого угодно. Новой королевы и кронпринцессы на банкете не видно, но я знаю, что королева слаба здоровьем и из-за болезней редко появляется на людях, а принцесса еще очень юна.

И тогда меня осеняет.

Дравик хочет свести счеты с королем. Как именно и когда – неясно, но не оставляет сомнений, что такое я – пешка, слабейшая, наиболее недооцененная фигура в игре, фигура, приближения которой никто не замечает. Игру ведут между собой король и его сын, и я, ни о чем не подозревая, вступила в нее.

Но пока мы побеждаем, а они проигрывают, я буду играть свою роль.

Среди гостей я замечаю многих наездников, которых изучала по визу. За каждым лицом стоит мешанина из статистики, излюбленных маневров, имен боевых жеребцов, данных о возрасте, весе и росте. Я должна победить как минимум семерых из них, чтобы наказать тех семерых, которые убили мою мать. По счастливой случайности, ровно столько поединков мне надо выиграть, чтобы прорваться в четвертьфинал, получить шанс завоевать Кубок и уничтожить Дом Отклэров навсегда.

Внезапно из травы перед королевским троном возникает проекционная трибуна и поднимается, как пьедестал, на котором что-то выставят напоказ.

– По традиции каждый участник состязаний произносит речь во время банкета перед началом Кубка, – поясняет Дравик.

Я наблюдаю молча. Какая-то девица из благородных поднимается на трибуну и предупреждает присутствующих, что она победит. Она не знает, что простолюдинам режут глотки в темных переулках за те жалкие креды, которые они зарабатывают, делая ставки на подобных ей. Парень благодарит свою мать за то, что родила его, и заявляет, что исход Кубка Сверхновой ему неважен. Он понятия не имеет, что какая-нибудь простолюдинка смогла бы продлить жизнь своих детей на целый месяц, если бы ей досталась одна золотая пуговица с его жакета. Слушая их, я невольно думаю: только волку известно, как тяжко придется оленю, когда явится тигр.

Наконец на трибуну поднимается Мирей Ашади-Отклэр.

В жизни она эффектнее, чем на снимках, ее белый с золотом наряд смотрится свежо и стильно. Каштановые волосы ухоженные, длинные и роскошные, осанка говорит о изяществе и грации. Ей достались отцовские самообладание и надменность. Будто он все еще жив в ней.

– Мирей Ашади-Отклэр… – начинает Дравик.

– Я знаю, кто она.

– Отличная наездница, чрезвычайно умна, – продолжает он. – Гордости ей не занимать, но это, полагаю, и без слов ясно – все Отклэры гордецы. Она предпочитает рыцарскую тактику, честь, истину и так далее. Это видно по ее поединкам – на мой беспристрастный взгляд, она целеустремленная, непоколебимая сила.

– А я? – интересуюсь у него. – Что я такое на ваш беспристрастный взгляд, ваше высочество?

Он криво ухмыляется:

– А ты… нестандартна.

– У вас определенно дар внушать уверенность.

Дравик тихо усмехается:

– Главная сила твоих врагов станет и их слабостью. Сила черепахи – ее панцирь, но из-за него она медлительна. Сила сокола – его проворство, но он летает слишком быстро, чтобы успевать смотреть по сторонам. Целеустремленность леди Мирей означает, что ей нелегко измениться.

Ей недостает гибкости, имеет в виду он. Полезно знать об этом, выходя на ристалище, но от нее меня по-прежнему отделяют десятки наездников.

Мерцают визы бесчисленных новостных каналов, записывающие каждую речь. Наездники улыбаются ярче, делают заявления громче, вскидывают подбородки выше – операции, медиатренинги, все они как куклы со спортивным сложением, выставленные на полке, чтобы их пожирали взглядами, и теперь к этой выставке прибавилась я. В голове возникают мысли: если мне не повезет, при жеребьевке в первом же раунде я попаду в пару с Мирей. Или того хуже…

Под шквал аплодисментов и имитацию фанфар церемониймейстер объявляет следующего наездника:

– Прошу поприветствовать сэра Ракса Истра-Вельрейда!

Он поднимается из-за стола Вельрейдов – рослый, с обесцвеченными до белого волосами, зачесанными назад, и прядью, падающей на темные брови и глаза оттенка красного дерева. Я по-прежнему не могу заставить себя долго смотреть на его лицо, но его широкие плечи выглядят такими же, как раньше. И походка у него такая, как мне запомнилась, – небрежная, неторопливая, словно он никогда не спешит. Поклонившись королю, он поднимается на неоновую трибуну, и она постепенно вырастает под его багровыми сапогами. Жакет на нем тоже багровый, высокий воротник отделан коричневым мехом, а довершает все усмешка – свободная, легкая, приводящая в бешенство.

– Мне тоже надо поклониться королю? – спрашиваю я Дравика. Он беззаботно мурлычет что-то себе под нос.

– Только если захочешь. Полагаю, Дом Литруа этого заслуживает.

Ракс Истра-Вельрейд жестом пытается усмирить аплодисменты, но двор по-прежнему хлопает, ликуя от одного вида известного наездника. Он стучит по визу, чтобы его голос звучал громче, голубое сияние резко выделяется на фоне красного шелка.

– А-хм, благодарю вас. Но умоляю умерить пыл, а то сидеть нам здесь до конца терраформирования!

От этой неуклюжей шутки толпа взрывается хохотом, и Ракс, в ожидании, когда все умолкнут, глядит в мою сторону. Я смотрю только на сияющий ультрафиолетом венец, нарисованный на его надменном лбу, и думаю: «Когда мы снова встретимся на ристалище, сюда я и всажу тебе копье».

– Он один из самых одаренных наездников этого столетия. – Дравик помешивает чай. – Поразительные способности, кое-кто считает, что врожденные, но я подозреваю, что в действительности дело обстоит гораздо проще.

– Гораздо проще – это как?

– Его родители некогда занимали на иерархической лестнице Дома Вельрейдов самую нижнюю ступень. Ходят слухи, что они усадили его в седло еще в пятилетнем возрасте, пытаясь повысить свой статус благодаря турнирам. Занятие детей верховой ездой до поступления в академию не приветствуется, но ничего противозаконного в этом нет. Как бы там ни было, их тактика сработала: герцог Вельрейд пожаловал отцу Ракса титул барона вскоре после того, как в двенадцать лет Ракс выиграл Кубок Икара.

Неудивительно. Представить себе пятилетнего ребенка в седле… Я была в ужасе. Вообразить не могу, как он боялся.

И не надо воображать, а тем более жалеть. Он враг.

– «Жидкая кровь», – говорит Дравик. – Или «пиявки». «Прихлебатели». Так благородные за глаза называют таких людей, как Ракс, – происходящих из семьи, удаленной от главной ветви рода, которым не светит унаследовать что-то значимое.

– Значит, он полная ваша противоположность, – бурчу я. От меда, размешанного в чае, его смех приобретает звучность.

– И это говорит единственная дочь могущественного герцога! Уж кому, как не нам, знать, что бастард – это гораздо хуже, чем «жидкая кровь».

– Если Ракса считают «жидкой кровью», почему тогда он настолько популярен?

– Потому, что он превосходно ездит верхом. Он представителен, харизматичен, наделен чувством юмора, в то время как большинство благородных не отличат шутки от дальней солнечной системы. И вдобавок хорош собой, что тоже ему помогает.

Я презрительно кривлю губы:

– Тогда в чем же его слабость?

Дравик смотрит на Ракса поверх чашки:

– Пока не уверен.

Ракс заканчивает речь и сходит с трибуны навстречу волне аплодисментов. Хлопает даже король, а его шут в экстазе выделывает кульбиты. Толпа продолжает возбужденно шуметь, пока церемониймейстер не объявляет Дом Литруа. Собравшиеся обмениваются недоуменными взглядами, шепотки нарушают тишину.

– А-а, – лучезарной улыбкой Дравик словно бросает вызов застывшему лицу короля, – если не ошибаюсь, твоя очередь, Синали. Говори все, что пожелаешь.

– Что угодно? Даже правду?

– Правду в особенности.

Я поднимаюсь и шагаю к трибуне между рядами столов, за которыми сидят благородные. Мы с Раксом идем по поросшей травой дорожке навстречу друг другу. Пяти недель мне хватило, чтобы забыть, какой у него устрашающий вид, – на экране виза он смотрелся мельче, чем эта здоровенная конструкция из мышц и костей, которая надвигается на меня сейчас. Я не свожу глаз с королевского трона. Мы наконец встречаемся, и я чувствую шипящее потрескивание в воздухе вокруг Ракса, которое, кажется, больше никто не замечает. В солнечных лучах, направление которых искусственно изменено, его волосы сияют как платина, в радужках оттенка красного дерева вспыхивают золотые крапинки. Мы снова оказались слишком близко. Почему это так нервирует меня? Ведь он всего лишь еще один благородный.

Ракс одаривает меня улыбкой:

– Встретимся на арене, ага?

Я бросаю в ответ:

– Полагаю, ненадолго.

Мы расходимся, красный шелк и голубой удаляются друг от друга, а потом я замечаю обращенный на меня взгляд зеленых глаз короля.

Но не кланяюсь.

Вновь поднимается шепот. Шут притворяется, будто падает в обморок с ходулей, прижимая тонкие ручки к цыплячьей груди. Стражники в твердосветных доспехах напряглись, а король ждет, разглядывая мое платье, его голубизну и серебро. Я встаю на трибуну, и она поднимается, жужжа неоном. Дом Отклэров наблюдает за мной, включая Мирей, которая сидит за их столом. Смотрят все: благородные, священники, новостные каналы, Ракс, Сэврит и Дравик. И семеро убивших ее. Где-то на Станции на меня, возможно, смотрит и наемный убийца, их марионетка.

Я стучу по визу, чтобы включить его. Мне хватило времени порепетировать то, что последует за этим.

– Мое имя Синали фон Отклэр. Мою мать звали Габрийиль Джин Уостер. Десять месяцев назад ее убили семь человек, присутствующих на этом банкете.

Я стою слишком высоко, чтобы слышать реакцию на мои слова, но я ее вижу: шокированная неподвижность, ладони, зажимающие рты. По двум произнесенным именам собравшиеся поняли, что я бастардка и чья именно. Придворные переводят взгляды на белый с золотом стол, потом друг на друга и на короля Рессинимуса. Я оттягиваю платье на груди – корсет и кружево царапаются, но мне все равно, я обнажаю горящее тело, ощущая холод.

– Этот шрам – доказательство: семеро людей, о которых я говорю, убили мою мать и пытались убить меня.

Толпа подо мной приходит в беспокойство, люди переглядываются, вскакивают, грозят мне кулаками. Мирей сидит не шевелясь. Дом Отклэров тоже, как и Дравик. Кажется, я наконец могу прочитать его выражение: его глаза поблескивают почти… горделиво. Сэврит смеется и качает головой. Ракс уставился на меня не моргая.

Отец и не подумал предупредить нас, но этих людей я предупрежу.

– До начала первого тура Кубка Сверхновой эти семеро должны обратиться в любое крупное информационное агентство. Далее им следует выступить по визу с официальным публичным объявлением, признаться в своих преступлениях и подробно рассказать о них. Если они этого не сделают, то лишатся жизни.

Наконец толпа взрывается.

Ее ярость не оставляет и следа от безмятежности в саду, стража решает действовать, точки лазерных прицелов щекочут мне кожу, но я пришла сюда, не ожидая ничего, кроме сопротивления, – и Дравик привез меня во дворец, рассчитывая именно на это. Он не пытался отговорить меня, лишь посоветовал сказать правду. На миг я слышу в ушах гул страха: если меня застрелят сейчас, все будет кончено. Все, ради чего я так старалась. Все, ради чего страдала.

Я перевожу взгляд на бывшего принца – ведь вы не стали бы привозить меня сюда только для того, чтобы я умерла?

Капля пота медленно стекает по виску Дравика. Он не из тех, кто истекает потом, кричит или брызжет слюной. Он всегда скрывает свои эмоции, однако теперь его губы складываются в знакомое мне слово, впечатанное в мои барабанные перепонки монотонностью тренировок…

«Держись».

До Дравика, до езды на Разрушителе Небес истинный смысл слов я принимала как само собой разумеющееся. Держаться значит быть терпеливой, ждать, пока не захочется лишь одного – бежать. Выстоять, пока не станет слишком поздно.

Держись, даже когда вселенная пытается растерзать тебя.

– 8. Экзоссо

Exossō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. вынимать кости

Под какофонию танцев и пьяного смеха над диваном мерцает голоэкран. Обдолбанный тип, сидя лицом к нему, громко храпит. Девчонка с короткими черными волосами и решительными глазами цвета льда пристально смотрит в глубину наркопритона.

Дождь замирает. Свет в притоне мигает, хотя одурманенные посетители редко замечают это. Тощий коротышка в балахоне, ведущий Дождя на встречу с хозяином, тоже останавливается, вскинув брови.

– Что-то не так, сэр? Это же просто обычные перепады напряжения.

Дождь не отрываясь смотрит на девчонку с глазами цвета льда. Коротышка в балахоне хихикает:

– Знакомы с ней? Не желаете встретиться? – В этот момент виз мигает, камера меняет план, показывая банкет у короля, и коротышка вздыхает: – А, она из благородных. Виноват, сэр, предложение отменяется.

Мельком увидев свое отражение в бронзовом зеркале, Дождь поднимает маску повыше, пряча лицо. Перерезав горло той матери и вскинув кинжал, чтобы заколоть девчонку, он успел заглянуть в ее глаза. Глаза у нее были в точности как у него, без следов операции, и на миг у него возникло чувство, будто он встретил в Паутине еще одного паука, кого-то из своих братьев и сестер. Чутье перевесило логику: а вдруг они кровная родня? Паутина воспитала в нем преданность семье, тем, кто связан с ним в этой жизни, и он любил своих близких больше всего на свете. Мысль о родной семье постоянно присутствовала в его мечтах и сновидениях, и тут появилась она – или случайно встреченная генетическая редкость, или его драгоценная часть, мыслям о которой он предавался так долго.

А теперь она попала ко двору нова-короля. Дождь служил наемным убийцей благородному Дому, и она наверняка поняла, что ее собирались убить, – тогда зачем вернулась в львиное логово? Почему не сбежала и не спряталась? Она будет участвовать в Кубке Сверхновой как наездница, но с какой целью? Внезапно Дождем, несмотря на все старания отвлечься, овладевает тревога. Верховая езда опасна, но мир благородных еще опаснее…

Дождь переводит взгляд на сопровождающего и качает головой:

– Идем дальше.

Тот ведет его через комнату с томно раскинувшимися телами и мягкими подушками и наконец останавливается, чтобы постучать в красивую деревянную дверь. В ожидании ответа он покачивается на пятках:

– Босс доволен, что вы согласились принять его предложение, сэр, – нам приходилось нанимать людей из обычных банд. Прошло немало месяцев с тех пор, как у нас на службе состоял такой… умелец.

Из-за двери доносится голос:

– Входите.

Сопровождающий вводит Дождя в роскошный кабинет с прекрасными коврами, деревянными стеллажами и крупными зелеными кристаллами неразмолотой наркоты, разбросанными по металлическому столу. За столом восседает босс, разодетый в шелк угрюмый человек с ухмылкой наемника, рядом – его телохранители: двое у стены, двое у двери, под туниками у них топорщатся твердосветные мечи и пистолеты. Оружие Дождя отобрали при входе, но здесь обеспечили им в избытке.

– Наконец-то Паучья Лапа. – Босс жестом велит Дождю сесть. – Прошу, располагайся без стеснения.

Что Дождь и делает – много раз, оставляя множество пятен крови, пока прекрасный ковер у двери не пропитывается красным.

17. Граво

Gravō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. отягощать, обременять

2. превосходить, подавлять

«Держись».

Голос короля Рессинимуса заставляет двор умолкнуть, и шум ярости сразу замирает. Стража опускает оружие, туча красных лазерных точек пропадает с моей кожи, а король поднимается с трона – колонна золотого и фиолетового шелка, которую венчает хмурое лицо.

– Конвенция Великой войны за номером 3067 гласит следующее, – его голос звучит размеренно. – «Личная месть наездника ратифицирована рыцарским кодексом чести и духом рыцарства, и ему не следует препятствовать или карать за это, пока он продолжает ездить верхом».

В конвенциях и кодексах я не разбираюсь, но сразу распознаю угрозу, как только слышу: «пока он продолжает ездить верхом».

Вопрос «ты будешь ездить верхом?» повисает в воздухе, читаясь в изумрудных глазах человека, который сейчас правит Станцией, а его семья правила ею всегда. Я вскидываю подбородок:

– Я буду выступать на Кубке Сверхновой за Дом Литруа.

Толпа вновь приходит в волнение, только за столом Литруа полный штиль, Дравик единственный, кто в эту минуту улыбается. Он знал об этой конвенции. Конечно знал: он ни за что не дал бы мне попасть в ситуацию, которую мы не смогли бы обратить в свою пользу.

Сходить с трибуны гораздо страшнее, чем подниматься на нее, обратный путь к столу Дравика внезапно оказывается пролегающим среди тысячи горящих взглядов. Мне удается пройти по нему так, чтобы никто в меня не вцепился, – у благородных есть «манеры» и «воспитание», и в кои-то веки я этому рада. Им нельзя выцарапать мне глаза. Им можно только сделать вид, будто они хотят их выцарапать.

Дравик встречает меня улыбкой, и я сажусь на свое место.

– Ты неплохо справилась.

– Я сделала то, чего вы от меня хотели, – возражаю я.

– А я что говорю? – Его улыбка искривляется, взгляд устремляется поверх моего плеча. – А-а, похоже, тобой заинтересовалась даже церковь.

Я оглядываюсь в ту сторону, куда смотрит он: женщина, лицо которой скрыто вуалью, с волосами до пола, приглушенно беседует с тремя священниками в бело-красных облачениях. Платье на незнакомке бледно-розовое, с пеной кремового кружева, свободными складками ниспадающее с плеч. Она украдкой бросает взгляды в нашу сторону, в то время как священники смотрят в упор.

– Тализ сан Мишель, – говорит Дравик. – Ездит неплохо, но бизнесом занимается гораздо успешнее. Чрезвычайно религиозна, что не мешает ей разрабатывать легкие вещества, которые знать использует в рекреационных целях.

Я фыркаю:

– Лицемерка.

– Насколько понимаю, в этом и заключается смысл церкви, Синали: быть лицемером означает однажды обрести спасение.

– Церковь добавит нам проблем?

Его улыбка становится шире:

– Только если наши враги ухитрятся завести так же много друзей среди духовенства, как у меня.

Слуги снуют повсюду, нося еду на подносах. Ощущая на себе десятки взглядов, я ковыряюсь в жареной рыбе, затем кабаньем мясе под коньячным соусом и фруктовых пирожных, задуманных, кажется, для того, чтобы поражать своей вычурностью. Вкуса ни одного из этих блюд я не чувствую. Каждая засахаренная вишенка и декоративная снежинка в сусальном золоте служат напоминанием, что знакомые мне люди из Нижнего района голодают. Глядя, с каким азартом присутствующие в саду следят за мной, я едва сдерживаю тошноту.

– Дравик, а где здесь?..

Он указывает на миниатюрный лабиринт живых изгородей.

– Будь осторожна. Стража видит далеко не все, а у тебя теперь мишень на спине.

– Спасибо, что напомнили, – процедив ответ сквозь зубы, я встаю. – Можете не верить, но от этого меня затошнило еще сильнее.

Дравик улыбается и делает глоток из чашки. Я нахожу путь в лабиринте живых изгородей и чудом догадываюсь, как отпереть твердосветный санузел. Темно-оранжевое сияние заслоняет внешний мир и заглушает все звуки. Две отделанные золотом кабинки расположены рядом, и я вздыхаю с облегчением, обнаружив, что обе они пусты. Холодная вода, которой я плещу себе в лицо, не успокаивает колотящееся сердце. Я вытаскиваю подвеску матери и в отчаянии потираю ее большим пальцем.

– Сейчас не время трусить, – шепчу я отражению в зеркале, не сводя глаз со шрама. Семь кругов на стене. Семь поединков. Я справлюсь. Пусть запугивают меня сколько хотят – свою судьбу они этим не изменят.

Я выхожу из уборной и застываю.

Перед ней на высокой густой траве остались следы. Отпечатки ног. Выглядит это так, будто кто-то стоял здесь босиком и довольно долго ждал – примятая трава потемнела. Но других следов, ведущих к этому месту, нет. Как и ведущих от него. И нигде никаких признаков жизни. Я холодею.

«синали»

Тот же негромкий мягкий голос, который я слышу в седле. Вот и теперь он раздается откуда-то из глубины, будто исходит от меня. Как мысли. Как мысли в седле – вперед, быстрее, поворот.

– Эй! – зову я.

Примятая трава распрямляется, словно кто-то невидимый сходит с места, и приминается в других местах, отпечатки уводят в сторону живой изгороди. Неожиданно трое парней в оранжевых жакетах с пепельно-серой отделкой выворачивают из-за угла навстречу мне.

Сердце чуть не выпрыгивает у меня из горла и возвращается на место. Живые люди. Не призраки, не галлюцинации. Я почти благодарна им за внезапное появление. Будь рядом Дравик, он подсказал бы, кто они, а так остается лишь предполагать, что это, во‑первых, благородные, и во‑вторых, явились сюда рассчитаться со мной, судя по их ухмылкам, не предвещающим ничего хорошего. Тот, что в центре, – явно главный, здоровенный экземпляр благородного с руками как лопаты и волосами цвета пламени голосвечи.

– Эге, кто это у нас здесь, ребята?

Тот, что в центре, гогочет. Я не двигаюсь с места: пытаться сбежать от них бесполезно. Меня окружают, отсекая пути к отступлению.

– Мое имя Синали фон Отклэр, – заявляю я. – А ваши?

Тот, что в центре, фыркает.

– Так дело не пойдет, дворняжка. Я не удостою тебя чести узнать мое имя.

– Пусть сапоги тебе вылижет, Ольрик, – ржет тот, что слева. Это звучит так по-детски, что у меня невольно вырывается смех. Все трое замирают, с главного слетает спесь.

– Что тут смешного, дворняжка?

– Знаешь, мне случалось раньше лизать сапоги. Ничего особенного, – говорю я. Двое его напарников хмурятся, а я улыбаюсь еще шире: – Почему ты больше никого не привел? Я привыкла, что мужчины кидаются бить меня целой толпой. И выглядят гораздо злее вас.

Мощным рывком за воротник Ольрик притягивает меня к себе и поднимает так, что мои ноги болтаются в воздухе. Моя улыбка меркнет. Росту в нем не меньше шести футов и пяти, а то и шести дюймов, и тело – сплошные мышцы. Наездник. А я думала, все благородные изнежены и не тренируются по-настоящему… я ничего не знала. Мне нечем дышать. Будь я повыше, могла бы дотянуться до его глаз, но он держит меня на вытянутых руках, так что я даже пнуть его не могу…

Щелчок снятого с предохранителя твердосветного пистолета я узнаю безошибочно, и вслед за ним бесстрастный голос командует откуда-то из-за спины Ольрика:

– Отпусти ее.

Он скалится:

– Мирей.

Я судорожно сглатываю: Мирей? Ашади-Отклэр? Спасает меня?

– О-о, не припомню, чтобы разрешала тебе звать меня по имени, Ольрик. Я полагала, ты поумнел – после того, как проиграл мне на квалификации Хризантемы.

Говорит она ледяным тоном. Крупные капли пота проступают на большом лбу Ольрика, и он спрашивает:

– Как ты пронесла сюда оружие?

– Эх, Ольрик, все-то тебе объясни. А чья семья, по-твоему, отвечает за подготовку стражников? Кстати, четверо из них уже ждут тебя снаружи.

Двое напарников Ольрика вдруг вскрикивают и ныряют в живую изгородь. Воротник платья врезается мне в спину, перед глазами мелькают вспышки, и тогда Ольрик отпускает меня. Почувствовав под ногами траву, я потираю шею и смотрю, как он уходит в глубину лабиринта, растительные стены которого едва доходят ему до пояса. И мы… остаемся вдвоем. Мирей Ашади-Отклэр стоит передо мной. Подобно Раксу, вблизи она выглядит так же, как ее снимок крупным планом, и напоминает девственно-чистое изваяние святой. Убирая твердосветный пистолет в кобуру на безупречно-белых бриджах, она не спускает с меня взгляда золотистых глаз.

– Вот так.

– В-вот так? – хрипло повторяю я. – Зачем ты его убрала? Застрели меня. Я же намерена уничтожить Дом Отклэров.

Звук, который она издает, – не смех, не хмыканье, а выражение равнодушия. И спокойствия. Как то, что я слышала от отца. На него она так похожа, что от одного ее присутствия меня бьет дрожь – тот же нос, та же… аура. Взмахом руки она отбрасывает за спину шелковистую волну волос.

– Ты действительно ничего не понимаешь, самозванка.

– Так объясни.

– Собираясь убивать друг друга, благородные не объявляют об этом, – втолковывает она мне медленно, словно ребенку. – Они строят планы и держат их в тайне. А твоя сегодняшняя выходка – блеф. Ты добилась лишь одного: выставила на посмешище себя и свой не существующий Дом.

– Тогда зачем ты только что спасла меня? – спрашиваю я. – Почему помешала им меня избить?

– Потому что, – просто отвечает она, – Вестриани – необузданные дикари. А рыцарю не пристало просто смотреть, как страдают беззащитные.

Наступает моя очередь смеяться.

– Ты считаешь меня беззащитной? А себя – рыцарем?

Взгляд ее золотистых глаз становится жестким.

– Я – рыцарь в большей мере, чем ты, лгунья.

Я смотрю на нее в упор, а она – на меня. Мы – враги, и мы – одна кровь. Я прохожу мимо нее к выходу из лабиринта, но, прежде чем выйти, останавливаюсь.

– Что бы ты обо мне ни думала, я не лгунья: моим отцом в самом деле был Фаррис фон Отклэр. Я уничтожу наш Дом, и наш род иссякнет.

Она улыбается – ослепительно и жестко.

– В таком случае встретимся на турнире и все решим в бою.

* * *

После банкета весь двор выстраивается для церемонии прощания с королем.

Дравик по какой-то таинственной причине отсутствует, так что я остаюсь единственной Литруа в этих двух длинных шеренгах благородных. Они кланяются и опускаются в реверансах, когда король проходит мимо, волоча по траве фиолетовый шлейф, пока не останавливается… передо мной. Нова-король Рессинимус медлит, якобы дожидаясь, когда его нагонит шут. Его лицо непроницаемо, взгляд устремлен вдаль, как у человека, привыкшего смотреть поверх голов толпы.

– Ты уверена, что будешь состязаться, – произносит король Рессинимус. В седле Разрушителя Небес я убедилась, что многие слова имеют не только тот смысл, который лежит на поверхности, и то, что говорит король, переполнено скрытым смыслом. Ты уверена, что хочешь убить семерых моих придворных?

– Да, – отвечаю я. В наступившей тишине слышен звон бубенчиков приближающегося шута. – Вы могли бы остановить меня.

– Нет, – он тихо вздыхает. – Если ты та, за кого себя выдаешь, тогда это они должны разбираться с тобой, а не я.

– Но… я же намерена их убить, – не отступаю я. – А они ваши придворные, и вы…

Только тогда он наконец удостаивает меня взглядом свысока, и его возраст становится очевидным, церемониальный макияж не скрывает морщин и пятна.

– Я не стану останавливать тебя, Синали фон Отклэр.

У меня пересыхает в горле.

– Почему?

– Потому что он и меня предостерегал однажды. А я не послушал.

Шут приближается, и король шествует дальше. Затем он садится в великолепный фиолетовый ховеркар, украшенный оскалившимся драконом, который обхватил золотыми когтями сопла, и уезжает.

«Он и меня предостерегал».

Тот самый «он» возвращается, когда толпа благородных успевает поредеть. «Он» проворно заскакивает в серебристый ховеркар Литруа, когда машина низко плывет над посадочной зоной. Мы покидаем дворец, направляясь в Лунную Вершину. «Он» молчит, пока дворец в заднем окне не отдаляется, сделавшись крошечным.

– Ты неплохо осадила Ракса. И я слышал, парней Вестриани отогнала от тебя леди Мирей.

Я игнорирую его:

– Где вы были, пока мы прощались с королем? Вы бросили меня одну.

Дравик улыбается:

– Я знал, что ты справишься.

– Он заговорил со мной. Сказал, что не будет меня останавливать.

– Конвенция, на которую он сослался сегодня, была принята после Войны, но существуют и довоенные, подобные ей. Король не вправе запрещать бастарду заниматься верховой ездой. Предприняв подобную попытку, он тем самым поставит под сомнение довоенную конвенцию и, следовательно, прочие соглашения, принятые до Войны, в том числе те, которыми подтверждено право Рессинимусов на престол. В итоге будут сметены все препятствия на пути к гражданской войне. И королю об этом известно.

– Значит, мы воспользовались против него его же главной силой – двором.

У Дравика блестят глаза – с тем же выражением гордости.

– Безусловно. Во время Войны человечество не могло позволить себе выбирать, кто будет ездить верхом, кто нет: если наездник желает ездить и у него есть доступ к боевому жеребцу, по закону его не имеют права не пустить на ристалище, какими бы ни были его родственные связи и положение в обществе.

– Но после Войны никто из простолюдинов или бастардов верхом не ездил, – возражаю я. – Иначе только это и обсуждали бы по визу.

– Естественно, благородные приложили все усилия, чтобы производство боевых жеребцов жестко регулировалось, а тексты довоенных конвенций держали за семью замками. Простолюдины даже не подозревают о своем праве участвовать в верховой езде. А бастарды если и догадываются, то их убивают прежде, чем они успевают что-то предпринять. В отдельных случаях их ссылают на вспомогательные станции, обрекая на каторжный труд, пока не будет сломлен их дух – или они не умрут. Разумеется, от болезней и травм – никаких грязных игр и насильственной смерти.

Он ни на секунду не перестает улыбаться. Я бросаю взгляд на его трость, сапфиры которой по-особому мерцают на фоне его поврежденного колена.

– И все-таки это не объясняет, почему король закрыл глаза на мои угрозы, – настаиваю я.

– В отсутствие врага, чтобы вести с ним борьбу, войско зачастую обращается против самого себя. И королевский двор не исключение. В целях сохранения послевоенного мира между Домами наездникам были пожалованы особые привилегии. До тех пор, пока наездник участвует в турнире, допустимы любые «разногласия», возникшие у него с другим Домом. Собственно говоря, это дуэль под иным названием, и, если один Дом недостаточно силен, чтобы сойтись с другим на поле боя и победить, он считается слабым и, следовательно, заслуживает той участи, которая его постигла.

– И что?

– А то, что королю даже тронуть тебя нельзя и его двору тоже. Это не значит, что они не попытаются, но поэтому я и здесь, рядом с тобой.

– Защититься я и сама могу, – выпаливаю я. Он улыбается:

– Знаю. Как защищаешься уже давно.

У меня перехватывает дыхание, под шрамом возникает странная боль. Дравик продолжает:

– Остальные Дома будут следить за Домом Отклэров, ожидая, подтвердит он или опровергнет твое внебрачное происхождение, и, если подтвердит, король может лишить их привилегий или больше – объявить статус Дома утратившим законную силу, лишить его принадлежности к миру знати и распустить навсегда.

Навсегда. Это слово слетает с его языка, соблазняя вкусом золотых плодов надежды, настоящей надежды.

– Королю настолько ненавистны убийства ничтожных простолюдинов?

– Нет, но если правда станет известна в широких кругах, тогда убийство герцога Отклэра воспримут как упущение со стороны Дома Отклэров, как знак, что они не способны хранить свои тайны – или держать под контролем своих бастардов, – за что и вынуждены поплатиться. Опять-таки это признают слабостью, неподобающей их статусу. А слабость при дворе нова-короля непозволительна.

– Значит, им простили бы мое убийство, но не то, что меня оставили в живых.

Его улыбка теплеет.

– Именно.

Ховеркар пролетает мимо фонтана, впустую расточающего воду, водяная пыль играет и переливается радугой в искусственном лунном свете, исходящем от круглой бледной голограммы высоко над осью станции, где живут благородные. Меня мутит от съеденного пирожного, что-то кислое и горечь прошлого подкатывают к горлу, как горячая пена. Я собираюсь с силами и решаю двигаться только вперед. Этот банкет представлял лакированную действительность, был нарядной ширмой, прикрывающей бойню. Они встретились со мной, а я – с ними. Им известно больше, чем мне. Они одержали больше побед, чем я. Сколько вообще поединков я смогу выиграть, прежде чем неизбежно проиграю? Некоторое время я ломаю голову над этим вопросом – два? Три? Я хочу, чтобы умерли все семеро. Хочу семь побед. Хочу выиграть Кубок Сверхновой и уничтожить Дом Отклэров навсегда, но, стоит мне проиграть хотя бы раз, этого не будет.

– Вы выполните условия соглашения, даже если я проиграю? – спрашиваю я принца. – Подарите мне покой?

– Ты не проиграешь, Синали.

– Даже если я проиграю, вы сделаете это? – повторяю я настойчивее. Серые глаза Дравика отражают лунный свет.

– Да.

Ховеркар доставляет нас к особняку Литруа, и, едва я вхожу, робопес спешит встречать нас, виляя хвостом. Дравик не замечает его, а я наклоняюсь, чтобы поздороваться:

– Привет, малыш.

Его сапфировые глаза, взгляд которых обращен на меня, поблескивают в имитации счастья. Я выпрямляюсь и, стуча каблуками, иду по коридорам к двери бункера, сдирая с себя сковывающее движение платье и ленты. Увидев вблизи Мирей и Ракса, я убедилась, что перед началом Кубка мне необходимо тренироваться как можно больше.

Прохладный воздух Лунной Вершины в последнее время не кажется мне странным, словно я привыкла к его могильной неподвижности. Я иду босиком по ледяному мрамору. Киллиам кланяется, когда я прохожу мимо, и, поскрипывая суставами своего тощего тела, почтительно глядит в пол. Мой тренировочный костюм наездника висит на крюке, блекло-серый и сохраняющий форму моего тела, за три месяца пропитавшийся потом и кровью. Я нажимаю застежки на манжетах, и похожий на кожу материал мгновенно облегает меня и с сухим шипением герметично застегивается на спине.

Одевшись, я вижу, что Дравик ждет у двери бункера, и робопес рядом с ним.

– У него есть имя? – спрашиваю я, кивая в сторону пса.

– Нет, – краткий ответ звучит жестко. Перламутр, сапфиры, детские лазерные рисунки – очевидно, робопес принадлежал принцу, и это вещь из прошлого, встреч с которым он избегает, но и расстаться не в силах.

– Имя вашей матери – команда его отключения, – напоминаю я.

– Конечно, ведь она его сделала. Как и Разрушителя Небес.

Я замираю.

– Разрушителя Небес сделала она?

– «Сделала» – не совсем точное слово. Пожалуй, вернее было бы сказать «затеяла».

– «Затеяла»? Что это значит?

Дравик безразлично смеется, изучая трость, и я понимаю, что больше ничего из него не вытяну. И все же я поражена: я понятия не имела, что бывшая королева так хорошо разбиралась в робототехнике. Я поправляю манжеты.

– Почему король убил ее?

Его лицо слегка напрягается.

– Она пыталась добиться перемен. Он предложил ей выбор: публичная казнь или самоубийство. Она предпочла второе.

– Поэтому вы и задумали все это? – спрашиваю я. – Ради мести?

Об этом я размышляла много раз – что может дать победа на Кубке Сверхновой такому человеку, как он? Или он стремится выиграть главный Кубок Станции с наездником-бастардом, чтобы насолить отцу? Или дело не только в этом?

Дравик снова улыбается:

– Хочу посмотреть, сумеем ли мы покончить с призраками, которые принадлежат прошлому, а также с теми, что явятся в будущем.

Я усмехаюсь:

– Смерть не остановить.

– Да, – со смешком соглашается он. – Но можно заставить ее задуматься.

Принц смотрит в дальний конец коридора – с нежностью, словно в суживающейся полосе искусственного лунного света стоит тот, кто дорог ему. Такое с ним порой бывает – в минуты затишья он смотрит в пустоту. Но на этот раз что-то не так. Поблекший золотой нос робопса повернут в ту же сторону, к узкому клину лунного света, уши навострены, хвост виляет, будто пес приветствует кого-то.

Будто мы здесь не одни.

У меня леденеет кровь – так же, как в лабиринте из живых изгородей. А Дравик лишь улыбается:

– Удачной тебе тренировки, Синали.

18. Квиэс

Quiēs ~ētis, ж.

1. покой, отдых во сне

В самой глубине оси Станции, той ее части, где живут благородные, далеко под искусственным океаном, мальчик смотрит, как движется сердце мира.

Мальчику не больше тринадцати лет, у него тонкие ноги, каштановые волосы и доброе лицо. Реактивные двигатели его ховеркресла позволяют ему легко перемещаться, и он включает их, чтобы медленно облететь вокруг подножия гигантской трубы, наполненной бледным сиренево-голубым гелем и миллионами плавно вращающихся в нем серебристых вихрей. Стражники сопровождают его, лязг их доспехов и руки, лежащие на рукоятях проекционных мечей, нервируют ученых, склонившихся над мониторами, которые стоят по периметру помещения. Труба занимает середину пространства, серебряные вихри в ней мерцают, поднимаясь на высоту трех, четырех, пяти этажей. Труба взмывает к темному потолку подводной лаборатории, и кажется, будто потолок уходит куда-то в бесконечность.

Что-то шевелится в темноте, высоко в трубе и вокруг нее, и мальчик неотрывно следит за этим.

– Сэр… – Ученый в безупречно-чистом халате с беспокойством приближается, стражники сквозь твердосветные забрала следят за каждым его движением. – Мне… не доложили о вашем визите. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Мальчик прищуривает нефритово-зеленые глаза, вглядываясь в темноту.

– Ему же не полагается быть снаружи.

Ученый смотрит туда, куда и ребенок. Там, вне трубы под сводчатым потолком вьется нечто волокнистое и прозрачно-бледное. Оно развевается, как флаг на ветру, неторопливо огибая трубу по спирали и волоча за собой длинные вялые щупальца. Ученый поспешно кланяется.

– Да, сэр. Мы сейчас готовим запрос на дополнительное питание – если повезет, это устранит проблему.

Мальчик смотрит на ученого и склоняет голову набок.

– Повезет?..

– Я имел в виду… перекармливание – лишь временное решение, сэр. Раньше между проявлениями проходили годы, но за последние четыре месяца таких проявлений было уже три. Кто-то считает, что причиной тому – внешний фактор стресса, но, по-моему, наиболее вероятное объяснение – энтропия: даже солнца умирают. Это ядро способно выработать строго определенное количество энергии, прежде чем увядающие фибриллы выдохнутся…

Мальчик бросает взгляд на стражника, и тот с удивительным для такого исполина проворством прижимает ученого к исследовательским приборам, приставив к его горлу гудящий оранжевый луч проекционного меча.

– Сэр! Прошу вас! – хрипит ученый. – Его величество знает об этом, и я…

– Те, кто оправдывается, недостойны ссылаться на короля, – негромко прерывает его мальчик. Стражник подносит меч так близко к горлу ученого, что воротник его лабораторного халата с шипением чернеет и осыпается хлопьями пепла. – Вы найдете решение.

– Д-да, – выдыхает ученый. – М-мы сделаем все, что сможем.

Пока взгляды всех устремлены на мальчика, похожее на легкую дымку существо, витающее высоко в воздухе, вдруг сжимается в клубок и начинает выпускать острия зубов на многочисленных конечностях, словно расцветает плотоядным цветком.

– Боюсь, вы меня не поняли. – Мальчик поднимается на ховеркресле, чтобы посмотреть в глаза ученому, который выше его ростом, и миллионы серебристых вихрей в трубе следуют вверх вслед за ним. – Вы найдете окончательное решение, иначе вас и всех, кто находится в этой комнате, скормят ядру.

Ученый лишь судорожно кивает, испарина выступает у него над губой, жар проекционного меча оставляет поперек его шеи татуировку призрачной смерти. Мальчик дает знак, стражник отпускает ученого, и свита удаляется под негромкое шипение двигателей и лязг ботинок.

Часть III

Конь и олень

19. Окципио

Occipiō ~ipere ~ēpī ~eptum, неперех.

1. начинать, приступать, вступать

Вода в моей чашке вкусная и чистая.

Не знаю, отчего на ней рябь – то ли от моей нервозности, то ли от приглушенного рева толпы, ждущей на трибунах, когда начнутся первые поединки Кубка Сверхновой. В раздевалке витает запах косметики, как сухая пыльца. У меня чешутся глаза, ресницы отяжелели от черной туши, вокруг сверкают направленные на меня бесчисленные экраны визов, ведущих запись.

– По крайней мере на освещение турнирного зала не влияют аварийные отключения энергии, – жизнерадостно говорит мне репортер, явившийся взять интервью. – Замечательно, правда?

Я молча смотрю на него. Из-за оспин на моем лице мы оба знаем, что я из Нижнего района, где отсутствие освещения и отключения энергии такое же обычное явление, как дыхание. Репортер предпочитает веселый тон беседы. Его взгляд останавливается на эмблеме – серебристом кролике, отпечатанном на бледной голубизне шлема, лежащего рядом со мной. Кролик продолжает бежать, мчит со всех ног, но ничего не достигает.

– Знаете, на Земле когда-то верили, что на Луне живет кролик, – начинает репортер.

Я говорю спокойно:

– Там много во что верили – к примеру, в то, что враг не может существовать на самом деле.

Репортер неловко ерзает, переглядывается с обступившими нас операторами. В комнату набилось полно людей из Центрального района – чистые ногти, чистые лица, почти белые зубы. Ухоженные псы. Я отпиваю большой глоток из чашки – настоящая вода. Не кишащая паразитами жижа из общественной колонки. И не ярко-рыжий эль, сделанный из мочи за неимением солода. Всего несколько капель такой чистой воды исцелили бы мою мать. В то время я твердо верила в это.

Я встаю, нацепив на лицо непроницаемую улыбку подобно Дравику.

– Прошу прощения, джентльмены, но мне надо готовиться к первому поединку.

Линии всех финалов в моей жизни были безжалостно проведены кинжалами: один вонзился в спину моего отца. Другой перерезал горло моей матери. Третий угодил мне в ключицу. В прошлый раз через этот турнирный зал я шла с кровью на руках и токсичным адреналином в каждой жиле. В то время я была слабее, хуже владела собой. Скорее костлявой, чем мускулистой. А теперь каждый палец у меня на руке такой твердый, что можно порезаться.

Я стала кинжалом.

Турнирный зал – это безмолвный мрамор и безмолвные фонари в форме ангелов. В этом отношении ничего не изменилось. Прошло всего четыре месяца, а кажется, будто сто. Я больше не помню предсмертных слов ни моего отца, ни моей матери. Но помню имена, цифры и категории. Помню довоенные книги и послевоенные голограммы, покрывающие толстым слоем мой стол из белого тюльпанного дерева и пространство над ним, а еще голосвечи, горящие всю ночь.

Разрушитель Небес – класс «Фрегат», модификация А3.

Боевой жеребец моего противника – класс «Дредноут», модификация А453–171.

Стяг развевается над их ангаром, на нем шестиногий черный конь на зеленом поле. Дом Солундов – той рыжей девушки, которая улыбнулась мне на банкете. Люди толпятся у двери ее декон-камеры, ждут ее с цветами и блокнотами для автографов. На миг я вижу копну почти белых волос, возвышающуюся над толпой, но она тут же исчезает. Бессмысленно. Нет времени сейчас думать о нем, ведь он не более чем ступенька лестницы на пути к цели.

Над моим ангаром, к которому я приближаюсь с противоположной стороны зала, реет серебристо-голубой стяг с кроликом, вокруг ни души. Ну, не совсем так – один фанат у меня все же есть. Дравик, улыбаясь, ждет меня с открытым визом.

– Твой противник – Ятрис дель Солунд, дочь лорда Йонина дель Солунда. Она сильна в…

– …ближних бросках, поэтому я должна быть предельно осторожна, подпуская ее к своей зоне поражения. Она более удачно действует во втором раунде, – заметив редкое на лице Дравика выражение удивления, я добавляю: – Я изучала фанатскую базу данных.

– Очевидно. – Он берет себя в руки. – Только учти, что фанаты – это критики, а не наездники, потому самого главного они обычно не улавливают.

Я оглядываюсь по сторонам.

– А где мои механики?

– Приходили и уже ушли. Твой боевой жеребец готов и ждет.

– Странно, что за эти два месяца я ни разу с ними не встретилась, – задумчиво говорю я. – Ни здесь, ни в бункере.

Дравик лишь терпеливо улыбается.

– Просто они очень хорошо знают свое дело. Видела по пути сюда сэра Истра-Вельрейда? Он был в толпе поклонников Солунд.

– Так это он, – бурчу я.

– Кажется, он решил, что шляпы будет достаточно, чтобы замаскировать его до нелепости огромный рост.

– Я же говорила, умом он не блещет.

– Зато предан делу.

Я хмурюсь:

– Проблем с ним не возникнет, Дравик. Уверяю вас.

Принц никак не дает понять, верит ли он мне. Пауза, повисшая между нами, затягивается.

– Кто-нибудь из них?.. – спрашиваю я, уже зная ответ. Тренируясь до седьмого пота, я пользовалась каждой свободной минутой, чтобы смотреть новости, ища покаянные лица Отклэров, признавших свою вину. Дравик качает головой. Никто. У меня не получается даже изобразить смех. – Ты надеялась, что будет иначе, – говорит Дравик.

– А вы – нет?

Легкая улыбка возвращается на лицо принца.

– О, Синали, боюсь, это тело совсем забыло, что такое надежда.

Крестик матери давит мне на шею под костюмом. Если что-нибудь случится…

Я снимаю подвеску и отдаю ее Дравику.

– Сохраните это для меня. – С раздражением замечаю, как трясутся мои пальцы. Принц медленно протягивает руку к подвеске и прячет ее в карман жилета. – Если я умру, положите ее на урну моей матери. Склеп Дельта‑6, ряд 38.

– Синали…

– Старик, ты сделаешь это? – настойчивее повторяю я.

Пауза затягивается. По турнирному залу разносится сигнал пятнадцатиминутной готовности, и принц кивает:

– Знаешь, этот костюм на тебе выглядит лучше, чем когда-то смотрелся на мне.

Его трость негромко отстукивает ритм шагов. Никаких обещаний, только уверенность. Он убежден, что я справлюсь. Он видит то, чего нет. Он безумен. Но на этот раз мне хочется верить в его безумие.

Я поворачиваюсь к воротам ангара. Корчащийся враг в переплетении щупалец и доблестный святой Джош смотрят на меня с барельефа из синтетического мрамора, и я смотрю на обоих.

Что бы ни случилось, начиная с этого момента…

«вперед».

20. Ляцеро

Laсerō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. рвать, терзать

Пятилетняя девочка с большими синими глазами, заботливо укрытая в пуховой постели, посмотрела на отца поверх одеяла и задала самый важный вопрос:

– Папа, а кто-нибудь хоть раз видел врага?

Ее отец расправил складки одеяла и улыбнулся, вокруг его добрых темных глаз разбежались морщинки.

– Последние люди, которые видели его, давным-давно умерли, милая.

Девочка, на прошлой неделе узнавшая, что такое смерть, благодаря на редкость неудачливому карпу кои, серьезно кивнула. Ее отец отложил книгу, которую читал ей перед сном, и приглушил свет голосвечи до едва заметного мерцания.

– Но у нас еще остались его изображения. Знаешь ворота ангара в турнирном зале и главные ворота королевского дворца?

Девочка снова кивнула, вспомнив мрамор, резьбу и человека с копьем верхом на коне.

– Много-много страшных змей. И рыцарь Джош.

– Он святой, Мирей.

– Да? Значит, не такой, как рыцарь?

– Совсем чуть-чуть, – отец с улыбкой обвел взглядом стены комнаты девочки, где повсюду были развешаны рисунки боевых жеребцов и наездников в геройских позах. – Святой – это… это как рыцарь Бога.

– А-а, ясно, – ненадолго задумавшись, девочка надувает губы. – А разве Бога надо защищать?

– Иногда.

– От чего?

На этот раз задумался ее отец – о мраморных воротах и резьбе, покрывающей их. О заводах, где производят боевых жеребцов, о серебристом геле в их седлах, о необычном боевом жеребце короля – величественном золотом Адском Бегуне. На нем выезжали редко, только против тех, кого король считал сильнейшими из благородных, но наездники Адского Бегуна менялись каждые несколько лет, и ими всегда были одаренные дети в возрасте чуть старше его дочери.

Обо всем этом отец раньше не думал, но с тех пор, как женился на одной из Отклэров, у него было больше вопросов о верховой езде, чем находилось ответов. До брака он был не более чем юнцом, с замиранием сердца следил за каждым турниром. Но теперь искать ответы начала его дочь, которая наследовала кровь и корни, уходящие глубоко в историю влиятельной семьи, посвященной в тайны мира, механизмов, что действовали под ячеистой поверхностью Станции, и он ясно вспомнил слова, которые услышал от матери в день своей помолвки.

«Чем выше взбираешься, Григор, тем более долгим будет падение. Не надо ради них ломать себя».

Глядя в глаза дочери, отец понял, что ради нее готов сломать все, что в нем есть. Что угодно. Все, лишь бы защитить ее, – лишь бы Дом, которому она принадлежит, сохранял свое положение, оставался сильным и надежным.

Так он и перестал задумываться и начал принимать вещи такими, какие они есть.

– Пора спать, Мирей.

* * *

Пятнадцать лет спустя Мирей Ашади-Отклэр проснулась в своей заметно изменившейся спальне.

Со стен исчезли детские рисунки с рыцарями и боевыми жеребцами, их заменили бесчисленные медали и кубки. Полки заставлены книгами – множеством томов в тусклых скучных обложках, посвященных вооруженным схваткам, Войне и тактике верховой езды. Среди них сохранилась лишь одна яркая детская книга – тонкая, зачитанная, она стояла на краю полки и на ее обложке были нарисованы рыцарь и сияющий боевой жеребец.

Мирей вскочила с постели и потянулась, отбросив за спину волну гладких волос – обременительных, но необходимых, – и позвонила, вызывая горничных. Хлопоча вокруг с щетками, пудреницами и флаконами духов, они одели Мирей: лиф цвета слоновой кости, бледно-зеленые юбки с золотой отделкой. Заметив, что одна из горничных странно укладывает ей волосы, Мирей подняла бровь:

– Что ты делаешь?

Горничная выронила прядь и потупилась.

– Простите, миледи, просто я подумала… Я изучала модные прически, и мне показалось, одна из них могла бы подойти вам…

– Может, в менее знатном Доме, где ты прежде служила, это считалось нормой, – отчетливо произнесла Мирей, – но в Доме Отклэров не потакают капризам моды. Утром волосы леди должны быть заплетены в косу, и точка.

Горничная низко поклонилась, и в волосы Мирей без промедления были вплетены самые зеленые из трав и бархатцы, только что срезанные в саду у особняка. Пока горничные причесывали ее, она посматривала на свой виз, ожидая какого-нибудь сигнала. Но так и не дождавшись, она фыркнула и вскочила на ноги.

– Довольно. Подавайте завтрак.

Горничные бросились выполнять распоряжение, а она проследовала по коридору в утреннюю столовую. Ее мать и бабушка сидели за столом перед тарелками с искусно поджаренными перепелиными яйцами и семгой-пашот, – похожие со своими пышными высокими прическами и драгоценностями, словно отражения в зеркале. Аромат лимонного крема возбуждал аппетит, но Мирей не могла не заметить, какое ледяное молчание воцарилось в столовой в тот момент, когда она вошла. У нее тревожно екнуло сердце, но она не подала и виду – Отклэрам это не пристало.

– Мама, – поклонилась она, – бабушка. Хорошо ли вам спалось?

– Вполне. – Бабушка пригубила чай. Несмотря на серебристую седину волос, она держалась властно, как королева.

– А тебе, мама?

– Отлично, да, – отмахнулась та.

Повисло молчание, никто из них не интересовался, как спала Мирей, не увещевал ее есть как следует, ей вообще ничего не говорили, – впрочем, как всегда. Мирей села перед поставленной лакеем тарелкой с ее завтраком и решила, что обе женщины отмалчиваются по очевидной причине: из-за девчонки Литруа на банкете.

– Ее наверняка арестуют, – попыталась завязать разговор Мирей, поедая яичницу. Ей никто не ответил. Но она не сдавалась: – Король ни за что не допустит такой дерзости…

– Умолкни, Мирей, – мать оборвала ее голосом, в котором сочетались титан и соль. Мирей с трудом сдержала подступающую к лицу краску стыда – ее обжигало осознание того, что мать все еще считает ее ребенком, неспособным внести вклад в жизнь Дома. Девятнадцать лет – это не глупые восемнадцать недавней выпускницы академии, которую распирает от бравады. Помимо верховой езды, Мирей поставила перед собой цель изучить право и юрисдикцию, занималась по ночам, жгла до рассвета голосвечи у себя в спальне, и понимала, что эта прямая угроза их Дому несомненно должна быть квалифицирована как клевета, диффамация…

– Как там звали этого мальчика – того, с которым ты говорила? – спросила бабушка. – Из Вельрейдов?

Их отношения не ограничивались только разговорами, но Мирей не осмелилась бы афишировать их, тем более в присутствии старших родственников – меньше всего в воскресенье ей хотелось, чтобы ее всем Домом потащили в клинику, убеждаться, что она не беременна. Усилием воли она сдержалась, чтобы не бросить взгляд на по-прежнему молчащий виз на своем запястье. Он не выходил с ней на связь уже четыре дня, с самого банкета.

– Ракс Истра-Вельрейд.

– Ах да. Он сделал себе имя на ристалище. Жаль только, что он «жидкая кровь», иначе мы охотнее рассматривали бы его как пару для тебя.

– Закончить академию в столь юном возрасте, как он, – немалое достижение, – высказалась, хоть и не споря с бабушкой, ее мать и добавила сахар в свою третью чашку чая. – Я ожидала, что и Мирей станет выпускницей намного раньше, но…

Недосказанные слова были уксусом, а Мирей открытой раной. Разумеется, недостаточно, что она закончила академию на год раньше сверстников, да еще лучшей на курсе: совершенство, двигающееся по накатанной дороге, новых путей не создает. Родные ждали от нее не совершенства, а чего-то выдающегося и уникального, но в этом она не преуспела. А вот Ракс – напротив.

– Я слышала, он нацелен победить в Кубке Сверхновой, – заметила бабушка. – Если так, полагаю, нам следует задуматься об устройстве брака Мирей и одного из его более высокородных кузенов. Наш Дом укрепил бы свои позиции, породнившись с победителем.

Мирей скомкала салфетку, расстеленную на коленях. Кузены Ракса – это не Ракс.

– Разумеется, они согласятся, – кивнула мать. Бабушка негромко рассмеялась, что случалось редко.

– Хотела бы я посмотреть на Дом, который не согласится на предложение брака, исходящее от нас, Равенна.

Ее смех внезапно перешел в кашель, мать и Мирей привстали.

– Что с тобой, бабушка? В больницу…

– К чертям больницу. – Бабушка выпрямилась, на ее платке алели пятна крови. – Я и без того провела там слишком много времени, а как, скажите на милость, мне в качестве герцогини-регента оставаться в курсе дел Дома, если я нахожусь вне Дома?

Мирей знала, что на самом деле имела в виду бабушка: под «делами Дома» подразумевались последствия угрозы той бродяжки Литруа, с ее изрытым оспой лицом и гигантским самомнением. Мирей как наяву видела ее перед собой – с застывшим в ледяных глазах вызывающим вопросом («считаешь себя рыцарем?»), с прямой спиной – неужели мало было внезапной смерти герцога от сердечного приступа четыре месяца назад? Они едва оправились от горя… Какое право эта девчонка имела так расстраивать ее семью? Все, что она говорила, было ложью!

Дом Отклэров никогда не совершил бы такого постыдного поступка, как убийство беззащитного простолюдина, – это же немыслимо.

– Бабушка, вы должны позволить мне помочь вам, чем я только смогу, – заявила Мирей. – Считайте, что я в вашем распоряжении абсолютно в любое время.

– О, прекрати, – отмахнулась бабушка. – Леди не следует разбрасываться такими словами, как «абсолютно», – это придает ее речи оттенок отчаяния.

– Но…

– Я займусь этой выскочкой, – оборвала ее бабушка. – А твоя забота – езда верхом на Призрачном Натиске, завоевание побед и славы на Кубке Сверхновой, а также вопрос твоего брака, и ничего более. Этого хотел бы от тебя дядя, так ты наилучшим образом почтишь его память.

Мирей посмотрела на мать, которая молчала. Подали второе блюдо – спаржу с тонко нарезанной ветчиной, и, продолжая завтрак, под позвякивание вилок, Мирей вспомнила, что услышала на банкете, прежде чем вмешалась и прогнала Вестриани: та предательница заявила, будто привыкла, что мужчины кидаются бить ее целой толпой. Мирей задумалась, насколько иначе жила эта девчонка – так, как Мирей была не в силах вообразить. И это придало ей смелости спросить о самом важном.

– Она в самом деле одна из нас?

Бабушка и мать переглянулись поверх трепещущих салфеток, их лица с тщательно наложенными румянами приняли отсутствующее выражение. Мирей, волнуясь, ждала ответа, – пока не вошел дворецкий и не поклонился бабушке.

– Королевский наездник желает видеть вас, ваша светлость.

Три женщины из Дома Отклэр резко поднялись со своих мест, бабушка нервно поджала губы.

– Просите его сейчас же, Шарль.

Визиты королевского наездника приравнивались к визитам его величества и совершались лишь по очень важным поводам. Мирей стало легче: несомненно, его величество прислал наездника с обещанием помочь отправить девчонку Литруа под дюзы палача.

Появлению королевского наездника предшествовал топот ног четырех его телохранителей – стражников, которых Отклэры тренировали в своих школах, чтобы предоставить его величеству. Мирей узнала некоторых из них – она видела их, посещая вместе с отцом тренировочный плац. Дверной проем заполнили их полированные доспехи с рельефным золотым драконом и лиловыми аметистами, а затем телохранители рассредоточились по утренней столовой, на их поясах поблескивали холодные проекционные мечи.

Наконец на пороге возник мальчик.

Его ховеркресло бесшумно заскользило по воздуху над роскошными коврами и остановилось перед обеденным столом. Мирей следила за ним не отрываясь, широко открыв глаза, чтобы лучше рассмотреть единственного, кому позволено ездить верхом на легендарном боевом жеребце короля – Адском Бегуне. Каждые несколько лет король выбирал для него нового наездника, но этот мальчик пробыл в седле дольше, чем кто-либо до него. Тонконогий, с кротким лицом новорожденного ягненка, с виду он не мог быть старше тринадцати лет. И напоминал один из довоенных портретов, висящий на стене в столовой: мягкие каштановые кудри, ласковые зеленые глаза и нежные щеки – херувим, избранный Богом и королем.

Не поприветствовав даже кивком ни вдовую герцогиню, ни двух других дам Дома Отклэров, мальчик уставился на Мирей. Несмотря на его внешнюю мягкость и кротость, от его твердого взгляда у нее перехватило дыхание.

– Так это ты? – спросил он почти шепотом. Мать собиралась ответить, но мальчик вскинул руку: – Не ты. Она.

Мать и бабушка впились в нее взглядами, и Мирей судорожно сглотнула, терзаясь всеобщим вниманием.

– Я?

– Ты ездишь верхом.

Она выпрямилась.

– Да. Езжу.

– Это была ты?

Мирей пыталась хоть что-нибудь если не сказать, то понять. Что он имел в виду? Почему отнесся так пренебрежительно ко всем, кроме нее? Да, он королевский наездник, но ведь это немыслимая дерзость – игнорировать…

Она вздрогнула: внезапным маневром мальчик провел ховеркресло вокруг стола, мимо бабушки и матери, сопла шипели громче, приближаясь, а потом умолкли, когда он остановился прямо перед ней. Блестящие глаза наездника имели оттенок полированного нефрита – как у короля. Прежние наездники Адского Бегуна были его ровесниками или младше, но глаз как у короля не было ни у кого. Первой королевы давно не стало, вторая жила затворницей из-за слабого здоровья, значит, он никак не мог…

– Ты – та самая, кто делает это? – спросил мальчик не мигая, и у нее возникло чувство, будто ответ, которого он ищет, был не в ее словах, а в ее лице, в самой душе, дарованной Богом. Ощущения были теми же, как когда седло наползало на нее медленными, бархатистыми приращениями, – понимание и уверенность, – и она напряглась.

– Прошу прощения, сэр, но я не имею представления, о чем вы говорите.

Он склонил голову набок, как заинтересовавшаяся птица.

– Ты знаешь, что значит езда верхом?

Его вопрос ударил ей в грудь соразрушительнее струи плазмы. Вот так вопрос. Но ответ пришел сам собой, чистый и неподдельный, как солнечный свет, и она вскинула подбородок.

– Езда верхом означает честь, сэр.

Внезапно, как искусственный закат, вытесненный вечной ночью, блеск в глазах мальчика погас.

Мирей захлестнуло разочарование в себе – неужели она сказала что-то не то? Мальчик повернул ховеркресло и удалился так же, как явился, – бесшумно и загадочно. Стража последовала за ним, и, когда затихли последние шаги, мать повернулась к ней.

– Господи, что это было?

Бабушка обратилась к дворецкому:

– Шарль, вам что-нибудь известно?

Он поклонился.

– При всем уважении, миледи, я слышал, что последние два дня королевский наездник провел, нанося визиты в каждый из благородных Домов. Говорили, что он требует к себе наездника каждого Дома и задает ему один вопрос: «Что значит езда верхом?»

– Странный вопрос, – задумчиво отозвалась мать.

– Забудьте о нем. – Бабушка покачала головой. – Нам хватает забот и без этого мальчишки, едва покинувшего колыбель.

– Но, бабушка! – запротестовала Мирей. – Он наездник Адского Бегуна, лучшего боевого жеребца на Станции, сильнейший из нас…

– На твоем месте, юная леди, я больше беспокоилась бы о том, сколько наездников ты должна победить на Кубке Сверхновой, чтобы добиться почестей и славы, принадлежащих нам по праву.

Мирей склонила голову («да, бабушка»), однако вопрос королевского наездника еще много дней не давал ей покоя, опалял жилы, как разрастающийся ожог.

Ты знаешь, что значит езда верхом?

21. Амбагэс

Ambāgēs ~um, ж. мн.

1. неясная или двусмысленная речь, околичности

2. недоумение, неопределенность

Вот что говорят во время учебных эвакуаций: космос не сможет навредить вам, если вы ему не позволите.

Вот что говорю себе я, подвешенная внутри Разрушителя Небес в открытом космосе, где меня больше не защищают ограждения тренировочной арены: космос – бесчувственный дракон, и в конце концов он пожрет все, не важно, позволишь ты ему это или нет.

Ристалище, где проводятся поединки Кубка Сверхновой, расположено дальше от Станции, чем арена для Кубка Кассиопеи, и выглядит эта новая арена гораздо внушительнее, помещаясь, как в сетке, в гигантской сфере, очерченной белым твердым светом. По краям она украшена неоновыми проекционными растяжками всевозможных моделей ховеркаров, воздушных фильтров и компаний производителей глинтвейна. Реклама церкви не такая красочная, но столь же эффектная: гигантский светодиодный крест, подвешенный в центре сетчатой сферы. Само ристалище внутри выглядит привычно: две шестиугольные металлические платформы с противоположных сторон от сияющего голубого ядра генграва. Один шестиугольник с звездной стороны, другой – с земной. Красная сторона, синяя сторона. Реактивные двигатели несут меня туда.

В белой светящейся сетке с приближением Разрушителя Небес открывается проем – небольшая черная дыра, как в яйце, через которую я проскальзываю на арену. Вот так. Все по-настоящему. Мои ладони становятся скользкими под обтягивающим материалом костюма наездника. Настоящая арена в космосе намного больше тренировочной. Сотни дронов движутся по орбитам, объективы камер поблескивают, ведя съемку под всевозможными углами, создавая голографическое изображение для публики в турнирном зале. Они расступаются перед нами с инстинктивной быстротой стаи мух, и я чувствую неприязнь к ним Разрушителя Небес – они слишком быстрые, их слишком много. Для меня они – помехи, которыми можно пренебречь, но для боевого жеребца – давнее напоминание о чем-то ужасном, нечто грозное, скрытое у самой поверхности памяти. Воспоминаний у машин нет, а тем более – эмоций, связанных с воспоминаниями, и все же… Много месяцев назад я чувствовала, как в Призрачном Натиске разгорается смутный гнев. Во время перезапуска Разрушителя Небес я видела воспоминания, но не мои… пугающие образы войны.

В поле моего зрения внезапно вспыхивает голоэкран комментаторов.

– Леди и джентльмены, с гордостью торжественно приветствую вас на первом туре проводящихся раз в десять лет состязаний двадцать второго Кубка Сверхновой!

– Этого события с нетерпением ждали все мы – верно, Беро?

– А как же, Гресс! Казалось, эти десять лет никогда не кончатся! Каждый благородный Дом выставляет своего лучшего наездника на пике его формы – так сказать, элиту в самом соку, – и нам не терпится увидеть, кто победит, кто проиграет и кто, Боже упаси, получит травмы!

Зрительские крики заполняют мой шлем, но я слышу только собственное дыхание.

– …как думаешь, кто победит на сей раз, Беро?

Я заставляю Разрушителя Небес сдать назад, к платформе с звездной стороны, и магниты срабатывают, удерживая нас на месте.

На этот раз выиграю я.

– С красной стороны у нас таинственный Дом Литруа! Мы редко видим, как этот Дом выставляет своего наездника, а тем более на Кубок Сверхновой: согласно отчетам, в последний раз это случилось восемнадцать лет назад, и участвовал он верхом на прославленном жеребце Адском Бегуне! По-видимому, их нового боевого жеребца Разрушителя Небес пилотирует некая Синали фон Отклэр – поистине никому не известное лицо в этих кругах.

– Действительно, Беро. Лично я всегда рад притоку новой крови. Будем надеяться, что большая часть этой крови останется при наезднице! Удачи ей и благополучного возвращения домой.

Камеры переключаются на нас.

На фоне сверкающего звездами пространства Разрушитель Небес смотрится совсем иначе. За первые две недели тренировок механики залатали в нем дыры, за четыре отполировали его тусклую броню до серебряного глянца. К концу седьмой недели нанесли бледно-голубую отделку на голени, руки и спину. У него осиная талия, а ноги стройные и согнутые в коленях, как у кролика. Плечи обведены двумя обтекаемыми выступами в виде полумесяцев, формой перекликающихся со шлемом, гладкость лица нарушает лишь металлический блеск нарисованных на челюсти акульих зубов.

– А с синей стороны, – вопит комментатор Гресс, – у нас столп добродетели Дома Солундов, наездница, прославившаяся силовыми бросками и мастерством в ближнем бою, несмотря на столь юный возраст, – Ятрис дель Солунд на своем боевом жеребце Космическом Охотнике!

Я вижу свою противницу прижатой к платформе с земной стороны. Издалека ее боевой жеребец выглядит миниатюрным, но камеры показывают его истинные размеры: он раза в три превосходит Солнечный Удар Ракса. Космический Охотник сделан по образу не человека, а титана, с грудью как бастион, выкрашенной в ярко-зеленый цвет с резкими черными полосами. Его шлем выступает вперед, словно морда боевого коня, квадратные щитки на коленях и локтях прибавляют ему массивности. И ударного импульса. Если эта махина врежется в нас при лобовом столкновении, разогнавшись до многих парсов в минуту, нам крышка… но этого не будет. Дотянется до нас только его копье.

– Похоже, Дому Литруа не повезло, Беро: жеребец старого класса «Фрегат» против намного более современного «Дредноута»… Передергивает при одной мысли о возможном исходе!

– Как ни прискорбно это признавать, Гресс, но этот поединок обещает повергнуть в шок всех нас.

Призрачный Натиск знал. Он знал все правила, а Разрушителю Небес известны только тренировки. У меня бешено крутятся мысли, а Разрушитель Небес наблюдает в общую для нас ментальную дверь: шлем, нагрудник, наплечники, перчатки, наголенники, бедренные щитки. Можно наносить удары только копьем, все остальное – нарушение правил. Три раунда. Никаких перерывов, разве что судья объявит перезапуск. Попадание в шлем – автоматическая победа. Вылет из седла – автоматическое поражение.

– Наездники, приготовьтесь к бою!

Платформы вращаются, и мы вместе с ними. Нервозность обрушивается на меня волной жара. Впивается зубами, будто зверь – тигр, волк, что-то давно вымершее и опасное. Я натренирована. Я готова.

Серебристое копье вырастает в моей правой руке – тяжелое, но теперь я могу выдержать эту тяжесть. На забрале возникает экран вызова, показывая гель в седле и зеленый обтягивающий костюм в черную полосу. Ятрис.

На ее шлеме красуется герб с шестиногим конем, глаза за опущенным забралом уже не улыбаются, как во время банкета.

– Леди Синали фон Отклэр, – произносит она, – мое имя – Ятрис дель Солунд. Приветствую тебя, как наездница наездницу. Я не знаю тебя, следовательно, не держу на тебя никакого зла. Но Дом Отклэров – близкие друзья Дома Солундов, и я не могу позволить тебе пятнать их доброе имя беспочвенными угрозами и насилием. На этом ристалище я буду защищать их честь.

Ультрафиолетовый венец, нарисованный на лбу Ятрис, ярко мерцает. Дравик был прав: я враг и всегда была врагом. Они пытались и будут пытаться избавиться от меня. Защищать других почетно, в этом я уверена. Ятрис считает, что поступает правильно.

– Леди Ятрис, – отзываюсь я, – во всем этом нет и не будет никакой чести.

– Начинаем обратный отсчет первого раунда! – кричит, заглушая нас, Беро. – Во имя Бога, короля и Станции!

Все голоэкраны в моем поле зрения исчезают. Белая твердосветная сетка вокруг ристалища – тоже. Космический Охотник поднимает черное копье.

Я дышу ровно. Разрушитель Небес возбужденно подрагивает подо мной и вокруг меня. Рев толпы звучит в моем шлеме, словно сотни тысяч колоколов возвещают начало конца…

«Во имя Бога, короля и Станции!»

Перед самым столкновением двух боевых жеребцов раздается звук.

Много месяцев назад, в бою против Ракса, я отключилась слишком рано, чтобы заметить его, а теперь слышу пронзительный крик, огласивший кабину на краткую долю секунды перед тем, как столкнулись наши копья, когда мы поравнялись, и в тот же момент возникла ослепительная вспышка – белый белый белый свет заполняет кабину, и он кажется… знакомым.

Я ошеломленно моргаю. В боях против тренировочных манекенов Разрушитель Небес никогда не кричал так, ни разу не выдавал подобной вспышки. Неужели с ним что-то не в порядке?

Нет, Космический Охотник тоже вскрикнул – и вспышка с его стороны тоже была. Кажется. Все происходит слишком быстро, чтобы утверждать наверняка: генграв притягивает нас друг к другу, белая вспышка, звук, похожий на музыку, проигранную наоборот (звук в космосе – это невозможно, здесь же нет воздуха, он исходит изнутри боевого жеребца), и вот уже черное копье Космического Охотника стремительно приближается, сократившись до точки.

Я сжимаюсь, балансируя на бритвенно-узкой грани между контролем и его отсутствием.

Столкновение.

Копье Ятрис бьет точно в центр моей груди, взрыв боли, легкие делают глубокий вдох. Пробит нагрудник? Сломаны ребра? Это временный ушиб, какие случаются в седле, но ощущается он как совершенно реальный; я не могу даже вдохнуть, чтобы подумать или закричать, но, по крайней мере, я все еще в сознании.

Перегрузки уменьшаются, наши боевые жеребцы расходятся и уплывают в пространство, чтобы обогнуть платформы, прежде чем неумолимый генератор снова начнет притягивать нас друг к другу. Каждый вдох обжигает внутренности огнем, я подавляю намерение моего тела запаниковать. Как все это не похоже на бой с тренировочным манекеном – настоящий бой гораздо хуже. Больше боли, ощущения намного острее и реальнее.

«Эта часть раунда называется взлетом», – сказал бы Дравик.

Она прошла бы неплохо, если бы я не задыхалась.

Разрушитель Небес уплывает в черноту космоса, в которой на минуту не видно ни противника, ни Станции, ни Эстер. Просто… ничего. Ничего, кроме боли и моих мыслей. Ятрис задела меня, но и я задела ее, я чувствую это, только не знаю куда.

Окно состояния вспыхивает на моем забрале, показывая табло с результатами: «Красный – 1. Синий – 1». Значит, в шлем я не попала, но удар все-таки нанесла. Ятрис делает мощные удары и очень метко целится, и неудивительно. Ведь это Кубок Сверхновой.

Траектория взлета заканчивается, я поворачиваю Разрушителя Небес обратно, сопла с левой стороны ярко вспыхивают. Звезды тускнеют, голубое сияние генграва притягивает мой взгляд к зелено-черному титану, скрывающемуся за ним.

«Не забывай ни на минуту, Синали: за каждым взлетом следует снижение».

Я перекладываю копье в другую руку, как на тренировках. Моя левая рука крепко сжимается, она лучше закалена. Со всей остротой мысли, на которую способна, включаю реактивные двигатели на полную мощность – вперед. резко.

Если Ятрис тяжелая, я буду легкой. Если она хороша в бою, я буду еще лучше. Снижение и взлет – символ бесконечности, который раз за разом рисуют на ристалище, рисуют вот уже четыреста лет. В самой его середине – единственная пауза, точка встречи противников, момент соприкосновения. «Наездники не потому наездники, что они благородные, Синали. Каждый может выдержать снижение. Каждый может выдержать взлет. Но на столкновение способны лишь наездники».

Ятрис надвигается все быстрее, она приближается, зеленые сопла пылают, громада Эстер нависает над монолитным силуэтом Космического Охотника. Мое копье слишком тяжелое, его вес вгрызается в мои сломанные ребра как пила. Вскрикнув, я поддерживаю копье другой рукой. Держать копье двумя руками неправильно, но так легче переносить боль, и я снова могу мыслить. Разрушитель Небес чуть не переворачивается от неравномерно распределенного веса, и я, чтобы компенсировать это, прибавляю мощность двигателей. Лихорадочно соображаю: если теперь в нас попадут, хоть куда-нибудь, от несбалансированного давления я мгновенно вылечу из седла. И тут же проиграю.

Мы должны увернуться.

Уворачиваться не запрещено правилами, но это трудно сделать. Определить, в каком направлении и под каким углом летит в тебя копье противника, приложить достаточно сил, чтобы противостоять притяжению генграва… Уворачиваться от тренировочного манекена мне удавалось с огромным трудом. Из-за вспышки света между боевыми жеребцами, конечно, если это повторится, разглядеть, что происходит, будет еще сложнее. Но выбора нет. Я миновала терминус, точку, соответствующую середине дистанции, от скорости дико тошнит. Зеленая плазма затуманивает быстро сокращающуюся дистанцию, шлем Космического Охотника прямо перед моим лицом, и в тот миг, как я слышу мелодичный, призрачный, проигранный наоборот вскрик…

«кувырок»

Я расслабляюсь. Полностью.

Разрушитель Небес переворачивается. Серебристое копье увлекает нас за собой, мы бешено вертимся, зона поражения делает оборот за долю секунды. Ятрис не может подстроиться, не настолько она быстрая. Вращение становится неуправляемым, мои внутренности норовят набиться мне в нос, вспышка света, а потом раздирающие ощущения в ноге.

Она нанесла удар.

Сумела подстроиться под меня! Паника обжигает мне горло, пока я пытаюсь выровнять свое положение с помощью реактивных двигателей, а левая нога не двигается, как бы я ни думала вперед. Я больше не чувствую ногу, и это хуже, чем боль. Смотрю вниз, находясь в седле: нога на месте, но не отзывается на приказ поджать хотя бы один палец. Должно быть, снаружи что-то оторвалось.

Серебристый блеск на фоне космоса привлекает мое внимание – вот оно что! Ятрис полностью оторвала нашу ногу, мой звериный мозг вопит, что теперь она потеряна навсегда, и мы вращаемся, вращаемся, вращаемся. В разгар этого вращения обновляется окно состояния: «Красный – 1. Синий – 2». Если я не попаду в нее на этот раз, все кончено. Но как? С одной ногой у меня нет ни импульса, ни баланса, ни тяги, вообще ничего…

Не стану ждать дополнительное время. Я должна попасть ей в шлем.

Я бросаю взгляд в сторону космоса, снова замечая блеск серебристой ноги. Траектория взлета подводит нас к ней, мы вибрируем в медленном вращении – верх оказывается внизу, низ вверху, черноту усеивают размазанные звезды, захлебываются наши несбалансированные двигатели. Я тянусь изо всех сил, чтобы схватить ногу, но промахиваюсь. Уже чувствую, как генграв силится притянуть меня обратно к платформе – за каждым взлетом приходит снижение, – но продолжаю попытки поймать ногу, которая, вращаясь, уплывает все дальше в пустоту, уплывает навсегда…

«наша нога»

Мягкий высокий голос звенит у меня в ушах, чистый, как колокольчик, и на этот раз приносит с собой смысл. Значение. Это не просто его нога и не моя – она наша. Свою ногу я не чувствую, но, если сосредоточусь, могу почувствовать нашу.

вернись.

Ничего. Я сжимаю эту мысль, вращающуюся ногу, вдавливаю каждый палец в то, что означает это слово, – дни с кислотными дождями, скрипучую жестяную дверь, запах выпечки, улыбку Матери, когда я…

ВЕРНИСЬ.

Вдалеке возникает новая звезда – пятно бело-голубой плазмы разгорается в черноте. Нога. Она спешит к нам, как стрела к мишени, как ребенок к матери, и я вдруг понимаю. Шансов мало. Идея дурацкая. Видео из базы данных наездников проносятся перед моими глазами – нормальные, эффективные, идеальные. Ничего подобного среди них нет. Но попытаться я должна.

Я должна победить.

Выбрасываю руку вперед и хватаю летящую ногу. Двигатели на ней раскалены, контримпульса достаточно, чтобы помешать нашему неуправляемому вращению. Спокойно. Моя голова кружится. В шлем меня рвало бесчисленное множество раз, так что я научилась выпускать содержимое изо рта осторожно, чтобы оно не расплескалось и не закрыло обзор. Я поднимаю оставшуюся ногу боевого жеребца и поворачиваю ее вбок, сломав в колене. Раздается треск, за ним следует трескучий взрыв боли.

Наконец-то, к счастью, у нас равное количество двигателей по сторонам и равномерно действующая тяга на уровне бедренных щитков. Быстро двигаться мы не сможем, но устойчивость для прицеливания нам обеспечена. Я обливаюсь потом, дыша как загнанный зверь, боль в ребрах выжигает клейма на моих легких. Вставляю древко копья в паз на ноге, скрепляя металлом металл. Этот взлет не назовешь спокойным, каждая его секунда – страшная пытка болью в ногах, во рту, кислая вонь блевотины в шлеме, а потом…

Снижение.

Я придерживаю копье под мышкой, пытаюсь прикрыть ногу с вставленным в нее древком – противник должен заметить его, когда будет уже слишком поздно. Космический Охотник несется вперед, я наклоняюсь. Импульс, скорость, перегрузки отдирают кожу от костей, рвота плещется в шлеме, перекатываясь туда-сюда, костюм натягивается, не давая мне развалиться, и тот же тихий голос пытается предупредить меня о какой-то неполадке: «боль ошибка боль ошибка боль ошибка»

Звезды расплываются в клочья света. Космический Охотник надвигается. Ближе. Ближе. Я жду вспышки. Вскрика.

Кк-к-кРРРР…

Вот.

давай.

Ятрис дель Солунд ничего не замечает, пока не становится слишком поздно. Копье Разрушителя Небес устремляется к ней снизу, посланное не моей кистью или усилием руки, а плазменными двигателями оторванной ноги. Наша нога держит его и успевает взлететь вперед и вверх со всей реактивной силой, которая у нас осталась. Не должно получиться. И не получится. Белый крест светится над нами, подвешенный в пустоте, и на этот раз я произношу Его имя…

Прошу, Боже.

Черное копье вскользь задевает серебристое плечо.

Серебристое копье пронзает зеленый шлем насквозь.

Промчавшись мимо друг друга, мы постепенно замедляем скорость в пространстве. В мучительном рывке я снимаю шлем – для камер, встроенных в стенки кабины, их красные глаза мерцают повсюду. Снимаю шлем для короля, мое тело пропитано потом и страданиями. На шее подсыхает рвота. Макияж расплылся. Одной ноги я не чувствую. Благородные не дождутся от меня ничего – ни радости, ни печали, ни других эмоций (от нас они этого не заслуживают), – но уголок моего рта все-таки вздрагивает.

Победа. В Кубке Сверхновой участвуют лучшие наездники Станции. А я одолела одного из них.

Надежды на это не было.

Но теперь ее огонек пробуждается к жизни и едва теплится у меня в груди.

22. Нигиль

Nihil, сущ. нескл.

1. ничто, ничего

Рядом с душевой турнирного зала меня ждет мужчина. Поправка: парень с волосами оттенка платины и ухмылкой, которую глаза бы мои не видели.

– Поздравляю с победой, – рокочущим голосом говорит Ракс Истра-Вельрейд. – Тот маневр в конце вышел впечатляющим.

Надменный болван.

Я плетусь мимо с пульсирующей болью в ребрах и усмешкой на губах, с волосами, мокрыми после душа и до сих пор онемевшей левой ногой. Со временем к ней вернется чувствительность, как бывает со всеми травмами, полученными боевым жеребцом, но пока я не в состоянии передвигаться достаточно быстро, и Ракс двумя шагами легко догоняет меня.

– Нет, серьезно. Если бы я лишился ноги в своем первом официальном поединке, перетрусил бы…

– Значит, повезло мне, что я не ты, – обрываю его. Внутри я кричу от боли, но по моему голосу этого не скажешь. Никаких проявлений слабости, особенно перед ним. Он смеется – густым и тягучим, как дым и горячий сахар, смехом – и идет передо мной, двигаясь спиной вперед.

– Знаешь, нас ведь объединили в одну группу, – продолжает разговор он. – Для пресс-конференций в тройках.

Делаю вид, будто ничего не слышу, смотря поверх его плеча, и желаю ему споткнуться на какой-нибудь трещине в мраморе.

– Ну, это когда в маленькой комнате собираются трое наездников и рассказывают прессе о своих последних боях. Наверное, подумали, что мы будем удачно сочетаться, ведь мы на Кубке одни из самых молодых.

Я поддаюсь:

– Мы?

– Ага. – Он ухмыляется. – Ты, я и Мирей.

При мысли о том, чтобы сесть с Мирей за один стол, у меня по коже бегут мурашки. Внезапно Ракс останавливается, а я так отвлеклась, что врезаюсь ему в грудь и от усталости после поединка не могу устоять на ногах. Я валюсь назад, но он хватает меня за руку и притягивает к себе. Его тепло проникает сквозь его жакет и мою тонкую шелковую тунику, и я вскидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза…

Первый раз взглянуть в лицо Ракса – все равно что парить в космосе. В состоянии невесомости и застывшем времени. Он в самом деле красив – утверждать обратное было бы ложью. Линии его гордого носа и бровей напоминают мне дерево: несгибаемое, с безупречными дугами ветвей, составляющими идеальный контраст с мягкостью губ. Глаза у него и правда оттенка красного дерева – светло-карие, подсвеченные красным, в обрамлении ресниц, которым позавидовал бы даже олень.

Мы оба стоим не дыша. Его пристальный взгляд вызывает во мне ненависть. Все, что я презираю в себе – мягкость, которой я лишилась, наивность, которой пожертвовала во имя мщения, – все это кажется открытым его взгляду.

Я вырываюсь шипя:

– Не трогай меня!

Изумленное выражение на лице Ракса тает, сменяясь недоверчивой улыбкой.

– Ни хрена себе, так это правда была ты, да? На тренировочной арене в тот день? Мы тогда еще устроили состязание, и ты разорвала манекен.

Почему он выглядит таким искренне обрадованным при виде меня? Я все не так понимаю. Он пытается усыпить мою бдительность, притворяется, чтобы я расслабилась и ему сошло с рук, что бы он ни задумал. Мои внутренности сжимаются, когда ко мне приходит уверенность: чем больше я говорю с ним, чем дольше нахожусь рядом, тем стремительнее нарастает опасность для меня. Не знаю, почему или как, но знаю точно, как и то, что нечто находится в седле вместе со мной.

Я обхожу его и иду дальше по коридору.

– Подожди, Отклэр! Постой!

Он снова забегает вперед и протягивает носовой платок – в тонких кружевах, с вышитыми цветочками. Носовые платки для благородных – очень интимная вещь. Мне известно, что они с Мирей близки, – это ясно по тому, как он повел себя со мной четыре месяца назад, увидев в ее костюме. Так он хочет еще одну Отклэр для коллекции?

– Я ни за что не буду спать с тобой, Ракс Истра-Вельрейд. Лучше потрать время на кого-нибудь другого.

Громада передо мной замирает. Обойдя ее, я иду дальше по коридору. От мрамора эхом отражается его бессвязное бормотание, потом металлическое звяканье каблуков от резкого поворота на месте.

– Это не… такова традиция. Наездники носят платок под костюмом, у сердца. Говорят, он оберегает их.

– Говорят еще, что ты один из лучших, – бросаю я через плечо. – А я вижу только, что ты болван.

Резные ангелы смотрят с потолка, когда я спешу прочь. На этот раз Ракс не пытается догнать меня.

Похоже, даже болван может чему-то научиться.

* * *

Букет белых роз ждет меня в моей комнате в Лунной Вершине.

Любимые цветы отца. Розы, о которых мы говорили при нашей первой встрече. Ярость вскипает у меня в груди, но я сдерживаю ее. Дом Отклэров хочет меня разозлить. Если злишься, легко можешь стать чужой добычей. Робопес продолжает рычать на букет с того момента, как я вошла в комнату, он стоит в напряженной позе, словно пытается… предостеречь меня?

Ко мне стучится Дравик – негромко, два раза.

– Входите, – отзываюсь я и касаюсь виза, чтобы открыть биозамок. Дравик шагает через порог, постукивая тростью по мрамору.

– Полагаю, эти цветы – дар Дома Отклэров за твой первый выигранный поединок. – Дравик вытягивает из букета розу, внимательно осматривая ее. – А ты знала, что до Войны люди поддерживали связь, посылая друг другу цветы? Белые розы были символом незапятнанной чистоты – такой же, как чистота крови, которую поддерживает Дом Отклэров. Они хотят напомнить тебе о твоем месте бастарда. Двенадцать цветов – идеальное количество, чтобы выразить чувства, но они прислали две дюжины. Даже в этом есть особый смысл.

– И какой же?

Принц резко ломает выкрашенный золотом стебель розы, на шипе остается капля крови.

– «Я постоянно думаю о тебе».

– Это намек, – предполагаю я.

– Это угроза.

Ни один из них не выступил с признанием, но теперь, когда я выиграла первый поединок… теперь они заговорили. Сквозь зубы.

Не стоило рассчитывать, что кто-нибудь из них попытается искупить вину.

– Чувствуешь, чем пахнет? – спрашивает Дравик. Я улавливаю пробивающийся сквозь мои тоскливые мысли слабый запах кислого яблока. – Яд «фэрфакс». При взаимодействии с гемоглобином в крови он дает запах фруктов.

Я смотрю на кровь у него на пальце, мое сердце екает.

– Шипы отравлены? И вы?..

– За меня не беспокойся. Меня с рождения прививали небольшими дозами ядов, которыми обычно пользуются при дворе. В сущности, «фэрфакс» – детская забава. – Он усмехается своей шутке, но его улыбка неожиданно гаснет. – А вот тебя он убил бы за считаные минуты. Видимо, таков и был их план, впрочем, приведенный в исполнение весьма неуклюже, – это скорее предупреждение, чем настоящее покушение на твою жизнь.

Я молчу. В тени у порога шмыгает носом Киллиам.

– Хозяин, предлагаю избавиться от этих цветов, пока они не навредили молодой барышне.

Принц кивает, Киллиам разводит огонь в камине, подкладывая в него ветки тюльпанных деревьев из сада. Дравик оборачивается, протягивая мне толстую садовую перчатку.

– Начнем?

Вместе мы одну за другой бросаем белые розы в огонь. Позже Дравик протягивает мне на ладони подвеску моей матери.

– Тебе следует помнить, Синали: в случившемся нет твоей вины.

Я беру подвеску и застегиваю ее на шее.

– Но я не сделала ничего, чтобы этого не случилось.

– Барышня, – надтреснутым голосом вмешивается Киллиам, – вы слишком юны, чтобы…

– Чтобы хоть что-нибудь сделать, – договариваю я. – Но достаточно взрослая, чтобы меня убили.

Мы умолкаем, глядя, как скручиваются и чернеют лепестки.

Мой страшный сон в ту ночь подернут дымкой: черный капюшон и маска наемного убийцы в дверях, проекционный кинжал у него в руке, глаза голубые, как мои… Почему такие голубые? Кто он? Что я могла бы сделать, чтобы остановить его? Почему я выжила, а мать – нет?

Резко пробудившись в холодном поту, я таращусь на полог с оборками, пока моя спальня в три часа ночи не обретает реальность. Виз идеально отвлекает меня, захлебываясь десятками статей о моей «нестандартной» победе. Эксперты, судя по их титулам, – сплошь профессионалы, анализируют каждое мое движение, на ток-шоу спорят о законности моего последнего удара, хоть она давно признана судьей. На одном шоу в качестве гостьи присутствует Мирей Ашади-Отклэр с ниспадающими каштановыми волосами и ровным голосом, кружевной жакет на ней оттенка слоновой кости. Ее белые против моих черных. На этой доске они делают ход первой. Голос у нее уверенный и звучный.

– Меня удивляет, что все только и говорят о ее третьем раунде. По-моему, в первую очередь бросается в глаза примечательное отсутствие опыта в остальных двух.

– Хотите сказать, что она неподготовлена, миледи? – уточняет ведущий. Улыбка Мирей не касается ее глаз.

– Я хочу сказать, что остальные наездники заметно лучше. Мы неустанно тренировались долгие годы, мы вложили в верховую езду наше сердце, тело и саму душу, дарованную Богом. На Кубке Сверхновой есть место лишь для совершенства, и неизвестно откуда взявшемуся новичку нечего делать среди нас.

Зрители аплодируют. Каждое ее слово предельно ясно. И я ненавижу это.

– Ходят слухи, что на этом турнире наездники угрожают друг другу, – не унимается ведущий. – Вы не могли бы прокомментировать эту ситуацию?

– Характер состязаний таков, что некоторые трения неизбежно возникают. Но я могу заверить, что для благородных Домов справедливость и честь превыше всего. Иначе таких великолепных турниров, как Кубок Сверхновой, вообще не существовало бы.

Я фыркаю, чуть не поперхнувшись. Шрам на моей груди «заверяет», какова она на самом деле, «справедливость» благородных Домов.

– Вы намерены сказать что-то этой новенькой, Синали?

– Да. С нетерпением жду нашей встречи, как один из Отклэров с другим.

Ее улыбка договаривает остальное: жестко поднятые уголки губ – буквы, трепет ресниц – пунктуация. Мирей Ашади-Отклэр ждет, когда побьет меня, с того самого дня, как я выехала верхом на ее боевом жеребце. Она моя семья. Она ждет встречи со мной.

Сегодня она выиграла свой первый поединок, а Ракс – свой.

Ракс.

Вспоминать, каким жарким было прикосновение его тела к моему, да еще в три часа ночи в темноте, – это неправильно. Пока я изучаю его победную улыбку по визу, в мою кровь словно вливается яд. Он – это они. А я – мы. Нельзя думать о нем вот так – ни сейчас, ни когда-нибудь еще. Я знаю, что такое похоть, знаю, что она делает с людьми. Она создала меня, а в борделе пересоздала заново. Похоть – это нож, и каждую секунду, пока я думаю о Раксе, а мои пальцы блуждают, я позволяю ему применить это оружие против меня. Для любой другой девчонки он мед со сливками. Для меня – то, что невозможно, обречено на провал. Один из нас должен уничтожить другого.

Мой взгляд цепляется за семь кругов, которые я вырезала на мраморе стены.

Вытащив себя из постели, я иду через молчаливый предрассветный особняк, в спешке натягивая костюм для езды. Сейчас я существую лишь для одной цели – чтобы ездить верхом. Чтобы побеждать. Чтобы умереть, когда все будет кончено, и успокоиться.

«Я хочу сказать, что остальные наездники заметно лучше».

Дверь бункера открывается, отъезжая вбок. Разрушителю Небес незачем заполнять седло нейрожидкостью – оно всегда заполнено, не нужен декон и электричество, чтобы соединить нас.

«Так это правда была ты, да? На тренировочной арене в тот день?»

Я проскальзываю в седло, и в тишине геля и движении серебристых вихрей внешний мир словно исчезает. Мой боевой жеребец, принадлежавший Астрикс, приветствует меня, как соскучившийся пес, возбужденный и неугомонный, в нашей общей ментальной двери.

«синали»

Разрушитель Небес, думаю я.

«опять едем? быстро?»

Да. До самого конца.

23. Флёс

Flōs ~ōris, м.

1. цветок, бутон

2. (перен.) лучшая часть чего-либо

Раздевалка Ракса Истра-Вельрейда утопает в цветах.

Букеты от обожателей теснятся на каждом столе, каждый угол и ниша забиты цветами. Визажисту приходится протискиваться между ними к креслу и наносить макияж, держа кисточку под неловким углом. Ракс принимает цветы, но придерживается правила никогда не читать карточки, вложенные в букеты, хорошо зная, что эти излияния будут продолжаться, пока он побеждает, и зная еще лучше, что на турнирном поле он остается один. Стоит ему шагнуть внутрь Солнечного Удара, как вселенная отступает, кабина – его святилище, стальные стены ловкости и славы. Визажист задевает его челюсть, и Ракс с трудом удерживается, чтобы не поморщиться: даже после операции место, о которое его мать разбила хрустальную статуэтку, все еще иногда ноет.

– Вам следовало бы подумать о том, чтобы больше отдыхать, сэр, – замечает визажист. – Темные круги у вас под глазами трудно замаскировать.

– Я доверяюсь вашему мастерству, – улыбается Ракс.

– Теперь ты наверняка сможешь спать спокойнее, зная, что для твоей любимицы первый раунд позади, – раздается голос за его спиной. Ракс закатывает глаза, взглянув на кузена Явна фон Вельрейда, раскинувшегося в кресле и почти скрытого за пышными гортензиями.

– Она мне не любимица.

– А кто же тогда? Ведь, по слухам, она внебрачная. Трепать имя Отклэров можно лишь в двух случаях: «а» – если жить надоело, и «б» – если ты в самом деле один из них. – Явн, смеясь, смотрит на кузена поверх своего виза. – Ты чего такой кислый – она тебя отшила?

Ракс хмурится в зеркало, а визажист пытается разгладить морщины, нанося крем.

– Ха! Точно отшила! Моего бедного повесу-кузена, вечно окруженного толпой пускающих слюнки поклонниц, отшила какая-то девчонка… Вот уж не думал, что доживу до этого дня! – С понимающей ухмылкой, которая так бесит Ракса, Явн шикает на визажиста, отгоняя его, и склоняется к уху кузена: – Да забудь ты о ней. Приходи ко мне на вечеринку в эту пятницу.

Явн тайком устраивает вечеринки в летней резиденции Вельрейдов у искусственного моря в самом низу оси Станции, у него собираются своенравные ученые, поэты, еретики, отлученные от церкви, и об этих вечеринках стараются не болтать. Ракс убежден, что Явн затевает их исключительно из желания позлить старшее поколение. И вместе с тем он уверен, что это сходит Явну с рук только потому, что он обладает редкостным талантом улаживать дела Дома.

– Не хочу я тусоваться с твоим старичьем, Явн, – вздыхает Ракс. – Все вы только и делаете, что треплетесь о давно мертвых ребятах с Земли.

– О философах, – поправляет Явн. – Ручаюсь, она была бы не прочь… Синали, в смысле. Могу пригласить ее. Похоже, ума у нее побольше, чем у тебя. Не говоря о сострадании к бедам простого народа.

Ракс резко указывает пальцем на свою челюсть: шрам уже не виден, но воспоминания о ране еще свежи в памяти обоих.

– Да мне вроде и своих бед хватает.

Явн смотрит на него, в его взгляде читается понимание – искреннее, настоящее.

– Надо тебе переселиться ко мне.

– Чтобы мать каждую пятницу приходила портить моей кровью теперь уже твои ковры? Нет уж, вряд ли. Не важно, где я живу, Явн. Станция маленькая. Родные всюду меня достанут.

Явн медленно кивает и вскоре уже снова сидит, уткнувшись в какую-то статью.

Произнесенное вслух, имя Синали режет кожу Ракса как бритва. Он не в силах забыть, как пылали ненавистью ее глаза, когда она стояла на трибуне во время банкета, обвиняя Дом Отклэров, и наблюдать за ее первым поединком было невероятно. Выпускники академии не ездят верхом так, будто огонь пожирает их изнутри. Да еще без носового платка, не делая оборонительных маневров, вообще не защищаясь.

Дверь раздевалки Ракса вдруг открывается с громким щелчком, но он всегда наготове. И с улыбкой оборачивается к двери.

– Сожалею, но я не раздаю автографы перед поединком. Это плохая примета, а я… – его глаза расширяются при виде мальчишки в ховеркресле, – …из суеверных.

Четверо стражников занимают все свободное пространство в раздевалке, холодные проекционные мечи у них на бедрах теснят пышные букеты. Броня – золотая и фиолетовая, королевских цветов, все предельно серьезны, и Ракс никогда еще не видел, чтобы кузен так стремительно закрыл виз и юркнул за дверь. Ракс теряется на секунду, но всего на одну. Он не Мирей, чтобы изучать архив каждый раз, когда его пополняют новой информацией, содержащей сведения о соперниках, однако такими поисками не пренебрегает и он. Это ангельское лицо, зеленые глаза, железная выдержка, которую неизбежно приобретают все наездники, переносящие один удар за другим…

Ракс порывисто вскакивает и кланяется.

– Вы, должно быть, королевский наездник. Рад знакомству, сэр.

– Это ты? – негромко спрашивает мальчик, презрев всякие приличия. Раксу хватает такта, чтобы улыбнуться.

– Прошу прощения, сэр, неужели я сделал что-то не так?

В чем дело, он не может понять. И не желает думать про то, что так и лезет в голову, вызывая острое чувство вины: обрывок сна, который будит его по ночам, неистовый и наполненный кристально ясными моментами, которых никогда не было в его жизни: как он продает хлеб незнакомым людям на еще менее знакомых улицах Нижнего района, как предается любви с теми, кого ни разу не встречал. Этот сон слишком реален, чтобы быть сном. Наездники постарше перешептываются о таком, как о предвестии конца для одного из них. Ракс не в силах думать об этом. Не может и не станет, даже ради королевского наездника.

Реактивные двигатели ховеркресла с шипением оставляют на плитках пола раскаленный красный след, кафель быстро остывает, но голос мальчишки звучит еще холоднее:

– Ты – тот самый, кто делает это?

Королевскому наезднику, по-видимому, неведома необходимость моргнуть, и от этого Раксу жутко. Он нервно смеется:

– Сэр, чтобы ответить, мне понадобятся пояснения.

– Ты знаешь, что значит езда верхом? – спрашивает мальчик.

Этот вопрос – не вопрос, а проекционный меч, а Ракс – рассеченная им бумага. Верховая езда означает, что его жизнь изменилась навсегда. Означает его детство, его ужас, единственный путь к отступлению, единственную защиту от мира, который желает причинять ему боль и полностью распоряжаться им. Он наконец выговаривает, с трудом размыкая стиснутые зубы:

– Езда верхом – это моя жизнь, сэр.

Жадное любопытство в глазах мальчишки вдруг гаснет – «ответ неверный», и он смотрит на Ракса, будто знает, будто знает знает знает темноту запертой кабины, в которой вырос Ракс, как он вопил, пока горлом не шла кровь, голод, и то, как родители награждали его шрамами и снова отнимали их, а этот мальчишка в то время еще не родился, и все-таки он знает, потому что слабо улыбается – как сжалившееся божество – и говорит:

– В этом, сэр Истра-Вельрейд, я не сомневаюсь.

24. Омнис

Omnis ~is ~e ~a, оп.

1. каждый

Однажды я читала, что в природе шестиугольник – одна из самых прочных фигур, как наши проекционные щиты. Как пчелиные соты. Пчелиный рой убивает матку, если она ему не нравится. Наш улей, Станция, обособлен в космосе, который пуст в радиусе сотен миллионов световых лет. А вместо матки у нас король.

Императив Станции всегда был и остается таким:

1. Терраформировать Эстер и основать на ней постоянную колонию.

2. Благодаря ресурсам Эстер найти способ установить связь с шестью другими Станциями, рассеянными по вселенной.

3. Воссоединиться и всем вместе вернуться на Землю.

Вот ради чего правит король Рессинимус. Ради чего существуют советники, в число которых стремился попасть мой отец, – чтобы принимать решения, устанавливать правила и вести человечество по пути к воссоединению. Вот почему простолюдины трудятся, а благородные развлекаются. Вот почему существуют турниры – чтобы отвлекать, а белковые пайки – чтобы питать. Вот почему, сколько бы людей ни гибло при производстве кислорода, какими бы скудными ни становились запасы фильтрованной воды, как бы ни оправдывались советники, приводя причины, по которым терраформирование задерживается, опять задерживается и снова задерживается, мы продолжаем идти вперед.

Мы одиноки. Императив – наша единственная надежда, единственная цель. Это ясно без слов из каждой статьи на визе, каждое окно с звездной стороны показывает зияющее пустотой пространство вокруг нас. Мы либо сумеем терраформировать Эстер, либо погибнем.

Мы стараемся об этом забыть. С помощью турниров, спиртного, наркотиков, клубов. Борделей. Месяцами после смерти матери в борделе я не переставала внимательно слушать, вылавливая из самых невероятных слухов крупицы информации: слабая здоровьем королева-затворница Галбринт на самом деле мертва; королевские ученые скармливают уличных беспризорников чудовищу, которого держат под осью, где живут благородные; вспомогательная станция Тэта‑7, занятая переработкой бытовых стоков, со всем ее метаном, может стать бомбой настолько мощной, чтобы пробить дыру в Эстер; изгнанный кронпринц все еще жив и где-то скрывается.

По крайней мере, теперь мне известно, что последнее – правда.

Дравик мажет медом тост, не обращая внимания на робопса, выпрашивающего крошки.

– Сегодня ожидаются новости. Для тебя.

Я молча жую яичницу, мои руки в свежих синяках после ранней тренировки.

– Видишь ли, требуется в первую очередь заняться их заслугами, – продолжает Дравик. – Дом Отклэров почти полностью финансирует содержание и подготовку личной стражи короля. Этим он обеспечивает себе королевскую благосклонность. – Он вытирает губы салфеткой и встает. – Комната для силовых тренировок в твоем распоряжении на весь день.

– Как, вы меня бросаете?

– Если вчерашний поединок хоть что-нибудь значит, меня ты уже превзошла. Отныне всему остальному ты будешь учиться на поле боя.

Я не собираюсь отпускать его так просто.

– Вы когда-нибудь ездили верхом на Разрушителе Небес?

– Нет. В свое время я недолго ездил на жеребце класса «Истребитель», модификации А4. Если не ошибаюсь, по имени Адский Бегун. – Его взгляд направлен поверх моего плеча.

– И что с ним стало?

– Ничего. Остался в собственности короля. Адский Бегун – его флагман, каким был для предыдущего короля и того, кто правил раньше. Это единственный боевой жеребец, передающийся из поколения в поколение, символ права Рессинимусов на престол – такой же, как янтарная корона.

– Значит, в конце концов Адский Бегун станет вашим.

На его лице мелькает усмешка.

– Полагаю, в иной вселенной.

Внимательно вглядываюсь в него – так вот на что он нацелился? На Адского Бегуна? На престол? Я нужна ему, чтобы поколебать веру знати в короля – чтобы я, бастардка, выиграла Кубок Сверхновой, а потом вмешается он и заберет все в свои руки? Значит, вот что я для него – предлог для начала гражданской войны?

В углу комнаты Киллиам медлительными движениями полирует столовое серебро, шмыгает носом и бормочет:

– Семьдесят один, семьдесят два, семьдесят восемь…

– Разрушитель Небес не такой, как другие жеребцы, – говорю я.

– Естественно. Модификация А3 вовсе не…

– В смысле, совсем не такой. Он говорит со мной.

– Во всех боевых жеребцов заложена чрезвычайно сложная программа сенсорной обратной связи, Синали.

– Программа при перезапуске не показывает воспоминания времен Рыцарской войны.

Повисает тишина. Киллиам прикладывает платок к носу и возобновляет подсчеты, пропуская числа.

– Восемьдесят четыре, восемьдесят семь, восемьдесят девять…

Я смотрю Дравику в глаза.

– Применение настоящего ИИ запрещено законом по всей Станции – даже для членов королевской семьи.

Он это знает. Знаю я. А лучше всех знают остатки вспомогательной станции Гамма‑1, рассеянные среди обломков четвертой луны Эстер, Рут, в виде облака замерзшего титана и стекла, превращенных в мелкую пыль. Несколько десятилетий назад настоящий ИИ взял под контроль Гамма‑1 и протаранил ею Рут, вызвав мощный взрыв и волну раскаленных обломков, чуть не уничтоживших Станцию. Однажды мы едва не погибли из-за настоящего ИИ, и никто не станет рисковать снова… никто, кроме принца, готового на все, лишь бы поквитаться с отцом.

Единственное объяснение, почему в седле я слышала голоса, – это ИИ. Установив настоящий ИИ в Разрушителя Небес, Дравик мог сделать боевого жеребца сильнее – и вместе с тем заставить его напасть на меня.

– Это нечто должно полностью подчиняться мне, – говорю я. – Иначе наше партнерство превратится в диктатуру.

Принц спокойно выслушивает меня. Уставившись друг на друга, мы будто ждем незримого сигнала, чтобы один из нас отступил.

– Сотня! – объявляет Киллиам, откладывает в сторону серебряную ложку и берет следующую. – Один, два, три, пять…

Это не совсем сигнал. Но и этого достаточно. Принц с легким поклоном говорит:

– Прошу меня простить, Синали, у меня есть дела, которыми пора заняться. Непременно доешь завтрак.

Скрипнув ножками стула, я поднимаюсь, чтобы пойти за ним, но в этот момент срабатывает виз на моем запястье. Одновременно сигнал издает виз Киллиама. Мы смотрим экстренные новости с текстом, медленно ползущим по голубой голографии: «СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ. ТРИНАДЦАТЬ ЛИТИЕВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ «ГЕНТЕК ЭНТЕРПРАЙЗИС» ВЗОРВАЛИСЬ НА ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ СТАНЦИЯХ ТЭТА‑4, ГАММА‑4, ИПСИЛОН‑6, ОМЕГА‑3. ПОСТРАДАЛ ОДИН ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ЗНАТИ».

Пострадал один представитель знати.

До встречи с Дравиком я не знала истинной ценности слов.

Сердце стремительно колотится, мою усталость как рукой сняло, боль от синяков внезапно становится терпимой. Я бросаюсь в свою комнату, робопес несется за мной. Выхватив из ящика комода бриллиантовую подвеску, я сжимаю ее, словно клинок.

«КОРОЛЬ РЕССИНИМУС ЭКСТРЕННО СОЗЫВАЕТ СОВЕТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ ПРОБЛЕМАМ ЛИТИЕВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ. ВЗРЫВЫ ТЕХНИКИ «ГЕНТЕКА» ВЫЗВАЛИ ШИРОКИЙ РЕЗОНАНС И БЕСПОКОЙСТВО, СВЯЗАННОЕ С ОТСУТСТВИЕМ ПРОГРЕССА В ТЕРРАФОРМИРОВАНИИ».

В новостях имя погибшего не называют. Это делает Дравик.

Его звали Балморан Аглис-Отклэр, он приходился мне дядей с отцовской стороны. А его сыновья-близнецы, еще младенцы, – двоюродными братьями. Десять месяцев назад, когда его жена была еще беременна, он одолжил Отцу креды с неотслеживаемым происхождением, чтобы нанять убийцу. Дравик предоставляет веское доказательство: зашифрованное сообщение появляется на моих радужках в промежутке между двумя новостями.

Балморан: Фаррис, рассуди здраво – этой твари и ее отродью стоит только заговорить, как ты утащишь за собой на дно всех нас.

Наконец-то, наконец-то, наконец-то…

«ГЕНТЕК» ОТРИЦАЕТ ОБВИНЕНИЯ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИВЕРСИИ И РАЗРЫВАЕТ ВСЯКИЕ ОТНОШЕНИЯ С БЛАГОРОДНЫМ ДОМОМ, ИМЯ КОТОРОГО НЕ НАЗЫВАЕТСЯ».

Я иду к стене и перечеркиваю крестом первый из семи кругов, вдавливая бриллиант так глубоко, как только позволяют мышцы, а когда заканчиваю, валюсь на пол. Дравик сделал это. Действительно сделал. Выполнил свою часть сделки, чего никто прежде для меня не делал. Но я вскоре перестаю ликовать, когда вспоминаю: подлинная цель Дравика мне по-прежнему неизвестна. Если он установил настоящий ИИ в Разрушителя Небес, мне надо это знать.

Я дожидаюсь, когда ховеркар Литруа вместе с Дравиком взлетает над подъездной дорожкой дома, и устраиваю в кухне пожар – включаю конфорку, на которой оставлен зеленый лук. Едкий запах – как раз то, что надо: я слышу, как робопес подает пронзительный сигнал тревоги, и Киллиам мчится по коридору так быстро, насколько позволяет его согбенная спина, непрестанно шмыгая носом из-за дыма. Я хватаю пригоршню серебряных ложек и ножей, которые он чистил утром, и выскакиваю из дома.

В герметичном вагоне подвесной дороги в Благородном районе людей не так много. На меня поглядывают, но я не отрываюсь от голоэкранов, по которым крутят повторы поединков Кубка Сверхновой, и вскоре пассажиры теряют ко мне интерес.

Вагоны в Нижнем районе, несмотря на все перемены в моей жизни, остались прежними. В каком-то смысле это глупо – находить утешение в вони немытых тел, в виде желтых серных луж и металлической пены, похожей на вспученные грибы, которой заделаны трещины в стенах. Нижний район кишит жизнью, Гарден-сквер назван так словно в насмешку – поблизости нет никакой растительности, зато полно нахваливающих свой товар торговцев, проповедующих священников и шныряющих карманников, не говоря уже про усталых работяг, старающихся обходить стороной всех их по пути домой.

Землекрысы стаями разбегаются из-под ног в переулке, по которому я иду, голые и слепые, они перебираются из одной кучи трухлявого мусора в другую, ориентируясь только по запаху и вибрации. Тощие кошки затаились на голоэкранах, выжидая подходящий момент, чтобы броситься на добычу, их шерсть светится зеленым в лучах ультрафиолета, просачивающихся между строениями. В конце переулка открывается район красных фонарей с его мешаниной реактивных багги, тускло-серых ховеркаров-такси и мерцающих светодиодных вывесок, которые словно выкрикивают названия заведений и цены.

Я поклялась себе никогда не возвращаться сюда. И все-таки я здесь.

Ноги следуют путем, врезанным в мою память гневом, который жестко и резко закрутился во мне после смерти матери. Он до сих пор здесь, едва насытившись моей первой победой и первой смертью. А потом неоновая вывеска «У Бордо» выглядывает из-за остальных – зеленые ставни, яркий голоэкран с натюрмортом, осыпанными росой персиками в корзине, – и у меня немеют руки. Дыхание становится сбивчивым. С удивлением я вижу, что у дверей по-прежнему работает Ярнальд, и, судя по тому, как он вскидывает брови, он тоже не ожидал меня встретить.

– Бор недовольна, – говорит он. – Терпеть не может, когда кто-то пропадает на четыре месяца.

– Знаю. Я принесла подарки.

Ярнальд качает головой («дело твое») и открывает дверь. В нос мне ударяет запах парфюмерии, тошнотворно-сладкая вонь глицинии, исходящая от старого ковра. Тут все по-прежнему. Те же шторы из толстого зеленого бархата, заслоняющие вид на улицу, те же голосвечи, немилосердно яркие на фоне покрытия под состаренное дерево, и та же девчонка сидит у стеклянной стойки в приемной. И знакомо улыбается мне.

– Синали! – Она выбегает из-за стойки. – Ой, святые мои, это что же, настоящая золотая нить? Кто дал тебе такие шикарные шмотки? Как долго тебя не было, мы уж думали, тебя скормили тому чудовищу в море! Виллемина все твердила, что ты сбежала с лакеем какого-то барона, а потом Хэлин увидела тебя на Кубке Сверхновой, и мы… Так что мне теперь, кланяться тебе? Ты леди?

Лучше прервать этот разговор. Чтобы не втягивать их в мои дела.

– Мне надо повидать мадам, Гвенна.

Она сразу надувает губы.

– Вечно себе на уме, даже не поговорить с ней толком. Ну почему ты такая нудная?

Гвенна выглядит безобидной, но она душа заведения мадам Бордо. Обо всех, кто здесь оказывается, ей известно гораздо больше, чем о себе самой, а я уже поняла, что смысл сплетен в том, чтобы заботиться о чужих делах, пока не потеряешь свои.

Я следую за Гвенной знакомыми коридорами, вздрагивая от каждой тени при мысли о встрече со старыми клиентами, но поблизости никого. Все заняты. Каждая звуконепроницаемая дверь – шрам глубже, чем тот, что на моей груди. Я никогда не знала, что готовит мне очередной день, открывающийся за дверью. Других девчонок мадам предупреждала заранее, но почему-то особенно злорадствовала, наблюдая, как мне приходится действовать вслепую. Теперь, оглядываясь назад, я предполагаю, что она рассмотрела во мне саму себя – одержимую, упорную. И была не прочь увидеть страх на моем лице, признак того, что мое упорство наконец сломлено.

На этот раз, входя в ее кабинет, я стараюсь, чтобы на моем лице не было и тени страха.

Мадам Бордо не поднимает головы от бумаг, без устали царапая твердосветным пером. Кабинет обставлен просто, круглое окно выходит на улицу. Ее слабость – не золото или драгоценные камни, а бумага. Всегда только бумага, возможность водить по ней пером, ощущать ее. Непроницаемый для проекционного оружия сейф в стене ее кабинета предназначен для тонких белых листов настоящей бумаги. Я прочищаю горло. Мадам кладет ладонь на бумагу и быстро вскидывает взгляд серых глаз.

– А, Синали. А я гадала, когда ты притащишься обратно. Он наконец пресытился тобой? – спрашивает она, поправляя очки.

Инстинкт побуждает меня отшатнуться, но я усаживаюсь на стул напротив ее стола.

– Пресытился. И тогда я его убила.

Ее перо замирает. Взгляд мадам задерживается на только что написанном слове – «опрометчивый». Наконец она щелкает языком и продолжает писать.

– Поэтому я и не могла доверить тебе никого из приличных клиентов – девчонки вроде тебя неспособны держать себя в руках. Ты отпугиваешь людей.

Разрушитель Небес пользуется словами как ребенок, а мадам Бордо они служат, чтобы причинять боль. Год назад я была оцепеневшей и не могла почувствовать их, но теперь ощущаю ясно, как в седле, – холодные, колкие, всаженные мне в горло. Она снова поднимает на меня равнодушный взгляд.

– Кто это нарастил тебе мышцы? Никто на тебя не позарится, если будешь выглядеть как мужчина.

– Я хочу видеть Джерию.

Ее перо бежит быстрее, черные чернила переливаются при свете голосвечи, мадам фыркает.

– Нет.

Я встаю, и, к моему удивлению, она еле заметно вздрагивает. Ее слова испаряются – все до единого, и старые, и новые, ощутимые и нет, и странное чувство разрастается во мне. Несмотря на все, что она со мной сделала, я не могу заставить себя ненавидеть ее. Она дала мне то, о чем я просила, что больше никто не мог мне дать, – способ приблизиться к благородным. Дала мне путь, чтобы идти по нему, когда остальные разрушали все мои пути. С уверенной неторопливостью я вываливаю на стол содержимое карманов, и оно сияет на свету.

– Серебро, – говорю я. – Его хватит, чтобы оплатить как минимум час времени Джерии.

– Это же… – Бордо тянется к вилке, восторженно пробует пальцем остроту зубцов. – Это не синтетика. Это староземное серебро. Где ты его взяла?

Я молча наблюдаю, как в ее очках отражаются мысленные подсчеты – сколько бумаги можно купить за это серебро, каких видов, какого качества. Вероятно, ей никогда еще не платили вот так, вещами, принадлежащими истинной знати, я впервые нахожусь по другую сторону, и ощущение власти оказывается пьянящим, злорадным, с электрическим привкусом. Бордо смотрит на меня снизу вверх, не веря или начиная верить – не могу определить точнее, но ее замешательство несомненно: я бастардка, которую не тронул королевский двор, бастардка, которая бросила им вызов и осталась в живых. Я не самозванка, не психопатка, не бледная копия. Лишь в этот момент я по-настоящему сознаю, что от собственной крови нет спасения.

Как бы это ни было им ненавистно, как бы ни было ненавистно мне, я и есть одна из них.

– Мое имя Синали фон Отклэр, и я желаю видеть Джерию сейчас же.

* * *

Мадам Бордо провожает меня сама, идя скованной походкой и в полном молчании. Джерия – единственный знакомый мне человек, которую можно назвать настолько же умной, как Дравика, и если кто и поможет мне раскусить его, так только она. Судя по тому, каким путем ведет меня Бордо, сейчас Джерия занимает «люкс» в пентхаусе, и скоро мы подходим к двери с отделкой, имитирующей стиль благородных – с голографией, под красное дерево. Световая подделка шипит под костяшками пальцев мадам Бордо, когда она стучит в дверь.

– Она ждет клиента, – говорит Бордо, повернувшись ко мне. – Так что советую тебе не затягивать.

Я поднимаю бровь.

– А я советую вам отложить визит клиента, насколько это понадобится. Или вам не нужно мое серебро?

Поджав губы, она отпирает дверь. Я вхожу и с улыбкой захлопываю дверь перед ее носом. Но моя улыбка тает, стоит мне повернуться, шквал запахов парфюма, латекса, силикона и пота обрушивается на меня, вызывая воспоминания. Хотя это и «люкс», но ковролин здесь такой же пожелтевший, с мельтешащим рисунком, как тот, на который я столько раз заставляла себя смотреть.

– Синали!

Услышав этот возглас, я поднимаю голову: Джерия, сидящая на кровати с балдахином, при виде меня вскакивает, звеня бубенчиками на шутовском колпаке. Ее туника, туфли, трико – как у королевского шута, только из ткани подешевле. Лицо по-дурацки раскрашено, все в белой пудре, с розовыми кругами на носу и щеках. Нам доводилось видеть друг друга в самых причудливых нарядах, но настолько странного, как этот, среди них еще не было. Но Джерии он идет, и мое появление вызывает у нее на лице, формой напоминающем сердечко, сияющую улыбку.

– А я и не знала, что ты вернулась!

– Нет, не вернулась, – с трудом выговариваю я.

– Да?.. – Джерия хмурится, отводя со лба тонкие пряди каштановых волос. Потом замечает, что я разглядываю ее костюм, и смеется. – Мне велели сыпать скверными шутками и получать за них «наказания». Как я рада снова видеть тебя!

Я еле произношу «я тоже».

– Я помню, ты не любишь, когда тебя трогают, – она улыбается, – иначе я обняла бы тебя. За то время, пока тебя не было, здесь ничего не изменилось, разве что Виллемина с каждым днем все несноснее, но это не новость, – Джерия снова садится на постель и вдруг восклицает, захлопав в ладоши: – О, и я наконец добыла для сестры ту квартиру в Центральном районе!

Я негромко аплодирую.

– Ты так долго копила на нее.

– Ага. А она такая умница – ее взяли в школу разработки боевых жеребцов Фрейниля со стипендией! Представляешь? Со стипендией! – Джерия быстро спохватывается. – Но ты ведь пришла не для того, чтобы узнать последние новости?

Мои объяснения не отнимают много времени – труднее изложить предысторию. Где я была, чем занималась, как у меня дела – все это я не хочу ей рассказывать. В сущности, мы с Дравиком выступаем против короля. И чем больше кто-то знает об этом, тем опаснее для них.

Дослушав меня, Джерия молчит некоторое время.

– По сути, тебе нужен способ влезть в чужой виз.

– По сути – да.

– Ясно. Сейчас не то что лет сто назад, в наше время настоящий ИИ большая редкость. В отличие от псевдо-ИИ, на котором в основном держится обслуживание Станции.

– И что? – тороплю я.

– А то, что этот тип, возможно, пользуется псевдо-ИИ или даже несколькими, чтобы ты поверила, будто он применяет настоящий ИИ. Или же ИИ у него может быть настоящий – я без понятия. Зато я знаю, что любой ИИ оставляет на визе кодировщика следы. То, что он пережевывает и выплевывает. Я могла бы подготовить для тебя модуль, который просканирует его виз в поисках более сложных следов, но для того, чтобы он заработал, тебе понадобится сначала влезть к нему в виз.

– Личные визы защищены биоподписями.

– Вот именно. Взлом займет несколько месяцев. – На минуту она задумывается, потом вскидывает голову так, что бубенчики на колпаке заходятся звоном. – А есть у этого богача в доме какие-нибудь системы? Не кондиционирования, отопления или гравитации, а какие-нибудь, ну, знаешь, дополнительные.

Я вспоминаю систему подачи сонного газа, которую так и не нашла, а также то, как Дравик дистанционно запирает комнаты с тренажерами. Я рассказываю об этом Джерии, и у нее вспыхивают глаза, она принимается лихорадочно колотить по голографической клавиатуре.

– То, что надо. Можно составить кое-что, что влезет к нему в виз во время его взаимодействия с домашними системами, – выпаливает она, бегая взглядом по экрану. – Обычно эти системы защищены гораздо хуже, и, даже если он пользуется для них собственным языком, вряд ли решит поменять исходный запрос. Система выдаст подтверждение, и готово – ты внутри.

Я усмехаюсь:

– Напомни еще раз, почему ты здесь, а не работаешь в королевской охране?

– О, хакерство – это просто. – Она кивает на шутовской костюм. – Вот настоящая головоломка.

Я ощущаю укол зависти – оттого, что место, где мы находимся, для нее не более чем головоломка. Для меня оно было адом. Я страдала. Только теперь я осознаю, что один и тот же опыт люди воспринимают по-разному. А в зависти, как и в любых других чувствах, нет необходимости – это уже не мой мир. Это больше не мое оружие.

– Отправлю тебе модуль, как только он будет готов, – обещает Джерия в наступившей тишине.

– Спасибо. – Направившись к двери, я задерживаюсь на пороге. – Береги себя.

– Беречься надо тебе, Синали. Такие люди… творят зло.

Такие люди. Такие, как я. Благородные. Оглянувшись через плечо, я улыбаюсь так мягко, как только могу.

– Знаю.

– 7. Мэтус

Metus ~ūs, м.

1. страх, опасность

Теперь, когда Дождю девятнадцать, он убивает уже не чучела, обшитые мешковиной. В отсутствие зрителей. И слышит удивленное бульканье, иногда сдавленный возглас, но чаще лишь ошеломленное молчание. Он метил бы в пах, ведь из рассеченной бедренной артерии кровь из организма выходит быстрее всего, но тогда шума не избежать, поэтому его целью навсегда становится горло. Кожа на шее и вены под ней знакомы ему лучше, чем вкус хлеба, чем прикосновение хлопковых простыней – они кажутся более привычными и домашними, чем сам дом.

Он перерезает торговцу горло – его одурманенная наркотой жена спит рядом с красным от крови трупом, – и направляется домой. Четвертое правило Паутины: встречаться в публичном месте значит брать на себя серьезную ответственность. Поэтому когда Дождь видит Зеленого-Один, стоящего под фонарем на вымытой с дезинфицирующим средством улице Центрального района, то приближается настороженно. Повсюду с гудением носятся дроны наблюдения, мелькают в мерцающем свете лиловых ламп высоко над подвесной дорогой, шныряют между голографическими распятиями на шпилях церквей. Один из них совершит обязательный облет пешеходов и запечатлит их на камеру – это лишь вопрос времени.

Дождь останавливается перед фонарем, ни разу не взглянув на закутанную фигуру, прислонившуюся к столбу.

– В плаще ты выглядишь намного подозрительнее, – цедит Дождь. Зеленый-Один и бровью не ведет.

– Лиловая-Два мертва.

У Дождя стынет кровь в жилах. Только не она. Она была последней и самой доброй из них. Она его семья, они говорили о том, чтобы сбежать из Паутины и жить вместе, радуясь долгим и нежным ночам. Конечно, он готовился к худшему, как готовится любой паук, но…

– Как?

– Засада, – сплевывает Зеленый-Один. – С ее помощью архонты раскрыли круг осведомителей. Пожертвовали ею.

– Осведомителей – чьих?

– Какая разница? – Зеленый-Один будто выплескивает на него лаву. – Она мертва.

Дождь сжимает кулаки, скрипнув кожаными перчатками. Значит, кроме них двоих, больше не осталось никого из круга их детства. Из их семьи. Остальных больше нет, живы только они.

Зеленый-Один вдруг шумно вздыхает.

– Какой-то благородный, большая шишка. Они что-то замышляют.

– Что именно? – допытывается Дождь.

– Восстание.

– Против короля?

– Против всего.

– То есть как это «против всего»? – Дождь ждет и, не получив ответа, приближается к Зеленому-Один. – Я не позволю, чтобы смерть Лиловой-Два оказалась напрасной, Зеленый. Что я должен сделать?

Зеленый-Один наконец смотрит на него глазами, которые жестко горят янтарем. Уличный фонарь над ними, слабо зашипев, гаснет. Их поглощают тени, прячут от назойливых фиолетовых глаз дронов.

– Перестань принимать ежедневные таблетки.

– Брат, а как же абстиненция, и паутинники…

– Таким способом они отслеживают нас – по наномашинам в пищеварительной системе. И понемногу добавляют в таблетки пыль, чтобы мы не переставали принимать их.

Дождь подозревал слежку, ведь все его контакты знали о его прибытии еще до того, как он ступал на порог, но пыль?.. Неужели они принимают пыль с детства? Ему не хочется в это верить, но синдром абстиненции никого не щадит, и поскольку никто из них, похоже, не в состоянии подолгу отказываться от таблеток… Зеленый-Один настойчиво продолжает:

– Каждые несколько десятилетий кто-нибудь из благородных, начитавшись староземных философов, решает поиграть в нравственность. В перемены. Паучья Лапа – первая линия обороны короля. Его союзники посылают нас устранять затруднения в надежде, что мы уладим все по-тихому. Архонты заменяют нас, набирая новых детей. Паутина плетется все быстрее. Больше наших умирает. Им находят замену. Чем дольше продолжается сопротивление, тем сильнее страдает Паутина. Ты должен проникнуть в «Полярную звезду» – так называют себя мятежники. Найти благородного, который их возглавляет, и убить его.

– Но… разве архонты не пытаются сделать то же самое? Если мы будем следовать их приказам…

– Их дурачат, – говорит Зеленый-Один. – Тот благородный намеренно вводит их в заблуждение. Куда бы нас ни посылали, ничего хорошего из этого не получается. Мы должны действовать сами, бить в самое сердце.

– Я не могу уйти из Паутины.

– Можешь. Только ты один и можешь.

Дождь качает головой:

– Я не…

– Хватит скромничать, брат. Ты лучший.

Еще один уличный фонарь начинает шипеть, и ослепляющая волна спада напряжения в сети проносится по Центральному району. Высокие цилиндрические здания мерцают, узор света и тьмы сообщает что-то и вместе с тем ничего.

К Дождю постепенно возвращается дар речи.

– А если у этого благородного в самом деле получится что-то изменить? Разве тогда все страдания будут напрасными?

Зеленый-Один хмыкает:

– Вы с Лиловой-Два – неисправимые идеалисты.

– Зеленый…

– Они пустят в ход пистолеты. Мечи. Хакерство. Сконструируют на своих вспомогательных станциях боевые корабли и воспользуются ими. Но в итоге все равно победит король. Он всегда побеждал.

Дождь смотрит туда же, куда и Зеленый-Один, – на мерцающий голоэкран с Кубком Сверхновой, на несущихся по нему гигантских человекоподобных боевых жеребцов, громадные копья которых вдруг начинают многозначительно поблескивать. Как впервые читающий ребенок открывает для себя новый мир, Дождь понимает: у короля есть и стража, и гильдии убийц, но его настоящая сила замаскирована как развлечение. Боевой жеребец превосходит маневренностью любой боевой корабль, любую артиллерию. Эти мехи быстрее и сильнее, и управляют ими благородные, преданные королю.

Король все равно победит.

Зеленый-Один вдруг открывает на своем визе снимок маленького паука, сидящего за столом и улыбающегося братьям и сестрам, таким же юным, как он.

– Паутинники назвали его Лиловым-Два.

У Дождя сжимается сердце: их имена используют повторно. Их места занимают другие. Скорлупу, где помещалась их семья, опустошили и отдали следующим. Несмотря на путаницу мыслей, он улавливает дрожь воздуха, инстинктивно оборачивается и швыряет проекционный нож, как алую комету. Нож попадает в крыло дрона наблюдения, притаившегося в кустах, дрон опрокидывается и падает на землю в двадцати шагах от них, прежде чем взорваться и сгореть.

Наемные убийцы медлят еще мгновение в тишине, прежде чем поднимается вой сирен, вынуждая их разойтись.

– Мы пауки, брат, – говорит Зеленый-Один. – Мы плетем Паутину. И обязаны защищать ее.

Дождь не лучший из них, но он неплох в своем деле – настолько, чтобы ловко прятать таблетки во рту и позже сплевывать их, терпеть боли, от которых раскалывается голова, и обливаться потом в снаряжении, не подавая виду, как ему плохо. Он думает о Лиловой-Два и других членах своей семьи, погибших и потерянных, и в этих мыслях черпает силу, чтобы не сдаваться. Думает о девчонке, которая кажется ему последней уцелевшей родственницей, – Синали, наезднице на Кубке Сверхновой. И тревожится: все ли с ней в порядке? Выживет ли она? Неужели ее втянули в эти игры благородных так же, как его?

Следующие недели он выполняет контракты так, чтобы выкроить несколько свободных часов, и проводит это время в самых темных закоулках доков Нижнего района. В гвалте голосов из громкоговорителей, в скрипе ржавого металла и визжащем шипении плазменных дюз грузовых кораблей он едва слышит собственные мысли. К счастью, для поиска «Полярной звезды» слух ему не нужен, достаточно лишь видеть – следовать путем, обозначенным ярко-красными пластиковыми волокнами, привязанными к балкам и конькам рифленых крыш. Высмотреть эти знаки легко, идти дорогой, которую они указывают, трудно: красные нити ведут не к какому-то строению, а к сети туннелей аварийного обслуживания, к Теневому кольцу, где его быть не должно. Теневое кольцо всегда пахнет одинаково, старым бензином, и всегда выглядит похожим на лабиринт из-за своего староземного устройства, с круговыми развязками для древнего колесного транспорта и колодцами, которые никуда не ведут. Словно крыса в лабиринте, Дождь бегает, изучая его, и все это время голова у него трещит от ломки.

«Полярная звезда» умело скрывается, но ее составляют люди, и Дождь ориентируется по мельчайшим скоплениям волос, слишком длинных для животных, и по еле заметным в пыли отпечаткам ног, уводящих его в те туннели, куда ему надо попасть. Истекая потом и шатаясь, он выходит на очередную неосвещенную развилку и вдруг понимает, что его ломка, вызванная отказом от пыли, выполняет сразу две задачи: не дает Паутине выследить его и вместе с тем придает ему, отточенному как клинок, вид нетренированного, вялого, изможденного простолюдина, которого мятежники ни в чем не заподозрят. В сердце Дождя нарастает восхищение: Зеленый-Один продумал все до мелочей.

Наконец Дождь достигает цели: в темном и непримечательном туннеле направленные из-за баррикад точки лазерных прицелов расцветают у него на груди. «Полярная звезда». Их здесь десятки. Он открывает на визе наживку, полученную от Зеленого-Один, размашистые синие буквы на фоне хмурых лиц со шрамами складываются в слова:

«Разрешение службы безопасности, уровень “Альфа”. Транспортное судно его величества “Стойкость”».

25. Пацискор

Paciscor ~iscī ~tus перех., неперех.

1. договариваться о сделке, заключать соглашение; улаживать

Ракс выигрывает свой второй поединок следующим утром. 3:0.

Мирей выигрывает свой в полдень. 3:0.

По пути на мой второй поединок мы пролетаем в ховеркаре мимо особняка Отклэров – глыбы из мрамора и стали в окружении ярко-зеленой травы и высоких, горделивых тюльпанных деревьев. Ворота стерегут крылатые львы из мрамора, и я долго смотрю на них. Внезапно все становится реальным – все.

– Тебя что-то беспокоит, Синали? – спрашивает Дравик.

– Нет. – Делаю паузу. – Да.

– Поделишься сама или без наводящих вопросов не обойтись?

– Что такого сделала Астрикс, если заслужила казнь?

На долю секунды непроницаемое выражение Дравика едва уловимо меняется и вновь становится прежним.

– Мой отец вспыльчив. Стоит кому-то проявить неповиновение, и он избавляется от этого человека. От моей матери он избавился, как от собственности, и на нее накинулся весь двор. Ее лишили титулов и почестей, а потом отправили на смерть.

Я не свожу с него ошеломленного взгляда.

– Они и такое могут? Свергнуть королеву?

– Они могут сделать все, что пожелают, Синали, если король это позволит.

Ховеркар приближается к турнирному залу. Он высится над нами, сверкая сталью балок и привлекая взгляд мешаниной светодиодов всех цветов радуги над хрустальным куполом. Люди сотнями – нет, тысячами вливаются в зал, чтобы увидеть турнир. Увидеть меня. Дравик выходит из ховера, и крест над входной дверью бросает на него длинную тень. Рука, которую он убрал с набалдашника трости, нерешительно вздрагивает, ведь он знает, с каким трудом мне даются прикосновения, может, потому что ему известно, каково это – убегать от теней. Наконец он предлагает мне открытую ладонь. Он мог бы. Мог бы столько раз убить меня, но беспокоится обо мне больше, чем кто-либо, с тех пор как умерла мать.

Улыбка принца становится шире.

– Покажем им, что больше они не смогут поступать так, как пожелают?

Подвеска-крест постукивает о шрам на моей ключице. Я подаю Дравику руку, и на этот раз зуд под кожей почти не ощущается.

* * *

За двадцать минут до своего второго поединка я стою на смотровой площадке турнирного зала. Сегодня Эстер кажется громаднее, чем обычно, белая спираль кремниевой бури раскручивается на ее зеленой поверхности. Где-то там, в космосе, – Земля. Где-то рассеянные по галактике еще шесть Станций, полные людей. Война стала началом жизни человечества в космосе и ее концом, альфой и омегой. Космос породил все живое и когда-нибудь положит ему конец.

– Красиво, правда?

Этот голос я узнала бы где угодно. Сэврит. Он стоит слева от меня, в переливающемся зеленовато-синем костюме с отделкой цвета меди.

Мой следующий противник.

Я не отвечаю, он проводит ладонью по своим тщательно уложенным волосам, задумчиво созерцая вселенную.

– Немного похоже на море. Ты когда-нибудь видела море под осью для благородных?

– Слышала о чудовищах в нем, – отзываюсь я.

Усмехнувшись, он сгибается, чтобы опереться на поручни.

– Вполне возможно. Оно довольно глубокое.

– Нет никаких чудовищ, – отрезаю я. – Только люди.

– Да? – Он смотрит на меня, вскинув бровь. – Кого же тогда называли врагом?

– Они были чужаками-инопланетянами для нас. А мы – чужими для них.

Сэврит смеется и прежде, чем я успеваю уклониться, ерошит мне волосы широкой ладонью.

– Значит, несмотря на угрюмый вид, душа у тебя добрая?

Я смотрю на звезды, поправляю волосы. Сэврит снова смеется, но потом переводит взгляд на Эстер, и его смех угасает.

– В детстве я часто фантазировал, будто звезды – это проколотые дырочки, а всех нас будто закрыли в громадной темной коробке. Как когда ловишь сверчка и сажаешь его в коробочку с проколотыми отверстиями, чтобы он не задохнулся.

– У нас в Нижнем районе нет сверчков.

– Жаль, дети благородных держат их в коробочках. Сверчки приятно стрекочут.

Я скорее чувствую, чем вижу, как он переводит взгляд на меня.

– А ты? Что ты думаешь о космосе?

– Я его боюсь.

– Почему?

Потому что вселенная полна пустоты. Потому что в ней для меня ничего не осталось. Когда кончится то, что происходит сейчас, я умру. Не может быть, чтобы Дравик пощадил меня. Он не станет. А если и пощадит… что мне делать, когда все завершится? Куда я могла бы пойти? Где во вселенной найдется место для свихнувшейся девчонки вроде меня? Остальные целостны, наполнены. Никто не хочет мрака – все хотят звезд.

Я вцепляюсь в поручни.

– Боюсь, что это бездушный дракон.

Он усмехается:

– И что же нужно этому бездушному дракону, как думаешь? Сокровищ? Принцессу?

– Сожрать нас всех.

Сэврит наконец перестает болтать. Свой шлем он держит под мышкой – шлем оттенка морской волны, под цвет костюма, с торчащими по бокам медными оленьими рогами. Помолчав, он снова усмехается:

– Знаешь, для таких мрачных высказываний ты слишком молода и симпатична.

– А вы слишком стары, чтобы считать меня симпатичной, – завожусь я.

– Ха! Злющая, хуже бродячей кошки. Неудивительно, что Ятрис проиграла.

– Ятрис проиграла потому, что я была лучше, чем она.

На этот раз его смех больно жалит, а он как ни в чем не бывало протягивает мне на широкой ладони знакомый носовой платок.

– Ракс просил отдать это тебе перед нашим поединком.

Я отмахиваюсь:

– Это явная попытка затащить меня в постель. Мне не нужен его платок.

– Ты так считаешь?

– Не считаю – знаю, старик.

Он внезапно расстегивает комбинезон, застав меня врасплох, лезет рукой за пазуху и достает почти такой же белый носовой платок, только старый, в дырах и обтрепавшийся по краям.

– Милая, у меня тоже есть такой. Это не подарок, чтобы затащить тебя в постель, а средство защиты.

– От чего? От пота?

– От вихрей.

Помолчав, я уточняю:

– Тех, которые в нейрожидкости? Но ведь…

– При всех заверениях, которых мы наслушались в академии, – спокойно перебивает он меня, – при всех секретах, которые хранят от нас производители боевых жеребцов, каждый наездник знает: надо держать у сердца носовой платок. Мы объясняем это товарищам. Мы бережем друг друга. Таково неписаное правило наездников еще со времен Войны. Ракс пытался объяснить тебе, но ты не стала слушать. Так что эта обязанность легла на меня.

– Не нужна мне эта тряпка…

– Когда-нибудь, бродячая кошка, вихри заберут тебя. В конечном итоге они заберут всех нас. С нашими костюмами это легко. Но клочка ткани у сердца достаточно, чтобы на время задержать их – и чтобы напоминать тебе, что ты – это только ты.

В наступившей тишине мы смотрим друг на друга. Он выглядит вменяемым, но, если судить по словам, так же безумен, как Дравик. То, что Разрушитель Небес опасен, я поняла сразу, когда он при перезапуске вторгся в мой разум и память, будто ребенок, роющийся в банке со сладостями… А вдруг эти серебристые вихри – наномашины с настоящим ИИ в них? Но разве благородные оснастили бы всех своих боевых жеребцов настоящим ИИ?

Разумеется, если бы это означало возможность одержать верх над еще одним Домом, они сделали бы это и глазом не моргнув и послав к чертям все законы Станции. Началась бы гонка вооружений, которая вынудила бы пользоваться настоящим ИИ всех, с ведома короля или без него.

Настоящий ИИ все же ИИ – запрограммированный мозг с данным ему механическим телом. Он никого не способен «забрать», и, даже если бы мог, носовой платок не защитил бы от этого.

Сэврит поднимает выше руку с платком.

– Ракс просто беспокоится за тебя. Как и все мы.

За меня? Нет, их беспокоит, как бы бастардка без подготовки в академии не победила и не посрамила их. Моя рука нерешительно замирает. Голос Сэврита звучит терпеливо, а его улыбка вспыхивает так же, как гаснет улыбка Дравика, – в один миг.

– Синали, мы сойдемся в бою на равных или не сойдемся вовсе.

Я слышу его слова, а потом слышу не только слова, но и скрытый смысл: для него этот ветхий лоскут в самом деле некая защита, и он не вступит в бой с тем, кто отказывается от нее. Для Ятрис верховая езда означает чужое поражение. Для меня – победу. Для Сэврита она значит баланс сил, честную схватку.

Я беру платок, осязаю неровность вышитого на нем подсолнуха, и Сэврит подмигивает так, как в моем детстве:

– Спасибо, девочка.

26. Адусцио

Adustiō ~ōnis, ж.

1. горение

2. тепловой удар, солнечный удар

Ложа для благородных в турнирном зале, парящая высоко над трибунами, уставлена бархатными креслами, слуги разносят шампанское и свежие фрукты. Ракс Истра-Вельрейд сидит в дальнем углу, в наряде из багровой парчи, с манжетами из коричневого меха, и устало моргает. Прошлой ночью сон не пощадил его, показывая светловолосых детей, плещущихся в фонтане парка в Центральном районе. Как всегда, он не стал придавать сну значения, списал его на разыгравшееся воображение, но сегодня утром ховеркар провез его мимо того парка, мимо того фонтана, а раньше он ни разу там не бывал.

Он отмахнулся от этого совпадения, чему научился за долгие годы: наверняка он когда-то уже видел это место, а память вставила его в сон. Родители никогда не пускали его в Центральный и Нижний районы, но он, конечно, бывал там – во время ночных вылазок с Явном и приятелями, которым хотелось вечеринок в лохмотьях, с пшеничным элем, когда староземной коньяк и разврат на столах красного дерева уже приелись. Пьяный разгул – единственное объяснение, откуда ему известна булочная у церкви на Лорел-стрит, не говоря уже о том, сколько муки в ней заказывают на неделю и как делают знаменитые плетенки с корицей – левую руку поверх правой, правую под левой, и так до конца. Должно быть, так же он узнал и о том, что, принимая роды, надо в размеренном темпе давить на область пупка роженицы и считать – «раз-два-три, тужься, раз-два-три, тужься», – и о том, что крашенные в розовый цвет стены квартиры в районе мясных лавок настолько тонкие, что слышно, как соседи шепчутся о вступлении в «Полярную звезду».

Ракс смеется, прикрывшись ладонями, и с силой растирает лицо. С началом Кубка сны только участились. Еще хуже ему становится, когда он думает о Синали, о том, как она ездит верхом без всякой защиты, поэтому он и передал ей платок через Сэврита и помолился богу, который давным-давно бросил его во тьме кабины Солнечного Удара.

Прошу, Господи, пусть она примет платок. Защити ее так, как никто не защищал меня.

Благородные вокруг Ракса изящно едят, изящно беседуют и изящно смотрят поединок, но, когда входит Литруа, все умолкают. Ракс, сидя в дальнем углу, видит, как это происходит. Подробностей случившегося между изгнанным принцем и королем он не знает, это произошло задолго до его рождения, но отголоски до сих пор звучат тут и там. Литруа, неприметный своей бледностью и серым жакетом, неторопливо, короткими шагами продвигается к креслу короля, и постукивание в полной тишине его трости с серебром и сапфирами кажется грохотом. Стражники сжимают рукояти проекционных мечей, но расслабляются по едва заметному знаку испещренной пигментными пятнами руки короля. Литруа не сводит глаз с короля, а его величество смотрит только вперед, на Синали фон Отклэр.

А потом нова-король говорит властным голосом, но так тихо, что слышат только Литруа и Ракс, изо всех сил напрягающий слух.

– Тебе не победить, Дравитикус. Даже с такой, как она.

Раксу кажется, будто воздух превращается в острое невидимое стекло вроде того, что сейчас у них под ногами, а улыбка Литруа становится такой широкой, что напоминает оскал голодной лисы.

– Меня заботит не моя победа, ваше величество, а, скорее, ваше поражение.

27. Люкс

Lux lūcis, ж.

1. свет

2. день, дневной свет

Спина Разрушителя Небес прижата к холодному металлу земной платформы, ближней к Эстер. В голове у меня повторяется мысль о настоящем ИИ в каждом боевом жеребце. Этот ИИ причинил такой ущерб, получив доступ к всего одной вспомогательной станции, – не могу представить, на что он способен, получив в свое распоряжение сотни боевых машин. Благородные играют в опасную игру чужими жизнями, и все ради своей «чести» и славы. Мерзость.

Комментаторы вторгаются в мои мысли, экран у меня в шлеме вспыхивает и оживает, показывая их бархатные пиджаки и гарнитуру на голове.

– В синем углу у нас несокрушимая и готовая скорее сокрушить сама себя Синали фон Отклэр, выступающая за Дом Литруа на боевом жеребце Разрушителе Небес! Думаю, Гресс, можно с полным правом утверждать, что своим последним поединком Синали изумила нас, чуть ли не заставив менять штаны.

– Так и есть, Беро, – моя жена вот уже несколько дней ни о чем другом не говорит. Будем надеяться, что и на этот раз Синали окажется не менее занимательной – ради спасения моего брака!

В ушах отдается хохот толпы: про Ракса или Ятрис таких шуток не отпускали. Ладно, пусть смеются – это заглушит звук моих шагов.

– В красном углу – генерал проворства, гроссмейстер скорости, блещущий остроумием и завоевывающий женские сердца быстрее любого другого наездника в истории – Сэврит цу Фрейниль и его боевой жеребец Всевидец, выступающие за Дом Фрейнилей!

Взрыв бурных аплодисментов.

– Как производитель боевых жеребцов, Дом Фрейнилей славится высокотехнологичным снаряжением, а их Всевидец опережает все существующие аналоги. Всего три месяца назад выпущенная в качестве прототипа модель А453–181, по отзывам, способна на разгон до более чем двадцати шести парсов в минуту! Тем более в опытных руках Сэврита… у-у! Можно с уверенностью сказать, что на этот раз нашей новенькой мало не покажется.

Голоэкран вспыхивает и заглушает комментаторов – вызов от Сэврита, рельефные рога на шлеме которого пронзают черноту космоса.

– Платок при тебе? – спрашивает Сэврит. Слабый белый отсвет венца у него на лбу отражается в забрале. Я киваю.

– В этот раз.

– Всегда! – требует он. – Разве я тебе не объяснил? Ты должна держать платок при себе всегда ради своего же блага.

– Вы ошибаетесь, старик, если думаете, что собственное благо меня волнует. Я не ребенок, – рявкаю я. – И в ваших заботах не нуждаюсь.

– Похоже, он держал тебя в неведении, – вздыхает Сэврит. – Значит, придется мне преподать тебе урок.

Он отключается. Подавив ярость, я готовлю реактивные двигатели. Он считает меня слабой, потому что однажды спас, но я докажу ему обратное.

Всевидец – класс «Фрегат», стройный и обтекаемый боевой жеребец такого же размера, как мы. Тот же рост, тот же вес.

«на равных»

Разрушитель Небес подает мне знак – звонит в колокол этой мысли.

«сойтись на равных»

Не знаю, истинный он ИИ или нет, но он прав: при таком сходстве исход нашей схватки определит тот, кто быстрее двигается. Но, несмотря на одну весовую категорию, Всевидец на четыреста лет современнее и сложнее. И с виду совсем не похож на нас: гордо выпяченная грудь, ноги гораздо толще и раздвоены внизу наподобие копыт. Шлем – самый крупный из составляющих его элементов: два впечатляющих, покрашенных под медь рога выступают из лба и расходятся великолепными трезубцами. Рога стали бы легкой мишенью, если бы попадание в них засчитывалось, но не все так просто. Всевидец полностью выкрашен в цвет морской волны, как глазурованная керамика, как предмет искусства с живым существом внутри.

Платформа вращается. В моей руке появляется серебристое копье, в руке противника – копье цвета меди.

«Во имя Бога, короля и Станции!»

«вперед»

Кролик и олень мчатся в пустоте, но олень намного быстрее – Сэврит в мгновение ока достигает максимальной скорости. В его доспехах уже отражается голубое сияние генграва. Мое сердце готово вот-вот выпрыгнуть из горла, пока я произвожу лихорадочные подсчеты, ориентируясь на просмотренные видео из базы данных: терминус, то есть середину дистанции, он достигнет задолго до нас и нанесет удар на расстоянии трех четвертей пути от нашей платформы. Расстояние – это скорость, а на ристалище скорость – это сила. Чем больше расстояние, которое боевой жеребец преодолевает до столкновения, тем мощнее удар, а чем мощнее удар, тем больше шансов выбить противника из седла и мгновенно одержать победу.

Ятрис была медлительной, но Сэврит – черта с два, он и значения этого слова не знает.

Я продвигаюсь вперед на реактивной тяге так же, как всегда, – быстро, но не настолько, как Сэврит. Он не дает мне времени для размышлений, приходится сосредоточиться хоть на чем-то, кроме скорости, и мои мысли сжимаются в крохотную точку. Что-нибудь, что угодно, скорее, это я виновата, недостаточно быстро, недостаточно хорошо…

«без паники»

То, что говорит Разрушитель Небес, не просто сказанное – оно ощущаемое. Он швыряет в меня ощущение «без паники», словно транквилизатор, вызывающий оцепенение, и тот успокаивает мои мысли настолько, чтобы я вижу всего два возможных варианта: выжать из наших реактивных двигателей абсолютный максимум в отчаянной попытке сравняться с Сэвритом или двигаться так, как до этого, и попробовать уклониться. Удары он наносит широко, с размахом, – это я знаю из видео с его поединками.

«широко», – думает Разрушитель Небес.

Дравик выразил эту мысль как нельзя лучше: в силе врага заключена и его слабость.

А мы будем действовать узко, прицельно, думаю я.

Ощущение воодушевленного триумфа пробегает жаром по нашей ментальной связи, на секунду наши мысли в меньшей степени напоминают звонки, срабатывающие один после другого, и в большей – головоломку с двумя совпавшими деталями.

«вперед»

Снижение сдирает кожу с моего лица, все сильнее вдавливает Разрушителя Небес в меня. Сэврит целится медным копьем прямо мне в шлем, словно иголкой в глаз. Голубое сияние генграва вымывает насыщенность цветов Сэврита, пока мы надвигаемся на него, а он надвигается на нас. Я слышу, как слабый скрежет боевых жеребцов становится громче, словно этот звук вызван их сближением. В поединке с Ятрис я действовала небрежно, но теперь знаю: точный расчет времени – это все. Если я хоть на секунду затяну этот маневр, то опрокинусь.

Стоп.

Все мои реактивные двигатели при этой мысли отключаются. От инерции, раздирающей тело, воздух попадает не в то горло, и на то, чтобы думать, дыхания не остается. Ни форм, ни деталей – только размытые цвета, пока мы вращаемся, только мое тело, бьющееся о себя, и судорожно сжавшийся желудок. Дыши. Надо дышать, или я потеряю сознание, но я не могу, легким слишком тяжело, чтобы…

И вдруг – на миг в этом хаосе мои напрягающиеся глаза замечают то, что я ищу. Черное пространство.

«вперед»

Реактивные двигатели Разрушителя Небес с ревом оживают, мои легкие вновь наполняются, наш позвоночник выровнен параллельно генератору, к которому теперь мы обращены лицом. Мы отклонились в сторону, действуя прицельно и едва успев. Медное копье Сэврита вдвигается в наше поле зрения, проскальзывает перед самым нашим носом ужасающе медленным движением. Скрежещущий вскрик боевых жеребцов совпадает со слепящей вспышкой белого света. Острой боли я не чувствую – от удара мы увернулись, но перегрузки сдавливают наши легкие слишком долго. Биться сильнее, чем сейчас, мое сердце уже не в состоянии – притока крови нет, горло перехватило, глаза закатываются.

«это больно»

А потом боль вдруг прекращается.

28. Квассацио

Quassātiō ~ōnis, ж.

1. потрясание

Передо мной колышется женщина.

Это не воспоминание, но и не кошмар. Это не мать – волосы у нее слишком светлые, глаза слишком блеклые, почти белые, – нет, серебристые. Ее радужки оживляет цвет влажного серебра. Чернота за ее плечом уходит в бесконечность, как космос, только звезд в ней нет. Терпеливая улыбка перестает подрагивать, на миг замирает, и я откуда-то знаю эту улыбку – Дравик. Те портреты. Его мать.

Королева Астрикс склоняется ко мне, тихо и осторожно шепчет мне на ухо.

«ты знаешь, что значит езда верхом?»

А потом нечто достигает меня и тянет вниз.

Словно при прыжке в воду, мои ноги пробивают слой, и вдруг оказывается, что я зависла в усеянном звездами космосе, не чувствуя страха, – во мне нет ни капли привычного ужаса перед пространством, только ощущение уюта и уверенности, именно так я и понимаю, что это не мои мысли и не мои чувства. А чьи-то чужие. Я просматриваю их, как видео, ощущаю, как сон. Бело-золотое солнце, размерами значительно уступающее гигантскому, по орбите которого движется Эстер, бликует на отдаленных металлических предметах – боевых жеребцах. Они проносятся мимо звезд и слаженно замирают – все они модели А3. Тысячи разрушителей небес ждут, движутся и перестраиваются с молниеносной быстротой, образуя ровные ряды.

Война. Опять Война, но врага я не вижу – ни щупалец, похожих на змей, ни клыков, только боевые жеребцы. Страх есть, но он не угнетает меня, как при перезапуске, потому что в этих воспоминаниях я не одна. Есть еще… некто рядом со мной, и я понимаю, что мы остались вдвоем, нас всего двое лицом к лицу с целой армией.

За строем боевых жеребцов – планета в прекрасном наряде синих, зеленых и полупрозрачных белых оттенков. Мне из памяти известно ее название, звучащее словно песня, а наблюдающая Синали знает его из учебника: Земля. Я слабо ощущаю, как носовой платок под костюмом трется о шрам на моей ключице и вытягивает меня из глубин памяти, напоминая, что где-то есть я настоящая, и у меня начинают путаться мысли.

Кто из еще живущих помнит Землю?

От этой мысли картина распадается, белое солнце дробится на осколки, серебристые разрушители небес растворяются в черноте, а я вырываюсь из воспоминаний, хватая ртом воздух, со звоном в ушах и колотящимся сердцем.

Где я?

В реальности, как мне кажется. Нейрожидкость, туго облегающий костюм, вокруг меня седло, со мной Разрушитель Небес. Он передает мне грустную мысль.

«скучаю»

«Скучаешь – по кому? – яростно отзываюсь я. – Так это были твои воспоминания?»

Молчание.

Я не могу терять время, надо направить все внимание вперед. Я была без сознания, но как долго? Взлет все еще увлекает нас в пространство… Я отключилась на тридцать секунд, хоть они и показались вечностью. Вспыхивает окно состояния: «Красный – 0. Синий – 0». Сэврит не задел меня, а я – его. Я видела королеву Астрикс, давно умершую, а потом… вспоминала Землю? Разрушитель Небес сражался на Войне, видел Землю, но у машин нет памяти. Дроны с камерами щелкают и вьются вокруг нас, и я вдруг с холодной ясностью понимаю: слишком мелкие, слишком быстрые, слишком много. Вот почему Разрушителю Небес неуютно рядом с камерами – они движутся, как те роботы модели А3. Но почему боевому жеребцу бояться себе подобных…

От этих мыслей меня милосердно спасает открывшийся голоэкран с недовольным Сэвритом на нем.

– Хватит увиливать, детка. Этим ты никого не впечатлишь.

– Вас же впечатлила, – отзываюсь я. Он фыркает:

– Дравик должен был объяснить тебе. Он был обязан рассказать, что значит езда верхом, но теперь, видно, придется это сделать мне.

Я замираю, услышав эхо вопроса Астрикс: ты знаешь, что значит езда верхом? Нет, не знаю. Но мне известно, что значит побеждать.

Взлет заканчивается, я вывожу реактивные двигатели на максимум – вперед, – и бело-голубая плазма выжигает следы в пространстве за мной. Связь автоматически отключается с началом снижения, я перекладываю копье в другую руку. Никто из нас не набрал очков в первом раунде, тем важнее добиться этого во втором. Сэврит будет стремиться нанести удар и в то же время уклоняться от моего. Ятрис избежала моего удара с помощью вращения наплечников, самого широкого из элементов ее боевого жеребца, а у Всевидца они еще шире. Он наверняка понимает, что именно туда я буду целиться. Он уклонится, и я буду готова к этому.

Вопль, которым обмениваются боевые жеребцы, отзывается у меня в костях. Зеленовато-синие доспехи Сэврита переливаются оттенками Земли. Между нами проскакивают белые искры, вспышка, возгорание, и чем больше мы сближаемся на наших боевых жеребцах, тем громче и ярче делается мир. Я моргаю в последнюю секунду. И позволяю себе одну мысль.

А те боевые жеребцы модели А3 в воспоминаниях о Войне… они тоже находились близко один к другому, но не вспыхивали так. И не издавали такие звуки.

Столкновение.

Острая боль пронзает мое плечо, левый наплечник сотрясается, осколки серебристой брони вращаются и уносятся в космос. Я бросаю отчаянный взгляд на окно состояния – «Красный – 1. Синий – 0». Но я же была готова! Готова к тому, что он уклонится, а он… не стал уклоняться. Даже не попытался. И я нанесла удар по тому месту, где он и не собирался быть, и поэтому промахнулась.

Это последний взлет. Последнее снижение. Голоэкран возникает снова.

– Когда они будут мертвы, что станешь делать ты? – спрашивает Сэврит. Он так неподвижен, словно связь прервалась, медные рога на зеленовато-синем шлеме опущены. Я сглатываю вставший в горле ком.

– Тоже умру.

Его голос смягчается.

– Если бы всех твоих врагов не стало, Синали, что бы ты делала тогда?

Он рисует мне мир, в котором я не умираю – и в котором остальное ускользает от меня. Если бы не стало Дома Отклэров… у меня не было бы причин ездить верхом. Не было бы причин действовать. Я бы жила и, что самое страшное, лишилась бы цели. Я вишу на краю бездны все это время, но без врагов мои пальцы быстро ослабели бы. Страх, не похожий ни на один другой, вонзает шипастые зубы мне в сердце, а со мной нет подвески-креста, чтобы смягчить боль. Волной взметаются воспоминания – капюшон и маска наемного убийцы, его кинжал, кровь, ее горло…

– Все, что имеет значение, – движение вперед, – скрипнув зубами, отвечаю я. – Отменить прошлое невозможно.

– Это не значит, что оно никак не повлияло на тебя.

Молчание подобно отчаянию.

«это больно», – подает сигнал Разрушитель Небес.

Машина говорит то, что я не могу, не смею, отказываюсь произнести. У меня есть воспоминания. Боль – это не боль, или, по крайней мере, не всегда. Это еще и запах выпечки, и оттенки цветов. Будущее не бессмысленно.

Просто я боюсь жить.

Словно восстанавливая баланс, Сэврит вскидывает копье тем же жестом, что и я, как в зеркале, и спрашивает:

– Ты готова усвоить урок, девочка?

Я поднимаю голову в шлеме:

– Уже усвоила, старик.

29. Рэликтус

Relictus ~a ~um, прил.

1. покинутый, брошенный

Снижение.

Наши копья полыхают огнем, как кометы – одна серебристая, другая медная. Сэврит видит, как на него летит копье, но не уклоняется. И сам не попадает по мне… намеренно. Плавное скольжение его медного копья над самым моим плечом слишком продуманное и точное, чтобы не быть умышленным. Мое копье, зацепив его правый наголенник, рассыпает в пространстве осколки цвета морской волны, голень выворачивается, но остается целой.

«Красный – 1. Синий – 1».

Баланс. Это очко Сэврит мне подарил. Так он вынуждает назначить дополнительное время: если к концу третьего раунда оба боевых жеребца набирают поровну очков, раунды следуют до тех пор, пока у одного из них не окажется на одно очко больше. Кролик и олень продолжают гонку, конца которой не видно. Четвертый раунд. Пятый. Пот разъедает мне нос. Кровь запекается на искусанных губах. Разрушитель Небес – просто машина, машина без памяти, чувств и слов. Машина с мертвой королевой внутри. Машина, которая помнит Землю. Не думай об этом. Двигайся вперед.

Сэврита подводит его опыт: он рассчитывает, что я буду рваться заработать очки, а я знаю, что, как только предприму такую попытку, мне конец. Стоит мне нацелить копье, он поспешит блокировать его, и тогда меня ничто не спасет. Может, он и быстрее меня, и опытнее, но вместе с тем он старше. На восьмом раунде его копье никнет. Я тяжело дышу, невыносимо скользкая от пота под костюмом наездника. Дрожу. Мне страшно. Страх сжимает меня – тело немеет, слабеет, а ведь это все, что у меня осталось. Все, что у меня когда-либо было.

– Уже готовы сдаться? – хриплю я. – Так сразу?

Сэврит опускает плечи:

– Ты еще слишком молода… чтобы так отчаиваться.

Он благородный до мозга костей: его слова как отвлекающие маневры, как демоны, предназначение которых в том, чтобы запустить в меня когти и заставить сомневаться в самой себе. Отец вел себя так же, пытался смягчить меня.

«Я любил ее, Синали».

Ты даже смысл этого слова не понимаешь.

Серебристые вихри скапливаются у моего рта, тычутся в полосы крови на моих потрескавшихся губах, в источник моего надтреснутого голоса.

– Я сильнее отчаяния.

– Сильнее отчаяния не бывает никто. Это темная коробка… с проколотыми отверстиями для воздуха. Ты правильно делаешь, что боишься ее. Все мы в ней заперты. – Он смотрит на меня мертвыми глазами. – Все мы в ней заперты. И кто-то должен объяснить тебе это.

Сигнал к восьмому снижению. Если и на этот раз я проиграю, все кончено. Не будет мщения. Не будет наказания для Отклэров. Я не хочу расставаться с надеждой, особенно теперь, когда распробовала ее вкус. Движения Всевидца – как искусство, как изящная керамика. Движения Разрушителя Небес – как хищная улыбка, как страх. Слегка подбираюсь. Голубое сияние генграва окутывает нас обоих одновременно. Он устал, надо попытаться. Ударить вбок, копьем ему в нагрудник, сам он держит копье слишком низко, чтобы вовремя успеть нанести мне ответный удар. Он попался, попался, попался…

Острие вдавливается мне в подбородок.

Вспышка. Вскрик.

Копье проскальзывает глубже, вонзается мне через челюсть в мозг, и я чувствую его – ледяную жилу в моей голове.

Попадание в шлем.

Я задыхаюсь.

Разрушитель Небес погибает мгновенно, связь между нами разорвана. Серебристые вихри умирают, перестав извиваться. В седле исчезает свет, цвета, панорама космоса пропадает, как мираж, сменившись холодным металлическим нутром боевого жеребца. Я повисаю одна в оболочке Разрушителя Небес, не чувствуя боли. Седло полностью обесточено, я не чувствую ничего, кроме глухого биения своего сердца и вязкости быстро остывающей нейрожидкости. Он победил. Я проиграла.

Надежда потеряна.

Динамики в моем шлеме взрываются ревом толпы, комментаторы захлебываются в экстазе.

– Так и завершается этот поединок, Гресс! В яростной битве на истощение Дом Фрейнилей наконец одерживает победу над Домом Литруа!

Сэврит включает свой голоэкран и снимает шлем. Его красивое лицо блестит от пота, темные глаза ввалились.

– Прости меня, Синали. Но кто-то должен был преподать тебе урок.

Вяло и отрешенно я смотрю, как он расстегивает костюм и с измученной улыбкой достает потрепанный платок. Белый флаг.

– Что?.. – хриплю я. – Что вы делаете?

Что-то шевелится у него в глазах. Мой мозг в оцепенении, но я отчетливо вижу: у него в глазах серебро. Оно скапливается, набухает как ртуть, мерцает как звезды. Как королева Астрикс. Как вода у края чашки. Серебристой влаги в глазах становится все больше, больше и больше. А потом Сэврит моргает.

– Постарайся жить, девочка.

Единственная капля вытекает ему на щеку.

Он медленно валится вперед, как рассыпается бумага в огне, как растворяется сахар в горячем чае, – бесформенный, бескостный, неподвижный на экране. Я ничего не понимаю, но лишь до тех пор, пока ликующий рев толпы не сменяется приглушенным и растерянным гулом, пока низкорослые белые роботы с мигающими красными сиренами не врываются на арену и не окружают Всевидца: он поврежден.

Он повредил сам себя.

– Похоже, у Сэврита цу Фрейниля перегрузка, Беро!

– На редкость прискорбная перегрузка, Гресс.

– Так и есть: медики уже на месте, но последнее слово за судьей. Перегрузка после попадания в шлем… полная неопределенность. Результат может оказаться каким угодно!

Перегрузка? Они имеют в виду поражение мозга, ведь так? Но почему? Он не делал ошибок, его движения были безупречны, он ни разу не ударился головой настолько сильно, чтобы… Желудок наливается свинцом, мной завладевает недоверие. В серебристых слезах Сэврита – то же серебро, что и в нейрожидкости. Как в серебристых вихрях. Цвет выявляет правду, удерживая ее железной хваткой. Все, что говорил Сэврит перед поединком… вихри забрали его. Нет – это он позволил его забрать. С ним все было в порядке, он победил, а потом…

Я осматриваю неподвижное тело Сэврита лихорадочным взглядом, пока кабину Всевидца вскрывают и механические руки медиков быстро извлекают из седла наездника, словно неисправную деталь, которую надо вынуть и заменить. Будто это стандартная процедура. Будто они уже сотни раз проделывали подобное прежде.

– Судья принял решение! Ввиду перегрузки Сэврита цу Фрейниля победителем становится Синали фон Отклэр!

Из безжизненных глаз Сэврита на его костюм капает серебро.

Олень поднял на рога сам себя, лишь бы кролик пересек финишную черту первым.

30. Континуо

Continuō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. соединять, примыкать

2. продолжать, упорствовать

В особняке Литруа была шахматная доска.

Она стояла на белом столике тюльпанного дерева у камина в большой гостиной. Влезая в костюм наездника на второй день тренировок, Синали внимательно разглядывала доску. Она не знала, что означают фигуры. Выглядели они затейливо и значимо – кроме мелких уродцев в первом ряду, – но играть в шахматы она никогда не училась. Когда-то по пути в церковь она видела, как в переулке за лотками с едой несколько стариков, сгорбившись над жестяными досками, в задумчивости переставляют фигуры ржавыми киберпротезами. Но как и все хорошее в Нижнем районе, это быстро закончилось. Под предлогом облавы на торговцев пылью стражники разогнали игроков, и с тех пор Синали их больше не встречала.

У Дравика доска сделана не из жести – из серебра. Из серебра и лазурита.

– Белые ходят первыми, – сказал Дравик, подходя к ней сзади. Она вздрогнула и толкнула столик, рассыпав фигурки по полу. Опустившись на колено, то, которое болело, он начал убирать устроенный ею беспорядок. Она присела рядом, поднимая фигурки и ставя их обратно на доску. Взяв одну из тех, что казались простыми, она помедлила.

– Почему эти выглядят так неприметно?

– На самом деле они довольно сильные.

– Как же они могут быть сильными, если их так много? А королева с каждой стороны только одна. И две лошади.

– Два коня, – поправил он. – Их еще называют рыцарями. И тебе следовало бы уважительнее относиться к пешкам.

Она фыркнула:

– Тогда назовите хотя бы одну вескую причину.

Он старательно расставил фигуры, которые она вернула на доску, – двумя стройными шеренгами с каждой стороны, лицом друг другу. Задержал палец на последней черной пешке и поднял на нее взгляд, в котором блестела сталь.

– Пешка – единственная фигура, которая отказывается ходить назад.

Часть IV

Ворона

31. Аргентум

Argentum ~ī, сущ.

1. серебро

2. серебряное изделие

Сэврита я называю худшим словом, каким только можно оскорбить благородного, – мной.

– Ублюдок.

Он лежит не шевелясь на больничной койке, темные волосы разметались по подушке. Он не умер, что подтверждает кардиомонитор, но не может дышать без помощи аппарата. Размеренное шипение заполняет пустоту палаты при каждом вдохе и выдохе.

– Зачем вы отдали мне свою победу? С вами все было в порядке, а потом… – рычу я. – Вы ведь даже не знаете меня.

Ни слова в ответ. Мои руки, лежащие поверх его одеяла, сжимаются в кулаки. Я проиграла бы, если бы он не уложил себя на больничную койку. Он сам довел себя до этого. Впустил вихри, достав из костюма платок, и они полезли у него из глаз. Но зачем? Зачем отдавать победу? Это немыслимо.

Он спас меня. Дважды.

Онемевшими пальцами я провожу по экрану у изголовья его кровати – на экране черные снимки вроде рентгеновских. На снимках мозг Сэврита, и с ним, похоже, что-то не так. На радужном накладном отпечатке показано расположение красных и оранжевых пятен, похожих на тепловую карту, но среди них разбросаны ярко-черные, без проблесков других цветов, и их сотни – и крупных, и поменьше. Что означают эти пятна?

Дверь больничной палаты Сэврита с негромким шипением отъезжает в сторону, от неожиданности я роняю снимок. За моей спиной звук шагов, запах цветов и низкий удивленный голос:

– …Отклэр?

Ракс. Я замираю и внутренне сжимаюсь, остро сознавая каждое его движение. Удостаиваю его лишь беглым взглядом, но без привычного для наездника макияжа, рассчитанного на публику, сразу замечаю темные круги усталости у него под глазами. Неужели ему плохо спится в своей благородной пуховой постели? Какая трагедия.

Выпрямившись, я указываю на Сэврита.

– Я видела, как у него из глаз текло серебро.

Ракс ставит вазу с подсолнухами на тумбочку у постели и хмурится.

– Тот Литруа с тростью не объяснил тебе?

– Никто и ничего мне не объяснил, вот и приходится спрашивать у таких, как ты, – огрызаюсь я, скаля зубы. А у Ракса зубов или нет, или же есть, но он старательно скрывает их под маской умеренной суровости.

– Это называется «перегрузка».

– Я знаю, как это называется, но что это такое?

– А, так ты… должно быть, их даже не видела? Ведь ты не училась в академии. – Он открывает свой виз, просматривает список видео и наконец щелкает на одном, увеличивая до максимума так, чтобы было видно и мне. Чернота. Пустое пространство.

– Ничего не видно, – бесстрастно заявляю я.

– Вообще-то это видео из учебника только для наездников, но попытка засчитана.

– Ну ты, остряк недо…

– Присмотрись, – перебивает он.

Хмурясь, я придвигаюсь ближе, так что теперь голограмма тихо зудит в нескольких сантиметрах от моего лица, а я почти ощущаю сквозь диффузную плазму запах тела Ракса – от него пахнет свежей травой. Четыре секунды зернистой видеозаписи воспроизводятся снова и снова – черный космос, мерцающие звезды и больше ничего. Как вдруг что-то движется. Что-то громадное, прозрачное и стеклянистое создает возмущение на участке пространства толстыми зубчатыми щупальцами, на каждом из которых поблескивают еле различимые радужные переливы. Путаница щупалец, как на воротах со святым Джошем. Я отшатываюсь, произнося пересохшим ртом:

– Что?..

– Это враг, – пожимает плечами Ракс. – Во всяком случае, вот так нам его показывают в академии.

– Как… – я сглатываю. – Как связан враг с состоянием Сэврита?

– Ну… в общем, мы добывали из них нейрожидкость, когда убивали их во время Войны, а потом разгадали, как она действует. И стали использовать ее, чтобы делать боевых жеребцов. Эта жидкость дает возможность соединять что-то совершенно разное – металл с электричеством, свет с материей, человека с машиной. Так у нас появились твердый свет и седла. Жидкость обеспечивает связь нашего разума с металлом боевых жеребцов.

Я изо всех сил стискиваю зубы, словно впиваюсь в мир, останавливая его стремительное вращение.

– Хочешь сказать… гель внутри седла…

– Получен из нейрожидкости врага. Верно.

– А разве это не опасно – использовать фрагмент врага, только чтобы…

– Не-а, он же мертв. Мы просто забираем у трупов все полезное. Как шкуру или мясо, понимаешь?

Нет, не понимаю. Никогда не слышала упоминаний ни о чем подобном, даже среди самых диких и невероятных слухов у мадам Бордо. Если простолюдины услышат о таком, начнется хаос. Враг – это сам дьявол. Враг – вот кто убивал нас, выгнал с Земли в космос, заставил ютиться на Станции, обрек на изоляцию, страдания и борьбу. Лишь мысль о том, что частица врага находится внутри Разрушителя Небес и остальных боевых жеребцов… Я ведь трогала этот гель. Случайно глотала его. Потела, находясь в нем, блевала в него…

У меня подкашиваются колени. Ракс мгновенно выбрасывает вперед руку, хватает меня за локоть, и, как четыре месяца назад, мое тело предает меня: от этого прикосновения меня словно пронзает током, каждый волосок на коже становится дыбом.

– Э, ты в порядке? Лучше сядь, восемь раундов поединка наверняка тебя измотали.

– Хватит меня лапать!

Я вырываюсь. Долгую минуту я испепеляю его взглядом, стоя у кровати Сэврита, а Ракс смотрит мне куда-то в щеку… и вдруг улыбается.

– Так ты что, правда меня на дух не переносишь?

Подаренный им платок прожигает дыру у меня в кармане. Хватит трястись. Отголосок, эхо – вот что такое этот страх. Сосредоточься. Нельзя показывать ему слабость.

– Эти платки – почему они отпугивают вихри?

Он пожимает плечами:

– Сэв говорил, что они просто приносят удачу, но… я слышал от других наездников, что ткань нарушает целостность синаптического потока в костюме. Этот костюм должен обеспечивать полный контакт с кожей для ментальной связи между тобой и боевым жеребцом, а платок его нарушает. Так ты продолжаешь сознавать самого себя.

На этот раз смысл его слов до меня доходит. Когда я потеряла сознание и видела те воспоминания, только ощущение платка на теле помешало погрузиться в них полностью. Я могла мыслить самостоятельно вместо того, чтобы беспомощно зависать в глубинах чужих воспоминаний, как было во время перезапуска Разрушителя Небес.

Ракс скрещивает руки на внушительной груди:

– Носовые платки сдерживают накапливание. Ну, во всяком случае, насколько могут.

– Накапливание чего?

– Литруа правда тебе не сказал? – Он осуждающе щелкает языком. – Нейрожидкость – она… ну, непростая. Каждый раз, когда ездишь верхом, она накапливается у тебя в организме, пока не достигает критического уровня. И тогда… короче, перегрузка, как у Сэва. Раньше было намного хуже, но теперь костюмы усовершенствовали. Но тут такое дело… пока костюмы не стали лучше, наездникам приходилось самим что-нибудь придумывать, понимаешь? Вот они и нашли этот способ с платком.

Я перевожу взгляд на неподвижно лежащего Сэврита. Знал ли он, стоя рядом со мной у перил на смотровой площадке, что его перегрузка уже близко? И что поединок со мной может стать для него последним?

– У некоторых наездников сопротивляемость накапливанию лучше, чем у других, – вздыхает Ракс. – Но даже с платками, какой бы ни была твоя врожденная сопротивляемость, в итоге это случается с каждым. Если не бросишь верховую езду навсегда.

– С каждым наездником? У всех наступает перегрузка?

Он кивает: таким серьезным я еще никогда его не видела.

– Если не бросишь…

– Я никогда не брошу, – эти слова вырываются у меня сами, словно срабатывает коленный рефлекс, нажимается спусковой крючок. Некоторое время Ракс смотрит на меня, ровный пульс Сэврита прошивает пространство между нами. – Он когда-нибудь очнется?

Ракс сует руки глубоко в карманы:

– Не, это кома. Для таких есть особое отделение – там родные держат их, пока организм не сдается и они не умирают окончательно.

Эти слова он произносит так буднично, точно давно смирился с этой участью. Ничего такого Дравик мне не рассказывал, но мы оба знаем, что долго мне верхом не ездить – самое большее, до финала Кубка Сверхновой. Какую бы дозу я ни набрала за время пребывания в седле, она наверняка будет незначительной по сравнению с теми, кто ездит верхом много лет. Но если говорить о Раксе… Родители посадили его в боевого жеребца еще ребенком, чтобы поднять статус Дома Вельрейдов. Они знали, что его ждет перегрузка. Отец пожертвовал моей матерью и мной, а Раксом пожертвовали его родителя. Во мне нарастает жалость. Но я подавляю ее.

– Значит, скоро и ты кончишь как Сэврит, – говорю я. – Ведь ты так долго ездишь верхом.

Кажется, будто каждый мускул под его красным жакетом напрягается, демонстрируя силу, но в его смехе слышится хрупкость. – Надеюсь, нет.

Он замирает, услышав в коридоре за дверью шаги, похожие на шепот шуршание дорогой ткани и сдерживаемую спешку. До нас доносятся обрывки разговора.

– …точно, доктор? Его жена так мечтала о сыне, а я – о внуке.

– Уверяю вас, герцогиня Фрейниль, ваш сын остается полностью дееспособным. Медсестры позаботятся о нем, и если он потребуется супруге, то будет здесь в ее распоряжении.

Герцогиня Фрейниль – мать Сэврита? А «дееспособный» – это он о чем? Я бросаю взгляд на Ракса, ожидая перевода с благородного на язык простолюдинов, но его лицо остается непроницаемым. Он лишь протягивает руку и касается кровати Сэврита.

– Прости, Сэв, – у него срывается голос.

– Вы были?.. – Я не договариваю.

– Ага, – Ракс улыбается. – Сэв многому научил меня.

Правда вырывается наружу.

– Он… он и меня кое-чему научил.

Я нерешительно поднимаю взгляд на Ракса, и у меня перехватывает дыхание. Выглядит он таким грустным, с потускневшими глазами оттенка красного дерева, со скорбно сжатыми губами. Он напоминает мне саму себя после того, как я лишилась матери.

Повернувшись, Ракс выходит, и я следом за ним, не зная, что сказать, и понимая, что ничего не могу. Утешения не имеют смысла – он мой враг.

Мы идем, как чужие, по беломраморному коридору, где в свете больничных ламп все выглядит белесым, словно обесцвеченным. Мимо проходит пара – врач в белом халате и пожилая женщина в одежде цвета меди, с драгоценностями оттенка морской воды, похожей на высокую подушку прической и темными глазами. Опередивший меня на несколько шагов Ракс сдержанно кланяется ей:

– Герцогиня Фрейниль.

– Ракс! – От ее сияющей улыбки меня пробирает озноб: как можно так улыбаться, зная, что твой сын лежит в необратимой коме? – Как приятно видеть вас. Поздравляю с победой.

Вопреки моим ожиданиям, Ракс не радуется похвале и вниманию, только кратко кланяется:

– Хорошего дня, ваша светлость.

Доктор и герцогиня идут дальше. Меня они не замечают, а я останавливаюсь и смотрю им вслед. Герцогиня продолжает щебетать:

– Мы с герцогом Фрейнилем остановили выбор на Баркуа, если будет мальчик. И Тельвире, если девочка, – в честь сестры моего отца.

Мать Сэврита улыбается, пока ее сын в коме. Рассуждает об имени для его будущего ребенка, хотя он больше никогда не очнется. Бывших наездников держат в особом отделении, пока они не умрут. Их держат в особом отделении, пока они не умрут.

Слова и смысл, скрытый в них.

Я едва успеваю добежать до туалета.

* * *

На обратном пути в Лунную Вершину ховеркар ощущается как хрупкая скорлупа, способная в любой момент треснуть так, что я полечу в бледную бездонную бездну магнитного поля внизу. Я вцепляюсь в подушки сиденья, пытаясь держаться хоть за что-нибудь, пока мои внутренности болтаются в невесомости. Благородные будут пользоваться Сэвритом. Они пользуются наездниками, которых ждет перегрузка, – разводят их как собак. Как питомцев. Я позволила борделю пользоваться мной, чтобы получить необходимую мне информацию, но Сэврит не давал согласия. Его мозг мертв. А этим людям все равно.

Мой виз подает сигнал, который спасает меня от мыслей, движущихся по замкнутому кругу, – вызов от Джерии. Наконец-то.

Джерия: Я видела твой поединок! Твоя победа была изумительной!

Синали: Строго говоря, я проиграла.

Джерия: Ну а выглядела изумительно, несмотря ни на что!

Эта победа вызывает у меня тошнотворную опустошенность – не то что выигранный поединок с Ятрис. Эта победа бесславна.

Я скачиваю присланный Джерией файл. Ее инструкции предельно ясны: встать рядом с одним из тренажеров, отправить запрос на установление связи с моим визом. Остальное сделает ее модуль.

Джерия: В следующий раз, когда он зайдет в какую-нибудь из систем особняка, ты получишь уведомление. Модуль просмотрит информацию и отправит мне все, хоть сколько-нибудь подозрительное.

Синали: А что тем временем делать мне?

Джерия: Ничего особенного. Ты получишь удаленный доступ к его визу со своего, но только на 120 секунд после начала контакта. Если хочешь, осмотрись там, только не пытайся ничего вводить в поле для паролей, иначе он выкинет нас обеих. Удачи!

Две минуты. Так мало, но можно заглянуть в те тайны Дравика, до которых удастся дотянуться.

Я жду, сидя в кресле перед холодным камином, в компании еще более холодного робопса, лежащего у моих ног. Искусственный свет льется с высоты, омывая мрамор призрачным перламутром. Пес, похоже, чувствует мое беспокойство и прыгает ко мне на колени, напугав меня. Раньше он избегал такой близости. Я сижу неподвижно, пока он устраивается, и, когда кладет голову на лапы, робко касаюсь ладонью его головы. Хоть он и металлический, но, гладя его, я понемногу успокаиваюсь.

– А что, если дать тебе имя? – спрашиваю я. – Например… Луна?

Пес бьет хвостом по моей тунике, будто соглашаясь. Голографические часы отбивают одиннадцать, двенадцать, час, и, когда Луна спрыгивает с моих рук, навострив уши, я понимаю, что Дравик наконец вернулся. Постукивание его трости слышится громче, приближаясь к двери гостиной.

– Вы не говорили мне, – начинаю я. Стук замолкает, голос Дравика словно снимает с ночи бархатистую кожуру.

– О чем, храбрая девочка, – о перегрузке? О настолько сильном эффекте можно не беспокоиться.

Я свирепо смотрю на пятно на краю обеденного стола, оставшееся после уборки Киллиама, когда я не смогла удержать в себе ужин, думая о Сэврите. И о себе. Я стала работать в борделе мадам Бордо, едва представляя, что там со мной станет, а он вынул платок, прекрасно зная о последствиях.

– Наездников с перегрузкой используют, – говорю я. – Как животных.

– Я думал, ты давно все поняла, Синали. Им важно, чтобы кровь оставалась чистой, но важнее всего – чтобы род продолжался.

Судя по голосу, он не удивлен, словно ему было давно известно, что кончина Сэврита неизбежна. Все они знают. Каждому благородному понятно, какой конец ждет наездников, но они все-таки посылают их на поединки. Это безумие. Ужас. Нет – это их представления о чести. Дравик смахивает серную пыль с манжет – он побывал в Нижнем районе.

– Сэврит пожертвовал собой ради тебя, и теперь ты мучаешься чувством вины.

– Он был вашим другом, – возражаю я.

– Я отказался от всех друзей, когда покинул королевскую семью. Сэврит это понимал.

Несправедливо, с какой легкостью принц читает мои мысли – даже легче теперь, после двух месяцев тренировок, но, когда он в следующий раз войдет в системы особняка, я тоже смогу узнать кое-что о нем. Он останавливается у камина, Луна не отходит от его ног, виляя хвостом, не сводит с него взгляд больших сапфировых глаз.

– Вы можете убить Сэврита в больнице? – спрашиваю я. – Чтобы для него все кончилось?

– Мог бы, – спокойно отзывается он. – Но не стану.

Я впиваюсь ногтями в подлокотник кресла.

– Почему?

– Потому что уверен: он не настолько безнадежен, как нам кажется.

– Он же в необратимой коме. Как все наездники после перегрузки.

Голографические часы отсчитывают время. Улыбка Дравика рассекает тени.

– Так говорят.

Что он имеет в виду? Он как Сэврит – говорит, но смысла в его словах нет. Как Астрикс. На детском портрете в другом конце коридора он зеленоглазый, с рыжими волосами, а теперь выглядит как Астрикс из моих галлюцинаций в седле. Он сделал себя похожим на нее – со светло-каштановыми волосами, и, хотя у нее глаза имели неестественный серебристый цвет (почему?), возможно, когда-то они выглядели серыми, как у него после операции.

– Чего вы добиваетесь, Дравик?

Луна смотрит на принца, навострив золотые уши. Во всем, что происходит, в этой «игре», я – пешка. Кубок Сверхновой, король, шахматная доска, на которой все мы находимся, – что он стремится сделать? Это ваш последний шанс объясниться, прежде чем мне придется узнать все самой.

Принц смотрит в сторону на что-то – на кого-то невидимого, кого здесь нет, и, как всегда в таких случаях, он ласково щурится.

– Начать все заново, полагаю.

Там ничего нет, я точно знаю. Но когда он уходит, а я поднимаюсь с кресла, что-то привлекает мое внимание.

Это лишь лунный свет. Чахлые тюльпанные деревья и их тени в окне. А вовсе не блеск светло-каштановых волос. И не мелькнувший подол серебристо-голубого платья.

И Луна виляет хвостом вовсе не потому, что приветствует кого-то.

32. Капсус

Capsus ~ī, м.

1. загон, клетка для животных

В самом сердце мира человек делает подношение.

Он катит перед собой тележку, шурша белым лабораторным халатом. И ведет внимательным взглядом вверх по ядру, по бесчисленным миллионам серебристых волокон, свободно плавающих в бледно-сиреневом геле, но главным образом – по тонким, как дымка, щупальцам существа, вьющегося вокруг ядра высоко вверху. Человек знает, что это предупреждение – попытка к бегству. Возвращение к естественному порядку вещей, состояние наименьшего сопротивления. Он знает: то, что создано, неизменно разрушает себя.

Таков закон, который не под силу изменить ни королю, ни его наезднику, ни советникам с их бесконечными угрозами. Такова вселенная, и, если им удалось подчинить себе ее малую часть, это не значит, что она останется бездействующей навсегда: реальность старше, обширнее и смелее, чем когда-либо станет человечество.

Он знает: в том, что он расплачивается за грехи давно умерших людей, нет ни справедливости, ни несправедливости. Просто так случилось.

Он знает, что давным-давно старая Земля совершила первую ошибку. И последнюю.

А теперь он делает свою.

Одно за другим он выгружает из тележки подношения. Каждый раз мозг – идеально замороженный, подвешенный в твердосветной емкости с формальдегидом, – покидает его затянутые в перчатки руки, проталкивается через плотную пленку массивного ядра и погружается в гель. Каждый раз серебристые волокна подрагивают, словно учуяв добычу, а потом молниеносно опускаются – стая прожорливых падальщиков. Сквозь кишащее серебро человек едва видит ткани мозга, пока их почти не остается. Ствол мозга всплывает, истончившийся и отслуживший свое, как сердцевина яблока, объеденная дочиста.

Человек знает, что эта стая жаждет вовсе не калорий в тканях, а того, что находится внутри и между ними, – того, что даже теперь, по прошествии четырехсот лет научного поиска, не имеет названия. Он знает, что этой пищи им всегда мало. Знает, что они потребляют ее и пытаются вырастить себя заново, но множество человеческих машин, подключенных к ядру, перенаправляют каждую толику регенерирующей энергии на нужды Станции. Или делали так когда-то. Человек знает: как все, что эволюционирует, волокна нашли способы обходить машины, и медленный мятежный ручеек, за десятилетия превратившийся в реку, теперь угрожает поглотить все. Он знает, что они сам дьявол, но думает, что и Бог, возможно, питается так же, как они, – разумом, сердцем и душой. Он знает, что тварь со щупальцами, вяло кружащая высоко над его головой, рассеется, и, когда тележка пустеет, так и происходит.

Но самое главное, он уверен, – что она вернется.

33. Консуммо

Consummō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. складывать

2. доводить до завершения

К моменту моего пробуждения второй лев мертв.

Ее звали Палисса Траск-Отклэр, она приходилась мне родной теткой. Голубые глаза, седеющие волосы, скульптурно вырезанный нос. Исполненная достоинства. Она вела масштабную благотворительную деятельность в Нижнем районе, руководила программами с целью накормить нас и одеть, и даже получила за это медаль от короля. Десятки раз я стояла в очереди за ее супом, благодаря ему я выжила после смерти матери. Палисса поддерживала во мне жизнь – как поддерживала ее во многих жителях Нижнего района.

С помощью своих связей в Нижнем районе Палисса выяснила, где мы с матерью жили. Перед моими глазами мелькает ее зашифрованная переписка с отцом.

Палисса: Не беспокойся, Фаррис. Я разыщу и ее, и ее отродье – мне известны все грязные норы, в которых прячутся им подобные.

О ее смерти не сообщают в новостях: с ней не связаны ни взрывы генераторов на вспомогательных станциях, ни фальшиво скорбящие главы корпораций. Дравик просто присылает историю ее переписки с отцом, а потом снимок. Седеющие волосы свисают с отделенной от тела головы, конечности разложены в ряд на тусклом металлическом столе – Палисса Траск-Отклэр, разделенная на шесть элегантных частей. Никакой крови, только плоть, как разделанная туша в лавке мясника. Вслед за снимком приходит сообщение.

Дравик: Приношу извинения, Синали. Мой помощник забыл сделать контрольный снимок раньше, до этапа устранения. Больше такого не повторится.

Рассеченная шея Палиссы розовато-серая, бескровная, но все еще человеческая. В моем мозгу что-то расшаталось из-за Сэврита. Из-за Разрушителя Небес. Дыши. Ты же хотела доказательств. Ты этого хотела. Повторяй это, повторяй изо всех сил: Палисса Траск-Отклэр убила твою мать и пыталась убить тебя. И сделала бы это снова. Я достаю бриллиантовую подвеску из комода, вонзаю в мраморную стену. Осталось пять кругов.

«Если бы всех твоих врагов не стало, Синали, что бы ты делала тогда?»

Поначалу мне кажется, что у Джерии ничего не получилось. Что ее модуль не сработал. Дравик уехал, я смотрю на его пустующее место за столом, а Киллиам улыбается, убирая платок от носа, из которого вечно течет.

– Хозяин очень занятой человек, совсем как его мать. Она постоянно трудилась над машинами – не одной, так другой.

Я вскидываю бровь:

– Вы знали королеву Астрикс?

– В особняке Литруа я служу всю свою жизнь. Мне посчастливилось увидеть, как она растет и становится прекраснейшей из молодых женщин. А потом…

Я привстаю на стуле.

– А потом?

Он качает головой:

– Простите, барышня. Боюсь, память у меня уже не та, что прежде.

– Она умерла? Покончила с собой.

Киллиам моргает слезящимися глазами.

– Покончила с собой? О нет, барышня Астрикс ни за что бы ничего такого не сделала.

– Значит, ее казнили?

– Нет, она выбрала перегрузку.

Проткнув насквозь кусок ветчины, моя вилка скрежещет о тарелку.

– Она была наездницей?

Снова заулыбавшись, Киллиам подливает мне еще гранатового сока.

– О да, и замечательной. Она заслужила уважение и равных себе, и простонародья отвагой на поле боя и мастерством в обращении с машинами за его пределами. Наряду с лучшими инженерами она сама чинила своего боевого жеребца.

– А на каком жеребце она ездила?

Слуга поправляет манжеты узловатыми пальцами.

– Простите, барышня, много их было. Помню только одного, после ее свадьбы с принцем Ярроу… виноват, с его величеством. Звали его Адский Бегун.

Тот, на котором, по словам Дравика, ездил он сам, – жеребец Рессинимусов, символ их права на престол. Хотя он передается в королевском роду, сведения о нем в базе данных скудны: он всего несколько раз участвовал в крупных турнирах, а на Кубке Сверхновой появлялся крайне редко.

Я перевожу взгляд на виз в гостиной, по которому показывают Ракса после его третьего поединка – потный и гордый, он снимает шлем перед королем. Мне легче видеть его на экране, мое тело реагирует не так яростно. Это безопаснее. Я способна контролировать себя.

Единственное, что я знаю об Адском Бегуне, – это модель А4, следующее поколение после Разрушителя Небес. Боевой жеребец времен Войны. Зачем королю понадобился старый, военный робот, если он мог выбрать любое из современных чудес техники? Я глотаю сок, пытаюсь собраться с мыслями, и наконец с моих губ срывается ужасный вопрос:

– В каком жеребце с Астрикс случилась перегрузка, Киллиам?

Его улыбка становится печальной.

– В вашем, барышня, в каком же еще. В Разрушителе Небес.

Под жалобные возгласы Киллиама «барышня, поешьте, пожалуйста!», несущиеся вслед за мной, я быстро прохожу через холл, набрасываю пальто и, прохрустев ногами по гравию, ныряю в готовый к отправлению ховеркар. Неужели седло консервирует тех, у кого случилась в нем перегрузка? Поэтому я видела Астрикс, когда отключилась? Или это Разрушитель Небес?.. Ответов я не знаю, но может знать другой наездник.

Возле турнирного зала бурлит толпа. Я с трудом пробираюсь в ней, терпя тычки локтями в бока и визг, от которого едва не лопаются барабанные перепонки, пока вдруг кто-то не узнает меня – «СИНАЛИ! СИНАЛИ! СИНАЛИ ЗДЕСЬ!» – и не сует мне блокнот для автографа. Только тогда толпа расступается, половина людей смотрят волками, половина радостно приветствует меня, и по идеальному живому коридору я прохожу в зал, мимо охраны, мимо биозамков, открытых для моего зарегистрированного виза, в душевую, полную пара. Помещение, предназначенное, чтобы смывать в нем темные пятна чести, выглядит красиво. Серебряные душевые насадки сделаны в виде резных ангелов, перламутровые краны – в виде крыльев, вода льется из поющих ртов. Влажность покрывает мне лицо, пока я брожу между кабинок. Он только что выиграл поединок. 3:0. Снова. Так что должен смыть с себя кровь, макияж и пот, прежде чем поприветствует собравшихся снаружи репортеров и фанатов, как делаем все мы.

Я улавливаю запах мыла: чай с медом, свежие травы – таких ароматов до смерти матери я не знала. Запах приятный. Но мне он ненавистен. Ориентируясь по запаху, я замечаю широкую спину, блестящую под струями воды, сквозь пар вижу плетение мышц, почти белые мокрые волосы, свисающие на затылок. И тычу в спину пальцем.

– Эй, ты.

– Твою ж!.. – Мышцы на спине Ракса напрягаются, он рывком выключает воду, круто оборачивается ко мне, и на лице у него ярость, паника и вода. – Какого хрена ты… как?..

Он окидывает себя взглядом. Я отвожу глаза в сторону.

– У меня есть вопросы. И ты на них ответишь.

– Нельзя просто… – Он смаргивает воду, хватает полотенце, перекинутое через перегородку, и делает из него набедренную повязку. – Это невежливо, между прочим.

– Плевать на вежливость. Твой боевой жеребец говорит с тобой?

Ракс захлебывается.

– И это?.. Так ты?.. Что, это и есть твой вопрос? Ты вломилась сюда, застала меня голым, только чтобы спросить?..

– Отвечай.

Его нервный смех эхом отражается от мрамора.

– В смысле, издает громкий скрежет, когда ржавеют суставы, и этот звук немного похож на «помогите»?..

– Он выучивает новые слова?

Улыбка сбегает с лица Ракса.

– Так ты не шутишь.

– По-твоему, это похоже на шутку?

– Нет… не то чтобы…

– Когда ты теряешь сознание в седле, ты их видишь?

– Кого «их»?

– Чьи-то воспоминания.

Повисает тишина. Он переступает ногами по мокрому полу.

– Знаешь, не стоит задавать такие вопросы больше никому, ладно? Можно подумать, ты не в своем уме.

– Отвечай, хватит отнимать у меня время.

– На случай, если ты забыла, Отклэр: это ты ворвалась сюда, претендуя на мое время.

Я зло смотрю на него. Он не отводит взгляд, в черных бровях и глазах цвета красного дерева читается вызов. Пар скапливается у меня в горле, пробирается под рубашку к груди – липкий, тревожащий, удушливый. Повсюду запах мыла, Раксом пахнет везде, и что-то во мне настойчиво тянется к нему, цепляется ногтями, зубами и языком. Голод. Опасность. Какого черта я сюда пришла? Могла бы спросить кого угодно, только не его… Нет. С другими наездниками я не в тех отношениях, чтобы расспрашивать их.

– То есть ответ – «нет», – едва удается выговорить мне. – На вопрос о разговорах с твоим жеребцом.

– Однозначно нет. Между тобой и металлом есть ментальная связь, но это для передачи тактильных ощущений. В седле думаешь только о двух вещах – о перегрузке и о своем противнике. И все. Никаких воспоминаний. Никаких слов. Ни еще чего-нибудь.

– И тебе никогда не казалось, что там вместе с тобой есть нечто? В седле?

– Ну, вообще-то да. Но это только программа обратной связи, отражающая синаптическую реакцию… как-то так. На уроках робототехники в теорию я особо не вникал, зато на практических занятиях получал только высшие баллы. Не хвастаюсь, просто так и было.

Я щурюсь, когда смотрю на него сквозь ресницы, влажные от пара. Нет, Ракс не врет.

Мне незачем пытаться раскусить его: его эмоции отражаются на лице с отталкивающей прямотой – ему никогда не приходилось скрываться или спасаться бегством. Реклама, ток-шоу, всеобщее внимание – его любили, а не преследовали. Я вижу воспоминания. Он – нет. Мой боевой жеребец говорит со мной. В отличие от его жеребца. Я ничего не понимаю, но знаю, что нечто у меня в седле – не просто программа обратной связи, а что-то более совершенное. То, что помнит. Если Ракс не слышал, чтобы его жеребец разговаривал, может, настоящий ИИ установлен не во всех. Неужели Астрикс модифицировала Разрушителя Небес? И это она поставила в него настоящий ИИ, а не Дравик?

Мой виз вдруг подает сигнал, звук эхом отражается от мрамора. Я опускаю взгляд – наконец-то модуль Джерии. Дравик вернулся и зашел в какую-то из систем. Сто двадцать секунд – все, что у меня есть, но можно не торопясь выбрать, когда именно захлопнуть ловушку. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– А может, мы?.. – Ракс осекается. – Не хочешь как-нибудь потренироваться вместе?

– Тренироваться с другими участниками после начала Кубка запрещено, – цитирую я.

Он улыбается:

– Ага. Но я не прочь ради тебя нарушить правила.

Я столько всего узнала, просто понаблюдав, как он уничтожает манекен. А учебная схватка с ним была бы бесценна. Я вдруг понимаю: ему нечего терять. Ему суждено быть победителем этого турнира. Еще бы, такому одаренному… Уверена, даже если его застукают со мной, то найдут в правилах какие-нибудь лазейки, чтобы он продолжил участвовать в турнире. А вот малейшей возможности исключить меня из состязаний благородные ждут, затаив дыхание. Так что предложение совместной тренировки означает, что он или непроходимо туп, или хочет подставить меня.

– У меня нет ни малейшего желания тратить на тебя больше времени, чем необходимо.

– Потому что ты меня ненавидишь, – уточняет Ракс.

– Думаешь, тебя я ненавижу как-то особенно? – Мой смех звучит горько. – Ты был откровенным со мной, не как другие благородные, и на этот раз я отплачу тебе тем же.

Я оглядываюсь через плечо, в моих словах лед и соль, кровь и хрип, пламя и правда.

– Я ненавижу вас всех.

* * *

Мирей Ашади-Отклэр в очередном ток-шоу, сразу после концерта какой-то поп-звезды, которую она превосходит красотой – с гладкими каштановыми волосами, затянутая в золотой костюм.

– Кубок Сверхновой – не детские игры в песочнице. Сэврит цу Фрейниль был великим наездником, но зенит его славы давно остался позади. Суперсовременный боевой жеребец лишь выиграл ему время, если угодно, дополнительное. И на стороне Синали время тоже не играет: ее вылет из турнирной таблицы – вопрос считаных дней.

Мой отец выбрал ее выступать за семью – она последнее, что от него осталось, его глаза и гордость, и она снова заставляет меня вкалывать на тренировочной арене среди ночи.

«синали одна. синали очень грустно.»

Я отмахиваюсь от звона мысли Разрушителя Небес. Он говорит все лучше, строит более длинные предложения, но это не важно. Как бы хорошо он ни был запрограммирован, какие бы слова ни содержались в его матрицах… это не имеет значения. Это мой боевой жеребец, мое оружие. Я буду сильнее его, сильнее Сэврита, Мирей и Ракса, сильнее всех благородных на этом разнесчастном Кубке Сверхновой. Мой разум принадлежит мне, мое тело – только мое, и я буду пользоваться ими, пока не сожгу дотла.

Я пущу в ход все, что у меня осталось, чтобы заставить их поплатиться.

В ангар я возвращаюсь, тяжело дыша, горячий воздух рвется из легких. Сегодня тренировка вымотала меня больше обычного. Неуловимые механики Дравика похоже распустились и пренебрегли обслуживанием робота: в седле зябко, движения затруднены, словно у боевого жеребца ржавеют шарниры. Эхо разносит скрежет металла, пока Разрушитель Небес возвращается по гигантской вакуумной трубе обратно в бункер Дравика, проносится мимо окон размытым серебристо-голубым пятном. Серебро с голубым – как подол платья. Может, Астрикс в той же больнице вместе с остальными наездниками, вместе с Сэвритом? Или ее тело уже…

Она или в коме, или мертва, но я ее видела. Она говорила со мной.

Мои колени обессиленно подгибаются. Я зло смотрю на свое искаженное отражение в полу – так ослабела, что на ногах не стоишь, – потом кое-как сажусь, привалившись спиной к стене. Не хочется думать о том, что я нашла на визе Дравика; я перебрала все, что могла увидеть, – одну директорию за другой, файлы общего доступа, все, что выглядело странно. Почтовый ящик остался для меня тайной, так как требовался пароль, но в остальном виз оказался подозрительно чист.

А потом я нашла ее – закопанную в терабайтах логов давних шахматных партий папку с названием «Прогресс». А в ней – изображения, подобные тем, что я видела у больничной койки Сэврита: странные оранжево-желтые «тепловые карты», наложенные на снимки мозга. Вид сверху. Вид сбоку. На этих изображениях темных пятен было не так много, но потом я заметила, что снимки расставлены в хронологическом порядке. Первые были сделаны три месяца назад, в тот день, когда я очнулась в больнице. Последние имели трехдневную давность.

И на каждом в верхнем правом углу указано имя: УОСТЕР, СИНАЛИ.

Первое изображение мозга было одноцветным. Но к концу первого месяца в ровном цвете начали появляться отверстия: сначала мелкие, как булавочные уколы, за недели они упорно разрастались и темнели. Пока, как следовало из последнего снимка, повсюду в моем мозге не образовались дыры размером с кубик сахара.

Сигнал виза прерывает мои мысли: «Одно сообщение от Неизвестного». Трясущимися пальцами открываю его.

Ракс: Это же проще, чем вламываться ко мне в душ. Вдобавок не надо смотреть мне в лицо. Все в выигрыше.

Какой упорный. Явно считает меня слабой, думает, меня легко победить на поле боя и затащить в постель. Очутиться с ним в постели всего раз… Я с омерзением отмахиваюсь от этой мысли. Пот медленно скользит по груди, по шраму, вниз по животу. Заблокируй его. Я отдергиваю пальцы от кнопки блокировки на окне ответа, автокоррекция трижды пытается заставить меня ответить вежливее, чем я собираюсь.

Синали: Катись

Ракс: В какую сторону? К тебе?

С трудом подавляю смех. Ловко. Умело. Бессмысленно. Финал близится, тот, который вижу только я: пять оставшихся кругов на мраморе. Наплюй на него.

Синали: Чего тебе

Ракс: Для начала неплохо было бы поздороваться.

Я думаю. И отвечаю со всей прямотой.

Синали: Не нужен ты мне ни для чего

Ракс: На это я и надеюсь, Отклэр.

– 6. Вотум

Vōtum ~ī, сущ.

1. обет, обещание, обязанность

2. желание, надежды

Церковь не отпускает грехи. Но на время позволяет Дождю забыть о них.

Эта церковь в Нижнем районе сколочена из обрезков дешевого, необработанного белого дерева, сплошь в опилках, плесени и тонкой пленке окисленного золота. Дождь молится у алтаря обо всех, у кого он отнял жизнь, кого убил по контракту с Паучьей Лапой, о каждом члене экипажа транспортного судна его величества «Стойкость», зарезанном, чтобы «Полярная звезда» могла взять корабль штурмом.

Это был единственный способ стать среди них своим, величайший жест преданности, на какой он был способен. Лидера у них нет, только лидеры – управляющие вспомогательных станций, которые были свидетелями ужасающих условий труда, медсестры и профессура, которым осточертел расцвет коррупции. Раньше они принадлежали к разным классам и сословиям, получили самое разное образование и, по-видимому, в равной мере несут теперь груз лидерской ответственности. И никаких зачинщиков, тем более благородных. Но, безуспешно испробовав прочие способы, Дождь догадался отследить денежные потоки. Большинство боеприпасов были не крадеными, а купленными, причем только что произведенными. С помощью Зеленого-Один Дождь нашел журналы отгрузки. Ящики приходили от филиалов одной и той же компании под названием «Айдаксвейл». Теперь осталось лишь выяснить, кому из благородных она принадлежит и каким способом можно развязать этому человеку язык.

Дождь не нуждался в молитвах, когда его братья и сестры были живы: сам вид их лиц после долгого дня ощущался как очищение от скверны. Но их не стало. Его отца, его братьев и сестер… всей семьи, кроме Зеленого-Один. И еще…

У дверей церкви по голоэкрану крутят Кубок Сверхновой, Разрушитель Небес и девчонка в нем несутся сквозь пространство, – та самая девчонка, с которой он чувствует родственную связь.

Рядом с Дождем молится пожилая женщина с внучкой, чуть поодаль – седеющий докер, перемазанный машинным маслом. На краткий миг Дождь становится одним из них – ни в чем не повинным, добычей, – и эта горько-сладкая покорность судьбе смешана с ощущением пыли в носу и ярких красок, которые она придает миру. Как только его приняли в «Полярной звезде», он обратился к сладкому утешению зеленого порошка, который там предлагали. Ежедневно он борется с подступающей паранойей, которую вызывает пыль, но не упускает из виду и реальные сигналы. Он столько раз вызывал их раньше: сначала шепотки, потом взгляды и, наконец, иллюзию покоя. Паутина взбешена его уходом. Вскоре его настигнут отшельники – убийцы, предназначенные для расправы с убийцами, лучшие из лучших.

Жить ему осталось самое большее четыре недели. Самое меньшее – две.

Желтый конденсат капает с обвисших карнизов церкви, скапливается лужами на потертых стальных ступенях. Пожилая женщина смотрит, как ее внучка играет в этих лужах, пока они ждут вагончик подвесной дороги. Поглядывая незаметно, как его научили в Паутине, Дождь видит, что женщина изучает его.

– Глаза у тебя, сынок, – наконец хрипло произносит она, глядя поверх его маски, – очень уж красивые. Как у той девушки, наездницы.

У нее. Синали фон Отклэр. Дождь повидал немало горя, но такого, как у нее, – никогда: горю требуется время, чтобы возникнуть, а душу той девчонки оно захватило сразу, будто с жизнью ее связывала только мать. Он вспоминает корзины, ветхие одеяла, осколки стекла в убогом окошке. Жилье, с дочерней любовью созданное для матери.

Дождь не знает, от кого ему достались такие глаза, – отец до самой смерти ни разу об этом не говорил. Лишь у немногих из его братьев и сестер по Паутине были яркие глаза вроде тех, какие выбирают благородные, и, когда они были маленькими, по ночам часто шептали ему под одеялами: «Наверное, ты особенный».

«А может, бастард. Благородные любят свои глаза, каких больше ни у кого нет, а бастардов ненавидят».

«Глупый, благородные всех ненавидят, кроме себя».

Жужжание наблюдающего дрона над головой перерезает пуповину его воспоминаний.

– Очень она сильная, – продолжает женщина. – Говорят, бастардка, из простолюдинов, как мы. А в турнире благородных участвует! Первая из всех.

Пальцы Дождя подрагивают на поясе. Если он оставит эту женщину в живых, то проживет меньше недели, и все же… он разжимает пальцы. Отшельники не то что он, посторонних свидетелей они убивают лишь в том случае, когда те защищают их жертву.

– Когда они придут, – негромко говорит Дождь, – обязательно расскажите им про меня все, без колебаний.

Пожилая женщина встревоженно вглядывается в него, словно годы наделили ее проницательностью.

– А с тобой все будет хорошо?

Вопрос родственницы. Словно ей не все равно. Его рот прикрыт маской, так что ей не видно, но у него на лице впервые за несколько месяцев появляется улыбка – слабая, нерешительная, она пропадает и возникает снова.

– Когда-нибудь, наверное.

34. Сэпулькрум

Sepulcrum ~i, сущ.

1. могила, место упокоения

Джерия присылает мне сообщение утром. Она ведет поиски и расшифровывает данные, собранные ее модулем в визе Дравика. Через пару дней все будет готово. Я не стала рассказывать ей про снимки мозга, которые нашла. Не знаю, что они означают, знаю лишь, что они мои. Потирая разболевшийся шрам на ключице, я подхожу к столу, накрытому для завтрака. Дравик уже сидит там, потягивает чай и читает газету. Он тепло приветствует меня:

– Доброе утро, Синали.

Я отвожу в сторону уже зажившую руку Киллиама и сама наливаю себе чай.

– Вы не сказали, что с вашей матерью случилась перегрузка в Разрушителе Небес.

Дравик бросает взгляд в Киллиама, тот вжимается в стену, будто пытаясь исчезнуть. Принц берет себя в руки, слабо улыбаясь.

– Надеюсь, это не отвратит тебя от верховой езды.

– Она еще жива? Находится в том отделении больницы, где и Сэврит?

Дрогнувшей рукой он торопливо ставит чашку на блюдце.

– Да.

– Вы говорили, не настолько они безнадежны, как нам кажется, – нащупав трещину в его броне, я усиливаю натиск. – Значит, вы считаете, что они придут в себя? И поэтому вы, чтобы спасти ее, решили?..

– Ты, случайно, не рылась вчера в моих вещах? – Вопрос принца обжигает холодом. Он знает, я знаю, что ответ ему известен.

Я иду в атаку:

– Что вы делаете с моим мозгом? На снимках Сэврита…

– Не я, – быстро поправляет он, – а, скорее, делаешь ты сама, продолжая ездить верхом.

У меня судорожно сжимается желудок.

– Чем больше мы ездим верхом, тем больше накапливается нейрожидкости, так говорил Ракс…

– Ракс? – многозначительно смеется Дравик. – И с какой стати ты проводишь свободное время с врагом, Синали?

– До сих пор только он давал мне ответы.

– О да, причем немало ответов – в виде смерти. Думаешь, Отклэры не заметят, что ты вертишься вокруг него, и не воспользуются этим? Им не составит труда подкупить его, чтобы он тебя отравил, или даже без его согласия снабдят его тем, что убьет тебя.

– Я уже говорила, – огрызаюсь я, – что в состоянии сама позаботиться о себе…

Я впервые слышу его рык – низкий, мощный, наводящий ужас.

– А я не в состоянии защищать тебя, если ты преподносишь им свои слабости на серебряном блюде!

В этот момент свет в особняке начинает мигать. Киллиам тихо сморкается в платок и еще сильнее вжимается в стену, Луна нервно мечется между Дравиком и мной.

– Он не слабость, – выдавливаю я. – Он орудие.

– Я дал все орудия, которые тебе необходимы.

– И ни одной инструкции.

Гнев Дравика будто заслоняет железная дверь.

– Больше ты не будешь видеться с этим мальчишкой Вельрейдом.

– Вы мне не отец, – рявкаю я. И готовлюсь к тому, что сейчас он, потянувшись через стол, влепит мне пощечину. Давай же. Сделай то, что и все остальные.

После затяжной паузы принц встает:

– Ты права. Я тебе не отец.

Ликование взмывает во мне и тут же гаснет. В эту минуту Дравик выглядит гораздо старше, поседевшим и усталым. Он оправляет пиджак:

– Если я дам тебе ответы, ты воздержишься от встреч с ним?

Я киваю, не задумываясь.

Дравик ведет меня к ховеркару, я следую нерешительно, по-прежнему ожидая, что он накинется на меня. Мы сидим напротив друг друга в неуютном молчании, Дравик разглядывает трость, а я смотрю на свой виз, медленно прокручивая новости: «Транспортное судно его величества “Стойкость” до сих пор не найдено». Вскоре возникает запах золы. В окне появляется черная башня, возвышающаяся на полпути между осью для благородных и кольцом простолюдинов. Я разглядываю башню в окно ховеркара, пока мы огибаем ее.

– Зачем мы здесь, у погребальной башни?

– Здесь и есть ответы. Твой следующий противник из Дома Вестриани – ты помнишь их по встрече на банкете. Они управляют системой погребальных башен Станции.

– И я здесь, полагаю, ради приятного чаепития в их обществе.

Губы принца растягиваются в невеселой улыбке.

– Твой гнев с трудом поддается управлению, но чувство юмора тебе не изменяет.

Не удержавшись, я тихо смеюсь, и напряжение между нами рассеивается. Наш ховеркар останавливается не на полированной приемной платформе, а у подножия башни, рядом со стальной громадой бункера техобслуживания. Дравик тычет пальцем в свой виз, но выходить пока не спешит.

– Мой помощник скоро будет здесь, он проведет нас внутрь.

Тот же помощник, который расчленил Палиссу Траск-Отклэр? Нет, лучший способ замести следы – каждый раз обращаться к новому помощнику, а если Дравик и умеет что-то, так это не оставлять следов. Мы ждем. Я размышляю. Сначала про себя, потом вслух.

– Королева Астрикс – это ведь ее вы видите, да? С ней говорите? Когда смотрите на кого-то.

Повисает тишина, только гудит ховеркар под нами и погребальная башня изрыгает дым. Дравика, который всегда сдержан, вдруг оказывается проще простого понять: из-за поникших плеч.

– Я не знаю, что вижу. Я же сумасшедший, или ты забыла?

– Но…

– Прошу, Синали, перестань расспрашивать о ней. Это больно. Ты наверняка понимаешь почему.

Конечно понимаю. Но я думала… он ведь старше. И поскольку все произошло давно, я думала – вернее, надеялась, – что время залечило его рану. И залечит мою. Но у девчонки, которая умрет сразу после победы на Кубке Сверхновой, нет времени на исцеление, ведь так? Она умрет, пока ее раны будут еще свежи.

Приземистая женщина в рабочей тунике и шапочке выходит из бункера, слегка улыбается принцу. Принц выходит из ховеркара, и я следую за ним. Женщина делает книксен.

– Надо поторопиться, сэр. Последнюю партию уже увозят.

Дравик кивает.

– Ведите.

Мы идем вслед за ней в бункер: стены из старой стали, белые лампы, придающие помещению сходство с больницей, запах ржавчины. Женщина ведет нас вниз длинными извилистыми коридорами, и я невольно отмечаю нарушения в системе безопасности – ни охранников, ни дронов с камерами. Здесь всегда так? Или только по случаю нашего приезда? Мимо проходит священник в полном облачении, церемониальный проекционный скипетр поблескивает оранжевым у него в руке. Он кланяется нам, прикасаясь ко лбу. Женщина отвечает поклоном. Дравик улыбается. А я наблюдаю. Чем бы ни было это заведение, церковь несомненно одобряет его.

Мы входим в комнату, откуда только что вышел священник.

Это не столько комната, сколько грот, в котором царит неприятный холод. Глухо ворчат вентиляторы, штабеля металлических контейнеров размером с вагон подвесной дороги высятся от пола до потолка – грот заполнен ими. Узкий проход вьется между штабелями, туда-сюда снуют люди в медицинских робах, с виз-планшетами. Они переговариваются вполголоса, совещаются друг с другом, открывают и закрывают контейнеры, проверяя их содержимое. Свет выхватывает в одном контейнере пятно кожи – что-то длинное, морозно поблескивающее. Конечности.

Мои ноги прирастают к полу.

– На этой неделе у вас, похоже, наплыв, – дружелюбным тоном замечает принц. Женщина терпеливо улыбается.

– Да, вспышки насилия во время турниров для нас всегда становятся сезонной напастью. А уж во время Кубка Сверхновой дело обстоит хуже некуда – сифилис, отравления алкоголем, передозы пыли, раны в уличных драках… Видимо, Нижний район с легкостью поддается своим порокам.

От сказанного во мне вскипает кровь. Я делаю шаг вперед, и рука Дравика упирается мне в грудь.

– Для перевозки их уже пометили? – спрашивает он с такой широкой улыбкой, что его глаза становятся щелками.

– Как раз помечаем несколько последних партий, – женщина настороженно поглядывает на меня, – и они будут готовы к погрузке.

У меня ум заходит за разум: здесь наверняка тысячи трупов. Тысячи, причем все из Нижнего района, и их куда-то вывозят. Их не сожгли, как полагается, не сожгли из уважения, как нам говорят. Открывается еще один контейнер – в нем торсы все без голов все без голов все без голов, – и я больше не могу дышать. Урны в погребальных башнях, урны, к которым люди приходят, чтобы навестить дорогих близких… Женщина указывает на контейнер, который помечает лазерным лучом дрон: два герба Домов, яркие, кричащие цвета. Один оранжево-серый с двухголовой вороной, другой – фиолетово-золотой дракон, который не спутаешь ни с чем. Вестриани и… Рессинимусы.

Дравик не сводит глаз с женщины.

– Правильно ли я понимаю, что эти контейнеры предназначены для королевского сада?

– Да. В будние дни мы отправляем грузы для садов других Домов, но суббота – день королевской отгрузки. – Она выдерживает тщательно отмеренную паузу. – Разумеется, они прошли санобработку.

– Разумеется, – со смешком соглашается Дравик.

Я впиваюсь ногтями в рукав Дравика. Зеленые лужайки вокруг каждого особняка благородных, прекрасные цветы, высокие тюльпанные деревья, которыми я восхищалась, трава на банкете под моими босыми ногами. Под золочеными ногами благородных люди. Их не сжигают. Их используют. Урна матери… Значит, мать…

– Эй! Кто впустил сюда этих крыс?

Вслед за надменным пронзительным голосом появляется знакомый человек – ультрафиолетовое свечение венца на лбу, волосы как пламя, мгновенно вспыхнувшее у меня внутри. Ольрик. Он ничуть не изменился с того банкета, на котором чуть не задушил меня. Челюсть у него по-прежнему каменная, а мускулы наездника еще заметнее под расшитым драгоценными камнями спортивным комбинезоном.

– Приношу искренние извинения за вторжение, сэр Ольрик, – кланяется ему Дравик. – Но моей наезднице не терпелось увидеться с вами перед завтрашним поединком.

Я – предлог, чтобы быть здесь. Ольрик глядит на меня и хмурит огненные брови, я смотрю на него, прищурив ледяные глаза.

– Это еще зачем? – спрашивает он своим трубным голосом.

– О, даже не знаю, – сквозь зубы отвечаю я, – но вкус победы не так сладок, если не увидеть сначала лица проигравшего.

Дрожь, пробежавшая по его лицу, – как реакция на укус. Мое чутье настойчиво призывает не сводить с него глаз – стоит мне отвести их, и он нанесет удар. Это дело рук его семьи, это она всем руководит. Его семья отдала тело моей матери благородным, чтобы те пустили его на удобрение.

Со смехом, который не отражается в его глазах, Ольрик тычет большими пальцами в сторону контейнеров.

– Победы? Такие ублюдки, как ты, не побеждают. Ты проиграешь. Истечешь кровью. Сгниешь. Когда завтра я убью тебя в поединке – не рассчитав, ударю слишком сильно, – вот куда я тебя засуну. Снесу копьем тебе голову и отправлю ее в симпатичный маленький контейнер.

У женщины, стоящей рядом с ним, на лице тревога. Я почти протыкаю ногтями ткань рукава Дравика. Улыбка принца вдруг становится шире.

– Похоже, мы злоупотребили гостеприимством, сэр Ольрик. Не будем больше отвлекать вас, хорошего дня.

Ольрик делает рывок быстрее, чем мы успеваем сдвинуться с места, его выброшенная вперед рука вольфрамовыми тисками сжимается на моем предплечье, от ладони исходит жар, а мое тело леденеет, как на банкете, в шею возвращается боль: он способен раздавить меня, сломать мне руку так же легко, как сделать вдох. Пальцы Дравика на набалдашнике трости еле заметно сжимаются, но Ольрик дергает меня вперед, и у меня не остается выбора.

Вперед.

Пошатнувшись, я делаю шаг, напряженная и непреклонная. От Ольрика смердит трупами. Я застываю, не дрогнув, – никто из них не достоин видеть мой страх. Ольрик сдергивает колпачок с ультрафиолетового маркера и размашисто проводит им по моей руке – оставляет роспись. Метку. Клеймо на куске мяса. Он ухмыляется.

– Мой автограф. Забыл дать его тебе в прошлый раз.

Только после этого он позволяет мне вырваться. Дравик поддерживает и направляет меня, приложив ладонь к спине. Коридор оглашает эхо моих шагов, дверь в трупный грот закрывается за нами. Я отчаянно пытаюсь стереть ультрафиолетовую надпись рукавом, но она не поддается.

– Урны в погребальных башнях… – вырывается у меня.

– Наполнены золой от трупов животных, – тихо отзывается принц.

Я оказалась права, но эта правота опустошает.

– Сколько людей знают об этом?

– Лишь немногие: главы Дома Вестриани, их служащие, которых держат на коротком поводке, старшие садовники каждого Дома, архиепископы. И Отец, конечно.

Его отец – король. Желтеющая трава, чахнущие деревья в Лунной Вершине, на которые я обращаю внимание каждый день… Дравик отказался от удобрений. Вот почему его сад умирает.

– А фермы Центрального района, парки…

– Центральный район на самообеспечении. Контейнеры предназначены только для садов благородных.

Я вдыхаю уголь, выдыхаю пламя.

– У них не было голов.

Дравик безрадостно улыбается:

– Любопытно, правда? Это единственные контейнеры, которые мне так и не удалось отследить, – они старательно удаляют все упоминания о перевозке именно этих частей тела.

– Что делают с головами?

– По самому вероятному предположению, увозят куда-то под искусственный океан.

– Зачем?

Принц открывает дверь навстречу бледному солнечному свету и витающему в воздухе запаху гари. В моей памяти всплывают нелепые слухи у Бордо о том, что король будто бы скармливает уличных беспризорников чудовищу, которое держат под осью, где живут благородные, – нет, этого не может быть. В самом низу этой оси находится…

Искусственный океан.

А что под ним? Не должно быть ничего особенного – разве что экзотические рыбы и подобное. Зачем нужны головы? Из-за черепов? Мозга? Дыры у меня в мозге, у Сэврита, у каждого наездника… Молчание клубится вокруг меня, пока принц не нарушает его:

– Надеюсь, это послужит напоминанием, Синали.

Напоминанием, что благородные убивают нас. Напоминанием, что они пользуются нашими телами, как трупами скота, как удобрением, как топливом. Напоминанием, что благородные – это благородные, а мы не они. В моей груди вновь разгорается огонь, остывший было пепел вспыхивает, языки лижут ожоги.

– Считайте, что я его получила, ваше высочество.

* * *

Ракс вызывает меня по визу. Я не отвечаю.

Автограф Ольрика не смывается с кожи. Зато отскабливается вместе с ней.

Луна поскуливает, в мраморной ванной ей вторит эхо. Я перевязываю кровоточащую рану и беру робопса на руки. Он впервые позволяет мне это, и я уношу его в постель, засыпаю, обняв его ранеными руками, и постепенно металл нагревается от моего тела.

Высокий и тихий голос Разрушителя Небес звучит у меня в голове, напевая знакомую песню – колыбельную, которую пела моя мать. Она сама ее сочинила. Колыбельную, которую боевой жеребец не мог знать, если когда-то не был ею или мной… или не увидел ее в моих воспоминаниях.

Страх пытается вцепиться в меня, но звуки заглушают его.

35. Тэмпэстас

Tempestās ~ātis, ж.

1. период, момент, промежуток времени

2. буря

Я стою возле погребальной башни в Нижнем районе и смотрю, как никто не сгорает.

Пар от моего дыхания белеет в шипящем углекислом газе, с которым не справляется система вентиляции. Время Зимней Причуды еще не наступило, но она уже близится. Как всегда, пахнет гниющим мусором. Желтым конденсатом покрыты здания и тротуары, он застывает в каждой трещине известковой чешуей. Это и есть дом – гниль, табачные пятна и битое стекло.

Нас содержат как животных и пользуются нами как животными.

Погребальная башня на противоположной стороне улицы высится в окружении неоновых вывесок ломбардов, аптек, парикмахерских и черт знает чего еще, и все они выжидательно зависают в воздухе, вьются, перемигиваются всеми цветами радуги, выпрашивая объедки. А еще выше сменяют одна другую бесчисленные голографические рекламы ховеркаров, чая, систем очищения воды – роскоши, которую никто из живущих здесь никогда не сможет себе позволить. Видео с Кубка Сверхновой крутят безостановочно – в том числе и первый бой Сэврита. И он по-прежнему подмигивает мне.

Ему не дадут упокоиться с миром.

Я стою напротив погребальной башни и смотрю, как заходят и выходят люди в обносках, в слезах, в трауре. Они не знают, что оплакивают пустоту, не знают, что благородные даже в смерти отняли у нас достоинство. Куда увезли тело матери? Может, теперь она цветет в саду у кого-нибудь из благородных? И ей умиляются, ее поливают, срезают и ставят в вазы?

Куда увезли голову моей матери?

Я сжимаю кулаки, чтобы не видно было, как они дрожат. Мой следующий противник – Ольрик. Он ненавидит меня сильнее, чем ненавидела Ятрис. И учтивости в нем куда меньше. В голове крутятся мысли о базах данных, информация о том, сколько наездников убили друг друга в поединке. Такое редко, но случается. И считается «законным».

Где-то верещит младенец, скрипит вагончик, двигаясь по рельсам подвесной дороги, переплетения которой над моей головой заслоняют свет искусственного солнца. Слышно убаюкивающее гудение вечерни в церкви-развалюхе, отдаленный шум голоэкрана, по которому показывают последние видео с Кубка Сверхновой. Третий поединок Мирей. Она, конечно, выиграла – так изящно, будто станцевала.

Старуха сидит рядом со мной на потертом коврике, перед банками с жареными в масле землекрысами, выставленными на продажу. Зубы у нее желтого цвета от питья охристо-коричневого эля, изготовленного из ее собственной мочи, – зачастую он безопаснее воды из колонки. Может, она знает меня, может, нет, но, так или иначе, она не подает виду, и я тоже. Мы обе смотрим, как погребальная башня изрыгает дым.

Наконец старуха хрипло спрашивает:

– Ну что, дочка, зайдешь?

В урне не осталось ничего от матери, зато есть пять кругов на мраморе стены. Я провожу по визу в сторону старухи, перечисляя ей столько кредов, что хватит заплатить за всех ее жареных землекрыс и прожить еще месяц, и лишь потом отворачиваюсь.

– Пока нет.

Мой виз присылает сообщение – от Джерии. Я сразу открываю его, углубившись в переулок, чтобы прочесть.

Джерия: Слушай, Синали, я тут получила твои результаты, но какие-то они странные.

Синали: То есть?

Джерия: Ну, настоящий ИИ я никогда не видела, но представляю, насколько большими они должны быть, а у этого ИИ сетевая сигнатура раз в пять больше. Так что он… РЕАЛЬНО продвинутый. Целая жизнь нужна, чтобы написать такое. Создатель был настоящим мастером. Говорю «был», потому что он уже очень состарился. Или умер.

Я была права. Дравик в самом деле пользуется настоящим ИИ, но создан этот ИИ еще до него. Возможно, это творение Астрикс. По переулку эхом разносится голос старухи: «Горяченькие, вкусные землекрысы!» Мои пальцы мелькают над клавиатурой.

Синали: Где он находится?

Джерия: В том-то и странность: блока обработки нет ни в одной из систем особняка, но он явно встроен в них. И действует как барьер: множество невероятно сложных защит-файерволов. Вот только… поставлены они не для того, чтобы помешать вторгнуться извне. Выглядит все так, будто они удерживают что-то внутри. Поглощают и искажают выходные сигналы.

Синали: Что именно удерживают?

Джерия: Без понятия. По сигнатуре ничего конкретного не узнать. По-моему, большая часть трафика отведена под обслуживание того, что находится под особняком. Возможно, боевого жеребца.

Синали: Вот, значит, как. То есть в жеребце все-таки ЕСТЬ настоящий ИИ.

Джерия: Э‑э, ты извини, трудно объяснить, он взаимодействует с системами жеребца удаленно, а не находится в нем физически. Это что-то намного меньших размеров, то, что движется. Может, дрон? Ты там такого не видела?

Я ускоряю шаги, возвращаясь к станции подвесной дороги, мысленно перебираю возможные ответы. А не мог Дравик спрятать ИИ в виз Киллиама, чтобы отвлечь внимание? Нет, Джерия так и сказала бы, будь он в другом визе. Никаких дронов я поблизости не видела, даже уборщиков или охотников. То, что движется, размером меньше Разрушителя Небес…

Поднимаясь по ступеням крыльца к дверям Лунной Вершины, я замедляю шаг. Усмехаюсь так тихо, что сама еле слышу, – как я раньше не замечала? Шагаю через порог, и нечто маленькое, отливающее золотом бежит встречать меня, как всегда: виляет хвостом, поблескивает сапфировыми глазами, возбужденно семенит, постукивая по мраморному полу чуть тронутыми ржавчиной лапами. Старенькое, любимое, подаренное принцу – настоящий ИИ, доставшийся Дравику от его матери. Сторожевой пес, охраняющий второе из ее величайших творений.

Я опускаюсь на колени и треплю Луну по голове:

– Эй ты, привет.

* * *

Когда я нахожу Дравика в турнирном зале, он смотрит в открытый виз. Резные ангелы наблюдают за мной с потолка, в нишах жмутся стайки фанатов, вцепившись в блокноты для автографов. На лице принца благодушное выражение.

– Твой противник…

– Знаю, – обрываю я.

Он поправляет шейный платок.

– Ты уверена, что не нуждаешься в моих советах?

– Я отказываюсь полагаться на советы того, кто не говорит мне всей правды.

Он вздыхает:

– Синали…

– В той собаке – настоящий ИИ. Его создала ваша мать.

Он молчит.

– Вот почему Разрушитель Небес говорит со мной. Вот почему я вижу чьи-то воспоминания, когда теряю сознание в седле. А Разрушитель Небес видит мои. ИИ влияет на нас обоих. Вы знали. Знали, что это произойдет, и не сказали мне.

Он осторожно выбирает слова:

– А разве это знание помогло бы тебе победить?

Мой смех звучит горько.

– Оно заставило бы меня раз и навсегда поверить вам.

Девчонка нерешительно выглядывает из ниши, протягивая блокнот и глядя на меня блестящими глазами, но мужчина утаскивает ее обратно. Кто-то в этой толпе одет в платье с оборками, голубое с серебром, но стоит мне моргнуть, как платье скрывается за углом. Настоящий ИИ не объясняет, почему я начала видеть Астрикс в реальности, не объясняет появление следов невидимых ног на траве или почему принц тоже видит ее, – наш мозг не машина. Но оба мозга, мой и его, побывали в седле.

– Чем еще занимается ИИ, кроме как вызывает у меня галлюцинации? – допытываюсь я. – Благодаря ему Разрушитель Небес быстрее других? Сильнее? Должна же быть от него какая-то польза.

– Ты чуть ли не оскорблена, – ровным голосом замечает Дравик. – Словно сама мысль об этом внушает тебе отвращение. Разве победа не самое важное, Синали? Или тебя начала прельщать идея их так называемой «чести»?

Я фыркаю:

– Плевать хотела на…

– Нет, не хотела. Если я скажу, что ИИ никак не повышает эффективность Разрушителя Небес, ты не поверишь мне – даже после того, как я дал тебе ответы.

– Вы продолжаете давать ответы на вопросы, которых я не задавала, и пропускаете мимо ушей те, которые задаю.

Его молчания достаточно. Так я и знала: как и остальные, он стремится подчинить себе все что можно. Делает вид, будто он на моей стороне, но хочет держать меня в неведении, чтобы было проще манипулировать мной. Вот кем я все время была для него – не равной, а марионеткой.

Я решительно направляюсь к ангару.

– Раньше его называли драконом.

Мои ботинки словно примерзают к мрамору, я оглядываюсь через плечо. Дравик смотрит на ворота ангара с вырезанным на них святым Джошем.

– Святой Джош и дракон, – настойчиво продолжает принц. – Вот как называлось это довоенное предание. Но потом Война закончилась, появились короли, и династия Рессинимусов избрала дракона своим символом. Ради них церковь поменяла «дракона» в предании на «змея». На врага. Солнце становится сверхновой, а сверхновая – черной дырой.

Я прищуриваюсь. Звучит загадочно, но я уже успела усвоить: пустыми загадками Дравик не говорит. В его словах есть скрытый смысл, слова под словами, и я напрягаюсь, чтобы расслышать их.

– В этой вселенной есть то, что не умирает, Синали, только меняет названия.

* * *

– И вот мы снова здесь, Гресс, в ожидании еще одного невероятного поединка для наших зрителей!

– «Невероятного» – это прискорбно слабо сказано, Беро. Несчастье другого наездника помогло неопытной наезднице Синали фон Отклэр продолжить участие в Кубке Сверхновой! Сегодня у нее поединок не с кем-нибудь, а с самим наследником Дома Вестриани – сэром Ольриком фон Вестриани! Сожжет ли он Синали дотла или она, выехав на огненной волне, одержит очередную нетрадиционную победу? Все внимание на ристалище, друзья!

Сегодня седло ощущается иначе – жестче и плотнее. Не как гель, а скорее пластик. К Разрушителю Небес я не смягчилась, не обменялась с ним ни единой мыслью, только рявкала, командуя им на тренировках. Никакой слабости с того поединка с Сэвритом, с тех пор, как я осознала, что нейрожидкость – частица врага. Но он продолжает цепляться за меня, подает далекие, еле различимые, почти болезненные сигналы.

«на…»

Я отгораживаюсь железным занавесом, но Разрушитель Небес не унимается. Боевой жеребец напоминает о себе настойчиво, как голод, – слабо прощупывает периметр моего сознания, лезет в уши. Мне хочется стряхнуть его щелчком, но я не могу: ни вращением головы, ни сжиманием челюстей – никакими физическими действиями не избавиться от этого давления. Пол ангара открывается, мы вываливаемся в космос, и меня со всех сторон окружает холодная, липкая нейрожидкость. Серебристые вихри в ней движутся вяло, с трудом обретая прозрачность стекла, как обычно бывает.

«что-то не так.»

Мы оба чувствуем это, но я спешу отмахнуться от своих ощущений. На реактивной тяге направляюсь к платформе с звездной стороны, закрепляюсь на ней и жду противника. Он появляется в ярко-оранжевом боевом жеребце, рассекая черноту вселенной, подобно языку пламени. Серая отделка – словно пепел, прах, в котором нам отказано, – жестокая извращенная шутка похитителя трупов…

Дыши. Пешки ходят только вперед.

Ольрик в боевом жеребце класса «Истребитель»: недостаток скорости эти роботы восполняют мощностью и подвижностью сочленений. Он весь составлен из цилиндров – конечности округлые, прямые, бросающие вызов вакуумной динамике, грудь-бочонок вдвое толще, чем у Разрушителя Небес, украшена гербом с серой двухголовой вороной. Цилиндрический шлем напоминает акулу-молот, и, в отличие от большинства жеребцов, у этого только один глаз – маленькая прорезь справа, как радужка-бусинка. В ожидании сигнала он лежит на платформе. Гудит, с головокружительной скоростью разминая руки цвета пепла. Я сжимаю кулак, и каждый палец скрипит, реагируя с замедлением.

– В синем углу у нас поистине человек-взрыв – наездник, излучающий мощь, духовную силу и влияние! Известный всей Станции своей прямолинейностью, он не остановится ни перед чем ради победы! Поприветствуем прославленного Ольрика фон Вестриани из Дома Вестриани и его боевого жеребца Пламенного Танцора!

Пронзительные вопли зрителей звучат у меня в шлеме. Пламенный Танцор изображает полупоклон, глядя в камеры дронов, хоть и прикованный к магнитной платформе, но не утративший решимости.

– Красный угол занимает новичок этого года, уже удивившая нас необычными методами и маневрами! Непредсказуемая наездница, не знающая запретов, обладательница безмерной самонадеянности, она встряхнула самых достойных претендентов на Кубок Сверхновой своими оригинальными победами – так послушаем же аплодисменты для Синали фон Отклэр, выступающей за Дом Литруа на Разрушителе Небес!

Зрители только рады пошуметь, им не терпится увидеть, как я потерплю поражение и меня съедят. Серебристое копье возникает в моей руке, темно-серое – в руке Пламенного Танцора.

Комментатор радостно кричит:

– Да начнется обратный отсчет первого раунда – во имя Бога, короля и Станции!

Не сомневаюсь, что вместе с толпой зрителей рев издает и Ольрик фон Вестриани.

«Во имя Бога, короля и Станции!»

Для бога, который покинул нас. Для короля, который пользуется нашими мертвецами ради собственного удовольствия. И для Станции, чтобы ей было чем развлечься.

36. Ульцискор

Ulciscor ~ciscī ~tus, перех.

1. мстить

2. требовать воздаяния

Удары моего сердца ведут обратный отсчет. Три, два, один…

Платформа отпускает меня.

вперед.

Реактивные двигатели захлебываются. Мне уже случалось видеть, как они отказываются работать, а потом резко включаются, но на полпути они еще ни разу не глохли, никогда не задыхались так, как сейчас, – хрипя и взвывая, да еще и Разрушитель Небес с дьявольской настойчивостью давит на меня, молит о чем-то, чему нет названия…

«прошу прошу прошу.»

вперед.

Словно прихлопнув ладонью эту мысль, я закрепляю ее, как бабочку на булавке из кабинета Дравика. Это сразу отзывается болью, зато двигатели с ревом пробуждаются к жизни, и мы бросаемся вперед, набираем скорость, несемся в пространстве – только это мне и нужно. Только это необходимо для победы.

Вскидываю копье. Пальцы не слушаются, я уже взмокла. Почему копье такое тяжелое?

Ольрик – не Сэврит: скорость он развивает по-настоящему только возле генграва. Стоит отвести от него взгляд хотя бы на секунду, кажется, что он сейчас налетит на меня с жестокостью хищника и серым, как пепел, копьем в руке, похожим на убийственный клык. Перегрузки завладевают мной постепенно – сначала ртом, потом губами, нагоняют тошноту. Я сглатываю. Слегка напрягаюсь. Копье скользит в пальцах, бездушный дракон космоса пытается отнять у меня единственное оружие. Двумя руками. Изо всех сил. значение имеет только победа.

Оранжевый металл Ольрика омывается прохладным голубым сиянием генграва, он уже так близко, что слышно шипение ярко-красной плазмы, и перед самым столкновением он делает сброс. Выключает все двигатели. Инерция генератора тащит его вперед… и это все, что я вижу.

Остальное я чувствую.

Визг жеребцов заглушает мой вопль, вспышка света, неотличимая белизной от звезд, яростно слепит глаза. Моя грудь проваливается – он попал в меня, попал мне в грудь, – боль повсюду, в каждой щели. Не могу вдохнуть. Попробуй еще раз. Меня выворачивает, и что-то вдруг милосердно отстраняется, мои легкие надуваются, как влажные бумажные пакеты, и кажется, будто я вдыхаю жидкий лед. Взлет идет плавно, на моем забрале вспыхивает табло: «Красный – 0. Синий – 1».

– …беспрецедентный случай, судья счел удар Ольрика законным! Посмотрим его на повторе, друзья!

Сквозь боль заставляю себя смотреть на экран: я, Разрушитель Небес, – он, Пламенный Танцор. Мы надвигаемся один на другого в замедленном темпе. Ольрик дает своему темно-серому копью проскользнуть между пальцами и хватает не за рукоятку, а за острие. Размахивается. Импульс, накопленный им за время снижения, переносится в утолщенный конец копья, как в дубинку, и он бьет меня в самый центр груди, серебристый нагрудник Разрушителя Небес сминается, как фольга. Слева разверзается темная рана. Я вскидываю голову. Там, на фоне панорамы бесконечности, видна зазубренная металлическая вилка – серебристая молния в черном космосе, откуда металлическую пыль и осколки унесло в никуда; трещина в стеклянной клетке моей кабины.

Ольрик сделал во мне пробоину. Паника. Не паникуй. Сложность маневра, точность расчета – во всем этом он значительно превосходит всех, с кем я сталкивалась до сих пор. Сэврит мог бы одолеть его, но я?..

– …повторяю, друзья, судья счел действия Ольрика фон Вестриани совершенно законными! Удар по Синали фон Отклэр был нанесен его копьем, и только копьем! Согласно сводам правил, это очко получено абсолютно законно!

Открывается еще один голоэкран: оранжевый шлем.

– Только глянь на себя! – злорадствует Ольрик. – Всего один раунд, и ты сдулась! Ты труп, дворняжка. Ты что, правда думала, что сможешь поиграть в одного из нас? – Он захлебывается смехом. – Ты… да ты даже уклониться не можешь. Маневрировать как следует не умеешь. Ты ничтожество!

Он отключается, прерывая собственный хохот. Медленно, со скрипом перекладываю копье в другую руку, каждый палец словно заржавел. Аварийная система Разрушителя Небес невозмутимо сообщает:

«Внимание, обнаружена брешь в обшивке. Давление критическое. Уровень кислорода падает. Рекомендуется безотлагательный ремонт. Внимание, обнаружена брешь в обшивке. Давление критическое. Уровень кислорода…»

Думай. В костюмах наездников предусмотрен резервный запас кислорода, но это не скафандры, предназначены они для седла, а не для космоса. Не знаю, сколько еще времени у меня есть, но явно немного. В голове звучит голос Ракса: «В седле думаешь только о двух вещах – о перегрузке и о своем противнике. И все». Почему он вспомнился мне сейчас? Здесь я и умру, и остается лишь сожалеть, что я никогда не сойдусь в поединке с ним. И мы больше никогда не поговорим.

Бессмысленно.

Взлет вдруг сменяется снижением – слишком быстро, без подготовки. Все содрогается: металлические ребра Разрушителя Небес, нейрожидкость, мое тело в костюме. На скорости брешь разрастается, космос зияет в ней все тревожней.

Ольрик движется, приняв строгую стойку, – целится мне в торс или в руки. Я борюсь с Разрушителем Небес за каждый дюйм, весь мой вес требуется для тех действий, для которых обычно хватает легкого, как перышко, прикосновения. Это все равно что пытаться докричаться до кого-то через бетонную стену, вопя во всю мощь легких: левее. правее. поправь руку. подними копье.

«прошу прошу прошу прошу…»

Столкновение.

Жеребцы взвизгивают, между ними возникает вспышка. Всю мощь столкновения принимает на себя моя левая рука, кости в ней вибрируют, и какая-то из них ломается. Снова. Затянувшееся мгновение серебристые щепки поблескивают в белом свете, рукоять моего копья полностью уничтожена, но и оранжевое острие копья Ольрика, треснув, разлетается. Мне удалось отразить его удар.

Мы расходимся на этапе взлета, левой руки я не чувствую. Смотрю на окно состояния: «Красный – 0. Синий – 1». Очков я не заработала, но хотя бы не позволила ему расширить брешь во мне.

Вспыхивает голоэкран Ольрика.

– Ты даже сдаться вовремя не умеешь! Я же делаю тебе одолжение, мразь, – неужели тебе не надоело быть ничтожеством?

«Внимание, обнаружена брешь в обшивке. Давление нулевое. Уровень кислорода критический. Требуется безотлагательный ремонт…»

Космический холод вторгается внутрь – мое дыхание затуманивает шлем. Я ничего не вижу, ристалище скрыто белыми и прозрачными пятнами в зависимости от того, замерзает мое дыхание на забрале или тает. Нейрожидкость стала такой плотной, что причиняет боль, серебристые вихри едва шевелятся в ней. Голос Ольрика пронзает пелену боли.

– Я – венец родословной, не прерывавшейся четыреста лет! По сравнению со мной ты ничто, и твоя кровь ничтожна, постыдна! Никчемна! – Он смеется, подвывая. – Нет, беру свои слова обратно: по крайней мере твой труп хоть на что-то сгодится, и уж я найду ему достойное применение.

Для разговоров дыхания у меня не осталось, зато его хватает, чтобы показать экрану дрожащий средний палец.

Он закатывает глаза, демонстрируя белки.

– Ах ты ж…

Я разрываю связь. Стараюсь не смотреть вниз, кости выпирают из груди, в руке обломки копья. Реальные раны. Реальные обломки. Стараюсь собрать все воедино.

снова.

У меня ничего не выходит – ничто не движется, ничто не срастается. Разрушитель Небес слишком холоден… я далеко оттолкнула его. Взлет будет недолгим. Без оружия я ничего не могу, но должна в этом раунде добраться до его шлема. Дополнительное время не поможет. Мирей была права: время не на моей стороне, пробоина убьет меня раньше, чем Ольрик.

«Уровень кислорода критический…»

Достигаю высшей точки взлета, задерживаюсь здесь на единственный безмятежный момент, обращенная лицом к космосу. В динамики шлема врывается зловещий скрежет – давление в кабине наконец выравнивается. В ужасе смотрю, как серебристые металлические края пробоины поддаются, скручиваются, и она внезапно открывается во всю ширину.

Дракон пожирает меня.

В схватке давления с вакуумом последний всегда побеждает.

Мои внутренности резко подскакивают к носу, вакуум вытягивает меня и седло из кабины, через брешь с зазубренными металлическими краями. Зубы. К счастью, седло настолько мало, что свободно проходит сквозь брешь. Искры, металл, звезды. Все расплывается перед глазами. Не могу определить, то ли вижу черноту космоса, то ли теряю сознание, и мне так холодно, тепло седла разносится в пространстве спиралями стремительно замерзающей жидкости, в каждом кристалле которой заключены десятки серебристых вихрей.

В шлеме звучит автоматический голос: «Выявлено свободное движение в пространстве. Системы жизнеобеспечения активированы. Кислорода осталось на двадцать пять минут».

Скорость сохраняется, ее нечем замедлить – нет ни двигателей, ни искусственной гравитации. Станция удаляется от меня, становясь меньше. Я – шипящая ракета из нейрожидкости, запущенная с ристалища, из неподвижного Разрушителя Небес. Думай, Синали. Меня бьет дрожь, повсюду холодная реальность и тишина.

разрушитель небес?

Боевой жеребец больше не слышит меня, он слишком далеко. Выбитый из седла противник – автоматическая победа, но я все еще в седле, так что технически поединок продолжается. И я думаю. Чернота плывет на периферии моего зрения – я теряю сознание. Опять, если еще не потеряла. Пять кругов остались неперечеркнутыми, столько боли – и все напрасно.

Разрушитель Небес молчит, и звать его по имени во весь голос – все равно что пытаться заставить двигаться мертвую марионетку. разрушитель небес? Я здесь! РАЗРУШИТЕЛЬ НЕБЕС!

Марионеткой – вот кем я всегда была. Конечностями марионетки двигал Дравик. Мертвые конечности. Пустая урна. Сотни тысяч пустых урн. Всех нас использовали.

Мой гнев выплескивается в холодную нейрожидкость, и я чувствую, как она начинает нагреваться, как вихри в ней шевелятся и извиваются. Я не дам этой боли пропасть впустую. Я не дам этой боли пропасть.

«тебе не надоело быть ничтожеством?»

Ристалище так далеко, посередине голубое сияние генграва, Пламенный Танцор Ольрика как ярко-оранжевая точка. Разрушитель Небес мерцает серебром – такой маленький, неподвижный, мертвый.

ко мне.

Серебристые вихри вокруг меня содрогаются в конвульсиях. Разрушитель Небес по-прежнему неподвижен.

ко мне.

Ничего. Мысли жгут мне легкие и мозг.

МЫ НЕ БУДЕМ НИЧТОЖЕСТВОМ.

Вдалеке вздрагивает серебристый металл. Я улавливаю обрывок слова, и оно не мое.

«мы».

мы, повторяю я отчетливее. Снова дрожь. Бледно-голубое пламя вспыхивает под Разрушителем Небес, и он мчится ко мне, жутко дергаясь при движении.

Я с усилием тяну его к себе на стальном тросе гнева, на ленте ненависти, и он, послушный этим чувствам, несется сквозь пространство. Его чувства и голос я едва различаю, но чем он ближе, тем более плавным становится полет.

«ненавидишь меня?»

Не тебя, поправляю я, их.

«зачем отталкиваешь?»

Слова Разрушителя Небес проще отчаяния и печали, скрытых за ними, и тогда я понимаю: я могу расстроить его.

Боевой жеребец спешит ко мне, зияя пустотой раны в груди, и я осознаю, что опечалила его, не подпуская к себе. Как человека. Что бы ни делал настоящий ИИ в Луне с Разрушителем Небес, он все же настоящий ИИ – сознание, созданное Астрикс, живое и реальное, и я обидела его, обращаясь как с машиной, пренебрегая его чувствами и воспоминаниями. Так же, как обидел меня отец.

сожалею, разрушитель небес, прости.

Смысл слова «сожалею» нарастает во мне, воспоминания возникают так ясно, словно все это было вчера, – я сожалею, что не смогла защитить мать, горько и страшно сожалею, и это извинение рвет мне сердце в клочья. У меня под веками появляются воспоминания Разрушителя Небес: два боевых жеребца времен Войны, серебристый А3 и золотой А4, плывут бок о бок среди астероидов, побитые, потрепанные, но держащиеся за руки. Последние из нас.

«тоже сожалею», – эхом отзывается он.

Как совпадают детали мозаики, как проскальзывает в перчатку рука, Разрушитель Небес, поравнявшись с седлом, подхватывает его вместе со мной в пробоину у себя в груди. На этот раз я знаю, как пользоваться амортизаторами в шлеме. Седло принимает на себя всю силу удара о стенку кабины, но зубы у меня все равно звучно лязгают. Ощутив связь с жеребцом, я сжимаю край бреши моей – нашей – рукой. И со всей нашей мощью сдвигаю вместе края, отчаянно пытаясь сделать ее меньше, чтобы седло не вывалилось снова. Динамики в шлеме ловят голоса комментаторов.

– …нуться, Синали фон Отклэр смогла дать своему жеребцу приказ забрать ее обратно! Медики отозвали роботов-спасателей! Что говорят судьи, Гресс?

– Это неслыханно, Беро, но мне сообщают… да, правило Уилстреда под номером 3266 здесь неприменимо! Расстояние в девяносто восемь парсов, на которое ее отнесло, меньше установленной правилами сотни! Повторяю, Синали фон Отклэр технически продолжает участие в поединке благодаря всего лишь двум парсам!

Надежда отвлекает. Действие – вот что важно.

Где бы ты ни очутился, Сэврит, я позабочусь, чтобы все было не зря.

Ольрик уже снижается, но я быстрее, чем он. Я могу нагнать «Истребителя», в этом я уверена. Мчусь обратно к невидимой гравитационной дуге взлета, соскальзываю в ее поток, где все еще движутся обломки нашего серебристого копья. Хватаюсь одной рукой за лезвие, другой за древко с расщепленным концом. Кинжал. Это мне знакомо. Снижение несет меня к Ольрику, к столкновению, в ад. Вспышка, вскрик. Роняю в пространство бесполезное лезвие и отвожу назад руку с древком. Я нанесу удар. Это будет больно.

Но это и означает езда верхом, Астрикс.

бей.

Ольрик сильнее, но медлительнее. Я вонзаю кинжал-древко в единственный глаз шлема, а его серое копье прорывается в почти заделанную брешь в груди Разрушителя Небес слишком поздно, разрастается больше вселенной, рассыпая обжигающие белые искры, скрежеща металлом по металлу, рвется ко мне – темную коробку вскрывают.

Снова страх, но недолго.

Тьма.

37. Вакуус

Vacuus ~a ~um, прил.

1. пустой, свободный

Никто из сидящих в гостиной не смеет сделать вдох. Занавесками из золотистого кружева изящно играет легкий ветерок, а в особняке Отклэров, носящем название Император Зари, царит мертвая тишина. Глаза всех членов семьи прикованы к визу, к серебристому с голубым человекообразному роботу, неподвижно зависшему в космосе.

Темное копье Ольрика фон Вестриани пронзает Разрушителя Небес. Мирей впивается взглядом в голограмму. И это все? Все, что требовалось, чтобы избавиться от нее, убивавшей одного из Отклэров за каждую из своих побед, – копье набитого дурака Вестриани? И самозванка, после впечатляющего возвращения, умерла от удара его копья?

Семилетняя Мария с подпрыгивающим на голове золотым бантом, болтая лакированными туфельками на краю дивана, подает голос первой:

– Вот здорово было! Она умерла?

Бабушка гладит девочку по голове, бормоча: «Будем надеяться».

Мать откидывается на подушки дивана, залпом допивает все, что осталось у нее в бокале, и жестом велит лакею принести еще. Разочарование холодом закрадывается в жилы Мирей, изумляя ее. Ей следовало бы радоваться смерти Синали. Злодейки, убившей тетю Палиссу и дядю Балморана. Мирей не питала к ним особой любви – бесхарактерная Палисса вечно жеманилась перед Отцом, а негодяй Балморан избивал свою жену за закрытыми дверями, но скорбь их потери охватила всю семью.

Отец улыбается ей с противоположной стороны комнаты, где сидит в окружении других мужчин, и Мирей вяло отвечает ему улыбкой. Он наверняка рад смерти этой девчонки, ведь ему пришлось просиживать у себя в кабинете ночами, чтобы вернуть доверие короля и клиентов, потерянных при взрыве в «Гентеке». Об этом он Мирей не говорил, но она все поняла, когда им пришлось расстаться с виллой у искусственного океана на Цокольном уровне: с деньгами у них проблемы. Как и со смертью дяди Фарриса.

– Шарль! – зовет дворецкого кузен Рауль с сияющей улыбкой на приятном лице. – Надо отпраздновать! Думаю, не повредит выпить хорошего вина.

Вся гостиная оживляется, присутствующие весело переговариваются, а в глубине души Мирей засели мысли о том, как предательница двигалась по полю боя – необразованная, неопытная, но исполненная дикой силы. Обмануть Мирей и угнать у нее из-под носа Призрачного Натиска, вдобавок вступив на нем в бой с Раксом, – это преступление, зло, но требующее железной рыцарской воли. Большинство наездников, выбитых из боевых жеребцов, теряются, за ними приходится отправлять роботов-спасателей, их связь с жеребцом слишком слаба, чтобы вернуться, а если кто‑то из них отлетает больше чем на десять парсов – гиблое дело, их поединок проигран. Но самозванка смогла продолжить бой.

Мирей не отказалась бы сразиться с этим подобием рыцаря.

Так вот что это за чувство, не дающее ей покоя: сожаление.

Мирей замечает, как поднимается тетя Жизель – вдова дяди Балморана, опять беременная, но это еще едва заметно. Поначалу Мирей думает, что тетя идет в детскую проведать близнецов: они родились слабенькими, днем их приходится держать в кислородных камерах, облегчающих дыхание. Но Жизель поворачивает не направо, к детской, а налево.

Ускользнув, пока разливают вино, Мирей следует за тетей по мраморным коридорам, но держится на расстоянии. Женщина направляется в семейную часовню. К Богу? Почему? Некоторое время Мирей медлит в дверях комнаты, отделанной красным деревом, с витражными окнами и живыми цветами, а затем робко подсаживается на скамью к сложившей ладони в молитве Жизель. Тетя поднимает на нее глаза.

– А, Мирей. Я просто молилась.

– За кого?

– За ту девочку. – Жизель улыбается, переводя взгляд на распятие. – Она храбрее меня. Я не смогла спасти близнецов от Балморана, и теперь они страдают из-за моей трусости.

Сердце Мирей обливается кровью.

– Тетя…

Жизель кладет руку на свой живот, ее глаза оттенка лаванды наполняются слезами.

– Эта девочка… да, она убила Палиссу, зато спасла этого малыша от Балморана. И я хочу, чтобы Бог узнал об этом.

Мирей привлекает к себе всхлипывающую тетю. Богу известно, что у каждого на душе, говорят священники, и в этот солнечный миг Мирей чувствует, как в ее душе расцветает нечто ужасное.

Сомнение.

38. Прэтексо

Praetexō ~ere ~uī ~tum, перех.

1. оторочить, окаймлять (как в ткачестве)

Я просыпаюсь под белыми лампами, чувствуя, как по всему телу ползают наномашины, холодные, металлические, пиявкообразные – черви, преждевременно гложущие меня. Я опять в больнице, где пахнет дезинфекцией и тишину нарушают сигналы моего сердца. Затуманенный взгляд цепляется за яркое пятно – синие гиацинты и белые маргаритки в вазе у моей постели, такие же, как я дарила матери в день ее рождения. Я снова моргаю. Кто-то сидит в ховеркресле на фоне ярко освещенного больничного окна, и реактивный двигатель кресла негромко гудит, удерживая его над полом. Это не галлюцинация, а мальчишка – почти ребенок, с тонкими ногами, мягкими каштановыми волосами и улыбкой как у резных ангелов – наблюдающих, прислушивающихся, не разгневанных и не довольных.

– Я нашел тебя, – тихо говорит он. – Ты – та самая, это делаешь ты, верно? Сбиваешь их с толку.

Открываю рот, чтобы ответить, но все вдруг начинает вертеться, и улыбающееся лицо мальчика сливается с белизной потолка. Реальность возвращается вместе с болью: пульсирующей – в голове, острой – в груди.

– …нали. Просыпайся.

Мой взгляд блуждает, пока не останавливается на одном месте: я снова у себя в комнате, с пятью незачеркнутыми кругами на стене и Луной в виде золотистого пятна в ногах кровати. Я резко хватаюсь за ключицу – крестик матери на месте. Дравик сидит у моей постели, сложив ладони на набалдашнике трости и поблескивая серыми глазами.

– Что ты сделала с Разрушителем Небес? – настойчиво спрашивает он. Беспокоится за своего боевого жеребца, а не за меня.

Я коротко усмехаюсь: в легких все еще слишком сильно ощущение теплой жижи, издавать длинные звуки трудно.

– Совсем его разворотила, да? Но ваши опытные механики наверняка соберут его заново.

Он молча открывает свой виз и воспроизводит видео: сгорбившийся Разрушитель Небес с гигантским темно-серым копьем, пронзившим его грудь так, что его острие поблескивает точно за моим плечом, мое забрало разбито. Взгляд моих безжизненных ледяных глаз устремлен в никуда. Кровь повсюду. Напротив нас – Пламенный Танцор, невредимый, но неподвижный, с торчащей в глазной прорези серебристой щепкой.

– …и судья вынес вердикт, друзья! Удар Синали в шлем был нанесен за несколько миллисекунд до удара Ольрика в грудь! Победитель в этом поединке – Синали фон Отклэр! Повторяю, если она выживет, Синали фон Отклэр выходит в…

Сладкое и мучительное облегчение накатывает на меня.

– Я победила. Только это и важ…

– Важна верховая езда, – прерывает принц так холодно, что его слова обжигают. – Ты была неосмотрительна и чуть не поплатилась за это.

– На Разрушителе Небес я буду ездить так, как хочу, ваше высочество.

– Не будете, ваша светлость.

Мы швыряем друг другу наши титулы, как оскорбления. Помедлив мгновение, он открывает на визе снимки мозга, заполненные оранжевым и желтым, но среди этих цветов особенно бросаются в глаза пустые серые дыры величиной с сургучные печати, испещрившие всю поверхность. Похоже на сыр или на металл, проеденный ржавчиной до дыр. Мой взгляд цепляется за имя вверху справа:

ЛИТРУА, ДРАВИТИКУС А.

Дравитикус… Дравик. Медленно перевожу на него взгляд, и, когда мы с принцем смотрим друг на друга, во мне ощущается лишь холодная тревога.

– Ты хочешь, чтобы я доверял тебе, – говорит он. – Открываю тебе мою слабость. Еще одна поездка верхом, небольшое воздействие седла, и я отправлюсь вслед за Сэвритом.

Я сглатываю.

– Что это за дыры?

– Это не дыры. Это карманы.

– Карманы для чего?

Он резко встает, трость сверкает в солнечном луче, но я не сдаюсь.

– Почему вы не отвечаете? Чего вы боитесь?

Чахлые деревья, раскачиваясь на искусственном ветру, цепляются ветками за окна, будто покрытые корой пальцы царапают стеклянную преграду между двумя бастардами – королевским и герцогским. Дравик оглядывается через плечо.

– Боюсь того, что боюсь за тебя.

– Ни к чему. Вы мне не семья.

Его смех ударяет в меня.

– Ты не знаешь, что такое семья. Ни один из нас не знает. Но с недавних пор я обнаружил, что скорее рад этому обстоятельству, ведь именно оно сблизило нас, злодеев.

На этот раз моей ухмылке недостает силы, и она перерастает в улыбку. Принц усмехается небрежно и криво и направляется к двери. Столы в моей комнате пусты – ни гиацинтов, ни маргариток. Те цветы, которые я видела… они были в точности такими же… Я месяцами копила креды, чтобы купить цветы на день рождения матери – и гордо вручала их, ликуя, что смогла подарить ей что-то новое, а не подержанное старье. Тот, кто прислал мне цветы, знал, что они значат для меня, но я не рассказывала об этом ни одной живой душе. Эти цветы остались погребенными в глубинах моей памяти.

Наконец я решаюсь спросить:

– Дравик… те белые маргаритки и синие гиацинты в больнице – они были настоящими?

Он останавливается в дверях, держась за косяк.

– Кто-то прислал их. Я поставил охрану у твоих дверей, в больнице повсюду камеры, и все же тот, кто принес цветы, проскользнул к тебе незамеченным.

– Вы знаете, кто он?

Конечно, он знает, как знает всё и вся – он шахматная доска и вместе с тем игрок, который переставляет пешку. Мимо него никто не пройдет незамеченным. Но теперь он с серьезным видом сжимает губы.

– Нет. Но я с нетерпением жду встречи.

* * *

Третий круг умирает, пока я иду на поправку.

ОДНО СООБЩЕНИЕ ОТ: ДРАВИК.

Его звали Рауль фон Отклэр: двадцатипятилетний ученый, он работал в лаборатории одной компании, разрабатывал антигены для красной оспы, свирепствующей среди младенцев Центрального и Нижнего районов. Он убеждал герцога Отклэра на приемах и вечерах, за бокалом вина. Приводил логичные доводы. Рассуждал. Его ободряющие сообщения слепят мне глаза.

РАУЛЬ: Никто не узнает о том, что ее не стало, дядя. Таких, как она, слишком много.

РАУЛЬ: Все равно ее перспективы в Нижнем районе не назовешь радужными.

РАУЛЬ: Вселенная хаотична, дядя, эволюции чуждо милосердие. Она не выбирает, кому уйти, а кому остаться. Перед ней мы все равны.

Его доводы логичны, как и его смерть.

Серьезный репортер стоит на поблескивающей твердым оранжевым светом ленте шоссе.

– …ранним утром на седьмой магистрали произошла трагедия с участием двух ховеркаров, один из которых принадлежал представителю знати. Я нахожусь на месте аварии, и вы сами можете увидеть ее кровавые последствия…

Сломанное белое колесо. Мерцающие осколки золотистого лака. Длинное и темное пятно, размазанное по шоссе. Кровь.

– …обвинения не были предъявлены, поскольку причиной аварии стал досадный сбой программы. Он привел к смерти молодого потомка благородного рода, имя которого из уважения к покойному не разглашается…

Сколько уважения к своим покойникам, и никакого – к нашим.

Пошатываясь, я иду от кровати к стене, держа в руке бриллиантовую подвеску. Со всей силой, насколько позволяют мне еще розовые, только затянувшиеся раны, зачеркиваю третий круг. Осталось четыре. Все, что я могу, – выздоравливать, ждать и думать. «Я нашел тебя. Ты – та самая, это делаешь ты, верно? Сбиваешь их с толку».

Кем был тот мальчишка в ховеркресле? Кого я сбиваю с толку?

Ольрик разнес мне мышцы и сухожилия между плечом и шеей – как полюбил напоминать мне Дравик, всего шесть дюймов, и удар пришелся бы мне в сердце. Теперь у меня есть шрам, который тянется поперек лопатки. Новые шрамы, новая решимость. Спать, есть, смотреть виз, игнорировать постоянные сообщения от Ракса, который хочет затащить меня в постель, и мое тело желает того же. Оно не прочь проверить, будет ли с ним что-то иначе, но желаниям моего тела нельзя доверять. Это слабость, которая ставит под удар все, чего нам с Дравиком удалось достигнуть. И к чему это приведет? Ни к чему хорошему.

Надеяться бессмысленно.

Киллиам постоянно со мной – хлопочет, хозяйничает и по-прежнему шмыгает носом, хотя общими усилиями мы привели в порядок почти всю Лунную Вершину.

– Вам бы найти кого-нибудь для этой работы, – говорю я однажды, выжимая тряпку здоровой рукой. – Когда меня не будет.

Взлохмаченные седые волосы Киллиама видны из-за книжных стеллажей, с которых он смахивает пыль.

– Да, барышня.

– Я серьезно, Киллиам. Вам с Дравиком нельзя и дальше жить так, как прежде. Ему нужны люди. И вам тоже.

Голос старого слуги смягчается.

– И то правда, барышня.

39. Спира

Spīra ~ae, ж.

1. изгиб, спираль

РАКС: Ты жива, Отклэр?

РАКС: Отклэр? Алло?..

РАКС: Чертовски сильно тебе досталось. Наверное, как минимум несколько ребер сломано

РАКС: Долбаный Ольрик, он всегда был редкой сволочью. Извини, Отклэр. Не все наездники такие, как он.

РАКС: Так, ладно, по визу сказали, что ты выжила. И это хорошо. Когда ты мертв, верхом особо не поездишь.

РАКС: Сделай одолжение, будь осторожнее, ага?

* * *

Ракс Истра-Вельрейд вертит в руках бокал, приглушенный свет в кабинете, отделанном красным деревом, отражается в прозрачном содержимом бокала и бросает отблески на искаженное ужасом лицо Ольрика фон Вестриани. Ракс уверен, отец Эарики де Трентох не против, что они устроили у него в кабинете маленькое рандеву, тем более что гораздо более разрушительная вечеринка по случаю двадцать первого дня рождения его дочери бушует за дверями, из-за которых доносятся звуки лютни и визг. Ракс вдруг поднимает взгляд от бокала и выстреливает дружеской улыбкой в сторону Ольрика.

– Так до тебя уже дошло, Вестриани?

Ольрик с трудом выговаривает сквозь зубы:

– Ты не сможешь. Ты не станешь…

– Отчего же? – Ракс смеется. – Ты ведь меня знаешь. И знаешь, что я могу. А что, звучит забавно. Давно никто не пробовал маневр Витрувия.

– Это же все равно что выпотрошить…

– Насчет «выпотрошить» – это ты хватил, – смеется Ракс. – Просто выживаемость тех, против кого его применили, пятьдесят на пятьдесят. Своеобразные они, эти старинные маневры, верно? Обязательно применю его против кого-нибудь, чтобы он сохранился в базах данных. Само собой, на Кубке Сверхновой вряд ли, лучше на другом турнире.

Ольрик судорожно сглатывает. Ракс отпивает вина и довольно причмокивает губами. При свете голосвечи его глаза цвета красного дерева словно наливаются кровью.

– А знаешь… пожалуй, я приберегу это развлечение для поединка с тобой. Ты ведь вроде бы крепкий малый. Ручаюсь, ты выживешь.

– Ч-чего ты хочешь, Вельрейд?

Это так приятно – слышать дрожь в голосе Ольрика после долгих часов, которые Ракс провел, глядя на последнее изображение Синали – с безжизненными ледяными глазами, заляпанной кровью, с плечом, пронзенным великанским по сравнению с ней копьем этого говнюка. Ракс встает, подходит к гораздо более массивному собеседнику и протягивает ему бокал. Ольрик берет его трясущимися пальцами, а Ракс дружески кладет ему руку на плечо.

– Ты уйдешь из верховой езды, Вестриани, или я выставлю тебя сам.

40. Тригэминус

Trigeminus ~a ~um, прил.

1. (букв.) тройной, тройня

Пресс-конференция нашей тройки проводится сразу, как только я встаю на проекционные костыли.

Друг на друга мы не глядим.

Аромат жасминовых духов витает слева от меня, где сидит Мирей, травяной запах мыла – справа, где расположился Ракс. Сегодня нас накрасили даже ярче, чем перед поединками. Вспышки камер виза слепят глаза, как молнии во время гроз на Эстер: белые, сбивающие с толку, похожие на те, что возникают между боевыми жеребцами при столкновении. Всем телом я ощущаю каждое движение Мирей, каждый ее беглый осмотр ногтей, замечаю, как поднимается и опадает грудь Ракса при дыхании. Помещение, в котором мы находимся, наполнено репортерами и охраной, соперничающими за удобные места. Небольшая группа сотрудников студии заполняет паузы неутомимой болтовней, а мы молчим как убитые.

– Итак, – легким тоном начинает Ракс, – кто как развлекался в выходные?

Мирей фыркает:

– Твоя развязность тебя погубит.

– Большинство считает, что меня погубит моя соразрушительная красота. – Он поворачивается ко мне: – Твое мнение, Отклэр?

– С такими, как ты, я мнением не делюсь, – бесстрастно отзываюсь я.

– Умно, – язвительно оценивает Мирей. – Но не настолько, чтобы понять: Дом Отклэров никогда не опустится до убийства простолюдинов.

Подражая улыбке Дравика, я смотрю перед собой.

– Вот и я так говорила трупу моей матери, пока он коченел на полу, леди Мирей.

Неловкая пауза. Ракс ерзает на своем месте. Мирей складывает руки на груди, обтянутой белоснежным рединготом.

– Все обвинения, которые ты выдвигаешь, бессмысленны без доказательств, убийца.

– Я и есть доказательство. В поисках доказательств я провела в борделе полгода. У Дома Отклэров есть свой наемный убийца в Паучьей Лапе. Он убивает только по вашим заказам. Он убил мою мать и пытался убить меня.

– Тогда почему же ты все еще здесь и всем мешаешь?

– Мир, – вмешивается Ракс, – остынь…

– Не смей, – прерывает его ледяным тоном Мирей, – даже обращаться ко мне.

Между ними чувствуется напряжение, оно тревожно потрескивает, словно кость, перед тем как сломаться. Неожиданно в разговор вступает ведущий:

– Мы готовы, милорд и леди?

Ракс вздыхает:

– Дайте нам пять…

– Мы готовы, – Мирей вскидывает подбородок. – Можно начинать съемку.

Ведущий смотрит на меня. Я киваю, он поворачивается к камерам и подает сигнал. Комнату наполняет механический гул, вспыхивают сотни красных огоньков, мигающих в углу каждого виза и указывающих, что идет запись, сотни глаз ждут, а за пределами комнаты таких ждущих глаз насчитываются миллионы.

– Приветствуем вас на очередной тройной пресс-конференции Кубка Сверхновой! Я – ваш ведущий Террен Хельгрейд, и сегодня…

Прожектора, мигнув, вдруг гаснут, погрузив комнату во мрак и шепот. Его перекрывает звучный голос ведущего:

– Мои извинения, милорды и миледи. Все в порядке, просто надо запустить по сети генераторы. Кто-нибудь! Запустите генераторы!

– Ты в порядке, Отклэр? – спрашивает Ракс. – Темноты не боишься?

Я не удостаиваю ответом его попытку задеть меня. Смотрю на Кубок Сверхновой, который выставлен в этой комнате, – великолепное острие копья из белого и золотистого металла. Странная мысль: в тот день, когда я возьму этот приз в руки, я умру. Наконец успокоюсь.

Прожекторы снова включаются, ведущий слегка взвинчен, но хочет продолжать:

– Начнем сначала. Три, два… Приветствуем вас на очередной тройной пресс-конференции Кубка Сверхновой! Я – ваш ведущий Террен Хельгрейд, и сегодня мы с превеликим удовольствием принимаем в этой студии трех самых молодых и не принадлежащих к королевской семье участников состязаний за Кубок: сэра Ракса Истра-Вельрейда, леди Мирей Ашади-Отклэр и леди Синали фон Отклэр!

Зрители вежливо аплодируют. Кто-то из толпы проецирует вперед свой виз со словами «ЖЕНИСЬ НА МНЕ, РАКС», но охрана без церемоний заставляет отключить его.

– Сэр Ракс, вы выигрывали в предыдущих трех поединках, не получив ни единого удара. Среди претендентов на победу вы явный фаворит. Какого вы мнения о состязаниях этого года? Соответствуют ли они обычному уровню?

От моего внимания не укрывается, как ведущий стреляет в меня взглядом, задавая последний вопрос.

– Более чем соответствуют, Хельгрейд, – смеется Ракс. Я невольно поддаюсь восхищению: из его голоса вдруг пропало смущение и неловкость. Значит, и он умеет держать себя в руках. – За всю свою жизнь я еще никогда не видел настолько напряженных поединков. Все упорно тренировались, и я горжусь каждым из нас. Особенно удачный сезон выдался у Мирей.

– Верно, спасибо, что заметил, – усмехается она и продолжает: – И я уверена, что особого признания заслуживает Синали фон Отклэр за ее старание – ведь это, как-никак, ее первый официальный турнир.

Старание. Я подавляю желание ехидно усмехнуться – вместе с подкрадывающейся неуверенностью и предположением, что она может оказаться права, это лишь старания, без подлинных навыков. Камеры переключаются на меня, я смотрю мимо них на затененную толпу.

– Благодарю, леди Мирей, – говорю я. – Более лестной похвалы от своей сверстницы невозможно пожелать.

«Сверстницы» – подразумевается, что мы с ней на равных. То, что ее это задело, видно лишь по тому, как раздраженно барабанят ее золотистые ногти по колену.

– Не за что, – отзывается она с улыбкой. – Прими также мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления от постоянных травм.

Умно. Жестоко. Ракс заполняет возникшую паузу.

– Думаю, не будет преувеличением заявить, что все мы с нетерпением ждем, когда сойдемся на поле.

– В самом деле, – усмехается ведущий. – Но как досадно, что с Сэвритом цу Фрейнилем случилась перегрузка. Вы последней сошлись с ним в поединке, леди Отклэр, – ничего не желаете сказать?

Я стискиваю зубы. Столько слов и эмоций, и я уже открываю рот, но замечаю чье-то сияние в толпе зрителей: светлые волосы, голубое платье, острый серебряный блеск глаз. У меня отвисает челюсть.

– Леди Отклэр?.. С вами все хорошо?

Астрикс сегодня ярче, чем когда-либо, ее силуэт не размытый, не дрожащий и не плоский. Я вижу ее во всех подробностях – округлые щеки, покатые плечи, терпеливая улыбка. Как на портрете. Почему?

– Простите, леди От…

– Сэврит был моим другом, – перебивает Ракс. – И наставником для всех нас, наездников младшего поколения. Нам его очень недостает – правда, Мирей?

Рядом с Астрикс сидит черноволосый мужчина. С серебристыми глазами. Он молча подмигивает мне.

– Конечно. – Мирей выпрямляется. – Он был кладезем опыта, как в верховой езде, так и в жизни, и мы лишились его поддержки слишком рано.

Но почему и Сэврит? Дравик видит только свою мать, а я – их обоих. Мне хуже. Почему-то мне хуже, хотя я езжу верхом всего несколько месяцев. Каждое слово ведущего слышится будто издалека.

– Что вы думаете о своих соперниках, таких же молодых участниках состязаний, как вы, леди Ашади-Отклэр?

Мирей улыбается:

– Ракс, разумеется, сильнейший из моих соперников.

– А леди Отклэр?

– Синали ездит верхом, как первые воины времен Войны, опасающиеся собственных боевых жеребцов. Ее маневры в бою с Ольриком свидетельствовали о боязни, и это отчетливо чувствовалось в каждом движении. Со временем она могла бы стать более смелой, настоящей наездницей. А пока она не стоит того, чтобы с ней сражаться.

Зрители прыскают, Ракс ерзает на месте, а я не отрываясь смотрю на Сэврита, потому что выглядит он как настоящий, вплоть до морщинок вокруг глаз.

Ведущий реагирует мгновенно:

– У вас есть что на это ответить, леди Отклэр?

Я моргаю, и четыре серебряных глаза исчезают. Медленно поворачиваю голову к ведущему, к микрофонам, к сотням камер.

– Только дурак верит чужим словам о том, чего он стоит.

Ропот в зале нарастает, поначалу мне кажется, что причиной этому мои слова, но, судя по выражению лица ведущего, дело в другом. Мирей благоразумно отодвигается, Ракс резко встает, что-то вытаскивая из кармана. Я смотрю на большой экран – на нем мое лицо показано крупным планом, оспины на нем скрывает макияж, но из носа течет бледно-серебристая струйка, и тут до меня доходит: это не дыры. Это карманы. Полные нейрожидкости.

На миг воцаряется тишина. И тут же сменяется истерикой.

– У нее перегрузка?

– Кто-нибудь, приведите врача, скорее!

Ракс наклоняется с платком в руке, осторожно промокает мне под носом.

– Ах ты ж… сколько ее… – бормочет он. – Выключите камеры. – Ведущий потрясенно застыл, и Ракс, изменившись в лице, рявкает: – Выключите чертовы камеры, Террен. СЕЙЧАС ЖЕ!

Мирей встает и смотрит на Ракса.

– Уведи ее за кулисы. Скорее.

Я едва чувствую, как он поднимает меня со стула. Потом закидывает мою руку к себе на шею, ведет меня из студии, и только его поддержка не дает мне упасть. Кажется, я где-то далеко от самой себя – будто снова смотрю чьи-то воспоминания. Камеры, мимо которых мы проходим, расплываются перед глазами, как и красные огоньки и синие экраны, шипит гидравлическая система двери, и наконец мы попадаем в полумрак и тишину затхлого коридора.

Мой расфокусированный взгляд блуждает по потолку. Я обречена. Все зашло слишком далеко. Но я всегда об этом знала. Какой будет кома – как отдых? Как смерть? Я увижу там мать?

Откуда-то слышится голос.

– …на меня. Посмотри на меня, Отклэр, пожалуйста.

Я фокусирую взгляд: львиное лицо, гордый нос и подбородок, скульптурные очертания. По-мужски красив. Нет – слишком близко, слишком осязаемо. Я пытаюсь вырваться, но он не отводит глаз и хрипло спрашивает:

– Твое полное имя?

– Синали.

– Полное.

– Синали Эмилия Уостер. – Пауза. Я думаю. – Синали фон Отклэр.

– Какой сейчас год?

– 3442-й.

В коридор вторгается приглушенный шум голосов из студии. Ракс тянется к моему лицу, но я морщусь, и он протягивает мне платок.

– Там еще осталось у тебя под носом.

Вытираю под носом рукавом – голубой шелк становится влажным и серебристым, с прилипшими к нему короткими черными волосками.

– Нейрожидкость. Я была права.

– Во время поединка с Ольриком платок, который передал Сэв, был при тебе? – допытывается Ракс.

– Не твое дело.

Конечно, платок был при мне, но Раксу меньше всего надо знать о моих привычках, связанных с верховой ездой. Я перевожу взгляд на окна вдоль длинной стены комнаты, смотря на кипящую за ними жизнь Центрального района.

– Слушай, я понимаю: ты леди занятая. И тебе незачем отвечать на мои сообщения или рассказывать, как у тебя дела, но мне надо знать, что ты в порядке, когда мы покинем эту комнату.

– Я ведь уже объяснила, – оскаливаюсь я, собравшись с силами, – спать с тобой я не стану. Так что можешь больше не притворяться, будто тебе не все равно.

Он хмурит брови:

– Думаешь, я притворяюсь?

– Так всегда бывает. – Я снова стираю серебристую жидкость из-под носа. – Благородные вроде тебя пользуются другими, делая вид, будто им не все равно, чтобы усыпить бдительность. Просто ты опережаешь большинство остальных.

– Я не… я не собираюсь тобой пользоваться, Отклэр. Только хочу знать, что с тобой все хорошо. Наездники заботятся о своих.

– Я тебе враг.

– Нет, ты мой противник. Это не одно и то же.

Разве? Я бросаю взгляд на его лицо, но на его глазах оттенка красного дерева задерживаюсь на несколько секунд, а потом мое волнение становится слишком сильным, почти невыносимым.

Он улыбается, и это все равно что увидеть рассвет.

– Совсем другое дело. Выглядишь уже гораздо лучше.

От его голоса дрожь пробегает по моей спине, на краткий миг во мне вспыхивает призрачная надежда, что нам суждено быть не только врагами… но гаснет в тот же миг, как я слышу цокот каблуков, возвращающий в реальность. Мирей.

– Так у нее перегрузка или нет? – Эхо разносит ее голос по коридору. Она бросает мои проекционные костыли на пол передо мной, Ракс выпрямляется.

– Она все еще знает свое имя и год, так что…

Мирей подходит ближе, ее улыбка – как удар кинжала.

– Значит, с тобой все в порядке.

– С вами обоими такое когда-нибудь случалось? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

– Со мной – никогда. Это обычно бывает у тех, кто ездит дольше. А у Ракса несколько раз текло, верно?

Оцепенение проходит, с каждым словом я чувствую себя прежней – настолько, чтобы возненавидеть Ракса за то, с какой жалостью он бормочет:

– Но так сильно – еще ни разу.

– Что ж… – Мирей поворачивается ко мне: – Должно быть, у тебя снижена естественная сопротивляемость нейрожидкости. Советую тебе бросить верховую езду, не то кончишь как сэр Фрейниль.

– А ты только рада будешь? – парирую я. Ее улыбка становится шире.

– Чему? Тому, что ты бросишь езду? Или тому, что тебя ждет участь Фрейниля? И то и другое решит проблему с убийством членов моей семьи…

– Хватит, Мир, – перебивает Ракс. – Тебе надо отдохнуть, Отклэр. Мы сами закончим пресс-конференцию.

Его убежденность, что я не так сильна, как они, больно ранит. Я на самом деле сильна. Мне приходится. Подхватываю костыли, направляюсь к двери в студию… и тут она накатывает.

Волна.

Поначалу мне кажется, что мои руки не выдерживают тяжести и дрожат, сжимая костыли, но потом становится ясно, что дрожит все и повсюду. Трясется студия, лампы бьются хрупкими стеклянными колбами о металлические сетки, провода обвисают с потолочных панелей. И это продолжается.

– Отклэр…

Крик Ракса прерывается, голосвечи на стенах яростно содрогаются, ящики с техникой опрокидываются, высыпая содержимое на пол. Оглянувшись, вижу, как Мирей обходит один из них, на ее серьезном лице тревога, она крепко держится за поручни. Ракс не сводит с меня глаз, а между тем вибрация усиливается. Это не перегрузки, а что-то хуже, мгновенное и яростное, и, как я ни стараюсь удержаться на ногах, костыли выскальзывают из-под меня, мраморная пыль сыплется с потолка, из-за двери студии слышится визг, Ракс зовет меня, и что-то наконец рушится, ударная волна прокатывается через наш мир, окна разбиваются…

Я уворачиваюсь, готовясь к тому, что в меня сейчас вонзятся осколки стекла… но не чувствую их.

Волна проходит, тряска прекращается так же внезапно, как и началась. Этот запах свежей травы. И теплое крепкое прикосновение к телу. Я открываю глаза и вижу, что Ракс прижимает меня к груди, кровь извивающимися струйками стекает с его головы и капает со щек. Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается, демонстрируя кровь на зубах.

– Тебя не задело?

– Ракс! – Мирей, пошатываясь, судорожно взмахивает руками. – Твоя спина…

– Со мной все в порядке, Мир. Это же просто стекло.

– В порядке? – Голос Мирей дрожит. – Не двигайся, я за аптечкой.

Ее каблуки торопливо стучат, удаляясь по разрушенному коридору. Воздух становится зябким, в коридор просачиваются звуки Центрального района, слышатся сигналы ховеркаров и крики уличных торговцев, а я не могу пошевелиться. Его жар проникает в меня, я чувствую обхватившие меня руки, прижатое ко мне тело… Вынырнув из его объятий, я заглядываю к нему за спину и еле удерживаюсь, чтобы не выругаться: его жакет изодран в клочья, красная ткань потемнела от крови, в ней поблескивают бесчисленные осколки стекла в палец длиной, торчащие из спины. Кровь капает на пол.

– Зачем… – Как могу, помогаю ему сесть на ближайший ящик. – Зачем ты это сделал?

– Говорил же… – садясь, Ракс задерживает дыхание. – Мне надо знать, что с тобой все хорошо.

– Ах ты ж… – осекаюсь. – Почему?

– Потому, – тише отвечает он, – что ты симпатичная.

– Заткнись.

Он смеется, но дышит с трудом, и его веселье быстро угасает.

– Потому, что, когда я начал ездить верхом… рядом со мной никого не было. И я хочу сделать все, чтобы у тебя… кто-то был.

У меня сжимается все внутри.

– У меня никого не может быть.

Он щурит глаза цвета красного дерева.

– Я… не стану досаждать тебе. Просто если тебе что-нибудь нужно или если тебе страшно… Не знаю, как тебе помочь, не знаю даже, могу ли я. Но хочу.

Кажется, мое сердце под бриллиантовым крестиком-подвеской взрывается будто в замедленной съемке, а затем замирает.

Меня целовали и прежде, но я никогда и никого не целовала. Никогда не испытывала желания прильнуть и коснуться чьих-то губ своими, ласково взять в ладони лицо, которое в равной мере вызывает у меня и страх, и тоску. Ласково. До сих пор в прикосновениях для меня не было ничего ласкового, но теперь он придвигается ко мне и становится шелком у меня на губах, ищущий, любопытный, его рука проскальзывает мне за голову, подхватывает затылок в ладонь, и на краткую долю секунды и впервые с тех пор, как умерла мать, я чувствую себя просто… собой.

Я чувствую, как все внутри меня подрагивает, волнуется и умоляет о большем, но он не настаивает, продвигаясь со мной шаг в шаг, так далеко и быстро, как желаю я. Каждая клетка моего мозга знает, что это неправильно, и каждой клетке моего тела плевать на это, у него вкус крови и кожи, мои пальцы сжимаются на его воротнике, и я же умираю…

Это бессмысленно. Мне не может нравиться все это. Я не вправе хотеть большего. Он благородный. Я бастардка. Возможна лишь победа, а не… что бы это ни было.

«Что бы это ни было» замедляется, потом полностью прекращается – я отстраняюсь. Смотреть ему в лицо теперь еще труднее, поэтому я таращусь ему в грудь, в которой зарождается рокочущий смех, густой, как темный сироп.

– Ты что, пыталась отпугнуть меня, Отклэр? Потому что, скажу начистоту… не сработало.

Его ключицы обнажены. Кожа гладкая. Вид этой гладкой кожи там, где у меня шрам, вбивает в меня ледяной кол реальности.

– Второго раза не будет, – осторожно говорю я. И понимаю, что он вздрагивает, – не по его лицу, на которое я не смотрю, а по всему его телу.

– Ясно. Ага.

Внезапно между нами вспыхивает и начинает вопить виз, наши запястья в унисон издают пронзительный сигнал тревоги, на экране мелькают строки экстренного сообщения.

«Транспортное судно его величества «Стойкость», считавшееся пропавшим, столкнулось с вспомогательной станцией Тэта‑7. Повреждения Станции незначительны, системы жизнеобеспечения не пострадали. В секторе D Нижнего района и в секторах C, H и L Центрального района наблюдается небольшое нарушение гравитации. Найдите ближайшее убежище и оставайтесь там до получения дальнейших указаний. Повторяем: транспортное судно…»

Я увеличиваю свой экран, чтобы нам обоим было видно. По всем новостным каналам показывают горящие обломки металла в космосе, у меня екает сердце – я различаю нос корабля, который кувыркается в пространстве, улетая в никуда, и док вспомогательной станции, раскуроченный до неузнаваемости. Сколько человек было на борту? Сколько работало на станции?

– А, вот ты где. – Поднимаю голову и вижу Дравика, стоящего на пороге двери, ведущей в шумящую студию. На трости Дравика поблескивают сапфиры, он окидывает взглядом меня с Раксом, лицо у него такое суровое, что больно даже смотреть. – Благодарю, сэр Истра-Вельрейд, что защитили мою подопечную. Я забираю ее отсюда.

Ракс, хмурясь, наклоняет окровавленную голову, словно готовясь к схватке. Откуда Дравик знает, что Ракс закрыл меня собой от осколков? Неужели следил за мной? Нет, мы были только втроем, Мирей, Ракс и я. Но точно выбранный момент его появления и то, что он находился в студии все это время, когда произошла авария…

– Это… – я указываю на разрушенную станцию на экране виза, – это сделали вы?

Его лицо смягчается, он еле заметно кивает в сторону Ракса.

– А это сделала ты?

– Нашла! – Голос Мирей звенит в коридоре, она бежит к нам, задыхаясь, с аптечкой в руке. И замирает при виде Дравика, бросив быстрый взгляд на серебряную с голубым трость у него в руке. И если ее поклон выглядит неопределенно, то острый взгляд вовсе нет. – Ваше высочество.

– Леди Мирей, – Дравик улыбается ей. – Прошу, позаботьтесь о сэре Истра-Вельрейде. Мы с Синали оставляем его на ваше попечение. – Он поворачивается ко мне: – Верно?

Скрытый смысл, слова, прикрытые словами, – с этого момента я должна забыть про Ракса. То, что случилось в этом коридоре, – игра воображения, мечта, которую надо убрать на дальнюю полку, воспоминания, но не мои. Дравик – мой партнер. Я здесь благодаря Дому Литруа, именно поэтому я одержу победу. Реальность – это моя убитая мать. И еще четыре круга, которые должны быть перечеркнуты. Реальность – это корабль, врезающийся во вспомогательную станцию, и множество погибших. Ходы на шахматной доске.

Я молча подбираю костыли и ухожу с принцем.

Пешка ходит вперед.

Часть V

Змея и тигр

– 5. Адсум

Adsum ~esse ~fuī, неперех.

1. присутствовать

2. прибывать

Одетый в тряпье, Дождь молится в почти пустой церкви в Центральном районе.

Опустившись на колени перед алтарем белого дерева, он молится – о том, что вот-вот случится, и о том, что уже случилось. Сегодня его руки дрожат сильнее – он уже два дня без пыли, и теперь больше боится того, что окно ломки сузилось, чем того, что происходит с ним. Он собирался употреблять пыль в качестве временной меры, чтобы «Полярная звезда» считала, будто у нее есть рычаг воздействия на него, но пыль стала играть для него гораздо более значительную роль – как способ не забыться, а помнить: своих братьев и сестер, Лиловую-Два и отца, лучшие времена, когда он пребывал в неведении. Он тень, преследующая тени.

Дождь встает и идет к исповедальне. Ныряет за пахнущий молью занавес, видит за решетчатой перегородкой фигуру в церковном облачении и пятнах светотени.

– Отец, я не заслуживаю прощения, – говорит он.

Фигура в облачении шевелится.

– Как и все мы, сын мой.

Все сказано правильно. Во время долгой паузы Дождь старательно ловит звуки, доносящиеся снаружи, проверяет, не подслушивает ли их кто-нибудь. Убедившись, что можно говорить без опасений, он кладет руку на решетку.

– Что я могу сделать ради искупления вины, Отец?

– Через пять дней ты навестишь одного знатного молодого человека. Он зарегистрирован как собственник «Айдаксвейл Инкорпорейтид». Я написал его имя вот здесь, на бумажке. Возьми ее и ступай с Богом.

Дождь берет свернутый лист бумаги, просунутый сквозь решетку. Фигура в облачении встает и покидает исповедальню – это не Зеленый-Один, а кто-то из его осведомителей, но все равно встреча с тем, кто так близок к последнему выжившему из его семьи, успокаивает Дождя. Он не совсем одинок.

Закат сквозь легкий смог озаряет мир за порогом церкви. Дождь покидает исповедальню и, улучив минуту, подходит к настоящему священнику.

– Отец, у меня есть вопрос.

Священник улыбается:

– Как у всех нас, юноша. Задавай свой.

– Вы когда-нибудь задумывались, из чего сделана душа?

– В твоем возрасте я считал, что душа должна состоять из воспоминаний.

Свет в церкви на краткое время гаснет, Дождь вскидывает голову – за сегодня уже в пятый раз, а ведь они в Центральном районе.

Священник воодушевленно продолжает:

– Когда кто-то забывает воспоминания, разве это не значит, что он теряет свое «я»? То, что мы видим и чувствуем, пока взрослеем, что помним о нашем детстве, о людях, которые приходили к нам, уходили от нас, любили нас… что еще, если не это, делает кого-то «кем-то»? И разве даром Божиим для нас является не жизнь и, следовательно, память? Значит, воспоминания можно назвать «душой»?

Размышляя об этом, Дождь на миг разворачивает записку и читает написанное на ней имя. «Явн фон Вельрейд». Дрожащими пальцами он подносит бумагу к голосвече и, только когда пламя обращает ее в пепел, снова спрашивает:

– Отец, а если я лишил многих людей благодати Божией, это значит, что я дьявол?

– Нет, сын мой. Дьявол – это не человек, он может действовать посредством нас, но никогда не может стать нами.

Колокола над ними бьют семь раз, и, когда умолкают, Дождь задает еще вопрос:

– А вы когда-нибудь задумывались, Отец, есть ли воспоминания у дьявола?

41. Саксум

Saxum ~ī, сущ.

1. камень, большой неровный обломок скалы

Больше всего Ракс Истра-Вельрейд ненавидит приемы у родителей.

Особенно то, как гости вьются вокруг него в бальном зале – ходят кругами, разглядывают, оценивают, как кусок мяса, сочетающий в себе много достоинств и выставленный на продажу по самой высокой цене. «Господи, какие же у него огромные бицепсы!» «Он прекрасно сложен, этот малый».

Но гораздо хуже то, что говорят ему в глаза блудливо усмехающиеся тетушки и не в меру любопытные старые дядюшки, с обманчивой претензией на деликатность плетущие интриги за бокалами вина. «Скажите, сэр Ракс, а верховая езда в самом деле настолько увлекательна, как о ней говорят?» «Как бы я хотела видеть зятем такого человека, как вы». «Такая трагедия, наш Дом уже более полувека не удостаивался благословения хорошими генами наездника».

Ракс понятия не имеет, как все эти годы ему удавалось отбиваться от них с неизменной улыбкой на лице. Вероятно, благодаря практике – практике, которая оставляет наезженные колеи, чтобы тело следовало им, когда разум наотрез отказывается. Все, что ему известно, – что вино его лучший друг, а балконы – кратчайший путь к спасению. С такого балкона он смотрит, как церковная барка плывет между шпилями соседних особняков, оставляя за собой шлейф приторно-сладкого фимиама и оглашая воздух негромкими звуками вечерни.

Уже в пятый раз за сегодня он проверяет свой виз. Ничего. Вернее, сообщения есть – от матери, отца, Мирей, десятка рекламных компаний, четырех ток-шоу и механиков Солнечного Удара, но от нее – ни единого.

Он обещал не досаждать ей, но воспоминания о том поцелуе не перестают досаждать ему. Каждый раз, просеивая сквозь сито памяти этот момент, он находит что-нибудь новое, чтобы задержаться на нем, – ощущения от ее губ, прикосновение к ее волосам, температура ее кожи. Целоваться с ней было все равно что в самый первый раз – захватывало дух, сбивало с толку, – и целовалась она так же, как ездила верхом. Теперь он точно знает: кем бы по своей сути она ни была, он хочет выяснить это. Удержать ее. Увидеть, какой она станет со временем.

Второго раза быть не может. Это ему известно. Грань тонка, он прекрасно это понимает – повидал слишком много благородных мерзавцев, доходящих в своих домогательствах до преступлений, – однако он встревожен: истечение после всего трех поединков – это ненормально. Если у нее действительно настолько низкая сопротивляемость нейрожидкости, Литруа не должен вынуждать ее ездить верхом, иначе она…

– Ты слишком громко думаешь.

Услышав рядом голос, он поднимает голову, – Мирей. Она встает рядом с ним, и они вместе смотрят, как церковная барка уплывает к узкой дуге горизонта оси, где живут благородные, по пути к гораздо более широкому горизонту Центрального района. Ущерб, нанесенный Центральному району столкновением «Стойкости» с Тэта‑7, до сих пор не устранен, твердосветные ремонтные леса опутали несколько секторов густо, как оранжевая паутина, но эти разрушения все же не сравнимы с теми, которые понесло Теневое кольцо. Никого из важных фигур это не волнует: Теневое кольцо предназначено для отверженных и проклятых. Они переживут свои потери и восстановятся сами.

– Как твоя спина? – спрашивает Мирей.

– Лучше. – Он усмехается. – Спасибо за первую помощь.

Молчание кажется целительным по сравнению с неумолкающим шумом вечеринки за их спинами, но Мирей не из тех, кто способен промолчать, когда у нее что-то на уме.

– Она сделала свой выбор, Ракс. Мы все его сделали в тот момент, когда поступили в академию.

– В академии она не училась.

– И тем не менее выбрала. – Мирей вздыхает. – Мои родные не рады тому, что она выжила.

– Само собой. Она всюду бывает и…

– Это не она. Да, она ездит верхом и побеждает, но убивает не она. А кто-то другой. Бабушка думает, что бывший принц – тот, который спонсирует ее.

– А он правда принц? Его же никто не обсуждает, а они… – он кивает в сторону зала, – …вечно заняты долбаными обсуждениями.

– Я тоже не желаю говорить о нем.

– Тебе нет дела до того, что хренов кронпринц вернулся?

– Вернуться он не может. Теперь у нас кронпринцесса. Согласно закону, он бастард, а бастарды не возвышаются – после падения они исчезают.

Четыре с лишним месяца назад они переспали, но это событие стало просто этапом их отношений – Ракс знает Мирей всю свою жизнь, с первого дня в академии, когда они, одетые в мундиры, построились и впервые присягнули на верность королю, сжимая пухлые кулачки и надувая еще более пухлые щечки. Она ни за что не признается, что негативно относится к кому-либо: Отклэры выше негатива. И все же ясно, что продолжать разговор о принце-бастарде она не станет. Ракс устремляет взгляд вдаль, на зеленое сияние Эстер, зависшей высоко над ячеистыми щитами Станции.

– А если твой Дом действительно так поступил? Убил ее мать, как она заявила на банкете?

– Абсурд, – фыркает Мирей. – У Отклэров не существует такой проблемы, как бастарды.

Он окидывает ее красноречивым взглядом – «да ладно!», и она упрямо сжимает губы.

– Мы не то что другие Дома. Мы, Отклэры, ведем свой род от первых рыцарей, наша валюта – честь, как ваша – ремесло. Убийство беззащитных простолюдинов просто не соответствует нашим принципам. И потом, незачем убивать людей, чтобы избавиться от них. Папа говорит, у нас есть для них другие применения.

– И ты веришь ему?

Она моргает:

– А почему нет?

– У меня нет привычки доверять взрослым. Но ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится.

– Между прочим, мы теперь тоже взрослые.

– Едва ли. – Он вяло указывает на толпу гостей. – Они уже с пеной у рта сватают нас.

Она хмурится:

– Это наш долг, Ракс. Брак, продолжение Дома – все это выпало нам. Для этого мы и были рождены, для этого были рождены наши родители и до них – их родители. Это не выбор – это обязанность.

Он смотрит в свой бокал, с его точки зрения, слишком пустой в данную минуту. Он знает – и всегда знал. Это неизбежность, но ему удавалось хоть немного, но отдалить ее: с какой-нибудь девчонкой – еще на дюйм. Ночью в клубах – еще. Вдруг в кустах под балконом мелькает темный силуэт. Мирей щурится, но Ракс, приставив ладонь ко рту, громко шепчет:

– Опять сбегаешь, Явн?

Темный силуэт замирает, поблескивают обсидиановые глаза кузена.

– Нет, если ты и дальше будешь так вопить. Встретимся у меня позже?

Ракс поднимает большие пальцы, и Явн скрывается в саду усадьбы Соколиный Азарт, по периметру которой мелькают белые с золотом мундиры стражников. О попытке позже улизнуть из особняка Ракс старается не думать.

– Напрасно ты потакаешь ему, – фыркает Мирей. – Особенно после инцидента со «Стойкостью».

– Да ладно тебе, Мир. Явн не мятежник.

– Конечно, он только поддерживает их взгляды, при любой возможности устраивая званые ужины.

– Желать простолюдинам лучшей жизни – это еще не мятеж. Это правильно. По-рыцарски. – Не дождавшись ответа, он поворачивает разговор в другом направлении. – Я тут подумал…

– Боже упаси.

– …Отклэр приходила ко мне после одного из моих поединков. И сказала, что ее боевой жеребец… говорит с ней. А когда она отключается в седле, то видит воспоминания. Чужие.

– Боевые жеребцы не говорят. – Мирей закатывает глаза. – И воспоминаний у них нет. Возможно, она теряет рассудок, этим и объясняется история с убийствами.

– Мир, ты вдумайся, – настаивает он. – Ты когда-нибудь слышала, чтобы у кого-то уже после третьего поединка начинались истечения? Ни у кого не может быть настолько низкой сопротивляемости нейрожидкости.

– Она могла перетренироваться перед Кубком.

– Мы оба знаем, что тренировки не вызывают накапливания. Только настоящие схватки.

Она хмурится, глядя в бокал с шампанским.

– На что ты намекаешь?

– А если что-то не так не с ней, – начинает он, – а с ее боевым жеребцом? Ты же у нас постоянно шаришь по архивам – может, посмотришь Разрушителя Небес?

– Смешно, если ты считаешь, что я этого еще не сделала. Все подчищено.

– Подчищено – как именно? Будто кто-то все удалил, или подчищено придворной цензурой, или…

– Подчищено как для Адского Бегуна.

Как для Адского Бегуна? Почему информацию о боевом жеребце Литруа ставят на один уровень с информацией о королевском жеребце? Потому что Литруа – бывший принц, или же?.. В этот момент к балкону направляется алое платье, Ракс чертыхается и становится по стойке смирно. Мать. Она выходит, идеально-почтительным книксеном приветствует Мирей, плетение белокурых кос у нее на голове подрагивает, улыбка лучится теплом.

– Вот ты где, Ракс. А я опасалась, что придется мне выслеживать тебя, как полиции – этих ужасных мятежников. Леди Мирей, как приятно видеть столь прославленную гостью на нашей скромной вечеринке!

Книксен Мирей выглядит более сдержанно.

– Леди Констанс, вы слишком скромны – вечер великолепный.

– Еще раз благодарю вас за стражу, одолженную Соколиному Азарту. Она вернула мне душевный покой. – Мать смотрит на Ракса. – Надеюсь, наш сын был не слишком непочтителен к вам. Ему это свойственно.

– Напротив, мы увлеклись познавательной беседой о… – на глаза ей попадается удаляющаяся церковная барка, – …о Господе. Верно?

Ракс согласно кивает.

– О Боге, святых и прочих подозреваемых.

Улыбка матери перестает отражаться в ее глазах.

– Будь любезен следить за своими манерами в присутствии гостьи.

Он усмехается:

– Стараюсь изо всех сил, мать. А в чем дело? На твой взгляд, недостаточно?

Ее зеленые глаза темнеют, она протягивает к нему руку с видом победительницы.

– Вы извините нас, леди Мирей? Я должна представить своего сына Дому Трентохов и Дому Мишелей – несколько дам проявили к нему интерес.

У Ракса дергается щека. «Интерес» – еще одно название брачных игр. Мирей смотрит на него, потом на его мать, затем заглядывает в зал. Она колеблется. Он смотрит на нее. Избавь меня от этого. Придумай какой-нибудь предлог. Ты же Отклэр – тебя она послушает.

– Но если… – мать не договаривает, но по ее улыбке становится ясно, что ее посетила какая-то мысль. – Но если заинтересованы и вы, леди Мирей…

Эту игру его мать ведет с тех пор, как он родился, но, судя по лицу Мирей, для нее это что угодно, только не игра: жестко блестят золотые тени для век, сжатые губы – как углеродистая сталь. Музыка из зала слышится словно издалека, сердце Ракса уходит в пятки. Скажи, что ты не поддалась, Мир. Только не ты.

Только не ты.

42. Рунко

Runcō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. полоть, вырывать с корнем

Явн фон Вельрейд держится в тени каменной стены, огибая сад с привычным проворством и в состоянии крайнего возбуждения, поскольку его разум не переставая вопит с самого инцидента со «Стойкостью»: они знают. Все на приеме знали, что он причастен к случившемуся, – в этом он не сомневается.

Тот человек обещал, что все будет не так, без смертей и разрушений. Речь всегда шла о партиях, разговорах, о теориях изменения существующего положения и о мерах, чтобы добиться этой цели, – политике, лоббировании, забастовках. Явн был ткачом, а не нитью, ему никогда не хотелось видеть кровь, а тем более быть причиной кровопролития. Ему надо залечь на дно. И признаться Раксу, ввести его в курс дела – герцог Вельрейд простит его, если Ракс замолвит слово, глава Дома прислушается к величайшему наезднику, которого когда-либо имел.

Явн фон Вельрейд убежден, что ускользнул из поместья незамеченным.

Однако стражник в белой с золотом форме следует за ним в тени, внимательно глядя пронзительно-голубыми, как лед, глазами.

43. Беллус

Bellus ~a ~um, прил.

1. приятный, очаровательный

Я смотрю на яичный желток и противоположность его золотистой серединке – серебряную чашку, которая его содержит.

При столкновении «Стойкости» со вспомогательной станцией погибло 113 человек. Не благородных, а обычных людей, рабочих с Тэта‑7, с их жизнью, прошлым и будущим. 155 человек, если считать вместе с мятежниками, которые протаранили «Стойкостью» станцию. Так называют их по визу – мятежники, взбунтовавшиеся против короля и Станции, подвергающие опасности всех нас и ставящие под удар наш императив. Они убили людей и самих себя, но я знаю еще кое-что: все это организовал Дравик. И не чтобы отомстить Дому Отклэров: он пожертвовал жизнями более чем сотни людей ради своего плана. Если он желает взойти на престол, ради этой цели он убивает свой народ… а я его наездница. Мы злодеи, но если это означает уничтожение Дома Отклэров…

Киллиам узловатыми пальцами придвигает ко мне тарелку с курицей и шпинатом и усмехается.

– Курица или яйцо, барышня? – спрашивает он. Я непонимающе глазею на него, он кашляет. – Виноват. Это глупая староземная поговорка.

– Что она означает?

– Это экзистенциальный вопрос – что появилось первым, курица или яйцо?

– Яйцо, – отвечаю я.

– А-а, – он улыбается. – А кто же тогда снес это яйцо, барышня?

В этот момент входит Дравик в лавандовом кителе, с обычной спокойной улыбкой на губах.

– Доброе утро. Как видишь, ты получила приглашение. – он бросает рядом с моей тарелкой конверт. Я не смотрю на него. И на яйцо и курицу тоже, пока Дравик не замечает это. – Что-то не так, Синали?

Да.

– Нет. – Беру конверт. – От кого оно?

– От твоего следующего противника.

Конверт раззолоченный, как Священное Писание, с лозами и гранатами, нанесенными чистым золотом. Сургучная печать со змеем под венком из остролиста сломана. Я смотрю на Дравика, который уже налетел на завтрак, и он благодушно машет мне вилкой.

– О, не обращай внимания. Проинспектировал на предмет ядов.

Письмо выглядит лишь немногим скромнее, чем конверт: кремовая бумага значительно дороже, чем что-либо, на чем мне случалось писать за всю жизнь. Я предпочитаю стены, более существенные и долговечные. Мой противник отдает предпочтение чернилам и затейливому почерку с завитушками и росчерками.

«Синали фон Отклэр,

милостью Божией близится время нашей встречи. Со смирением, которому наставляет Он, хотелось бы познакомиться с тобой в неофициальной обстановке перед нашим столкновением. Если не возражаешь, прошу встретиться со мной в «Аттан» в десять часов сегодня вечером.

Твоя в вере,

Тализ сан Мишель»

– По-моему, весьма высокопарное письмо, – замечает Дравик, намазывая маслом тост. – В стиле, свойственном Дому Мишелей.

– А что такое «Аттан»?

– Ночной клуб. Чрезвычайно фешенебельный. – Он поднимает взгляд. – Разумеется, приглашение ты не примешь. Это же ловушка.

– Вы сами учили меня, что победы требуют время от времени заходить на вражескую территорию.

– Нет. Слишком много переменных факторов. На такой встрече Тализ сан Мишель может сделать с тобой что угодно. Мы не станем предоставлять ей такую возможность.

– Ее сила в высокопарности, – говорю я, обводя пальцем подпись «в вере». – И в Боге. Мы обратим ее силу против нее.

Принц замирает.

– С Домом Мишелей шутки плохи, Синали: это старый рыцарский род, настолько же могущественный и влиятельный, как Дом Отклэров.

– Королевского титула Астрикс лишил весь двор. Мои враги – Отклэры, а ваши – все Дома, разве не так?

Киллиам старческими руками наливает Дравику чаю, к которому принц не притрагивается, глядя на меня серыми глазами. У Дравика две слабости: его мать и его мозг. Я вижу, как губы принца вздрагивают, словно в улыбке, – всего один раз.

– Тебе нельзя обращать мою тактику против меня.

– Попытаться можно, – говорю я. – Может, тогда не будет применяться такая, из-за которой люди гибнут сотнями.

– Думаешь, положение злодея означает покой, Синали? – Его лицо становится хмурым, он встает. – Я создаю возможности. Даю людям средства для достижения цели, и они берут эти средства в свои руки – так же, как я дал тебе Разрушителя Небес.

– Значит, вы дьявол.

Он переводит взгляд на крестик у меня на шее и направляется к двери.

– Сегодня вечером ты останешься здесь. Киллиам, приготовь мне ховеркар. Меня не будет до утра.

– Да, хозяин.

Я сжимаю нож для масла, пока не становится больно ладони, пока больше не могу терпеть, а потом мчусь следом за Дравиком. Я успеваю добежать до входной двери в тот момент, когда силуэт Дравика, спускающегося с крыльца, становится нечетким. Невыносимый жар вдруг ударяет мне в лицо, я отшатываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как полотнище шипящего оранжевого твердого света заслоняет дверной проем.

– Черт… – цежу я сквозь зубы. – Ограждение.

Оно меньше тех, которые установлены в парке дикой природы в Центральном районе, и заметно, только если подойти вплотную. Я хватаю первую попавшуюся под руку вазу, касаюсь ею вибрирующей стены – стеклянный край раскаляется докрасна, шипит, краска на нем вздувается пузырями. Значит, ограждение настоящее. Я хожу по особняку, пробуя каждую дверную ручку, но все они заперты на биозамки, даже дверь кухни. Мой взгляд падает на окно, и оно чудесным образом открывается. Сначала я пробую его ногой и слышу шипение, кожаный нос моего ботинка дымится, прижатый к твердому свету, который внезапно становится видимым. Еще одно окно. И снова оранжевый барьер. Он запер весь особняк.

Киллиам шаткой походкой проходит мимо с тряпкой в руках и улыбается мне:

– Случилось что-то, барышня?

– Если не считать того, что Дравик запер меня здесь, как зверя в парке дикой природы? – огрызаюсь я. – Ровным счетом ничего.

Старческое лицо Киллиама становится задумчивым.

– Извините, барышня. Хозяин просто беспокоится о вашей безопасности.

– И при этом чрезмерно усердствует. – В ярости стучу по моему визу. У меня нет времени ждать, когда Джерия хакнет ограждение и выпустит меня: по субботам в борделе всегда полно клиентов, а Тализ пригласила меня к десяти. Значит, у меня остается всего восемь часов, чтобы придумать, как выбраться отсюда. Я шагаю по коридору, Луна следует за мной. Дело даже не в клубе и не в Тализ. Принц заходит слишком далеко, проявляя неравнодушие. Отца у меня не будет никогда, а он изо всех сил старается занять его место. Я понимаю, что чего-то мне никогда не получить, но со свободой я не расстанусь.

Мой взгляд падает на Луну, потом на нержавеющую стальную дверь бункера. Если все заперто на биозамки…

Главная из его сил, использованная против него.

– Думаете потренироваться, барышня? – спрашивает Киллиам.

Я пожимаю плечами:

– Все равно здесь больше нечем заняться.

Киллиам грустно улыбается, а я жду, когда он, поднимая легкую пыль, свернет за угол, и направляюсь к бункеру. Биозамок узнает меня, как всегда, и я со вздохом облегчения вхожу в дверь. Виляя хвостом, Луна следует за мной вниз по лестнице. Я подхожу к пульту управления Разрушителем Небес и открываю кабину у него в груди.

– Жди здесь, – говорю робопсу. Он скулит, словно понимает, куда я направляюсь, и я легонько треплю его по голове: – Со мной все будет хорошо.

Луна остается преданно ждать на мостике, а я иду в темноту внутри Разрушителя Небес. Настоящий ИИ Луны связан со всеми системами особняка… и вместе с тем связан с Разрушителем Небес. Тем, который сейчас ранен, в груди у него зияет дыра, оставшаяся после поединка с Ольриком. Когда, черт возьми, Дравик собирался вызвать механиков, чтобы они заделали ее?

У меня дрожат руки, пока я вдавливаюсь в упругий гель в седле, сиренево-голубоватое сияние омывает мое лицо, серебристые вихри потягиваются, словно просыпаясь после сладкого сна. Мне нельзя бояться.

Серебряная струйка, вытекающая у меня из носа… Безжизненное лицо Сэврита в кабине… Я гоню от себя страх. Осталось всего четыре круга. Я – наездница. Нейрожидкость поддается, я проскальзываю в нее.

Разрушитель Небес.

Я чувствую, как он зашевелился у ментальной двери, через которую мы общаемся. Наблюдает. Ждет.

«привет.»

мне нужна твоя помощь.

«помощь?»

Помощью это можно назвать с большой натяжкой – я не понимаю, что такое ИИ и как он работает. Знаю только, что ИИ в Луне умен, а возможные варианты угадывает быстрее, чем мы. Будем надеяться, что быстрее Дравика.

ты можешь проникнуть в особняк?

«особняк?» – эхом повторяет он, между нами клубится замешательство. Я закрываю глаза, вызывая в воображении образ Лунной Вершины – мою постель, камин, кабинет Дравика с красным деревом и бабочками на булавках, запахи выпечки, сумрачный лабиринт коридоров с портретами, зловеще наблюдающими за каждым шагом. Что-то вроде дома.

дома.

Разрушитель Небес в ответ посылает мне кое-что – воспоминания о космосе. Не о пустой черноте, а о пространстве, полном фиолетового свечения, с газом и звездами, скопившимися вокруг раскаленного белого ядра, и я смутно сознаю, что это туманность. Значит, вот что Разрушитель Небес считает домом?

«идти внутрь?» – спрашивает он.

внутрь, соглашаюсь я.

Все замирает, а я двигаюсь. Или мы двигаемся. Мы перемещаемся вместе, и это такое же предельно реальное ощущение, как стремительное падение в момент перехода ко сну, только следуем мы по ярко-зеленой линии. Мы проносимся через похожий на пещеру бункер, вверх по лестнице и мимо кухни, и еще сотни линий расходятся вокруг нас – зеленые вены в потолке, в стенах, они узловатой паутиной достигают крыши и уходят в землю, и я вдруг понимаю, что это: системы жизнеобеспечения особняка. Сам особняк темный и размытый, если не считать этой зеленой сети, но я сосредотачиваюсь на мыслях о картинах. О кроватях. Об окнах. О мягкости простыней, о грубости холста, на который нанесена краска, и наконец, изо всех сил, – на мыслях о холодном прозрачном оконном стекле.

пройди через него.

Разрушитель Небес пытается, и у меня екает в животе, когда он бросается вперед, а мою кожу обжигает горячая завеса оранжевого света, вспыхивающего перед оконной рамой.

«не могу», – грустно говорит он.

можешь. я в тебя верю.

«верю?»

Я замираю. Я никогда не верила в него и не доверяла ему, ведь так? Изуродовала его в бою с Ольриком, пренебрегая его чувствами. И вообще, кому я когда-нибудь доверяла?

друг, говорю я и вспоминаю Джерию, те ночи, когда она стучалась ко мне и спрашивала, все ли со мной хорошо, даже если я прогоняла ее. В памяти возникают Ракс и Мирей – эти двое помогли мне уйти с пресс-конференции. Не друзья, но… я им благодарна. Даже Дравик появляется в моих воспоминаниях – тот Дравик, который тренировал меня, а не тот, который теперь избегает любых моих вопросов.

На этот раз я намеренно открываю свою память, и Разрушитель Небес смотрит. Впитывает. При просмотре чувство меняется – одиночество. Глубокое, непроглядное одиночество, которое в седле длится вечно, но что-то мерцает на самом дне – слово «друг». Его идея-побуждение-суть, грубо обработанный смысл, который я пытаюсь ухватить, начинает проясняться, и боевой жеребец радостно вызванивает:

«пройти через него с другом!»

Мы снова передвигаемся вместе, вертим нашей головой – или где там помещаются наши органы чувств, – и оглядываем особняк. Один из множества зеленых узлов на потолке вспыхивает оранжевым, и я чувствую, как Разрушитель Небес тянется рукой, но без помощи руки, и сдавливает его. Узел сопротивляется, мигает быстро и ярко, а затем рассыпается на тысячи осколков оранжевого свечения. Я выбираюсь из боевого жеребца и мчусь вниз по трапу, Луна ждет на мостике, радостно виляя хвостом. Я наклоняюсь, чтобы приласкать ее.

– Видишь? Не так уж сложно было, правда?

Луна лает, металлический звук разносится по похожему на пещеру бункеру, но взгляд сапфировых глаз робопса устремлен не на меня. А куда-то мне за спину. На Разрушителя Небес.

Я оборачиваюсь и вижу: зияющая дыра в его груди исчезла.

Вместо огромной пробоины в корпусе Разрушителя Небес, где помещается кабина… снова гладкий металл. Не со следами сварки, а настолько гладкий, словно дыры в нем никогда и не было. Она затянулась. У меня путаются мысли: я провела в нем от силы несколько минут, все двери и окна особняка заперты, ни одна команда механиков не смогла бы попасть сюда и починить его так быстро. Луна? Нет… Луна – сторожевой пес. Хоть в ИИ я и не разбираюсь, но знаю, что роботов он не чинит, тем более вот так. Это же…

Невозможно.

У меня опять галлюцинации? Может быть, а может, и нет. Разрушитель Небес не такой, как все, – он говорит со мной. Если он способен чинить себя сам, это объясняет, почему я никогда не видела рядом с ним механиков и почему Дравик уклоняется от расспросов о них. Как? Почему? За все время изучения баз данных я ни разу не видела упоминаний о боевых жеребцах, которые исцелялись бы сами. Каждому нужна команда как минимум из двенадцати человек – инженеров, программистов, физиков, полимеристов…

Сосредоточься. Потом у тебя будет время, чтобы обдумать все это, а пока остается несколько часов, чтобы подготовиться к ловушке Тализ.

* * *

Ночные клубы существуют не только для благородных.

Их много в Нижнем районе и еще больше в Центральном, и все они изрыгают из динамиков лютневую и синтетическую музыку – настолько громкую, что сотрясается округа, но благородные могут позволить себе более качественную звукоизоляцию. Я стою перед чистым беломраморным зданием, чувствуя, как приглушенные басы вибрируют под серебристыми мысками моих туфель: дождавшись заката, я оделась получше и сбежала, стараясь не потревожить Киллиама, который наверняка оповестил бы Дравика. Название «Аттан», изображенное антигравитационной водой и служащее вывеской над входом в клуб, – словно издевательство, ведь в нескольких милях от места, где я стою, люди вынуждены вымаливать воду. Я сжимаю крестик матери, спрятанный под шейным платком в тон моему серебристому жакету.

Вперед.

Я попадаю в длинный коридор, наполненный темнотой – густой, черной, из тех, в каких разводят растения, детей или плесень. Джунгли. Когда-то они существовали на земле, и клуб обращается к утраченной мечте, которой мы никогда не познаем, – с пальмовыми ветвями, вазонами, полными кисловато благоухающих орхидей, благодаря генной инженерии переливающихся всеми цветами радуги во мраке. Растениями, выращенными на трупах, как я теперь знаю.

Вперед.

Атмосферу оживляют насекомые и мелкая живность, издающая хриплые звуки и беспорядочно выпрыгивающая у меня из-под ног. Кажется, это лягушки, но не тускло-зеленые существа из учебников: эти неоново светятся и прилипают к любой поверхности. Повсюду благородные в облегающих кожаных жакетах и корсетах. На голографических турнюрах и пелеринах вспыхивают порхающие бабочки, океанские волны, цветы. На лицах маски шутов, горничных и чумных врачей, маски из отполированного белого дерева, и они глазеют на меня.

Точнее, некоторые глазеют. А большинство… наслаждается. Эти корчи, характерные для любого борделя, эти будто налитые молоком глаза тех, кто вдыхает пыль, – все то же, что и в Нижнем районе, только с брендами и следами пластических операций вместо болячек и тряпья. Вышибалы не столько вышибалы, сколько плохо замаскировавшиеся стражники в неформальной одежде. Музыка слышится тем громче, чем ближе я к центру клуба, охрана, встрепенувшись при моем приближении, преграждает дорогу к двери.

– Прочь, – командую я. Ритм неутомимо ускоряется в темноте. Пистолеты и твердосветные кинжалы в ножнах поблескивают, поблескивают глаза, направленные на меня, но потом один из охранников толкает в бок другого. Они расступаются.

Клуб – громадная пещера черного стекла, словно высеченная из искусственных джунглей; в нем три яруса, три сверкающих лестничных клетки. В центре сцена, металлическое дерево на которой обросло мандолинами, флейтами и барабанами, и диджей у светодиодных корней искусно выстраивает порядок их звучания. Стробоскопы пульсируют всевозможными цветами, искажая сияние жасминовых лоз и банановых деревьев. Животные, названий которых я не знаю, сидят на плечах у благородных – обезьянки в золотой чешуе, попугаи леденцовых цветов. И толпа. Господи, толпа.

Толпу зрителей на турнире я никогда не вижу, только слышу, а они видят меня как голограмму, спроецированную в центр аренды. Я захожу в ангар Литруа, сажусь верхом, принимаю душ после поединка, прокладываю путь к Дравику через скопление репортеров. А здесь я вижу настоящую толпу, реальную, живую, и эта толпа сходит с ума на танцполе под режущую уши музыку.

Я лавирую среди людей, направляюсь к лестнице на второй этаж, чтобы оглядеть зал сверху. Тализ не указала точное место встречи, но, по крайней мере, я знаю, как она выглядит. Прислоняюсь к проекционным перилам, чтобы посмотреть по сторонам, и отдергиваю руку от крошечной неоновой лягушки, вспрыгнувшей на перила.

– О нет, – благородный рядом со мной смеется, смех звучит гнусаво из-под маски чумного доктора. – Лучше получается, если их давить.

И не успеваю я моргнуть, как он хлопает по перилам ладонью. Трещат хрупкие косточки, лопаются неоновые кишки. Живое существо. В ужасе я смотрю, как он хихикает и потирает руки, размазывая по пальцам светящиеся внутренности. Не думая, я размахиваюсь и бью кулаком в нос его тонкой деревянной маски – костяшки моих пальцев в занозах, кровь капает на его губы. Новая волна ужаса накатывает на меня, когда он снова хихикает – вместе с друзьями у него за спиной. Его подхватывают, стоит ему пошатнуться, но он выпрямляется и улыбается мне, будто я ничего не могу с ним сделать, мой ужас перерастает в ярость, я делаю шаг вперед…

– Эй, эй, эй! – Чья-то ладонь ложится мне на плечо, гулкий голос слышен сквозь музыку. – Полегче!

Я сбрасываю ладонь, круто оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Раксом Истра-Вельрейдом в коричневом дублете и багровой меховой пелерине, выделяющимся в толпе, как кровавый луч. Его брови взлетают до старательно взбитой челки оттенка платины.

– Отклэр? Что ты?..

Я тычу пальцем в размазанную лягушку.

– Зачем они это сделали?

Он отводит взгляд, в глазах цвета красного дерева мелькают отражения неоновых огней.

– Из-за наркоты… в этих лягушках ее полно. От прикосновения к ним голой кожей получаешь дозу.

От неонового мазка на перилах меня чуть не выворачивает – живое существо, использованное. Возмущенно поворачиваюсь к разбитой маске, но его и след простыл, и я вглядываюсь в глаза Ракса – молочно-мутными, как от пыли, они не кажутся, если в этих лягушках в самом деле пыль. На ногах он держится твердо, но внешность бывает обманчивой.

– Этой дрянью я не балуюсь, если ты об этом задумалась, – сообщает он. – Так труднее ездить верхом.

– Тогда что ты здесь делаешь? Кроме того, что мешаешь мне пройти?

– Если лупить всех подряд, друзей не заведешь.

Мой ответ полон злости.

– Друзья мне не нужны.

В его громадном теле сохраняется эхо нашего поцелуя, его шея, волосы и глаза заполняют пустоту, к чему так долго стремился мой разум. Теперь он наверняка считает меня еще более слабой и уязвимой – нерешительной, слишком чувственной, неспособной владеть собой.

– Ладно, не о друзьях речь. – Ракс ерошит волосы, бицепс бугрится под рукавом его дублета. – А как насчет собутыльников?

Мой виз вдруг подает сигнал о том, что уже десять часов, я вскидываю глаза, смотрю в сторону верхнего яруса. И круто поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Уже уходишь? – слышится новый голос.

Я замираю на месте. Оборачиваюсь. Гладкая завеса каштановых волос Мирей блестит так же ярко, как ее платье из золотистой змеиной кожи. Глаза, подкрашенные золотыми тенями, устремляют на меня колючий взгляд. Мирей подходит и встает рядом с Раксом, непринужденно скрестив руки, но на ее лице нет и следа непринужденности. Атмосфера между нами щетинится морозными иглами, это опасность иного рода, чем исходящая от Ольрика.

И вдруг эти иглы тают.

– Тебе надо выпить вместе с нами, – говорит Мирей.

«С нами». С ним и с ней.

Ситуация сразу становится предельно ясной: они не просто спят вместе – они вместе. Сейчас, когда они стоят бок о бок, рослые и величественные, понятно, что иначе и быть не может. Я поцеловала мужчину, который предназначен для другой. И все же дьявольское искушение не проходит.

«Неплохо было бы выпить с теми, кто близок ко мне по возрасту…»

Разрушителю Небес одиноко. И я понимаю, что в этом грохочущем клубе я тоже одна.

– Ты не хочешь пить со мной, – говорю я. – Я же бастардка, убивающая твоих родных.

Мирей пожимает плечами:

– Больше ты никого не убьешь: мы утроили охрану и усилили меры безопасности. И потом, не очень-то я любила Рауля и Палиссу – оба они были малодушными, жадными до власти лицемерами. А о Балморане даже вспоминать не хочется, он избивал свою жену. Чудо, что близнецы вообще родились.

У меня отвисает челюсть. Это что, ловушка внутри ловушки?

– Да, ты убийца, спорить не стану. Но прежде всего ты наездник, а еще со времен Войны существовала традиция предлагать тост, когда вместе сходились трое наездников. Идем. – Она уходит в сторону бара, шлейф ее золотого платья скользит за ней.

Я смотрю на Ракса, но он лишь усмехается, следуя за ней, а проходя мимо, бормочет мне на ухо:

– Она помешана на всем рыцарском – вечно читает старые книги про Войну. Просто смирись.

Он слишком близко – чистый травяной запах мыла и мягкие тени у него на шее. Я отступаю. Держусь в двух шагах за ним, пока он приближается к столику, выбранному Мирей. Мы ждем. Я смотрю в сторону – куда угодно, только не на него, а потом бросаю на него прямой взгляд, случайно, но он только улыбается. Мой мозг протестующе вопит, когда Мирей, вернувшись, придвигает ко мне неоновую стопку: возможно, выпивка отравлена. Может, под маской невозмутимости Мирей исходит ненавистью – пытаясь убить меня, как и остальные. Ракс замечает, что я медлю.

– Что такое? Не любишь гель-шоты? Понимаю, это же все равно что есть странную трясущуюся рыбу или еще что…

Мирей умнее. Она фыркает и быстро меняет местами стопки на столе.

– Вот так. Довольна?

Нисколько. Но Ракс заполняет возникшую между нами паузу, подняв свою стопку.

– Итак! За что пьем? За дружбу? За вечную честь? Нет, погодите, давайте лучше за что-нибудь более реалистичное, например…

– Ты сейчас заткнешься на две секунды, – цедит сквозь зубы Мирей.

– Я сейчас заткнусь на две секунды, – эхом повторяет он, лучисто усмехается, а потом хмурится, глядя на нее. – Да ладно, знаешь ведь, что этого не будет.

У меня вырывается смешок. Ракс ухмыляется мне, и от этого по моей спине как будто проходит огонь. Черт.

Мирей поднимает стопку, глядя мне в глаза.

– За победителя, – говорит она.

Тост простой – никаких эмоций, только факт. Мы – наездники. Мы втроем сражаемся за Кубок Сверхновой, но завоюет его лишь один. Усмешка Ракса меркнет, он поднимает стопку повыше жестом молчаливого согласия. Так странно сидеть за столом со своими ровесниками и делать что-то не для того, чтобы продвинуться вперед и жить дальше, а просто потому, что хочется.

– За победителя, – говорю я.

Мы чокаемся стопками и пьем. Фруктовый едкий гель прожигает себе путь внутрь, я закашливаюсь, и Ракс хлопает меня по спине, чем ничуть мне не помогает.

– Ты впервые пьешь спиртное?

Пожар у меня в горле остывает от ледяной усмешки Мирей.

– Ты начала убивать людей раньше, чем выпивать? Какой извращенный образ жизни.

– Эй, Мир, э-эмм…

– Она права, – прерываю я запинающегося Ракса. А на что я надеялась – на дружеские чувства? Я встаю, собираясь уйти, но голос Мирей разносится на весь зал. Он заглушает басы и мандолины, крики толпы, звон бокалов, – все отступает перед ним.

– На костюме, который ты украла, была кровь. Кровь дяди Фарриса. По ней определили родство с тобой.

Я оглядываюсь через плечо. Взгляд Ракса мечется с нее на меня и обратно. Мирей застывает в ожидании, как золотой луч, и весь мир ждет ее следующей фразы.

– Ты убила родного отца, бастардка. Ты уничтожила его.

Нет. Его дом еще держится. Половина ее убийц еще живы. Ты еще невредима.

Мои пальцы зудят от желания за что-нибудь ухватиться. На перилах неоновое пятно. Добейся они своего, от тебя и такого пятна не осталось бы. Взгляд Ракса, направленный на меня, становится жестким, и от этого во мне вспыхивает паника. Теперь он понимает. Никакой чести во всем этом нет – как и надежды.

Я повторяю улыбку Дравика.

– Нет. Еще не совсем.

44. Клеменциа

Clēmentia ~ae, ж.

1. милосердие

2. мягкость

На третьем ярусе клуба «Аттан» есть кабинет для особо важных гостей.

Это стеклянный куб посреди зала с пьяной толпой, его окружают толстые ветви тюльпанного дерева, изогнутые и переплетенные. Как гнездо. Дерево загораживает стеклянные стены, но глаза фигуры, остающейся в тени, следят за мной, – темные, чистые и отражающие свет, как обсидиан.

вот ты где.

Я направляюсь к кабинету, и фигура сразу исчезает. В стене кабинета появляется дыра в форме двери. Благородные, стоящие рядом, наблюдают, их маски чумных докторов – словно клювы стервятников, ждущих, когда кончится схватка и объедки достанутся им.

вперед.

Я вхожу, дверь со щелчком закрывается за мной. Сначала в темноте светится лишь ультрафиолетовый венец. Потом вспыхивают розовые лампы, озаряя кожаный диван и женщину на нем. Черные как смоль волосы ниспадают ей до талии, на белом платье поблескивают голографические оборки. Лицо скрыто под белой вуалью, едва просматривается розовая улыбка – она выглядит так же, как на банкете.

– Приветствую, Синали фон Отклэр. Милостью Божией, я леди Тализ сан Мишель.

Если не считать Дравика, это самый тихий голос, какой я слышала у благородных: остальные кричат и требуют, а она почти шепчет. Я обвожу кабинет взглядом – ни одного телохранителя. Никого и ничего, кроме нас, в этой странно пустой ячейке чистоты посреди бушующей алчности.

– Где же мои манеры? – Тализ протягивает изящную руку, на которой нет ни единого украшения. – Прошу, садись.

Я настороженно опускаюсь в кресло напротив нее.

– Не желаешь ли чаю?

– Нет.

Герб Дома Мишелей с остролистом и змеей, тот же, что и на сургуче, которым было запечатано приглашение, выгравирован на чайнике, стоящем перед ней на подносе. С безупречной сдержанностью она наливает себе чашку, и тут я замечаю у нее на шее крестик красного дерева… в точности как мой.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я.

– Мне только хотелось встретиться с тобой перед завтрашним днем, Синали, – я слышала, ты так же встречалась с Ольриком.

– Значит, теперь мы можем расходиться.

Ее улыбка становится шире.

– Как пожелаешь. Но ты проделала долгий путь и так красиво оделась – обидно будет, если ты задержишься всего на несколько минут.

Это ловушка. Но если я выберусь из нее, тогда Дравику не останется ничего, кроме как в будущем относиться к моим способностям с уважением. И больше доверять мне.

– Полагаю, это никчемное заведение принадлежит вам, – говорю я.

– Я бы не стала называть такие заведения «никчемными».

– Тогда как же их называете вы?

– Испытательными площадками. – Тализ поджимает розовые губы под вуалью. – Или, скорее, доказательством любви Божией к заблудшим овцам. Наркотики, гедонизм, плотские удовольствия – здесь позволяют себе все, и я это поощряю, как Господь поощряет меня в своих объятиях.

Я невольно смотрю на крестик красного дерева у нее на груди. Она не дает мне вставить слово.

– Все мы рождены во грехе, Синали. Без грехов не было бы их отпущения. Эта всеобщая истина вплетена Богом в ткань существования. Без холода не было бы тепла. Без тяжести не было бы легкости. Это известно науке, но вера узнала об этом первой.

Тализ сан Мишель говорит тише всех, но все же упивается звуками своего голоса.

– Надо согрешить, чтобы познать истинный свет Божий. Для того чтобы испытать силу Его любви, милосердия и возвышенного прощения, сперва следует допустить ошибку. Именно так мы приближаемся к Нему в своей скоротечной жизни, как греховные создания из плоти.

Приглушенная музыка снаружи заглушает мое фырканье.

– Похоже на оправдание, чтобы творить какие угодно злодеяния, когда вздумается.

В ее глазах появляется блеск.

– А то, что делаешь ты, – не злодеяние?

Я дерзко отвечаю на ее взгляд.

– Ты носишь имя Отклэров, однако на банкете угрожала убить их. И с тех пор несколько членов их семьи умерли при странных или таинственных обстоятельствах. Ты продолжаешь побеждать, твои родные – гибнуть. – Ее розовые губы – как лепесток, изогнувшийся в пепле. – Ты грешишь ужасно, овечка.

Церкви я не знаю – ее знала моя мать. Писания тоже, в отличие от матери. Зато я знаю таких людей, как Тализ. Флагеллантов, бичующих себя, чтобы стало легче. Кровь для них как целебный бальзам, а боль словно аттракцион или дорогой напиток, который следует смаковать, а не жизненная реальность, неизбежная для многих. Она жадно пьет мою боль, не сводя глаз с крестика моей матери.

– Ты молишься, овечка?

– Не твое собачье дело.

– А-а… значит, молишься.

Тализ встает с дивана и подходит к моему креслу. Ее духи пахнут жимолостью, я сжимаюсь, готовая ко всему – к удару ножом, ладонью, кулаком… но она лишь ласково отводит со лба мои черные волосы.

– Я вижу это по тебе: ты страдаешь. Ты застыла во времени, живешь в боли, и лишь Бог может избавить тебя. Он прощает, Синали. Всё. От тебя требуется только попросить об этом.

Мое лицо каменеет. Ее черные глаза смутно виднеются под вуалью, прохладные пальцы проводят по моим костяшкам, кожу на которых я содрала ударом по маске.

– Тебе больше не пришлось бы убивать. Не пришлось бы страдать. Ненависть в твоем сердце не от тебя, ее насадил туда Литруа. Еще не поздно оставить змея и принять Бога.

Из-за него погибли 155 человек. И еще семеро умерло или умрет из-за меня. Всего на миг являются мысли о другой жизни – мирной и спокойной, где можно пить в кругу сверстников и отвечать на звонки мальчишки. На диване Тализ вдруг возникает красавец с серебристыми глазами. «Если бы всех твоих врагов не стало, Синали, что бы ты делала тогда?»

Для меня нет покоя, Сэврит. Я выбрала свою судьбу.

А судьбу моей матери выбрали благородные, и за это я никогда их не прощу.

Я замечаю движение: что-то маленькое, неоново-черное выпрыгивает из-под рукава Тализ и касается моей руки липкими перепончатыми лапками. В панике вскакиваю с кресла, Тализ быстро подхватывает лягушку с пола, бережно держа ее в ладонях.

– О, прошу прощения. Кажется, моя подружка горела желанием встретиться с тобой сильнее, чем я могла предвидеть.

– Вы… – рявкаю я, – эта тварь…

– Ночная тень, – невозмутимо поправляет она. – Вероятно, самое впечатляющее существо, которое мне удалось вывести в свободное время. Мне говорили, что одного прикосновения достаточно, чтобы вызвать интоксикацию у десятка взрослых мужчин. Я приняла противоядие вместе с чаем, а ты… м-да.

Ее улыбка под светящимся венцом совершенно умиротворенная. страх. Меня бросает в жар, в холод, снова в жар. Что-то похожее на статическое электричество липнет к легким – тяжелое, потрескивающее, и вдруг дыхание и движение век ощущаются как слишком замедленные. Голос Тализ доходит до меня вскользь, по касательной.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Синали фон Отклэр? О, искренне надеюсь, что завтра ты сможешь выехать верхом, ведь иначе тебе засчитают поражение в нашем поединке.

Срабатывает пружина, ловушка захлопывается.

Во рту пересохло, накатила слабость, кажется, что мой череп тает и стекает с шеи. Колени подгибаются, пока я иду к двери: всюду дерево, везде одинаковое, дверь исчезла – а, вот стык, – я толкаю ее, тащусь, цепляясь за перила, вниз по лестнице, спотыкаюсь, падаю, и мне кажется таким забавным, что я попалась. Смейся. Истерически смеюсь – я же была готова, я ждала, нарядилась, чтобы убивать, сражаться, а рухнула лицом в ловушку, отвлекшись на мысли о прощении, о лучшем будущем. О каком-нибудь будущем.

Чумные доктора наблюдают за мной, ждут, когда я перестану спускаться, ждут, когда я упаду, но Джерия однажды сказала, что падение лишь тогда становится падением, если после него не поднимаешься. Стробоскопы пронзительно светят в глаза, музыка умоляет двигаться под ее ритм, танцевать под звуки ее любви. Я спотыкаюсь на очередной лестнице и валюсь в море лиц. Тела теснятся вокруг меня, все они с глазами-драгоценностями, улыбками-кристаллами и венцами, все улыбаются мне, и я улыбаюсь им, и чувствую.

Больше я не одна.

Меня окружают сотни друзей. Они двигаются в такт со мной, касаются меня, зовут, они здесь, рядом со мной. Я в безопасности. Теплые пальцы под моей одеждой, теплые губы на моих губах, вкус крови – как соль с медом, и в самой глубине души, увядшей и полуживой, выброшенной на берег неизвестно где, я знаю, что больше никогда не буду одна. Больше никогда не буду мучиться одна в пустом доме, в пустой постели, в луже крови матери. Плакать и улыбаться, и снова плакать горящими слезами, стекающими по лицу. Я тянусь ко всем с распростертыми объятиями – еще, ближе, умоляю, вместе, – а потом что-то грубо оттаскивает меня назад: рука сильнее, чем моя. Чудесные огни и цвета блекнут, тускнеют, мои друзья отдаляются.

– Нет! Я не одна! Пусти меня!

Я отбиваюсь, вгрызаюсь во что-то теплое – в жесткую мышцу, снова ощущаю солено-медовый вкус крови, кто-то чертыхается, но не отпускает меня. Длинный коридор плавает в неоновом сиянии, красное размытое пятно прикрывает меня, прислонив к стене. Волосы оттенка платины поблескивают при вспышках стробоскопов. Я его знаю. Надо ему объяснить.

– Он обещал. После того, как все кончится. Так что нет смысла.

– Что ты несешь?

– Литруа. Человек с кроликом. Он убьет меня, как я и просила. – Смеюсь. – Хочу успокоиться. Но иногда я смотрю на Луну, на восход, на тебя… и тогда даже не знаю.

На мою щеку ложится его ладонь.

– Смотри на меня, Отклэр. Дыши глубже.

Я вдыхаю. Он тоже делает вдох, наши груди соприкасаются, меня пронзает молния, и вдруг появляется желание поглотить его, чтобы остались лишь кости, раздеть и сожрать, вгрызться в него и жить там, где тепло, нежно и полно жизни. Я хочу быть им – лучше. Хочу быть им – любимым. Внезапно кто-то хватает меня за запястье и оттаскивает от него, на обжигающий холодом воздух снаружи. Я падаю, сырая мостовая больно бьет меня.

Слышится ледяной голос:

– Ради всего святого, Ракс, она же под кайфом, пусть с ней разбирается охрана.

Надо мной возвышается багровая размытая башня.

– А как же эта твоя «честь наездников»?

Далекое золотое пятно фыркает:

– Наездников, а не отцеубийц.

– Она тебе родня, Мир.

– Она убивает свою родню, Ракс.

Красное я жажду так, как огонь жаждет дерева (он будет другим, будет нежным, будет хорошим). И даже если золотое ненавидит меня, я тоже жажду его, сильное и чистое, мою сестру (с которой можно тренироваться и засыпать). Я сажусь и тянусь к красному дрожащими пальцами.

– Ты красота.

Глаза оттенка красного дерева моргают. Я придвигаюсь ближе. Пахнет мылом, потом и кожей, я нахожу места, где поменьше ткани, мышцы его живота кажутся бархатными, мои касания становятся медленными.

– Хочу остаться с тобой.

Рокот.

– Т-тебе нельзя.

– Прошу тебя, всего раз.

– Да в конце-то концов! – взрывается золотое. – Ей решать, забирай ее и едем. Мы и так уже задержались.

Я слышу шипение пара из дюз ховеркара на сырой мостовой. Восхитительное тепло поднимает меня, кладет туда, где холодно, и оставляет. Вцепляюсь пальцами в коричневый шелк, но меня отдирают стальные клещи, и его шепот обжигает мне ухо, проникая в него горячей и сладкой черной патокой.

– Прости.

Я падаю лицом в прохладную подушку, перед глазами вертится голубое с серебром. Ховер срывается с места, унося меня куда-то – плевать, куда, хоть в ад, в который попадают грешники. В какое-то темное и пустое место. К бездушному дракону.

одна.

В моем расплывчатом поле зрения рядом со мной в ховере сидит Астрикс, она улыбается, смотрит серебристыми глазами, гладит меня по голове и говорит слова, смысл которых скрыт под другими словами…

никогда одна.

45. Виридис

Viridis ~is ~e, прил.

1. зеленый

2. молодой, крепкий, бодрый

Королевский наездник возвращается в сердце мира.

И они тоже.

Их щупальца извиваются высоко вверху, они медленно огибают огромное ядро с нейрожидкостью. На этот раз их трое. Ученые называют их экструдерами. Он не знает, как их называть, знает только, какие чувства к ним испытывает: гнев. Возмущение. Страх. Мальчик одергивает себя: с какой стати ему бояться? Отец подарил ему всю вселенную, и мальчик придаст ей форму, отдавая приказы, вот и теперь он приказывает мыслью без слов:

вернись.

В комнате с ядром повисает тяжелая тишина. Дюзы ховеркресла, в котором сидит мальчик, шипят «с-сбой». Не мигая, он устремляет взгляд на призрачные щупальца, танцующие на фоне темного потолка, и снова командует.

ВЕРНИСЬ.

Экструдеры не реагируют – в отличие от ядра. Серебристые волокна в нем яростно взмывают в литой трубе и бьются об нее, образуя острые серебристые углы как копья, как зубы, стараются по его команде дотянуться до экструдеров, находящихся снаружи.

Экструдеры не подчиняются ему.

Такое случалось и прежде, но с ним – еще никогда. Королевским наездником всегда становится кто-то из многочисленных бастардов короля – Адский Бегун признает только тех, в ком течет кровь Рессинимусов. Они и держат ядро в узде с помощью Адского Бегуна, или же их выбрасывают, как многих до него. Мальчик отчетливо помнит, каково это – быть выброшенным: холодная сера на улицах, сырой треск косточек землекрыс на зубах, когда не удавалось добыть другой еды, равнодушные взгляды сотен тысяч людей, проходящих мимо него, скорчившегося в ящике из гофрированной жести так, словно он невидимка. Мусор. Его мать по глупости пыталась бежать, уберечь его от такой участи, и поэтому к нему относились как к мусору.

Нет. Он не допустит, чтобы его снова выбросили.

Ученые ошиблись: частые и стремительные сбои в ядре объясняются не энтропией или недостаточными поставками топлива. Это все из-за наездника.

Поначалу он считал, что дело в ком-то известном и опытном, но быстро осознал, что ни один из них не представляет угрозы. Никто из них не знал ответа на вопрос прошлой королевы – вопрос, который чуть не разрушил мир двадцать лет назад и с той же легкостью разрушит его сейчас. Никто из них не знал, как проникнуть настолько глубоко, чтобы отыскать ее. Они были неспособны на это, вечно озабоченные лишь собственным выживанием. Сопротивлялись, сопротивлялись и снова сопротивлялись. Это делал не кто-то из известных наездников. А новичок, отказавшийся сопротивляться.

И он нашел ее на больничной койке.

Мальчик протягивает руку, касается сердца мира, и серебряные волокна пытаются коснуться его в ответ.

почему она? что она дает вам в отличие от меня?

Он улавливает шипение отключаемого проекционного меча, рядом слышится негромкий голос телохранителя.

– Будут еще распоряжения, милорд?

Мальчик поворачивает ховеркресло, дюзы шипят, пронося его над плитками пола и неподвижными телами. В комнате с ядром преобладает тишина и неподвижность, трупы обмякли у пультов управления, вцепившись в неумело спрятанные твердосветные пистолеты. От бескровных ран, нанесенных проекционным мечом, обуглились белые лабораторные халаты, намертво пригоревшие к плоти, рты и глаза широко разинуты в гримасах смертельного ужаса.

– Головы – в ядро. Уберите остальное и приведите лучших.

Телохранитель кланяется.

– Как пожелаете, милорд.

46. Деципио

Dēcipiō ~ipere ~ēpī ~eptum, перех.

1. обманывать, вводить в заблуждение

2. лишать ожидаемого преимущества

Сжимаясь всем телом, я неровной походкой бреду по дорожке к Лунной Вершине. Ноги трясутся, мысли путаются, сбивая с толку. Главное – выжить. Нет. Победить.

Я одолеваю по одной ступеньке за раз. Отчаянный лай, постукивание по мрамору, чьи-то пальцы без колец тянутся к крестику на моей груди. Я отшатываюсь, но ноги меня не держат. Кто-то пахнущий молью подхватывает меня и вносит в дом.

– Говорил же тебе не выходить, храбрая девочка.

Моя кровать. Сон, но на этот раз с моими воспоминаниями: кабинет отца весь в дереве, золоте и мраморе. Последние минуты его жизни. У меня в руке его церемониальный кинжал, который я схватила с его письменного стола. Его лицо видно отчетливее, чем обычно в воспоминаниях, – как в реальности, как в приливе застарелой ненависти. Голубые-голубые глаза, голубой-голубой костюм. Морщинки на лбу, вокруг рта… жизнь, которой он жил, а мать больше не может. Его нос, мой нос. Его плечи, мои. Он передал мне по наследству свое тело.

И вместе с ним – свою жестокость.

Отец неподвижен и безмолвен, его руки сложены за спиной. Отвернувшись от единственной дочери, он смотрит сквозь панорамное окно в космос. В пустоту. Его губы – мои губы – шевелятся на отражении в черном окне, голос срывается.

– Я любил ее, Синали.

Ему сложно произнести мое имя. И слово «любовь».

Ему полагалось любить меня. Оберегать.

Ярость, отчаяние и осознание несправедливости вспыхивают во мне как пожар. Этот человек уничтожил мой мир ради репутации, ради «чести», ради места рядом с умирающим стариком – он решил, что власть гораздо важнее меня. Ноги сами несут меня вперед. Рука опускается после замаха. Кинжал, ярко блеснув на свету, становится алым.

Я шепчу ему на ухо:

– Скажи это ей сам.

47. Цикатрикс

Cicātrix ~īcis, ж.

1. след давней раны; рубец, надрез

Ракс Истра-Вельрейд смотрит на чахнущие деревья, которые заслоняют окна особняка Литруа. Его багровый ховер тихо гудит за спиной, а в пустом желудке урчит – он не смог проглотить ни крошки за столом, за которым велось обсуждение брака, под пристальными взглядами Отклэров. Мать смеялась слишком сладко, даже когда вцеплялась ногтями в его колено под столом, отец сыпал обещаниями, а Раксу было все равно. Он думал лишь о небесно-голубых глазах, которые наконец-то смягчились.

От улыбки.

Он не мог избавиться от этих воспоминаний – ему и в голову не приходило, что Синали умеет улыбаться. Как разрумянились ее щеки, как двигались губы… перепачканные кровью, губы, в которые впивались какие-то нанюхавшиеся пыли говнюки из завсегдатаев клуба. А потом она укусила его за руку. Он осторожно потирает повязку – было бы легко сослаться на травму, полученную на тренировке, если бы он не перестал получать их еще в десять лет. Родители насторожились, но Мирей прикрыла его, а они только и делали, что ловили каждое слово, слетающее с ее высокородных уст.

В памяти эхом звучит то, что сказала Мирей в ховере на обратном пути, после обсуждения брака: «Если она тебе настолько нравится, переспи с ней, и кончено».

«Вообще-то это не так просто», – отозвался он.

«Именно так. – Она небрежно изучала свои ногти. – Она не в себе, Ракс. Нестабильна и опасна, как умирающая звезда, – это видят все. Так что давай, устрой себе развлечение. А когда закончишь, отойди и дай мне прикончить ее на ристалище».

Раксу следовало бы беспокоиться о другом – о том, что уже четыре дня он не может связаться с Явном, о том, что родители продали его Дому Отклэров и до его свадьбы с Мирей осталось шесть месяцев. Но он не понимает… бывший принц ведь не убьет ее? Она же его наездница. Значит, опасность ей не грозит, верно?

Ее слова звучали так безнадежно, слабо и одиноко. Как бы дерзко она себя ни вела, ни о чем подобном она никогда не сказала бы ему на трезвую голову. Ее явно одурманили. И она стала эмоциональной, совсем не похожей на себя прежнюю, откровенной и настоящей, а ее поцелуй – робким и испуганным. И ее ладони так смело пробирались ему под одежду – ее ладони под его одеждой, дергающие застежки, а от страсти в ее голосе напрягались все его мышцы.

«Прошу тебя, всего раз».

– Могу ли я чем-нибудь помочь вам, сэр Истра-Вельрейд?

Он вздрагивает: принц стоит в дверях, маленький золотой пес с любопытством выглядывает из-за его ног. Этот человек ниже ростом, чем Ракс, гораздо слабее на вид, чем полагается быть тому, кого когда-то готовили в короли, и ультрафиолетового венца он не носит. Его негустые каштановые волосы небрежно собраны в короткий хвост, на длинном спокойном лице дружелюбная улыбка. Он наставник Синали, а не отец, потому что, если верить Мирей, своего родного отца она убила. Ракса это признание вовсе не шокировало, только опечалило, потому что когда-то и ему была близка подобная мысль. В самые мрачные дни, он, запертый в Солнечном Ударе, как в ловушке, тоже подумывал убить своих родителей за то, как они обошлись с ним.

Если бы он воспользовался шансом, то стал бы таким, как Синали.

– Да, простите. Я только хотел узнать, все ли… все ли хорошо с Синали? Я встретил ее в «Аттане» и посадил в ховер, но мне показалось, она нездоро…

Улыбка принца становится шире.

– А-а. Так, значит, это вы прислали ей цветы в больницу.

– Цветы? Нет, я… в смысле, я пытался навестить ее, но доступ в ее палату закрыли. Видимо… это сделали вы.

– Действительно, я.

Долгие годы осторожного лавирования в кулуарах дворцовой политики многому научили Ракса: он улавливает горечь в улыбке собеседника, хотя по его виду и не скажешь, какие чувства он испытывает. Сапфиры на набалдашнике его трости – словно десятки синих глаз, уставившихся на Ракса: пронзительных, неприветливых. Но из головы у него не идут слова Синали. Если Литруа обижает ее, принуждает ездить верхом, как принуждала Ракса мать… Чувствуя, как ноет рана на руке, он делает шаг вперед, и сторожевой пес издает низкое рычание.

– Я лишь хочу увидеть ее, ваше высочество. Убедиться, что с ней все хорошо.

– Боюсь, это невозможно, сэр Истра-Вельрейд.

Ракс поднимается на крыльцо, встает слишком близко к принцу, забыв о соблюдении приличий.

– Одну минуту. Вот все, чего я прошу.

Так быстро, что поначалу он ничего не успевает почувствовать, – так быстро, что случившееся напоминает ему столкновение боевых жеребцов, – на его щеке возникает горячая полоса и ощущение стекающей струйки. Кровь. Принц Литруа задерживает проекционный меч под подбородком Ракса: приглушенный оранжевый свет обжигает кожу, сапфиры на рукоятке поблескивают, но не затмевают ослепительной улыбки его хозяина.

– Полагаю, теперь вы уйдете, сэр Истра-Вельрейд.

48. Эминус

Ēminus, нар.

1. (о боевых действиях) на дальних подступах

2. издали, на расстоянии

Сегодня у моего ангара собралось столько народу, что потребовалось вмешательство единственного стражника. Приветственные крики нарастают по мере моего приближения. Мои царапины обработаны, синяки минувшей ночи скрыты под макияжем. Никакие гель-шоты не обжигали мне горло, никакой лягушачьей наркоты, вызывающей слабость, нет в моих венах, мой ум ясен и сфокусирован, как луч лазера.

Дравик стоит перед толпой, на его лице стандартная улыбка.

– Ты хорошо выглядишь.

На его игры мне не хватает терпения.

– Прошлой ночью вы прислали за мной ховер.

– Да, тебе нездоровилось. Будь я человеком знающим, я назвал бы это недомогание передозом, рассчитанным на то, чтобы вывести тебя из строя на несколько дней.

– Как вы узнали, где я?

– Едва ли требуется быть мастером робототехники, чтобы знать, куда ты отправилась, Синали.

Я прищуриваюсь:

– Но вы знали время. Точное.

– Естественно. Биометрический сканер, который я встроил в твой крестик, известил меня о твоем учащенном сердечном ритме. Сильно отличающемся от здорового. Я понял – что-то случилось, и отправил за тобой ховер.

Я сжимаю в кулаке подвеску красного дерева, висящую у меня на шее, желудок сводит. Должно быть, он сделал что-то с подвеской, когда я отдавала ее на хранение ему во время поединков.

– Вы чипировали меня, как собаку.

– Как девушку, которая отказывается слушаться тех, кто тратит силы и средства на ее безопасность, – невозмутимо поправляет Дравик. – Тебе еще повезло, что я давно слежу за работой Тализ, иначе мне не удалось бы дать тебе противоядие вовремя, чтобы ты явилась на поединок.

Он не мог знать, что я сяду в ховер. Я могла просто отрубиться от передоза на танцполе. Если только… если только он не был уверен, что я встретила тех, кто поможет мне погрузиться в ховер, не услышал, как я говорю с ними. С Раксом. С Мирей. Он видел, как они помогали мне во время пресс-конференции.

– Вы и микрофон в меня встроили, – рычу я.

Дравик широко улыбается:

– Я не намерен тебя терять.

– Я не ваша собственность, чтобы терять меня, ваше высочество.

– Мне любопытно, как ты это проделала? – вдруг интересуется он. – Вырвалась из-под замка. Опять с помощью модуля твоей подружки?

– Делаете вид, будто не знаете, чтобы сузить список предположений.

– Я слишком усердно обучал тебя. – Принц смотрит на трость и тихо смеется. – После Ольрика я беспокоился, но… по-видимому, прогресс Разрушителя Небес идет гораздо быстрее, чем я предполагал. Ты прекрасно справляешься, Синали.

– И с чем же именно я справляюсь «прекрасно», Дравик? С ездой на вашем боевом жеребце? С помощью в развязывании гражданской войны?

На этот раз его улыбка выглядит по-отцовски сияющей. Гордой.

– С взрослением.

* * *

Сегодня мы ведем игру в тени.

Солнце освещает Эстер сзади, окружая ореолом, Станция поблескивает, как серая брошка на груди планеты. Обломки столкнувшихся Тэта‑7 и «Стойкости» все еще виднеются вдалеке, команды уборщиков двигаются между арматурой погрузочных палуб и спекшихся, искореженных металлических конструкций, их проекционные страховочные тросы, мерцая, тянутся к кораблю-мусорщику, как неоново-оранжевые пуповины. В белой сетчатой сфере арены Кубка Сверхновой открывается проход, мы с Разрушителем Небес влетаем в него на реактивной тяге.

Тализ уже здесь.

Она зависла под светодиодным крестом в позе эмбриона, руки ее боевого жеребца сложены в молитвенном жесте. Ее жеребец – сплошная гладкость и отсутствие углов, постепенно расширяющиеся по спирали ноги и руки, S-образный торс. Голова обтекаемая, без лица, если не считать двух зловещих, словно выдавленных пальцем, вмятин в том месте, где полагается быть глазам, так что в целом создается впечатление невесты под фатой. Жеребец выкрашен в кремовый цвет, его суставы бледно-розовые. Самый яркий розовый акцент – герб Дома на грудной пластине: остролист и змея.

Змея и кролик, вечный конфликт.

Мы приближаемся, Тализ выпрямляется, и у меня в шлеме возникает голоэкран. Ее бледно-розовый шлем сияет, при свете венца в забрале неясно отражается довольное лицо.

– А, Синали! Не желаешь присоединиться? Я обращаюсь к нашему Господу перед поединком.

Разрушитель Небес порывается принять приглашение. «друг.»

Я удерживаю его. мы двое друзья, больше никто.

Разрушитель Небес при мысли «мы» делает эмоциональный аналог кувырка – такой веселый. Я сосредотачиваюсь на ощущении носового платка под костюмом. Провожу черту. Не резкую, не как в поединке с Ольриком, а легкую, вроде кивка, признания у самого края, и не более.

Мое молчание побуждает Тализ выпрямиться, опустить изящные руки по бокам и спросить:

– Знаешь, о чем я молилась, Синали?

Я направляюсь к платформе с земной стороны, магниты резко притягивают нас к ней.

– Надеюсь, – отвечаю я, – о пощаде.

И отключаю связь, но в динамики врываются шум толпы и завывания комментаторов:

– …представляем вам поединок самой что ни на есть элиты Кубка Сверхновой! Дело примет скверный оборот, друзья, но прежде все прекрасно! Сегодняшний участник со звездной стороны в представлении не нуждается: это бесспорная победительница конкурса красоты нова-королевского двора на протяжении четырех лет и далее, итак, встречайте гламурную плутовку из Дома Мишелей, Тализ сан Мишель и ее боевого жеребца Пожирателя Грехов!

Толпа в динамиках взрывается одобрительными воплями.

– Как известно, Гресс, леди Тализ – поистине виртуоз среди наездников на жеребцах класса «Крейсер». Она славится точностью действий, какую редко увидишь на поле.

– Или умением точно подмечать слабости, Беро?

– В самую точку, Гресс: эта наездница внимательно следит за своими противниками, безошибочно вычисляет их уязвимые места, а потом выходит на охоту, действуя наверняка. Не терпится увидеть, как она обойдется сегодня с нашей следующей участницей – настоящим фейерверком, в котором мало предсказуемости и еще меньше благоразумия! Она продержалась до сих пор исключительно за счет упорства, цепляясь за те соломинки, которые другие наездники сочли бы непригодными для этой цели! Никто не усомнится в ее решимости, прошу поприветствовать Синали фон Отклэр и ее боевого жеребца Разрушителя Небес!

Я стискиваю кулаки. Комментатор представил меня так, что каждая его фраза кричала: «отчаявшаяся».

– Наездники, приготовьтесь к первому раунду!

Тализ резко поворачивается и на реактивных двигателях устремляется к своей платформе, оставляя за собой следы розовой плазмы. Она быстра. Но я видела и быстрее.

– Начинаем обратный отсчет первого раунда! Во имя Бога, короля и Станции!

Комментатору вторит рев толпы. Пожиратель Грехов вскидывает розовое копье. Передо мной снова возникает голоэкран Тализ.

– Незачем страдать, не ведая избавления, Синали. Прошлой ночью я пыталась дать тебе это избавление, но ты его отвергла.

– Три, два, один…

– И теперь предлагаю его тебе снова, овечка.

Угроза. И молчание, после того как связь отключается при снижении. Вдох. Пауза.

вперед.

Включившиеся на полную мощность реактивные двигатели Разрушителя Небес заполняют ревом мои уши. Боевой жеребец надо мной, но не угнетает меня, со мной, но не давит и не отдаляется слишком сильно. Он зависает на таком расстоянии, как требуется, в нескольких дюймах над моим разумом, внимательный и в полной готовности. На ристалище Тализ держится дальше от меня, чем все, с кем я встречалась в поединке. Будто движется по орбите другой планеты, под действием другого генграва, на иной арене. Она меня избегает. Нет, завлекает – матадор, размахивающий изящным шелковым флагом.

Но зверь уже знает о ловушках.

Голубое сияние генграва окутывает нас. Она движется размашистее, а мы быстрее. Я напрягаю наши плечи, сильно откидываюсь влево и закрепляю позу. Перегрузки рвут меня на части, но больше не могут разделить нас с Разрушителем Небес. Тализ выдвигает копье вперед и, сосредоточив всю мощность своего «Крейсера» на борьбе руки с силой гравитации, направляет удар внутрь.

Я едва успеваю моргнуть, прежде чем раздается вопль.

ДРУГ

У меня звенит в ушах, экстренность ситуации грубо бьет по голове, – я впервые слышу, как Разрушитель Небес вскрикнул. От радости. Идея «друга» внезапно распространяется повсюду в седле (Ракс Мирей Джерия счастье благодарность безопасность похож на меня такой же как я) и становится всепоглощающей, Разрушитель Небес расслабляется, открываясь Пожирателю Грехов. Он не желает сражаться. Ему хочется пить, смеяться, прикасаться к тому, что выглядит как он, и это моя вина. Я научила настоящий ИИ чему-то слишком настоящему, от этого он разошелся, поэтому моя лихорадочная попытка исправить его напоминает вой сирены, от которого кровь стынет в жилах.

НЕ-ДРУГ.

Я изо всех сил делаю рывок.

Столкновение.

Звезды вертятся, розово-кремовое копье Пожирателя Грехов чудом не задевает меня. Взлет растаскивает нас, инерция жестоко болтает меня в седле. Я дергаю седло на себя, костюм наездника скрипит в выпирающем геле, в седле меня удерживает лишь поверхностное натяжение, а сбиться с мысли не дает повтор единственного слова – двигатели двигатели двигатели. Вызвав срабатывание двигателей одного за другим, я нейтрализую нашу яростную скорость. «Красный – 0. Синий – 0». Включается связь.

– Я давала тебе шанс принять Его благодать, – говорит Тализ. – Малышка Ночная тень, противоядие в чае – все это ты отвергла. Подобно тому, как Отец наш предостерегает нас посредством нашей чистой совести, я дала тебе поблажку, а ты презрела мою милость.

Пожиратель Грехов поднимает копье.

– Все поединки, в которых ты участвуешь для сэра Литруа, и все убийства, которые он совершает для тебя… – Тализ тяжело вздыхает. – Господь простит их, Синали. Я слышу Его любовь к тебе даже сейчас, взывающую, чтобы ты приняла Его. Он избавит тебя от страданий и для этого воспользуется мною как своим орудием… Все, что от тебя требуется, – остановиться, прислушаться к своему сердцу, отказаться от гнева, очень тяжкого греха, которым ты так дорожишь, и принять божественное в прощении. Разве твоя мать не желала бы, чтобы ты жила в Его свете?

Я крепче сжимаю свое серебристое копье. Тализ понижает голос, уже не говорит, а шепчет.

– Неужели ты не хочешь жить мирно?

– Мирно? – взвиваюсь я. – А вы дали нам жить мирно, благородные? Или мою мать убили мирно? Ее использовали и выбросили, а затем убили на моих глазах, как ничтожество, и твой король и бог это допустили!

Разрушитель Небес свирепеет по мере того, как мой гнев постепенно заполняет седло – это не обжигающий жар, как у Ольрика, а ровное горение. И опять вспышка воспоминаний: боевые жеребцы модификаций А3 и А4 держатся за руки, но на этот раз оба покрыты ржавчиной. Более новые, современные роботы появляются и растаскивают этих двоих, вынуждая их расцепить руки. Золотистый А4 выплывает из поля зрения серебристого А3, и на меня обрушивается поток чьей-то жгучей ярости, направленной на более новых роботов, которые их разлучили.

не друг, заявляет Разрушитель Небес.

Начинается снижение. Тализ сан Мишель снова старается держать дистанцию, но я больше не собираюсь терпеть ее игры. Я пролетаю дальше, а потом делаю гравитационный маневр по диагонали через ристалище, не достигнув терминуса. Такое столкновение не запрещено правилами, лишь бы копье нанесло удар первым.

Если ей хочется испить боли, в этой боли я ее утоплю.

Мы сближаемся на скорости, она начинает притормаживать, понимая, что я делаю, Пожиратель Грехов отшатывается назад, но не в сторону. Перегрузки слишком сильны, увильнуть она уже не сможет. Ей остается лишь сражаться, и она это понимает. Ее розовое копье колеблется, пытаясь запутать меня, не дать понять, с какой стороны она нанесет удар, – словно иголка в ткани, оно меняет положения так быстро, что я едва успеваю уследить: вверх, левее, ниже. Разрушитель Небес хочет сблизиться с Пожирателем Грехов, взяться за руки с себе подобным, и его желания начинают сливаться с моими: Ракс и Мирей, гель-шоты, тосты, его грудь рядом с моей, и я вдруг понимаю – враг / друг – огонь / топливо. Энтропия. Энергия. Слова означают больше, если заглянуть вглубь. Я – наездница на Кубке Сверхновой. Я снижаюсь в темном пламени бесславия, и мне нужно топливо, чтобы гореть по-прежнему. Враги, друзья, любовь и ненависть – я испытаю все и благодаря этому вспыхну ярче.

Прежде чем умереть, я буду жить.

поклонись, уговариваю я, поприветствуй нашего не-друга как следует.

Разрушитель Небес с готовностью наклоняет голову, копье Тализ проскальзывает между рогов полумесяца у нас на шлеме. Вскрик, вспышка, выпад.

Столкновение.

Мы сошлись вплотную. Металл вдавливается в металл, боевые жеребцы сминают друг друга – взрываются стекло, передачи, кабели, и мы вращаемся, как две птицы в смертельном нырке. Перегрузки играют с моим позвоночником, скручивают меня, пока мне не удается запуском одного из двигателей остановить наше смертельное вращение. Мы зависаем в пространстве. Слова Разрушителя Небес невнятны, он пострадал, но счастлив.

«рядом с другом.»

Кажется, будто мои внутренности скрутило, все тело болит. Мы с Тализ выглядим кремово-голубой карикатурой, смятые вместе каким-то великаном, две металлические куклы, у которых общая искореженная правая сторона. Зрители поднимают рев.

Мое серебристое копье пронзает ее розовый лоб, и я рычу в ее разбитый шлем.

– Катись к чертям.

49. Хорда

Chorda ~ae, ж.

1. струна музыкального инструмента

2. потроха (как еда)

Впервые в жизни Мирей Ашади-Отклэр смотрит турнир с ужасом.

Виз озаряет гостиную голубоватым светом. Разрушитель Небес побеждает. Литруа побеждает.

Она переводит взгляд на бабушку, восседающую в шезлонге: прямая спина, пугающе бесстрастное морщинистое лицо. Мирей известно: чем непроницаемее бабушкино лицо, тем сильнее она встревожена, а сейчас ее лицо похоже на чистый холст. Обе они знают, и это знание слышится и в звоне посуды на чайном подносе, внесенном горничными, и в пробирающем до костей стоне стен из древесины тюльпанного дерева: теперь кто-то в этом Доме умрет.

Наконец бабушка улыбается ей:

– Отчего такой обеспокоенный вид? Иди сюда, выпей чаю со мной.

– Но…

– Я уже приняла меры. – Бабушка спокойно наполняет чашку. – Если поначалу мы колебались, то теперь готовы, а с объединенной силой семьи Отклэров не так-то легко совладать.

Мирей бросает взгляд на твердосветную броню стражи у двери гостиной и откидывается на подушки. И правда, Император Зари теперь не столько поместье, сколько крепость. Мимо окон по саду двигаются размытые тени стражников, патрулирующих территорию, сменяя один другого на дежурстве, их серебристые сторожевые робопсы вынюхивают тепловые сигнатуры и сбои в работе электроники.

Их семья в безопасности. А как же иначе. Бабушка улыбается мягче и манит Мирей к себе.

– Подойди. Выпей чаю и дай заплести тебе волосы. Какие длинные они выросли.

Узловатые пальцы бабушки разбирают ее волосы на пряди с изяществом и нежностью, редкой для нее. Бабушка больше любила ее маленькую, по крайней мере, так думала Мирей, но теперь касание ее пальцев напоминает ей, что любовь не исчезает, просто с годами приобретает другой облик.

И когда Мирей несколько часов спустя покидает гостиную, чувствуя, как косы подрагивают за плечами с каждым шагом, именно любовь побуждает ее остановиться, когда из-за угла доносятся голоса горничных.

– …представляешь? Бастардка выступает в турнире за благородный Дом! Такая же простолюдинка, как ты или я. И никаких тебе академий, ни богатств, ни титулов… Немыслимо.

– Но не сказать, чтобы невероятно, – хихикает другая горничная. – Она потрясающая.

Мирей тихо фыркает – потрясающая? В лучшем случае ее можно назвать неплохой наездницей. Но даже ей приходится признать, что предательница заметно совершенствуется с каждым поединком.

– Ей позволили ездить верхом! Никто не останавливает ее, даже король.

Голос третьей горничной звучит тише.

– У меня брат в Нижнем районе, так он говорит, это значит, что двор теряет силу.

– Зато его паранойя растет, – бормочет первая горничная. – Если эти грубияны стражники повсюду хоть что-нибудь значат.

– Паранойя? Ты же видела, что стало с Тэта‑7, и мятежники могут врезаться в жилые районы на другом транспортнике в любой момент.

– Тише ты, Юнис! Брат Эрабет был на Тэта‑7.

– Ой. Прости, Эрабет.

– Это была не Тэта‑7.

Наступает напряженная пауза. А потом слышится:

– То есть… он был на той, другой?

Именно любовь заставляет Мирей запомнить три голоса, и она же следующим утром обязывает ее сдать тех горничных королевской страже, обвинив в измене.

50. Гляцио

Glaciō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. заморозить

Цветы ждут меня в душевой: мелкие белые шарики среди крупных алых звезд в изящной вазе, аккуратно поставленной на скамью. Снова Дом Отклэров? Нет – ваза больше похожа на первую, из больницы. Я смотрю в визе значение цветов: гипсофила – чистота, пуансеттия – успех. Это от мальчишки в ховеркресле? С какой стати он желает мне успеха? Насколько мне известно, успеха нам с Дравиком не желает никто. К цветам я не прикасаюсь – на случай, если они отравлены, как те розы.

Я включаю воду в душе, стаскиваю с себя костюм наездника. Из заполненной паром кабины смотрю, как на цветах появляются капли – может, в вазе спрятана камера? После Тализ с ее лягушкой все что угодно возможно – в конце концов, осталось еще четыре меча, способных нанести мне удар.

Поправка: три.

– …клэр?

Замерев, я выключаю воду и прислушиваюсь.

– Отклэр?

Набросив простой шелковый халат из тех, какие предоставляет наездникам турнирный зал, я иду на голос и нахожу его источник, а он находит меня и поспешно отводит глаза оттенка красного дерева от почти прозрачного халата, прилипшего к моему влажному телу.

– Ч-черт… – шипит Ракс. – Незачем так подкрадываться.

Я вскидываю брови:

– А по-моему, на этот раз подкрадываешься ты.

Он откашливается, глядя поверх моей головы.

– Ты как, ничего? В смысле, после вчерашнего. Вид у тебя был совсем обдолбанный.

Хватит слушать его. Теперь-то я знаю: враг / друг – огонь / топливо. Я буду жить, прежде чем умру. От Ракса Истра-Вельрейда в этой жизни я могу получить лишь одно, и это не искреннее сочувствие или забота. В лучшем случае – одна ночь вместе.

– Что я могла сделать лучше? – спрашиваю так, будто не слышала его. – В поединке с Тализ? Она действовала с размахом.

Он поджимает губы:

– Так ты в порядке или нет?

Смотрю, как капля пота стекает по его шее в открытый ворот жакета.

– Я передумала, Вельрейд, – тебе есть единственное применение, и это верховая езда. Все остальное бесполезно.

– Смотрю, любишь ты эти слова. «Бесполезно», «бессмысленно». – Он замолкает, пар клубится вокруг нас. Порез на его скуле заклеен так, что его почти незаметно. Повязка на руке гораздо толще. Сначала осколки стекла в спину, потом укус – я только и делала, что причиняла ему боль, а этот болван опять приходит ко мне. – Люди не бесполезны.

– Не все, – замечаю я. – Но ты уж точно.

Я не смотрю на его лицо, но догадываюсь, что он морщится, и радуюсь, что могу хоть чем-то его задеть. Он по-прежнему не сводит глаз с потолка, и во мне нарастает желание испытать его. Я подхожу слишком близко: мое мокрое тело под тонким халатом в считаных дюймах от его золотых пуговиц и вышивки, путаница моих шрамов резко белеет рядом с его красной одеждой. Стыд давно меня покинул – это тело принадлежит мертвой девчонке.

– Отклэр, ты же сказала, что второго раза не будет, – хрипло напоминает он.

– Но и первого никогда не было, – откликаюсь я, пробегая пальцами по его поясу. – Что я могла бы сделать лучше в поединке с Тализ?

Его челюсть напрягается. Сила моего воздействия на него отчетливо ощущается под моими пальцами, ниже пупка под тканью появляется заметная выпуклость.

– Ну же, Вельрейд, – придвигаюсь ближе. – Объясни мне, что значит ездить верхом. Расскажи, как ты это делаешь.

Я не успеваю опомниться, как он хватает мои руки за запястья и прижимает их к стене, подняв над моей головой. Никакой жесткости или жестокости, просто неизбежность, следствие моих действий. Я решаюсь посмотреть ему в лицо: яростно сведенные брови, красное дерево глаз наполнено не светом, а тенью.

– Не играй со мной, Отклэр. Что бы ты мне ни дала, я отплачу тем же.

– А я ничего тебе и не даю. Я позволяю взять.

– Так это не делается.

Склоняю голову набок.

– Да ну?

Он тихо вздыхает:

– Давай проясним: сразиться с тобой я хотел с тех пор, как мы встретились в тот день на тренировочной арене. – Он наклоняется к моей шее, и похожий на пламя трепет пробегает по моему телу от его горячего дыхания, коснувшегося моей кожи под ухом. – Но минус моего ослиного упрямства в том, что я в первую очередь наездник, а уж потом человек. Сражаться против того, с кем у тебя был секс, проще, а я не хочу, чтобы поединок с тобой оказался легким. Так что секса у нас не будет. До тех пор, пока я не сойдусь с тобой на арене. И тебе придется дожить до этого момента. Поклянись, что доживешь.

– Не могу.

Он покрывает мою шею медленными поцелуями, обжигающими, как угли.

– Ты в этом уверена?

Его ладонь скользит между моих ног, у меня перехватывает дыхание, когда его пальцы достигают самых чувствительных и укромных мест.

– Я н-не могу ничего тебе обещать.

Он хмыкает: звук густой, близкий, сводящий с ума.

– Жаль. Ты ведь, похоже, серьезно решила выиграть Кубок.

– П-почему жаль?

– Потому. Придется тебе пробиться через меня.

– Пробьюсь.

– Нет, не получится.

Жалость я еще могу проглотить, но пренебрежение никогда – после всего, что вынесла. Я вырываюсь из его рук и отскакиваю в сторону. Его улыбка становится иронической усмешкой.

– Я не собираюсь спорить, это правда – ты молодец, Отклэр. Хоть и новичок. Но ты не я. Есть только один Ракс Истра-Вельрейд, и сейчас ты смотришь на него.

– Сейчас я смотрю на болвана…

– Ты небрежна во время снижений, – его рокочущий голос больно ранит, будто осыпая градом острых камней. – Тормозишь при столкновениях, выискиваешь возникающие в последнюю минуту шансы, а значит, не успеваешь в полной мере использовать силу инерции. Не знаешь, как распределять перегрузки по конечностям, в итоге принимаешь их на плечи. Твоим реактивным двигателям с левой стороны приходится компенсировать недостаточную силу рывков, поэтому твою защиту легко пробить с любого нижнего правого угла.

Его угловатое, львиное лицо кажется другим, неулыбчивым, каждое его слово вонзается мне в горло, точно шип. Каждое слово – это слабость, о которой я не подозревала, и я вдруг кажусь себе раздетой не только в прямом смысле слова. Капающая с меня вода холодит тело. Какой-то святой, вырезанный на мраморном потолке, безмолвно взирает на меня, утыканный стрелами.

– Было весело, – говорит Ракс. – Но когда придет время, ты снова проиграешь.

Наездник в моей душе с гневом смотрит на наездника в нем. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, я сознаю, что он все понимает, ему известно, что значит ездить верхом. Он сказал мне правду. И я плачу ему тем же.

– Я уже не та девчонка, которую ты когда-то победил.

– Да, – соглашается он, круто повернувшись, чтобы уйти. – Но и не та девчонка, которая победит меня.

Не гордость – только победа.

Не чувства – только факты.

Факт: когда мечи еще делали из металла, их остроту поддерживали с помощью точильного камня. Пористого, в целом непримечательного, благодаря которому железо и сталь обретали смертоносные края.

Факт: три моих следующих противника будут точильными камнями.

Факт: я покажу Раксу Истра-Вельрейду девчонку, сотворенную как меч, как копье, как кинжал.

– 4. Агна

Agna ~ae, ж.

1. молодая овечка

В пытках главное – ничего не говорить.

Это Дождь узнал от Зеленого-Один. Ничего не требовать и просто причинять боль раз за разом – это внушает гораздо больше ужаса, чем вопли в лицо. В молчании разум способен расшатать сам себя быстрее, чем сделают любые произнесенные слова. Поэтому Дождь стоял, прислонившись к стене заброшенного туннеля в Нижнем районе, и смотрел, как Зеленый-Один загоняет еще одну длинную волнистую железку под ноготь, попадая в ложе, в нерв, в голосовые связки.

Явн фон Вельрейд забился на стуле, к которому был привязан, его приглушенный кляпом визг отразился от бетона и достиг обоих концов туннеля. Кровь сочилась сквозь стул, впитывалась в землю под ним. На изогнутых стенах светились бело-голубые граффити, нанесенные аэрозольной ультрафиолетовой краской, над головой подрагивал единственный светодиод – большая редкость в Теневом кольце.

Зеленый-Один на всякий случай выбрал место подальше от территории «Полярной звезды», но Дождь не мог избавиться от чувства, что кто-то услышит шум и придет выяснить, в чем дело. Еще одна железная шпилька, снова визг. Дождь поморщился.

Зеленый-Один перевел на него взгляд, вытер кровь с пальцев носовым платком, подступил ближе и шепнул:

– Что-то ты бледный, брат.

Дождь помотал головой.

– Просто непривычно оставлять их в живых надолго. Смерть – дело быстрое. А это… нет.

– В силу необходимости. – Зеленый-Один положил ладонь ему на плечо. – Ты правильно сделал, что привел его ко мне.

Дождь снова поморщился, услышав звук, изданный Явном, – умоляющий всхлип, булькающий от слез и крови, которая продолжала сочиться из всех отверстий. Действие пыли закончилось, Дождь многое начал ощущать слишком отчетливо. Явн выглядел всего несколькими годами старше Дождя, его красный жакет, одежда благородных, была изодрана в клочья экспериментами Зеленого-Один с колючей проволокой, глаза – темные зеркала агонии.

Зеленый-Один взял еще одну железку, и Дождь спросил:

– Если он в самом деле лидер «Полярной звезды», почему попался так легко?

– Он не лидер, брат, – он обманка. Все следы в документах указывают на него, значит, его кто-то подставил. – Зеленый-Один со смешком повернулся к Явну: – Ведь так, благородный? Тебя накололи. Печально.

Наемный убийца потянулся к руке Явна, парень в отчаянии задергался, пытаясь увернуться от острой железки. Дождь откашлялся.

– Если он обманка, тогда это, получается, играет на руку их лидеру? Они наверняка хотят, чтобы мы потратили время, удерживая его в плену. И пытая.

Зеленый-Один остановился, Дождю показалось, что даже воздух в древнем туннеле вдруг замер.

– Сейчас это не обсуждается, брат.

Дождь понял это, когда его брат пустил в дело еще один инструмент: происходящее вовсе не средство для достижения цели. А жестокость ради нее самой. Об этом рассказала легкая улыбка, возникшая на лице Зеленого-Один, когда благородный взвыл сквозь кляп. Это возмездие. Их семья погибла оттого, что благородные затеяли игру в перемены, и теперь Зеленый-Один мстил за это Явну. Дождь шагнул к брату и сжал его запястье:

– Хватит, Зеленый-Один. Он слабак. Просто расспроси его.

Зеленый-Один замер. Впервые за все время Дождь не согласился с ним. Дождь боялся того, что могло последовать, но, к его облегчению, брат наконец уступил.

– Да, насчет него согласен. – Протянув руку, он вытащил изо рта Явна кляп. – Кто поручил тебе управлять подставными компаниями для «Полярной звезды», благородный?

Явн закашлялся, тяжело дыша и скаля окровавленные зубы.

– Я… не знаю. Они действовали через посредников.

– А что скажешь про журнал регистрации их сообщений? – Зеленый-Один рассеянно вертел в пальцах металлическую шпильку. – Все они на биозамке. Какой адрес был указан?

– Адрес больницы. Для благородных. Сообщения всегда приходили с виза в отделении для наездников.

Дождь нахмурился:

– Медсестра? Или врач?

– Кто-то из коматозников, – поправил Зеленый-Один. – Виз функционирует, пока работает сердце. Кто-то из членов Дома мог потребовать доступ к телу наездника в коме и воспользоваться его визом.

– Значит, если мы найдем наездника, даты и время посещений которого совпадают с временем, когда Явн получал сообщения, мы поймем, из какого Дома тот лидер.

Зеленый-Один выдержал короткую паузу, а затем быстрее, чем Дождь успел моргнуть, вогнал железку в палец Явна. Без кляпа благородный оглушительно взвыл, Дождь зажал уши ладонями.

– ЗЕЛЕНЫЙ!

– Он что-то скрывает. – Зеленый-Один наклонился, наблюдая, как корчится Явн. Выждав минуту, он выдернул шпильку. – Рассказывай, или воткну снова.

Дождь увидел, как исказилось мокрое от слюны и испарины лицо Явна, как он после краткого сопротивления сдался.

– Тот… океан…

Зеленый-Один наклонился ниже, его лицо оказалось вровень с лицом пленника, так что Дождь был готов поверить, будто его брат намерен рвать лицо благородного зубами.

– Выкладывай.

– Океан… – Явн говорил с трудом. – Под осью для… благородных…

– Что с ним? Давай конкретнее, – произнес Дождь в попытке выиграть время, чтобы Явн успел отдышаться.

– Иногда… там белое сияние. Я видел его… в самое неожиданное время, ночью. Под поверхностью. Не лунный свет. Слишком низко. Он тоже его видел.

– Он, – протянул Зеленый-Один. – В смысле, лидер?

Явн кивнул:

– Сказал, что это было начало… и конец.

Зеленый-Один отпихнул пленника и отошел к Дождю.

– Я проверю больницу. Когда поймем, про какой Дом речь, ты отправишься к океану и побываешь в их поместье. Ищи любую связь с «Полярной звездой».

– Откуда ты знаешь, что?..

– А ты подумай, брат: в неожиданное время, ночью. Мелкую знать, у которой возле океана нет недвижимости, после наступления темноты к нему не подпускают, так что это должен быть тот, у кого там поместье. – Зеленый-Один не стал дожидаться, когда Дождь почувствует себя глупо, только похлопал его по плечу: – А ты пока прибери здесь. Тело выбрось в юго-восточную систему вентиляции – в северной с недавних пор слишком жарко.

Поверх плеча брата Дождь бросил взгляд на Явна и увидел ужас в его глазах. Десять минут назад Явн услышал слишком много, чтобы оставлять его в живых, тем более теперь.

– И помни, Дождь: их прихоти отняли у нас семью и, если мы пощадим их, отнимут снова.

Кодекс Паутины связал крепкими узами Дождя и его брата, Зеленый-Один был настолько уверен в их прочности, что ушел из туннеля не оглядываясь, и вскоре его черные доспехи слились с тенями. Дождь замер в ожидании, понимая, что и Зеленый-Один сделал то же, наблюдая за ним. Вынув из чехла проекционный кинжал, Дождь приблизился к Явну, который задергался – в последний раз, отчаянно и устало.

– Прошу, нет… умоляю, я никому не скажу, клянусь. Я буду работать на вас, буду для вас шпионить, я все вам отдам, только отпустите! – Дождь не замедлил шаг, Явн продолжал умолять: – ПОЖАЛУЙСТА!

Наемный убийца сделал стремительный рывок вперед, струей хлынула кровь из сразу же прижженной раны, запахло паленым гемоглобином, раздался душераздирающий вопль. Явн застыл, а голос убийцы, хриплый от вопля, изданного секунду назад, прошептал ему на ухо: «Вались вперед».

Благородный повалился на грудь Дождя. Тот вытащил твердосветное лезвие из своего бицепса, рассеченного и почерневшего до локтевого сгиба – тот рывок вперед был похож со стороны на убийственный удар. Дождь оттолкнул стул и яростно пнул «труп». Зеленый-Один хотел от него ненависти, значит, он ее получит.

Развязав часто дышащего Явна, он потащил его по рельсам. И с невольным удивлением заметил, что Явн не поморщился даже в тот момент, когда зацепился спиной за какой-то ржавый выступ. Наконец они свернули за угол, Дождь прислонил парня к стене и прошептал:

– Не шуми. Он все еще слушает.

Явн старательно закивал. Заметив в его глазах вопрос, прочесть который было проще простого («почему ты пощадил меня?»), он пробормотал слова, которые однажды услышал от отца.

– Паук – животное терпеливое, пока не порвана его паутина.

51. Гэсто

Gestō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. нести, носить, приносить

Четвертым кругом стала моя бабушка.

Беллесэра фон Отклэр была женщиной безупречной внешности, с волосами оттенка чистого серебра. Матриархом, получившим лучшее в аристократических кругах образование и воспитание. В этом году ей минуло семьдесят восемь лет, и она боролась с рецидивом рака матки с помощью лучших врачей и самых эффективных лекарств, известных человечеству. Ей первой отец рассказал обо мне. Сообщения ему она писала в больнице рано утром, небрежным размашистым почерком.

Беллесэра: Я не покину Станцию, пока этот Дом не будет надежно защищен, Фаррис. Если понадобится, до того момента, пока все не уладится, буду цепляться за жизнь всеми ногтями.

Дравик присылает мне снимки ее комнаты, отделанной красным деревом. Она спит на ложе, застеленном золотистым атласом, волосы – призрачная завеса на вышитых подушках, морщинистые руки разметались по одеялу. Одна безвольно тянется к флакону с таблетками.

Беллесэра: Еще в первый раз я сказала тебе, что твоя тяга к излишествам тебя погубит. И повторяла это снова и снова, но ты не слушал, и теперь погубил себя. Ты погубил нас ВСЕХ. Сказать, что твой отец был бы разочарован в тебе, – преуменьшение на добрую полдюжину веков.

Зеленые таблетки, просыпанные на атласные простыни, похожи на реку.

Беллесэра: Ты немедленно избавишься от обеих, как следовало поступить, когда эта тварь только родилась. Ты восстановишь честь нашего Дома, или я сделаю это за тебя, причем не сомневаясь.

Я смотрю в виз дольше, чем следовало бы: смотрю на изображение ее мертвого лица с пустыми глазами, уставившимися на балдахин кровати, – двумя копьями из голубого льда, ищущими Бога. Я видела внуков и их бабушек: рагу на плите, ласковые объятия. Будь я Мирей, она улыбалась бы мне… возможно, прижимала бы к себе. Курсор на экране виза мигает, остановленный на слове «тварь». Луна лижет мою ледяную руку.

Тонкая черта между любовью и ненавистью проведена кровью. И кровью же отзовется.

* * *

Страшный сон будит меня снова, в нем капюшон и кинжал, и я открываю виз и печатаю:

АДСКИЙ БЕГУН.

Информация, которую я нахожу, крайне скудна и в основном повторяет то, что мне известно от Дравика. Адский Бегун – боевой жеребец короля. Верхом на нем ездят только потомки Дома Рессинимусов и те, кого избрал их Дом.

А потом я вижу снимок.

Полированный золотой робот сияет как солнце. Его шлем напоминает драконью морду, на руки и ноги нанесен рисунок, изображающий чешую, хвост тянется за ним, как длинный стяг из чистого золота. Выглядит он иначе, блестит сильнее, но нет сомнений: этого золотистого боевого жеребца модификации А4 я постоянно вижу в воспоминаниях Разрушителя Небес. После поисков я выясняю, что роботов модификации А4 больше не осталось – только королевский боевой жеребец.

Разрушитель Небес – модификация А3, Адский Бегун – А4, долгое время они находились вместе где-то в космосе. Пока кто-то не нашел и не разлучил их.

Озадаченная, я направляюсь на кухню вместе с Луной, следующим за мной по пятам, но далеко не ухожу: ноги словно примерзают к мрамору перед ярко-красной лужицей. Дравик стоит посреди холла, его бежевая ночная туника пропитана кровью. Что-то темное и неподвижное лежит у его ног, судя по очертаниям – человек. Принц оглядывается через плечо и улыбается. Его лицо в темных брызгах.

– А, Синали. Не спится? – Он держит в руках свой проекционный меч, замаскированный под трость, неоново-оранжевое лезвие рассыпает темные искры. Меч издает тихое гудение, пока принц не отключает его. – Заварить нам чаю?

Ответить я не могу – за меня это делает Луна, возбужденно повизгивая. Я медленно иду к кухонному столу и сажусь. Дравик убирает трость, некоторое время возится с чайником, а когда поворачивается с двумя дымящимися кружками в испачканных кровью руках, я поспешно беру свою.

Дравик улыбается:

– Не волнуйся. Это кровь незваного гостя – наемного убийцы из Паучьей Лапы.

Скрипнув стулом, я вскакиваю и бросаюсь к телу – невозможно, чтобы это был он. Убитый такой же мускулистый, такого же роста, в таких же доспехах – гибких, чешуйчатых, сопротивлявшихся натиску проекционного меча, но безуспешно, и теперь их хозяин лежит в позе эмбриона, словно баюкая вывалившиеся серовато-розовые внутренности.

– Это не тот, которого Дом Отклэров послал убить твою мать, – уверяет Дравик, попивая чай. – Но тем не менее один из его сообщников.

Трясущимися пальцами я сдираю с его лица пропитанную кровью маску – мальчишка младше меня. Ему самое большее лет восемнадцать, редкая рыжая щетина едва заметна. Несомненно, он простолюдин, вынужденный убивать, чтобы выжить, пешка в чужой игре, и все же… Насчет своей ловкости за пределами боевого жеребца и ристалища я не питаю иллюзий: если бы Дравик не убил этого человека, меня зарезали бы в постели.

– Их стараются вербовать еще детьми, – негромко объясняет принц. – Так проще вдолбить в них правила подчинения.

Я возвращаюсь к столу.

– Отклэры снова пытались убить меня?

– Маловероятно. У них есть собственный убийца в Паучьей Лапе, выполняющий поручения Дома, но сейчас он числится пропавшим без вести. Он загадочным образом исчез после известия о том, что ты выжила. А это… – он небрежно указывает в сторону трупа, – скорее всего результат действий кого-то из союзников Отклэров, желающих войти к ним в доверие и потому подославших к тебе наемника.

– Вы можете остановить их?

– Не так решительно, как хотелось бы. Пауки стремятся поддерживать репутацию лучших из лучших, соглашений они не расторгают. Уверен, они будут и дальше подсылать к тебе убийц, пока ты жива. Но не беспокойся, здесь много охранных систем, и, хотя этот мелкий генератор шума может показаться бесполезным, территорию он неплохо держит под наблюдением.

– У этого генератора шума есть имя, – заявляю я. – Луна.

– Есть, говоришь? – Дравик усмехается. – Довольно бессмысленно, не находишь?

– Значит, убийцы так и будут приходить, а вы – убивать их.

– Да.

– Можете делать это безболезненно?

– Ты готова проявить к ним милосердие, хотя тебе они в нем отказали.

– Наемные убийцы – это не благородные, – настаиваю я. – Их используют так же, как нас.

– А того, кто убил твою мать? Следует мне и к нему проявить милосердие, если он снова появится?

Ромашка в чае – чтобы смягчить мои потрескавшиеся губы. Пальцы дрожат на тонком фарфоре. Мне не за что зацепиться, реальность трескается и разлетается на осколки, убийца возвышается надо мной в черных доспехах с чешуйчатым узором. Он не убил меня, а мог бы, ему приказали, но он не стал, и я не знаю почему. Но в таком случае… откуда у меня шрам на груди? Он убил мать, я знаю. В конце она стояла на коленях…

Луна прижимается головой к моей щиколотке, прикосновение прохладного металла прерывает мои мысли. Я перевожу взгляд на лицо Дравика.

– Мне хотелось бы, чтобы вы были там, – шепчу я. – Когда это случилось в первый раз.

Улыбка принца становится натянутой.

– И мне тоже.

Я поглаживаю подвеску матери, красного дерева касаются запачканные кровью пальцы. Дравик кивает на подвеску и говорит так тихо, что его голос кажется тенью на мраморе:

– Сожалею – о том, что я сделал с ней. Только ради твоей безопасности.

– Вы мне не доверяете, – хрипло выговариваю я.

– Не доверяю я всем остальным, храбрая девочка.

* * *

Осталось всего три круга.

Жернова сна и тренировок вращаются бесперебойно. Все, что мне требуется для победы, находится здесь, в бункере, а, если нет, Киллиам приносит мне это сюда. Подносы с чайной посудой громоздятся внутри Разрушителя Небес, флаконы с витаминами засунуты в его металлические швы, испачканные кровью полотенца и одежда висят у него на ребрах. Я заполняю голову словами Ракса, как молитвой: если он считает, что я небрежна на снижениях – значит, стану точной. Буду в полной мере использовать силу инерции. И распределять перегрузки по конечностям, пока не услышу, как трещат от напряжения кости. Теперь мне известно: когда кажется, будто что-то ломается, часто на самом деле оно только гнется. Во время слишком резких маневров у меня начинается носовое кровотечение, и я вздыхаю с облегчением при виде красных, а не серебристых пятен.

Мозг каждого наездника медленно наполняется нейрожидкостью. Мой наполняется быстрее, чем у большинства. Нейрожидкость обеспечивает связь там, где есть существенные различия – между энергией и материей, металлом и разумом. Но это не объясняет, почему я видела Астрикс, когда отключилась в Разрушителе Небес. Она видела меня, говорила со мной. Перегрузка у нее случилась в Разрушителе Небес. Неужели она… как-то попала к нему внутрь? И Сэврит тоже каким-то образом находится внутри? Я испугалась бы, но существует слишком много всего, чего следует бояться: проиграть следующий поединок (потерять цель); достигнуть перегрузки во время поединка; то, что моей смерти хочет весь Дом Отклэров; прошлого, темного и неизбежного, и будущего, жестокого и неизвестного. И тут вклинивается мысль, от которой я не могу отделаться: только мы с Дравиком видим королеву, лежащую в коме. Дравик ездил на Адском Бегуне – я езжу на Разрушителе Небес. С моим боевым жеребцом что-то не так, но то же можно сказать и о Адском Бегуне. Они вдвоем в космосе и держатся за руки.

Я понимаю, что пожалею об этом.

Синали: Что тебе известно об Адском Бегуне?

Нервно закрываю виз, стараясь не обращать на него внимания. Это мне удается целых тридцать секунд. Странное давление нарастает в груди, пока я не открываю виз резким движением… зачем, жалкое ты создание? Чтобы поглазеть на пустое окно сообщений? Он занят. Он с Мирей. Эта мысль отправляет меня в нисходящее движение по спирали, но сигнал полученного сообщения заставляет так же по спирали вернуться обратно.

Ракс: И тебе доброго дня.

Синали: Я пишу не просто, чтобы слухами обменяться. Мне нужны ответы

Ракс: А мне – элементарная вежливость, прежде чем ты сделаешь из меня личную поисковую систему.

Синали: Добрый день. Что тебе известно об Адском Бегуне?

Ракс: Эх… и это все, на что ты способна? Поздороваться и перейти к требованиям?

Синали: Искать через поисковик в визе я уже пробовала. Все материалы по Адскому Бегуну подчищены

Ракс: Ну как же, ведь он принадлежит королю. А королевскую херню всегда подчищают. Архив пробовала?

Я замираю. Луна у моих ног склоняет голову набок.

Синали: Какой архив

Ракс: ЦУБ ведет архив по каждому боевому жеребцу – кем выпущен, кто ездил – там есть все. Доступ могут получить только наездники. Ну, знаешь, чтобы изучать своих противников, и так далее.

ЦУБ – это Центр управления боевыми жеребцами-роботами. Наверняка у них более серьезный архив, чем фанатские базы данных, в которых я копалась.

Синали: Посмотри для меня Адского Бегуна

Ракс: Тебе еще никто не говорил, как умело ты пользуешься словом «пожалуйста»?

Синали: Ты первый

Ракс: Провести тебя в архив я не могу, зато знаю кое-кого, кто всю жизнь торчит там. Минутку.

К нашим с ним адресам в верхнем правом углу виза прибавляется еще один. У меня екает в животе, пальцы медлят над голографической клавиатурой. Что мне ей сказать?

Мирей: Я не соглашалась предоставлять информацию убийце, Ракс.

Она в ярости – это заметнее, чем в ту ночь в клубе. Должно быть, Беллесэру она любила.

Ракс: Да ладно, Мир. Только в этот раз.

Мирей: Нет.

Ракс: Она хочет узнать про Адского Бегуна. Он же у тебя любимчик, да?

Длинная пауза.

Мирей: Адский Бегун – класс «Истребитель», модификация А4. Это наследственный боевой жеребец короля, всех наездников выбирает только он.

Синали: Это я знаю

Мирей: Чего ты не знаешь, убийца, так это что король бросает его в бой только в тех случаях, когда видит выдающихся наездников, способных бросить ему вызов.

Ракс: Это что-то вроде теста. Или напоминания, чтобы мы знали свое место, если слишком разошлись. Так или иначе, он всегда выигрывает. И если увидишь, что выпустили его, значит, конец игре.

Синали: Кто сейчас ездит на нем? Наверняка он неплох

Мирей: Наездники Адского Бегуна часто меняются.

Синали: Почему?

Мирей: Со многими случается перегрузка. Это мощный боевой жеребец, с которым могут совладать лишь сильнейшие.

Дравик ездил на Адском Бегуне. И Астрикс тоже, но до перегрузки довела себя в Разрушителе Небес. Единственная ниточка, связывающая Адского Бегуна и Разрушителя Небес, – это Астрикс… и воспоминания, в которых я видела, как роботы держатся за руки.

Ракс: Адский Бегун известен тем, что в два счета вызывает выгорание у своих наездников. Мирей вроде как помешана на нем.

Мирей: Как и следует каждому наезднику, достойному носить копье. Встретиться с ним в поединке – высшая честь.

Синали: Кто-нибудь из вас знает, почему свергли Астрикс?

Курсор растерянно мигает. Вокруг меня зловеще поскрипывает особняк.

Мирей: Нет. Никто не говорит об этом. Как бы ни обстояло дело, она выбрала перегрузку. И была истинной и достойной наездницей до самого конца.

Астрикс перенесла настоящий ИИ Луны в Разрушителя Небес, чтобы сохранить что-то внутри, но зачем? Неужели она встроила настоящий ИИ и в Адского Бегуна? Разрушитель Небес каждый день учится у меня новым словам и понятиям, совсем как ребенок. Будь у настоящего ИИ доступ к пятидесяти наездникам, он обучался бы гораздо быстрее. Учился бы говорить, думать. Как люди. Нет – как независимая боевая сила.

«ты знаешь, что значит езда верхом?»

Королева Астрикс пыталась с помощью настоящего ИИ превратить боевых жеребцов в своих солдат – солдат, не нуждающихся в наездниках. Солдат, которые, возможно, помогли бы ей взойти на престол. Но она потерпела поражение и была убита за государственную измену.

А ее сын теперь пытается завершить то, что начала она.

В голубом мерцании моего виза внезапно мелькает серебристая ткань. Я вскидываю голову, но видение быстро исчезает, оставляя ощущение, что за мной наблюдают. Нос Луны указывает на пятно солнечного света, хвост виляет, словно приветствуя кого-то. Сигнал сообщения раздается в пустой комнате так внезапно, что я подскакиваю.

Мирей: В архиве сказано, что убийца за последние пять дней провела в седле Разрушителя Небес сто три часа.

Ракс: Боже, это правда?

Мирей: Значит, тебя волнует продолжительность ее пребывания в седле, а не то, сколько благородных жизней она отняла? Прекрасная расстановка приоритетов, Ракс.

Синали: Я тренируюсь, чтобы побить вас. Вас обоих

Ракс: 103 часа – это абсурд, Отклэр, так НЕЛЬЗЯ. Никто так не делает. Это тебя кретин Литруа заставляет?

Синали: Ты объяснил, в чем мои слабости. Я их исправляю

Ракс: Перегрузку хочешь? В этом дело? Хочешь кончить, как Сэврит? Хочешь УМЕРЕТЬ? Потому что перегрузка и есть смерть, только с простынкой почище.

Со странной дрожью в пальцах я пишу ответ:

Синали: Я хочу выиграть

Ракс: Ничего ты не выиграешь, если так и будешь плевать на себя.

РАКС ИСТРА-ВЕЛЬРЕЙД ВЫШЕЛ ИЗ БЕСЕДЫ.

Его гнев плещется в тихом голубом сиянии виза. На миг забыв, кто такая Мирей и что я сделала с нашим Домом, я печатаю.

Синали: Не понимаю – почему он злится на меня?

Мирей: Очень просто. Я ненавижу тебя, потому что ты убийца. А он ненавидит тебя, потому что ты продолжаешь делать выбор, тогда как он не в силах.

МИРЕЙ АШАДИ-ОТКЛЭР ВЫШЛА ИЗ БЕСЕДЫ.

52. Госпэс

Hospes ~itis, м. или ж.

1. хозяин

2. гость

Ракс Истра-Вельрейд идет за отцом по коридору отеля, засунув кулаки в карманы и тщетно пытаясь заглушить мысли о Синали. Надо, чтобы она осталась в живых. Чтобы сразиться с ней. Его телу необходимо сразиться с ней на ристалище, как необходимо дышать, но она так страстно желает победить – уничтожить Дом Отклэров, даже если при этом погибнет сама.

Он бросает взгляд на свой виз – сообщений от нее нет. И от Явна тоже, и это начинает его беспокоить. Явн не из тех, кто подолгу молчит.

Отель до краев полон тишиной воскресного утра, единственный звук в нем – глухое гудение ховертележки одинокой горничной.

– И все же не понимаю, зачем я здесь, папец, – говорит Ракс. И видит, как напрягается отцовская спина: раньше за такую непочтительность родители запирали его на два дня в Солнечном Ударе, а теперь только морщатся.

– Ты скоро женишься, – говорит отец. – Пора тебе учиться поддерживать отношения с другими Домами.

– В смысле, отправляться, куда прикажет герцог Вельрейд, и обсуждать его мутные сделки?

Отец словно не слышит его: Ракс знает, что эту привилегию заслуживает победами на ристалище. Но и границы дозволенного ему известны, так что он сразу изображает раскаяние.

– И какому из Домов сегодня повезло?

– Ты в последнее время общался с Явном?

Ракс хмурится: что известно отцу?

– Нет, он говорил, что будет на этой неделе занят работой.

– Правда? Потому что старейшинам Дома он написал, что до конца месяца едет отдыхать на Омега‑1.

Ракс выдавливает из себя смешок.

– Странный он какой-то. Может, передумал и послал работу на хрен.

– Поменьше брани, Ракс. Я миллион раз объяснял: от этого кажется, будто ты низкого происхождения.

– Да, сэр.

Явн не связался с ним, зато написал старейшинам? Старейшин Дома он не выносит. И Омега‑1 – не более чем роскошная детская площадка: зачем понадобилось уезжать туда сейчас, после того, что произошло с Тэта‑1? В голове Ракса срабатывает один сигнал тревоги за другим, но ему некогда реагировать на них: отец останавливается у двери пентхауса и строго смотрит на него.

– Говорить буду я. А ты молчи, пока к тебе не обратились напрямую. И даже в этом случае будь осмотрителен.

Брови Ракса взлетают, но он ничего не говорит. Отец не из боязливых – да, он подхалим и лизоблюд, это определенно, но не трус, и обычно не ведет себя так напряженно, на грани срыва, словно идет по канату.

Отец стучит в дверь, слышится ворчливое: «Входите».

Едва шагнув в комнату, Ракс ощущает ее запах: вонь пролитой выпивки и продажного секса, – безнадежно испортивший идеальный вид на зеленые холмы оси, где живут благородные, и плато с дворцом. К этому великолепию повернута гигантская кровать. В ней спят три голых женщины, запутавшись в простынях. Какой‑то мужчина поднимается, тоже голый, длинные желтые волосы падают ему на плечи, вся спина покрыта бесчисленными татуировками – цифры, символы, довоенная письменность, но особенно бросается в глаза тигр, крадущийся вниз по позвоночнику мужчины, с полосами черными, как ночь, и убийственным горящим взглядом.

– Лорд Экстон… – Отец кланяется татуированному мужчине и толкает сына в бок, чтобы тот последовал его примеру. Ракс делает неловкий поклон.

Воздух в номере неподвижен, как смерть. Наконец татуированный говорит:

– Явился, чтобы снова посадить меня в клетку, Вельрейд?

– Отнюдь, милорд, – спешит заверить отец. – Просто хотел удостовериться, что наш подарок пришелся вам по вкусу.

Взгляд лорда Экстона скользит поверх его плеча, и к Раксу вдруг возвращаются воспоминания детства, которое он провел, глядя, как этот человек, который сейчас стоит перед ним, ведет по ристалищу черного с желтым боевого жеребца. Жеребца, игровую фигурку которого Ракс ломал столько раз в пылу игры.

Этот человек – Гельманн фон Экстон.

Ракс хорошо помнит его: подростком Гельманн выигрывал один турнир за другим, управляя своим «Дредноутом» легко, как каким-нибудь «Фрегатом». Он был и предметом обожания, и сенсацией, и образцовым примером, как прославленный рыцарь в Войну. Он стал кумиром Ракса – и причиной, по которой Ракс наивно согласился впервые войти в кабину Солнечного Удара. В истории Ракса до бесконечных тренировок и столь же бесконечной темноты и одиночества внутри боевого жеребца, до того, как в нем разглядели «талант», до академии и оглушительных и отупляющих похвал был он – Гельманн фон Экстон.

А для самого Гельманна фон Экстона до настоящего времени не было ничего, кроме королевской тюрьмы. Девять лет назад в особняке Дома Экстонов вспыхнул пожар, в котором погибли тринадцать женщин. Все до единой были из благородных. Но в ходе расследования выяснилось, что тела не пострадали, поскольку находились в огнеупорном подвале, упакованные в защитные контейнеры самим Гельманном.

– Чего твоему герцогу надо от меня, Вельрейд? – бурчит Гельманн.

Не веря своим ушам, Ракс круто оборачивается к отцу. Они договариваются о чем-то с самым известным на Станции устроителем массового убийства? Брат-близнец Гельманна, Бранн фон Экстон, участвует в этом Кубке Сверхновой. Он ездит верхом намного хуже Гельманна, отчаянно цепляясь за возможность участвовать в турнирах, чтобы выбраться из ямы бесчестия, куда попал по милости брата и его преступлений, и все же он неплох, и уже выиграл четыре поединка. И если Ракс не ошибается, следующей у Бранна на очереди Синали…

У него перехватывает дыхание. Отец учтиво делает шаг вперед.

– Сэр Экстон, герцогу Вельрейду было дано… указание. Насчет поражения одного наездника.

Кровь бросается в голову Раксу. Гельманн наблюдает за ним, взгляд его черных стеклянных глаз такой же глубокий и гипнотизирующий, как его голос.

– Симпатичной зайки Литруа, верно?

Ракс вонзает ногти в ладони.

В чем был хорош Гельманн, так это не в столкновениях и не в ловких маневрах, а в чтении мыслей своих противников. Он умел влезать к ним в голову и понять их намерения, стремления и страхи так же ясно, как если бы читал сообщения по визу. И теперь это осознание обрушивается на Ракса. Незримые нити, связывающие наездников, те, которые способны различить друг в друге лишь они, теперь направляют взгляд Гельманна, и Ракс чувствует, что сам он поддается. Он больше не человек: как он стоит, как моргает, как дышит, – весь он, размеченный нервами и привычными движениями, подобен открытой книге для Гельманна.

А потом – освобождение: Гельманн переводит взгляд на отца.

– Я должен поиметь ее, прежде чем убью?

Жар бросается Раксу в руки, все расплывается перед глазами, он делает рывок. Отец хватает его за воротник, оттаскивая назад с такой силой, что ткань трещит по швам. Лицо Гельманна медленно расплывается в улыбке, а потом он смеется, и от этого смеха начинает ворочаться одна из женщин на постели.

– В чем дело, птенчик? У тебя на нее планы?

Его слова вонзаются в Ракса, ищут, за что бы зацепиться. Гельманн подступает к нему.

– Она совсем не то, что ты. – Он указывает острым ногтем на свои черные радужки. – Это видно по глазам. Мы с ней одного поля ягоды, мы идем вразнос намеренно. А вам остается лишь удивляться, наблюдая со стороны.

Ракс делает движение вперед. Отец за спиной Гельманна бледнеет и ждет, не зная, останется в живых его сын или нет.

Гельманн мурлычет почти на ухо Раксу:

– Я видел ее столкновения. Она сжигает себя заживо во всех. До. Единого. Это прекрасно. Она ездит верхом, как никто из вас, надменных трусов, – и пусть это ее погубит.

Ракс стискивает зубы, сжимаясь в ожидании удара, и тот настигает его во вкрадчивом шепоте Гельманна:

– Ты ведь не будешь знать, как поступить с огнем, даже если он позволит тебе взять себя в руки, птенчик.

Воздух рассекает визг, но издает его не кто-то из них. Женщина рывком садится на постели и визжит, глядя на свои испачканные красным руки. Две другие лежат в мертвой неподвижности, по простыням под ними расползаются красные пятна. Смерть. Отец привез ему женщин, чтобы… никогда, никогда, он знал, что его родители на все готовы ради положения в обществе, но это, это, это…

Гельманн поворачивается к последней женщине, в глазах татуированного тигра вспыхивает красный огонь, и отец выталкивает за дверь застывшего Ракса, в голове которого стоит гул. Только не других. Если они хотят мучать меня – прекрасно. Меня, и только меня. Но их не надо.

Они возвращаются домой, отец ведет себя как ни в чем не бывало. Мать не смотрит в сторону Ракса. Его отчаянные попытки связаться с Отклэр по визу остаются без ответа – она заблокировала его? Едва удерживаясь на ногах, он принимает душ, чтобы успокоиться, смыть с себя запах Гельманна. Ракс знал. Он знал, но не понимал.

Достаточно им не будет никогда. Он никогда не станет достаточно хорош, его родные жаждут больше, больше и больше, как бы высоко он ни поднялся, как бы хорошо ни ездил верхом, зарабатывая им власть, этого никогда не будет достаточно. Они убьют любого на своем пути.

И намерены убить ее.

53. Курсор

Cursor ~ōris, м.

1. бегун

2. гонец, вестник

Мирей Ашади-Отклэр смотрит на развевающийся стяг с кроликом Литруа и решает, что не сделает этого. Она отказывается стоять среди взбудораженных простолюдинов и льстивых благородных, приветствуя сумасшедшую убийцу.

Поначалу она оказывала Мирей услугу – отсекала слабые, чахлые ветви, способные в будущем опозорить Дом. Но бабушка – другое дело: эта не ведающая сомнений женщина с острым и проницательным умом, перед которой Мирей всегда преклонялась… вдруг покончила с собой. После сообщения об этом в новостях акции Дома в одночасье упали, еще больше, чем после проблем с «Гентеком», – поток сделок и контрактов сразу же иссяк.

Мирей комкает в руке письмо, скрепленное печатью с ястребом. Слишком удобно все складывается: убийца продолжает побеждать, а ее семья – умирать, как бы ни возрастали расходы на меры безопасности, как бы они ни прятались в своих надежных комнатах. Но долго это не продлится. Политической власти у Мирей, как первой дочери третьего из лордов-наследников, немного.

Зато на ристалище она – божество.

Она оттачивала удары копьем на каждом противнике, представляя на нем шлем Синали фон Отклэр. А теперь Ракс хочет, чтобы Мирей передала ей послание? Она его невеста, а не курьер. Она еще помнит, как эти двое смотрели друг на друга в коридоре «Аттана», как он поднял ее на руки и понес в ховер, будто самое дорогое…

Какой-то благородный в толпе толкает ее локтем в приступе воодушевления, Мирей огрызается. Вытаращенными глазами уставившись на ее белую с золотом одежду, тот виновато кланяется.

– Ладно, проехали, – раздраженно отмахивается она.

– Благодарю, леди Мирей! Еще раз извините.

Вид у него и правда виноватый, но не настолько, чтобы не поддержать ликующие крики толпы и не вытягивать шею, опасаясь пропустить первое появление наездницы в серебряно-голубом. Что особенно угнетает Мирей, так это не взгляд Ракса, обращенный на эту убийцу возле клуба, а жалкий и умоляющий голос, когда сегодня утром он с всклокоченной платиновой шевелюрой явился к дверям Мирей.

– Я серьезно, Мир. Это не какой-то душещипательный розыгрыш или силовая уловка – пожалуйста. Она в опасности.

– Так свяжись с ней по визу, – фыркнула она, поднося ко рту чашку с чаем и молча выражая презрение: сильнейший наездник столетия, единственный по-настоящему серьезный соперник для нее на ристалище, унизился до мольбы. Куда девалось его чувство собственного достоинства?

– Я пытался, – ответил Ракс, нервно дергая ногой. – Но меня все время выкидывает, как будто кто-то блокирует связь.

– Или она сама тебя заблокировала после того, как ты сорвался на нее вчера.

В этот момент в комнате мигнул свет, но это не скрыло того, как поморщился Ракс.

– Просто… можешь передать это ей? Прежде чем она уйдет на декон? Это правда важно.

– Вот сам и передай.

Он раздраженно указал на свое запястье с визом.

– Я бы так и сделал, но папец держит меня на гребаном трекере. Стоит мне сделать шаг в сторону турнирного зала, и меня задержит частная охрана. Между прочим, охрана вашего Дома.

Мирей заморгала.

– Зачем ему принимать такие меры? По-моему, они излишни.

Его лицо, эти гордые линии, которыми она начала восхищаться с тех пор, как шесть месяцев назад они провели вместе первую ночь, смялось, рассыпалось в прах.

– Ее хотят убить, Мир.

Человек в ней мгновенно выпалил:

– Вот и хорошо.

Наездница в ней мгновенно сказала: «Ни за что, пока мы не скрестим копья».

54. Инкорруптус

Incorruptus ~a ~um, прил.

1. неповрежденный, целый

2. (перен.) чистый, непорочный

Сначала я слышу крики.

Зал содрогается от шума и визга, и мне требуется три секунды, чтобы осознать: чем ближе я подхожу, тем громче становится шум. Четыре стражника сдерживают толпу возле ангара Литруа, ниши забиты людьми, сжимающими в руках блокноты для автографов, камеры их визов светятся, как десятки голубых глаз.

– Госпожа Синали! Для моей дочери! Пожалуйста, вы у нее любимая…

– Я люблю тебя! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

– Назад! Отойдите за линию!

– Посмотри сюда, Синали!

Мне в лицо суют проекционный микрофон.

– Привет, Синали, Мердия Грассус с канала 17-Ро. Можешь сказать нам, какие чувства сейчас испытываешь?

Я собираюсь оттолкнуть их, как вдруг трость резко вклинивается между мной и репортером, сапфиры, блеснув, разделяют нас, а потом кто-то уводит меня прочь, взяв за руку. Вопли затихают, в поле зрения всплывает улыбка Дравика.

– Мои извинения, Синали. Я полагал, что турнирный зал примет меры предосторожности в отношении тебя, но, похоже, мне придется заняться этим лично. К твоему следующему поединку здесь будет безопаснее. – Его уверенность во мне не остается незамеченной. – К сожалению, я не знаю, кто твой следующий противник.

Я хмурюсь:

– Имя указано в турнирной таблице – Бранн фон Экстон.

– По-видимому, Дом Экстонов в последнюю минуту решил заменить Бранна.

– Это разрешено?

– Нет. Но они наверняка придумают предлог, по которому их наездник не сможет снять шлем в конце поединка.

– Значит, у вас нет никаких предположений, с кем я сойдусь?

– Есть несколько, – поправляет Дравик. – И ни одного убедительного. В Доме Экстонов много искусных наездников – этим они печально известны. Кого бы ни выставил Дом, он будет очень хорош. Действуй с осторожностью, следи за каждым движением противника, и все пройдет прекрасно.

Это мне не по душе, тело напрягается, а вот язык развязывается.

– Это из-за власти, да?

Принц без особого интереса просматривает свой виз.

– Что ты имеешь в виду?

– Ваша мать много лет назад пыталась взойти на трон, превратив боевых жеребцов в независимые боевые силы. В устрашающую армию быстрее любого военного корабля, сильнее, универсальнее. Инцидент с Гамма‑1 повторился бы, но в сотни раз хуже – в то время настоящий ИИ был хотя бы ограничен одной вспомогательной станцией. А теперь вы пытаетесь завершить то, что начала она, – с помощью Разрушителя Небес. Используя меня.

Его улыбка адресована не мне, а, скорее, его ладони.

– Ты настолько невысокого мнения обо мне, Синали, что считаешь, будто предел моих желаний – нечто столь грязное и преходящее, как власть?

– Вы…

– Каким бы совершенным ни был ИИ в боевом жеребце, ему все равно нужен человеческий разум в седле, чтобы функционировать.

– И в Разрушителе Небес действительно есть этот человеческий разум – Астрикс.

Он моргает.

– Вы же сами сказали: Сэврит не настолько безнадежен. Наездники, с которыми произошла перегрузка, никуда не исчезают. Как и Астрикс. Я видела ее в седле. Какая-то ее частица еще жива там.

В наступившей тишине слышится смех Дравика.

– Если это жестокая шутка, чтобы свести со мной счеты…

– Нет. Мне просто надо, чтобы вы объяснили, что происходит. Я поверю вам, обещаю.

Но прежде чем я успеваю высказаться, один из фанатов прорывается через охрану. С перекошенным в экстазе лицом он быстро приближается ко мне, протягивает руки, но трость с сапфирами вдруг ударяет по его ногам на уровне щиколоток, и он падает на мраморный пол. Стражники бегут к нему, чтобы скрутить и утащить, а принц аккуратно убирает трость и переводит взгляд на меня.

– Если бы ты могла путешествовать во времени и вернулась на старую Землю, Синали, ты предупредила бы людей о появлении врага?

Я фыркаю:

– Разумеется.

– А был бы в этом какой-нибудь смысл?

Я замираю. Толпа бурлит, но принц – само спокойствие.

– Земляне никогда не видели врага и не сражались с ним. Никогда даже не находились продолжительное время в космосе. Они знали Землю, небо, животных. Поверили бы они тебе или нет? Если бы ты явилась к их правителям и сообщила о враге, который уничтожит Землю гигантскими вспышками лазерного оружия, поверили бы они тебе?

– Нет.

– Нет, – терпеливо повторяет он. – Потому что этого никогда не случалось – ни прежде, ни в то время. Они не поняли бы то, чего не пережили сами. – Дравик улыбается. – Синали, от тебя мне нужна не вера, а понимание.

Мраморная святая возвышается над нами на потолке, груди у нее отрезаны. Она поднимает их на блюде над головой, обратив взгляд к Богу. Дравик удаляется, и я теряю его в толпе, впрочем, он никогда мне и не принадлежал: принц всегда на шаг впереди меня. И всех остальных. У женщины, неподвижно стоящей в толпе, светло-каштановые волосы Дравика, ее лукавая улыбка предназначена для меня, взгляд серебряных глаз тревожит, а губы шевелятся, выговаривая слова, которые я не могу слышать, и все-таки слышу превосходно.

«ты знаешь, что значит езда верхом?»

Я моргаю, и она исчезает. Отворачиваюсь, и от толпы меня отрезают тяжелые гермоворота ангара Литруа, с шипением закрываясь за мной.

– Эй ты.

Я чуть не выпрыгиваю из костюма: у мраморной стены меня поджидает Мирей в белой тунике, с жемчугом в шелковистых волосах. У меня пересыхает во рту – зачем она здесь? Если у нее оружие… Стуча золотыми каблуками, она проходит по мостику и подает мне запечатанное письмо. Я протягиваю руку, но она отдергивает его, блеснув перламутровыми ногтями.

– Я отдаю тебе его только по одной причине, убийца.

– По какой?

Мы могли бы расти в одной семье – в одинаковых платьях, с одинаковыми лентами в волосах, одинаково хихикая бы в лучах солнца.

– Я отказываю тебе в смерти до тех пор, пока не покажу тебе истинный смысл поражения.

Сердце болезненно подпрыгивает у меня в груди: ее слова – как нож извращенной доброты, я еще никогда не слышала от нее чего‑то более напоминающего проявление заботы обо мне, никогда не видела такого неравнодушия со стороны родных. Я медленно беру письмо и улыбаюсь:

– Спасибо, Мирей.

* * *

– Приветствуем всех и каждого в разгар поединков лучших наездников Кубка Сверхновой! День для турнира сегодня выдался чудесный: никаких пылевых облаков с Эстер, вспышки излучения если и есть, то недостойные упоминания. Все мы близимся к финалу, ристалище становится выжженным полем мастерства! Ведь правда, Гресс?

– Вне всякого сомнения, Беро! Из всех Домов, принявших участие в Кубке Сверхновой, с дистанции не сошли лишь немногие! Среди них есть и давние фавориты, и особо стойкие фавориты, и фавориты совсем новенькие, с иголочки, – и все они составляют в этом году на редкость пеструю компанию претендентов на первое место – и на благосклонность короля!

– А схватка за первое место будет та еще, Гресс! Сразу к ней и перейдем: в синем углу у нас чемпион соразрушительной мощи, явно наделенный страстью к ошеломляющим победам, наездник, не имеющий себе равных во всем классе «Дредноут», – прошу, встречайте Бранна фон Экстона и его боевого жеребца Пронзающего Крылом!

его зовут не Бранн фон Экстон

– А в красном углу – самая неожиданная наездница на Кубке, сумевшая продвинуться так далеко в первый же год езды, да еще без учебы в академии! Быстрая, злая и, будем откровенны, пугающе жестокая – поприветствуем Синали фон Отклэр и ее боевого жеребца Разрушителя Небес!

Носовой платок лежит у меня на груди, от завернутого в него письма Ракса пахнет жасминовыми духами Мирей.

«тревога?» – спокойным звоном в моей голове спрашивает Разрушитель Небес.

Мой ответ звучит беспокойно: не моя. их.

Серебристые вихри замирают, затем снова принимаются медленно ползать по моим глазным яблокам.

«друзья?»

Он спрашивает, друзья ли нам Ракс и Мирей. Как такое возможно? Мы слишком разные, зашли слишком далеко. Разрушитель Небес думает о моем сердце, задерживается мыслями на багровой сургучной печати с ястребом.

«любовь?»

Я фыркаю. вперед.

Реактивные двигатели Разрушителя Небес вспыхивают, пробуждаясь к жизни, мы проскальзываем сквозь сетку на арену. Дроны с камерами гудят, мельтеша перед глазами, но боевой жеребец не отшатывается от них. Я чувствую, как Разрушитель Небес встречает собственные сомнения и опасения вспышкой двигателей, их шум отзывается у меня в голове почти – почти – железным фырканьем, я словно слышу свое эхо.

На возникшем голоэкране мужчина в черном костюме наездника с неоново-желтыми полосами, похожими на следы ударов поперек широкой груди. Небольшой экран не умаляет его рост и толстые канаты оплетающих его мышц. Шлем на нем черный, как полированный уголь, на забрале нарисована клыкастая тигриная пасть. Венец на лбу едва виден – полустертый, кривой, такой же неухоженный, как его рваная челка цвета золотой канители. Его глаз я не вижу, но и отвести взгляда не могу, а тем временем его рык режет мне уши:

– Привет, кролик.

55. Финис

Finisм. или ж.

1. граница, предел

2. конец, цель, назначение

Бывший принц и дочь герцога сидели за шахматной доской.

Солнечный луч медленно полз по фигурам. Рука девушки зависла над лазуритовым рыцарем-конем, взгляд – на серебряной пешке, почти дошедшей до ее заднего ряда.

– Вы все время продвигали эту пешку вперед. Защищали ее.

Принц развел руками:

– Естественно.

– Что бывает, когда пешка проходит весь путь до другой стороны? – спросила она. Он жизнерадостно и вместе с тем задумчиво усмехнулся:

– Ну, тогда она становится чем-то совершенно иным.

56. Югитэр

Jūgiter, нар.

1. неизменно

2. непрерывно

Гельманн фон Экстон наносит по мне удар мгновенно.

Давление, боль, скорость – все это врезается мне в левый бок стремительно и резко, как пуля. Вес громадного боевого жеребца обрушивается на меня, и, прежде чем мы успеваем сбежать, наша спина ударяется о сетку из горячего твердого света – защитное ограждение арены. Я пытаюсь шевельнуться, но меня пригвоздили. Он.

– Ну давай же, – раздается скрипучий голос с голоэкрана. – Таким коротким боем ты у меня не отделаешься.

Он в «Дредноуте», который тяжелее боевых жеребцов любого другого класса и вместе с тем выглядит обтекаемым – плечи и ноги гладкие, почти нет типичной для «Дредноутов» массивной брони, кроме как на великанской груди. Неоново-желтые гребни спускаются по спине и ниже узких бедер удлиняются, переходя в шипастый хвост. Края шлема загибаются как вросшие бычьи рога, как челюсти, созданные сомкнутыми, как у зверя, который еще не придуман, но уже прожорлив.

Металл трется о мою грудь и плечи, проекционная сетка арены обжигает спину – этот страшный жар опаляет сердце. Он явился из ниоткуда. В «Дредноуте». Мне следовало заметить, что он приближается… Нет. Страха они от меня не дождутся.

вперед.

Даю задний ход. Мы вдавливаемся в защитную сетку, белый твердый свет прожигает рисунок ячеек на нашей спине. Седло наполняется тошнотворной вонью горящей плоти и перегретого металла. Стискиваю зубы – еще чуть-чуть – и вдруг обретаю мгновение свободы, ровно столько, чтобы соскользнуть и метнуться в сторону так быстро и далеко, как мы только можем. Противник скрипуче смеется с голоэкрана.

– Тебе понравилась эта боль? Я видел это по тебе, видел, как ты принимаешь ее. Ты целуешь агонию этими сладкими обветренными губами, как своего первого любовника. – Он взлетает, сопла извергают неоново-желтое пламя, настолько горячее и яркое, что светодиодный крест над нами тонет в его сиянии. – Стану ли я твоим первым, кролик, и твоим последним?

Я отключаю связь дрожащими пальцами.

Разрушитель Небес думает то, что я отказываюсь чувствовать. «страшно.»

По коже будто ползают невидимые черви. Этот противник не такой, как остальные. Говорит он тем же тоном, что и мужчины в борделе, только еще хуже, и сияет, подрагивает, ждет – такого ожидания я никогда не видела у наездников, он завис в высшей точке арены, словно время для него ничего не значит и он находится там, где ему и место.

А я заперта здесь в ловушке вместе с ним.

– …столкновение до первого старта с платформы – явное нарушение, Гресс, и-и-и вот, пожалуйста: Пронзающий Крылом получает желтый флаг от судьи. А Разрушитель Небес – две секунды форы в первом раунде! Но сумеет ли его наездница извлечь из этого пользу?

Гельманну, похоже, плевать на правила. Будто он хочет не сразиться со мной, а прикончить меня. Я прочитала об этом в наспех нацарапанном письме Ракса, которое передала мне Мирей, и теперь чувствую это сама: тепловая волна от проекционного кинжала, ухмылка человека, идущего за тобой в темноте, нестерпимое давление на уши перед открытием шлюза. Опасность.

«с платформы», – эхом повторяет Разрушитель Небес.

Правильно. На платформе я в безопасности – оттуда лучше видно его приближение. На реактивной тяге я направляюсь к ней.

– Наездники, приготовиться к первому раунду! Во имя Бога, короля и Станции!

– Во имя Бога, короля и Станции!

Толпа возбужденно повторяет слова комментатора – жаждет трагедии, торопит мою кончину. Гельманн фон Экстон решает расположиться на платформе с земной стороны.

Обратный отсчет. Три.

Голоэкран возникает опять.

Два.

– Дай-ка мне увидеть тебя, – скрипуче требует Гельманн. – Тебя всю.

Один.

Сердце колотится, во рту сухо – он причинит мне боль, загонит меня, а я заперта здесь с ним, – и вдруг… появляются цветы. Всего на один миг на фоне космоса возникают белые маргаритки и синие гиацинты, расцветают глубоко в глотке бездушного дракона. Голос матери – словно прохладная вода, вылитая на раскаленные угли: «Спасибо тебе, Синали. Они прелесть».

Разрушитель Небес. Он сотворил эти цветы, чтобы успокоить меня, вернув мне с точностью до последней детали мои воспоминания. Цветы блекнут, их вытесняет чернота, боевой жеребец посылает мысль в наш общий разум.

«не давай им ничего».

Пока исчезает последний лепесток, я договариваю.

возьми все.

Ноль.

Серебристое копье появляется в моей ладони, возникает мгновенно, целое и острое. Платформа отпускает нас с двухсекундным опережением. Мы стремительны – никаких сомнений, только скорость. Звезды становятся размытыми полосами, Эстер словно на долю секунды перестает вращаться, ленты ее малахитово-зеленых облаков зависают на месте. Пронзающего Крылом платформа отпускает позднее, но он уже приближается, черная броня поглощает голубое свечение генграва, желтое копье целится мне в горло.

держись.

Боевые жеребцы издают крик, между ними вспыхивает свет. Это похоже на фотовспышку в темноте, на стробоскопы в клубе Тализ – его желтое копье, мое серебристое. Его тело, мое тело – пахнущая духами постель, белые розы, холодная платформа, горячий кинжал. Поток мыслей и их упорядочивание, когда они собираются воедино во мне: Гельманн фон Экстон хочет меня. Но он не первый.

и не будет последним.

Столкновение.

Боль, от которой почти рвутся нервы, пронзает мне зубы, пальцы, каждый вдох дает боли новую порцию кислорода, чтобы усилиться. Что-то не так с моей правой ногой. Мое копье ничего не задело, пролетело под ребрами Гельманна, словно я туда и целилась. Разрушитель Небес начинает шаткий взлет, и у меня в мыслях хаос: как он уклонился? Я захватила его, точно рассчитав инерцию и угол… быстрее, чем он мог бы надеяться уклониться на «Дредноуте».

разве что…

Разве что он заранее знал, куда я целюсь.

– Ну же, кролик, – мурлычет он с голоэкрана. – Ты что, не слышала? Хочу увидеть все, что у тебя есть. Все полностью.

«Красный – 0. Синий – 1». Правая нога немеет, и я смотрю на нее – она почти оторвана, болтается на тонком пучке проводов. И что еще хуже, двигатели в ней работают прерывисто, вызывая общий дисбаланс. Пытаюсь устранить его, но неудержимо трясусь, вертясь во все стороны, и в голову закрадывается пугающая мысль: а ведь Гельманн мог оторвать нам ногу, как сделала Ятрис, но не сделал этого. Оставил ее висеть, чтобы увидеть, как я теряю баланс. Он играет с нами.

Голос Астрикс – мантра, врезавшаяся во все части моего мозга: «ты знаешь, что значит езда верхом?»

Остается только одно – это и значит езда верхом. Тянусь вниз, туда, где нога боевого жеребца соединена с моей костью. Вот это точно будет больно.

И это тоже означает езду верхом.

Я крепко хватаюсь за собственную ногу – здоровую в седле и болтающуюся на ниточке снаружи, – и выворачиваю. Моя плоть не поддается, в отличие от металла, но больно все равно, слепяще-багровая вспышка боли пронзает меня, и нога Разрушителя Небес отрывается, рассыпая искры. Я чувствую, как горячая кровь вытекает там, где ее нет, как сердце выкачивает из меня жизнь. Машина не чувствует боли, но она тоже страдает.

Она. Впервые за все время я подумала о Разрушительнице Небес не как о чем-то неодушевленном. Это краткое слово – как сложившиеся детали головоломки, как привычные разношенные перчатки.

Я поднимаю руку и смотрю на оторванную ногу, которую держу. В прошлый раз из нее вытекало темное масло, а теперь только серебро – нейрожидкость. Взлет почти завершен. Гельманн голоден, и мне надо его же голодом проделать брешь в его защите. Ракс написал, что он лучше нас. Пусть Ракс считает, что он лучше, пусть Мирей соглашается с ним, а я остаюсь одна. Письмо давит мне на грудь, написанное им и переданное ею.

нет. я не совсем одна.

Я включаю связь и поднимаю ногу вверх, как приманку.

– Иди сюда и возьми ее, зверюга.

Смех Гельманна – как мучительный рык, медленно перекатывающийся на одной ноте.

– Все мы звери. Но мы с тобой – одного вида.

Я роняю ногу, и она отплывает в сторону. Он улыбается под неряшливым венцом, показывая острые белые зубы.

– Слышишь, как мое сердце воет по тебе, кролик?

Перекладываю копье в другую руку. Неловко. не думай о страхе. Нет – используй его. Как топливо, как гнев. Этот страх ужасен, уродлив, глубок… однако он мой, и больше ничей.

– Я услышу его лучше, – говорю я, – когда насажу на свое копье.

* * *

«Тебе поменяли противника. Нынешнего зовут Гельманн фон Экстон, он брат-близнец Бранна и виновник злодейских массовых убийств. Дом Вельрейдов предложил ему убить тебя на ристалище в обмен на его свободу. Гельманн лучше тебя и лучше меня. Я не шучу, когда советую тебе быть осторожнее, не отдаваться бою целиком. Ты не умрешь. Я тебе не дам. Ты выиграешь этот поединок и пойдешь дальше, пока не сойдешься в бою со мной.

Гельманн на «Дредноуте», но относись к нему, как к «Фрегату». Следи за защитой своей левой стороны. Защита самого Гельманна безупречна, и я говорю это не ради хренова красного словца – он не оставляет в ней ни единой бреши, так что придется тебе пробить ее самой. Отключай связь в тот же момент, как он попытается втянуть тебя в разговор – он поймет, что ты замышляешь, по твоей позе в седле. Наездников он читает как открытую книгу, я видел, как это происходит, и не собираюсь смотреть, как то же самое случится с тобой.

Живи, Отклэр. Это и означает езда верхом».

Часть VI

Лебедь и лев

– 3. Люктус

Luctus ~ūs, м.

1. горе, скорбь

2. траур

Пристроившись у полуразрушенной цирюльни, Дождь смотрит Кубок Сверхновой.

По канавам у его ботинок стекают йод и кровь, медь и железо. Трещит чья-то челюсть, из которой цирюльник рвет зуб, и раздающийся при этом стон напоминает Явна. Зеленый-Один вскоре узнает, что Дождь пощадил этого благородного, это вопрос времени, и тогда он навсегда лишится последнего уцелевшего из своей семьи. Отшельники найдут его. Он умрет один, и никого рядом не будет.

Голоэкран мигает. По обе стороны от него – броские граффити, вырезанные лазером, но Дождь смотрит только на экран, на серебристо-голубого боевого жеребца и девчонку в нем. Она выросла, стала такой непохожей на заморыша, которого он пощадил давней ночью – теперь в ней больше плоти, больше твердости и решимости, чем когда-либо. Старуха, продающая жареных детенышей землекрыс, проходит мимо с глиняным горшком хрустящих лапок и останавливается. Они с Дождем смотрят друг на друга.

Старуха хрипло спрашивает:

– Как думаешь, она победит?

Дождь смотрит в глаза девчонки – его глаза, как у родственницы, как у члена семьи, которой он лишился, семьи, которая теперь преследует его; на них обоих, на девчонку и парня, охотятся в паутине, откуда им не сбежать, но она хотя бы пытается, вызывая у него желание стараться сильнее, – и он кивает, улыбаясь:

– Да.

57. Акулэус

Aculeus ~ī, м.

1. (у растений) острие, шип

2. жало

Начинается снижение.

Желтые струи плазмы Гельманна, голубые струи моей плазмы, а между нами сияние с зеленой подсветкой – зелени вскормленного трупами сада, зелени Эстер, которая бесстрастно наблюдает за нами и ждет, ждет вечность, пока бездушный дракон не поглотит и ее.

Гельманн приближается в узкой стойке, гораздо уже, чем следовало бы «Дредноуту». Разрушитель Небес истекает серебром из оторванной правой ноги, оставляя за нами шлейф брызг. Без всех двигателей в ногах я двигаюсь недостаточно быстро. Надо компенсировать этот недостаток. гори ярче. Я надежно фиксирую локоть. Ему меня не достать. дотянись. Здесь я не умру.

я выживу, чтобы сражаться. с раксом. с мирей. со всеми.

Я слегка напрягаюсь.

Боевые жеребцы издают крик, и на этот раз я воспринимаю его как мистический сигнал, как приветствие и раскаяние, как одновременное «привет», «пока» и «навсегда». Копье Гельманна летит как молния, мое тело движется как следующий за молнией гром – эхом. не борись с ним. Ему известно, что мы будем сражаться против него, но он понятия не имеет, что мы намерены к нему подстраиваться: я занимаю то же место в пространстве, которое покидает он, почти касаясь тела Пронзающего Крылом. Наше серебристое копье ударяет в его бедренный щиток с правой стороны. «Красный – 1. Синий – 1». Мы попали в него!

Возмездие настигает немедленно.

Прежде чем мы успеваем разойтись на взлете, он вонзает пальцы в нагрудник наших доспехов и открывает пять вспучившихся, визжащих сталью рваных ран со всей силой, на какую способен «Дредноут». Симуляция боли – пять горящих огнем точек у меня в груди, проникающих все глубже, эти мучения заглушают вспыхнувшую на долю секунды панику: он хочет выпотрошить нас.

– …еще одно совершенно недопустимое нарушение, Беро: наездники не расходятся! Похоже, участник из синего угла намеренно продлевает близкий контакт! Судья уже спешит прервать его…

Один палец Гельманна проникает слишком глубоко, я кашляю с мокротой, со свежей кровью, и вдруг Разрушительница Небес начинает действовать сама, а я лишь смутно осознаю, что она делает: дает задний ход, изо всех сил стараясь вырваться, но Гельманн не отступает, прорываясь все глубже. Судья приближается, дает пронзительный, как сирена, свисток, его боевой жеребец с тяжелой броней в черно-белую полосу выбрасывает белые струи плазмы, устремляясь к нам.

Гельманн отдергивает пальцы. Внезапное облегчение… и тогда я вижу, как он отводит назад руку. Пронзающий Крылом бросает копье со своей мощью, на какую способны роботы класса «Дредноут». Неоново-желтое оружие рассекает пространство, как солнечный луч, и безжалостно впивается в нагрудник судьи, туда, где находится седло. Сминая металл кабины как бумагу, копье проходит через нее насквозь.

– …о-о! Боже, это же… кажется… кажется, наездник Дома Экстонов нанес удар судье! Я, то есть мы как раз сейчас получаем сообщение, что судья в порядке, с ним все хорошо, но последний раунд должен продолжаться…

– Что за… странное решение со стороны Бранна, Беро, – после поединка королю наверняка найдется что сказать по поводу соблюдения правил Домом Экстонов! Похоже, судьи дают за это Дому Литруа пятисекундную фору!

Боевой жеребец судьи обмяк, зависнув в пространстве, торчащее из полосатой груди копье рассыпает искры. Пронзающий Крылом запускает двигатели, приближается к судье, выдергивает копье и неторопливо поворачивается. Неоново-желтый наконечник копья приобрел оранжевый оттенок, его окутывает красная дымка. Судья явно не в порядке.

Включается связь. Грудь Гельманна высоко вздымается под костюмом.

– Вот так. Теперь нам больше никто не помешает, кролик.

Он лишь еще один благородный, напрасно расстающийся с жизнью у меня на глазах. А вовсе не чудовище, не знающее поражений, – просто благородный. От смеха у меня на губах вздуваются кровавые пузыри, в голосе Гельманна проскальзывает подозрение.

– Что тут смешного?

Как предписано правилами, я возвращаюсь на исходную позицию. Спешу к платформе, чувствуя, как он следует за мной, как жар его двигателей задевает мою единственную уцелевшую пятку. Магниты притягивают и надежно удерживают нас на гигантском шестиугольнике, успевая включиться, прежде чем Пронзающий Крылом врезался бы в нас, наседая на Разрушительницу Небес всем телом, щитками к щиткам, рогатым шлемом к шлему с полумесяцем, с россыпью искр и скрежетом металла.

– Что тут смешного? – повторяет он взвинченным, опасным тоном.

– Ты… – Я смеюсь, слизывая кровь. – Я думала, ты другой, а ты такой же, как остальные. Точно такой же, как они. Все они разрушают, как ты. Убивают, как ты.

Я сжимаюсь в ожидании взрыва насилия, но его пальцы вместо этого гладят отметины на нашем нагруднике – жестом собственника, и моя человеческая грудь ощущает его легко, как перышко. Такие прикосновения мне знакомы. Обычно за ними следует боль. Когда он отдергивает руку, на ней видны серебряные следы.

– Не ломай комедию, кролик: мы одинаковые. Ты хочешь убивать. Я видел это темное желание в твоих глазах.

Его тяжесть сминает меня и подвергает чудовищному напряжению платформу, которая скрипит, как пружины матраса. Не осталось ничего, кроме меня и тигра. На таком расстоянии он с легкостью мог бы убить меня – сунуть руку во вспоротую грудь Разрушительницы Небес, вытащить мое седло, сдавить меня в руках. Было бы так легко сдаться. И больше никаких тревог. Никакой боли. Никакой борьбы.

Разрушительница Небес вытягивает из моей памяти голоса.

сожалею – о том, что я сделал с ней. только ради твоей безопасности.

Дравик.

когда они будут мертвы, что станешь делать ты?

Сэврит.

я отказываю тебе в смерти до тех пор, пока не покажу тебе истинный смысл поражения.

Мирей.

ты не умрешь. я тебе не дам.

Ракс.

Гельманн хочет убить меня. Моя семья хочет убить меня, а королевский двор – помочь ей. Мой отец хотел убить меня. Вселенная желает видеть меня мертвой… но есть и люди, которые хотят видеть меня живой.

Разрушительница Небес касается мягким вопросом моих движущихся по кругу мыслей: «а чего хочешь ты?»

Дрожащими руками я поднимаю забрало, слыша пневматическое шипение.

– Посмотри еще раз, – говорю я Гельманну. При свете его неряшливого венца заметно спокойствие его лица на голоэкране, сурово сведенные в молчании золотистые брови. Мои слова наполнены силой. – Чего я хочу, зверь?

Пронзающий Крылом отшатывается от меня, давление падает. А мое копье поднимается. Я рычу, брызжа кровью и серебром.

– ЧЕГО Я ХОЧУ, ЗВЕРЬ?

Пронзающий Крылом мгновенно и молча разворачивается, ярко светя плазменным хвостом, он стремительно бросается к своей платформе и закрепляется на ней.

– По-видимому, оба наездника снова решили придерживаться правил, Гресс! Они вернулись на исходную! Так что внимательно следим за обратным отсчетом финального раунда! Три…

Пять точек боли пульсируют у меня в груди. Боль бьется и в правом бедре, от которого я оторвала ногу Разрушительницы Небес, на края поля зрения наползает мрак, тот, которому я уже научилась сопротивляться.

– Два…

Мой шепот:

– Ответь мне, зверь. Чего я хочу?

– Один!

И его благоговейный голос:

– Смерти, миледи.

Ноль.

Старт с платформы. Снижение. Отключение связи. Теперь он знает. Но не может остановить меня.

И это ему тоже известно.

Гравитация тянет нас одного к другому – его молнию, мой гром. Он – разрушение. Он – война. А я – мрачный чугунный колокол, звонящий после, неудержимое эхо, вечно следующее за насилием.

Не я нанесла первый удар, но я буду той, кто нанесет последний.

Вскрик жеребцов прорезает вспышку света. Гельманн делает резкий нырок. Я вижу, как он стремительно пригибается, целясь копьем в отведенной назад руке в самую медленную часть моей уцелевшей ноги. Вся его мощь сосредотачивается в скорости, направленной в одну точку, слишком быстро. Жизнерадостно звенит мысль Разрушительницы Небес.

«доверься мне».

Я отвечаю: доверяюсь.

Так я и делаю. Отдаю ей наше тело, и Разрушительница Небес поворачивает бедренный щиток с удивительной точностью – скрип кости, вспышка в мозге, – чуть не ломаясь в хребте и заставляя меня скорчиться в спазмах, но изгибается так, что желтое копье не задевает ничего, кроме брызг серебристой крови в том месте, где иначе была бы наша отсутствующая нога.

Я держу руку ровно. Жду. Нисходящая цепочка мыслей – все падает в пустоту, в самый центр столкновения, в горнило пространства и времени, существования, меня.

Серебро окропляет неоновый нагрудный доспех.

«Красный – 2. Синий – 1».

Сняв шлем под гром аплодисментов, я оказываюсь под устремленным на меня свинцовым взглядом нова-короля Рессинимуса.

Когда я только начинала ездить верхом, из ангара я выползала в пустые коридоры турнирного зала, а теперь меня встречают воплями. Стража оберегает меня, проводя сквозь кишащую массу разгоряченных тел, мимо пытающихся вцепиться в меня рук. В душевой сравнительно спокойно, тишину нарушает лишь вызов по визу.

Дравик: Власти оставили твоего противника в заключении. На обратном пути в Лунную Вершину тебе ничто не угрожает. Меня известили, что Киллиам готовит твое любимое блюдо – жареную утку.

Странное чувство нарастает во мне: я с нетерпением жду возвращения домой, к Луне, мягкой постели, жареной утке, методичной и молчаливой уборке в компании Киллиама. Невозможно. Бессмысленно. Дрожащими пальцами я набираю новое сообщение двум адресатам.

Синали: Встретимся с вами обоими на арене.

Ответ приходит мгновенно.

Мирей: Само собой, встретимся, убийца. Если бы ты проигрывала таким бесчестным противникам, как Гельманн, ты не носила бы фамилию Отклэр.

В зеркале отражается моя улыбка, похожая на оскал. Еще вызов.

Мирей: Ракс говорит, чтобы ты разблокировала его.

Синали: А я его и не блокировала

Мирей: Ну, кто-то же блокирует, чтобы вы не общались. Откровенно говоря, по-моему, это даже к лучшему. Слишком он хорош для тебя.

А она умеет выбирать, куда ударить. Но я полагаю, что это у нас семейное.

Синали: Твоя извечная честность?

Мирей: До последнего – таков путь рыцаря. Могла бы и ты когда-нибудь попробовать, если твоя кровожадная натура еще способна на такое.

МИРЕЙ АШАДИ-ОТКЛЭР ВЫШЛА ИЗ БЕСЕДЫ.

Одевшись, я выхожу из душевой и шагаю по притихшему турнирному залу, откуда уже выставили фанатов. Смотрю на адрес Ракса дольше, чем следовало бы, потом вызываю его по визу раз, другой, но сообщения не проходят. Похоже, это он меня заблокировал… но он не стал бы, ведь так? В голову приходит лишь одно имя человека, которому нужно, чтобы мы перестали общаться.

Внезапно я слышу, как рядом хихикают, и вскидываю голову. Двое стоят на смотровой площадке турнирного зала: девчонка и парень, медлят у полированных поручней. Оба младше меня, девчонка разодета в голографические кружева и тонкий шелк, ее рыжеватые волосы искусно заплетены. Парень в ховеркресле, волосы у него мягкие, каштановые. Я узнаю его – он приходил ко мне в больницу.

«Я нашел тебя».

Как раз в этот момент он оборачивается, будто услышав мои воспоминания, и улыбается мне. Теперь я вижу его лицо отчетливее, чем в больнице, где была под действием обезболивающих: лицо безмятежное, с мягкими очертаниями подбородка и челюсти. Глаза зеленые, с опущенными вниз уголками, на лбу ярко светится ультрафиолетовый венец. Он поворачивает приглушенно урчащее ховеркресло.

– Синали.

Он произносит мое имя так, что кажется, будто я вернулась в дом, который считала давно потерянным, – в окутывающее тепло и легкость. Где-то глубоко во мне возникает желание стать ближе к нему во что бы то ни стало, что-то в нем ощущается как покой, как место, где наконец можно успокоиться.

Услышав мое имя, девчонка резко оборачивается, взмахнув огненной косой на фоне космоса за окном, и расплывается в улыбке от одного веснушчатого уха до другого.

– Ой, это же ты!

Она сбегает по ступенькам, перебирая их босыми ногами с серебряными браслетами на щиколотках, и на миг мне кажется, что она врежется в меня и собьет с ног, но она вдруг останавливается, слегка подпрыгнув. На ее лбу дерзко и отчетливо светится ультрафиолетовый венец.

– Он много рассказывал мне про тебя, – зеленые глаза девчонки поблескивают, она таращится на меня. Оглянувшись, я замечаю в темных углах смотровой площадки десятки солдат личной охраны, вооруженных проекционными мечами, шокерами, пистолетами. Таких же, как окружали королевский трон на банкете перед турниром. Девчонка приплясывает, чтобы привлечь мое внимание.

– Ой, да не обращай на них внимания, они скучные. Я смотрела твой последний поединок – так здорово было! Ты правда хорошо ездишь верхом!

Я осторожно отзываюсь:

– Спасибо…

– О! Я Лейда, будем знакомы. То есть… м-м… чрезвычайно рада познакомиться с тобой. – Она смотрит на мальчишку: – Так лучше?

Он кивает:

– Намного.

Лейда вздыхает:

– Когда много слов, все становится долгим и скучным.

– Если хочешь узнать людей, надо разговаривать с ними, – чуть укоризненно говорит мальчишка, словно учитель, наставляющий ученика, а не ребенок, обращающийся к ровеснице.

– Ага, – она указывает на меня. – Но она не такая, как большинство людей. Мы можем играть вместе – я, она, все мы. Так будет проще!

В этом разговоре нет ничего особенного, но он вызывает ощущение, будто половина смысла в нем осталась невысказанной.

– Мне пора, – говорю я.

Лейда надувается.

– Ла-а-дно. Иди, если хочешь. Но я скоро увижусь с тобой!

Это не вопрос, а утверждение. Ее уверенность сопровождает меня по коридорам, к выходу для наездников и к ховеркару Литруа. И едет вместе со мной всю дорогу до Лунной Вершины, где Дравик ждет в кресле перед догорающим камином.

– Вы не знали, что мой противник – Гельманн фон Экстон, – говорю я. Он поднимает взгляд от огня, но всего на миг. Я вынимаю из платка письмо, мелькает взломанная печать. – А Ракс знал.

Дравик наконец откашливается.

– Значит, как я и опасался, Дом Вельрейдов объединился с Домом Отклэров. Вельрейды занимаются торговыми пошлинами – в торговле между районами, между Станцией и вспомогательными станциями. Через их руки проходят цены на все, что продается и покупается. В сущности, Вельрейды известны прежде всего определением истинной цены товара. – Он откидывается на спинку кресла, скрипнув кожаной обивкой. – Если слухи не лгут, Ракс Истра-Вельрейд и Мирей Ашади-Отклэр недавно были помолвлены. И должны пожениться.

Я замираю. конечно должны. Это ясно, стоит увидеть их рядом – рослых, гордых, красивых, равных во всем. Жар камина обдает мне лицо.

– Они подходят друг другу.

– Помимо того, что подходят, благодаря этому союзу Вельрейды приобретают проверенную временем репутацию Отклэров, а Отклэры – ценного союзника, участвующего во всех мыслимых денежных сделках, в чем они очень нуждаются после нашего вмешательства. Коммерческие связи Вельрейдов не знают границ, по-видимому, даже королевской тюрьмы.

Принц медленно берет чашку со стола и отпивает длинный глоток. Внезапное изнеможение наполняет каждую жилку в моем теле, тянет его забыться, – во мне не осталось сил для борьбы.

– И все же, – вполголоса добавляет Дравик, – попытка свалить твое убийство на сбежавшего заключенного… выглядит довольно-таки вульгарно. Дом Отклэров наверняка испытал серьезное потрясение, если прибег к подобной тактике. Не думаю, что есть необходимость разъяснять, почему тебе не следует больше поддерживать связь с Раксом.

– Так это вы блокировали его в моем визе.

– Он опасный игрок, которого могли убедить причинить тебе вред. А теперь, после его помолвки с Мирей, эта угроза выросла многократно. Ты даже не подозреваешь, что модуль твоей подруги значительно упростил разработку пути проникновения в твой виз. – Его лицо смягчается. – Тебя следует защищать любой ценой.

– Для вас защищать – значит совать свой нос куда не просят?

– Насколько понимаю, ты знала это с тех пор, как подписала наше соглашение, Синали.

– Биометрический сканер, микрофон… неужели всей этой хрени вам мало?

– Я же объяснил тебе: он опасен.

Мое бешенство сменяется смехом.

– Этот избалованный благородный…

– …почти вошел в семью Отклэров. У него есть все причины вредить тебе.

– Вы говорите чушь. И обольщаетесь, считая, что вы мне как хренов отец. – Мне хочется, чтобы он стал отрицать это, но он только встает, не добавив ни слова, берет трость и уходит в сумрачный коридор, шаркая ногами. Я хватаю его чашку и с размаху разбиваю ее о мраморный пол. – Вы слышите меня, ваше высочество? Вы спятили! Нейрожидкость сожрала вас! Вы напрочь лишились ума!

Он не возвращается. От ярости перед глазами плывет, я смахиваю все, что есть на столе, превращая в груду фарфоровых осколков. Опрокидываю стол, ломаю ножки, швыряю в огонь, пока от него не остается ничего, кроме золы, а Астрикс смотрит на меня из угла комнаты.

– Лишились ума, точно как… точно как я, – шепчу ей.

58. Мортифэр

Mortifer ~era ~erum, прил.

1. губительный, смертоносный

Той ночью я остаюсь в постели наедине с ночными мыслями, мраморные круги смотрят на меня со стены мертвыми белыми глазами, пятый недавно зачеркнут. Осталось два.

Ритмичное постукивание трости возвещает о приходе Дравика еще до того, как он стучит в мою дверь. У меня больше нет сил злиться.

– Входите.

Принц приоткрывает дверь.

– Ты действительно хочешь и дальше общаться с Вельрейдом?

У меня подскакивает сердце.

– А у меня в этом вопросе есть выбор?

Искусственный лунный свет тяжело и холодно повисает над нами. Голос принца слабеет.

– Твоя безопасность – вот все, что меня заботит, потому что сам я хотел от родного отца лишь заботы о моей безопасности. Хотел, чтобы ему было не все равно, потеряет он меня или нет. Но ему это было безразлично. И теперь я пытаюсь исправить это с тобой.

Я не свожу глаз с тени Дравика на полу. Что меня всякий раз убивает, так это надежда, – не интриги, не покушения на мою жизнь, не боль. А надежда. Надежда, что я могла быть его родной дочерью. Надежда, что я проживу настолько долго, что научусь любить его как отца.

– Вы больше не будете читать мой виз, – говорю я.

– Разумеется.

– И разблокируете его.

– Увы, не могу. Приватное общение чревато серьезным риском, как ты сама понимаешь. – Я открываю рот, но он прерывает меня: – А вот общение на публике – другое дело. Сэр Ракс будет присутствовать на праздновании дня рождения моей сестры, как и ты. Вместо меня.

– Сестры… – повторяю я.

У тени Дравика нет лица, но я знаю, что он улыбается.

– Да. Моей сводной сестры, Лейды Эстер де Рессинимус, кронпринцессы нова-королевского двора и твоей следующей противницы.

* * *

Пятый круг – это мой кузен.

Был им.

Сообщение от Дравика приходит, когда я собираюсь на день рождения, пальцы замирают на серебряных пуговицах моего придворного мундира. Голубое сияние виза лишь немногим ярче юбки, на которой настоял Дравик. «Для танцев, – с улыбкой пояснил он. – Лейда обожает танцы».

Оливер Солунд-Отклэр приходился мне троюродным братом, с Отклэрами он был связан, вступив в брак. На два года старше меня – ему недавно исполнилось двадцать два. В сущности, мальчишка, но достаточно взрослый, чтобы понимать, что к чему, и конечно, остерегаться встреч с Паучьей Лапой, чтобы передать им деньги от имени моего отца. Если верить сообщению от Дравика, Оливер был завсегдатаем таверн Нижнего района, особенно тех, что являлись еще и борделями – особыми, девчонки в которых еще не достигли зрелого возраста.

Я оскаливаю зубы. Сохраненные сообщения слепят глаза. Пробегаю взглядом слова отца.

Фаррис: Неудобно просить тебя о таком, Оливер, – и вообще втягивать в эти дела. Но я могу положиться только на тебя. Другие гораздо хуже ориентируются в тех местах.

Оливер: Да ладно, дядя. Ты же знаешь, что я на все готов ради тебя – человека, у которого я многому научился.

Дрожащими руками я наношу масло на черные пряди волос, чтобы сделать их гладкими. Ухоженными.

Оливер: Их ведь только двое, так? Мать и дочь? Значит, все будет сделано моментально. Могу задержаться и убедиться во всем сам, если хочешь.

Фаррис: Нет, спасибо. От тебя требуется только передать вознаграждение.

Мы были добычей. Нет, еще ничтожнее. Добычу хотя бы съедают, прежде чем выбросить остатки.

Кронпринцессе Лейде Эстер де Рессинимус исполняется тринадцать лет.

Об этом свидетельствует тринадцать ледяных статуй в виде лебедей, расставленных на лужайке перед ее дворцом. Ее собственным дворцом. Стоящий отдельно от королевского, ее дворцовый комплекс из розового мрамора окружен тюльпанами, бархатцами и беседками красного дерева, увитыми розовой глицинией, похожей на нескончаемые потоки нежных лепестков. Это рай, созданный для ребенка, для юной девушки, для девочки, которая ни в чем не нуждается.

где каждая травинка выращена на трупах.

Я ни на шаг не отклоняюсь от посыпанных гравием садовых дорожек. Повсюду вокруг благородные весело и непринужденно мнут изумрудную траву раззолоченными туфлями, то и дело восклицая: «Скорее!» и «Вы только посмотрите, какое великолепие!» Луна семенит у моей ноги, тихо рыча на все и вся, хотя голубой бантик у нее на шее отрицает предполагаемую свирепость.

– Побереги энергию, – советую ей. – Вечер только начинается.

Из дверей дворца принцессы полупрозрачными струями тянется холодная, как лед, дымка. Такая же низко стелющаяся дымка видна повсюду в Нижнем районе во время Зимней Причуды – она убивает огороды, возделанные в попытке избежать голодной смерти, замораживает младенцев в колыбелях, пораженные пневмонией легкие и бездомных, которые спят на улицах.

Воздух, который я вдыхаю, шагнув на порог дворца принцессы, такой холодный, что от него перехватывает дыхание, но кровь во мне горяча как никогда.

Внутри повсюду округлые очертания ледяных наростов, как в староземных пещерах, – бугристые, матовые, ровно разрезанные, выставляющие напоказ прозрачность, высвеченную белыми, голубыми и розовыми тонами. Это ящик с игрушками, Зимняя Причуда, из которой устранили все неудобства, чтобы поиграть в нее. Ради забавы. Ради празднования.

Я следую по главной ледяной дорожке. Она заканчивается у двери, по обе стороны от которой высятся ледяные сталагмиты и льдисто-голубые голосвечи. Из похожего на грот бального зала за дверью слышатся звуки мандолин и синтетических арф. Под гордыми стягами цвета лаванды с вышитыми лебедями танцуют благородные в мехах и шелках, чинными парами, как животные в брачный сезон. Пол бального зала – шахматная доска из белого и золотого мрамора, я медлю на пороге. Герольд улыбается мне, держа стеклянный колокольчик наготове.

– Как прикажете доложить о вас, миледи?

– Не надо.

– Миледи, я… я обязан.

Недосказанным остается то, что он обязан, иначе благородные вышвырнут его вон.

– Синали фон Отклэр, – наконец говорю я, – из Дома Литруа.

Его беспокойство рассеивается, он звонит в колокольчик. Этот звон не останавливает празднество, но замедляет его. Благородные, толпящиеся вдоль стен бального зала, застывают, слыша, как герольд звучно объявляет:

– Синали фон Отклэр из Дома Литруа!

Сотня светящихся ультрафиолетовых венцов на сотне лбов сверкают, поворачиваясь в мою сторону. стая. Луна смотрит на них сапфировыми глазами – не мигая, безжалостно.

Пешка делает ход вперед, на золотой квадрат.

59. Гиэмс

Hiems ~mis, ж.

1. зима

На взгляд Мирей, это немного чересчур.

Возможно, причиной тому юный возраст принцессы, но столь пышное празднество не по душе Мирей: гораздо охотнее она предпочла бы вечер с хорошим спиртным у пылающего камина, в кругу друзей… конечно, если бы они у нее были. Встряхнув волосами, она плотнее кутает шею в воротник мехового плаща, словно в гриву горделивого главы прайда без прайда.

Стуча каблуками, она бродит по преображенным зимой коридорам дворца принцессы. Ища то, что и сама не знает. Знакомое лицо? Кого-нибудь, кто поговорит с ней вместо того, чтобы поклониться и двинуться своей дорогой? Ракс остановился бы, она точно знает, ведь она его невеста, как же иначе, но его нигде не видно.

Три девушки приближаются с противоположного конца коридора, раскрасневшись от вина и безудержно хихикая, но умолкают под взглядом Мирей и кротко опускают головы. А пройдя мимо, снова взрываются смехом. Она фыркает, понятия не имея, зачем блуждает здесь. Она подумывает заблудиться, просто чтобы кто-нибудь пришел и отыскал ее, и ноги уносят ее все дальше, вверх по течению хрустальной реки, вокруг плавных гребней пастельного льда, пока она не выходит к десятку дверей, из которых одна приоткрыта. Изнутри льется свет голосвечей – теплый, в отличие от голосов.

– …фон Экстон не сумел убить девчонку.

– И помощник, которого ты нанял, тоже ничего не добился.

– И что же ты мне предлагаешь? Наши возможности иссякают.

– У нас иссякают члены семьи, Григор. Пять погребальных церемоний за три месяца – это безумие.

Ресницы Мирей вздрагивают. Один голос она узнала сразу – Григор Ашади-Отклэр, ее отец, а второй принадлежит дяде Сёрену.

– Если… – отец понижает голос, переходя на шепот, – если бы герцог, как полагается, покончил со своей игрушкой и ее отродьем, сейчас эта проблема перед нами не стояла бы.

– Хочешь сказать, это мы виноваты? – срывается дядя Сёрен. – Мы заслужили эти зверские убийства тем, что пытались исправить ошибку?

– Она ошибка, у которой есть талант для езды. На стороне этой девчонки Дом Литруа, а ты знаешь, что это значит. Беллесэра понимала это лучше всех, но игнорировала, считая, что арена все расставит по местам, и вот результат.

– Но ведь это только вопрос времени, разве нет? До тех пор, пока бастардка не встретится с твоей дочерью на поле боя.

– Сёрен…

– На боевом жеребце не так сложно снять процедуры ограничений на нанесение смертельного урона, – перебивает его дядя Сёрен. – Гораздо проще, чем убеждает ЦУБ. Понадобится подкупить несколько десятков лиц, но средств для этого теперь, благодаря брачным дарам Вельрейдов, более чем достаточно. Мы поручим кому-нибудь модифицировать Призрачный Натиск перед поединком, и проблема бастардки решена.

Волосы на затылке Мирей встают дыбом. Отвращение ей внушает сама идея мошенничества на арене. Ограничивающие смертельный урон процедуры необходимы, они поглощают накапливание, возникающее в нейрожидкости двух жеребцов при столкновении. Если у одного из жеребцов эта процедура отключена, другой принимает на себя весь удар накапливания. Двух раундов со столкновениями без ограничивающей процедуры достаточно, чтобы вызвать перегрузку даже у самого закаленного и невосприимчивого наездника. Отец откажется от такого, как от подлой уловки. Ведь это он читал ей истории о рыцарях. Он привил ей стремление сражаться честно, справедливо и с достоинством, чтобы никто не усомнился в ее…

– Способ перспективный, но я не дам своей дочери пачкать руки кровью.

В голове у нее вдруг становится пусто. Лед ощущается в его словах: ни возмущения, ни осуждения, только принятие.

– Это произойдет случайно, Григор. Даже для твоей дочери.

Скажи «нет». Скажи «нет», скажи «нет», скажи «нет», скажи «нет»…

Лед трещит под ее каблуками. Вместе со звуком шагов возникает страх. Ее шаги рассыпаются эхом по коридору, пока шум праздника не слышится вновь – синтетические арфы, быстрое шарканье ног танцующих – и теплая ладонь не сжимает вдруг ей плечо.

– Вот ты где. – Отец улыбается ей. – Ты запыхалась – уже успела натанцеваться?

Ничего такого не видно в его карих глазах – ни злости, ни бесчестия. Ничего, кроме отца. Неужели он всегда был настолько скрытным? Она с трудом улыбается в ответ:

– Да уж. Я искала Ракса.

– Ха! Самое время кому-то напомнить ему, какой он везучий. – Он смеется, звучит голос из ее детства. От него пахнет ее детством – мелом, розмарином, слегка минералкой от выутюженной с отпариванием одежды, – когда он наклоняется, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на ее лбу, попав в самый центр венца. Она улыбается так, что больно лицу, потом собирается с духом, протягивает руку и пожимает его пальцы. Ей не хочется, чтобы это было правдой… но она слышала своими ушами.

– Рука у тебя влажная и холодная, дорогая, – замечает он.

– Это все из-за льда.

– Конечно. Странный выбор – должно быть, обошелся недешево. – Он застегивает доверху ее меховой плащ. – Иди, повеселись. Я предупрежу маму, что ты припозднишься.

Ее лицо кажется замерзшим, движения – скованными. Походка замедлилась, изменилась. На всякий случай.

Они собираются прикончить убийцу.

И хотят использовать для этого меня.

Если отец согласится на предложение дяди Сёрена и даст ему помудрить с боевым жеребцом Мирей, у нее останется всего два выхода: победить Синали в первом же раунде или дать ей умереть.

Мирей наездница. Рыцарь. Она победит Синали фон Отклэр, но без уловок – в бою, копьем, маневрами и мастерством. Она останется честной. Убийца не утянет ее за собой вниз, в трясину безысходности и позора, как утянула своего отца.

И тут она видит в бальном зале их.

В центре толпы кружащихся танцоров – на редкость неслаженно двигающаяся пара, которая поминутно сбивается и начинает заново. Рослый светловолосый парень улыбается, в его объятиях раскраснелась девчонка – девчонка с глазами цвета льда.

И это не она. Не Мирей.

60. Нэсцио

Nesciō ~īre ~īuī или ~iī ~ītum, перех. (неперех.)

1. не знать, быть несведущим

Ничто во мне не соответствует этому празднику.

Каждый из благородных здесь занимает свое место, имеющее очерченный в пространстве контур, который виден только им самим. Кто-то в розовом быстро и сильно толкает меня плечом, но толпа слишком густая, чтобы разглядеть, кто это, – может, из Дома Мишелей. Луна рычит, сверкая перламутровыми зубами.

– Не смей, – шепчу я. – Этого они и ждут.

Я отыскиваю место у стены и прихожу в себя, гладя Луну, чтобы успокоить. Две женщины сидят по соседству на кушетке и хихикают, на плечах у них меховые тушки животных.

– Сэр Ракс? Вот уж не думала, что доживу до его помолвки! Казалось, он так увлечен ролью… м-м-м… повесы, со всеми этими звездами эстрады и товарищами-наездниками.

– О, все они поначалу такие. Но когда-нибудь приходится повзрослеть и осознать свой долг перед Домом.

Они смеются в трепещущие рукава.

– Как это верно.

Я выпрямляюсь. Ледяной лебедь издевается, показывая мне мое искаженное и холодное отражение, музыка вдруг замедляет темп, обольстительно плывет между ледяных стен. Середина зала пустеет, благородные снуют в толпе, ищут новых партнеров в мешанине меха, духов и любезных улыбок.

Рядом со мной рокочет голос, похожий на черный крепкий кофе.

– Можно оставить за мной этот танец?

У меня сжимается все внутри. Кто-то одетый в красное встает слева от меня. Даже сейчас, после всего, что было, на него по-прежнему трудно смотреть. А мне казалось, он злится на меня. Я упорно смотрю перед собой.

– Нет.

– А ты вообще танцевать умеешь?

Мундир вдруг кажется мне застегнутым недостаточно надежно, я старательно поправляю пуговицы.

– Я умею ездить верхом. Остальное не важно.

Даже не видя его лицо, я знаю, что он криво усмехается.

– Можешь не верить, Отклэр, но жизнь – это не только езда верхом.

Я подавляю желание снова поцеловать его, еще раз ощутить тот жар во всем теле. Глазею на ледяного лебедя, но Ракс отказывается понимать мой намек.

– Лишь один танец, да еще «таблё-дьябле» – легче легкого для дамы. Все, что от тебя требуется, – липнуть ко мне, а я буду ворочать тяжести.

Я застываю.

– Я вообще не липну.

– Только когда выпытываешь секреты верховой езды.

Губы Ракса растягиваются в кривой усмешке, мои странно подергиваются.

– Я вызвал у тебя улыбку в первый раз, – смеется он.

– И надеюсь, в последний, – обрываю я.

– Ого, симпатичный пес! – Ракс опускается на колени и протягивает руку Луне, который настороженно обнюхивает его пальцы. Он смеется и смотрит на меня. – Знаешь, говорят, что питомцы становятся похожими на своих хозяев.

Барабаны отбивают ритм музыки слишком беспорядочно, и я не сразу понимаю, что этот ритм исходит из моей груди. Нелепость. Середина зала постепенно заполняется танцующими, музыканты прибавляют громкости, а я, наоборот, почти шепчу:

– Лучше бы ты отстал от меня.

– Обязательно… как только сражусь с тобой. А до тех пор буду, как последний эгоист, держаться за тебя всеми силами.

– Тебе нельзя держаться ни за кого. Ты помолвлен.

– Извини, что сорвался на тебя по визу, – говорит он, не услышав меня или пропустив мои слова мимо ушей. – Но я рад, что мое письмо дошло до тебя. Как только я увидел тебя на платформе, сразу понял, что ты его прочитала, – по тщательному выбору положения было ясно, что ты готова к маневру Хальцион-Бриггса.

Хмурюсь, глядя в пол.

– Я была недостаточно готова.

Ракс машет рукой в красной перчатке:

– Гельманн гений, вроде тех, кому место на Войне. Ты не могла знать, откуда он нанесет удар.

– Я его побила. – Эти слова я произношу без самодовольства, просто напоминая. И предостерегая: я побила гения гельманна и тебя тоже побью.

Взгляд Ракса задерживается на мне на долгую секунду.

– Конечно. После того, как я чуть не отдал концы от сердечного приступа хрен знает сколько раз.

Теперь моя очередь пропустить его слова мимо ушей.

– Ты был прав: его защита идеальна. Мне пришлось самой пробивать бреши.

С игривой улыбкой он вглядывается сквозь завесу моих упорно падающих на лицо волос.

– Так ты готова это признать? Что я тебе помог?

Киваю. Он со смехом выпрямляется и протягивает руку:

– Я заслужил танец?

Вкладываю дрожащую руку в его ладонь.

– Это бессмысленно.

Он мягко охватывает мою руку пальцами:

– Но веселья не портит.

Танец настолько похож на пребывание в седле, что становится тревожно. То же чувство, что я не одна, синхронность движений, близость, попытки прикоснуться к тому, кто рядом, и в то же время не задеть его. Во время нашей ссоры в душевой все было не так. Сейчас я ощущаю свои мышцы под одеждой и его мышцы, все те места, где и он, и я наполнены жаром, и те места, где этот жар так приятно соединяется.

– Вот так, – Ракс вытягивает руку. – Встань ближе. Будет проще.

Споткнувшись, я яростно обрываю его смех:

– Заткнись.

Его ладонь спускается мне на талию, и я с трудом подавляю желание податься к ней. Слегка напрягаюсь. Он движется, и я за ним – молния и гром, который за ней следует. Нет, здесь все происходит сразу, еще быстрее, масло и пламя взметаются одновременно, зрительно соединенные своей реакцией друг на друга. Танцующие вокруг благородные могли бы быть звездами, настолько далекими они кажутся. На миг перестает иметь значение, где я. Есть запах кожи, нагретой одежды и еще чего-то, того, что я уловила раньше, в душевой, – близкий, сильный, всецело принадлежащий ему, неудержимо притягивающий меня к впадинке ниже его шеи.

все мы звери.

Шеи бывают окровавленными, открытыми для удара, рассеченными. Но теперь я впервые в жизни думаю, что они могут быть еще и красивыми.

В музыке слышится взлет и снижение – движение по замкнутой петле. Танец – столкновение, тепло, катализатор и осуществление, и мы вдвоем в центре происходящего. Двигаться вот так, вместе, все равно что… не знаю, чувствует ли он это. Должен – ведь ощущение повсюду. Поднимаю взгляд. Его глаза оттенка красного дерева смотрят на меня, в них отражается дурацкая улыбка – легкая, спокойная, ничем не усложненная, но повода улыбаться нет. Здесь нет места улыбке. Это крутой обрыв, и опасность сознаю только я.

Это гораздо больше, чем просто похоть, – это желание. Желание проводить с ним месяцы, годы, разгадывать его улыбки и причуды, узнавать, что его смешит, что притягивает, что радует и…

Музыка умолкает, я делаю шаг назад, тепло улетучивается из пространства между нами. Мой рот высох, как кость. не паникуй. уходи.

– Эй, подожди!

Наливаю себе воды из кувшина на столе с угощением, глотаю залпом. Ледяная жидкость режет горло и служит напоминанием: с перерезанной шеей не напьешься, какой бы красивой она ни была. Моя мать ушла из жизни, а я осталась. Хочу я этого или нет, но я умру. Должна умереть. Топливо для огня – надежда, а у меня ее быть не может.

После того как Дом Отклэров будет уничтожен, для меня не останется места в этом мире – ни с Раксом, ни с Дравиком, ни с кем-нибудь еще. Я зашла слишком далеко. Слишком много шрамов. Слишком много тьмы.

– Эй, ты в порядке? – Ракс догоняет меня и встает рядом, возвышаясь надо мной. – Если тебе нездоровится, можно…

– Поблагодарить тебя стоило, – медленно начинаю я, – за письмо о Гельманне. Но это последний раз, когда я пожелала увидеться с тобой.

Я отворачиваюсь. Луна семенит за мной. Ракс быстрее и выше, он мгновенно преграждает мне путь.

– Стоп-стоп, я сделал что-то не так?

Мать цеплялась за надежду до последнего. Отец выбросил ее как игрушку. Я не повторю ее ошибки. Никогда не буду ничьей игрушкой, как бы соблазнительно это ни выглядело. Никогда не позволю кому-нибудь подать мне надежду, а потом отнять ее.

Я наездница, и все, что мне осталось, – это столкновения.

– Когда мы встретимся в следующий раз, Ракс Истра-Вельрейд, это будет твое поражение и моя победа.

61. Омнино

Omninō, нар.

1. вполне, совершенно

Я отступаю в ледяные коридоры, иду туда, где воздух теплее, – на балкон. Слышится капель: ледяная фантазия сталкивается с реальностью. Прозрачный потолок Станции превращает каждую лужицу в отражение бриллиантовой россыпи звезд, Нижний и Центральный районы остаются туманным воспоминанием далеко внизу. У мраморных перил пристроились знакомые мальчишка в ховеркресле и девочка. Их отражения в больших лужах идеально опрокинуты.

Капля срывается откуда-то сверху, по зеркальному миру прокатываются волны. Мальчик оборачивается и улыбается:

– А, Синали! Похоже, ты нашла нас без труда. Или это мы тебя нашли?

Улыбается он просто и открыто. Носит венец, как они, но к их миру не принадлежит. Это я знаю. И это все, что я знаю о нем. Рядом кронпринцесса Лейда Эстер де Рессинимус. Ее венец светится ярко-голубым, глаза зеленые, как у мальчика, но волосы у нее – медь и пламя. На ней серебристое платье с лебедиными крыльями – настоящими! – приделанными к спине. Ради нее умерло существо.

– Синали! О-о, ты пришла… и с таким милым щеночком! А я думала, мы увидимся гораздо позже, но и это тоже здорово! Ну же, иди сюда, к нам! Сегодня ночью такой красивый вид.

Мои ботинки ступают по другой шахматной доске, разбрызгивая воду на каждом шагу. Я решаю остановиться между ними. Луна устраивается у моих ног, но смотрит на мальчика и яростно бьет золотым хвостом по мрамору. Дзынь-дзынь-дзынь. Долгое время мы молчим.

– Вы обе простите меня, – вдруг говорит мальчик. – Но кажется, я мешаю.

Принцессу передергивает.

– Что ты, нисколько! Честное слово!

Шипя ховеркреслом, он поворачивается к ней:

– Не все может подождать до турнира. Ты должна поговорить с ней здесь, прямо сейчас.

– Но здесь же скучно!

Эта затейливая ледяная фантазия, созданная специально для нее, – скучная? Я ощетиниваюсь, а голос мальчика впервые за все время становится строгим.

– Лейда.

– Ну-у ла-а-адно, – тянет принцесса. – Тогда, наверное, пока.

Он поворачивается ко мне, ненадолго остановив взгляд на Луне.

– Спокойной ночи, Синали, – и удачи завтра.

Его ховеркресло с шипением проплывает мимо, тепловая струя из сопла испаряет лужицу, и что-то иррациональное во мне умоляет дотронуться до его руки. Взяться за нее, как держались А3 и А4.

Ховеркресло останавливается, и мальчик говорит:

– Сильное оно, правда? Это желание держаться за руки.

У меня екает в животе.

– Откуда ты?..

– Теперь я понимаю, почему ты им нравишься. Ты такая же, как они. Как я. Как мы.

Отчаянно вглядываюсь в его лицо – о чем это он? И тогда замечаю пиксели в его зеленых глазах – цветные линзы придали им оттенок королевских глаз, глаз Лейды. Он принял их глаза. Двигатели ховеркресла снова включаются, мальчик уплывает. Той же иррациональной частице меня грустно видеть это, и я оборачиваюсь ему вслед.

– Как тебя зовут?

Он склоняет голову к плечу.

– Тс-с, сердечко. Не сейчас.

«Сердечко» – так меня называла мать. Откуда он это знает? Он видел память А3 и А4. он тоже видит воспоминания в седле. Видел мои. Это он. Тот, кто присылал маргаритки и синие гиацинты, – тот, кто всегда присылает цветы.

Он уходит, и становится тихо. Я знаю, что хочу сказать принцессе, но не знаю как. «Твой отец убил столько людей». «Твой отец стольких продолжает убивать». «Твой отец – причина смерти моей матери и моего отца».

Принцесса, кажется, тоже растерянна, вдобавок слишком расстроена уходом мальчика, чтобы считать меня достойной разговора, но, пообижавшись и повздыхав немного, снова становится жизнерадостной.

– Твой парадный мундир такой нарядный! Кто его сшил – дер Вискамп? Нет, погоди, сама догадаюсь: Фельморрат! Определенно работа Фельморрата.

– Не знаю, – признаюсь я. – И мне как-то все равно.

– А напрасно! Мой брат, наверное, старался, чтобы нарядить тебя. Он дал тебе подарок для меня? – Она вдруг запускает маленькие ручки в мои карманы, Луна гавкает, я отшатываюсь, но она уже вытащила откуда-то конфету в бумажном фантике. – Ага! Видишь? Я так и знала – те же, какие он давал мне, когда я была еще маленькой. – Она сует конфету в рот, с раздувшейся, как у белки, щекой ее слова звучат невнятно: – Клубничные – мои самые любимые.

Я молчу. Она со вздохом поворачивается к перилам.

– Папа говорит – плохо, что брат вернулся. Но я не хочу, чтобы это была правда.

Мимо проплывает церковная барка. Дымок фимиама сопровождает ее, священники окуривают палубу и нараспев читают вечерню для бедных и несчастных, страдающих в смоге милями ниже. Принцесса Лейда рассеянно потирает ладонью щеку.

– Папа говорит, что на других шести Станциях люди поклоняются сотне богов, или десяти, а некоторые не поклоняются никому или своим предкам. – На минуту она задумывается, потом смотрит на меня: – А священники твердят, что есть только один Бог. Но… разве так может быть?

Мы смотрим, как светодиодный крест на барке исчезает вдалеке.

– Думаю, это не так просто, – наконец говорю я.

– М-м-м, – соглашается принцесса, потом хрустит остатками конфеты. – Наверное, все не так просто.

В лужице под нашими ногами дрожат звезды и тающий лед.

– Хотела бы я, чтобы ты познакомилась с мамой, – говорит принцесса. Это она про свою мать, не про Астрикс, – про королеву, слабую здоровьем и живущую затворницей.

– Она нездорова, да?

– Ага. Я редко с ней виделась. – Она хмурится. – Потому Джи сделал ее для меня.

Растерянно моргаю. Джи – это тот парнишка?

– «Сделал ее»? То есть как это «сделал»?

– Он сделал так, чтобы у нее случилась перегрузка в Адском Бегуне, и теперь я вижу ее все время! Гораздо чаще, чем когда она болела. Вот только мне приходится сидеть в этом противном седле. – Не веря своим ушам, я смотрю на нее, а она наконец хихикает: – Ой, ну и ну! Вот это да! Так ты не знаешь? А я думала, брат давно тебе объяснил.

– Объяснил мне – что?

– Они не умирают. Враги. – Она встряхивает волосами и вздыхает, заметив мой недоуменный взгляд. – Если их тела повреждены, они вроде как впадают в спячку – превращаются в нейрожидкость. Но если их кормить, они снова могут вырасти. А кормят их воспоминаниями. Тем, что в мозге, тем, что мы даем им в седле. А при росте получается ну очень много энергии. Вот что такое седло: мы кормим их, они стараются снова вырасти и вырабатывают энергию.

У меня перехватывает дыхание. Принцесса закатывает глаза.

– А ты думала, как работают боевые жеребцы? На старом добром электричестве? Его бы ни за что не хватило.

– Нейрожидкость же мертвая, – повторяю я то, что услышала от Ракса у постели Сэврита.

– Так говорят людям производители боевых жеребцов, чтобы никто не всполошился. А они все еще живые – эта кишащая мелюзга. Если у тебя в седле перегрузка, они съедают тебя целиком и помнят тебя. Хранят тебя там. Само собой, им не дают снова вырастать, потому что тогда они перестанут вырабатывать энергию. Они как… детеныши. – Она хихикает. – Крошки-батарейки, которые никогда не вырастут.

Ее объяснения… звучат несерьезно. Но они слишком конкретны, чтобы не быть правдой. И из всех людей на Станции, кто мог бы располагать такой информацией… Принцесса милым жестом кладет ладонь на мою руку, глядя на пустое пространство за моей спиной.

– Как я жду завтрашнего дня! Будет весело – правда, мама?

Луна виляет хвостом, глядя туда, где никого нет.

62. Фортитудо

Fortitūdō ~inis, ж.

1. сила

2. твердость, отвага

На следующее утро Ракс Истра-Вельрейд остановившимся взглядом смотрит на свой багровый шлем, и сквозь туман легкого похмелья у него в голове звучит голос девчонки:

«Когда ты теряешь сознание в седле, ты их видишь? Чьи-то чужие воспоминания».

Ракс понимает, в чем дело. Он успешно скрывает это с помощью красивой внешности, пустозвонства и вечных поисков, с кем бы переспать, но он знает людей. Ему не дается счетоводство, организация грузоперевозок, беготня по поручениям и хрен знает что еще, чем заняты его родители, как полагается благородным, но в верховой езде он хорош. И в умении распознавать хорошую езду. То, как она двигается, – она поворачивает Разрушителя Небес, словно ей конец, словно она сплошь утыкана занозами и вынуждена продираться сквозь пространство. Он знает, что Литруа ей в этом не помогает – только заталкивает ее в кабину снова и снова. Мирей считает, что это безумие. Гельманн говорил, что это прекрасно. Но Ракс знает – это боль. Он не может допустить, чтобы все кончилось так. Когда это происходило с ним, рядом никого не было, и он не позволит, чтобы то же произошло с кем-то другим.

«Когда ты теряешь сознание в седле, ты их видишь?»

Два месяца назад этот вопрос казался бы нелепостью, а теперь все, что ему остается, – продолжать. Он видит чужие воспоминания во сне и нигде больше. Седло – для езды, а не для видений. Он знает, что случается с наездниками – вечная кома, как у Сэва, и использование в качестве фабрики по производству младенцев. Ему известно, что родители без колебаний поступят так, он помнит, как близок к перегрузке после долгих лет езды, но намерен достучаться до девчонки с помощью единственного, в чем он хорош, единственного, к чему она, похоже, неравнодушна, – верховой езды.

Он разминает руку, обтянутую костюмом наездника, тугой материал растягивается на сухожилиях. Грудь гладкая, впервые за десять лет под костюмом на ней нет носового платка. Он должен полностью отдаться нейрожидкости, сблизиться с боевым жеребцом, увидеть воспоминания, как видит она. Должен забыть, что он – это он.

Солнечный Удар ждет снаружи на тренировочной арене, его заостренный шлем нацелен на звезды, как клюв хищной багровой птицы.

Проходя под крестом белого дерева над воротами ангара, Ракс читает молитву.

– 2. Инвэнио

Inveniō ~enīre ~ēnī ~entum перех.

1. находить, столкнуться

Океан в самом низу оси, где живут благородные, действительно прекрасен.

Разгружая ящики со свежевыловленной рыбой, Дождь видит, как вздымаются и закручиваются гребни искусственных волн, видит симуляцию размытой лазурной полосы горизонта. Белая пена набегает на бледный песок пляжа, чтобы тут же отхлынуть назад, и так повторяется без конца. Набежала и отхлынула, поднялась и опустилась. Как дыхание.

– Эй! – рявкает хозяин. – Я нанял тебя не для того, чтобы ты тут глазел, красавчик! А ну, живо тащи ящики к двери.

Дождь опускает голову и, шаркая ногами, плетется к боковой двери патио особняка на берегу, а потом обратно. Есть удовольствие в тяжелом труде, солнце, соленом запахе морской воды, и Дождь наслаждается честной физической работой. Никакой крови, пыток и скрытности. Ломка без пыли раскалывает его череп, но, когда ему удается посмотреть на океан подольше, он забывает и о бурлении в желудке, и о том, что тело обливается холодным потом. У него вдруг слабеют руки, он роняет ящик, и хозяин отвешивает ему затрещину, с шипением сообщая, сколько стоит попорченный груз. Остальные грузчики продолжают работать, даже глазом не моргнув, кроме одного, дюжего детины, растительности на котором больше, чем кожи.

– Не серчайте на него, мистер Бейкер, парень вдвое шустрее нас всех.

– Что толку работать быстрее, если у него товар побитый, – огрызается хозяин. – Хочешь, приглядывай за ним сам, Герн, но следующий ящик вычту из твоего жалованья.

Детина, которого назвали Герном, протягивает Дождю руку, тот берется за нее, не сказав ни слова. Они молча таскают ящики, пока Герн не спрашивает:

– Пыль, что ли?

Дождь смотрит на Герна, который ставит свой ящик на порог.

– Не понял.

– Пыль, – бурчит Герн, вытирая лицо подолом туники. – Мой брат только что с нее соскочил. Крепкая дрянь. Но ты-то вроде лучше его держишься, не похоже, что плющит.

Дождь не знает, что сказать. Об отшельниках, подосланных Паутиной убить его, он не забывает ни на минуту, так что решает лучше промолчать. Герн заполняет паузу, предлагая ему маленькую белую таблетку, которую вытаскивает из кармана.

– Вот, прими. Помогает от головной боли. У меня полно таких осталось.

Крепко внушенные Паутиной правила предписывают ему не доверять незнакомцу, но влияние Зеленого-Один пересиливает их: у этого человека нет причин травить его. У проглоченной таблетки медицинский привкус. Постепенно, минута за минутой и ящик за ящиком, боль рассеивается. Наконец ховертележка опустела, хозяин с остальными ушел обедать, а они с Герном вызвались еще раз проверить, весь ли груз на месте.

– Ладно, – Герн поднимается. – Должно быть все путем. Соберись и идем.

Дождь не двигается с места. Голове полегчало, а сердцу наоборот. Случайная доброта ничего не должна значить, она ничего не значила, когда исходила от добычи. Но Герн – не добыча. Должен быть ею, но изголодавшийся по пыли разум Дождя решительно отвергает эту мысль: этот человек не добыча, потому что Дождь больше не паук. Он предал Паутину, позволив Синали выжить. Предал Зеленого-Один, отпустив Явна. И теперь предает всех, придушив Герна, вместо того чтобы убить его.

Когда Дождь шепчет «прости» ему на ухо, то извиняется не только перед ним.

Модуль Зеленого-Один для системы жизнеобеспечения особняка срабатывает в половине первого, задняя дверь кухни открывается с легким щелчком, и Дождь шмыгает внутрь. Там тихо, спокойно, всюду побелка, дерево и смягчающее присутствие океана в каждом окне. Все двери оставлены незапертыми, кроме двух – в подвал и хозяйскую спальню. В ушах звучат слова Зеленого-Один: «То, что выглядит чем-то, не всегда оказывается таковым». Главарь «Полярной звезды» – мастер обманных маневров, он больше десяти лет уклоняется от всех видов слежки, королевской стражи и гильдий наемных убийц. Прятать улики логичнее всего было бы в подвале, но этот главарь не подчиняется логике.

Дождь бродит по коридорам, и его гложет беспокойство. Если Зеленый-Один знал про Явна, когда дал ему модуль, есть вероятность, что охранные системы особняка он отключил лишь наполовину, сделав Дождя подсадной уткой для представителей власти, которые, возможно, прямо сейчас спешат сюда. Действовать надо быстро. Но где искать? Тайником может быть весь особняк.

Глаза, уши, нос – открыты, сосредоточены на поскрипывании и потрескивании дерева. А потом он кое-что замечает. Во всех комнатах есть какое-нибудь декоративное зеркало – кроме гостиной. Эта комната наиболее очевидное место, но Дождь знает, что наиболее очевидное в то же время подозреваешь в наименьшей степени. Он не блещет умом, не то что Зеленый-Один или главарь «Полярной звезды», но ему известно – по опыту многих лет владения кинжалом, которым ему случалось убивать добычу и в лужах, и у дверей из нержавейки, – что в отражениях твердый свет всегда дает слабый радужный ореол, похожий на искажение тепловой волны.

Схватив зеркало со стены ванной, он обследует гостиную. Ничего. Все стены настоящие. Потом он осматривает не только стены. Направляет зеркало вниз, движется шаг за шагом, и невольно затаивает дыхание, увидев радужное марево вокруг квадратной секции пола под ковром – как раз такого размера, чтобы пролез человек. Это не активный твердый свет – нет ни тепла, ни плазмы, – тем легче пробить его миской воды: плоскость с шипением рассасывается, открывая лестницу, уходящую в сумрак с голубоватой подсветкой.

Проникнуть в тайную комнату не так трудно, как понять, что находится там, внутри.

Он обводит взглядом каморку, стены которой увешаны схемами на настоящей бумаге. Что это, он не может определить, но все равно снимает их на свой виз, автоматически пересылая Зеленому-Один. Одно изображение повторяется: круг с другими кругами в нем. В центре главарь написал слово – МАТЬ. И не только на одной схеме, а в центре всех схем, и слово МАТЬ словно кричит на Дождя.

Может, это какое-то сокращение? Или просто слово? Если мать главаря удерживают где-то насильно, это объясняет его мотивы. Благородные совершают странные поступки по отношению друг к другу и способны поднять мятеж из мести, но тогда причина для нее должна была возникнуть не меньше десяти лет назад, когда впервые появился этот главарь. В голове всплывает имя кронпринца – Дравитикус. Этот особняк принадлежит Дому Литруа, а он единственный уцелевший из них. А это значит, наездником с перегрузкой, которого Зеленый-Один обнаружил в больнице, должен быть…

Дождь застывает. На настенном голоэкране, голубом и тихо гудящем, он читает: «Класс “Фрегат”, А3, Разрушитель Небес». И видит схематичное изображение боевого жеребца. «Класс “Истребитель”, А4, Адский Бегун». И еще одна схема. Повсюду нацарапаны какие-то цифры. Дождь смотрит на цифры, потом на бумагу, потом опять на голограмму с двумя поржавевшими боевыми жеребцами, зависшими в пространстве, в тени астероида у периметра Станции: они держатся за руки, и сотни едва заметных клыкастых щупальцев извиваются, вылезая из их кабин.

Он не Зеленый-Один, но такое понятно даже ему.

Он должен предупредить Синали. Остановить ее, чтобы она больше не ездила верхом. Зеленый-Один, их задача, надо сказать ей, – и в голове у него становится пусто. Она не может знать, Дравитикус ни за что бы ей не сказал. Она пытается выиграть Кубок Сверхновой, но это ее убьет.

Принц задумал убить их всех.

Еще никогда в жизни он не взлетал по лестнице так быстро. За его спиной пеплом осыпаются со стен листы бумаги, и на полях одного из них, упавшего на пол, нацарапано:

«Я тот, кто воскрешает мертвых, снова даруя им жизнь».

63. Пэрлюстро

Perlustrō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. очищать

Сегодня перед моей дверью собралась огромная вопящая толпа.

Люди толкаются, размахивают руками, кричат, протягивают блокноты для автографов, а усиленная втрое охрана едва сдерживает их. Настороженно приближаюсь к улыбающемуся Дравику.

– Лейда искусная наездница, – говорит он, – разве что слишком восторженная. Предпочтение она отдает левой стороне, поскольку она левша. Пользоваться другой стороной так же ловко она еще не научилась.

– Езда верхом опасна, – замечаю я.

– Так и есть, – соглашается он, продолжая улыбаться.

– Почему же король ей позволяет?

– Полагаю, по той же причине, по которой позволял мне много лет назад, – из чувства вины.

Я вглядываюсь в его лицо.

– Почему вы не объяснили мне, что такое на самом деле нейрожидкость?

Он приподнимает бровь:

– Что она опасная?

– Живая.

Тихо засмеявшись, принц повторяет давние слова:

– В этой вселенной есть то, что не умирает, Синали, только меняет названия.

* * *

– Дамы и господа, доброго всем вам утречка! С удовольствием приветствую вас на еще одном захватывающем дне двадцать второго Кубка Сверхновой, который разыгрывается раз в десять лет! Я – ваш ведущий Гресс, рядом со мной Беро, и мы с восторгом объявляем о начале поединков последнего этапа! На этой неделе определятся участники четвертьфинала, и мы с нетерпением ждем, кого ждет достойное поражение, кого – доблестная победа, а кто будет держаться за свою честь мертвой хваткой!

– Хорошо сказано, Гресс, а возбуждение на стадионе почти осязаемо! Он набит битком, и еще пятнадцать миллионов зрителей смотрят нас сейчас по визу повсюду на Станции! Советую всем сесть и пристегнуть ремни, потому что сегодня мы открываемся совершенно особенным поединком. Да, друзья, так и есть – на поле выходит тот, в ком течет королевская кровь его величества!

– Истинное удовольствие, Беро!

– А как же, Гресс! Королевских наездников, зашедших так далеко на Кубке Сверхновой, мы не видели со времен принца Пелмора, а это было чуть ли не сто лет назад!

На арену я выхожу первой.

Мы с Разрушительницей Небес неподвижно зависаем в пространстве. Крест над нами льет свет в алчную пустоту космоса.

Бог простил им. Я не могу.

Звезды сегодня выглядят как обычно, Станция отсвечивает серым на фоне медленно вращающейся зеленой Эстер. Все как всегда, тогда почему ощущения в седле настолько другие? Почему нейрожидкость мягко и настойчиво пощипывает мне кожу, а за глазами ощущается боль, будто я что-то упускаю?

Разрушительница Небес висит в пространстве, спрашивая: «страшно?»

нет.

Обдумав мой ответ, она снова спрашивает: «грустно?»

Я смотрю на далекое солнце. Что толку грустить? Или признаваться в этом?

«грустно?» – повторяет Разрушительница Небес, на этот раз тише. Всю прошлую ночь в голове у меня вертелись возможные объяснения – этот голос, который я сейчас слышу, боевой жеребец, который прошел через все вместе со мной и многого добился… Это или настоящий ИИ, или… Твердосветная сетка арены открывается и снова закрывается, впуская лавандовый шлейф плазмы нашего противника. Вести разговоры в кабине мне не требуется. Разрушительница Небес понимает меня без слов. Чем бы она ни была, она помогает мне как никто другой в этом мире.

Мысленно отдаю нашим двигателям приказ включиться. Наша голубая плазма – словно крик в черноте космоса, а мой ответ – словно беззвучный вопль истины: без тебя всегда грустно.

– В синем углу – прошу, встречайте звезду короны и наших сердец, потенциальную наследницу Дома Рессинимусов и нова-королевского двора кронпринцессу Лейду Эстер де Рессинимус, выступающую за Дом Галбринтов на своем боевом жеребце Девичьей Молитве!

– Дом Галбринтов – это ведь Дом королевы-затворницы, так?

– Ты прав, Беро, да будет даровано милостью Господней здоровье ее величеству! А ее дочери – обеспечена Его благосклонность сегодня на поле боя!

Рев толпы достигает крайней степени возбуждения, ловким маневром принцесса выходит навстречу мне на середину поля. Девичья Молитва гораздо симпатичнее, чем полагается быть роботу, гибкая и длинная, с S-образно изогнутым в спине торсом. Ее руки элегантно сложены, словно в молитве. Кисти маленькие, но проворные, две полосы собранного в складки металла поднимаются дугами от ее локтей к плечам, напоминая крылья. Она выкрашена в бледно-лавандовый цвет с серебристой отделкой, на нагруднике простирает крылья серебряный лебедь, шлем похож на серебряную корону.

Передо мной возникает голоэкран, венец озаряет улыбку за забралом Лейды.

– Как же я рада, Синали! Нечасто приходится выступать в поединках против таких людей, как ты.

– Таких, как я… – повторяю я.

Она заливается щебечущим смехом.

– Наездников, которые знают про голос в седле! Обычно поединки – скучная драка на копьях, а этот может оказаться взаправду веселым!

Она не Дравик, но ее голос звучит похоже: безукоризненно учтиво и приветливо, и вместе с тем зловеще. Она такая юная. значит, вот каково было тебе сражаться против меня, сэврит?

– Поддаваться не буду, – предупреждаю я.

– Я тоже! – радостно соглашается она.

– …а в красном углу мы видим поистине темную лошадку, пробившую себе путь наверх! С ее твердокаменным характером, свирепой сосредоточенностью и пристрастием к непредсказуемым действиям – поприветствуем Синали фон Отклэр, выступающую за Дом Литруа на боевом жеребце Разрушителе Небес!

Толпа разражается ревом.

– Наездницы, прошу проследовать к своим платформам!

Реактивные двигатели остывают, моя спина примагничена к шестиугольной платформе со звездной стороны, генграв между нами пробуждается, источая ослепительно-голубое сияние, – эти действия и краски для меня теперь все равно что хорошо знакомый рецепт. Я больше не та девчонка, которая пять месяцев назад впервые попала на ристалище.

– Да начнется обратный отсчет первого раунда – во имя Бога, короля и Станции!

Незримая толпа выкрикивает, повинуясь своим жестоким хозяевам:

– Во имя Бога, короля и Станции!

Серебристое копье в моей руке. Серебристое копье у нее. Включаю связь.

– Три!

– Все, что ты говорила вчера вечером о нейрожидкости… о том, что ты видишь свою мать… – мой голос звучит мягко. – Это правда?

– Два!

Я завидую, что ей удается видеться с матерью. Есть надежда, что когда-нибудь и я смогу.

– Один!

Принцесса слабо улыбается:

– Иди и убедись сама.

Ноль.

64. Квиа

Quia, союз

1. потому что

Девичья Молитва – модификация А453–181 класса «Крейсер», такая же новая модель, как и Всевидец Сэврита, только другой весовой категории: те же дополнительные двигатели на голенях, выхлопные каналы на шее… но скорость у них разная.

Терминус я достигаю первой.

Мы вблизи генграва, озаренные голубым сиянием. Принцесса в широкой стойке, я точно веду ее копьем, выполняя маневр Пуассона. В какую бы сторону она ни уклонилась, если ее движение вперед продолжится, я попаду в нее под любым углом.

Столкновение.

Вскрик жеребцов пронзительный и сильный, краткая вспышка света ярче, чем я когда-либо видела. Мое копье задевает что-то твердое, настоящее, и пробивает его. Разрушительница Небес отрывается от противника на взлете, слезящимися от яркого света глазами я вглядываюсь в табло: «Красный – 1. Синий – 0». Я попала в нее, но все произошло громче и ярче, чем обычно. Запрокидываю голову, потом наклоняю, прижимая подбородок к шее, и так до тех пор, пока жидкость в моих ушах не сориентировалась в пространстве и не перестала подкатывать тошнота. С голоэкрана принцессы льется кристально чистый смех.

– Нет, глупая, не так. Попробуй снова!

Хихикает, когда у меня уже есть очко, – она настолько уверена в себе?

Мы проходим поворот на взлете, и я вижу, что руки принцессы все еще расслаблены на копье, не готовы к столкновению. Любой другой наездник мерил бы меня взглядом, менял и уточнял стойку и положение копья, готовясь к завершению взлета, но не она. Для нее это не поединок, а что-то вроде игры – как с братом, как с сестрой.

Разрушительница Небес вытаскивает из моей памяти голос густой, как темный сироп: «нет бреши, значит, тебе придется создать их самой». Меня раздражает, насколько прав этот голос, как он похож на настоящий – и как легко приводит в порядок мои мысли.

бесполезно.

«полезно, – дерзко возражает мне Разрушительница Небес. – он был полезный».

Мы выжали из него всю пользу, и теперь с ним покончено навсегда. сосредоточься. На этот раз принцесса приближается быстрее, маневр Пуассона не сработает. Мне требуется что-то с движением по вертикали – что-то другое. Евклид. Прием Евклида, если скрывать его до последнего. Я быстрее, но подгонять ее нельзя, пока непонятно, что она задумала.

Снижение начинается с рывка. Кажется, будто кожу сдирает с черепа, а принцесса вдруг визжит:

– Нет, нет, нет! Я же тебе говорила, Синали! Хватит уже разрешенной скучищи!

Связь отключается. Генграв тянет нас друг к другу, как мотыльков к пламени, горячо и быстро, слюна и дыхание проваливаются мне в глотку. Лавандовый робот увеличивается в размерах, приближается, его реактивные двигатели запускаются разом, ярко сияет плазма пастельных оттенков, и я вдруг теряю из виду его копье. Вожу взглядом – вверх, вниз, по сторонам… вон оно! Серебристая полоска плывет далеко под ногами принцессы. Она выронила его. Выронила свое оружие – и тут я понимаю: она принцесса, ее оружие – вся Станция. Ее оружие – сама ее кровь.

Крик бьет мне по ушам, а свет не просто озаряет кабину – он сияет. Как в замедленной съемке, я смотрю на белый свет, который столько раз видела при столкновениях: он собирается в шлеме Девичьей Молитвы, там, где полагается быть рту, сгущается, превращаясь в шар трепещущего сияния.

А потом он взрывается.

Повсюду белым-бело. Я ничего не вижу, тыча копьем вслепую, что-то вроде раскаленного докрасна ножа наносит скользящий удар мне поперек груди, оставляя черноту и дым. Моргаю, моргаю изо всех сил и, когда в глазах проясняется, вижу, что стена кабины впереди меня светится оранжево-красным. Перегрета. Взлет относит нас одну от другой, снова слышатся голоса комментаторов:

– …похоже, ее высочество применяет нестандартные методы, Беро! Она чем-то нанесла удар Синали, но не уверен, что копьем!

– Чтоб мне провалиться и голой землекрысой стать, никогда раньше ничего подобного не видел, Гресс! Неужели ее высочество каким-то образом управляла светом, возникшим при столкновении, чтобы нанести ущерб Разрушителю Небес? Но разве такое возможно? И что еще важнее, это очко или нет?

Вспыхивает голоэкран Лейды, ее лавандовый шлем поблескивает, она хихикает.

– Круто, правда, Синали? Джи еще не знает, что я сообразила, как это делается. Так весело!

Жжение в груди не унимается, дышать трудно.

– А что ты сделала?

Она пожимает плечами:

– Без понятия. Подумала, что так будет правильно.

Начинается снижение, на табло с результатами все по-прежнему. «Красный – 1. Синий – 0». Очко Лейде не засчитали, но ее это, похоже, не заботит. Она не призывает копье обратно в руку, и оно так и плывет по краю арены. Принцесса здесь не для того, чтобы победить. Она здесь, чтобы поиграть.

– Ну, начинаем! – щебечет принцесса перед тем, как снижение отключает нам связь. Вскидываю копье – если она опять ударит светом, я не смогу разглядеть, куда бить. И если снова попадет в грудь, где металл уже размягчился, он может и не выдержать. И меня опять выпотрошат.

«запомни», – говорит Разрушительница Небес. Я не отвечаю, слишком занятая тем, чтобы крепко и ровно держать копье, щуриться и ждать новой вспышки. Девичья Молитва приближается, я сжимаюсь, готовясь к новому столкновению, и жду вскрика, чтобы сделать рывок. Если я не опоздаю с ним, то задену ее, точно…

Белый свет сгущается в ее шлеме быстрее, чем прежде, а потом вырывается наружу. Он обрушивается на мое копье во время рывка, расплавляя металл до состояния жидкого серебра, быстро остывающего в космосе. И в этот миг я понимаю.

«вот так мы и сражаемся», – звенит Разрушительница Небес.

Мы. Воспоминания при перезапуске. Падение, вращение в пространстве и белый свет, будто от боевых жеребцов отстреливаются лазерами. Враг уничтожил Землю лазерным огнем. Лазерами – вот как они сражаются, а когда находятся внутри боевых жеребцов, на ристалище… они воспринимают это как сражение, вот и создают свет.

– Теперь я слышу! – оживает связь с Лейдой. – Слышу, как ты разговариваешь со своим жеребцом! Так мило!

Трескотня комментаторов, рев зрителей и ликование Лейды отступают, мои мысли затягивает движение по спирали: если я ее не вижу, значит, не могу нанести удар. Ни я, ни она не получат очко, дополнительное время будут назначать снова, снова и снова. Это как в поединке с Сэвритом, только гораздо медленнее и мучительнее. Лейда так и будет создавать лазерные вспышки, размягчая металл Разрушительницы Небес раз за разом, пока мы не распадемся. Беда не в том, что меня выпотрошат, а в том, что возвращаться будет некуда, если Разрушительница Небес станет оплавленной глыбой металла.

Я не могу позволить этому поединку затянуться. Но как завершить его? Нельзя подобраться к ней достаточно близко и надеяться нанести удар – на расстоянии, подходящем для ближнего боя, она создает слепящий свет. У меня в памяти мелькает черно-желтый тигр Гельманна, я заглядываю еще глубже и вижу, как Ракс уничтожил манекен. Вижу каждый их жест, то, как оба двигались. Получится не так изящно и мощно, но…

– Они не игрушки, Лейда, – говорю я. Ее изображение на голоэкране замирает. – Они живые. Все до единого. Каждый крошечный вихрь, который ты видишь в седле, – живое существо. Тебе не следует играть с ними только потому, что это тебя радует.

По ее голосу понимаю, что она хмурится:

– Не тебе мной командовать. Ты мне не отец.

Рассмеявшись, я не могу остановиться. Просто не могу. Мой смех наполняет седло, исступленно звенит, а взлет плавно сменяется снижением. Лейда совсем как я в разговорах с Дравиком. Словно это не принцесса, а я говорю с отцом, которого у меня никогда не было. Я смеюсь, пока не подступают горячие и мокрые слезы, и вихри в седле не поднимаются, чтобы с любопытством потыкаться в них.

– Понимаю, – удается выговорить мне. – Но я собираюсь научить тебя тому, чему он никогда не станет.

Я выбрасываю руку вперед и вызываю из ладони Разрушительницы Небес еще одно копье. Снижение обрушивается на меня, стягивает нас вместе. Лазерная точка Девичьей Молитвы разгорается ярче и раньше – гнев Лейды очевиден. Я дышу. Вспоминаю силу рук Ракса, изгиб его ловких пальцев, его походку – словно дым над водой. Его для меня больше нет. Но представлять его все равно приятно.

С перегрузками я борюсь как могу, напрягая все мышцы тела, сосредоточившись на правой руке, пока отвожу ее назад и сжимаю в кулаке копье. Моя стойка начинает рушиться, растекаться, гравитация слишком велика, чтобы ей противостоять. Древко копья становится хлипким, острие неистово пляшет, поэтому я перехватываю его выше, где древко расширяется. И наконец сжимаю так, что могу нацелиться.

Лазерный свет набирает силу в шлеме Девичьей Молитвы, он уже настолько яркий, что вынуждает щуриться. Я могу промахнуться и на этот раз. Копье может пробить грудь там, где находится седло, убить ее, как Гельманн убил судью, а убийство принцессы станет для меня финалом.

Сражаясь с Ятрис, я могла промахнуться. Но нынешняя я – ни за что.

бросай.

Мы делаем взмах вперед запястьем, и серебристое копье летит сквозь пространство, как пущенное из пращи, быстрее копья Гельманна благодаря гравитации и точнее благодаря Раксу. Я училась – у него, у них обоих, у каждого наездника, с которым сходилась в бою.

вот это и значит езда верхом.

Серебристое острие проскальзывает между пустых рук Девичьей Молитвы и глубоко впивается в левый бедренный щиток, насквозь пронзив нанесенную на него эмблему с лебедем.

65. Сэрво

Servō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. спасать, оберегать, сохранять здоровым

Ракс доводит Солнечный Удар до его абсолютного предела, так что реактивные двигатели на его спине раскаляются докрасна.

А потом он расслабляется.

Это оказалось труднее, чем держаться. Он держался долго, знал тонкости и хитрости в этом деле, это стремление врезано в его нервы так глубоко, что стало для него инстинктом, с которым теперь пришлось бороться. Расслабься. Вспомни, каково это – быть ничем.

Величайший из наездников века отдал победу перегрузкам. Движение его крови остановилось, сердце билось еле-еле, беспамятство быстро подступало. Тьма наползала с периферии поля зрения, и в тот момент, когда еще не слишком поздно передумать, он увидел свою судьбу – перегрузка, больничная койка, пленник, страх. Впервые за десять лет он ощутил ужас, находясь в седле.

А потом тьма поглотила его целиком.

Но это был не конец. В глубинах беспамятства он увидел цвет – кожу, волосы, глаза. Тот самый Литруа – блеклый, тихий, с голосом, повторяющим его настоящий, и Ракс почувствовал, что это было раньше, но не с ним, не с Раксом. С кем-то другим. Это не галлюцинация, а воспоминание, похожее на сон.

– Они забыли, Синали, что означает кролик.

Ракс находился в теле Синали, полном ненависти, изнывающем от ушибов, с острым запахом, который следовал за ней повсюду, – сладким, медным и настолько близким, что его сердце бешено забилось, едва она сказала:

– Ну и что же он означает, старик?

Литруа терпеливо разглядывал трость.

– На старой Земле кролик являлся фундаментом пищевой пирамиды, связующим звеном между солнцем, которое растило траву, и животными, которые питались теми, кто ел эту траву. У кролика были десятки тысяч врагов: волки и тигры, змеи, орлы и лисы. И тем не менее он выжил.

Ракс почувствовал, как ход ее мыслей изменился, как внимательно она стала слушать.

– Вся Земля была против кролика, – продолжал Литруа. – И все-таки от кролика Земля зависела. Он кормил. Он даровал жизнь. Благородные этой Станции позабыли, что это кролик придает силы льву, а не наоборот.

Она и Ракс решительно подняли глаза:

– Они все равно убьют меня.

Литруа улыбнулся так ярко, словно вышло солнце:

– Сначала им придется тебя поймать.

66. Санитас

Sānitās ~ātis, ж.

1. здоровье

2. здравый рассудок

Сидя в бархатном кресле частной ложи, Мирей смотрит, как Синали фон Отклэр медленно снимает шлем. Мигалки роботов-медиков раскрашивают ее лицо оттенками рубина. Вид ее ужасен: волосы слиплись от пота, губы искусаны, макияж, наложенный визажистом в попытке скрыть оспины, размыт потом. Никакого достоинства. Или приличия. Только борьба. Только девчонка, близкая к перегрузке.

Даже у старых наездников серебро идет носом не так обильно, как у нее.

Что-то не так с ее боевым жеребцом.

И с Адским Бегуном тоже.

Бабушка часто говорила, что благородной даме любопытство не пристало – оно привело к грехопадению Евы и было проклятием мудрецов. Одержимость Ракса этой девчонкой, Синали, заставила Мирей думать, что он в ней нашел. Она перерыла все материалы ЦУБ по Адскому Бегуну за много лет, и оказалось, что материалы по Разрушителю Небес имеют столь же долгую историю: 354 года назад был зарегистрирован робот А3, в дальнейшем известный как Разрушитель Небес. В том же году Адский Бегун А4 прошел активацию, и в том же году Дом Рессинимусов пришел к власти и возвел на престол первого короля Станции. Но в материалах по Разрушителю Небес информации содержится больше, чем в материалах по Адскому Бегуну. Их нашли вместе на ближайшем астероидном поле – обломки Войны, телепортированные врагом вместе со Станцией. Вот только Адского Бегуна сразу перепрофилировали и активировали, а Разрушитель Небес пропал из виду более чем на триста лет и снова появился, только когда Астрикс вэль Литруа, будучи еще подростком, приобрела на него права, дала ему имя и приступила к настройке. Наездники Адского Бегуна никогда надолго не задерживались – но, возможно, и Разрушителя Небес.

Кем бы ни был Разрушитель Небес, он может оказаться столь же мощным, как и Адский Бегун. И таким же опасным, да еще в руках предателя. Литруа победил. Снова. Теперь умрет еще кто-то из семьи Мирей. Возможно, так было предопределено, и Бог пожелал, чтобы именно Мирей положила конец цепочке убийств, совершаемой бешеным псом.

Место рядом с ней свободно, Ракс так и не появился. Мирей знает: будь он здесь, вцеплялся бы в подлокотники, не сводя глаз с увеличенной голограммы в центре арены, с изнуренного лица убийцы.

Мирей безжалостно подавляет шевельнувшееся в груди сомнение. Брак существует не для любви. Для любви, увлечений и эмоций есть детство, а она давно не ребенок. Брак – это часть игры, не выбор, а долг. Она видела, как это бывает с другими благородными девушками: будут дети, будут интрижки. Ненависть, отвращение и в лучшем случае – гармоничное безразличие. Сколько бы книг о Войне она ни прочла – о рыцарях, которые клялись друг другу в верности перед тем, как броситься в схватку, о произнесенных шепотом в последние мгновения их отважной жизни обещаниях любить друг друга вечно, – ей известно, что благородным вступать в брак по любви невозможно.

Тогда почему же ее терзает мысль о том, что Ракс не сводит глаз с убийцы?

– На этом заканчивается поединок, друзья! Синали фон Отклэр одерживает победу одним ударом, метнув копье! Ее высочеству и прежде случалось вести себя опрометчиво на поле боя, но так, как сегодня, – еще никогда: уверен, производители боевых жеребцов тучей налетят выяснять, как она создавала эти лазерные вспышки! Мы получаем сообщения, что принцесса невредима, разве что несколько расстроена неудачей. По мере поступления новых сообщений мы будем держать вас в курсе…

Толпа неистово вопит, дружные крики «Синали, Синали, Синали» со злорадством демонов вгрызаются Мирей в душу. Она поднимается, взмахнув полами светлого плаща с крылатым львом, и ее голос холодно рассекает темноту пустой ложи.

– Видимо, ее следующим противником буду я.

– 1. Литацио

Litātiō ~ōnis, ж.

1. успешное жертвоприношение

Дождь опаздывает, и ему не удается застать Синали на выходе из турнирного зала, где охране пришлось вести ее к ховеркару сквозь плотную толпу. Зеленый-Один не ответил на сообщения Дождя, вопросы прокручиваются на длинном голубом экране перед его глазами, пока он стоит на ступенях зала.

Лиловый-Пять: Так ты с самого начала знал об этом, Зеленый?

Лиловый-Пять: Ответь мне.

Лиловый-Пять: На кого ты работаешь? Потому что я знаю, что больше не на Паутину.

Лиловый-Пять: Это была ложь! Ты ВРАЛ мне. Манипулировал мной.

Никогда прежде его сердце не вмещало столько гнева, как сейчас, – даже когда умерла Лиловая-Два, даже когда умер отец. Ответа нет. И неудивительно, ведь он переслал Зеленому-Один снимки схем из тайника Литруа. Больше Зеленому от него ничего не нужно. Ради этого все и затевалось – не ради защиты, предотвращения или мести, а чтобы сыграть в игру, которую он так презирает. У Дождя раскалывается голова, ломка вяжет из внутренностей узлы, он шатается, налетает на какую-то пару, те тоже шатаются, толкают его, и он падает спиной на твердый мрамор.

И тут наконец приходит ответ.

Зеленый-Один: Это ты несколько месяцев назад решил пощадить Синали, а не я. Ты привел этот ужасный план в действие. Все, кого не стало – на «Стойкости», на Тэта‑7, все члены нашей семьи, – погибли из-за тебя. Из-за твоего милосердия. Твоя минутная слабость убила их.

Его пальцы в кожаной перчатке вздрагивают, зависнув над голограммой.

Лиловый-Пять: На кого ты работаешь?

Зеленый-Один: Ты что, правда думал, что ты единственный паук, отрабатывающий контракт с благородным Домом? Считал себя избранным? Единственным, кому уготована конкретная цель?

Это не Зеленый-Один. А кто-то более многословный и жестокий. Он изменился, а может, Дождь никогда и не знал его, и теперь он чует мертвую хватку небытия, грудь вваливается, тело достигает последней черты.

Лиловый-Пять: На кого, брат?

Зеленый-Один: Я сказал отшельникам. Они идут за тобой.

Мигающий курсор. Шумящая толпа. В глазах Дождя темнеет, все скользит и расплывается, пока он пытается разобрать следующие слова:

Зеленый-Один: На Дом Рессинимусов.

На короля. Все это время Зеленый-Один был королевским наемным убийцей?

Мир кружится перед глазами. Шатаясь, он продирается через толпу, куда-нибудь, где можно спрятаться. Больше он ее не видит. Больше он не видит ничего, даже искусственного неба.

Но с крыши ближайшего здания через прицел усеянной сапфирами снайперской винтовки, нацеленный на двери турнирного зала, на него кто-то смотрит.

67. Труцидо

Trucīdō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. резать, умерщвлять

Лучи искусственного солнца бьют в окна особняка и ложатся на мою белую постель. Чахлые деревья и увядающую траву вокруг дома видеть гораздо приятнее, чем любую, даже самую сочную зелень. Мой взгляд прикован к кроваво-красному боевому жеребцу, с темно-коричневым копьем в руке зависшему на экране виза: перья на шлеме, на пятках, а на груди – эмблема с ястребом.

– И на этом заканчивается поединок! Ты представляешь, Беро? Ракс Истра-Вельрейд выиграл шесть поединков подряд с первого же раунда!

– Это же практически рекорд для учебников, Гресс, – еще две такие победы, и его имя будет выгравировано в Зале рыцарей наряду с именами принца Лисандра, Дианы де ла Вальфори и других величайших из великих!

Я просматриваю повтор поединка Ракса кадр за кадром, смотрю, как его копье пронзает шлем противника, словно проекционный меч бумагу, – так, будто это проще простого, поразить противника в шлем в условиях огромных перегрузок, перемещаясь в космосе со скоростью, исчисляемой двузначным числом парсов в минуту. Теперь, когда я лучше знаю верховую езду, то могу оценить его мастерство – никаких слабостей, никаких зависимостей, как и у Мирей. Лучше. Нет… если речь о Раксе, дело не в том, что он лучше, а в том, что это он. Мирей действует безупречно, но жеребец Ракса – это его тело, его дыхание, его жизненная сила. Он движется, и вселенная движется вместе с ним.

Дравик стучится в открытую дверь. Луна спрыгивает с кровати и встречает его возбужденным лаем. Когда он заходит, садится на стул и Луна умолкает, я наконец нахожу в себе силы заговорить.

– Лейда сказала, что на самом деле враг не мертвый. Когда его ранят, он превращается в нейрожидкость и пытается снова вырасти… поедая наши воспоминания. Наш разум.

Принц слабо улыбается:

– Мысли, воспоминания – в процессе эволюции они научились питаться всем, что есть в разуме. А до людей они ели бы разум друг друга. Массовый симбиотический паразитизм – кажется, так это называется. Как у муравьев, если бы они могли выращивать других муравьев себе в пищу и эти муравьи не умирали бы, а постоянно снова вырастали.

Я смотрю ему в плечо, не мешая его словам омывать меня, проходить насквозь, и стараясь не поддаваться панике.

– Поэтому они ментально связаны один с другим. Производители боевых жеребцов часто пользуются терминами вроде «коллективного разума» и «нейросети», но ни один из них не передает в полной мере суть их существования. Это под силу лишь немногим человеческим словам.

Он откидывается на спинку стула. Штора в углу комнаты раздувается, обрисовывая фигуру невидимой женщины.

– Всем живым существам требуется энергия. И враг не исключение. А наездники – источник энергии. И всегда им были, со времен рыцарей Войны. Послевоенные технологии – преимущественно гибридные, порожденные изучением врага. Твердый свет – производная от создаваемых ими лазеров. Седла – их гробы, перепрофилированные в аккумуляторы. Антиграв был создан при изучении темной материи их экскрементов. И сам главный реактор Станции – гигантское седло, которому нужна пища.

Я делаю судорожный вдох.

– Те головы, которые отправляют под океан…

– Там и находится активная зона главного реактора Станции, наполненная нейрожидкостью. Тем, кто имеет высокий уровень допуска, она известна под названием «ядра».

– Я видела главный реактор, – возражаю я. – Он работает на солнечной энергии. В Центральном районе…

– Это лишь копия, с помощью которой очищают энергию, выработанную настоящим ядром. Если объяснять населению, что мы обуздываем все еще живого врага и пользуемся его силой, это плохо скажется на его моральном состоянии, а моральное состояние населения – единственное, что стоит между императивом и хаосом.

Я стискиваю в кулаках простыню, сосредотачиваюсь на свежем шраме у меня на груди.

– Мозг людей скармливают… гигантскому седлу?

Он молчит, а я ужасаюсь.

– Всех умерших, всех простолюдинов, мою мать… – с трудом выговариваю я, скрипя зубами. – Их всех? На протяжении четырехсот лет?

– Они так стараются родиться.

Мы с принцем оба оборачиваемся на голос: в дверях стоит Киллиам с остекленевшими глазами и чайником в руках. Серебристая струйка сползает из его носа в усы… как у меня, когда я истекаю нейрожидкостью. Секунд десять он стоит не шевелясь, глядя на штору в углу. Дравик встает, забирает из дрожащих рук старика чайник и произносит таким мягким тоном, какого я еще никогда от него не слышала: «Спасибо, Киллиам. На этом все».

Избавленный от ноши, Киллиам вздрагивает, словно приходя в себя, проводит ладонью под носом и спиной вперед покидает комнату. Значит, все это время… у него не было аллергии. К нему медленно подкрадывалась перегрузка, как и ко мне.

– И вы… – Я поворачиваюсь к Дравику. – Вы позволили Киллиаму ездить верхом?

– Он очень хотел помочь. После того как с матерью произошла перегрузка в Разрушителе Небес, король велел отправить его на реактивной тяге в сторону Эстер, чтобы уничтожить. Но робот выжил. Когда я разыскал его, он был в плачевном состоянии. Мне надо было обеспечивать его энергией, чтобы поддерживать режим постоянного обслуживания, пока я не найду подходящего наездника. Вот Киллиам и вызвался временами сидеть у него в седле.

– У нее, – жестко поправляю я. – У нее в седле. И вы даже не подумали объяснить мне все это перед подписанием нашего соглашения?

– А ты поверила бы мне, если бы не поняла это сама? Если бы я сказал, что враг жив и находится в седле, неужели ты не сочла бы меня еще более безнадежным сумасшедшим?

Луна вскакивает и начинает гоняться за пылинками по комнате, в приступе чистой радости хватая их пастью. За шторой в углу больше никого нет, она развевается на ветру. Я крепко сжимаю губы.

– Подробности твоего вознаграждения за эту победу я перешлю позднее. Постарайся как следует отдохнуть – сегодня вечером тройная пресс-конференция. На этот раз я буду присутствовать, чтобы не допустить повторения того, что было на первой.

Он имеет в виду разговоры с Раксом. Помощь, которую Ракс и Мирей оказали мне. Что-то во мне ненавидит Дравика и не может ненавидеть его, но у меня вырывается не просьба остаться или уйти.

– Ваша мать действительно в седле Разрушительницы Небес. В этом я уверена.

Дравик медлит на пороге.

– У матери Лейды перегрузка случилась в седле Адского Бегуна, и теперь Лейда видит ее. Седло помнит наездников. Вот почему мы видим Астрикс – вы, я, Киллиам. А Сэврита вы когда-нибудь видели?

Отрицательный ответ Дравика такой слабый и скорбный. Я резко втягиваю воздух.

– Значит, только я. Но почему мы? Ракс никогда не упоминал, что видел кого-то из бывших наездников, у которых случилась перегрузка в Солнечном Ударе. И Мирей тоже. Почему только Адский Бегун и Разрушительница Небес? Настоящий ИИ в Луне хранит что-то внутри Разрушительницы. Почему? Что понадобилось держать в ней?

Возникшая между нами нить дрожит. Дравик обрывает ее и уходит, а Киллиам, приковылявший с чайником горячего шоколада, теперь выглядит гораздо более вменяемо.

– Приятно видеть, что вам полегчало, барышня. Смотреть вашу победу было очень увлекательно, хоть и немного тревожно.

Я сажусь на постели.

– Вы смотрели поединок?

– Я все ваши поединки смотрю, барышня. – Он открывает свой виз, и на экране прокручиваются тщательно подписанные папки с видеозаписями: от «Барышня против Ятрис дель Солунд» до «Барышня против ее высочества». – Я загружаю много самых ярких моментов ваших поединков в виз еще до того, как это делает кто-нибудь еще, – они популярны среди простого народа. У меня много просмотров.

В его глазах – несомненная гордость, сверкающая, как звезда с расстояния многих световых лет.

– Тем, что я делаю, не стоит гордиться, – бормочу я.

Над горячим шоколадом вьется пар. Киллиам, помолчав, говорит:

– Я знаю: вы с хозяином творите очень страшные дела, – и он медленно продолжает: – Но когда я вспоминаю, как упорно вы тренировались, сколько боли вытерпели, через что прошли… когда я вижу, как вы торжествуете перед лицом испытаний, то не могу не чувствовать гордости за вас, барышня.

Я сжимаю в кулаке свой крест и, кажется, в первый раз за все время улыбаюсь ему.

68. Прёлиум

Proelium ~ (i)ī, сущ.

1. борьба или рознь

Опираясь на край раковины в студии, Ракс Истра-Вельрейд смотрит, как жидкое серебро спиралью уходит в отверстие стока.

В последний раз он вытирает нос и выпрямляется, оправляя кроваво-красные лацканы жакета. Он предпочел бы, чтобы из носа текла кровь. Предпочел бы, чтобы эти истечения не повторялись каждые шесть часов. Но так уж сложилось, что его жизненные предпочтения остаются без внимания.

У Ракса есть предпочтения, а сожалений нет. Он узнал, что имела в виду Синали. Отключившись, он сумел установить связь с ее памятью, и не уверен почему, но теперь знает точно, как базовую математику: источник воспоминаний, которые он видит во сне, – это седло. Вот почему наездники, близкие к перегрузке, так часто видят сны. Чем больше времени проводишь в седле, тем больше подвергаешься влиянию нейрожидкости и тем ярче сновидения. Узнав, откуда взялись странные воспоминания, он успокаивается. Рано или поздно они убьют его, зато теперь ему что-то известно.

По крайней мере, отключившись в седле, он может видеть ее. Быть ею. Быть рядом с ней, даже если это невозможно в реальной жизни.

Он изнывает от желания дотянуться до нее, сидя рядом на тройной пресс-конференции, но Литруа сидит слишком близко и следит за каждым вдохом и движением ресниц Ракса. Его усадили между двумя девушками: Мирей во всем черном справа и Синали в голубом слева, ее темные волосы коротко подстрижены, взгляд прекрасных глаз оттенка льда устремлен вперед. Вспышки камер срабатывают непрерывно. Рука Ракса под столом подергивается от желания дотронуться до нее, его тело бурлит, стремясь вновь оказаться ближе к ней. Теперь, когда он знает, какова она на ощупь и вкус, избавиться от этого знания он не может, и это пытка.

Вспышка.

– Леди Синали, вы нервничаете накануне встречи с леди Мирей в следующем поединке?

Вспышка. Даже не глядя на Синали, Ракс чувствует, как она шевельнулась, сжала колени, овеяв его теплом и ощущением близости.

– Я слишком далеко зашла, чтобы позволить нервозности управлять моими чувствами.

Вспышка. Мирей криво усмехается, температура ее смеха гораздо ниже нуля.

– А ты уверена, что у тебя вообще есть чувства, убийца?

Свет гаснет. Гудят резервные генераторы.

Вспышка. Вспышка. Вспышкавспышкавспышка. Негромкие шепотки слышатся в темной студии – «убийца» и «о чем она говорит?» Литруа встает, держа трость перед собой в предостерегающем жесте.

Мирей или не видит, или ей все равно, ее смех угасает сам собой.

– Ты грязная самозванка без имени, титула и чести. И я докажу тебе это на поле боя.

Ракс приподнимается с места: Мирей никогда не оскорбляет других наездников. После поединка и победы над ними – еще может быть, но перед этим никогда. Это противоречит рыцарскому кодексу, которым она ему все уши прожужжала: никаких оценочных суждений до столкновения. Что-то не так, что-то произошло, и он слишком зациклился на Синали, чтобы заметить это, но теперь ясно видит. То, как у Мирей размазалась тушь, как напряглась ее челюсть. Неужели это?..

Террен Хельгрейд продолжает как ни в чем не бывало:

– Наблюдать, как леди Синали продвигается в турнирной таблице… пожалуй, я выскажу мнение всей Станции, заявив, что это было чрезвычайно увлекательно. Вы ведь сражаетесь с ней через два дня, леди Мирей? Не желаете сказать ей что-нибудь?

Влага в глазах Мирей превращается в сталь.

– Я приму твою капитуляцию прямо сейчас.

У Синали перехватывает дыхание, но всего на миг.

– Никогда.

Ракс поднимается, делая знак ведущему и расплываясь в самой обаятельной улыбке, на которую способен.

– Думаю, вполне достаточно. Этим и ограничимся – все явно устали, и…

– Ты знаешь, что значит езда верхом?

Его прерывает негромкий вопрос Синали, адресованный ее кузине. Вспышка. Королевский наездник спрашивал то же самое. Мирей расправляет плечи, смотрит перед собой, не поворачиваясь.

– Она значит честь, предательница.

Вспышкавспышкавспышка. Синали переводит холодный и непроницаемый взгляд ледяных глаз на Ракса.

– Ты знаешь, что значит езда верхом?

Этот неистовый взгляд отключает в нем все мысли. Ответ содержится в самом вопросе, как замкнутая петля – взлет и снижение. Ракс открывает рот, он всегда будет говорить ей только правду, какой бы обжигающей она ни была, только пусть спрашивает.

– Она означает жизнь.

Вспышка. Вспышка. Вспышка.

– А что… – начинает ведущий с нервной улыбкой, – что езда верхом значит для вас, леди Синали?

Ракс видит, как ее взгляд обращается к принцу, стоящему перед толпой, как потом они с принцем смотрят в затененный угол студии, где никого нет, и вновь в камеры, и на ее лице нет ничего, кроме слабой ужасающей улыбки.

0. Цэрулеус

Caeruleus ~ea ~eum, прил.

1. лазурный

2. имеющий отношение к небу; небесный

Отшельники наконец пришли за Дождем, отыскали его в переулке за студией, и теперь наверняка сочтут его легкой добычей.

Он должен сражаться. Инстинкт самосохранения вопит, требуя, чтобы он шел на все, терпел что угодно, лишь бы избежать опасности, но той частью себя, которая не человек, а паук, и скорее отец, чем сын, он понимает: бороться бессмысленно. Он потерял все. И Паутину. И семью. Зеленый-Один убил его успешнее, чем смог бы любой кинжал, и он, шатаясь, переходит от одной трубы к другой, соскребая со стен жизнь – воду, плесень, что угодно, лишь бы приглушить тягу к пыли, грызущую его изнутри. Он увидел лицо Синали на голоэкране, и что-то в нем повлекло его тело в Центральный район в последней попытке разыскать ее. Но остановить отшельников нельзя, можно только на время отдалить их приход, а теперь они здесь. Он услышал шаги слишком поздно – подосланный к нему отшельник хорош в своем деле, потому и оставался незамеченным до сих пор. Он гораздо лучше, чем Дождь.

Дождь сгибается, держась за стену трясущейся рукой.

«Участь паука – пожирать других пауков, – сказал однажды отец. – Такой у них способ выживания, каннибализм. То, что мы, люди, считаем немыслимым, паук делает ради продолжения жизни».

Пока приближаются шаги, он чувствует, как что-то пробуждается в нем – сожаления о том, что придется умереть сейчас. И не забрать с собой Зеленого-Один. Не сообщить Синали, в какой она опасности, не помочь ей. А потом сквозь замкнутый круг сожалений прорывается нечто странное: вместе с шагами отшельника слышится еще один, третий, твердое постукивание по разбитому асфальту… трость.

Маскировка? Может быть. Но, приближаясь к добыче, отшельник отказался бы от нее. Дождь поздно оборачивается, выхватывает кинжал слишком медленно и потому не успевает остановить жар проекционного меча, прижатого к его блестящей от испарины шее. Рукоятка меча усеяна сапфирами. Его держит блеклый, акварельный мужчина с кротким и невозмутимым лицом, улыбающийся наемному убийце.

– Добрый вечер.

Дождь стоит не шелохнувшись, лезвие меча пробует на вкус его кадык, оставляя ожог. Если этот человек решил убить его, разговоры бесполезны. Он не отшельник, а благородный – это ясно по сапфирам. Но чтобы благородный был настолько хорош? Из какого он Дома? Синие сапфиры… Трентох? Нет, их цвета – индиго и аквамарин, а эта трость серебристая, как лунный свет или боевой жеребец Синали. Литруа.

Принц-изгнанник, частый герой слухов.

– Я вас знаю, – тихо говорит Дождь.

Литруа усмехается, от этого звука в переулке вдруг становится зябко.

– Это несколько упростит дело, верно?

– Вы – главный в «Полярной звезде».

– У справедливости настоящих лидеров нет, – поправляет Литруа. – А я – ее ширма.

Слова Зеленого-Один звучат в голове Дождя – благородные играют чужими жизнями – и теперь пробуждают в его сердце гнев.

– Значит, вот что для вас этот мятеж? Просто ширма?

– Прошу прощения, я неверно выразился: это чрезвычайно важная ширма. Как и должно быть. Мой отец – не тот человек, который легко отвлекается на любую ситуацию, кроме самых угрожающих, как ты понимаешь.

Голоэкран над ними мерцает, показывая повтор поединка. Лицо Синали блестит от пота, ее брошенное копье торчит из бедренного щитка принцессы.

– Вы ее используете, – говорит Дождь. Литруа улыбается шире.

– Кому, как не вам, сэр Паук, знать об использовании и о том, что на самом деле оно означает.

Замыслы этого человека погубят всех. Дождь не может сообщить об этом Синали, но может положить этому конец здесь и сейчас, потратив остатки сил. Паук, пожирающий другого паука.

Оружия нет, но у него еще остались острые и твердые кости. От проекционного меча нельзя увернуться, но можно податься навстречу ему, чтобы выиграть немного места и при этом уберечь шкуру, и Дождь резко пригибается, нацелив удар кулаком в живот противника, но меч уже у него на пути, с шипением прожигает его костяшки, распространяя по переулку вонь горелого мяса. Дождь обходит защиту, но меч опять опережает его, лезвие прожигает его куртку, кожу и жилы, пока не достигает белой кости у локтя. Морозный воздух жжет рану как соль, и он визжит, что на него не похоже, как существо более громкое, неуклюжее, с меньшим количеством ног, паутины, близких. Меч рассекает оба его ахилловых сухожилия, и он, пошатнувшись, падает на колени и снизу вверх сверлит принца ледяным взглядом.

– У-у…блюдок.

Литруа улыбается:

– Как и ты. Ты сводный брат Синали фон Отклэр.

Дождь бросает взгляд на ховеркар, отъезжающий от студии, – серебристый с голубым.

– Нет. Вы врете.

– Часто. Но не теперь.

– Да не могу я быть…

– Очень даже можешь. Все, что для этого требуется, – одна ночь и два человека. Герцог Фаррис Отклэр благоразумием не отличался, что общеизвестно. В отличие от матери Синали, которая бежала из борделя и скрывалась, твоя мать умерла при родах. Хозяйка борделя связалась с Домом Отклэров, и они отдали тебя Паукам.

Дождю кажется, что его сердце разрывается от жалости к незнакомой женщине, к девочке, которая всегда была его сестрой. Улыбка Литруа становится шире.

– Позволь предложить тебе выбор: умереть здесь или помочь мне защитить ее.

– Защитить? – Дождь сплевывает кровь. – Вы используете ее, чтобы развязать новую войну. Боевой жеребец, которого сделала ваша мать, и та штука у него внутри… – он издает прерывистый хрип. – Я же видел. Последний выживший управляет всеми, приказывает им, говорит, что делать. Держит их в подчинении. У королевы не было перегрузки – она кормила то, что внутри у Разрушителя Небес. И Синали кормит его все это время… как королевские наездники. Тот, что в Адском Бегуне, хорошо откормлен, он сильнее – гораздо сильнее. А вы пытаетесь породить нового, чтобы свергнуть прежнего.

Литруа лишь терпеливо улыбается, глядя на него сверху вниз.

Везде, где ранен Дождь, обожженную плоть невыносимо тянет, боль вспыхивает с каждым вдохом, пока он заключает:

– Мертвых не вернешь.

Литруа улыбается так, что его глаза становятся узкими щелками.

– Да, но, сэр Паук, что, если они никогда и не были мертвыми?

69. Конфрактус

Confractus ~a ~um прил.

1. (о поверхности) потрескавшийся

В Лунной Вершине есть дверной звонок, и я впервые слышу, как он звонит.

Киллиам не отвечает, как и Дравик. Кто бы это ни был, трезвонит он настойчиво, так что я иду в холл и смотрю на экран. Рослый, широкий в груди, с растрепанными волосами оттенка платины. Ракс. Я выдыхаю. Остался один круг, и я в четвертьфинале. Как только я выиграю этот поединок, Дом Отклэров будет уничтожен. Только это и важно.

Я приоткрываю дверь, и глаза Ракса, с их теплым оттенком красного дерева, вспыхивают при виде меня.

– Отклэр! Ты…

– Тебе здесь делать нечего, – обрываю я. Напряжение на его львином лице становится отчетливее.

– Знаю, но… теперь я понимаю, что ты имеешь в виду. Насчет воспоминаний. Я довел себя до отключки в седле, видел некоторые твои, и…

Я каменею.

– А тебе не приходило в голову, что я, может быть, не хочу, чтобы ты видел мои воспоминания?

– Просто… так вышло. Я не выбирал, что видеть.

Представляю, что он видел мою жизнь – убожество, детские радости, боль, бордель… Тело тянется к нему, ищет утешения в его объятиях, но разум не так прост. Я отступаю, чтобы закрыть дверь.

– Ее отец мертв, – выпаливает Ракс. Есть только одна «она», которую знаем мы оба. – Ее отец был… – он медлит, борясь с реальностью. – Убит. Из-за тебя… – у него вздрагивает кадык. – А мои сообщения до сих пор блокируются, вот я и…

Он обводит меня взглядом, словно блуждает, запоминает, стремится. К истине, ко мне… не знаю, к чему именно. Его чувства никогда не имели значения. Здесь реальность, а не седло, а в реальности мы совершенно разные звери в разных садах. Но он принес мне последнюю деталь головоломки, благодаря которой сложилась картина в целом: холодная ярость Мирей на тройной пресс-конференции имела причину. Теперь она знает, каково это – потерять близкого человека, которого любишь. Истреблять себе подобных – это у Отклэров в крови, этому я научилась у отца. Мирей – невеста Ракса, так что он, конечно, встревожился, ведь его будущий тесть умер из-за меня.

Теперь это и его семья.

– Ты дрожишь, – прерывает мои мысли его голос. Я поднимаю глаза и вижу, что моя рука, придерживающая дверь, в самом деле трясется. Дотянувшись, он охватывает теплыми пальцами мои холодные руки, и я борюсь с желанием прильнуть к нему, рассказать обо всем – о садах, головах, ядре, о том, что находится внутри у Разрушительницы Небес. Если я скажу ему правду, это лишь приблизит его к шахматной доске. Он прекрасный наездник, но из него получится плохая пешка, а эта шахматная доска слишком тяжела для его беспечной улыбки.

Я не желаю тебе смерти.

– Если отец Мирей мертв, – говорю я, – значит, он был одним из семерых, которые убили мою мать.

На его лице вспыхивает боль, делая его опустошенным, но он быстро приходит в себя.

– Тебе незачем продолжать в том же духе, Отклэр.

Мое сердце падает. Неужели он так и не поймет? выпрямись. держись.

– Есть зачем, – возражаю я. – Это возмездие.

– Лучшее возмездие, или как там эта хрень называется, – идти вперед, жить хорошо. И пусть себе возятся в том дерьме, в которое вляпались.

Я смеюсь:

– Я оставлю их в покое, а они будут процветать? Думаешь, хоть кто-нибудь из блистательных Отклэров задумался бы о том, что у них на руках кровь бастардки и ее больной матери? И они не стали бы превозносить свое единство после моей смерти? И свою «сбереженную честь»? И жить еще лучше, потому что умерла я?

Его молчание – само по себе ответ.

– Ты в самом деле просишь меня идти вперед, хотя они и глазом не моргнут, когда меня не станет?

Со двора перед входом за нами наблюдают пустоглазые мраморные ангелы. Мой смех длится до тех пор, пока не становится нестерпимо горьким.

– Я придерживаюсь прежнего мнения о тебе, Вельрейд: ты болван. Талантливый, но тем не менее болван.

Его глаза жарко вспыхивают, пальцы сжимают мою руку.

– Дай мне войти, Синали.

В первый раз он назвал меня настоящим именем. И в последний.

Я отвечаю с улыбкой, как у Дравика:

– Нет.

Отшатываюсь и одним быстрым движением захлопываю дверь. Его крик разносится по двору:

– Ты не сможешь продолжать, как раньше, одна! Одна, да еще раз за разом вытворяя черт знает что на ристалище, будто это ерунда, и все ради этой старой сволочи Дравика, который использует тебя!

– Ты истинный сын своего Дома, Вельрейд. Иди отсюда, возвращайся к своим банкетам, пышным праздникам и удачному браку. Здесь для тебя нет ничего.

– А я хочу, чтобы что-то было!

Обсидиан в его голосе расплавленный, шероховатый, он заполняет двор и заключает его в быстро остывающую оболочку. Момент, застывший во времени. Каждый мой вдох – словно десять, боль в сердце доносится издалека.

– Если до сих пор моим словам не хватало долбаной ясности, то вот: я хочу тебя – хочу тебя уберечь.

– Значит, можешь сразиться со мной, – подхватываю я.

– Значит, могу… значит, мы можем…

говорить. касаться. Эти мысли являются незваными гостями ко мне в голову, как в седле, словно я слышу, как кто-то четко сообщает мне свои намерения. Касаюсь двери, представляя себе его тепло. невозможно. Венец у него на лбу идеален. И на лбу Мирей тоже. И на лбу ее отца, должно быть, тоже был идеальным, пока Дравик не убил его.

Он женится на девушке из моей семьи. Из семьи, которую я должна уничтожить.

невозможно.

Я отхожу от двери. Крик Ракса рассекает воздух за дверью, но смысл его слов ускользает между моих пальцев, как песок, а потом слышится приглушенный голос Дравика. Шарканье ног, вскрик. Через несколько минут красный ховеркар покидает подъездную дорожку, и что-то у меня в груди захлопывается. Невозможно, теперь я это понимаю.

Огонь горит, пока не иссякнет.

Бриллиантовой подвеской я зачеркиваю предпоследний круг. И прислоняюсь к стене: теперь мои пальцы загрубели настолько, что больше не кровоточат. Озаренный угасающим искусственным закатом, остается один круг.

Остаюсь только я.

70. Стилла

Stilla ~ae, ж.

1. капля жидкости

В самом сердце мира слышен шепот.

Новые ученые пришли на работу в свой первый день и быстро разошлись по местам: надо заниматься делом, и все это выглядит довольно странно. Объяснение их внезапному переводу никто не дал, хотя ротация специалистов в сфере робототехники вообще обычное явление. Но чтобы перевели сразу команду? Кто-то шушукается об утечке информации, о внедренном шпионе, но чьем? Если от конкурирующих производителей роботов – это понятно, но ядро Станции – это же ее аккумулятор. Энергия, которая вырабатывается здесь, подается на вспомогательные станции, во все районы, на каждую водоочистительную установку, в каждый генграв и систему вентиляции. Кто бы посмел вмешиваться в работу, благодаря которой все они живы?

Они не знают, что проявления начнутся на третий день, но женщина по имени Изольда сразу догадывается: что-то не так.

Она новый глава команды ядра, ей всего двадцать восемь, но более яркой звезды в робототехнике Станция не видела уже много лет. В свой первый обеденный перерыв она со злорадным удовольствием отключает свой виз: мать твердит, что ей пора остепениться, а Изольда придерживается наилучшей оборонительной тактики из возможных, напоминая ей раз за разом, что одержимость браком – это для благородных, а не для фермеров из Центрального района. В помещении с пультом управления она одна, остальные отправились выяснять возможности местной кухни, и, вскрывая вакуумную упаковку с мясным пирожком, она кое-что замечает.

Поначалу следы крови в одном из дальних швов пульта кажутся ей обманом зрения, иллюзией, созданной плотными световыми волнами, которые испускает ядро, придавая помещению сиреневый оттенок. Но потом она касается пятна, и от него отслаиваются чешуйки. Прекрасно понимая, что не стоит тревожить свою команду в первый же день, Изольда после возвращения коллег и виду не подает, что в их отсутствие обследовала каждый дюйм помещения. Она улыбается, изображает интерес к предложению устроить фондю и сжимает в кармане испачканную кровью ватную палочку. Находку она исследует в свободное время, в своей гостиной, на личной технике. При свете искусственной луны она несколько раз перечитывает результат сравнения.

ТРЕЙК КАЛОДОС

Это имя ей знакомо – по нему она готовила рефераты, он написал те самые учебники, по которым она изучала ксенотропную губчатую энцефалопатию. Этот человек мог возглавлять команду ядра, но когда-то он внезапно ушел из производящей роботов компании в сферу частных исследований. А теперь его кровь обнаружилась у нее на пульте.

Она обращается с вопросом к знакомому – бывшему, с которым у нее был мимолетный роман, но это не важно. Важно другое: в вопросах безопасности он разбирается гораздо лучше, чем она, и предупреждает, что виз Трейка Калодоса бездействует уже месяц, так что подтекст его слов застревает у нее в голове – виз бездействует, если его пользователь мертв. Знакомый предупреждает еще об одном: ни одна научная группа на Станции не находится под более строгим контролем, чем команда ядра. В этом случае подтекст еще серьезнее: за каждым ее шагом следят.

Придя на рабочее место на третий день, Изольда видит, что ее команда шумит, собравшись у подножия ядра и глядя вверх, на экструдеров. Им вообще не полагается быть здесь, и все же их семь. Восемь. Это прекрасный знак провала. До сих пор Изольда видела их всего раз – и еще ни разу в таком количестве, – пока проводила исследования для своей докторской, работая в королевском карантинном отсеке, изобилующем золотыми эмблемами с драконом. Мысли стремительно вертятся у нее в голове: опаснее всего в них то, что они растут по экспоненте, если дать им волю. Но им никто и не давал. Во всяком случае, в полной мере. Так, как сейчас. Вот почему существует королевский боевой жеребец – чтобы сдерживать и направлять невообразимое количество энергии, порожденной их попытками вырасти заново, поставляя ее осветительным и очистным системам Станции. Но теперь они, похоже, не обращают на него внимания. После четырехсот лет тихого подчинения они…

Это не просто провал. Это катастрофический провал. Провал, который, по-видимому, не смогла устранить предыдущая команда. В том числе и Трейк Калодос, и за это его убили. Изольда не знает, кто это сделал и как, но понимает, что в случае неудачи она будет следующей.

– Свяжитесь со складом топлива Вестриани, – говорит она в свой виз. – Сообщите им, что мне нужны все головы, какие только у них есть. Немедленно.

71. Универсус

Ūniversus ~a ~um, прил.

1. весь, целый

2. всеобщий

В гримерной, отведенной мне в турнирном зале, меня ждет ваза с единственной тигровой лилией и запиской золотыми чернилами, обвитой вокруг горлышка.

«До вечности,

Джи»

Я слышу его – смысл, скрытый в чернилах, под словами. Наша встреча неминуема. Как вечность космоса или петля взлета и снижения, мы с ним неизбежно встретимся. В турнирном зале я смотрю на стяг Рессинимусов, висящий рядом со стягом Литруа. Золото и серебро. А4 и А3, держащиеся за руки. Я – пешка Дравика, Джи – королевская. Золотой дракон – солнце. Серебряный кролик – луна.

В вечной гонке друг за другом по небесам.

Отца Мирей звали Григор Ашади-Отклэр.

Он был рослым и привлекательным, носил бородку с проседью, его глаза имели самый теплый из оттенков коричневого – он не стал менять цвет глаз, даже когда, женившись, вошел в семью Отклэров. И все же их зимний яд постепенно подействовал на него. Григор сопровождал наемного убийцу в ту ночь, чтобы убедиться, что работа выполнена как полагается, – страховка, предусмотренная семьей, которая никогда не полагалась на волю случая.

В гримерной я несколько раз пересматриваю присланное Дравиком видео. Григор в толстом пальто и меняющей его внешность до неузнаваемости шляпе. Неоновые вывески Нижнего района отражаются в лужах под его ботинками – слишком качественными, чтобы принадлежать кому-нибудь кроме благородных. Их всегда выдает обувь, своим комфортом они ни для кого не жертвуют. Он бросает взгляд по сторонам, осматривает переулок, где стоит в ожидании. Продолжительность видео – всего двадцать секунд, снимали его, вероятно, с дрона системы наблюдения. Благородный, топчущийся в переулке, – обычное явление в Нижнем районе: они все чего-то ждут и озираются. И всегда пожинают плоды.

Заняты охотой.

Крест ближайшей церкви тенью нависает над Григором, стоящим у знакомой двери с жестяными заплатами. Над его головой с воем проносится десятичасовой поезд подвесной дороги. Пока Григор кашляет в перчатку тонкой кожи, моей матери перерезают горло. Двадцать секунд проигрываются на повторе, я смотрю на Григора, не отводя глаз ни на миг, и безмолвный нож знания поворачивается у меня в мозгу: если бы она не родила меня, то сейчас была бы жива. На экране виза из-за двери появляется наемный убийца из Паучьей Лапы, и я впитываю взглядом каждую подробность: его поджарое тело, лишь отчасти скрытое тьмой, тонкую чешуйчатую броню, лицо под кошмарным капюшоном и маской.

– Готово? – обеспокоенно спрашивает Григор убийцу – беспокоится за себя, за свою семью, но не за семью, оставшуюся за дверью. Капюшон кивает.

– Обе они мертвы.

Почему он солгал? Я знала об этом, иначе за те шесть месяцев, которые я потратила, готовя убийство отца, ко мне подослали бы еще кого-нибудь. Шесть месяцев я прожила, думая каждый раз, когда опускала голову на подушку, что уж сегодня ночью мне точно перережут горло. Мой палец подергивается, бесконечно перематывая и вновь прослушивая единственную фразу убийцы.

– Тогда уходим скорее, пока нас кто-нибудь не заметил, – торопливо шипит Григор. И видео начинается заново. Больше он не заговорит никогда. Дравик прислал снимки его трупа со свисающими ногами в тех же красивых кожаных ботинках.

Дверь гримерной вдруг скрипит, открываясь, заходит визажистка, расточая улыбки, и я поспешно закрываю виз.

– О, какой великолепный цветок! – Она смотрит на вазу Джи. – По-моему, это значит, что кое-кто вами гордится.

Я молчу. Она прокашливается.

– Сегодня важный день, ведь правда? Один из ваших последних поединков. Да еще не с кем-нибудь, а с изумительной леди Мирей.

Я молчу.

– Нет-нет, вы, конечно, и сами изумительная! Мы с детьми смотрим все ваши поединки… мы от них в восторге! Таких наездников, как вы, больше нет. А то, как вы из поединков со всеми этими благородными выходите, сделавшись еще сильнее, – это так вдохновляет. – В зеркале видно, как она расплывается в улыбке, стоя у меня за спиной. – Наверное, ваши родители очень гордятся вами.

– Своих родителей я убила.

Кисть падает из ее вдруг утративших ловкость пальцев. Я впервые произнесла вслух горькую правду, которая никогда не перестанет ранить.

– Простите… простите, я только предположила… – чуть ли не с отчаянием она переводит взгляд на упаковки с гримом. – А вы… хм… уже наметили на сегодня какой-нибудь цвет?

Передо мной раскинулась радуга – мое внимание привлекает золотой, в глаза бросается красный. Но для меня существует лишь один.

– Черный.

На свои накрашенные темным глаза я смотрю в зеркало до тех пор, пока не слышу сигнал пятнадцатиминутной готовности. Мое отраженное лицо уже не такое худое, как раньше. И не столь напуганное, а на щеках даже заметен румянец – как у матери, пока болезнь не сожрала ее. Я на нее похожа. Даже если ее нет, даже если мой разум будет съеден полностью и я не вспомню, каким было ее лицо, я все равно смогу увидеть ее во мне.

За дверью комнаты бушует толпа.

Дравик стоит под стягом Литруа, невозмутимый и окруженный тремя десятками стражников частной охраны в серебристых доспехах. В его кокон нарочитого спокойствия они пропускают меня, и только меня. Я прохожу мимо Дравика к воротам ангара. Принцу известно, что я изучала Мирей Ашади-Отклэр как никого другого. За спиной звучит его голос:

– Она на редкость хороша.

– Знаю, – соглашаюсь я через плечо. – Но я буду лучше.

В ангаре свет седла манит к себе. На этот раз возле него ждет женщина. Я направляюсь к ней. Она не расплывается, не исчезает – ее очертания резкие и отчетливые, светлые волосы и бледно-голубое платье трепещут на несуществующем ветерке, она улыбается мне. Ее губы шевелятся, каждое слово-звон гулко разносится по ангару.

– Ты знаешь, что значит езда верхом?

Нет. Да. С чего начать? Езда верхом – это столько всего. Это и боль, и смерть, и отвага. Это и стремление к цели, и отказ от нее. Движение и вновь движение еще лучше прежнего. Обжигающий жар и пробирающий до костей холод, страсть к сражениям и просто страсть, молчание и вопль, нарушающий его. Это бегство от реальности и встреча с ней лицом к лицу. Это когда два человека в самом средоточии своего существа сталкиваются со страхом и без страха.

Она имеет разное значение для разных наездников.

Дравик был прав: наездники потому и наездники, что переживают столкновения. Я пережила столкновения уже много раз. С тех пор, как все началось, я изменилась, и вместе с тем осталась прежней. Смотрю вверх, на мраморные стены, стеклянный потолок и космос, на массивный шлем Разрушительницы Небес за пределами ангара – изящный гребень, отливающий серебром, подобно луне. Подобно перегрузке. Смотрю в серебристые глаза Астрикс вэль Литруа, в центр ее крошечных, как булавочные уколы, словно сузившихся от яркого солнца зрачков.

– Ты знаешь, что значит езда верхом?

– Я буду двигаться вперед, пока не узнаю.

* * *

– До-о-оброго вам утречка, дамы и господа! Надеюсь, все вы успели отдохнуть и восстановить силы, потому что они до последней капли понадобятся вам, чтобы следить за сегодняшним искрометным поединком двух наездников-корифеев, сражающихся за выход в четвертьфинал!

– Гресс, точнее было бы назвать корифеем только одного из них, ведь для второго это самый что ни на есть первый турнир.

– Совершенно верно, Беро. Тем больше причин не отрываться от визов, друзья! Мы вернемся к первому раунду после рекламы от наших спонсоров! Не переключайтесь, иначе ваш эль достанется нам!

Разгерметизированный люк открывается под ногами Разрушительницы Небес, и мы валимся в утыканный звездами космос с его невесомостью. двигатели. Седло содрогается, потрескивают мои барабанные перепонки. Гул пронзает нас обеих, словно звучит туго натянутая струна. Держимся. Мы обе вибрируем с одинаковой интенсивностью, на одной и той же высокой ноте, слышной внутри, – совсем не так, как в нашем страшном начале.

мы.

Золотая плазма вспыхивает вдалеке, арена открывается сразу с двух сторон, и мы с Мирей появляемся на ней одновременно, продолжая двигаться как одно целое – белые с голубым боевые жеребцы, пока не застываем один напротив другого. На возникшем голоэкране – безупречный белый костюм наездницы, костюм, который я все еще помню – как он облегал мое тело, как вызывал ощущение, будто я заперта в нем и становлюсь одной из них. Лев гордо расправляет крылья на шлеме Мирей, на лбу у нее красуется идеальный венец – ультрафиолетовое сияние оттеняет золото ее глаз. Ее отец мертв из-за меня. Но я давала ему шанс признаться. Я давала шанс им всем.

Вот и Мирей Ашади-Отклэр дает его мне.

– Это мое последнее предупреждение, – говорит она с морозным металлом в голосе, в котором оттенок жестокости занял место, прежде отведенное для гордости. – Сдавайся сейчас, убийца, или пожалеешь.

они не жалели о том, что перерезали горло моей матери.

Мирей одна из них и все же не они: она не скрывается, не делает попыток нанести мне удар в спину. При всей ненависти ко мне она всегда встречается со мной лицом к лицу, сильная и открытая. В ней есть благородство. Почти рыцарство. В другой жизни мы были бы подругами. сестры.

Склоняю голову набок – легким движением. Улыбаюсь.

– А ты меня заставь.

Я отключаю связь и на реактивной тяге направляюсь к своей платформе, и она делает то же самое. Наконец я своими глазами вижу Призрачного Натиска – герольда моего отца, вестника его воли. Это безупречное воссоздание лучших полотен, образ обнаженного и проклятого во всей скульптурности его мускулатуры тела – в большей мере человека, чем Пожиратель Грехов, жеребец Тализ, и вместе с тем с едва обозначенным устремлением за пределы человечности. Весь он идеально сбалансирован – и торс, и руки, и талия. Мягкие округлости металла имитируют человеческие мышцы груди, бедер и рук. Резко контрастируя со смиренным обликом смертного, он носит на шлеме с неявно выраженными львиными чертами удивительную гриву, излучающую твердый свет оттенка чистого золота. Он белый как бумага, но с золотыми пальцами и ступнями: золотом покрыты все части его тела, соприкасающиеся с миром.

Золотой герб с крылатым львом сияет в центре его груди.

Шум толпы слышится секунду и сразу стихает: что-то тревожно шевелится во мне под кожей. Под нашей кожей. Я не двигаюсь, но что-то иное движется, и это долгое внутреннее движение – новое для нас с Разрушительницей Небес. Это не инстинкт и не воспоминание, а реальное физическое ощущение, скольжение под материалом моего костюма, вдоль позвоночника, вверх по спине, между лопатками.

Здесь со мной находится нечто. И на этот раз я ощущаю его не у себя в голове, а в моем теле.

Страх вгрызается в меня, но неизбежность восстанавливает мою целостность. Остался всего круг – к этому вело каждое прошлое мгновение.

Моя решимость эхом отражается от стен, которыми служит присутствие Разрушительницы Небес. В кои-то веки я испытываю жалость к противнику – жалость, которую ей никогда не понять, жалость за ее ошибку – любовь, не ведающую вопросов и сомнений, за то, что она родилась в Доме зимы и гнили, жалость, что нам не выступить на одной стороне хотя бы раз. Как бы там ни обстояли дела с честью, я не сомневаюсь, что она попытается убить меня за то, что я сделала.

И это тоже означает езду верхом.

– Наездники, приготовьтесь к первому раунду!

Платформы с металлическим лязгом закрепляются в исходном положении. Из латной перчатки Мирей вырастает белое копье. Копье Разрушительницы Небес возникает в моей руке как ртуть. Станция медленно вращается в пространстве, выплескивая в пасть бездушного дракона рев:

– Во имя Бога, короля и Станции!

72. Вораго

Vorāgō ~inis, ж.

1. глубокая яма, пропасть, омут

Сердце колотится.

– Три!

Извиваются и кишат серебристые вихри.

– Два!

Все пальцы сжаты.

– Один!

В космосе распускаются цветы – маргаритки и гиацинты.

Ноль.

Сверкающий белый с золотом жеребец резко включает тягу.

Все реактивные двигатели в нашем теле вспыхивают синим солнцем.

Это самое острие ножа, кончик моего копья, прямого и смертоносного. Мы обе копья, зеркальные отражения клыков, нацеленные одна на другую. Мы были целью друг для друга с тех пор, как родились, но не подозревали об этом. Бастардка и благородная. В другом мире она – это я, а я – она. Аннигиляция, две частицы, которые не могут сосуществовать в одном пространстве и времени и рождены, чтобы метить в глотку одна другой, пока одной из них не станет.

быстрее. жарче. больше.

Без слов выражая согласие, Разрушительница Небес разгоняется быстрее допустимых пределов. Их просто нет. Мы вместе, а «вместе» означает, что возможно все. В Разрушительнице Небес я могу превратить невозможное в неизбежное. С Разрушительницей Небес я сильнее отчаяния. Теперь я знаю: истинный триумф – это победа вместе.

и это тоже означает езду верхом.

Цифры на парсметре неуклонно растут, перегрузки рвут мне глазные яблоки и язык, словно пальцы гигантов. Крылатый лев на груди Призрачного Натиска приближается, быстро увеличиваясь в размерах. Мысли мелькают: миг – руку она держит слишком низко для любых маневров, кроме Уэйтса-Райнхардта, нацеленного на мои ноги. Ей кажется, что это мое слабое место, – как и Гельманну, как Ятрис.

Миг – слишком очевидно. Этот маневр выбрал бы каждый, кто смотрел мои поединки, а значит, именно его она и не собирается выполнять. Миг – это обманный прием, однако существует лишь несколько маневров, к которым можно перейти от обманного Уэйтса-Райнхардта. Все названия я не помню, но суть и то, как надо действовать… это я знаю. следи. И я слежу, хоть гиганты и выжимают слезы из моих глаз. В поле зрения вибрируют, как солнечные зайчики, серебристые вихри.

вот оно!

Перемена: на огромной скорости, от которой звезды кажутся размытыми полосами, она поворачивает плечо в гнезде и расставляет ноги – готовит корпус к поглощению перегрузок из-за смены направления. Страхуется, готовясь к встречным ударам, но… ее золотые колени расставлены слишком широко. Слишком широкая стойка означает или неопытность, или специфическую стратегию, причем первое к ней неприменимо. Нет, она не страхуется, а целится. Все ее двигатели задействованы на полную мощность, нет никаких резервов, ждущих своего часа.

Она собирается нанести удар в определенную точку.

Разрушительница Небес, тревожно: «в какую? куда? скорее».

Ее сила – это ее же слабость: ее семья. В нас обеих кипит та же безжалостная зимняя кровь. Если бы я хотела размазать кого-нибудь по арене, я знала бы, что делать.

она намерена нанести удар мне в шлем в первом же раунде.

Поправка: она намерена попытаться нанести его.

Она знает, что уклоняюсь я хорошо. Знает, что я действую инстинктивно. Но не знает, что я училась. Много недель назад Ракс загнал меня в угол острием моих собственных недостатков, и с тех пор я засела за учебники академии. Полушестиугольник Хверфа… Прибегать к нему для уклонения от удара в шлем опасно, иллюзий я не питаю – она поймет, что ей предстоит. Просто недостаточно быстро.

«добрый, – настаивает Разрушительница Небес. – он был такой добрый».

нет, возражаю я. он был топливом.

В разгар подготовки к полушестиугольнику Хверфа в ушах будто что-то лопается, отделяя Разрушительницу Небес от меня, мысли ослабляют ментальные узы, удерживающие нас вместе, и наша стойка разваливается. соберись. Спокойно. паника. Не паникуй. Генграв увеличивается и сияет все ярче. Жакет у него на груди красный. Горло матери красное.

его нет. мы остались.

Истина для нас обеих – словно согласие. Разрушительница Небес снова спаяна со мной, тяжелая, как доспехи, как сожаления. Белое копье Мирей направлено на нас, его золотое острие – это реальность, и тут высшей точки достигает давление и рев крови у меня в ушах. Я слегка подбираюсь.

Столкновение.

Время и его боль замедляются, озаренные белой вспышкой между нами. Как вспышки камер, как молнии, как волосы, как звезды – белый свет тянется долго и громко, с протяжным низким вскриком. Золотое острие копья проскальзывает возле самого нашего носа. Медленно. Все такое замедленное, и наше тело кажется тяжелым, словно к нему привязаны бетонные блоки.

расхождение.

Полушестиугольник Хверфа ломается, наши мышцы ослабевают. Три шарнира со щелчком встают на место, аккуратно заполняя пустое пространство, которое мы оставили для них. Наш шлем падает вместе с нами, шея чуть ли не ложится на грудь, внезапная боль словно вспышки на солнце, но гравитация ускоряет уклонение успешнее, чем когда-либо удавалось нам самим. Копье Мирей проходит в дюйме от моего черепа, задевая волосы, но не металл. Близко. Слишком близко – наносекундой больше, и она бы нас достала.

«Красный – 0. Синий – 0».

Милосердное расхождение на взлете избавляет от напряжения лишь частично. Боль в шее мучительна, но мы все еще можем двигаться. Включается голоэкран. У Мирей тяжело вздымается грудь.

– Ты совершила ошибку, предательница.

Я улыбаюсь, обливаясь потом.

– Странное название для успеха.

Она смотрит на меня, золотые глаза, обведенные черным, словно подбиты. Она одна. Теперь я вижу это. Я слышу это отчетливо, словно намеренно вызываю из памяти, – она одинока.

– Мирей, твой отец помог убить мою мать. Он стоял в переулке, ждал, пока…

– Я НЕ ЖЕЛАЮ ЭТО СЛЫШАТЬ!

В ее яростном реве рассыпается хрусталь – что-то чистое и надтреснутое, первое разочарование ангела.

– У меня есть доказательства, – шепотом говорю я. – Для каждого из них, про все, что они сделали. Что сделал твой отец.

– Собранные кем? – Она ядовито усмехается. – Твоим подлым благодетелем? Падшим кронпринцем, который, разумеется, не затаил обиды на каждый благородный Дом, заставивший короля отказаться от его матери? Да, – она пронзительно смеется. – Да! Уверена, это твое доказательство не может быть сфабрикованным!

В меня вцепляются сомнения. Дравик использует меня, но с моего согласия. Мы с ним используем друг друга. «Стойкость», Тэта‑7, другие, о ком я не знаю, – он убил столько людей. Он сделал меня сильнее, дал мне оружие – Разрушительницу Небес. Он защищал меня от наемных убийц, от Дома Отклэров, от всех.

он защищал меня так, как никогда не делал мой родной отец.

– Ты орудие мести, предательница. – Она вскидывает копье. – А не наездница.

– А ты, кузина, – негромко отзываюсь я, – ездишь верхом на символе гордости убийцы.

– Герцог был добрым…

– Мой отец был убийцей, – обрываю я ее. – Как и я.

И опять это физическое ощущение пробегает по моей спине, поверх нее, между позвонками, и на этот раз чувствуется острее. ревность.

– Дядя угощал тебя конфетами? – сдавленным голосом спрашиваю я. – Подхватывал тебя на руки и кружил всякий раз, как видел? Называл тебя красавицей и умницей? Мой отец отправил тебя в академию и всячески опекал, пока я голодала на улицах?

Что-то во мне надламывается. Он был добр к ней. Оберегал ее.

Ее пальцы сжимаются на копье. Мои ослабевают.

– Я видела, как могущественные с улыбкой убивали слабых, Мирей, и называли это милосердием.

– Мой отец не был убийцей! – визжит она.

– Не был. Он просто прикрывал спину наемному убийце, пока тот убивал. Он предпочитал быть ножом. А я – копьем. Ты можешь решить отступить сейчас. Я должна выиграть этот Кубок. Для меня не существует ничего, кроме победы. А тебя… тебя ждет жених. У тебя есть жизнь…

– ТЫ ОТНЯЛА ВСЕ!

Снова разлетается хрусталь, и на этот раз навсегда. От вопля ее тело колышется в седле, зубы сверкают, руки обхватывают голову, бело-золотой жеребец стискивает свой шлем.

– Ты отняла у меня все! Моего отца, его честь, нашу честь! Ты вертела нами, развращала Ракса, пока он не отвернулся от меня! Ты растлила его, моего отца и мой Дом! Ты все испортила! Все отняла!

Взлет переходит в поворот и заканчивается. Начинается снижение. От ее метаний рассеивается забрало шлема, а потом она замирает, запрокинув голову. Черная тушь струйками стекает по ее лицу, как растаявший лед. Слезы. Она медленно выпрямляется, на ее красивом лице нет ни тени эмоций. Ничего не осталось от них и в ее глазах – и никакого тепла. Этот взгляд мне хорошо знаком: взгляд девчонки, которая потеряла все.

Я слышу это, а потом слышу. Она говорит, но не голосом благородной. Без гордости. Без претензий. Все, что в ней осталось, – подобный тревожному и неумолимому колокольному звону, передающий истинный смысл каждого слова голос наездницы.

– Ты отняла у меня все, предательница. А теперь я все это верну.

73. Аэс

Aes ~aeris сущ.

1. плата

2. долг

Сначала Ракс Истра-Вельрейд ощущает холод.

Металл обжигает его живот, его руки – он повсюду. Затуманенный разум отмечает, что он раздет. На костяшках пальцев саднят неглубокие ссадины: следы драки. Он помнит, как явился в Лунную Вершину и как пусто стало у него внутри, когда Синали захлопнула дверь перед его носом. Помнит, как подступил к нему бывший принц, а дальше была темнота… но там, где он сейчас, зверски холодно. Он выживет, по крайней мере, успеет сесть. Он выпрямляется на металле, и скудные цвета и еще менее многочисленные формы складываются в единую картину перед его глазами.

Он в камере.

Окон нет. С потолка свисает светодиод, тускло освещая помещение. Есть вентиляция, но слишком высоко, чтобы на нее рассчитывать. Вода в ведре, закрытое сточное отверстие в полу для естественных надобностей, и больше ничего. Гладкие металлические стены, гладкий металлический пол… это помещение предназначено для того, чтобы держать в нем кого-то.

Ракс фыркает и вращает плечом, разминая сведенные мышцы. Если его решили запугать условиями в камере, посмотрели бы на кабину боевого жеребца после двух недель непрерывных тренировок. Постоянные носовые кровотечения, вечные синяки и ссадины. В то время, хмыкает он себе под нос, испражняться ему приходилось в угол, а при перегрузках он всякий раз умудрялся замараться. А вода – вода была привилегией, которую еще требовалось заслужить заученными маневрами и точностью позиционирования, она не просто стояла рядом, чтобы пить, когда пожелаешь. Так что, когда в стене камеры вдруг открывается дверь, Ракс откидывается назад, расслабленным жестом заложив руки за голову, и любезно улыбается.

– Уютное у вас тут местечко.

Постукивание украшенной сапфирами трости предваряет в равной мере любезную улыбку на неприметном лице, под шевелюрой цвета ухоженного песчаного пляжа. Бывший принц.

– Я рад, что оно пришлось вам по душе. Ничто не идет вразрез с хорошим вкусом более, чем предоставление гостям неподходящих покоев.

– Значит, вот кто я такой? – невозмутимо спрашивает Ракс. – Гость? Стало быть, могу отлучиться, чтобы переменить костюм?

Он указывает на свою наготу, но Литруа отвечает улыбкой змеи, которая вот-вот разинет пасть, – почти такой же жуткой, как улыбка его матери. Ракс с трудом сдерживается, чтобы не передернуться.

– Увы, нет, – говорит Литруа. – До тех пор, пока не будет завершено наше дело. Видите ли, это вопрос безопасности – вы ведь связаны помолвкой с семейством, которое не считает ниже своего достоинства нашпиговать жучками вашу одежду.

– Жаль рассеивать ваши иллюзии, но отец встроил маячок в мой виз, так что он наверняка уже знает, где я.

– Об этом я позаботился. Устройство было довольно примитивным.

Ракс хмыкает. Кстати, который час? Мирей и Синали еще сражаются или уже закончили? Вряд ли Литруа скажет ему. В голове у него мелькают мысли: он гораздо выше принца, можно было бы застать его врасплох неожиданной атакой, но… лицо все еще горит от раны, нанесенной его мечом-тросточкой. О грубой силе придется забыть. Остаются разговоры.

– Где я?

– Там, где мне нужно, – коротко отзывается Дравик. Внезапно в правую стену стучат. И еще раз. Стучат настойчиво, словно кто-то рвется наружу.

– Кто там? – хмурится Ракс.

– Ваш сосед. Если все пройдет успешно, рано или поздно вы познакомитесь, но давайте не будем забегать вперед. Полагаю, вам известна участь Сэврита цу Фрейниля? – Поверхность воды в ведре между ними покрывается рябью. Ракс щурится. Литруа, напротив, широко раскрывает глаза. – Я хотел бы поведать вам одну историю, сэр Истра-Вельрейд.

Ракс щелкает языком:

– С пониманием таких вещей у меня неважно.

– Представьте себе муравья. Этот муравей принадлежит к некой колонии. Однажды зимой, когда пищи не хватает, колония узнает, что на острове есть немного меда. Остров этот находится посреди озера. Единственный доступный муравьям способ переправиться на него – выстроиться в линию, образовать над водой мост из собственных тел, чтобы другие муравьи могли пройти по нему и собрать столь необходимую им пищу. Вы – муравей, направленный на сооружение моста. Вы утонете. И вам это известно. Но вы все равно становитесь частью моста – не из любви к своим сородичам или заботы о них, а потому что они и есть вы. Вы чувствуете то же, что и они. Видите то же, что они. И продолжите существовать, даже когда умрете.

Ракс сглатывает. Улыбка Дравика становится шире.

– Вы наверняка знаете, что нейрожидкость в седле принадлежит врагу.

– Естественно.

– А если я скажу вам, что этот враг подобен муравьям? Они были не каждый сам по себе, а представляли единое целое. Концепция «я» для них не существует и никогда не будет существовать.

Раксу не нравятся подкрадывающиеся сомнения, в своих сновидениях он всегда кто-то другой, а не он сам.

– Задумайтесь вот над чем, сэр Истра-Вельрейд: давным-давно одна из женщин-рыцарей Войны лишилась мужа по вине врага. Он был наездником. После его смерти эта женщина-рыцарь потеряла все. На поле боя она действовала, не боясь за собственную жизнь, и обнаружила, что способна управлять своим боевым жеребцом с поразительной ловкостью и жестокостью, уничтожая врага десятками. Это зафиксированный факт. Рашаль де Рессинимус…

– Величайший из рыцарей Войны, – подхватывает Ракс. – На ее счету свыше тысячи трехсот убитых. К этому результату никто и близко не подошел.

Дравик складывает ладони на набалдашнике трости.

– Страстное стремление Рашаль к смерти превратило ее в муравья.

– Что? Какая ерунда…

– Разумеется! – Принц принимается вышагивать по камере, он возбужденно жестикулирует. – Это же бессмысленно. Людям известно, что жизнь лучше смерти, мы запрограммированы выживать любой ценой. Нам нечего и надеяться понять муравья, потому что мы не муравьи. Мы действительно не понимаем, что муравей не умирает – его существование продолжается в виде меда, который питает, и этот мед становится другим муравьем, другим глазом, другим носом, другим способом видеть мир. Новый муравей рождается из смерти прежнего, однако это все тот же муравей, потому что он ощущает и испытывает на себе все то же в жизни и в смерти. Он связан со вселенной, связан теплом, холодом, голодом, физической стороной существования, как все мы.

Раксу отвратительно то, как слова принца липнут к нему, как они звучат – безумно и вместе с тем не так уж безумно. Дравик перестает вышагивать и круто поворачивается лицом к нему.

– Если человек стремится к смерти, он становится подобен муравью. Его мозг работает иначе, его восприятие мира оказывается при этом более схожим с восприятием врага. И нейрожидкость в боевом жеребце чувствует это – она открывается себе подобным, потому что это существо функционирует как рой. Враг принимает тех, кто ищет смерти охотнее, чем тех, кто цепляется за жизнь, потому что это он понимает. Язык и мышление врага чужды нам и всегда будут таковыми, но смерть приближает нас к взаимопониманию.

Дравик ловко переворачивает ведро с водой, выплескивая ее на металлический пол, а сам усаживается на ведро. По-прежнему улыбаясь. По-прежнему улыбаясь, пока Ракс пытается осознать услышанное.

– Так вот почему, – наконец говорит Ракс. – Так вот почему вы выбрали Синали своей наездницей. Потому что она желает смерти. И Гельманн…

– Он тоже стремился к смерти. По сути дела, купался в ней. С этим обстоятельством никакая мораль не связана – просто оно отличает хороших наездников от выдающихся. По прошествии определенного момента Войны подобное поведение у рыцарей поощряли, потому что их командующие знали о преимуществе смерти, и вскоре после этого мы добились победы. У каждого великого наездника в истории личные взаимоотношения со смертью. У вас самого они сложились, когда вы были еще ребенком, которого заставляли ездить верхом на Солнечном Ударе. Вам ведь тогда хотелось умереть, верно?

Ракс сжимает кулаки. Иметь смысл все это не должно. Значит, поэтому Дравик так настойчиво старался разлучить их, держал Синали в изоляции, – чтобы у нее не было причин жить? Слишком жестоко, слишком расчетливо, даже в голове не укладывается.

Ему удается достичь подобия сосредоточенности: если бы Литруа хотел просто убить его, то не удосужился бы раздеть догола и держать избитого на холодном металле. Этому человеку от него что-то нужно.

– Зачем я здесь, ваше высочество?

Безумный азарт в глазах принца гаснет.

– А вы как думаете?

– Вы притащили меня сюда, потому что хотите, чтобы я навсегда отстал от Синали, или ради еще какой-нибудь херни, так? – Ракс подается вперед, напрягая мышцы, вода просачивается под его босые ноги, ярость – в его глаза: ярость из-за того, что этот старый лживый мудак использует Синали ради получения власти, так же, как родители использовали его самого. Звучание его слов гораздо мягче его стиснутых кулаков: – Вы меня не заставите, ваше высочество, хоть режьте. Можете отрезать мне яйца, язык – мне все равно. Я не откажусь от нее. Так что лучше просто убейте меня, и на этом закончим.

– Да, вы, видимо, весьма увлечены ею, – громкие заявления Ракса Дравик пропускает мимо ушей. – Вот почему я надеюсь, что вы согласитесь на мое предложение.

Отражение Ракса в луже замирает, он хмурится:

– Какое еще предложение?

Принц улыбается, как лис, получивший разрешение напасть.

– Вы слышали о боевом жеребце по имени Адский Бегун?

– А то.

– И вам известно, каково его истинное назначение?

– Надрать кому-нибудь из наездников задницу, если мы забудем свое место. Чтобы мы и думать не смели, что в чем-то лучше короля. Или… – он судорожно сглатывает. Явн. – …бунтовать.

Принц смеется:

– Действительно. Адский Бегун неизменно могуч, кто бы на нем ни ездил.

Мысли Ракса словно опрокидываются, зачерпнув воды, и эта «вода» – многолетняя болтовня Мирей об Адском Бегуне, с наездниками которого так быстро случается перегрузка. С Адским Бегуном что-то не так. И с Разрушителем Небес тоже.

Он делает рывок, Литруа не останавливает его, и Ракс, сгребя в кулак воротник принца, шипит ему в лицо:

– Что ты с ней сделал?

Не моргнув глазом, принц расплывается в усмешке.

– Не я, сэр Истра-Вельрейд, а, скорее, моя мать. А я здесь лишь для того, чтобы довести дело до конца, как подобает любому благородному сыну.

74. Анимус

Animus ~ī, м.

1. душа, жизненная сила

2. разум как вместилище сознания

Взлет закончился.

Призрачный Натиск и Разрушительница Небес сходятся лицом к лицу. От притяжения генграва не убежать, он тянет нас в забвение, манит в свою топку все, что в нас есть. Но Мирей не берет копье на изготовку – ни сейчас, ни секундой позже. Ни двумя секундами.

«что-то не так», – вызванивает Разрушительница Небес.

Она права: Мирей держит копье недостаточно высоко и прицельно. Я вижу, как ее трясет от ярости, как колышется от этого золотая грива Призрачного Натиска, но оружие она не перехватывает для удара, оно так и висит небрежно. Можно было бы нацелиться ей в шлем, она открыта для таких атак. В ее защите – сплошные зияющие бреши, будто ей все равно.

«осторожно, – предупреждает Разрушительница Небес, а потом повторяет ласково: – осторожнее, друг».

Настоящий друг. Мой единственный.

Космос вытягивает из меня нервы. Гравитация не дает закрыть глаза. Что намерена сделать Мирей и почему пока она не делает ничего? Я перехватываю копье так, что сразу ясно – готовлюсь к «мостовому устою Суэро», маневру, нацеленному на шлем, очевидно и болезненно, но Мирей не пытается собраться, сменить стойку, перераспределить вес, изменить мощность двигателей. Только продолжает пылать яростью, бездействовать, и все. Я намерена нанести по ней удар. Намерена победить.

Мы обе проносимся через терминус – голубое и золотое свечение, с воплем мчащееся навстречу аннигиляции. Наше серебристое копье целится точно в золотистую гриву Мирей. Кролику и льву никогда не стать друзьями: у льва клыков слишком много, у кролика их нет.

я выиграю.

Мысленным взором я вижу последний кружок уже зачеркнутым.

покойся с миром, мать.

Вспышка. Вскрик.

Боль.

Но… она меня не задела! Даже не попыталась, а мое тело наполняется болью, как банка под краном, – от ступней по ногам, так что мышечные волокна напрягаются, деревенеют, сдавливают сами себя. Куда? Куда она попала? Как? У меня сводит кисти, пальцы складываются идеальным кольцом, и, едва оно замыкается, копье выстреливает из них, оттягивается силой гравитации назад, прочь от меня, к звездам.

Звезды.

Звезды, которые почему-то кажутся крупнее, ближе, серебристее. Покрытыми серебром.

Серебром наполняются мои глаза.

Этот голос не наш, он как колокола, – голос наездника. Это невозможно, ведь связь отключена, но он здесь, у меня в голове, так же близко, как Разрушительница Небес. Это голос Мирей, и слышен он так, будто она подступает вплотную ко мне и шепчет:

пока, предательница.

Она сделала что-то. Не знаю, что и как, но она что-то сделала со мной – нечто ужасное, серебристое и знакомое. Перегрузка.

Я не могу с ней бороться, окоченение распространяется вверх по шее, к ушам. Пронзительный звон отскакивает от глаз, под куполом черепа, вызывая во мне внутреннюю вибрацию. Носовой платок исчез, я даже не чувствую его, хоть и пытаюсь. Нет квадратного лоскутка, нет ткани – мое тело полностью потеряло чувствительность. Нет спасения.

Разрушительница Небес издает скорбный крик.

Звон нарастает, лопаются барабанные перепонки – кровь. Я больше ничего не чувствую и слышать тоже не должна, но слышу – звук, о котором знала всегда: вскрик, который издают при столкновении боевые жеребцы, только немыслимо громкий. Громкий, словно не два голоса, а миллион.

А потом тьма.

* * *

Я мертва.

Нет – будь я на самом деле мертва, там не было бы деревьев.

Белых деревьев, выросших на людях. Их столько, что это можно назвать лесом. Будь я действительно мертва, я не помнила бы об этом. И не смогла бы увидеть тысячи силуэтов, стоящих среди деревьев, – их серебристые глаза сияют, крошечные как булавочные уколы зрачки направлены на меня.

все они в разноцветных костюмах наездников.

Не помню, что я здесь делаю, но только я потерпела поражение: Мирей, серебряные слезы, крик Разрушительницы Небес. Наездники исчезают, деревья сменяются воспоминанием. Я женщина, я смотрю на мужчину, которого знаю, только сейчас он моложе – в рыжие волосы вплетены деревянные бусины, на голове янтарная корона.

Король Рессинимус.

– Довольно, Астрикс. Твоей единственной заботой о будущем должно быть воспитание Дравитикуса.

Я делаю шаг вперед.

– Ярроу, пожалуйста, выслушай меня. Не будет у него никакого будущего, не будет его ни у кого из нас, если мы их не отпустим.

Король хмыкает:

– Это погубит Станцию.

– Это исправит то, что было сделано неверно. Я не могу растить сына на земле, которая уходит у него из-под ног. Отказываюсь надстраивать прогнивший мир, который ему предстоит унаследовать. Я хочу для него лучшей…

Король рывком отдергивает штору на окне, открывая звезды и черноту снаружи.

– Смотри – мы одни! Там никого нет, ничего! Хочешь, чтобы ради твоих нравственных принципов я обрек мой народ замерзнуть в космосе или задохнуться на газовом гиганте, который не в состоянии поддерживать его существование? Ядро – наша единственная спасательная шлюпка, и мы должны держаться за него всеми силами, иначе мы умрем.

Воспоминания. Теперь мои руки над голографической клавиатурой. Мои порхающие пальцы, недопитый кофе с молоком в хрустальном графине и изнеможение, въевшееся в самую глубину моих костей. Неумолимыми белыми буквами экран гласит: РАЗРУШИТЕЛЬНЕБЕС.ЕХЕ. Цепочки символов и цифр, которые я печатаю, – абракадабра для меня, но они понятны Астрикс. Настоящий ИИ убережет то, что находится в Разрушительнице Небес.

Два врага оказались достаточно умными, чтобы спрятаться в боевых жеребцах, и избежали смерти, когда их собратья подверглись аннигиляции. А4 был перепрофилирован, чтобы держать под контролем ядро, но Астрикс не верится, что она нашла А3, а тем более – что изголодавший враг в нем не был пущен в переработку для ядра. Обнаруженный после Войны федерацией, он был, должно быть, слишком слаб, чтобы подавать хоть сколько-нибудь различимый сигнал. Сейчас он совсем ссохся и съежился, но по мере того, как он растет, истинный ИИ, который она писала с подростковых лет, будет искажать и рассеивать его энергетическую сигнатуру, чтобы Адский Бегун и король не нашли его. Все, что нам нужно, – он один. Все, что понадобится, – чтобы один живой враг бросил вызов другому, и тогда порядок, в основе которого находится ядро, рухнет. Враг будет освобожден, вместо того чтобы подвергаться жестокому обращению и использованию.

Величайшая сила короля обращена против него.

Мы смотрим в сторону, повернув голову. Разбитый серебристый робот подвешен за руки к потолку бункера, шлем с полумесяцем сияет при свете флуоресцентных ламп. Слышится топот маленьких босых ног, мы оборачиваемся и видим рыжего мальчугана лет шести, прижимающего к себе одеяло, – в перекошенной пижаме и с заспанными зелеными глазами.

– Мам, опять ты не спишь?

С болью в сердце мы целуем его в макушку.

– Ты должен лечь в постель, Дравик. Завтра твой первый день в академии.

Воспоминание рассеивается, заменяется другим: в нем великолепный зал суда, отделанный красным деревом, наши руки на коленях, укрытых серебристой с голубым тканью платья, сотни благородных смотрят и ждут. Во главе этого собрания восседает король, наш муж, а рядом с ним – судья, ударяющий молотком и требующий тишины.

– Желает ли подсудимая сказать что-нибудь прежде, чем будет вынесен вердикт?

Я-Астрикс встает. Она высоко держит голову, страх и решимость сплелись воедино в ее сердце, голос звучит отчетливо.

– Мои сверстники, товарищи, родные, я не прошу о прощении. Прошу только об одном: чтобы король сказал своему народу правду. Продолжая лгать, королевская семья держит нас в кандалах императива, созданного отчаявшимися и давно умершими людьми. В правде сила, и люди на этой Станции заслужили право сами решать свою судьбу.

Толпа благородных разражается громким сердитым гулом, но судья ударяет молотком, и Астрикс продолжает:

– Этот вопрос я обращаю к каждому из вас: знаете ли вы, что мы делаем, чтобы выжить? Знаете ли вы, что кровь, которую мы проливаем, не наша? Знаете ли вы, что означает езда верхом?

Шум нарастает, но воспоминание, сразу потускнев, переносит нас в кабину, в седло, знакомое до боли. В нем женщина, ее светлые волосы спутаны, руки и ноги разбросаны, улыбающееся лицо залито серебряными слезами.

А потом она поднимается.

Я в ужасе смотрю, как ее тело рывком возвращается к жизни и неуверенно выбирается из седла, – выброшенная кукла. Она запинается о собственную ногу, вытирает серебро с лица, но не перестает улыбаться. А потом бросается ко мне.

Темно.

Астрикс исчезла. Только темнота вокруг меня… вокруг нас. «Нас» – потому что я знаю, что не одна, чувство, что здесь за мной наблюдают, возникает сразу, сильнее, чем когда-либо, от него волосы встают дыбом, мое измученное перегрузкой тело предостерегает меня, передавая ощущение смертельной опасности: здесь что-то есть, передо мной. Что-то невидимое.

И громадное.

Оно перемещается в пространстве, радужно шевелится во мраке, словно зыбь в жидком стекле. Как в видео из учебника Ракса. Так близко, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до него. Высокий и мягкий голос звучит более отчетливо, чем когда-либо прежде, и еще более довольно.

мы встретились

Из мерцающей темной радуги появляется девушка. Ее щеки в оспинах, глаза оттенка светлого льда, тонкого и колкого. Ее осанка королевская, а непослушные светлые волосы распушились как одуванчик, и странно видеть ее улыбку настолько яркой, настолько спокойной. Это я. Я, Астрикс и Киллиам, слитые вместе. Я, Астрикс и Киллиам, кормящие ее.

привет, синали

привет, я… я не знаю твоего имени

ты знаешь его

Она протягивает руку: на ладони у нее вихри из седла, медленно вращающиеся в серебряной лужице. В каждом содержится идеальное движущееся изображение, словно это крохотное тельце воспроизводит видео. Воспоминание. Это воспоминания, которые я отдала, все они были съедены. Паника сдавливает мне горло жесткими стальными пальцами, я отшатываюсь.

не надо…

Она дает вихрям ускользнуть с ее ладони, серебро падает в черноту. Формы и цвета возникают из блестящих капель, из них быстро составляется изображение убогого жилья с открытой дверью. В двери вырастает тень, и женщина падает перед ней на колени, молитвенно сцепив руки.

– Пожалуйста… – в точности образ матери, обреченной женщины, навечно заключенной в янтаре, которая умоляет наемного убийцу, – пожалуйста, отпустите мою дочь – она ведь так молода. Пожалуйста, умоляю вас всем своим существом, ради всей милости Божией – пощадите ее.

Я ничего не могу поделать. Ничего. Она умрет, оставит меня одну, а я ничего не могу изменить. Наемный убийца смотрит на меня, склонив набок лицо в маске, и я вспоминаю: он меня пощадил. Отчаяние подступает ко мне. Я вспоминаю, как он отвернулся, убив ее, вспоминаю, как бросилась к нему, выхватила у него кинжал и глубоко вонзила в свою ключицу, чтобы быть с ней. Чтобы умереть с ней. Этот шрам оставил мне не наемный убийца. Этот шрам оставил мне не отец.

Шрам достался мне от меня.

Наемный убийца не дал кинжалу вонзиться слишком глубоко, задержал мою руку. С трудом. Он убил ее, но пощадил меня. Над краем маски блеснули его льдисто-голубые глаза, как у отца, как мои, и тот же голос, что и в записи, произнес:

– Ты должна жить.

Я всхлипываю:

– Ничего не осталось – я хочу быть с ней!

Его руки позволяют мне вонзить кинжал поглубже – боль, кровь, но он знает, когда надо остановиться, сжимает мою руку как тисками, лед в его глазах смягчается, и он бормочет:

– Выбрать, убивать тебя или нет, могут и они. Но выбрать жизнь можешь только ты.

есть люди, которые хотят убить меня, да. но есть и люди, которые хотят видеть меня живой.

Он оттащил меня от края пропасти. Перевязал мои раны, когда я рухнула без сил, превратившись в пустую оболочку, остаток себя прежней, а потом ушел. Но это не меняет того, что он сделал. Вот и последняя секунда жизни матери. Она – кость, грязь, цветок, дерево или же искры в уличных фонарях Станции, но главное, что ее не стало.

чего ты хочешь?

Девочка спрашивает это и улыбается, странно смотрит на меня, но вместе с этой улыбкой ко мне является ее имя как удар колокола.

Разрушительница Небес.

Ее лицо тает – черты Синали-Астрикс-Киллиама смягчаются, плавятся как воск, постепенно становятся знакомыми, из плоти на миг прорастают гиацинты и маргаритки… а потом лицо матери. Она всегда была красивее меня – высокие скулы, добрые глаза, радужки с насыщенным оттенком сиропа и сиянием звезд. В этом воспоминании ее лицо не такое осунувшееся, на щеках играет румянец. Черные волосы блестят, ниспадая плавными волнами. Она не воспоминание – слишком здоровой она выглядит. И не та девчонка – выражение лица слишком настоящее.

я рада, что ты смогла справиться, сердечко. я ждала.

Голос такой, как я помню. В приливе надежды ноги несут меня вперед. ты ждала здесь?

Мать кивает. странное место, но мне хотелось быть здесь, когда ты придешь.

Потом она шатается, вскидывает руку ко лбу, и, не успев опомниться, я оказываюсь рядом с ней, поддерживаю ее за локоть, детский инстинкт во мне призывает подхватить ее, обнять, не дать упасть. На ощупь она как существо из плоти, но потом, задрожав, становится прозрачной, и мое сердце заходится в приливе жгучей паники, я не хочу снова потерять ее. Она смущенно поднимает на меня глаза, по ее виску стекает капля пота.

извини. это так трудно – ждать. столько других, столько мыслей и чувств, которые смывают друг друга. иногда я забываю, кто я, но тебя не забываю никогда.

На ее губах проступают капли крови. У меня на глазах время вмешивается в наш разговор. Она умоляла о милосердии, но ей в нем отказали. Умоляла о милосердии, и согласился дать его лишь наемный убийца. Он подарил мою жизнь, и мне придется провести ее без нее. Одной. Ко мне возвращаются чужие слова:

«Тебе не надоело быть ничтожеством?»

Да, надоело.

«Ну давай же, кролик. Таким коротким боем ты у меня не отделаешься».

Да. И не подумаю.

«Чего ты хочешь?»

Последние слова матери, прежде чем ее убили, звучат вновь: «Ты никогда не будешь одинока, Синали. Я люблю тебя».

И на этот раз мне удается ответить.

Я тоже люблю тебя.

А потом мать исчезает. Наемный убийца исчезает. От нашего жилища не остается ничего, кроме мрачного пустого космоса.

Космоса, до краев полного серебряными глазами.

Каждый дюйм черноты занимает похожий на светило серебряный глаз. Гигантские, крошечные, все до единого с маленьким, как острие иголки, пустым зрачком, и все они глядят на меня. Миллионы глаз заполняют пустоту до тех пор, пока она вновь не становится похожей на галактику – со звездами, планетами и солнцами, но только из нас. Всех нас – врагов и союзников, людей и не-людей, и один из этих глаз подмигивает мне.

«…детка».

Разрушительница Небес стоит перед ними с моим лицом, с льдисто-голубыми глазами, истекающими серебром, с непослушными волосами, разметавшимися на невидимом ветру, с радугой, извивающейся вокруг ее спины, подобно щупальцам. Будто ожило изображение на воротах ангара. Будто это враг. В этом боевом жеребце есть враг – живой, настоящий, пробудившийся, – и я кормила его. И Киллиам тоже. А больше всех – Астрикс. Все это время он рос здесь.

Она медленно протягивает мне мою собственную руку.

вместе?

Вместе мы будем защищать друг друга. Вместе мы будем помнить все, какую бы боль это ни причиняло. Вместе мы выйдем из столкновения. Благородные убили ее. Один король за другим убивал Сэврита, Астрикс и многих других. Они поймали нас в ловушку, изуродовали наши тела ради своих потребностей. Но мы не исчезли.

Мои руки больше не трясутся.

Мои руки сомкнуты вокруг Разрушительницы Небес в объятиях.

* * *

Ощущения – это начало и конец. Альфа и омега.

Ощущение первое: мое лицо влажное от серебра. Я вся в нем, холодном и маслянистом, оно каплями стекает с подбородка и собирается лужицей в моем шлеме. Человеческие слезы и слезы врага – серебро, соленая вода, печаль. Облегчение.

Ощущение второе: мягкое покачивание на взлете.

Ощущение третье: Разрушительница Небес. Она не вокруг меня и не рядом со мной. Она и есть я.

Чувство это то же, как во время нашей первой встречи, когда она впервые показала мне свои воспоминания при перезапуске, только на этот раз без страха. На этот раз между нами согласие. Мы не просто два колокола, звонящих в разное время, то один, то другой, – мы звучим вместе. Мы и металл, и плоть. Мы вместе. Разрушительница Небес и я ближе, чем нервы, чем атомы, чем сама ткань пространства и времени.

Мы сжимаем копье.

– …глазам не верю, Гресс! Похоже… да! По-видимому, Синали фон Отклэр полностью оправилась от перегрузки! Именно так, друзья, – оправилась! В отчетах, которые к нам поступают, сказано, что все ее жизненные показатели в норме, мозг функционирует! Повторяю: после подтвержденной перегрузки боевой жеребец Разрушитель Небес продолжает двигаться, и его наездница Синали фон Отклэр находится в седле в полном сознании!

– Она… она заходит на третий раунд, Беро! Что предпримет Мирей? Кажется, она потрясена, но принимает вызов и вместе с Призрачным Натиском тоже идет на снижение в третьем раунде! Не могу поверить… это неслыханно, Беро! Это противоречит всему, что нам известно, – на наших глазах творится история! И первый наездник в истории оправился после перегрузки…

Адские вопли толпы.

вперед.

Сверхновые. Каждый реактивный двигатель у нас на спине – сверхновая. Голубое пламя окружает нас ореолом, голубое пламя в наших глазах. Нечто большее, чем мы, ждет – то, что извивалось и скользило у меня под кожей, теперь снаружи, плотное и реальное. Ждет надо мной, чтобы нанести удар.

вместе.

– К-как… – Мирей на голоэкране не успевает договорить – связь отключается.

Ждущее нечто обвивается вокруг моей руки. Я вижу его отражение в седле, серебристые вихри собрались вместе, уплотнились вокруг моей руки, распространились по ней вверх и вниз, кишат и извиваются. Упорядоченный узор. Лиана. Почти невидимая конечность подхватывает меня от плеча до запястья, как в видео Ракса. Щупальце. Оно усиливает мою руку, как лангетка, опора цвета серебра в седле и цвета космоса за его пределами – черного с трепещущими, как бабочки, пятнышками радужного сияния, с когтями на концах и присосками по всей длине.

Мы можем поднять вдвое большую тяжесть вдвое быстрее. Ради эксперимента я пробую повертеть серебристым копьем – мое запястье с пугающей легкостью делает им тысячу стремительных оборотов в секунду.

Я езжу верхом на боевом жеребце, но я не святой Джош.

Я змей.

что бывает, когда пешка проходит весь путь до другой стороны?

Ну, тогда она становится чем-то совершенно иным.

– Боже милостивый, это еще что такое, Гресс? Ты видишь – вот эта штука на руке у Синали? Она выходит у нее из спины, и движется и выглядит так, будто…

– Что ты такое говоришь, Беро? Ты хорошо себя чувствуешь? Может, столкновения этого турнира оказались такими эффективными, что вышибли сознание даже из тебя?

Связь прерывается. Генграв тащит нас к себе. Призрачный Натиск в безупречно мощной стойке, готовый к удару, словно взбешенная ожившая сталь, – в большей мере, чем требуется, более чем достаточно, но ей не победить.

Столкновение.

Вспышка. Вскрик.

Мое серебристое копье вонзается в ее белый лоб и выходит из золотистой гривы. Попадание в шлем.

Астрикс висит на фоне черного космоса над неподвижным плечом Призрачного Натиска, над нашими двумя телами, ее светлые волосы и голубое платье развеваются, в серебряных глазах улыбка: ты знаешь, что означает езда верхом?

Наш ответ – отчетливый, не ведающий сомнений колокольный звон, разносящийся по вселенной.

вместе.

75. Априкус

Aprīcus ~a ~um, прил.

1. согреваемый солнцем

В тихой, солнечной больничной палате, отведенной для наездников с перегрузкой, молчание нарушают только голоэкраны, по которым показывают Кубок Сверхновой.

– В ходе ошеломляющего поворота событий Синали фон Отклэр победила ударом в шлем Мирей Ашади-Отклэр! Если… о Боже, эта штука… разве это не враг, Гресс?

– Какая еще штука? Держи себя в руках, Беро. Мы все еще в эфире. Дамы и господа, если судьи это подтвердят, Синали фон Отклэр выходит в четвертьфинал…

Поднятый зрителями шум разносится над рядами опрятных постелей с опрятного вида наездниками, спящими как полагается, неподвижными и ухоженными. Рядом с постелями – занавески, которые можно задернуть для приватной обстановки, для использования, и мониторы, чтобы следить за жизненными показателями. О том, что лежащие в коме живы, свидетельствует лишь размеренное попискивание, которое никогда не меняется.

До тех пор, пока не сбивается одно из них.

76. Гладиатор

Gladiātor ~ōris, м.

1. владеющий холодным оружием

Из ложи для благородных нова-король Рессинимус смотрит, как побеждает Синали фон Отклэр, и не сводит взгляда зеленых глаз с извивающейся твари у нее на руке. Несколько благородных в ложе, наездники нынешние и бывшие, в панике, остальные смотрят на них как на безумцев. Король спокойно переводит глаза на мальчика в ховеркресле.

– Теперь твоя очередь участвовать в Кубке Сверхновой, Джошуа.

Мальчик расцветает мягкой ангельской улыбкой и склоняет голову:

– С величайшим удовольствием, ваше величество.

77. Пропаго

Propāgō ~āre ~āuī ~ātum, перех.

1. удлинять, увеличивать

Дравитикус Астер де Рессинимус улыбается голому парню из благородных, застывшему перед ним в молчании и ошеломленному тем, что он услышал. Пальцы Ракса Истра-Вельрейда разжимаются, он отпускает воротник Дравика и неуклюже отступает к стене камеры.

– Так вы говорите… или Адский Бегун, или Разрушитель Небес?

Дравик оправляет жакет.

– Когда большая часть коллективного разума повреждена, выживший берет на себя роль лидера, руководя остальными. Выжившему повинуются беспрекословно – это гарантия, надежно предотвращающая гибель вида. Адский Бегун был единственным. Но теперь один из выживших находится и в Разрушителе Небес. Он учился. Развивался. И он готов.

Ракс парень не промах, он прямолинеен и силен, поэтому принц не удивляется, увидев, как быстро он оправился от потрясения – оправился настолько, чтобы задать вопрос:

– И что же… что происходит теперь?

– Я не претендую на знание будущего, но знаю своего отца. Он прикажет взять Синали под стражу в тот же момент, как у нее начнут проявляться симптомы, и поспешит распространить ложное объяснение, чтобы успокоить благородных наездников, видевших все своими глазами.

Девушка не успевает отойти от кабины на три шага, как ворота раздвигаются и две дюжины солдат в фиолетовой с золотом королевской броне врываются в ангар, сохраняя строй, отточенным движением выхватывают твердосветные пистолеты и берут ее под стражу.

Дравик вертит в руках трость, сапфиры вспыхивают, отражаясь в пролитой воде и в обеспокоенных глазах Ракса.

– Ее доставят в самую секретную из имеющихся у них лабораторий и, несомненно, подвергнут всестороннему обследованию.

У нее мелькает мысль позвать Разрушительницу Небес через стекло ангара, но это люди, хрупкие существа, вдобавок такой исход был неизбежен. То, что будет дальше, ущерба не причинит – тем более теперь, когда ей известно, что значит «вместе». Она медленно поднимает руки, их заводят ей за спину и надевают на голову мешок.

Принц задумчиво разглядывает потолок металлической камеры, что-то высчитывая между швами пространства.

– Мне понадобится помощь всех вас, троих, чтобы проникнуть туда и спасти ее.

Ракс хмурится:

– Всех нас, троих?

Девушка не видит, но чувствует, что Разрушительница Небес от нее все дальше. Боевого жеребца она ощущает как собственное тело, свой пульс, свой жар, расстояние до которого постепенно увеличивается. Ее куда-то бесцеремонно ведут – подгоняя, толкая, упираясь в спину чем-то твердым и металлическим (приглушенный гул – ховеркар), – на время поездки ей связали руки, и она думает, что теперь это самая слабая из частей ее тела.

Дравик вдруг останавливает вращение трости и поднимает взгляд.

– Видите ли, сэр Истра-Вельрейд, мы с Синали играли в некую игру. И боюсь, от нее потребовалось зайти в самую глубину территории нашего противника.

Парень оскаливается и рывком встает.

– Ах ты ж…

– И вы поможете мне ее вернуть. Вы, ваш сосед-паук… – он кивает в сторону стены, по-прежнему вибрирующей в ритме ударов, – …и Мирей Ашади-Отклэр.

Смех Ракса похож на лай.

– Мир ее ненавидит. Синали убила ее отца и всю ее чертову родню. А вы ей помогали. Убивали вы. Она никогда…

– Уверяю вас, она согласится. – В обращенном на него взгляде серых глаз Дравика – титановая твердость.

Девушка слышит это даже сквозь гул двигателей ховеркара и болтовню стражи по визу: что-то приближается. Нет, это они приближаются к чему-то, к тому, что она слышала в каждом поединке, к чему-то оглушительному, пронзающему душу, и этот крик в глубине ее разума слышится все громче. Из гудения он превращается в пение, переходит в скрежет, и наконец, когда ховеркар останавливается и ее толкают, чтобы шла сама, этот звук становится вибрирующим воплем, исходящим откуда-то из-под ее ног, заглушающим что-то похожее на плеск воды.

– Все это потребует подготовки. Оставаться в оси для благородных нельзя, мы перебазируемся в Теневое кольцо. Время у нас есть, король не настолько глуп, чтобы отменять Кубок Сверхновой, но он его отложит на время. И заполнит это время мелкими турнирами, чтобы благородным и простолюдинам было чем заняться, пока он не сочтет Синали достаточно безопасной – либо в результате смерти, либо благодаря вмешательству науки. Только тогда он позволит начать четвертьфинальные поединки Кубка Сверхновой.

Стража держит ее мертвой хваткой, ведет по земле, по мрамору, по металлу. Ей знаком звук, все еще исходящий снизу, и у нее невольно сжимается сердце, когда они входят в лифт и начинают спускаться, а крик отчаяния превращается в беспомощный вой, вскипающий под тонкой коркой сна. Ближе. Еще немного, и мы будем вместе. Стража останавливается, а когда останавливается и она, в нос ударяет резкий запах медицинского антисептика и сладковатая вонь жженного в открытом космосе металла.

Принц встает с перевернутого ведра, снимает жакет и протягивает его Раксу.

– Если я прав, у нас есть ровно четыре недели на ее спасение.

Ракс стискивает зубы:

– А если ошибаетесь?

Дравик улыбается:

– Тогда она умрет. И все старания будут напрасны.

Стража грубо останавливает ее, сдергивает с ее головы мешок. Она моргает, видя перед собой мрачную затемненную комнату, сумрак в которой едва рассеивают светодиоды. Ярче всего центр этого помещения – труба, в которую вместилась бы целая планета, труба, до краев полная бледной сиренево-голубоватой жидкостью и серебристыми вихрями. Чудовище под океаном. Пение звучит резче его извечного воя, становится высоким и пронзительным, словно от радости при виде ее.

привет, без слов говорит она.

С десяток человек в белых лабораторных халатах стоит перед трубой, и впереди всех – единственная женщина. Она довольно молода, но держится настолько прямо, расправив плечи и спину, что выглядит гораздо старше. Волосы собраны в строгий узел, в глазу голомонокль, на лице выражение сдержанного извинения и вместе с тем предельной решимости.

– Привет, Синали. Меня зовут Изольда. Я ведущий научный специалист по ядру. Мы считаем, что тебе удалось добиться неких любопытных результатов, поэтому хотели бы провести несколько тестов. Это ничего?

Девушка поднимает взгляд: одна ее радужка голубая как лед, другая серебряная.

Благодарности

Благодарности в книге – как глазурь на торте: не обязательно в строгом соответствии со словарным определением, а для полноты, завершенности и чувства желудочного удовлетворения они должны быть. С каждым годом я становлюсь старше, а книги остаются теми же – с теми же приключениями, с тем же ощущением чуда, с той же радостью кропотливых открытий вновь и вновь, пока путаница сюжетных нитей не станет свитером, который прекрасно согревает всех, кто их читает.

Родственников не выбирают, но можно выбрать друзей, хотя порой кажется, что это судьба выбрала нас друг для друга. Г.У., Шэннел, Ана, Тайлер, Дайана, Аманда, Хейли, Бен, Крис, Би, Роб, Сижань, Анкор – я люблю и ценю всех вас. Без вас мне было бы грустно и одиноко, а для искусства нет ничего хуже унылого автора. Вы всегда подбадривали меня, и за это я вам благодарна.

Моему прекрасному литературному агенту Кэтлин: у меня никогда не возникало большего ощущения поддержки и заботы, чем в то время, пока я с вами. Вы способствовали не просто взлету, но и поистине воспарению моей креативности. Я ценю все, что вы уже сделали и продолжаете делать для меня, и радуюсь тому, что впереди у нас долгие годы взаимоотношений.

Мой редактор Стейси слишком долго терпела меня, и за это она заслуживает повышения, прибавки и поездки в какое-нибудь тихое и безмятежное место, предпочтительно с нулевым количеством помешанных на контроле писателей. Спасибо, что верили в меня, когда желающих верить находилось очень мало, и дарили мне один шанс за другим. Надеюсь, когда эта книга будет опубликована, она воздаст по заслугам и нашим отношениям, и вашему терпению.

Всей редакции Red Tower – Лиз, Ханне, Мередит, Эшли, Молли, Рэй, Бритт, Хэзер, Кертису, замечательному графику и оформителю обложки Элизабет, – миллион спасибо. Спасибо также Ронкварраконе Дуби за вдумчивость и проницательность. Книга – по сути, механизм из множества деталей, и, если выдавала их я, именно вы собирали их воедино, приводя в рабочее состояние. Вы – творцы мечты, и я надеюсь, что, куда бы ни привела вас жизнь, это место окажется достойным вашей дальновидности и целеустремленности. Спасибо вам.

Читателю: глупенький, это же список ингредиентов книги – почему ты все еще читаешь его? Дай отдых глазам, подыши воздухом или займись делом. А если серьезно, я от всей души благодарю тебя за чтение. Независимо от того, полюбил ты историю Синали или возненавидел, надеюсь, ты извлек из нее какой-нибудь урок для себя. Все книги – зеркала, и, надеюсь, ты нашел в этой именно то, что искал. Будь осторожен. Будь здоров. Будь свободен.

С признательностью,

Сара Вулф

Content

Сара Вулф
Разрушитель небес

Часть I Кролик

0. Игнэско

1. Ациэс

2. Аурэус

3. Бэлликус

4. Цэкус

– 10. Аранэа

5. Абиссус

6. Клярус

7. Вульпэс

8. Новициус

– 9. Вэрмис

9. Фэритас

Часть II Паутина

10. Гумо

11. Фальцифэр

12. Овум

13. Окэанус

14. Пурго

15. Фульмэн

16. Индико

– 8. Экзоссо

17. Граво

18. Квиэс

Часть III Конь и олень

19. Окципио

20. Ляцеро

21. Амбагэс

22. Нигиль

23. Флёс

24. Омнис

– 7. Мэтус

25. Пацискор

26. Адусцио

27. Люкс

28. Квассацио

29. Рэликтус

30. Континуо

Часть IV Ворона

31. Аргентум

32. Капсус

33. Консуммо

– 6. Вотум

34. Сэпулькрум

35. Тэмпэстас

36. Ульцискор

37. Вакуус

38. Прэтексо

39. Спира

40. Тригэминус

Часть V Змея и тигр

– 5. Адсум

41. Саксум

42. Рунко

43. Беллус

44. Клеменциа

45. Виридис

46. Деципио

47. Цикатрикс

48. Эминус

49. Хорда

50. Гляцио

– 4. Агна

51. Гэсто

52. Госпэс

53. Курсор

54. Инкорруптус

55. Финис

56. Югитэр

Часть VI Лебедь и лев

– 3. Люктус

57. Акулэус

58. Мортифэр

59. Гиэмс

60. Нэсцио

61. Омнино

62. Фортитудо

– 2. Инвэнио

63. Пэрлюстро

64. Квиа

65. Сэрво

66. Санитас

– 1. Литацио

67. Труцидо

68. Прёлиум

0. Цэрулеус

69. Конфрактус

70. Стилла

71. Универсус

72. Вораго

73. Аэс

74. Анимус

75. Априкус

76. Гладиатор

77. Пропаго

Благодарности