Эва Гарсиа Саэнс де Уртури

Черный часослов

Это твоя кровь

течет в моих жилах;

скажи мне, как возможно

это забыть.

Рупи Каур, «Молоко и мед»

Eva María García Sáenz de Urturi

EL LIBRO NEGRO DE LAS HORAS

© 2022 Eva García Sáenz de Urturi

© Огиенко Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2025

1. Похищение мертвой

Май 2022 года

Тот, кто мертв уже сорок лет, не может оказаться похищенным и, конечно же, не может оставить следы своей крови. Тем более оставить следы своей крови на месте преступления – в элитарном издательстве, специализирующемся на факсимиле, где была убита Сара Морган, известный профессионал в области библиофилии: ценнейшая инкунабула [1] взорвалась у нее в руках – да, рванула как настоящая бомба, – потому что чей-то больной и изощренный мозг придумал нанести на переплет какую-то смесь на основе производного глицерина, что сделало книгу смертоносной.

Меня зовут Унаи, мое прозвище Кракен. Кровь, обнаруженная рядом с телом, принадлежала моей матери, скончавшейся в 1982 году; во всяком случае, так гласила надгробная плита на кладбище в Вильяверде, где я молился всю свою жизнь, положив букетик лаванды под надписью, теперь вдруг оказавшейся неправдой.

Однако нужно рассказать историю с самого начала…

* * *

За несколько минут до звонка, перевернувшего мою жизнь, я прогуливался по музею игральных карт среди старинных оттисков и печатных форм, в окружении стен из тесаного камня и красочных колод со всех пяти континентов.

– Инспектор Кракен? – спросил какой-то металлический голос, искаженный голосовым модулятором.

– Уже нет, – поправил я его.

Я ушел со службы в полиции и теперь занимался подготовкой криминальных профайлеров в Академии Аркауте. С тех пор моя жизнь была более размеренной… и невыносимо предсказуемой.

– Слушайте внимательно: ваша мать у меня, и я не верну вам ее живой до тех пор, пока вы не отдадите нам «Черный часослов» [2] Констанции Наваррской.

– Моя мама давно умерла и похоронена, – только и смог произнести я. – Послушайте, это очень несмешная шутка. Не знаю, как вы достали мой номер, но…

– Будь бы вы лучше информированы [3], вы бы знали, что ваша мать – величайший фальсификатор коллекционных книг за всю историю и, к несчастью для библиофилов всего мира, она продолжает работать, – весьма нетерпеливо прервал меня голос.

У меня в телефоне было приложение для записи разговоров, и я сразу его включил. Мой мозг профайлера, никогда не изменявший своим привычкам, тотчас лихорадочно заработал, как только на меня обрушилась вся эта лавина загадок. Это явно был никакой не шутник, я почувствовал в нем нетерпение и нечто похожее на сдерживаемую ярость. Что-то большее, намного большее скрывалось за этим подчеркнуто вежливым голосом.

– Это, наверное, какая-то ошибка, – настаивал я. Нужно было сделать так, чтобы этот человек продолжал говорить. – И кто же, по-вашему, та женщина, которую вы похитили?

Он назвал мне имя – я никогда в своей жизни его не слышал. Тиски, сжимавшие все внутри у меня, разжались. Это была просто ошибка, все стало возвращаться на свои места: земля у меня под ногами, небо над головой… Шут из карточной колоды XVII века уже не насмехался надо мной со своей стеклянной витрины.

– Это не моя мать, но в любом случае, если вы действительно удерживаете эту женщину против ее воли, я…

– Это совершенно точно ваша мать, – снова перебил меня голос. – Мы сегодня же пришлем вам домой образец ДНК нашей заложницы. Вы получите его через несколько часов. Можете сделать анализ, сравнить ДНК, мы дадим вам на это несколько дней, а потом принимайтесь за дело – вы должны найти «Часослов». Это шестисотлетний старец, заслуживающий большего почтения, чем мы с вами. Итак, у вас на все про все семь дней. Вы должны выполнить наши условия, иначе ваша мать взорвется.

Потом незнакомец четко объяснил мне, при каких обстоятельствах должен был состояться наш следующий разговор.

Однако меня прежде всего занимали мысли о ДНК, поскольку о старинной книге я не имел ни малейшего понятия, а угрозы кого-то взорвать показались мне далекими от реальности.

О моей маме у меня осталось мало воспоминаний: она умерла от осложнений после родов, когда на свет появился Герман. Мне было тогда едва шесть лет. А потом произошло это несчастье с моим отцом… Бабушка с дедушкой взяли все на себя, они нас и вырастили. Мы мало расспрашивали их о родителях, потому что, как мы рано поняли, им было больно говорить с нами об этом. Среди скудных сведений, дошедших до нас, был тот факт, что наши родители владели небольшим книжным магазинчиком в Каско-Вьехо и его двери навсегда закрылись после их смерти.

– Что ж, давайте попробуем договориться, – сказал я, решив изменить стратегию. – Мое имя вы знаете, а как мне к вам обращаться?

– Калибан, можете называть меня Калибан.

– Как, простите?

– Неужели вы никогда не слышали? Подумать только… Калибан, персонаж из «Бури» Шекспира!

– Из «Бури», ну разумеется, – ответил я, чтобы как-то отреагировать. – Хорошо, значит, Калибан. Но хотя бы расскажите мне об этом «Черном часослове» – ведь я понятия не имею, что вы от меня требуете и где это нужно искать.

В этот момент послышался звук удара, и моему уху удалось различить, как мне показалось, крик.

– Эй, послушайте, вы еще тут? – спросил я, встревоженный.

И тогда раздался другой голос, тоже искаженный, но от его звучания меня как будто ударило током:

– Унаи, сынок! Нет!.. – Снова послышался звук удара, и сразу все стихло. Затем на другом конце линии отключились.

А я так и остался стоять, едва держась на ногах, прислонившись к каменной стене музея, и эти слова – «Унаи, сынок» – все еще звучали в моих ушах. Никогда в жизни я не испытывал подобного потрясения.

Потому что сын не может не узнать крик своей матери. Пусть даже целых сорок лет мне и в голову не приходило усомниться в том, что металлические буквы, служившие свидетельством о смерти на кладбищенских надгробиях, были непреложной истиной.

Калибану хватило недели, чтобы разрушить все те незыблемые убеждения, на которых была построена моя жизнь.

2. «Черный часослов»

Май 2022 года

Выбежав из музея, я оказался на вымощенной камнем улице. В тот день шел сильный дождь, и на Кучильерия было скользко, но я, не сбавляя шагу, помчался к себе домой, в квартиру на площади Вирхен-Бланка, в самом сердце города.

Я набрал номер Эсти. Она по-прежнему работала в должности инспектора отдела уголовного розыска. Эстибалис Руис де Гауна была наделена горячей душой и холодной головой. Эта комбинация никогда не проигрывала, а мне как никогда нужна была хорошая карта, потому что я не мог понять, что же мне выпало – «Башня» или «Шут».

– Эсти, мне позвонил тут некий тип, возможно похитивший человека. Я записал разговор с ним и хочу, чтобы ты это послушала. Сейчас перешлю тебе.

Я отключился и отправил Эсти запись. Подождав пару минут, перезвонил ей.

– Ну как, ты послушала?

– Ты ведь остался без родителей, когда был совсем ребенком… что это вообще значит? – спросила Эсти, явно сбитая с толку.

– Возможно, это какая-то глупая шутка. Если честно, не знаю, насколько всему этому верить.

Я уже подошел к своему подъезду и, перепрыгивая через ступеньки, взлетел на третий этаж. Почему-то мне пришло в голову подойти к окну, чтобы осмотреть оттуда всю площадь Вирхен-Бланка.

– Да, вероятно, это просто шутка, – согласилась со мной Эсти. – Но меня очень настораживает, что речь тут зашла про «Черный часослов».

– Ты имеешь в виду недавнее убийство антиквара-книготорговца, верно? Именно поэтому я тебе позвонил. Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

Пару дней назад всех потрясла с утра шокирующая новость: один из известнейших на севере страны книжных антикваров был найден мертвым в своих владениях – в знаменитом книжном магазине «Монтекристо», слывшем настоящей пещерой Али-Бабы среди библиофилов, которые стекались туда со всего мира в поисках какой-нибудь редкой инкунабулы или раритетного издания Библии на лимузенском диалекте. Книготорговца звали Эдмундо, и хотя фамилия у него была не Дантес, он настаивал на том, чтобы к нему обращались «Граф». Он всегда любил быть на виду, слыл ловеласом и транжирой. Сотрудница Эдмундо обнаружила его мертвым в подсобке: очевидно, он был отравлен каким-то летучим веществом, потому что после пребывания в помещении у нее также возникли признаки интоксикации, и ее увезли в больницу Чагорричу.

– Что ты можешь мне рассказать об этом книготорговце? Есть ли какая-то связь между ним и «Черным часословом»? – спросил я.

– Мне ничего не известно ни о каком часослове; я даже не знаю, было ли похищено у антиквара что-нибудь ценное. В любом случае его смерть была, безусловно, насильственной. Сейчас мы опрашиваем его окружение. Эдмундо никогда не отличался особой сдержанностью, он был из тех, кто любит хвастаться направо и налево своими ценными приобретениями. Он был женат на наследнице семьи Гойя, на десять лет старше него.

– Тех самых Гойя, владельцев кондитерских?

– Не знаю, состоят ли они в родстве или это отдельная ветвь, но доподлинно известно, что жена принадлежит к солидной бизнес-династии, – пояснила Эсти. – Детей у них с Эдмундо не было. Она руководитель Фонда Санчо Мудрого, занимается меценатством в области культуры. И еще, должна сказать, я не заметила у нее особого желания дать мне показания. Вот уже два дня она кормит меня пустыми обещаниями по телефону. То ли ей удается стоически переносить свое горе, то ли, как мне показалось, она вообще абсолютно спокойна… Ну а теперь давай сосредоточимся наконец на твоем деле: у тебя состоялся странный телефонный разговор, и, предположительно, речь идет о похищении. Есть два голоса, два фигурирующих человека. Я передам эту запись в лабораторию криминалистической акустики, и нам нужно составить оперативный план. Итак, некто Калибан сообщил, что отправит тебе образец ДНК заложницы через несколько часов. Надо полагать, эта посылка будет доставлена курьером, но в любом случае мы его задержим и попытаемся установить, кто был отправителем. Ты находишься сейчас в своей квартире, в Витории?

– Да, я сейчас здесь, и если б ко мне приставили парочку сотрудников, я был бы не против. Поговори с лабораторией и предупреди, что, возможно, через несколько часов мы пришлем им два образца ДНК для сравнения и что анализ нужно сделать срочно, в первую очередь. Кем бы ни была эта похищенная женщина, но, судя по тем крикам и звукам борьбы, которые я услышал, она явно находится в опасности.

– Да, именно так я и сделаю, а потом приеду к тебе. Если через несколько часов тебе принесут посылку, будет лучше, чтобы я находилась рядом. Но, Кракен…

Только Эсти продолжала называть меня Кракеном, и меня это нисколько не раздражало.

– Твоя мама умерла, когда родился Герман, верно?

– Она похоронена рядом с моим отцом в Вильяверде. Она была из Мадрида, совсем без родных, и мои бабушка с дедушкой сразу приняли ее как собственную дочь. Да, такова наша семейная история; дедушка же не мог лгать мне на протяжении сорока лет, как ты думаешь?

– Разумеется нет; если кому и можно верить в этом мире, то это, конечно же, дедушке. Я просто хотела убедиться, что все правильно помню… Да, кстати, тот человек назвал тебе имя похищенной. Оно довольно необычное. Ты слышал его когда-нибудь раньше? – спросила Эсти.

– Не думаю, что у кого-либо из моих знакомых могло быть такое имя, я бы его помнил. Может быть, фамилия нам что-то скажет?

– Вполне возможно, – согласилась инспектор. – Если эта женщина действительно существует, она должна была родиться где-то в пятидесятых годах. Нужно поискать ее по базам данных. Если, как утверждает этот Калибан, она является лучшим фальсификатором старинных книг, то не исключено, что информация о ней имеется в картотеке… Ладно, на этом пока закончим наш разговор, и я возьмусь за дело.

* * *

Наступил вечер, но никакой курьер так и не появился. Я несколько раз спускался, чтобы проверить почтовый ящик, хотя подъезд был под наблюдением и никто, кроме жильцов, за это время не заходил. Как бы то ни было, лишний раз убедиться не мешало – ведь любого из соседей вполне мог кто-нибудь перехватить по дороге и попросить бросить конверт в мой ящик. Однако он был по-прежнему пуст.

Я позвонил Альбе: мы, как могли, согласовывали нашу жизнь с ее работой в должности управляющей роскошным отелем в Лагуардии и моим преподаванием профайлинга в Академии Аркауте, на выезде из Витории. Нашей дочке Дебе, которая росла жизнерадостным и не по годам развитым ребенком, исполнилось уже пять лет. Я разрывался между Виторией, Лагуардией и Вильяверде, где мой почти столетний дедушка упорно продолжал жить один, выходя каждый день обрабатывать свой огород, как будто время для его организма отсчитывалось как-то по-другому.

Также я поговорил с директором Академии Аркауте, так как решил взять на работе несколько свободных дней ввиду сложившихся обстоятельств.

* * *

Прошел целый день, но никто так и не объявился в моем доме, ни в Витории, ни в Лагуардии. Тогда я позвонил Эстибалис.

– Пока – никого. В любом случае твои люди следят за подъездом. Но мне уже просто невыносимо сидеть сложа руки, а ведь обратный отсчет, запущенный Калибаном, идет полным ходом.

– Я доложила комиссару Медине об этом звонке и о предполагаемом похищении. Он просил передать тебе, что ты можешь присоединиться к нам в качестве эксперта по профайлингу – как тогда, когда ты занимался делом «Водных ритуалов». Не скрою, мне нужна твоя помощь. Два дня назад мы провели общий осмотр, но книжный магазин все еще опечатан. Мне очень нужно, чтобы ты сам осмотрел место преступления и высказал свое мнение как профайлер. Я принесу тебе все заключения, увидимся прямо на месте. Мы еще ждем результаты вскрытия, но сотрудница, обнаружившая труп, уже вне опасности, хотя пока остается в больнице Чагорричу, так что, если хочешь, можем взять у нее показания. И еще у вдовы, которая все так же не желает идти мне навстречу.

– Нужно проявить терпение, она ведь потеряла своего мужа… Многие в такой ситуации закрываются и не готовы сразу общаться с полицией.

– Не знаю… Мне она показалась не столько убитой горем, сколько холодной. В любом случае в моем распоряжении имеется огромный список друзей и коллег из мира библиофилии. Эдмундо был гиперобщительным человеком. Кстати, мы можем воспользоваться случаем и поспрашивать насчет «Черного часослова», чтобы выиграть время. Необходимо отфильтровать всех знакомых и взяться за составление списка подозреваемых, и еще нужно изучить его биографию и полицейское досье. Если удастся что-то накопать, я запрошу информацию о его банковских счетах.

– Хорошо, я позвоню комиссару Медине, поблагодарю за предложение и скажу, что готов присоединиться к расследованию дела Эдмундо, – произнес я.

– В таком случае тебе нужно знать еще кое-что, Кракен.

– Что именно?

– Я видела, в каком состоянии был труп: все это было проделано человеком с явной патологией. Остается только надеяться, что за этим убийством в книжном магазине «Монтекристо» не стоит некто Калибан, предположительно похитивший твою покойную мать.

3. Итака

1972 год

Тебя зовут Итака Экспосито [4]. Тебе не нравится, когда называют твою фамилию, потому что она обнажает и выдает твое постыдное происхождение: женщина, давшая тебе жизнь, или ее родственники оставили тебя у дверей школы Веракрус в северном городе пятнадцать лет назад. Ты не знаешь, почему монахини дали тебе такое странное имя и почему не отправили тебя в приют. Ты не знаешь ничего, даже дату своего рождения: ее заменили на не слишком правдоподобное «1 января 1957».

Глядя на других девочек, ты думаешь о том, что могла бы быть одной из них. Той, у кого были заботливые родители и семья, где любят и обнимают, – и свой дом, и шкаф, и ящички, и одежда, а не только эта вечная унылая униформа.

Твои одноклассницы насмехались над твоим происхождением, пока о тебе не начали писать в газетах.

Их родители были очарованы историей о девочке-вундеркинде, маленьком Моцарте-художнике из Витории. Монахини возили тебя в Мадрид и Барселону, Лондон и Венецию. Тебя выставляли перед важными лицами и журналистами, и ты за фантастически короткое время копировала у них на глазах произведения Гойи (это было просто), Вермеера (свет на его картинах был настоящим волшебством, и ты впитала его настолько, что оно стало тебе подвластно) и Караваджо с его «тенеброзо». Тебе было тогда девять лет, и детство для тебя уже закончилось.

Ты вдруг оказалась в мире галеристов, директоров музеев и картинных галерей.

Перед очередным выступлением, после изматывающих гастролей по всей стране, ты почувствовала себя настолько плохо, что не смогла даже подняться с постели в хостеле. Они пытались давить, уговаривать, но потом мать Магдалена поняла, что все закончилось, и дальнейшие гастроли были отменены. Ты не знаешь, тогда ли она возненавидела тебя, или ее холодная враждебность появилась еще раньше. Ты ни разу не увидела ни песеты из того, что получили монахини за твои выступления: они говорили, что это была плата за твое содержание и воспитание с младенчества.

С математикой у тебя был порядок. Ты видела счета в чемодане сестры Акилины, монахини, преподававшей предтехнологию (это именно от нее ты получила все свои знания о холстах, масле и перспективе).

Ты единственная сирота в школе, ты спишь с другими воспитанницами в общей спальне с одинаковыми кроватями, и там, в маленькой тумбочке, хранится все твое имущество: униформа и ночная сорочка. По выходным ты стираешь свою одежду и вешаешь ее сушиться на батарею, а сама тем временем читаешь какую-нибудь книгу, взятую из школьной библиотеки, твоего настоящего пристанища. Эти страницы убаюкивают тебя каждую ночь в своих объятиях; сотни писателей радушно принимают тебя в свой мир, не напоминая тебе о том, что ты могла бы быть кем-то другим, и украдкой приоткрывают перед тобой завесу над тайнами твоей будущей жизни.

У тебя есть план.

Великолепный план побега.

Но это будет потом.

А сегодня ты сосредоточена на том, чтобы извлечь иллюстрацию со старинным видом Мадрида из книги, увлекавшей тебя с пяти лет: «Путешествие по Испании и Португалии» Иеронима Мюнцера. Это старинное переиздание XIX века, при том что оригинал был еще на четыре века древнее. Сначала эта репродукция просто вызывала у тебя восхищение, но потом это переросло в настоящее помешательство, и ты поняла, что хочешь ее для себя. Как свою маленькую собственность. Нечто только твое.

Картинка не занимает много места, а школа такая огромная, просто гигантский муравейник со своими рабочими муравьями – рядовыми монахинями – и королевой, матерью Магдаленой, которая, несмотря на свою молодость и красоту, служит настоящим жестким стержнем этой экосистемы. Тут столько галерей, туннелей и укромных уголков, где можно припрятать свои сокровища, вроде той потрясающей иллюстрации, которой ты задумала завладеть…

Ты быстро научилась отличать настоящие жемчужины от экземпляров, не представлявших особой ценности. Наиболее древние книги имели самые неприглядные переплеты: пожелтевшие пергаменты, сморщившиеся от времени, перепадов температуры и сырости. А самые красивые переплеты, из кожи и бордового бархата, с металлическими накладками, были у более поздних книг – XIX века, золотой эпохи великих библиофилов.

Сестра Акилина выписывает библиофилический журнал, из которого ты черпаешь все свои знания. Он называется «Титивиллус», по имени маленького демона, нашептывавшего переписчикам под руку, чтобы они совершали ошибки в своей работе, и потом поджидавшего их в аду. Ты утаскиваешь журнал после ужина, когда сестра Акилина исчезает – как говорит она сама, ухаживать за стариками… кто ее знает, что она имеет в виду. Ты входишь в ее келью и подменяешь журнал на предыдущий номер. Изучаешь его, выписываешь все самое интересное, чтобы не забыть, и возвращаешь на место до того, как сестра прошествует обратно по коридору из восточного крыла, со стороны частных владений школы – великолепного здания из серого камня, наподобие английского замка, со своими маленькими зубцами на стенах и круглой башней.

Однако на этот раз тебе предстоит нечто другое: ты собираешься похитить драгоценный кусочек библиографической редкости.

Весь план тщательно продуман.

Во время празднования дня святой покровительницы ты вызвалась поработать на школьной ярмарке-лотерее. Ты рисовала забавные карикатурные портреты учениц, по пять песет за штуку. Ты работала двенадцать часов без перерыва. Даже когда все сестры отправились обедать, ты осталась, чтобы нарисовать еще несколько портретов. В конце дня ты сдала кассу, целое состояние: сто песет. Ученицы, желавшие получить портрет, сменялись одна за другой, и монахини были настолько заняты лотереей, музыкой, мессой и визитом епископа, что никто не подсчитывал количество сделанных тобой рисунков. Поздно вечером, оставшись одна в туалете, ты наконец смогла развернуть перед собой свое богатство: шестьдесят пять песет. Это был твой первый заработок, твой первый гонорар, твой первый доход.

Потом будет еще много – и всегда благодаря твоему мастерству, которое так радостно и легкомысленно все называли «твоим даром». Как будто годы упорной учебы и практики были ни при чем, словно ты родилась, уже умея копировать Гогена, и для этого не нужно было бесконечно изучать грустные лица его таитянских женщин, пытаясь вжиться в их душу и постичь тайну их потерянного взгляда.

С деньгами, вырученными на дне святой покровительницы, ты улизнула в одну пятницу, когда у вас было свободное время и монахини позволяли воспитанницам выходить на часок прогуляться по Витории. Когда-то ты упросила сестру-библиотекаря, чтобы та разрешила тебе подметать пол в библиотеке и вытирать пыль с книжных полок. По прошествии некоторого времени иногда – лишь иногда – случалось, что она оставляла тебе ключ, а сама уходила. Однажды такой счастливый день выпал на пятницу, и ты помчалась в хозяйственный магазин на улице Олагибель, где за двадцать песет сделала себе дубликат. Потом выжидала несколько недель, стараясь не посещать слишком часто библиотеку, чтобы сестра-библиотекарь успела о тебе подзабыть. И вот наступил понедельник – в этот день библиотека закрыта во второй половине дня: много уроков у приходящих учениц и все монахини заняты…

Это был долгий день. Микаэла, самая богатая из учениц школы, наверное, уже получила сюрприз. Она всегда плохо к тебе относилась, и ты знаешь, что она устраивала неприятности девочкам, которые когда-либо пытались общаться с тобой. Микаэла возглавляет «круг избранных» в классе. Монахини смотрят на все сквозь пальцы благодаря щедрым пожертвованиям ее отца.

Ты всегда старалась держаться от нее подальше, чтобы не быть постоянным объектом насмешек – она любила задавать одни и те же вопросы: «Эй, а тебя куда родители повезут на каникулы? Где ты будешь отмечать Рождество?» Сначала было больно, но потом ты научилась принимать это как обычную неприятность, вроде ливня или грозы с громом. Дождь тебя намочит, но не убьет. Молния может тебя испепелить, но ты доверяешься своей судьбе, и все проходит стороной.

А вчера Микаэла пришла с отметиной на щеке. Все пять пальцев. Видимо, от ладони ее отца, как все мы предположили. Никто ничего не сказал. Микаэла тоже молчала. У тебя самой нет отца, и ты впервые рада быть сиротой: что, если б твой родитель тоже оказался таким? Ты знаешь, что Микаэла влипла в историю. В последнее время она часто прогуливает занятия, и всем известно, что виной этому мальчик, один из учеников школы Саградо Корасон. И вот вчера она опять прогуляла.

Мать Магдалена потребовала от Микаэлы, чтобы ее отец прислал в школу объяснительную записку по поводу ее отсутствия. Ты от кого-то об этом услышала: в школьных коридорах эхом разносятся все разговоры, особенно самые сокровенные. Всегда найдется кто-нибудь, монахиня или ученица, кто разболтает секрет. И пока сестра Акилина ведет урок естествознания у учениц третьего класса, ты проникаешь в ее кабинет и ищешь объяснительные записки от отца Микаэлы. Подпись у него простая, стилизованная, с курсивным начертанием и незамысловатым росчерком. Твердая и высокомерная – как и сам отец, бьющий свою дочь.

Важно также использовать правильную бумагу, но, к счастью, это обычный альбомный лист; чернила – черного цвета, найти такие же не составит труда. Ты составляешь письмо, беря слова из предыдущих объяснительных записок, и в результате отсутствие на занятиях в часы запретных поцелуев оказывается следствием обычной простуды. Микаэла никогда не узнает, кто спас ей другую щеку.

А ты тем временем трясешься от страха в библиотеке.

Одно дело – тысячу раз по ночам представлять себя обладательницей иллюстрации, которой ты одержима. И совсем другое – повернуть ручку, вставив в замочную скважину дубликат ключа, тяжело дышать в ожидании, сработает ли замок, потом быстро проскользнуть внутрь и закрыть за собой дверь. И вот ты наконец в пещере Али-Бабы, но свет включать нельзя. Тебя окружают несметные сокровища – настоящий соблазн для того, у кого нет ничего за душой, кроме сорока пяти песет и ключа.

Вокруг царит полутьма, благодаря высокому и узкому окну, и ты пробираешься сквозь светотени этого живого полотна. Наконец добираешься до своей вожделенной книги и достаешь скальпель, прихваченный на уроке предтехнологии. Вырезать страницу из старинной книги вовсе не так-то просто, как казалось раньше. Бумага крепко прошита, и нить не поддается. Лезвие скальпеля недостаточно острое. К тому же ты не хочешь испортить книгу: она заслуживает того, чтобы оставаться такой же прекрасной в последующие сто лет – пусть без одной страницы, но в безупречном состоянии. Ты не хочешь повредить другие страницы – они не виноваты в том, что в них нет той завершенности и красоты, как на этой иллюстрации, завладевшей твоим воображением с детства.

Ты закрываешь глаза и стараешься сосредоточиться. Повторяешь про себя стихотворение Альмафуэрте, одного из твоих учителей, одного из тех, кого ты не знала, но кто открыл для тебя первые крупицы жизненной истины:

Даже если побежден ты, не сдавайся.

Даже если раб, не будь в душе рабом.

И, дрожа от страха, действуй смело.

Яростно сражайся, хоть изранен…

И пускай грозит возмездьем и кусает

По земле катящаяся голова [5].

Ну что ж, «даже если побежден ты, не сдавайся».

Теперь существуют только эта иллюстрация, скальпель и ты. Вы превратились в закрытую экосистему, где ты была хищником, страница с иллюстрацией – добычей, а скальпель – твоим грозным оружием.

* * *

Тысячи часов, которые ты провела, держа кисть и виртуозно копируя ею чужие мазки, сослужили тебе хорошую службу: благодаря этому у тебя твердая рука – не хуже, чем у часовщика, хирурга или наперсточника.

Ты прикладываешь необходимую силу, и столетняя нить наконец поддается – иллюстрация начинает понемногу отделяться.

Вся суета мира остается где-то далеко за пределами твоего ровно бьющегося сердца. Точность – единственное, что сейчас важно: пациент, перенесший операцию, не должен получить никаких увечий. Ты вырезала драгоценность из старинной книги, и листок, отделенный от остальных, становится почти невесомым в твоих руках.

Ты расстегиваешь свою белую блузку и прячешь листок под майку, которая уже стала тебе мала. В такой ситуации это даже к лучшему. Бумага быстро становится как будто частью твоего тела.

Ты ставишь пострадавшую книгу обратно на предательски зияющее пустое место на стеллаже с инкунабулами. Именно для этого ты вот уже несколько месяцев старательно протирала пыль на полках: там не должно остаться никаких следов, которые могли бы выдать, что кто-то тайком туда забирался.

Теперь остается вторая часть твоего плана: нужно хорошо припрятать свое сокровище, чтобы иметь возможность снова любоваться им, когда захочется. Это твоя первая собственная драгоценность, отнятая у прошлых веков.

И так будет всегда: ничто не будет дано тебе просто так, тебе придется брать все самой. Свободу, любовь, жизнь…

Наступает вечер, и ты хочешь только одного: чтобы ужин поскорее закончился и ты могла бы наконец отдохнуть, лежа в темноте на своей кровати.

Однако в этот день что-то идет не так. Происходит нечто необычное. Мать Магдалена зажигает свет в общей спальне воспитанниц. Слышны удивленные перешептывания, кое-кто даже осмеливается ворчать. Но ты уже знаешь, что это из-за тебя. Настоятельница любит во всем порядок и предсказуемость, она никогда прежде не нарушала в полночь покой ваших снов.

– Итака Экспосито – в мой кабинет. Со мной.

Ты в оцепенении выбираешься из кровати в ночной сорочке; ночь очень холодная, и нужно скорее обуться. Все смотрят на тебя, и ты видишь в их глаза ужас. Возможно, у некоторых еще сочувствие.

– Забери свою форму, ты покидаешь школу.

Твои щеки начинают леденеть изнутри.

«Куда? Куда меня могут отправить?» – думаешь ты. И сразу приходит осознание: ты пятнадцатилетняя сирота, которую собираются изгнать из монастырской школы.

Ты берешь свою потрепанную форму школы Веракрус и идешь следом за матерью-настоятельницей. В этот раз на ней нет покрывала, и ты впервые видишь ее светлые волосы с короткой мужской стрижкой, стройную и прямую фигуру под ночной сорочкой: она красивая женщина, несмотря на неизменную горькую гримасу, кривящую ее рот, когда она улыбается.

– Закрой за собой дверь.

Ты подчиняешься: тебе не хочется, чтобы кто-то все это видел и слышал.

Ты знаешь, что она ждала этого момента много лет, и вот случай подвернулся – ты сама преподнесла ей его на блюдечке. Проклятое помешательство – ведь можно было ограничиться тем, чтобы просто любоваться иллюстрацией во время каждого визита в библиотеку… Но желание обладать этим сокровищем, сделать его своей собственностью, постепенно завладело всеми твоими мыслями.

И ты поддалась.

Это твоя вина.

Настоятельница предъявляет тебе улики, подтверждающие твое преступление. Рядом с иллюстрацией лежит также сказка Андерсена «Девочка со спичками». Самая грустная, рассказывающая о нищей девочке, которая в канун Нового года умирает на улице от холода под снежным покрывалом. Она видит в небе падающую звезду и вспоминает, что говорила ей бабушка: «Кто-то теперь умрет». Девочка поджигает оставшиеся у нее три спички, пытаясь согреться. Когда загорается последняя, появляется ее покойная бабушка, берет ее на руки и уносит с собой на небо. Ты украла эту сказку на прошлое первое января: у тебя был день рождения и ты решила что-нибудь себе подарить. Это был твой первый подарок, и ты была просто счастлива. Ты спрятала сказку под занавесом в старой часовне, где постоянно шел ремонт и куда никто не ходил.

– Я должна уведомить соответствующие органы; ты несовершеннолетняя, и тебя отправят в исправительное учреждение.

Она все время наблюдала за тобой, следила… возможно, она знает тебя даже лучше, чем ты сама.

В этот момент раздается осторожное постукивание в дверь костяшками пальцев.

– Не сейчас! – повышает голос мать Магдалена.

Сестра Акилина входит, проигнорировав возражение. На ней халат и меховые тапочки.

– Что здесь происходит? – спрашивает она, и в ее голосе слышатся властные нотки, не знакомые тебе прежде. Очевидно, есть что-то такое, чего ты не знаешь о них обеих – впрочем, ты всегда замечала, что было нечто странное в их общении между собой.

– Итака Экспосито нанесла ущерб библиотечному фонду нашей обители. Следует сообщить об этом в епископат и органы власти. Я этого так не оставлю. Это был один из самых ценных наших экземпляров!

– Вы никуда ничего не сообщите, матушка. Не забывайте, без меня вам не обойтись. Вот, взгляните, что пришло сегодня…

Сестра Акилина кладет на стол какие-то бумаги. Мать Магдалена просматривает их, и в ее глазах читается паника. Она в полном смятении опускается на стул.

– Разумеется, без вас мне не обойтись, как всегда в трудные времена… Но в любом случае Итака должна покинуть школу.

– Она никуда не уйдет, она мне нужна.

– Зачем она вам нужна, не понимаю.

– Все вы понимаете, вы же не слепая. А вот я скоро ей стану. Дегенерация желтого пятна у меня прогрессирует.

– Да, но медленно. Вы можете продолжать работать еще многие годы.

– Рано или поздно произойдет неизбежное, и вы это знаете, матушка. Будьте реалисткой, проявите благоразумие – именно в этом состоит мудрость руководителя школы, – стоит на своем сестра.

– Но мы не можем возобновить гастроли, она сама разрушила свою репутацию…

– Речь не идет о гастролях. Я уже стара, чтобы сопровождать ее, а вы сами не станете этого делать, вы с трудом ее переносите. Однако мне нужно подготовить ученицу, которая смогла бы меня заменить. Так было всегда.

– Она никогда не сможет стать одной из Эгерий.

– Почему нет?

– Они должны происходить из хорошей семьи, быть образованными, владеть иностранными языками. Ее уровень не соответствует.

– Это поправимо. Я займусь ее подготовкой.

– Ее все равно не примут.

– Предоставьте это мне.

– А нравственная сторона? Она ведь только что изуродовала библиографическую редкость!

– При чем здесь нравственность, если мы обсуждаем сейчас возможность принятия Итаки в общество Эгерий? Эта девочка по-настоящему талантлива.

– Итака Экспосито абсолютно неуправляема.

– Предоставьте ее мне, – повторяет сестра.

И вот ты видишь, как змея начинает отползать – настоятельница готова сдаться. Сестра Акилина продолжает, указывая на письмо, ставшее моим спасением:

– У нас есть неделя, чтобы раздобыть деньги и предотвратить закрытие школы. Сейчас нам не до рассуждений на тему морали. Нужно действовать, исправлять ошибки будем потом. Епископ не станет вмешиваться в ситуацию, чтобы помочь нам, матушка, – твердит сестра Акилина, и тон у нее совсем не просительный, а уверенный и спокойный.

– Что ж, хорошо. Но Итака должна быть наказана. Идите сейчас спать, завтра она будет в вашем распоряжении.

Сестра Акилина смотрит на тебя и молча сглатывает слюну. Победа одержана только наполовину, но она понимает, что на этом нужно остановиться. Как только сестра исчезает за дверью, ты снова оказываешься в холодных руках настоятельницы. Она смотрит на сказку о продавщице спичек. Из ее окна видно, как тихо, но постоянно падает снег. Ночи сейчас такие холодные, что вчера в парке Ла-Флорида насмерть замерз нищий, пытавшийся найти убежище в пещере Иисуса.

– Снимай обувь и оставь здесь свою форму, – приказывает тебе настоятельница.

Ты подчиняешься – у тебя нет другого выбора – и следуешь за ней вниз по лестнице. Мать Магдалена открывает перед тобой дверь во внутренний дворик: слой снега доходит тебе до щиколоток, но впереди еще вся ночь, и ты понимаешь, что к утру сугробы будут тебе по колено.

Однако впервые в жизни ты вдруг осознаешь, что завтрашнее утро для тебя может и не наступить.

Настоятельница оставляет тебя одну во внутреннем дворике, в одной ночной сорочке, с пушистыми хлопьями снега в волосах. Ты распускаешь косы в тщетной надежде, что длинные пряди хоть немного согреют твою спину. Но это не помогает. Ты начинаешь прыгать, двигаться, бегать в кромешной тьме по пустынному дворику. Ты легко могла бы делать это даже с закрытыми глазами – ведь тебе довелось играть здесь с самого своего младенчества.

Ты понимаешь, что если перестанешь все время двигаться, то умрешь, как рыба.

4. Книжный магазин «Монтекристо»

Май 2022 года

Книжный магазин «Монтекристо» находился буквально в двух шагах от моего дома, на площади Нуэва. Квадратная площадь, прилежащая к Вирхен-Бланка, – это было проходное место и в то же время средоточие многочисленных баров и кафе с террасами, которые были заполнены и летом, и зимой, и днем, и ночью, под палящими лучами солнца и безжалостным снегопадом.

На углу площади, под сводами крытой галереи, располагался элегантный магазин с отделкой из красного дерева и золотыми табличками, где на полках в идеальном порядке гордо красовались избранные книги с позолоченными корешками. Было очень непривычно обнаружить это заведение опечатанным, с наклеенной красной лентой, запрещающей вход.

Мне пришлось подождать десять минут, пока не появилась Эстибалис. Должен признать, я испытывал при этом некоторую неловкость. Многие из прохожих, пересекавших центральную площадь, узнавали меня и, подталкивая друг друга локтями, смотрели в мою сторону с плохо скрываемым любопытством, пока я неторопливо прохаживался у магазина.

Моя напарница приблизилась ко мне легкой походкой порхающей стрекозы, одарила меня сдержанным объятием и вытащила ключи из кармана своей стильной куртки милитари. Она была обладательницей рыжих волос и полулегкой весовой категории, а также лучшим профессионалом из всех, кто нес службу в полицейском участке Лакуа. Ее показатель раскрываемости был близок к ста процентам, и мы все уважали Эсти за ее умение говорить в лицо то, что следовало сказать, спокойно и в то же время без экивоков. В плане личных взаимоотношений она была моим альтер эго и лучшей подругой.

– Пока ничего? – Эсти окинула меня заботливым взглядом, всегда действовавшим на меня успокаивающе, и взлохматила мою черную шевелюру, которую я отрастил с тех пор, как перестал быть полицейским.

Я посмотрел на часы.

– По крайней мере, десять минут назад ничего не было. Никакого конверта, пакета, посылки или курьера. В почтовом ящике пусто, и в подъезд не заходил никто, кроме четырех соседей. Все абсолютно тихо. Возможно, Калибан должен отправить ДНК откуда-то из-за пределов Витории.

– Я искала имя, которое он тебе назвал, во всех национальных и международных базах. Эта женщина не только там не числится, но и вообще нигде не фигурирует: никогда не существовало никого с таким именем, нет ни удостоверения личности, ни паспорта, которые могли бы нам чем-то помочь. Что касается «Черного часослова» Констанции Наваррской, то я наводила справки по базе данных Дульсинея, где зарегистрированы все похищенные произведения искусства или культурные ценности. Так вот, там тоже нет ничего даже отдаленно похожего. А теперь давай наконец возьмемся за дело, время идет, – с преувеличенной серьезностью в голосе произнесла Эсти, поворачивая ключ в замке и открывая дверь книжного магазина. – Ключи от собственника помещения… давай заходи внутрь.

Она вручила мне пару перчаток и бахилы. Я почувствовал, как адреналин в моей крови вновь начал повышаться, – это было смутное волнение, зарождавшееся в животе и поднимавшееся постепенно к горлу. Я ненавидел и любил это ощущение, возникавшее в момент присутствия на месте преступления, в предвкушении распутывания загадки, оставленной мне злодеем.

– Осторожно с табличкой, она не для твоего роста, – предупредила меня Эстибалис.

Я не сразу понял, что она имела в виду, и ударился головой об угол деревянной таблички, свисавшей на цепях с потолка.

«Отлучение от церкви может быть применено Его Святейшеством по отношению к любому человеку, который украдет, потеряет или каким-либо другим образом совершит отчуждение какой-либо книги, пергамента или документа из этой библиотеки, без возможности прощения до тех пор, пока означенное не будет в полной мере возвращено».

Я тихонько выругался от боли и посмотрел вокруг. Несмотря на полумрак, было заметно, что в книжном магазине царила безупречная чистота, среди которой сияли элегантные корешки книг. Большинство из них имели кожаные переплеты и были в тщательном порядке расставлены на полках из темного дерева. В воздухе пахло воском для полировки мебели, а при приближении к стеллажам чувствовался запах лигнина. Этот характерный ванильный аромат старинной бумаги…

Эсти включила фонарик на своем телефоне и провела меня в подсобное помещение.

– На всякий случай давай наденем маски. Токсичные пары, надо полагать, уже улетучились и мы не должны отравиться, но вообще-то магазин был закрыт некоторое время, а вентиляция здесь не очень хорошая. Так что лучше нам сделать все как можно быстрее.

Она почти театральным жестом отдернула гранатовую бархатную портьеру, и я увидел перед собой огромный деревянный стол, украшенный резьбой. Он был пуст, если не считать карточек, которыми криминалисты нумеровали образцы, взятые для исследования в лаборатории.

Эстибалис протянула мне фото, сделанные группой, работавшей на месте преступления. На этих снимках были запечатлены старые черно-белые фотографии, некоторые из них в беспорядке, и закрытые баночки – очевидно, с акварельной краской всевозможных цветов. Были также кисти в стаканчиках и тряпки, запачканные синей, зеленой и желтой краской.

Я вернул фотографии Эсти, внимательно их осмотрев: на некоторых из них промелькнуло также тело Эдмундо, этого знаменитого книготорговца, требовавшего называть себя Графом и умершего от яда в страшной агонии, с перекошенным от боли лицом, при взгляде на которое волосы начинали вставать дыбом.

Закрыв глаза на несколько секунд, я опустился на колени в том месте, где прежде лежало бездыханное тело, и произнес вслух:

– Здесь заканчивается твоя охота и начинается моя.

Эстибалис знала мои ритуалы профайлера, от нее не приходилось ничего скрывать.

По моей спине пробежал холодок, словно все книги, спавшие вокруг, вдруг проснулись и захотели поведать мне о том ужасе, который они пережили. Все они были свидетелями того, как убили их хозяина. Какая горькая ирония в том, что хранители стольких повествований не могут рассказать о случившемся!

Моя напарница тоже присела на корточки позади меня.

– Ну, что скажешь? – прошептала она мне на ухо.

– Это убийство с отложенным стартом. Убийца не хотел этого видеть, его не было рядом. Он знает химию, знает тонкости профессии и привычки своей жертвы. Они были знакомы, и это сокращает для нас список подозреваемых.

– Все равно нам придется проверить сотни людей.

– Преступник не применял силу, – продолжал я. – И убийство было заранее спланировано, так что за этим что-то стоит, какой-то серьезный мотив. Не думаю, что тут замешан садизм: преступление было личным, направленным конкретно против этого человека, он не был случайной жертвой. Что ты можешь сказать насчет двери?

– Она не была взломана.

– Что ж, это еще больше сужает круг подозреваемых.

– Собственник помещения, уборщица, нынешняя сотрудница магазина – студентка-искусствовед, обнаружившая тело, не убитая горем вдова…

– Эсти…

– Что?

– Старайся ни к кому не относиться предвзято, потому что потом сыграет свою роль предвзятость подтверждения и в результате невиновный будет сидеть в тюрьме, а преступник – разгуливать на свободе.

– Договорились, никакой предвзятости. Так вот, ко всем тем, кого я уже назвала, нужно добавить еще всех предыдущих сотрудников, когда-либо работавших в магазине, и прежних арендаторов помещения. Я попросила собственника составить для меня их список – человек он уже не молодой, у него полдюжины коммерческих помещений в Витории, и он не помнит, менял ли Эдмундо замок, когда арендовал у него этот магазин.

– В результате мы имеем чертову черную дыру, – подвел я итог. – Что насчет отпечатков?

– Множество, их сейчас изучают. Но это могут быть покупатели, просто любопытные, зашедшие поглазеть, поставщики, другие книготорговцы…

– Понятно, – сказал я. – А теперь покажи мне его самого.

– Ты уверен? Ты ведь давно уже не осматривал трупы.

– Что это за сотрудник уголовного розыска, который не может вынести вида трупа?

– Хм… кто-то очень сострадательный и оставивший эту работу?

Это, конечно, в точку.

– Ладно, давай уже…

Я взял у нее всю папку и, сделав глубокий вдох, принялся рассматривать фотографии тела Эдмундо. Он был хорош собой, крупной комплекции, с волнистыми каштановыми волосами и ямочкой на подбородке. Эта ямочка, вероятно, была виновницей многих бессонных воздыханий. Эдмундо умер в безупречном темно-бордовом бархатном пиджаке. Я обернулся: этот наряд замечательно гармонировал с цветом портьер в подсобке, как будто Смерть дала Эдмундо возможность в последний раз продемонстрировать свою любовь к театральности.

– Информация к размышлению для расследования, – заключил я. – Всегда повторяю себе: что бы я ни увидел, следует исходить из того, что сцена, которую оставляет после себя убийца, его возбуждает. И нужно попытаться понять, какое удовольствие может доставлять ему то, что я вижу перед собой. Убийца заставил Эдмундо вдохнуть яд, атака была направлена на его лицо. Возможно, он хотел уничтожить привлекательность своей жертвы и то, как Эдмундо ей пользовался, – вероятно, имела место затаенная ненависть, зависть, что-то в этом роде, не знаю.

– Не забывай, что Эдмундо был известен на всю Виторию своей расточительностью, и все знают, что он не был кристально чист перед законом – не всегда его сделки по купле и продаже книг являлись легальными.

– И?..

– Значит, нельзя исключать и экономический мотив.

– У него имелся библиографический каталог всех его фондов? Была ли страховка?

Эсти вздохнула, окинув взглядом освещенные фонарем стеллажи, возвышавшиеся до самого потолка, отделанного дубом.

– Именно это я и хотела спросить у его вдовы.

– Нам нужно узнать, были ли тут какие-то ценные экземпляры и не пропали ли они.

– Мы осмотрели все полки на предмет того, нет ли где явного пустого места, но ничего подобного не обнаружили. Это, конечно, ничего не значит – пустоту легко можно было замаскировать другим экземпляром, к тому же на полках была идеальная чистота, просто ни пылинки, так что от исчезнувшей книги там не осталось бы никаких следов. Но, понятное дело, если у него действительно было что-то настолько ценное, ради чего его могли убить…

– …то такой педантичный человек, как Эдмундо, держал бы этот экземпляр не у всех на виду, а где-нибудь в более надежном месте, не так ли? – Я посмотрел на Эстибалис, и она сосредоточенно кивнула.

– В этом, на мой взгляд, и заключается главная сложность этого дела: мы не знаем, что перед нами – просто убийство, убийство с целью ограбления или ограбление с убийством.

5. Фонд

Май 2022 года

Мы наконец вышли на площадь из погруженного в полумрак книжного магазина «Монтекристо», уже без перчаток, бахил и масок. На площади дети играли, выдувая гигантские мыльные пузыри – такие, которые, лопаясь, покрывают тебя всего пеной. Деба просто обожала подобное развлечение, хотя становилась после него такой липкой, что ее требовалось незамедлительно искупать. Я то и дело доставал телефон, чтобы узнать время и проверить, не сообщил ли кто-то из дежуривших сотрудников о доставленной посылке.

Ничего.

Шли часы. Калибан, похоже, вовсе никуда не спешил, в отличие от меня. Пока Эсти закрывала книжный магазин «Монтекристо», я воспользовался моментом, чтобы позвонить ребятам, дежурившим в кафе неподалеку от моего дома.

– Есть какие-нибудь новости?

– Пока ничего, инспектор Айяла.

– Бывший инспек… впрочем, ладно, неважно. Пожалуйста, зайдите снова и проверьте, нет ли чего-нибудь в почтовом ящике. Позвоните мне, как только появятся какие-то новости.

Я уже завершил разговор, а Эстибалис все еще продолжала сражаться с замком за моей спиной, как вдруг я заметил, что за мной наблюдает какая-то фигура, стоявшая у одной из серых каменных колонн на площади. Фигура оказалась знакомой, и это был не тот человек, которого мне хотелось бы видеть в такой ситуации.

Источник лишних проблем, если говорить откровенно.

Лучо был моим другом – мы принадлежали к одной компании и знали друг друга с раннего детства, еще со школы Сан-Виатор. В нашей дружбе не все было гладко – в том числе и потому, что он был новостным репортером и неоднократно давил на меня, пытаясь получить информацию в довольно деликатных случаях. Лучо был очень жилистый и поджарый, как скалолаз, предпочитал брить голову наголо, а его бородка была теперь выкрашена в кричащий желтый цвет.

– Дружище Унаи! Какая неожиданность! – поприветствовал он меня, но я заметил, что его голос звучал не слишком бодро, как будто он говорил без особого желания.

– Никакой неожиданности, Лучо. Никакой неожиданности. Кто-то, похоже, сказал тебе, что я сейчас в книжном магазине «Монтекристо», и ты явился сюда, чтобы попробовать что-нибудь у нас разузнать, верно?

Лучо почесал бородку и поморщился, словно чувствуя за собой вину.

– Так, значит, ты занимаешься делом Эдмундо? – начал он.

– Ты его знал? – бросился я в контратаку.

– Кто ж его не знал… Он же постоянно ходил на все тусовки.

– Какие тусовки?

– Да всякие, самые роскошные… Эдмундо жил на полную катушку – с путешествиями, вечеринками, дорогими машинами, как мало кто может себе позволить. И не скрывал этого. Должен признать, он был очень обаятельным человеком, и да, я испытывал к нему симпатию; он притягивал людей, ему это нравилось, – произнес Лучо и не смог говорить дальше – его взгляд устремился куда-то в центр площади, а бородка задрожала.

– Похоже, он был для тебя больше чем просто знакомым, – стал осторожно прощупывать я. – Лучо, ты в порядке?

– Нет, я не в порядке. Когда-то давно он был для меня товарищем по шикарным тусовкам, но потом я стал много времени проводить в его книжном, я приходил сюда почти каждый день после работы, его тертулии [6] были… в общем, я обожал с ним разговаривать, он был очень образованным человеком, с невероятным кругозором… Я восхищался им, понимаешь?

– Да, понимаю, понимаю… Мне очень жаль, правда, очень жаль.

Я подошел к своему другу и положил ему на плечо руку, он не стал отстраняться.

– Я не собираюсь ничего писать, Эдмундо этого не заслуживает, – продолжал Лучо с покрасневшими глазами. – Мне прислали в «Вотсаппе» фото, как ты заходишь в «Монтекристо», и я пришел сюда только потому, что убежден: если ты занимаешься этим расследованием, это лучшее, что могло произойти, чтобы почтить память Графа.

– Почему?

– Потому что ты раскроешь это дело. Ты не остановишься и не будешь думать ни о чем другом, пока не найдешь убийцу. Я хотел только убедиться, что ты взялся за это, вот и всё. Теперь я спокоен. Можешь рассчитывать на меня, если что-то понадобится: я хочу, чтобы этот ублюдок был пойман.

Мне показалось, что это был комплимент, к тому же искренний.

– Так, значит, ты обещаешь, что не будешь ничего публиковать? – спросил я, все еще не до конца веря в это.

Иногда судьба встает на твою сторону – мог ли я отказаться от такого подарка, при том что обратный отсчет уже звучал в моих ушах и опасность дышала в затылок?

– Я уже сказал тебе – на этот раз никаких репортажей.

– Тогда помоги мне, ради Эдмундо. Но мне нужно, чтобы ты действовал быстро и был нем как могила.

– Пожалуйста, Кракен, не нужно таких сравнений, я сейчас не в том состоянии.

– Извини. Я хочу, чтобы ты порылся в архиве своей газеты.

Лучо кивнул, сосредоточенно слушая.

– Что мы ищем?

– Имя. Официальные базы данных в этом случае бесполезны, там ничего нет. Ты, разумеется, можешь легко в этом убедиться.

Я назвал имя. Лучо поднял бровь и сделал запись в своем телефоне.

– О каком периоде идет речь?

«Хороший вопрос… Вот бы знать!»

– С пятидесятых годов до настоящего времени – любое упоминание. Я еще не знаю, кого именно мы разыскиваем.

– Что ж, я могу помочь тебе только начиная с восемьдесят седьмого года, когда была основана наша газета.

– Черт возьми…

– Ты можешь обратиться в Фонд.

– Фонд Санчо Мудрого?

– Да. Они хранят в своих архивах все публикации, имеющие отношение к Витории, с незапамятных времен. В пятидесятые, шестидесятые, семидесятые и так далее были другие издания, которые теперь закрыты, но имеются у них в каталоге. Я знаю это от своего знакомого архивариуса, который занимается старыми газетами, – Тельмо, отличный парень, большой молодец во всех смыслах. Если хочешь, я с ним поговорю. Ему можно доверять, к тому же он любимчик своей начальницы. Так что у него полный карт-бланш, он может делать все, что ему заблагорассудится.

Но моя муза уже забежала вперед и нашептала мне на ухо блестящую идею.

– Пока посмотри в архиве своей газеты. Если ничего не найдешь и еще будет необходимость, тогда обратимся к твоему знакомому.

Лучо пожал плечами, давая понять, что согласен.

– Ну, как хочешь… Насколько это срочно?

Я посмотрел на часы на своем мобильном. Оставалось шесть дней до окончания срока, назначенного Калибаном.

– Чрезвычайно. Это вопрос жизни и смерти.

Лучо бросил взгляд за мою спину, словно отдавая дань памяти своему другу, товарищу по тертулиям и мутным вечеринкам.

– Поеду сейчас в редакцию. В эту ночь я не буду спать, но – клянусь тебе графом Монте-Кристо – если когда-либо хоть что-нибудь было напечатано об этой женщине, я это найду.

6. Гойя

Май 2022 года

Как только Лучо почти бегом удалился, Эстибалис осторожно приблизилась ко мне.

– Я не хотела подходить, – сказала она. – Боялась, что он станет засыпать меня вопросами.

– Представь себе, на этот раз – нет.

Эсти недоверчиво подняла бровь.

– У нас появился неожиданный союзник. Оказывается, Лучо и Эдмундо были друзьями. Я имею в виду, настоящими друзьями, которые действительно ценят друг друга. И он не хочет ничего публиковать об убитом – в знак уважения к его памяти. Я отправил Лучо порыться в архиве его газеты, чтобы попытаться найти имя, которое назвал мне Калибан. Пусть пока занимается этим, а у меня появилась кое-какая идея, куда нам двигаться дальше. И самое главное, – я улыбнулся и потрепал рыжую шевелюру Эсти, – он случайно подсказал мне, под каким предлогом мы можем проникнуть в Фонд Санчо Мудрого и опросить нашу неразговорчивую вдову.

В этот момент у Эстибалис зазвонил телефон.

– Звонили из больницы Чагорричу, – сообщила она, закончив разговор. – Лореа Диас де Дурана – студентка-искусствовед, работавшая в книжном магазине Эдмундо, – чувствует себя лучше, и говорят, что у нее уже можно взять показания.

– В таком случае мы изменим наш маршрут, но план остается в силе, – предложил я.

Эсти кивнула. Она тоже, как и я, постоянно смотрела на телефон, с нетерпением ожидая известия о посылке от Калибана.

Двадцать минут спустя мы вошли в палату на пятом этаже огромного здания Чагорричу.

Я был удивлен, когда увидел девушку: она была очень молодая, двадцати с чем-то лет. Такая миниатюрная, что ее тело почти терялось даже на узкой больничной койке. У нее были очень светлые волосы – прямые и длинные, рассыпанные по плечам вокруг ее маленькой головы. Все в ней было настоящим воплощением хрупкости.

– Я инспектор Эстибалис Руис де Гауна, а это Унаи Лопес де Айяла; мы расследуем то, что произошло в вашем книжном магазине. Скажите в первую очередь, как вы себя чувствуете?

– Лучше. У меня была сильная рвота, и, видимо, пары яда плохо подействовали на легкие, но отравление оказалось несерьезным, вряд ли будут какие-то реальные последствия… Я только сильно испугалась, – произнесла девушка, и мы с Эсти инстинктивно подошли к ней поближе, потому что она говорила таким тихим и слабым голосом, что нам удалось разобрать едва ли половину из ее слов.

– Нам не хотелось бы выглядеть бесчувственными, но, думаю, вы понимаете, что это наша работа – продвигать расследование, и это особенно важно в первые дни. Вы чувствуете себя в состоянии отвечать на наши вопросы? Если вы согласны, мы запишем все на диктофон, потом сделаем расшифровку и снова заедем на днях, чтобы вы подписали показания.

Лореа взяла пластиковый аппарат, представлявший собой две трубочки с парой шариков внутри – туда нужно было дуть, чтобы восстанавливать и тренировать дыхание. Позанимавшись пару минут, девушка отложила тренажер.

– Я думаю, смогу. Если не получится, то придется прерваться и перенести на другой день, – с сомнением произнесла она.

Лореа казалась одной из тех девушек, в которых воспитали привычку не мешать, быть услужливой и идти по жизни на цыпочках, чтобы никого не потревожить.

– Расскажите, как вы обнаружили тело вашего шефа.

– Это было позавчера. Я почти весь день не была на работе, в книжном, потому что с утра чувствовала себя плохо. Но к середине дня мне уже стало лучше, и так как я в основном занимаюсь административными делами, а не работой с покупателями, потому что это берет на себя шеф… Вернее, брал, – голоском колибри поправила себя Лореа. – В общем, я отправилась на работу около девяти вечера, чтобы наверстать хотя бы несколько часов.

– Эдмундо еще оставался в магазине в это время?

– Как было раньше, не знаю: я ведь только четыре месяца работаю в этом месте, но самый последний месяц – это было какое-то сумасшествие. Так что, конечно, шеф оставался.

– Почему сумасшествие? – поинтересовался я.

– Мне он особо ничего не рассказывал о своих приобретениях и продажах, я больше занималась коллекциями для наших постоянных клиентов-библиофилов. Обычно около двадцати коллекционеров каждый месяц присылали свой бюджет и список желаемого. Почти все клиенты Эдмундо были тематическими коллекционерами. Самыми распространенными темами были охота, геральдика, особенно «чистота крови», коррида… Но, самое удивительное, больше всего запросов было на пополнение коллекции «Агилар». Не знаю, помните ли вы такие маленькие книжечки в красных кожаных переплетах – особенно Коллекция Бревариев. «Песнь песней», сонеты Шекспира…

– Шекспира? – заинтересованно переспросил я. – Эдмундо был специалистом по Шекспиру?

– Нет, вовсе нет. Почти все, с чем он работал, – это произведения испанских авторов.

– Вы не знаете, был ли у него экземпляр «Бури»? – настаивал я.

– Не могу сказать точно, я ведь не проводила инвентаризацию всех его фондов.

– Ну а вообще среди его постоянных клиентов был кто-нибудь, кто заказывал именно Шекспира или конкретно это произведение?

Лореа ответила, почти не задумываясь:

– Нет, точно нет. Я бы помнила.

Эсти бросила на меня вопросительный взгляд. Девушка начала выбиваться из сил, и я зашел в тупик.

– Лореа, – вновь вступила в разговор моя напарница. – Вы говорили, что в этот последний месяц было какое-то сумасшествие. Что вы имели в виду?

– У Эдмундо было множество встреч в подсобке. Какие-то бесконечные курьеры, посылки, другие книготорговцы – но не из Витории, не из его старого круга знакомых, которые обычно приходили сюда по вечерам, когда магазин закрывался…

– Как вы думаете, с чем это могло быть связано?

– Не знаю, Эдмундо ничего мне не рассказывал, – произнесла Лореа, и ее взгляд уперся в стену.

Мне показалось, что в ее глазах промелькнуло нечто вроде обиды.

– Вы не слышали, чтобы кого-то из окружения вашего шефа называли Калибан?

– Нет, никогда. Я делала работу в университете по картине «Буря», и в комментарии к ней описывались изображенные на холсте персонажи – именно оттуда мне известно, кто такой Калибан, но никогда больше я это имя не слышала.

Лореа, должно быть, утвердилась во мнении, что я упрямец и зануда, поэтому она взяла свой тренажер с двумя трубками и шариками и принялась дуть.

– Вы устали, мы уже пойдем, – сказала Эстибалис.

– Да, правда, спасибо, – ответила девушка едва слышным голосом.

– И последний вопрос: у вас ведь были ключи от магазина, верно? – поинтересовался я.

– Да, но несколько недель назад Эдмундо пришлось сделать мне дубликаты, потому что я потеряла свою сумку, а вместе с ней и все ключи.

– Ах, вот какая неприятность, – произнесла Эстибалис.

– Да, еще бы.

– И где вы ее потеряли? – спросила моя напарница.

– Если б знала, я бы ее не потеряла, – без тени раздражения ответила Лореа.

– Да, вы правы… Что ж, оставляем вас отдыхать. Я заеду потом с расшифровкой записи, чтобы вы подписали свои показания.

– Конечно, спасибо большое, – сказала девушка, и мы наконец оставили ее заниматься на своем дыхательном тренажере.

Сосредоточенные каждый на чем-то своем, мы молчали почти все время по дороге в Фонд Санчо Мудрого, находившийся в Бетоньо, пригороде Витории. Я знал, что это реконструированное здание в форме стеклянного куба, заключившее в своих стенах кладбище монастыря босых кармелиток. Все фонды, очевидно, располагались на первом этаже, в хранилищах. Благочестивые сестры, перебравшиеся в другой монастырь, забрали из могил останки почивших монахинь и перевезли их в новое пристанище.

Это было замечательное место, священный приют для книг нашего края. Фонд собирал все материалы, связанные с Виторией или Алавой. Не только книги, но и плакаты, наклейки, журналы, компакт-диски…

Переступив порог, мы с Эсти оказались в квадратном внутреннем дворике, вымощенном каменными плитами, – когда-то здесь была монастырская крытая галерея с ее элегантными арками и колоннами. Нас поприветствовала женщина, стоявшая за черной стойкой.

– Я инспектор Руис де Гауна, меня ждет госпожа Гойя. Не подскажете, где можно ее найти?

Женщина за стойкой посмотрела на нас с удивлением.

– Странно… мне она сказала, что сегодня никого не принимает.

– Должно быть, она передумала. У нас назначена встреча на… – Эсти кинула взгляд на свой мобильный, – на двенадцать тридцать. Так где ее можно найти, у себя в кабинете?

– Ну раз так… Нет, она сейчас на первом этаже – возможно, в справочном отделе или в реставрационной мастерской. Хотите, я ей позвоню?

– Нет, не стоит, мы сами ее найдем, – вмешался я. – Значит, нам по этой лестнице?

Женщина кивнула, все еще пребывая в сомнениях по поводу наших намерений, но мы быстро проскользнули вниз по лестнице и зашагали по залу под удивленными взглядами сотрудников, занимавшихся за своими столами каталогизацией наклеек, журналов и другого самого разнообразного материала.

– Надеюсь, она не бросится наутек, как только увидит меня, – прошептала Эстибалис, и я подтолкнул ее локтем, боясь, что нас услышат.

Мы спросили кого-то из сотрудников, и нам подсказали, что нужно идти в хранилище, куда мы и направились, ориентируясь по указателям.

Наконец в дверях хранилища мы увидели ее – это могла быть только она. Гойя, вдова Эдмундо. На ней был белый халат, надетый поверх безупречного брючного костюма кремового цвета. Я никогда еще не видел шестидесятилетнюю женщину, которая сохранилась бы настолько хорошо: черные, как у меня, волосы собраны в хвост, челка уложена набок и заправлена за ухо, тонкие губы, накрашенные элегантной красной помадой – из тех, что обязательно хранят какой-то секрет, – и огромные зеленые глаза, подчеркнутые черной тушью и притягивавшие к себе внимание.

Она обернулась и увидела нас – или, вернее сказать, меня. Эстибалис сделала шаг вперед и представилась, протянув руку, но вдова Эдмундо смотрела исключительно на меня, словно ее глаза пытались найти какой-то ответ в моих.

– Я инспектор Руис де Гауна, а это…

– Унаи Лопес де Айяла, – опередила она.

Вдова Эдмундо протянула мне руку, продолжая пристально смотреть мне прямо в глаза. Словно она хотела сказать мне нечто большее, как будто между нами существовал какой-то секретный код.

Я оказался в таком замешательстве, что только и смог выдавить:

– А мы знакомы?

7. Охотник за книгами

Май 2022 года

– Разумеется, вы со мной не знакомы, но я-то вас знаю. Вся Витория вас знает на самом деле.

Ну конечно. Загадочные двойные убийства, очень медийное дело. В прошлом мне довелось участвовать в расследовании, за которым следили миллионы людей, и мое прозвище – Кракен – в течение многих месяцев красовалось в заголовках газет, местных и не только. Прошли годы, и я до сих пор не мог избавиться от совершенно не нужной мне славы.

– Прежде чем мы продолжим, позвольте принести вам соболезнования по поводу смерти вашего мужа, – сказал я.

Очарование рассеялось, и она убрала свою руку.

– Благодарю. Я плохо представляю, что теперь делать… Я в шоке и веду себя как трудоголик – продолжаю приходить в Фонд как ни в чем не бывало, но для меня сейчас что угодно лучше, чем возвращаться домой и встречаться лицом к лицу с реальностью. Смерть – это всегда несчастье, тем более неожиданная смерть. Но убийство – это… это нечто другого порядка; это не просто смерть, это лишение человека жизни таким жестоким и подлым образом… Мне потребуется много времени, чтобы переварить это.

– Мы уже взяли показания у некоторых людей из окружения вашего мужа. – Эстибалис воспользовалась моментом откровенности вдовы. – Нам стало известно, что в последнее время в делах Эдмундо наблюдалась крайне необычная активность.

Гойя вздохнула.

– Вы из полиции, и я не буду от вас ничего скрывать – вы в любом случае всё узнаете, когда увидите его хаотичные счета.

– Что вы имеете в виду? – уточнил я.

– Пожалуйста, давайте на «ты». Я не такая старая. И все называют меня просто по фамилии, Гойя, я к этому привыкла, – сказала вдова.

Эта фраза подействовала на меня как разряд электрического тока, и я вернулся в реальность.

– Договорились, Гойя. Так, значит, ты тоже заметила, что в последние недели в делах у Эдмундо происходило что-то странное?

– Он был в эйфории, подозрителен и циничен, словно хранил какую-то тайну. Время от времени у него бывали периоды какого-то помешательства. Что-то начинало витать в воздухе, Эдмундо что-то узнавал, и в голове у него словно начинали петь голоса, сулившие нечто великое и грандиозное, манну небесную и дождь из золотых монет. А потом он начинал строить воздушные замки: «Если ты обеспечишь мне поручительство, банк даст мне кредит; если я избавлюсь от этих акций и продам их тому-то, то у меня будут деньги, чтобы провернуть одно дело…» Он обожал быть в долгах – по крайней мере, такое впечатление у меня сложилось за десять лет жизни с ним.

– Но он ничего тебе не рассказывал, – вступила в разговор Эстибалис. – Ничего конкретного, никаких наименований, которые можно было бы отследить или проверить.

Гойя бросила быстрый взгляд в сторону. Все сотрудники, сидевшие за столами, старательно делали вид, будто по-прежнему погружены в работу, однако вокруг царила такая явная тишина, какая возникает, когда все прерывают пустую болтовню с друзьями, чтобы подслушать нечто действительно любопытное.

– Давайте зайдем в хранилище, там мы будем в большем уединении.

Вдова жестом пригласила нас пройти за серую металлическую дверь, ведшую в зал, где хранились наиболее ценные экземпляры.

– Здесь мы поддерживаем более низкую температуру и контролируем влажность, чтобы создавать оптимальные условия для хранения. Хотите надеть наши халаты? – предложила она. – Вы можете замерзнуть.

Мы отказались от этого предложения, и Гойя закрыла за нами дверь.

Хранилище было заполнено длинными рядами серых металлических стеллажей, которые можно было раздвигать и сдвигать с помощью рычага, напоминавшего корабельный штурвал. Гойя решила провести для нас демонстрацию и открыла один из проходов.

– Тут у нас экземпляры, требующие максимально бережного обращения; мы достаем их отсюда только для выставок в крупных музеях или национальных библиотеках. Также здесь хранятся книги большого формата – такие, которые не помещаются на обычных полках, – пояснила Гойя.

Она открыла один из ящиков и показала нам книгу в бамбуковом переплете, сборник стихов баскского поэта.

– Это органический материал, он живой. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он высох или сгнил.

Я с восхищением разглядывал все, что демонстрировала нам Гойя, но Эстибалис подтолкнула меня локтем и показала время на своем телефоне.

Обратный отсчет неумолимо продолжался, его не могла остановить красота никаких раритетов. Я вернулся к реальности и вновь принялся задавать вопросы:

– Так, значит, ты ничего не знаешь о том, чем именно Эдмундо занимался в последнее время?

– Он был bookhunter, охотник за редкими книгами. Но Эдмундо не был глуп, разумеется: он любил хвастаться своими находками, когда уже заполучил их и продал по спекулятивной цене. Тогда – да, с деньгами в руках, он трубил направо и налево о своем последнем успехе. Однако сорванный куш недолго продолжал радовать, Эдмундо начинал скучать и снова выходил на охоту… – Вдова вздохнула. – Это был бесконечный замкнутый круг.

«Но все-таки нашелся тот, кто положил этому конец», – невольно промелькнула у меня мысль.

В этот момент раздался громкий звук, заставивший нас вздрогнуть: в глубине коридора открылась другая дверь. Пока она закрывалась, мне удалось различить за ней еще один коридор – темный, без освещения и стеллажей. Интересно, куда он вел?

Перед нами появился парень огромного роста, тоже в белом халате, который едва не лопался по швам на плечах и бицепсах этого гиганта, похожего на степного воина. У него были темные волосы, заплетенные в косичку, острая бородка, пирсинг и шрам на брови. Мое внимание особенно привлекли его зеленые глаза – свирепые и очень похожие на глаза Гойи, хотя, по сложившемуся у меня впечатлению, они вряд ли были матерью и сыном. Исполину было лет сорок, и он приблизился к нам в своих устрашающих военных ботинках с таким видом, как будто мы проникли в его королевство без разрешения.

8. Тельмо

Май 2022 года

– Гойя, у тебя тут незваные гости? – произнес он таким глубоким голосом, какой мог исходить только из очень мощных легких.

– Нет, Тельмо. Я их сама сюда пригласила, подальше от посторонних глаз. Это инспекторы Руис де Гауна и…

– А его я знаю, я ведь живу в Витории, – сказал Тельмо, поворачиваясь ко мне. Он был на голову выше меня, и это было очень непривычно – чтобы кто-то смотрел на меня сверху вниз, в белом халате, с пирсингом на брови и глазами хищника, охраняющего свою территорию. – Ты Кракен.

– У нас есть общий знакомый, очень хороший знакомый, на самом деле. Лучо передает тебе привет, – ответил я, протягивая руку.

– Лучо твой друг?

– Еще со школы.

– А, вот как… – произнес Тельмо, перестав распространять вокруг себя волны тестостерона, и впервые улыбнулся, как присмиревший ягненок. – И от меня передавай ему привет, мы с ним тоже друзья.

– Да, я знаю, и, возможно, нам понадобится твоя помощь для этого расследования. Ты готов сотрудничать с нами? Тебе нужно будет кое-что поискать в старых изданиях. Пока я не буду вводить тебя в курс дела – если Лучо сам сможет мне помочь, нам не придется обращаться к тебе, но вообще времени у нас мало.

Тельмо обратился за разрешением к Гойе, как раб к своей хозяйке. Когда две пары их зеленых глаз встретились, Вселенная как будто остановилась. Мы с Эстибалис наблюдали за этой сценой, чувствуя себя словно в темном зале кинотеатра, не хватало только попкорна.

Гойя кивнула.

– Конечно, можешь на него рассчитывать, – сказала она мне. – Ты говоришь, дело срочное, так что Тельмо придется работать сверхурочно, но, в общем-то, он практически живет здесь, мы зовем его Хранителем Фондов.

Тельмо улыбнулся, и щеки его почти покраснели.

– Да ладно, шеф, – произнес он, я бы сказал, со счастливым видом.

– Ну что ж… Тельмо, а сейчас иди, пожалуйста, поработай где-нибудь в другом месте: мне нужно продолжить разговор с инспекторами об убийстве моего мужа.

Тельмо переменился в лице и снова превратился в сурового воинственного стража.

– Да, конечно. Я тогда пойду, – мрачно произнес он. – Кракен, скажи мне свой телефон, я тебе наберу, чтобы у тебя тоже был мой номер. Как-нибудь встретимся все трое: Лучо, ты и я.

– Как только у меня закончится этот завал с работой, обязательно встретимся. Даю слово, – пообещал я и продиктовал ему номер телефона под пристальным взглядом Эстибалис и Гойи.

Как только Тельмо исчез, Эстибалис вернулась к своим вопросам:

– Может быть, ты хочешь еще что-нибудь нам сообщить, Гойя? Что-то такое, что ускользнуло от нашего внимания? Ведь мы сами не были знакомы с Эдмундо, а сейчас любая информация может оказаться полезной.

Вдова поджала свои тонкие губы, словно ей было трудно принять решение: я бы многое отдал за то, чтобы прочитать ее мысли в этот момент.

– Есть кое-что, показавшееся мне весьма странным, но в этом довольно неловко публично признаваться.

– Ты можешь быть уверена в полной конфиденциальности. Любая информация, в том числе самая интимная, будет использоваться с максимальной деликатностью, – заверил я.

– Так вот, мне показалось странным, что студентка обнаружила тело Эда в девять часов вечера. Что она делала там в такое время?

– Мы брали у нее показания, и она утверждает, что в день убийства ее не было на работе в обычное время – это, надо полагать, в часы работы книжного магазина.

– Совершенно верно, с десяти до половины второго и с пяти до восьми, – подтвердила Гойя.

– Лореа говорит, что почувствовала себя лучше и отправилась на работу, чтобы компенсировать пропущенное время.

– В девять часов вечера? То есть ты весь день болеешь, а потом идешь на работу к девяти часам вечера? И до которого часу она собиралась работать? Тут что-то не складывается. Эд мог заработаться допоздна или дожидаться приезжавших в Виторию иностранных клиентов, которые опаздывали из-за смены часовых поясов, однако он никогда не задерживался позже восьми тридцати или девяти. И, уж конечно, он не позволил бы студентке остаться в магазине так поздно вечером, он никогда такого не допускал ни с одним сотрудником… ни с сотрудницей, – добавила Гойя с хорошо замаскированной горечью.

– В таком случае нужно будет обязательно в этом разобраться, – резюмировала Эстибалис, чтобы положить конец этому неловкому признанию.

– Конечно. И, пожалуйста, сохраняйте конфиденциальность: мне не хотелось бы никаких сплетен, – попросила нас Гойя.

– Не беспокойтесь, все будет в порядке, – пообещал я и огляделся. Меня не покидала мысль о том, что это идеальное место, где мог бы оказаться спрятан часослов.

– А теперь позвольте один вопрос профессионального характера, – осмелился я.

– Ну слава богу… – вздохнула Гойя. – О чем идет речь?

– У вас в фонде хранится какой-нибудь экземпляр часослова?

– Нет, ни одного. Это не мой профиль, но я знаю кое-что от Эдмундо, которому доводилось покупать и продавать подобное. Это были иллюминированные рукописи, создававшиеся в Средние века, – личные молитвословы, которые изготавливались по заказу для какой-нибудь знатной персоны, из мирян, зачастую для женщины. В коллекции фонда у нас нет ничего такого, потому что мы храним только то, что связано с этим городом и провинцией. И нет ни одной известной жительницы Алавы, которой была бы посвящена подобная книга. Так что в этом не могу вам ничем помочь. Если вас интересуют редкие экземпляры фонда, то у нас имеется несколько инкунабул. Баскских инкунабул вообще очень немного, поскольку это книги, напечатанные с середины пятнадцатого века, когда начал работать первый печатный станок в мастерской Гутенберга в Майнце, и до первого января тысяча пятьсот первого года года. Именно поэтому их называют инкунабулами, от латинского incunabula – «колыбель», потому что книгопечатание в те годы было еще в зачаточном состоянии. Так что это очень редкие и крайне ценные книги. Что касается часословов, то их, как я уже сказала, у нас нет. Я вам помогла?

«Отчасти», – хотел я сказать, но вслух произнес:

– Вполне.

Я оставил Гойе номер своего мобильного телефона – на случай, если она вспомнит что-нибудь важное для расследования или захочет поделиться со мной какими-то профессиональными соображениями, после чего мы с Эсти покинули хранилище и, поднявшись по лестнице, вышли из здания.

Мы оказались перед небольшим садом и заметили укромную скамейку, стоявшую у старинной каменной стены, которой был обнесен весь периметр. Нам достаточно было пересечься взглядами, чтобы, не сговариваясь, направиться к тому месту.

Прежде всего я сделал звонок сотрудникам, дежурившим у моего подъезда.

– Какие-то новости? – в очередной раз повторил я свою мантру.

– Ничего, инспектор, – сообщили мне.

Я дал отбой, разочарованный и еще больше обеспокоенный.

– Какие выводы, Эсти? – начал я разговор.

– Похоже, в браке все было сложно. Эдмундо, очевидно, вел бурную личную жизнь – слухи, гуляющие о нем в Витории, приписывают ему десятки любовниц. Не знаю, насколько Гойя была в курсе – мирилась ли она с этим или только подозревала, но, заметь, она не преминула обратить наше внимание на то, что Лореа оказалась в магазине «Монтекристо» в неурочный час.

– Возможно, у Эдмундо и Лореа был роман и они встречались в подсобном помещении магазина, когда тот был закрыт. Ведь действительно очень странно, что она весь день проболела, а потом отправилась на работу в девять часов вечера, зная, что шеф уходит до этого времени и не позволяет своим сотрудникам оставаться без него в магазине. Ну а вообще, что ты думаешь о Тельмо?

Эсти посмотрела на меня с заговорщицким видом.

– Типичный друг Лучо, – сказала она. – Дикий архивариус.

– «Дикий», ты сказала?

– Это важно?

– Важно, потому что Калибан, персонаж шекспировской «Бури», – это именно дикарь. И Тельмо как раз должен все это знать, он своего рода культурный дикарь – тебе так не кажется?

– В любом случае, – заметила Эстибалис, – больше всего обращает на себя странность в отношениях этих двоих. Это не отношения шефа и подчиненного – вернее, да, но в более личном смысле, если ты понимаешь, о чем я.

– Он просто источал феромоны, ты заметила?

– Я заметила с его стороны подчинение или, я бы даже сказала, преклонение по отношению к Гойе. И это не только в профессиональном смысле.

– Ну, как бы то ни было, возможно, Тельмо пригодится нам в поисках женщины, которую Калибан называет моей матерью; осталось только, чтобы похититель прислал наконец обещанные образцы ДНК.

– Может быть, он слишком занят сейчас каталогизацией старых газет под строгим взором своей обожаемой вдовы, – предположила Эстибалис, подмигнув мне.

Я кинул взгляд на здание фонда, идеальную стеклянную коробку с кладбищем внутри.

– Когда я спустился в этот бункер, внутри у меня как будто сработала полицейская сигнализация – не знаю, бывает ли у тебя такое, когда ты вот-вот можешь обнаружить тайник или алтарь убийцы…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Все время, пока мы находились в хранилище, я не мог избавиться от мысли, что это идеальное место, где можно держать похищенного человека. И кроме того, думаю, именно здесь любой библиофил предпочел бы спрятать проклятый «Черный часослов», чтобы он находился в надежном месте, с прекрасными условиями хранения, и никто даже не догадался бы, какое сокровище покоится в одном из ящиков.

9. «Мага»

Май 2022 года

Утром на следующий день Эстибалис объявилась у меня в квартире с очень серьезным лицом.

– Мы сворачиваем операцию. Мне звонил комиссар Медина. Говорит, мы не можем больше занимать сотрудников наблюдения из-за такого сомнительного звонка. Мы занимаемся убийством в «Монтекристо», и расследование должно продвигаться. Нет никаких оснований воспринимать этот звонок всерьез. Имя, которое назвал тебе Калибан, не фигурирует ни в одной базе данных – ни по криминальным делам, ни по удостоверениям личности. Вероятно, оно просто вымышленное. Как мы и опасались, это всего лишь зловещая шутка какого-то негодяя, которому нечем заняться.

С самого рассвета шел дождь, и на улице почти не было людей, лишь пара раскрытых зонтов шествовала вверх по площади. На протяжении последних сорока восьми часов я подходил к окну в своей квартире всякий раз, когда возвращался домой, и, укрывшись за занавеской, долго изучал глазами площадь Вирхен-Бланка, вглядываясь в каждый проходивший силуэт, в надежде заметить посыльного, направлявшегося к моему подъезду. При этом я отчаянно пытался уложить все в своей голове и дать объяснение необъяснимому.

– А если похищенная женщина, которая крикнула мне «Унаи, сынок», теперь мертва? Что, если Калибан ударил и убил ее? Разве мы не должны разыскивать труп, кем бы она ни была?

– Если б действительно имело место похищение с такой фатальной развязкой, то кто-то должен был заявить о пропаже человека. Мы в курсе заявлений, подаваемых по всей стране. Но никто ничего похожего не заявлял. Не зная ни имени, ни откуда был совершен звонок и без обещанных образцов ДНК мы ничего не можем сделать: у нас ничего нет. Остается только ждать. Или просто забыть об этом.

– Я не собираюсь ничего забывать. И тем более ждать. У тебя же есть контакт среди продавцов коллекционных книг в Витории, верно?

– Да, есть одна женщина, которой я продала помещение, где у моего брата был магазин лекарственных трав: она открыла там букинистический.

– Отведи меня к ней, мне нужно с ней поговорить.

Эзотерический магазин брата Эстибалис ушел в небытие. Теперь на стеклянной витрине под башней Доньи Очанды красовались старинные книги.

Выйдя из подъезда моего дома, мы направились в Каско-Вьехо. Прошли вниз по узким улочкам, срезая дорогу, и вскоре оказались перед книжным магазином «Мага».

– Почему она выбрала такое название, отдающее мистикой? – спросил я. – Казалось бы, она, наоборот, должна хотеть дистанцироваться от бизнеса твоего брата.

– Я тоже спрашивала ее об этом, но она объяснила, что дала магазину такое название в честь героини из «Игры в классики» Кортасара. По ее словам, все женщины ее поколения мечтали оправиться в Париж, как Мага, чтобы искать и встретить своего Оливейру.

Мы вошли в небольшое помещение, и звон колокольчика оповестил о нашем появлении хозяйку.

Прямо над нами висела табличка с цитатой из «Игры в классики» – я едва не ударился о нее головой и прочел эти врезающиеся в память слова: «Мы бродили по улицам и не искали друг друга, твердо зная: мы бродим, чтобы встретиться» [7].

– Кто там? – раздался мягкий женский голос.

– Алисия, это я, Эстибалис Руис де Гауна. И со мной мой друг.

К нам навстречу вышла женщина. Я ожидал увидеть сгорбленную старушку в очках-половинках, но перед нами предстала элегантная дама с короткими волосами и светлой челкой, лежавшей набок. Она смотрела на меня с любопытством, почти выжидающе. На ней были строгий синий костюм с юбкой-карандашом и туфли на каблуках, на которых она держалась с такой легкостью, будто никогда с ними не расставалась.

Хозяйка магазина протянула нам руку и сдержанно улыбнулась. Ее глаза изучали меня с головы до ног и с ног до головы.

– Можешь не представлять своего друга – инспектора Кракена знает весь город.

– Унаи, пожалуйста, называйте меня Унаи. И я больше не инспектор, хотя сегодня мне придется, так сказать, временно им побыть, чтобы задать вам некоторые вопросы.

– Ради бога, обращайся ко мне на «ты», иначе я чувствую себя совсем старой, – спокойно улыбнулась Алисия: в ее словах не было никакого кокетства, просто констатация факта. – И пройдемте тогда ко мне в кабинет, там нам будет удобнее.

Мы последовали за ней вверх по лестнице. Новая хозяйка тщательно поработала над интерьером магазина: помещение было отделано с хорошим вкусом и выглядело сдержанным, почти минималистическим. На виду были лишь некоторые экземпляры, но они были выставлены как настоящие драгоценности. В кабинете пахло дорогой и практичной мебелью; архивные папки, стоявшие на стеллаже позади стола, были в безупречном порядке. Хозяйка уселась на свой трон и посмотрела на меня в ожидании вопросов.

– Я вас слушаю.

– Вам известно… тебе известно что-нибудь, – поправился я, – о «Черном часослове» Констанции Наваррской?

Улыбка на мгновение заледенела на ее губах – на какую-то долю секунды, но очень быстро к ней вернулась непринужденность.

– «Черный часослов» Констанции Наваррской? Я кое-что знаю о часословах, периодически продаю и покупаю некоторые из них. Коллекционеры, заказывающие эти книги, крайне требовательны и специфичны. Они очень хорошо знают, что хотят, и никакой другой экземпляр вместо того самого им не подойдет.

– Можешь объяснить поподробнее? – попросила Эсти.

– Каждый часослов уникален. Их заказывали для важных персон: королев, знатных дам и, чаще всего, для образованных женщин, занимавшихся меценатством. Как правило, они имели посвящение своей будущей хозяйке и представляли собой настоящую драгоценность своего времени – могли стоить как замок. Это были книги необыкновенной красоты, богато украшенные, с изящными инициалами, орнаментом по краю и миниатюрами. Краски не утратили своих цветов, пережив столетия, как будто эти рукописи создавали для того, чтобы ими можно было восхищаться вечно… Их дарили на Новый год, в них содержались молитвы на каждый час и иногда – церковные богослужения в соответствии с календарем, – пояснила нам хозяйка магазина.

Затем она достала из выдвижного ящика стола пару белых хлопковых перчаток.

– Я покажу вам одно факсимиле. Это всего лишь скромная копия, но вы, по крайней мере, сможете получить представление.

– Я дилетант в деле коллекционирования старинных книг, – поспешил сообщить я. – Что именно представляет собой факсимиле?

– Это точное воспроизведение книги во всем, за исключением пятен от сырости, плесени или других повреждений, связанных с ненадлежащим хранением. Существует небольшое количество компаний, занимающихся факсимиле, это очень узкая специализация. Они платят крупным библиотекам и музеям за каждую страницу, которую копируют. У них отличные команды и специалисты, работающие над каждой книгой по несколько лет. Мастера выделки пергамента, иллюстраторы, инкунабулисты, палеографы… Потом выпускают нумерованное издание – тираж очень ограниченный, считаное количество экземпляров, все это заверяется нотариусом и поступает в продажу. Коллекционеры платят за эксклюзивность, совершенство и вложенный труд. Есть факсимиле стоимостью две тысячи евро, а есть и за десять тысяч. Экземпляр, который я вам сейчас покажу, не продается: я ведь тоже коллекционер, и это самое большое мое наслаждение и моя величайшая боль. Никогда не нужно становиться коллекционером, если продаешь старинные книги, – произнесла Алисия с грустной улыбкой. – Каждая продажа – это драма и прощание, настоящая борьба между стремлением удовлетворить желание покупателя и необходимостью расстаться с любимым экземпляром. Вот, это классическая и, наверное, самая известная из подобных книг – «Великолепный часослов герцога Беррийского». Это своего рода «Википедия» в том, что касается изображения сцен повседневной жизни пятнадцатого века. Тут можно увидеть остроконечную обувь, модную у мужчин той эпохи, крестьян на посевной и птиц, клюющих семена. Это настоящая машина времени. Я могу часами листать эти страницы. Вот, смотрите…

Хозяйка магазина вынула экземпляр из серой коробки. Положив книгу на прозрачную X-образную подставку, она повернула ее к нам.

На какое-то время я позволил себе погрузиться в мир этих миниатюр, с их насыщенным синим цветом средневекового неба, красными одеяниями (впоследствии я узнал, что этот цвет назывался вермильон) и позолотой.

В этот момент мой телефон вдруг завибрировал, заставив меня подскочить от неожиданности. Извинившись, я спустился по крутой лестнице книжного магазина, и Эстибалис последовала за мной. Номер был незнакомый, хотя на этот раз он не был скрыт.

– Инспектор Лопес де Айяла? – спросил женский голос.

– Уже нет, – во второй раз за два дня сказал я.

– Меня зовут Менсия Мадариага; я инспектор следственной бригады по делам, касающимся исторического наследия, из автономного сообщества Мадрид. Я звоню вам в связи с убийством, произошедшим в квартале Лас-Летрас, в одном издательстве, специализирующемся на элитных факсимиле. Оно называется «Фишер Кинг», и убитая – одна из его владелиц. Это издательство принадлежит – вернее сказать, принадлежало – супружеской паре, широко известной в кругах коллекционеров-библиофилов.

– Еще одно убийство? В Витории несколько дней назад также был убит продавец антикварных книг…

Спохватившись, я понизил голос, заметив, что говорю слишком громко – мне не хотелось, чтобы Алисия меня слышала.

– Да, нам это известно, но я звоню вам не по этому поводу. Дело в том, что, помимо Сары Морган, убитой издательницы…

– Говорите мне «ты», пожалуйста, – попросил я.

– И ты мне тоже, я моложе тебя.

– Договорились, будем на «ты». И, прежде чем продолжать, расскажи, как была убита издательница.

– Инкунабула взорвалась прямо у нее в руках.

– Как?

– Книга рванула как бомба. Я потом объясню тебе подробности, но сейчас дай мне закончить, пожалуйста. Это самый запутанный случай в моей работе, и в этом деле такое количество тонких деталей, что их невозможно сразу все изложить. В общем, я позвонила тебе потому, что рядом с телом издательницы была обнаружена кровь. Мы сделали анализ и нашли совпадение в базе данных.

– Что ты имеешь в виду?

– В базе данных имеется твоя ДНК, как и всех сотрудников органов правопорядка в нашей стране. На основании анализа было обнаружено совпадение. Именно поэтому я тебе звоню. Это кровь твоей матери.

10. Анилин

Май 2022 года

– Это, наверное, какая-то ошибка, – во второй раз за последние семьдесят два часа, словно автомат, повторил я. – Моя мать давно умерла и похоронена.

– Что? – воскликнула инспектор, и по ее голосу я понял, что она ошеломлена не меньше моего.

– Моя мама умерла сорок лет назад. Ты уверена в этом анализе?

– Это был быстрый тест. Такое случается редко, но могла возникнуть ошибка – например, потому, что твой образец ДНК мог быть загрязнен чьим-то чужим материалом, так что на самом деле эта женщина приходится матерью кому-то другому… Тебя не затруднит прислать нам новый образец своей ДНК, чтобы мы могли всё перепроверить?

Эстибалис все это время встревоженно за мной наблюдала. Она помахала на прощание хозяйке магазина, слушавшей мой разговор с хорошо скрываемым любопытством, и мы направились на лежавшую перед нами маленькую безлюдную площадь, ища место, где можно было поговорить без посторонних. Сели на удаленную скамейку, и я включил в телефоне режим громкой связи.

– Инспектор Мадариага, рядом со мной сейчас находится инспектор Эстибалис Руис де Гауна из отдела уголовного розыска полицейского участка Лакуа. Мне бы хотелось, чтобы она участвовала в нашем разговоре, потому что ей нужно быть в курсе дела. Эстибалис, в одном из мадридских издательств, специализирующихся на элитных факсимиле, был обнаружен труп убитой женщины, а рядом были взяты образцы крови, при анализе которой всплыло совпадение с моей ДНК.

– И, согласно данным исследования, это твоя мать, – опередила меня Эсти. – Твоя давно умершая мать.

– Именно так, – подтвердил я.

– Инспектор Мадариага, – произнесла Эстибалис, – к этому запутанному делу нам придется добавить еще одно: несколько дней назад в книжном магазине Витории был найден убитым продавец антикварных книг.

– Причина смерти известна?

– Анилин.

– К сожалению, не знаю, что такое анилин.

– Я тоже этого не знала; это вещество, которое сейчас редко применяется, и оно известно немногим специалистам, – пояснила Эстибалис. – Красители на основе анилина использовались в девятнадцатом веке для раскрашивания черно-белых фотографий; они до сих пор продаются для реставрации старых снимков. Это порошки разного цвета, которые растворяют в воде в соответствующем количестве, в зависимости от необходимой интенсивности, а затем фотографии раскрашиваются как обычной акварелью, с помощью кисточки. Проблема в том, что анилин высокотоксичен, как при контакте с кожей, так и при вдыхании, поэтому его использование столь ограниченно. У книготорговца была обширная коллекция старинных фотографий – по-видимому, мирового уровня, – и обычно он сам занимался реставрацией некоторых из них перед продажей. После вскрытия у него в легких было обнаружено огромное содержание анилина. Кто-то произвел какие-то манипуляции с красителями – так что книготорговец получил летальную дозу: в лаборатории считают, что в данном случае использовалась не твердая форма вещества, а его токсичные пары. Мы полагаем, что это был кто-то, хорошо знавший его привычки – то, что книготорговец имел обыкновение работать, запираясь в крошечном и плохо вентилируемом подсобном помещении. Итак, в день своей гибели он взялся за работу, надышался парами анилина и умер от остановки сердца – возможно, в страшных судорогах. У погибшего был сильный цианоз, опухшие глаза и раздражение на лице и руках. Сотрудница, обнаружившая тело, также стала в некоторой степени жертвой отравления: в результате всего нескольких секунд пребывания в подсобке у нее возникли раздражение глаз и рвота. С самого начала мы отнесли эту смерть к категории подозрительных. Есть ли какое-то сходство с гибелью издательницы?

– Возможно, – произнесла инспектор Мадариага, – хотя в нашем случае в руках у Сары Морган взорвалась инкунабула.

– Что? – переспросила Эстибалис.

В моей голове в этот момент грохотала угроза Калибана: «Иначе ваша мать взорвется».

– Это очень дорогая книга, и кто-то прошелся по ее поверхности кисточкой, покрыв смесью на основе производного глицерина. Сара Морган нанесла на переплет чистящую жидкость – так поступил бы любой специалист, получивший ценный, но грязный экземпляр, – и в результате химической реакции произошел взрыв. Издательница получила сильнейшие ожоги лица и шеи, в результате чего погибла.

Мы с Эсти переглянулись, крайне озадаченные. Мой мозг профайлера уже начал сравнивать оба преступления: дистанционный способ убийства, определенные познания в химии, одинаковый профиль жертвы, работа, связанная со старинными книгами, похожее место действия, хотя и на расстоянии четырехсот километров друг от друга… Убийца, странным образом появляющийся то тут, то там? Во всяком случае тип жертвы у него был один и тот же – люди, принадлежащие к миру библиофилии.

11. Общество Эгерий

1972 год

Проходит несколько часов, и усталость начинает одолевать тебя. Свет в кабинете настоятельницы давно погас. Она уже смотрит сны, а ты все еще жива, хотя почти не чувствуешь ног, только боль пронзает ступни каждый раз, когда ты бежишь по двору.

Ты начинаешь понимать, что это будет твоя последняя ночь, что все закончится вот так, из-за иллюстрации, но теперь у тебя другая навязчивая идея: ты хочешь во что бы то ни стало снова увидеть восход солнца, победить наказание матери Магдалены.

Внезапно между ставнями на первом этаже начинает пробиваться полоска света. Ты останавливаешься – кто-то проснулся. Окно открывается, и ты видишь, как сестра Акилина делает тебе знаки. Ты направляешься туда, но идти удается с трудом, ноги уже не слушаются. Пошатываясь и спотыкаясь, ты подходишь к окну.

– Боже мой, Итака… – только и удается выдавить монахине. Лицо у нее встревоженное, хотя едва ли это из-за тебя. Сестра Акилина всегда обращалась с тобой корректно, пусть и без особой нежности. Однако в эту ночь, похоже, она тебе помогает.

Ты протягиваешь руки, и монахиня затягивает тебя в окно. Ты падаешь внутрь помещения, которое в другой раз показалось бы тебе холодным, но теперь тут тепло, как в норе. Сестра Акилина, с фонарем в руках, снимает с себя халат, чтобы надеть на тебя. Вы обе с ужасом глядите на твои посиневшие ноги, и монахиня отдает тебе свои тапочки, но, обув их, ты даже не чувствуешь прикосновение меха к коже.

Она кое-как тащит тебя в свою келью, где у нее под кроватью стоит разогретая жаровня. И еще у нее есть горячий бульон. Неизвестно, правда, где она его взяла – трудно представить, чтобы сестра могла в темноте что-то делать на кухне, и уж конечно, мать Магдалена наказала бы ее, если б застала за этим занятием. До рассвета остается всего несколько часов, но теперь ты уже знаешь, что будешь жить, что ты не та бедная девочка, продававшая спички в холодном северном городе девятнадцатого века.

И еще ты хочешь вступить в общество Эгерий, хотя пока даже не знаешь, что это означает.

12. Неудобные вопросы

Май 2022 года

– И, между прочим, – вновь вступила в разговор Эстибалис, – есть еще кое-что, связанное с инспектором Лопесом де Айялой.

– Бывшим инспектором, – поправил я ее.

Эсти отмахнулась от моего замечания, как от назойливого насекомого.

– Три дня назад на его телефон поступил звонок, запись которого я отправила на анализ в лабораторию акустики. Предположительно, мы имеем дело с похищением и вымогательством. Некий человек, разговаривавший с использованием программы для изменения голоса и назвавшийся Калибаном…

– Как персонаж Шекспира? – уточнила инспектор Мадариага.

Я почувствовал себя немного пристыженным из-за того, что недостаточно внимания уделял урокам литературы в школе.

– Э-э-э… ну да, – подтвердила Эсти. – Так вот, я рассказывала, что некий Калибан связался по телефону с инспектором Лопесом де Айялой…

– Просто Унаи, – упрямо перебил я.

– В общем, Калибан заявил, что похитил его мать, и потребовал отдать ему некий «Черный часослов» в обмен на ее свободу.

– Однако дело в том, что моя мама умерла после тяжелых родов, когда на свет появился мой младший брат, а мне было шесть лет – во всяком случае, именно в эту версию я всегда верил до настоящего момента, – сообщил я.

– Я прошу прощения за вопрос… понимаю, что это болезненно, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, все же вынуждена спросить: тебе известно, где находятся останки твоей матери? – поинтересовалась инспектор Мадариага.

– Ее могила там же, где и у отца, – на кладбище деревни Вильяверде в Алаве, откуда родом моя семья. Мама была из Мадрида, у нее не было родственников, поэтому после ее смерти мои бабушка с дедушкой и отец похоронили ее здесь. Очень скоро умер и он сам.

– Вот как… Мне очень жаль. Могу я спросить, что случилось?

– Неудачное ограбление его книжного магазина.

Я посмотрел в сторону башни Доньи Очанды и кантона Карнисериас. Прямо передо мной простиралась старая часть города, «Средневековый миндаль»: я знал, что книжный магазин моих родителей находился где-то в Каско-Вьехо, но бабушка с дедушкой не раскрыли мне никаких деталей, даже когда мое детское любопытство стало чрезмерно настойчивым.

– Ограбление книжного магазина? – удивленно произнесла инспектор Мадариага. – И что в итоге – дело было раскрыто, нападавшие найдены?

Я покраснел: никогда об этом не спрашивал. Эти слова, «неудачное ограбление магазина», были для меня словно страшная детская сказка, в которой не хочется знать никаких подробностей и кто такой волк.

– Это произошло несколько десятилетий назад, я был тогда совсем ребенком… Сомневаюсь, что это может иметь какое-то отношение к настоящим событиям, – произнес я механическим голосом, появлявшимся у меня, когда старая рана вновь открывалась. – Давайте сосредоточимся на этих двух возможных убийствах и постараемся разобраться в странных совпадениях, якобы подтверждающих, что моя покойная мать жива. Нам нужно двигаться вперед, не так ли?

– В первую очередь пришли нам образец своей ДНК, чтобы мы могли сравнить его с тем, что удалось выделить из небольшого количества крови, обнаруженной на месте убийства издательницы. Если будет выявлено совпадение, то, очевидно, тебе придется переписать свою семейную историю, поскольку это будет означать, что твоя мать жива. А нам, инспектор Гауна, необходимо обменяться отчетами по обоим делам – возможно, таким образом удастся обнаружить еще какие-нибудь совпадения и мы сможем понять, было ли случайностью или нет то, что два специалиста-библиофила оказались убиты в своих владениях с разницей в несколько дней.

Мы распрощались с инспектором, наметив широкий фронт предстоящей работы, а потом Эстибалис и я сидели некоторое время молча, пытаясь переварить полученную информацию. Кровь моей мамы на месте преступления в квартале Лас-Летрас в Мадриде…

– Эсти, скажи мне, может быть, я сплю? У меня какое-то ощущение ирреальности, не дающее мне ясно мыслить. Это все происходит на самом деле? Или тебе тоже снится этот кошмар? Ущипни меня – возможно, я не почувствую боли и пойму, что сплю?

Эстибалис не упустила такой возможности и ущипнула меня за кисть – больно, закрутив кожу.

– Нет, значит, это все-таки не безумный сон, – сдался я.

– Я шокирована не меньше тебя, – призналась Эсти. – Убийство в «Монтекристо», казалось бы, очередное дело, просто моя работа, но эта твоя история совершенно не укладывается ни в какие рамки. За много лет я уже привыкла к определенным фактам, казавшимся незыблемыми, столько раз мне доводилось сопровождать тебя в День Всех Святых на кладбище, с твоим букетиком лаванды для родителей. Это было известно и никогда не ставилось под сомнение: ты с раннего детства был круглым сиротой, так же как я – дочерью домашнего тирана, теперь медленно агонизирующего от Альцгеймера. Это все часть нашей личности… И что ты будешь говорить своим родным – дедушке, Герману?

– Все время об этом думаю. Однако пока я предпочел бы держать их подальше от этой странной истории, – сказал я.

– Но тебе нужно будет расследовать прошлое твоей семьи. А в живых остался только дедушка, которому ты можешь задать неудобные вопросы.

Я закрыл глаза: мысли о дедушке не выходили у меня из головы с того самого момента, как мне позвонил Калибан.

– Давай отправим мой образец ДНК в Мадрид, а потом я возьму машину и сразу же поеду в Вильяверде. Мне нужны ответы, и их, скорее всего, можно будет найти на кладбище.

13. Марко

Май 2022 года

Я обнаружил дедушку и Дебу на обветшалой кухне с горящим камином: они сидели на диване, внимательно уставившись в экран старого телевизора. Дедушка был крепким человеком, которого не смогли согнуть его девяносто девять лет. Он то и дело под самыми разнообразными предлогами являлся в Лагуардию и забирал с собой правнучку – как он говорил, «погостить чуток». Иногда даже снимал свой любимый берет, чтобы дать ей поиграть.

Я узнал старую мелодию, сопровождавшую меня все мое детство.

– Что ты ей включил, дедушка?

– Смотри, папа, это Марко! Он ищет свою маму! – сообщила мне дочь, прыгнувшая с дедушкиных колен прямо в мои объятия.

– Садись, сынок, – сказал дедушка, очень довольный. – Я прибирался на чердаке и нашел там эти мультики, которые так нравились тебе в детстве.

Каким-то образом дедушке удалось заставить заработать старый кассетный видеоплеер. Я посмотрел на главного героя, маленького итальянского мальчика – темноволосого, как и я, – преодолевшего полмира в поисках своей мамы. Я много лет пересматривал этот мультфильм, следя за путешествиями главного героя, отправившегося на поиски своей мамы и спрашивавшего о ней у всех, кого он встречал. У меня ком встал в горле, когда я услышал мелодию, так мучительно звучавшую для меня в детстве: «Не уезжай от меня, мама, не оставляй меня…»

Я вдруг понял, что это ощущение сиротства было для меня болезненнее, чем казалось: я всегда отождествлял себя с Марко, с его непоколебимой решимостью найти свою маму, хотя до недавнего времени, всего пару дней назад, был абсолютно уверен в том, что мне самому некого искать.

– Папочка, что с тобой? У тебя слеза на щеке.

«Куда бы ты ни отправилась… я все равно тебя отыщу», – с необыкновенной убежденностью пел мальчик на экране.

Я смахнул предательскую слезу тыльной стороной ладони и улыбнулся.

– Это от дыма; пожалуй, надо открыть окно, – сказал я.

Однако дедушка уже поглядывал на меня с подозрением: от него ничего не могло ускользнуть, даже крошечная слезинка, несмотря на его слабое зрение.

– Деба, сходи-ка в кладовку, принеси нам багет – пора нам затеять хороший полдник из поджаренного хлеба с вареньем, – сказал дедушка, нацепив свой берет на голову правнучке, и та умчалась, счастливая, в предвкушении своего любимого лакомства.

– Сынок, у тебя такое лицо… похоже, ты принес плохие новости. Что случилось, кто-то умер? – спросил он встревоженно.

– Никто не умер, – успокоил я его. – Но нам предстоит очень долгий и непростой разговор. Сейчас мы перекусим, и я отвезу Дебу в Лагуардию, а потом вернусь и останусь ночевать в Вильяверде.

– Понятно, – ответил дедушка, как всегда решительно, и вновь улыбнулся, когда появилась Деба с несколькими багетами, сложенными в подол платья, как в люльку.

– Папа, у меня есть для тебя подарок, я сделала его в школе, – гордо сообщила мне она. – Я нарисовала твой день рождения на браслете. И я хочу, чтобы ты никогда-никогда его не снимал.

– Как это ты нарисовала мой день рождения на браслете? – спросил я, заинтригованный.

– Они сейчас учат цифры, – пояснил мне дедушка.

– Вот, смотри, – сказала дочка и, немного помучившись, кое-как повязала мне браслет, на котором детским почерком было выведено: «12» и «08». Сначала я не понял, но потом до меня дошло: двенадцатое августа, день моего рождения.

– В таком случае обещаю никогда-никогда его не снимать, – торжественным тоном произнес я, и мы еще долго сидели все вместе у огня, глядя, как вечерняя тьма постепенно окутывала горный хребет, пока не поглотила его целиком.

* * *

Уже была ночь, когда я вернулся в деревню, поговорив с Альбой и уложив спать Дебу. Дедушка ждал меня, сидя на диване в своих альпаргатах [8], уже несколько сонный.

– Ну, рассказывай, сынок; дай бог, все не так страшно.

– Если честно, даже не знаю… Это касается нашей семьи. Моей мамы. Давай я расскажу тебе все по порядку, и ты сам скажешь, что думаешь об этом.

Я рассказал ему все, что произошло с тех пор, как несколько дней назад меня застал врасплох в музее игральных карт звонок некоего Калибана. Мне ничего не пришлось умалчивать и корректировать: дедушка привык слушать о моих рабочих делах, и рассказ об убийствах и похищениях не повергал его в шок.

– Унаи, твоя мать умерла сразу после рождения Германа. Я видел ее мертвое тело, это была она. Живот у нее все еще был большой.

– Ты уверен, что она была мертва? Не могло ли это оказаться какой-то ошибкой? Подумай хорошо.

– Я в своей жизни повидал много мертвых, с самого детства. Умирали мои братья – тогда это было в порядке вещей; умирали родители, дяди, тети, бабушки, дедушки и соседи. Потом, на войне, я видел еще много смертей, слишком много. И вот теперь мне почти сто лет, я похоронил всех, родившихся раньше меня. Твоя мать была мертва, отец убит горем, Герман лежал в инкубаторе, а ты все время спрашивал и спрашивал, когда же наконец мама вернется домой. Ты задавал этот вопрос многие месяцы, хотя я водил тебя на кладбище; ты еще толком не умел читать, и твой детский мозг не мог осознать произошедшее. Да и вообще… твоя мать – фальсификатор книг? Она была такой доброй и честной, бедняжка… Слишком доброй, и совершенно немыслимо, чтобы она могла кого-то обманывать.

– В таком случае должно быть другое объяснение. Разве могут быть случайными столько совпадений: мои родители имели книжный магазин, предполагаемое похищение и два убийства связаны с торговлей старинными книгами, не говоря уже о том, что действие разворачивается в Витории и Мадриде… А ведь мой отец поначалу работал какое-то время у своего друга в Мадриде?

– Да, у Алистера, сына моего друга Гаэля. Того самого, в честь которого я дал имя твоему отцу. Я уже рассказывал тебе однажды эту историю об именах.

– Ну, наверное, я не придал ей тогда особого значения, потому что вообще-то я ничего такого не помню, – опустив голову, немного виновато признался я.

– Вот поэтому я и не стал тебе ее больше рассказывать, – заключил дедушка со своей убийственной логикой и пожал плечами.

– В любом случае нужно поискать официальные документы; у тебя ведь все хранится, я знаю.

В течение многих лет я не беспокоил дедушку подобными разговорами. Мне всегда казалось, что в каждой семье имелось какое-то табу, красная линия, проклятое имя, при произнесении которого вслух все вдруг умолкали и утыкались взглядами в стену.

– Если что-то есть, то оно должно быть наверху, – уверенно сказал дедушка.

Похлопав меня по колену, он поднялся с дивана с большей живостью, чем я сам, немного уже закоченевший от ночного холода Вильяверде.

Я последовал за дедушкой вверх по лестнице, поднимавшейся до третьего этажа дома. Дерево посередине ступенек было настолько истерто, что ноги почти соскальзывали с них, но дедушка ни разу не оступился, несмотря на столь крутой подъем.

Все пространство наверху, под двускатной крышей, представляло собой чердак. Это было ничем не перегороженное помещение, за исключением вековых деревянных колонн, поддерживавших потолочные балки и множество раз перекрашенных иудейским битумом. Здесь дедушка хранил разнообразный хлам, стулья, на которых уже некому было сидеть, банки с грушами в вине, печеные яблоки, сливовое варенье – все то, чем он с удовольствием одаривал нас из изобилия своего сада, – и коробки, очень много коробок.

Я остановился перед столом для пинг-понга, в который играл подростком со своим братом Германом в те времена, когда лето длилось сто дней, а зима – сто ночей. Именно за этим столом были раскрыты наши последние дела, это была практически голограмма моего мозга.

Я взял тряпку. Сначала убрал сетку, потом вытер пыль. Это было не просто действие. Это был настоящий ритуал, которого я всегда придерживался при работе над самыми сложными делами в качестве профайлера.

Дело, с которым довелось столкнуться теперь, было двойным вызовом, тройной загадкой – сплошные вопросительные знаки… Должен признаться, именно поэтому оно притягивало меня, как бутылка джина манит алкоголика: это была моя тайная страсть, то, чего я не открывал никому.

Дедушка нарушил течение моих мыслей, поставив на стол тяжелую картонную коробку, грозившую развалиться прямо у нас на глазах. На ней не было ни единой надписи, по которой ее можно было бы идентифицировать: я, напротив, всегда имел обыкновение подписывать свои коробки, обозначая на них период, годы или имена людей, имевших отношение к их содержимому. Так что у меня были коробки с названиями «Паула и малыши», «Сан-Виатор», «Университет», «Аркауте»…

– Вот некоторые бумаги твоего отца; посмотрим, что тут есть. Я уже много лет сюда не заглядывал.

Это напомнило мне теорию загадочного ящика знаменитого сценариста Дж. Дж. Абрамса, создателя одного из самых любимых моих сериалов, «Остаться в живых». Он рассказывал, что дедушка подарил ему в детстве закрытый ящик – такой, какие продавались в магазинах для фокусников. На одной из его сторон был нарисован вопросительный знак, и в нем могло быть что угодно: воздушные шарики, конфеты, паровозик, рогатка… Пока ящик был закрыт, внутри могло находиться все, что рисовало его воображение, но ему хватило ума не открывать его. Никогда.

Спустя десятилетия, когда Абрамс начал писать сценарии, он поставил в своем кабинете этот магический ящик – все еще девственный, ни разу не открытый. Работая над своими сценариями, он представлял себе каждую историю таким ящиком, содержавшим в себе все вопросы, и никогда не торопился отвечать на них. Это была его работа – создавать загадки.

Моя же работа заключалась как раз в противоположном. Я должен был находить ответы на все вопросы, поставленные передо мной убийцей: «Кто я?», «Почему я это сделал?», «Как я совершил убийство?», «Ты поймаешь меня?».

Я привык к тому, чтобы разгадывать головоломки, открывать загадочный ящик и говорить: «Тебя зовут так-то, ты убил вот таким способом и по следующим причинам. И да, не сомневайся: я поймаю тебя. Непременно».

Однако сейчас передо мной была не просто очередная головоломка, а нечто большее, загадка всей моей жизни: «Я твоя мама, Унаи. Я жива?»

Итак, я открыл коробку. Изнутри вырвался запах многолетней пыли и старой бумаги. Дедушка взялся за дело и принялся доставать из коробки различные документы, квитанции, фотографии, свидетельства о рождении и смерти. Я тем временем все упорядочивал, раскладывая на столе в хронологическом порядке – точно так, как я сделал бы, если б там не стояло повсюду имя моего отца и это было бы для меня обычное дело, которое предстояло распутать.

Мы с отцом были очень похожи: оба были темноглазыми брюнетами, высокими и широкоплечими. Я посмотрел на его фотографии и заметил, что он на них намного моложе меня, – впервые мне пришло в голову, что я уже преодолел тот возраст, в котором отец умер. В свои сорок с лишним я прожил уже намного больше, чем было отмерено ему.

Я перебрал все фотографии отца: на службе в армии, в его дни рождения, на праздниках Белой Девы – в блузе и с кем-то из друзей, в мадридский период, на лодке в пруду парка Ретиро, в веселой компании молодых парней и девушек. Он был молод, невероятно молод, несмотря на то, что для меня мой покойный отец остался навечно старше, чем я.

– Вот, видишь? Это Алистер, сын Гаэля, – показал дедушка.

На выцветшей цветной фотографии были запечатлены двое обнявшихся друзей. Одним из них был мой отец. Тот, на кого показывал дедушка, был парнем в круглых синих очках а-ля Джон Леннон, с гривой длинных вьющихся волос, в восточном кафтане с открытой грудью, увешанной ожерельями из ракушек.

– Этот хиппи? – спросил я, удивившись и развеселившись одновременно.

– Длинноволосый, да. Он был лучшим другом твоего отца и его шефом. Жизнерадостный парень, очень увлеченный своим делом.

– Каким делом?

– Книжным. Он приехал в Мадрид на похороны своего отца Гаэля, моего друга, с которым я познакомился во время войны, в Университетском городке. Гаэль был шотландцем и попал сюда как военный репортер.

– Как Хемингуэй?

– Как военный репортер, – повторил дедушка, не обратив внимания на сравнение.

– А… понятно. И почему он остался?

– Он был из хорошей семьи у себя на родине, но имел очень авантюрный склад характера, и у него была страсть – покупать и продавать старинные и редкие книги. Он был, казалось, знаком со всеми и, хотя приехал, едва зная язык, в результате стал говорить лучше меня. Потом мы сдружились с ним настолько, что он был одним из гостей у меня на свадьбе и стал просить, чтобы я пообещал назвать своего сына в его честь – Гаэлем. Сначала я ответил, что мне такое даже пьяному не придет в голову, что священник меня убьет и не захочет крестить ребенка, но он продолжал настаивать и из кожи вон лез, чтобы доказать мне, что Гаэль тоже был христианским святым. В конце концов это имя мне даже понравилось, и твоя бабушка согласилась. Впоследствии Гаэль все время жил между Эдинбургом и Мадридом, но пожелал быть похороненным на Британском кладбище в Карабанчеле. Я приехал на его похороны с твоим отцом, чтобы он узнал, в честь кого получил свое имя, и там Гаэль познакомился с Алистером, младшим сыном моего друга. С тех пор они поддерживали тесные отношения, и, когда Алистер предложил ему работу в своем букинистическом магазине в Мадриде, твой отец согласился и переехал туда, хотя и продолжал часто приезжать в Виторию.

– Значит, так отец начал работать в магазине старинных книг?

– Да, и там он познакомился с твоей мамой. Когда на свет появился ты, они вернулись в Виторию и открыли собственный магазин, обычный, торговавший новыми книгами – «Книжный миндаль».

– «Книжный миндаль»… я не знал, что он так назывался.

– Да, у них была вывеска с вырезанным по дереву миндалем, я сам его вырезал, – со смесью гордости и печали сообщил дедушка.

В этот момент я перевернул фотографию и, прочитав надпись, остолбенел: Алистер Морган. Та же фамилия, что и у Сары Морган, издательницы, убитой накануне в квартале Лас-Летрас…

14. Книжный магазин Души

Май 2022 года

Каково же было мое удивление, когда, проведя небольшое расследование, я обнаружил, что Алистер Морган значился владельцем книжного магазина-аптеки в квартале Лас-Летрас в Мадриде. «Книжный магазин Души. Аптека для читателей» – гласило описание, найденное мной в интернете.

Я позвонил Альбе и рассказал ей, как обстояли дела. Ее постоянным местом обитания теперь был отель в Лагуардии; она вот уже несколько лет, как и я, была в отставке и знать ничего хотела ни о каких расследованиях, избегая даже спрашивать Эстибалис о ее работе. Мне это было прекрасно известно, и я старался ничем не беспокоить ее. Однако этот случай был особый.

– Завтра похороны Сары Морган. Это прекрасная возможность встретиться с Алистером Морганом и покопаться в истории моей семьи. Думаю, мне нужно сегодня же отправиться в Мадрид. Я поговорил с Германом, у него довольно свободная неделя в конторе, и он пообещал, что может взять на себя Дебу, – сообщил я.

– Я позвоню ему, и мы договоримся, когда он может помочь с Дебой сегодня и завтра. Если б мне сказали, что мой отец жив, я бы сделала все возможное, чтобы выяснить правду, – произнесла Альба.

– Да, я знаю, что ты поступила бы именно так. Два других случая меня, конечно, заинтриговали, но я ни за что не ввязался бы в их расследование – совершенно не хочется снова переживать безумие последних лет. Я думал, что все это уже в прошлом. Однако на этот раз дело очень личное. У меня из головы не выходит этот звонок, и я не могу сидеть сложа руки и ждать, пока другие будут расследовать, действительно ли моя мама жива, – и это при том, что идет обратный отсчет.

– Я понимаю, Унаи. Но буду держаться подальше от всего этого, ради себя и ради Дебы.

– Согласен. Я забронирую номер в гостинице в квартале Лас-Летрас. Поеду на машине, не хочу зависеть от расписания рейсов – вдруг потребуется срочно вернуться в Виторию… Позвоню тебе, как только приеду.

* * *

Путь в Мадрид занял у меня четыре часа. Это время пошло мне на пользу, чтобы я смог упорядочить все в своей голове. Тишина шоссе, меняющиеся облака и пейзаж за окном помогли обрести покой и некоторую отстраненность.

Миновав стойку регистрации отеля и оставив свой небольшой багаж на кровати в номере, я отправился на улицу Сервантеса, в самом укромном центре Мадрида, и принялся прогуливаться по ней с телефоном в руках в поисках «Книжного магазина Души».

Я нашел его очень быстро: фасад был отделан деревом, выкрашенным зеленой краской, и на вывеске красовались золотистые буквы, выписанные вручную, – казалось, будто это был книжный магазинчик пятидесятых годов где-то в маленьком английском городке.

В этом месте чувствовалось очарование тщательно оберегаемой старины. Однако магазин был закрыт, о чем сообщала приклеенная к витрине записка: «Закрыто в связи с кончиной».

Как бы то ни было, я подошел поближе и увидел, что внутри помещения где-то горел свет. Я осмелился постучать в дверь костяшками пальцев. Никакой реакции не последовало – возможно, в магазине никого не было и свет просто забыли выключить.

Я уже собирался уходить, как вдруг мне пришло в голову позвонить по телефону, найденному мной в интернете. Я набрал номер и услышал, как внутри магазинчика раздался звонок. Телефон прозвонил несколько раз, пока наконец из прохода между стеллажами не появился человек, который подошел к прилавку и снял трубку красного аппарата – точно такого, какой был у моих бабушки с дедушкой много десятилетий назад.

– Меня нет, – произнес голос с сильным шотландским акцентом.

– Э-э-э… я хотел бы поговорить с Алистером Морганом, – сказал я.

– Я уже сказал вам, что меня нет, – повторил человек.

– Ну вообще-то вы все же находитесь сейчас в своем магазине. Я стою здесь, снаружи, в нескольких метрах от вас, и, хотя нас разделяет стекло, вижу, что вы разговариваете по телефону. Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время…

Он положил трубку, даже не повернувшись, чтобы взглянуть на меня, и я увидел его удалявшуюся сгорбленную фигуру с гривой белых кудрей.

Кажется, я его упустил.

Алистер Морган мог вот-вот снова скрыться в темных проходах между стеллажами своего книжного магазина-аптеки, поэтому я в отчаянии забарабанил в стеклянную дверь и, почти прижавшись к ней лицом, крикнул вслед исчезавшей фигуре:

– Гаэль!

Человек остановился как вкопанный, повернул голову и впервые посмотрел на меня.

– Я сын Гаэля Лопеса де Айялы! Меня зовут Унаи! Мой дедушка передает вам свои соболезнования!

Алистер немного пошатнулся и, вытянув перед собой руку, оперся о стеллаж. Затем, помотав головой из стороны в сторону, словно стараясь прийти в себя, расправил плечи с почти театральным видом. В конце концов он открыл мне дверь, и мы оба застыли на пороге на расстоянии метров полутора, разглядывая друг друга.

Это был шестидесятилетний хиппи, и, похоже, гардероб у него остался прежним с тех самых пор, когда была сделана знакомая мне фотография. Теперь он носил к тому же седую бородку и усы, множество колец на пальцах и колье с магическим амулетом. На нем было пальто, отороченное золотой тесьмой, с заостренными плечевыми накладками. Алистер по-прежнему носил свои синие круглые очки, не думая снимать их даже в помещении, однако ему не удавалось скрыть за ними свои глаза, красные и опухшие от слез и, возможно, еще от каких-то не слишком легальных веществ. Во взгляде Алистера читались страх и недоверие.

– Я понимаю, что при нынешних печальных обстоятельствах вы не слишком рады визитам, – поспешил произнести я, прежде чем мой собеседник успеет вновь скрыться, как улитка в своем домике, – но мой дедушка так рвался поехать на похороны внучки Гаэля… Он очень дорожит памятью о вашем отце, однако ему уже девяносто девять лет, и мне с трудом удалось уговорить его не приезжать в Мадрид из Вильяверде. Я сам приехал сюда, чтобы выразить соболезнования от всей нашей семьи. Искренне вам сочувствую.

Алистер в ответ не произнес ни слова, а лишь провел рукой, унизанной кольцами, по моей щеке, как тот апостол – не помню, как его звали, – которому пришлось прикоснуться к ранам Христа, чтобы убедиться, что он воскрес.

– Сколько призраков… – прошептал он. – Если б ты не назвал себя, я бы подумал, что ты дух Гаэля, который явился, чтобы увести меня с собой в ад.

– Я надеюсь, мой отец находится сейчас в лучшем месте.

– Ну разумеется, да… прости, что я так сказал; пожалуй, не стоило так начинать разговор. Но дело в том, что ты просто вылитый отец, только проживший уже больше лет. Мне даже как-то жутковато видеть тебя… Ну, давай, проходи, составь мне ненадолго компанию. Я сейчас утешал себя лучшим лекарством…

Оказавшись внутри, я внимательно осмотрелся. Стеллажи были снабжены табличками с надписями, сделанными уже знакомым мне элегантным курсивом: «Для читателей с ностальгией по родине», «Чтобы пережить расставание», «Чтобы осознать последствия войны»…

– Вы имеете в виду свои книги?

– Нет, я имел в виду абсент, – подмигнул мне Алистер, и я впервые увидел в нем того бесшабашного повесу, каким он, очевидно, был в менее драматичные времена. – Ты как раз пришел в «зеленый час». У меня есть подруга, управляющая в Маласанье единственной абсентерией в Мадриде. Иногда она, сжалившись надо мной, приносит мне бутылку в обмен на какой-нибудь роман для излечения ее души. Как правило, моя рекомендация оказывается верной.

– Это вообще легально? – спросил я с некоторым сомнением.

– А потерять дочь – это что?

– Это в любом случае большое несчастье, – сказал я, чувствуя себя очень неловко.

Я всегда испытывал неловкость, когда вынужден был разговаривать с родственниками недавно скончавшегося человека.

– Несчастье – это похмелье, которое будет у меня завтра. Но я готов сейчас на что угодно, лишь бы забыться и не ощущать постоянно ее отсутствие.

Я понимал его, очень хорошо понимал.

Алистер предложил мне сесть напротив него за письменным столом и вынул из шкафчика со спрятанным в нем холодильником бутылку с жидкостью зеленого радиоактивного цвета. Затем достал два хрустальных бокала, кусковой сахар, еще одну бутылку – судя по всему, воды – и серебряную ложечку с отверстиями, которую он положил горизонтально на бокал. Наполнив его наполовину абсентом, Алистер стал понемногу наливать воду, растворявшую сахар в ложечке, – и тогда прозрачная зеленая жидкость в бокале начала мутнеть и становиться молочно-белой.

– «Эликсир алхимиков, меняющий мысли» – так это называл Эрнест.

Алистер залпом выпил содержимое бокала. Мне обожгло горло от одного вида этого.

– Кто?

– Хемингуэй. А Оскар говорил: «После первого стакана видишь все таким, каким хочешь видеть. После второго видишь то, чего нет. И в конце концов видишь все так, как есть на самом деле, и это страшнее всего».

– Уайльд, полагаю?

– Вот, мы с тобой уже начинаем говорить на одном языке, – с улыбкой заметил Алистер. – И ты тоже должен выпить. Не составить компанию человеку с бокалом – это невежливо.

– Увы, хоть и с чувством вины, но мне придется воздержаться. Если я сделаю хотя бы глоток, боюсь, потом не смогу вспомнить даже свое имя. Не настаивайте, прошу вас. Мне нужно сохранять ясную голову, я играю очень сложную партию, и времени у меня в обрез. Мне очень жаль, что я вынужден вас побеспокоить, но у меня сейчас тысячи вопросов и так мало людей, к которым можно обратиться. Дедушка сказал, что когда-то мой отец работал у вас и вы знали мою маму…

Алистер повторил свой ритуал, поднял бокал и вновь залпом выпил его содержимое. Я порадовался, что не вступил с ним в алкогольную дуэль, тем более с абсентом. После первого бокала последовали еще два. Я смотрел на Алистера, пораженный возможностями его печени. Казалось, алкоголь на него совершенно не действовал: он легко поддерживал разговор, без каких-либо запинок и пауз.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Что вам известно о «Черном часослове» Констанции Наваррской?

Алистер посмотрел на меня, не слишком заинтересованный вопросом.

– Сейчас это не моя специализация, так что вряд ли смогу тебе чем-то помочь. Но вообще мне никогда не доводилось слышать об этом экземпляре, хотя в прежние времена я и был экспертом в области коллекционных книг.

– Почему вы оставили это? – поинтересовался я. – Почему решили променять букинистический магазин на «книжную аптеку»?

– Потому что я люблю книги, но я люблю их за содержание, за это волшебство букв и слов, созидающих другой мир, за чувства, пробуждаемые в душах читателей. Это и есть самая суть книг: рассказывать нам истории, позволяя проживать множество других жизней за несколько дней. В конце концов мне стало ненавистно коллекционирование книг, потому что в этом деле важна прежде всего внешняя форма, материальный носитель, оболочка: чей колофон [9] был поставлен на данном издании, в какой типографии, в каком городе, в каком году оно было напечатано… И еще – неразрезанные страницы, чего я терпеть не могу, поскольку это означает, что книга так и осталась девственной, ни один читатель ее не прочел. Для чего же тогда она была написана, для чего ее издавали?

Я улыбнулся. В этом мы были с ним очень похожи: я тоже не мог держать на своей полке новую книгу, не бросившись сразу же ее читать.

– Я же предлагаю своим пациентам-читателям самую душу книг, и каждый человек может найти в них лекарство для собственной души. Все мы немного потеряны в жизни, все мы немного травмированы. Я не знаю лекарства лучше, чем это, – без всякой химии и без побочных эффектов. Голос незнакомца, звучащий со страниц, где сосредоточены все его знания о жизни, – чтобы плод его упорных трудов, возможно, сослужил кому-нибудь добрую службу. Только посмотри, сколько вокруг учителей, наставников и наставниц… Стоит только войти в библиотеку – и перед нами тысячи жизненных выводов, тысячи уроков. Однако миллионы людей пренебрегают этой возможностью обрести мудрость, этой цепочкой опыта, восходящей еще к палеолиту…

У меня возникло ощущение дежавю. Я уже где-то слышал нечто подобное, но мне так и не удалось вспомнить где.

– Или вот еще тема библиографических редкостей, – продолжал свои рассуждения Алистер. – Некоторые библиофилы покупают себе второй точно такой же экземпляр – лишь бы не допустить, чтобы им наслаждался их соперник, другой коллекционер. Они испытывают потребность наркомана, когда на горизонте появляется вожделенная редкая книга, и готовы продать собственную мать, чтобы получить желаемое. Я видел, как семьи оказывались ввергнуты в нищету из-за того, что глава семейства, помешанный на библиофилии, влезал все в новые и новые долги каждый раз, когда антиквар-книготорговец звонил ему, чтобы сообщить о появлении в продаже какого-нибудь соблазнительного экземпляра… а потом он даже не читал его.

– Мне трудно представить, что кто-то может продать мать за книгу, а потом даже не открыть ее, – сказал я.

– Мне неоднократно доводилось в этом убеждаться. Я продавал свои книги с тоненькой прозрачной ниткой, привязанной к корешку. А впоследствии находил какой-нибудь предлог, чтобы наведаться в библиотеку своих клиентов-коллекционеров – из тех, с кем мы были в приятельских отношениях, – и интересовался некогда проданными мной экземплярами. Они наизусть, с гордостью перечисляли мне характеристики этих книг. Я просил разрешения взять их в руки, чтобы полистать, и… выяснялось, что никто их даже не открывал, никто их не читал. Истории, которые я так любил, сделавшие меня тем, кто я есть, – их покупали не для того, чтобы читать, а лишь для того, чтобы обладать ими, как охотник, который делает чучела из голов редких, почти вымерших животных, чтобы любоваться их частью, их мертвой оболочкой. Коллекционер желает просто обладать объектом своей страсти, он лишает его души и видит лишь красивый переплет; потом интерес угасает, и опять начинается дофаминовый цикл в погоне за новым редким экземпляром.

Алистер посмотрел на свой бокал и принялся вертеть его с сосредоточенным видом. На столе стояли также стеклянные песочные часы с золотистым песком. Он перевернул их, и песчинки начали сочиться тонкой струйкой через отверстие.

Не знаю, была ли вызвана его многословная откровенность абсентом, или он всегда был таким. Я в силу профессиональной деформации никогда не мог удержаться от того, чтобы дать быструю оценку и составить психологический профиль, как только передо мной оказывался человек, имевший отношение к расследованию. Алистер был склонен к театральности, гедонизму, и речь у него была выразительная и изысканная, как у настоящего бунтаря-интеллектуала. Я впервые задался вопросом, какой психологический портрет составил бы своему отцу. Ведь, когда он умер, мне было всего шесть лет, и все, что я помнил, – это объятия и игры, дни рождения и празднования Рождества. Смех, и поцелуи в лоб, и сказки на ночь – например, о продавщице спичек Андерсена…

– Все это было мне глубоко отвратительно, я ненавижу бизнес по продаже старинных книг. Высокая библиофилия превратилась в обычный материал для финансовых спекуляций. Я терпеть не могу аукционы вроде «Сотбис» и «Кристис», где уникальные произведения пускаются с молотка и мультимиллионеры покупают и продают их через своих консультантов по инвестициям, делающих ставки по телефону. Несколько десятков лет назад был продан на аукционе «Лестерский кодекс» Леонардо да Винчи, тетрадь, содержащая научные записи и наброски этого гениального человека, столь неутомимого в своем стремлении постичь все тайны мироздания. Это была самая дорогая из когда-либо проданных на аукционе рукописей: за нее было заплачено тридцать миллионов долларов. Ее приобрел Уильям Генри Гейтс-третий, более известный как Билл Гейтс. Я помню, как разговаривал с аукционистом, проводившим эти торги. «Он даже не видел рукопись, не явился лично, чтобы взглянуть на нее, – купил просто вслепую», – сказал он мне. Думаю, он испытывал некоторое сожаление, как и я. Прочел ли эту рукопись ее новый владелец, полистал ли ее хотя бы, попытался ли расшифровать эти записи, эти наброски, сделанные рукой гения? А как насчет Карла Лагерфельда, известного библиофила, модельера «Шанель»? У него была библиотека, насчитывавшая триста тысяч томов, он приобретал по сотне книг в день. Сто книг ежедневно! Сто книг для человека, у которого никогда не будет времени их прочесть! Сто книг, оставшихся без читателя! Сиротливых, бесполезных, лишенных своего предназначения… Как только коллекционер говорит мне, что у него в библиотеке более пяти тысяч экземпляров, я теряю к нему уважение. Мне становится ясно, что никакой это не читатель, а просто обманщик, обычный охотник за книгами, жаждущий лишь накапливать и обладать.

– Почему именно эта цифра?

– По моим подсчетам, это максимальное количество книг, которое человек может прочесть за жизнь. Вот представь, что ты пристрастился к чтению в десять лет, а теперь тебе шестьдесят. Сколько книг ты мог бы прочитать за пятьдесят лет? При среднем темпе две книги в неделю получается сто книг в год и пять тысяч за пятьдесят лет. Ты точно не хочешь абсента? – спросил Алистер, налив себе последний бокал и поставив пустую бутылку на пол.

Я отрицательно покачал головой и посмотрел время на телефоне. Алистер никуда не торопился; просто ему нужна была компания или внимательный слушатель, чтобы выговориться.

– Ах да, ты говорил, что у тебя мало времени… Я, наверное, не слишком помог тебе своими рассказами?

– А что, если я скажу вам, что «Черный часослов» может быть как-то связан со смертью вашей дочери?

Алистер отставил бокал, и лицо его исказила гримаса боли – я бы даже сказал, безграничного отчаяния.

– Никогда в наших разговорах она не упоминала никакой «Черный часослов» – ни разу. И я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь, какое отношение ты имеешь ко всему этому?

– Я инспектор – вернее, бывший инспектор, – сразу же поправился я, – автономной полиции Эрцайнцы в Витории. Специалист по криминальному профайлингу. Сейчас я в отставке, преподаю в Академии Аркауте, и у меня нет никакого желания возвращаться на линию огня, однако несколько дней назад, после того как в Витории был найден мертвым известный книготорговец-антиквар…

– Эдмундо, Граф, – перебил меня Алистер. – Да, до меня дошло это печальное известие. На самом деле именно об этом был один из последних наших разговоров с Сарой.

– Она его знала?

– Кто же не знал Эдмундо? Его невозможно было не заметить там, где он присутствовал, а присутствовал он везде: на всех ярмарках, сделках, аукционах, где появлялись интересные экземпляры из коллекционных библиотек. Он был актером по жизни, яркой фигурой… Разумеется, мы его знали.

– Ну конечно, я понимаю, что в такой эндогамной сфере, как библиофилия, вы не могли не быть в курсе смерти Эдмундо. И спрашивал не о том, знала ли ваша дочь, кто он такой. Я имел в виду, доводилось ли им когда-либо сотрудничать, работать вместе?

– Да. Сара занималась выпуском факсимильных изданий, и, кроме того, она была директором Международной лиги антикварных книготорговцев.

– Расскажите мне о «Фишер Кинг».

– Это эксклюзивное издательство, работало только с уникальными экземплярами из крупных музеев и фондов, сотрудничало с лучшими специалистами в этой области: инкунабулистами, палеографами, фотографами, искусствоведами… Сара хорошо платила, и все хотели с ней работать – она никогда не допускала нарушений оплаты и задержек. Изучению каждой книги она посвящала по несколько лет, и в конечном итоге на свет появлялась копия, практически в совершенстве повторяющая оригинал, – как правило, это были ограниченные издания, максимум пятьдесят экземпляров, нумерованные и заверенные нотариусом. Лист ожидания у нее заполнялся буквально за несколько часов, после того как она анонсировала свой следующий проект.

– А какой был вклад ее мужа в это дело? – поинтересовался я.

– Международные контакты.

– Кстати, что это за Международная лига антикварных книготорговцев?

– У нее важная роль. Эта организация отвечает за публикацию информации обо всех коллекционных экземплярах, которые были объявлены похищенными. Серьезный книготорговец-антиквар обязательно должен сверяться с базой данных Лиги, прежде чем сделать какое-либо существенное приобретение. Если он честен, то не станет покупать книгу, числящуюся украденной, и сообщит о предполагаемом продавце в полицию. Некоторые, правда, закрывают на это глаза и приобретают сомнительный экземпляр, чтобы впоследствии оправдываться неведением… То есть я хочу сказать, что этот список похищенных книг не имеет обязательной силы, а лишь придает некоторую прозрачность нашему рынку, который иногда бывает таким же мутным, как этот абсент, – с усмешкой произнес Алистер.

– Значит, я так понимаю, Сара периодически сотрудничала с Эдмундо?

– Они приобретали друг у друга интересовавшие их экземпляры. Эдмундо также сдавал ей иногда в аренду, по бешеным ценам, некоторые библиографические редкости для работы над факсимиле. Я помню, что он наносил ей визиты, когда бывал в Мадриде, и Сара также несколько раз ездила в Виторию, чтобы завершить сделку и передать ему из рук в руки какой-нибудь ценный экземпляр.

– Вы не знаете, ездила ли Сара в Виторию в последнее время?

– Сара много путешествовала и не отчитывалась передо мной о каждой своей поездке – наши шотландские корни, похоже, взращивают страсть к путешествиям и независимость. Твой дедушка, наверное, рассказывал тебе, каким неугомонным авантюристом был мой отец? Что же касается поездки в Виторию… да, она ездила туда несколько недель назад. Я предположил, как само собой разумеющееся, что она посещала там Эдмундо – не припомню, чтобы у нее были еще какие-нибудь контакты в этом городе. – Разговор о дочери окончательно прояснил его голову; никто не сказал бы, что сидевший передо мной человек только что опустошил в одиночку бутылку абсента крепостью семьдесят пять градусов. – Однако я тебя перебил… Ты говорил, что теперь в отставке, но, очевидно, все же занимаешься расследованием. Почему?

– Из-за звонка с сообщением о похищении. Некий человек позвонил мне с требованием отдать ему «Черный часослов» Констанции Наваррской в обмен на мою мать.

Алистер сделался невероятно бледным – бледнее самого бледного шотландца.

– Что еще он тебе сказал? – с какой-то осторожностью в голосе спросил он.

– Он сообщил мне имя. – Я назвал его. – Вам оно не знакомо?

– Никогда не слышал.

– Нам не удалось найти его ни в одной базе данных. Между тем похититель утверждал, что это моя мать и что она лучший за всю историю фальсификатор старинных книг.

– Это неправда. Если б это было так, она была бы известна в кругу библиофилов, и я уж точно знал бы ее; но это имя мне ни о чем не говорит – я слышу его впервые.

– Я так и сказал тому человеку, что это невозможно, что мою маму звали Марта Гомес и она умерла сорок лет назад, после рождения моего брата. Как бы то ни было, он говорил очень уверенно и заявил, что пришлет мне образец ДНК моей матери. В этот момент в наш разговор ворвался другой голос, назвавший меня «сынок»… – И как же сладко для моих ушей он прозвучал (об этом я предпочел умолчать). – Потом послышались звуки борьбы, удары, и звонок оборвался. Никто так и не прислал мне образец ДНК, поэтому мы решили больше не придавать этому значения. Однако вскоре мне позвонила инспектор из Мадрида, чтобы сообщить о гибели Сары Морган, оказавшейся дочерью лучшего друга моего отца, и, как выяснилось, на месте преступления были обнаружены образцы крови. Ее отправили на анализ, и было обнаружено совпадение с образцом из базы данных сотрудников полиции. Именно поэтому инспектор мне позвонила: оказалось, что это была кровь моей мамы.

Алистер, выслушав мою историю, пригладил свои непослушные волосы, уже совершенно трезвый. Вновь перевернул настольные часы с золотистым песком.

– Значит, идет обратный отсчет… Сколько времени он тебе дал?

– Семь дней, и прошло уже четыре.

– Иначе он убьет ту, которая давно мертва?

– Которая, как считалось, была мертва.

– Я помогу тебе: ты сын Гаэля, а мне так и не довелось иметь сына. Мы отыщем этот «Черный часослов», найдем того, кто стоит за всем этим. Ты поможешь мне отомст… найти убийцу моей дочери. – Он плюнул на свою ладонь и протянул мне руку. – Договорились? Будем действовать вместе?

Месть убитого горем отца не входила в мои планы, но песочные часы, на которые я посмотрел краем глаза, были слишком красноречивы: время в них продолжало утекать, песчинка за песчинкой, быстро и неумолимо.

Я тоже плюнул на свою ладонь и пожал руку Алистеру.

– Договорились.

– В таком случае пойдем со мной. Тебе нужно познакомиться кое с кем очень интересным.

– С кем?

– Увидишь. А сам ты не нуждаешься в представлении: он точно знает о тебе все – не спрашивай, каким образом. Мы идем на Куэста-де-Мойано.

15. Куэста-де-Мойано

Май 2022 года

Алистер привел меня на Куэста-де-Мойано, пешеходную улицу рядом с Ботаническим садом, где с прошлого века букинисты продавали свой товар – так называемые старые или подержанные книги. Большинство из того, что было выложено на уличных прилавках, не превышало по своей цене трех евро.

Некоторые из семидесяти голубовато-серых деревянных лавок были закрыты. Как мне объяснил Алистер, в этом месте не было четкого расписания – у большинства книготорговцев имелся свой магазин в Мадриде, а сюда они приходили, чтобы продемонстрировать свой ассортимент для привлечения покупателей и пообщаться с коллегами.

Я был очень удивлен, что в будний день там было весьма многолюдно. Вокруг царило большое оживление. Я видел миллениалов, листавших «Любовь во время холеры» в мягкой обложке, и стариков, поглаживавших зеленый кожаный корешок Унамуно. Алистер взглянул на меня украдкой и впервые искренне улыбнулся, словно начал проникать в мои мысли и понял, что я отношусь к книгам с таким же уважением, как и он сам.

У лавки под номером двенадцать нас остановил любопытный человек. У него была внешность евнуха, круглая лысая голова и совершенно гладкое безбородое лицо с огромным двойным подбородком, расплывшимся в том месте, где некогда была шея.

– Морган, что привело тебя сюда… так скоро? Я слышал, ты поклялся соблюдать настоящий траур по-шотландски – все как положено. А этот молодой человек с тобой, это… Мне очень знакомо ваше лицо – возможно, мы с вами уже имели удовольствие встречаться? – Его голос звучал мягко, и в нем чувствовалось большое дружеское расположение к моему убитому горем спутнику.

– Унаи Лопес де Айяла, из Эрцайнцы Витории, – сразу полностью представился я. Бывший инспектор или снова инспектор? Я сам сомневался, как следовало себя называть. – Думаю, вы догадываетесь, что я здесь по поводу дела Сары Морган.

– Ну конечно же, вы инспектор Кракен, про которого все писали несколько лет назад в связи с двойными убийствами!

Алистер бросил на меня взгляд, выражавший: «Я же тебе говорил».

– Да, он самый, – признал я, испытывая некоторую неловкость.

– В таком случае примите мое восхищение, молодой человек. И, полагаю, ваш визит в мою лавку не был счастливой случайностью, а Морган привел вас сюда из-за моей способности… так скажем, из-за моего умения всегда быть в курсе того, что происходит в нашем мирке библиофилов. Или я ошибаюсь?

– Должен признать, что нет, – подтвердил я. Мне нравилось, когда люди так быстро понимали ситуацию.

– Да, я именно тот, кто вам нужен, молодой человек. Задавайте свои вопросы; я приложу все усилия, чтобы вам помочь. Тем более что это все ради того, чтобы посадить негодяя, сделавшего это с Сарой.

– Спасибо, Гаспар, – произнес Алистер. – Гаспар – владелец книжных магазинов «Немезида», «Гибрис» и «Гамартия». Как можешь догадаться, он один из крупнейших экспертов по изданиям Аристотеля. Его специализация – классика, но по поводу какого-либо конкретного часослова я тоже обратился бы именно к нему. К тому же он один из моих лучших и самых старых друзей.

– Часослов? Какие изыски! О чем именно речь и почему?

– О «Черном часослове» Констанции Наваррской, – сообщил я.

Во взгляде Гаспара на секунду появилось смятение, улыбка застыла на его лице, но я успел заметить, что уголки его рта слегка дрогнули.

– Все понятно, миф о единороге…

– Что, простите?

– Этот часослов – старая городская легенда, никто не верит в его существование. Не теряйте времени, молодой человек. Вас разыграли.

– Вы уверены?

– Никто не смог доказать, что он когда-либо существовал, – это, скорее всего, лишь выдумки какого-нибудь старика-книготорговца. Этот часослов нигде не упоминается, потому что история о нем не внушает никакого доверия. Кстати, Морган: в шестидесятой лавке появился экземпляр Керуака. И нет, это не «В дороге», а «Ангелы запустения». С посвящением от самого автора. Так что можешь пойти потрогать кончиками пальцев страницу, где Джек собственноручно оставил памятную надпись для своего близкого друга. Первое издание. Еще не улетело. Не благодари.

У Алистера потекли слюнки.

– Ничего, если я тебя оставлю? – извиняющимся тоном спросил он, повернувшись ко мне.

– Ничего страшного. Бегите, пока вас не опередил какой-нибудь счастливчик, – поддержал я. – Но в любом случае мне нужно продолжать расследование – как с вами можно связаться?

Мы обменялись номерами своих мобильных, и Алистер умчался прочь, предварительно крепко обняв Гаспара.

Когда мы остались одни, милая улыбка на лице короля слухов сменилась серьезным и обеспокоенным выражением.

– А теперь мы с вами, дорогой инспектор Кракен, можем поговорить об этом «Черном часослове» и смерти бедной Сары Морган. Пойдемте со мной, мне нужно кое-что вам показать.

16. Чернильные орешки

Май 2022 года

Я последовал за Гаспаром, который по пути здоровался со всеми обитавшими на этой улице книготорговцами и с половиной покупателей, разглядывавших выложенные на столах книги. Он поприветствовал даже статую Пио Барохи, не переставая в то же время рассказывать какие-то занимательные истории. Гаспар сообщил мне, что Бароха был баском, влюбленным в Мадрид, и постоянным покупателем на блошином рынке Растро, а впоследствии – и на Куэста-де-Мойано. Он всегда ходил в пальто с растянутыми карманами – из-за книг, которые покупал в огромном количестве, – и иногда вместе с ним был его маленький племянник, Хулио Каро Бароха, с младых ногтей впитавший в себя эту литературную атмосферу, благодаря стараниям его дяди привить ему любовь к книгам.

Когда мы подошли к ограде сада, находившегося напротив, Гаспар протянул руку к ветке дуба и стал что-то искать среди листьев.

– Что это? – произнес он, показав мне жемчужину на шнурке своих очков-половинок.

– Хм… жемчужина?

– Смелее, молодой человек, смелее. Это был вопрос без подвоха… Ну хорошо, а вот это что? – вновь спросил Гаспар, продемонстрировав снятый им с дуба маленький коричневый шарик такого же размера.

– Не знаю, как именно это называется, но это следствие поражения дуба вредителем, – произнес я, с гордостью демонстрируя свои познания о растительном мире.

– Совершенно верно, это дубовый галл. Он не такой красивый, конечно, как жемчужина, которая образуется, когда попавшая внутрь раковины инородная частичка покрывается слоями перламутра и в результате рождается это чудо природы. То, что я снял с дуба, называется «чернильный орешек», и, как вы правильно сказали, он формируется похожим образом: после проникновения в ткани растения личинки вредителя участок вокруг него начинает разрастаться, образуя шарик, – таким образом дерево защищается от чужеродного вторжения.

– И вы рассказываете мне это, потому что…

– Потому что именно из чернильных орешков экстрагировали черный пигмент, которым окрашивали пергаменты черных часословов.

– Значит, это никакой не «миф о единороге», не городская легенда?

– Не спешите, молодой человек. Не спешите, мне еще многое нужно вам рассказать.

– В таком случае начинайте, потому что времени у меня очень мало.

– Пигмент из чернильных орешков использовался вместе с витриолем для окрашивания материала, служившего основой для создания рукописей черных часословов.

– Что такое витриоль?

– Это старинное название концентрированной серной кислоты, купоросное масло. В древности это вещество очень ценили алхимики, считая его философским камнем. Однако по прошествии пяти веков выяснилось, что оно губительно для книг, поскольку разъедает и разрушает страницы пергамента. Чтобы вы понимали, витриоль может использоваться для получения нитроглицерина, эфиров, некоторых красителей…

– Нитроглицерина, вы сказали?

– Именно так, да.

Сара Морган погибла в результате взрыва, потому что кто-то обработал переплет книги взрывоопасной смесью, содержащей нитроглицерин. В то же время Калибан требовал у меня черный часослов, для окрашивания которого использовалось, как выяснилось, потенциально опасное вещество. Вот, наконец, и совпадение – связующее звено между этими двумя делами.

17. Библиотека старцев

1972 год

Пару дней ты пролежала в постели с жаром и ознобом: сестра Акилина утром и днем приходила к тебе и приносила горячий бульон. Впервые за все время ты пропустила занятия в школе.

На третий день она просит тебя спуститься в подвал – куда категорически запрещалось входить воспитанницам – в половине первого ночи.

Ты закутываешься потеплее и отправляешься туда, не зная, что тебя ждет, но в то же время тебе не терпится побыть наедине с сестрой Акилиной – так хочется получить от нее немного тепла и заботы…

Монахиня ждет тебя на последней ступеньке лестницы со свечой в руке: она тепло одета и принесла для тебя митенки, шарф и кожаные альпаргаты. И вот ты на седьмом небе от счастья, вся окутанная теплом – может быть, это и есть твоя версия сказки Андерсена?

Однако сюжет меняется, предлагая совершенно неожиданные и интересные повороты.

Сестра Акилина достает ключ, и ты следуешь за ней до двери в конце коридора. Монахиня открывает ее с улыбкой, которую ты пытаешься разгадать: тебе кажется, в ней таится гордость.

Она пропускает тебя внутрь, и ты застываешь на месте с открытым от изумления ртом.

– Это библиотека старцев. Проходи, я познакомлю тебя с ними.

Несмотря на стеллажи, возвышавшиеся до потолка, сразу заметно, что эта библиотека отличается от той, что открыта для воспитанниц и монахинь на первом этаже. Книги здесь не выстроены в строгом порядке на полках: это, скорее, библиотека для работы, потому что тома лежат, сгруппированные по переплетам, а не стоят вертикально, как ты привыкла видеть. И еще там есть мольберты, огромный рабочий стол, сотни баночек с красками самых разнообразных цветов, кисточки, пуансоны [10], и в воздухе стоит запах выделанной кожи животных. Ты сразу замечаешь эти куски кожи, натянутые на деревянные рамки.

На центральном стеллаже красуется деревянная табличка с вырезанной надписью:

«Греби в своей собственной лодке».

ЕВРИПИД

Ты еще не знаешь об этом, но эти слова станут впоследствии твоим девизом по жизни.

– Сюда приходят читать какие-то старцы? – спрашиваешь ты. Тебя еще не озарило понимание, что перед тобой открылась дверь в новый мир.

– Вот они, старцы, – отвечает монахиня, показывая на древние тома вокруг. – Им сотни лет, и о них надо заботиться. Они ведь живые существа, и им требуется особый уход: они сморщиваются, рассыхаются, деформируются, теряют подвижность в сочленениях.

– Это мастерская по реставрации книг?

– Не совсем. Это место, где ты сможешь стать настоящим специалистом-библиофилом. И наш первый урок начнется прямо сейчас. Например, из-за того, что ты сделала с книгой, вырезав из нее иллюстрацию – кстати, нам придется заниматься ее реставрацией, – теперь этот экземпляр является некомплектным. – Сестра Акилина пронзает тебя своим взглядом, приковывающим тебя к месту. – Если б ты продолжила свои набеги и от книги осталось бы меньше половины, то такой экземпляр назывался бы фрагментарным. Но, представь себе, есть коллекционеры, собирающие и такие книги, и, напротив, есть те, кого интересуют только нетронутые экземпляры, с неразрезанными страницами. Многих очаровывает возможность обладать книгой, которую прежде никто не читал, – но парадокс в том, что сами они тоже потом ее не читают.

В первую очередь тебе необходимо понять странное поведение библиофила. Эти люди посвящают свою жизнь поискам какой-нибудь редкости, уникального экземпляра. Удовольствие, получаемое ими от приобретения книги, обратно пропорционально количеству экземпляров, оставшихся от тиража. Так, например, знаменитый библиофил девятнадцатого века по фамилии Пиксерекур приобрел единственный, как считалось, сохранившийся автограф Марии-Антуанетты. Однако спустя некоторое время на аукционе появился еще один автограф казненной королевы, тоже объявленный уникальным. Пиксерекур также приобрел его – и обнаружил, что подписи не совпадают. Но как же узнать, какой из автографов фальшивый, а какой – настоящий?

– О боже! Он уничтожил один из них! – вырывается у тебя.

– Именно. Один из экземпляров был сожжен. Наугад, потому что коллекционеру было важно, чтобы в мире остался единственный автограф Марии-Антуанетты, принадлежащий только ему. И для него не имело значения, подделка это или нет.

Ты молчишь, не в силах что-либо произнести, поглощенная словами монахини.

– И вот тут в дело вступаем мы.

– Кто – мы? Эгерии? – спрашиваешь ты.

– Чтобы узнать об обществе Эгерий, тебе придется провести здесь еще много ночей. Я обязательно тебе все расскажу. Не беспокойся, я это сделаю, – обещает сестра Акилина. – Но сегодня я хочу, чтобы ты слушала. И завтра тоже. И послезавтра… Итак, три самые вожделенные для библиофилов книги – это Библия Гутенберга, получившая название «Сорокадвухстрочной Библии», первое издание «Дон Кихота», так называемый принцепс, и первое фолио Шекспира. Согласно последним подсчетам, осталось всего двести двадцать восемь экземпляров этой книги. Также высоко ценятся – и мы тоже будем этим заниматься, – продолжает монахиня, и ты слушаешь, ловя каждое ее слово, – рукописные жалованные грамоты с королевской печатью и судебные постановления о признании благородного происхождения, с миниатюрами. На них обязательно изображен геральдический щит-герб. Как правило, подобные документы разыскивают предполагаемые потомки тех, кому они были выданы. Нужно понимать, что интересы у библиофилов могут быть самые разнообразные, у каждого из них – свой объект коллекционирования, своя специализация, какой бы экстравагантной она ни казалась. Я знала одного англичанина, который собрал триста шестьдесят пять изданий Овидия и заказал печать еще одного экземпляра на белом шелке. После его смерти, согласно воле покойного, эта ткань была использована для него в качестве савана.

Ты слушаешь, зачарованная, потому что сестра Акилина столько всего знает, она повидала мир. И ты впервые вспоминаешь те гастроли, так измучившие тебя несколько лет назад, и задаешься вопросом: правильно ли ты сделала, что отказалась от этого, ведь с тех пор у тебя не было возможности покидать Виторию.

– Также есть коллекционеры, собирающие произведения, где, например, присутствуют розы или фиалки – будь то на иллюстрациях, в сюжете или в качестве имен персонажей. Говорят, будто граф де Навас, главный королевский библиотекарь, коллекционировал книги о курах… Но самая захватывающая история из мира библиофилии – загадка Испанского фальсификатора, ей уже почти сто лет. И ты станешь следующим Испанским фальсификатором.

18. Ковидные наследства

Май 2022 года

– Честно говоря, я все еще так и не понял, – признался я. – Существует все-таки «Черный часослов» или это легенда?

– Существует два «Черных часослова» – по меньшей мере два, – находящихся в крупных музеях-библиотеках. Они были созданы во Фландрии в пятнадцатом веке. Самый известный из них был изготовлен по заказу Галеаццо Марии Сфорца, миланского герцога. Это самый великолепный манускрипт, который я когда-либо видел, – поверьте, я не преувеличиваю. Его красота кажется почти сверхъестественной. Рукопись выполнена золотыми и серебряными чернилами. Это восхитительный экземпляр, но у него есть своя черная легенда. Герцог заказал его на свадьбу своей младшей сестры, Елизаветы, однако сам Сфорца был убит в результате заговора, – как говорили, это произошло после того, как черная книга была доставлена к нему во дворец. Елизавету тоже ждала ужасная судьба: она вышла замуж в тринадцать лет за маркиза Монферратского, на тридцать лет старше ее – это было несчастливое замужество, и она умерла в шестнадцать лет от послеродовой лихорадки.

Я стиснул зубы, борясь с собственными воспоминаниями. Моя мама – или та, кого я считал своей мамой, – умерла после рождения Германа. К моей старой, хорошо знакомой боли прибавилась теперь новая – муки неведения: была ли Марта Гомес моей матерью, и если да, то действительно ли она умерла тогда, сорок лет назад?

– И где этот «Черный часослов» сейчас?

– В Вене. Он хранится без переплета, под листами акрилового стекла. Как видите, его местонахождение прекрасно известно и он должным образом каталогизирован.

– Должным образом каталогизирован? Это важно?

– Вы не представляете, сколько библиографических сокровищ таится в великих библиотеках мира – многие из них лежат где-то, безвестные, затерянные в их фондах, хранилищах и подвалах. Например, экземпляры из переданных в дар частных коллекций или из церквей и монастырей, чье имущество – в том числе и чрезвычайно ценные книги – были конфискованы государством в девятнадцатом веке при проведении дезамортизации Мендисабалем. Многие крупные учреждения, такие как Национальная библиотека или Эскориал, казалось бы, имеют полностью каталогизированные фонды, однако следует понимать, что они насчитывают десятки и сотни тысяч экземпляров, и происхождение многих из них неизвестно. Очередной директор, вступая в свою должность, сталкивается с таким положением вещей и продолжает работу как ни в чем не бывало, поскольку тщательная каталогизация не является приоритетом; важнее всего новые приобретения и сохранение наиболее ценных экземпляров. И вполне возможно, что, например, издание принцепс…

– Что, простите?

– Принцепс, первое издание, – пояснил мне Гаспар. – Так вот, я хотел сказать, что может случиться – и действительно случалось, – что первое издание «Поэтики» Аристотеля оказывается ошибочно каталогизированным больше века назад, и буквенно-цифровой код, указанный на его корешке, классифицирует книгу как обычный учебник ораторского искусства какого-то малозначительного автора. Таким образом, книга хранится в хороших условиях, в целости и сохранности – где-нибудь совсем рядом, скажем в Национальной библиотеке, – но на самом деле она, по сути, как первое средневековое издание «Поэтики» Аристотеля оказывается потерянной для всего мира библиофилов. С мифическими черными часословами произошло то же самое. В прежние времена ходила легенда, что их было семь. Всего семь, но сейчас достоверно известно лишь о двух. Второй – «Черный часослов» Марии Кастильской – находится в Нью-Йорке. Это тоже восхитительный экземпляр – возможно, даже еще более великолепный, чем книга Сфорца.

– Так что же все-таки с «Черным часословом» Констанции Наваррской?

– В настоящее время его местонахождение неизвестно, но я могу рассказать вам любопытную историю, которая, думаю, также заинтересует вас своим происхождением, инспектор Кракен.

– Не сомневаюсь, – подбодрил я своего собеседника.

– Последним известным владельцем этого часослова был влиятельный библиофил, живший в середине прошлого века. Он хвалился, что обладает этой книгой, хотя никогда никому ее не показывал. Не знаю, известно ли вам, что библиофилы бывают двух типов: одни – скрытные, предпочитающие держать свои сокровища в тайне от всех, и вторые – любители потешить свое тщеславие, выставляя все напоказ. Интересно, что Касто Оливьер принадлежал к скрытному типу. Это был суровый, сдержанный и замкнутый человек, поэтому меня всегда крайне удивляло, что он мог хвастаться именно таким экземпляром, как «Черный часослов» Констанции Наваррской.

– Касто Оливьер? – повторил я. – Еще до того как игральные карты Витории приобрели мировую известность под своим нынешним названием, он был владельцем карточной фабрики. Я это знаю, потому что сейчас в моем городе проходит выставка Музея игральных карт, и там я прочитал его историю.

– Именно так. Потом в его жизни наступили черные дни, и его огромная библиотека прекратила свое существование. Книжные антиквары и коллекционеры, аукционные дома и библиотеки – все они могли лишь догадываться, кто стал новым владельцем коллекции. Некоторые полагают, что она была распродана постепенно, по частям – в ней насчитывалось около двадцати тысяч экземпляров. Я тоже придерживаюсь этой точки зрения, потому что букинистический рынок не обрушился, когда все это произошло. И также осталось загадкой, кто купил «Черный часослов» Констанции Наваррской, если он действительно существовал и принадлежал Касто Оливьеру. Однако, поскольку никаких известий о его продаже не появилось, большинство пришло к выводу, что никакого черного часослова в этой коллекции никогда не было.

– А почему букинистический рынок мог обрушиться? – с некоторым недоумением спросил я.

– Потому что одномоментное поступление в продажу двадцати тысяч экземпляров непременно приведет к резкому падению цен. Мир коллекционирования книг зиждется на их редкости: сокровище должно существовать в единственном экземпляре или их может быть ограниченное количество; также интерес вызывает редкость тематики или нечто чрезвычайно уникальное, чудом избежавшее уничтожения, как, например, произведения Сервета или французские порнографические издания восемнадцатого века. Могу рассказать крайне показательную историю – пойдемте, покажу вам одну любопытную книгу…

Я последовал за Гаспаром обратно в его лавку и ждал, пока он поговорит по дороге с покупателями и с хозяйкой соседнего киоска, присматривавшей за его владениями во время нашего с ним разговора. Гаспар долго рассыпался перед ней в любезностях и благодарностях, после чего наконец пригласил меня пройти в узкое пространство, остававшееся свободным внутри магазинчика. Книжные лавки на Куэста-де-Мойано представляли собой домики размером примерно три на два метра, и почти всю эту площадь занимал широкий прилавок, на котором были разложены книги, заманивавшие покупателей своими обложками. Оказавшись вслед за Гаспаром в узком проходе внутри киоска, я отметил, что наиболее ценные экземпляры хранились подальше от любителей чужого – на высоком стеллаже в самом дальнем от входа углу. Именно оттуда он достал книгу в мягкой обложке и с пожелтевшими страницами. «Библиоман Булар» – гласило название.

– Расскажите мне вкратце, пожалуйста. Как я вам уже говорил, у меня мало времени, – напомнил я своему собеседнику, полистав немного книгу и не сумев сделать какие-либо заключения.

Гаспар надел свои очки-половинки и принялся рассказывать как по писаному:

– Антуан-Мари-Анри Булар, родившийся в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году и умерший в тысяча восемьсот двадцать пятом, был парижским нотариусом и фанатичным коллекционером, безудержным собирателем книг – сегодня мы назвали бы его человеком с болезненной зависимостью, не способным контролировать свою библиофильскую страсть. Он настолько был помешан на коллекционировании, что собрал шестьсот тысяч – да, вы не ослышались – шестьсот тысяч книг. У него было восемь квартир, которые он сдавал постояльцам, но впоследствии, по мере расширения коллекции, ему пришлось выселять своих жильцов, чтобы освободить место для хранения книг. Однако подобная ненасытность обернулась бедой для всех библиофилов. После его смерти наследники, желая поскорее сбыть с рук доставшуюся им коллекцию, устроили настоящее бедствие, выставив на продажу все шестьсот тысяч экземпляров. Это наводнение не только обрушило книжный рынок во Франции, но и в целом существенно обесценило книги, написанные на французском языке. Миру библиофилии потребовались годы, чтобы восстановиться, и книга, рассказывающая эту историю, – своего рода урок на будущее. Но все равно нечто подобное может повториться, – произнес Гаспар, понижая голос.

Он взял меня под руку и говорил теперь шепотом, подозрительно поглядывая наружу, чтобы убедиться, что никто нас не подслушивает.

– Почему вы считаете, что это может повториться?

– В мире библиофилии сейчас очень непростая ситуация…

– Не совсем вас понимаю.

– В каком мире вы живете? Ковидные наследства.

– Что, простите?

– Каков, по-вашему, средний возраст крупных коллекционеров-библиофилов в нашей стране? – Гаспар выразительно посмотрел на меня. – Вот именно: восемьдесят – девяносто лет. В первую волну пандемии, как сообщалось в прессе, умерли несколько известных коллекционеров, а потом – еще и еще, тоже в связи с этой болезнью. Все мы знали, что в нашем деле не возникло преемственности поколений, но пандемия лишь ускорила неизбежное. Знаете, инспектор Кракен, у нас говорят, что библиотека библиофила не выносит двух поколений, а тем более в наши времена: наследники делят между собой коллекцию, забирая свою долю, и продают ее – зачастую по бросовой цене, что свойственно невеждам, – чтобы как можно скорее урвать свой куш от наследства. Рынок сейчас находится на пределе – и не только из-за количества экземпляров, поступающих в продажу; дело в том, что среди лотов неизбежно появляются библиографические редкости, и чем больше их появляется, тем более мутным становится этот бизнес.

– Что вы имеете в виду?

– Если проводятся аукционы, если на продажу выставляются экземпляры стоимостью несколько миллионов евро – разве не появятся тут сразу же люди, ворочающие деньгами, мафия?..

– Мафия?

– Ну разумеется. Как и произведения искусства, библиографические сокровища, стоящие миллионы, также используются в самых разнообразных криминальных махинациях, какие только можно себе представить. Не говоря уже о человеческом, эмоциональном факторе. Коллекционеры, десятилетиями ждавшие какую-либо конкретную книгу, теперь точат клыки, чтобы заполучить ее. Посмотрите вокруг – думаете, это в порядке вещей, чтобы столько девяностолетних стариков бродили по Куэста-де-Мойано? Раньше по будним дням здесь всегда было затишье, но вот уже много месяцев наблюдается столь необычайное оживление. Мы, книготорговцы, очень обеспокоены, потому что никто не хочет покупать книги по ценам двухлетней давности. Коллекционеры отчаянно торгуются, ободренные большим предложением: все знают, что если, например, умирает библиофил, собиравший книги по охоте, то через несколько месяцев на рынок хлынет две тысячи экземпляров и вся эта тематика сильно упадет в цене.

– Что ж, возвращаясь к «Черному часослову»… какова может быть его примерная стоимость?

Гаспар посмотрел на меня как на маленького ребенка, спрашивающего про мышонка Переса, – со смесью удивления и снисходительности.

– Стоимость? «Часослов Ротшильда», манускрипт начала шестнадцатого века, был продан на аукционе «Кристис» в девяносто девятом году за восемь с половиной миллионов фунтов. Это было двадцать лет назад. Посчитайте, сколько это сейчас. А знаменитый «Кодекс Каликста», похищенный из собора в Сантьяго несколько лет назад – помните этот случай? – он оценивался экспертами в сто миллионов евро. Это первый путеводитель, с описанием пути святого Иакова, созданный в двенадцатом веке. Правда, сомневаюсь, что церковь когда-либо выставила бы на продажу такую книгу. Что касается «Черного часослова» Констанции Наваррской, то, если он действительно существует, это сокровище, ради которого могут убить, несомненно. Вы ведь пришли ко мне с Алистером Морганом в связи с убийством его дочери Сары?

– А также в связи с убийством Эдмундо, владельца книжного магазина «Монтекристо» в Витории. Вы его знали?

Гаспар улыбнулся.

– На этом этапе разговора вы всё еще задаете мне подобный вопрос?

– Ах да, конечно, вы не могли его не знать… И что вы можете рассказать о нем?

– Это был человек-фейерверк. Он вел такой образ жизни, какой мало кто из книготорговцев может себе позволить – если, конечно, фортуна не улыбнется вам однажды… а потом еще много раз за все те годы, что вы посвятили своей работе. Все мы мечтали о сделке, которая позволила бы нам уйти на покой; у Эдмундо же такие подарки судьбы случались не раз, а потом он проматывал все деньги и ему снова везло. Вот же странность, вы не находите?

Все это совпадало с тем описанием, какое дала своему мужу Гойя.

– У вас есть доказательства или догадки о чем-то конкретном, о каких-то источниках этой подозрительной удачливости Эдмундо?

– В последние месяцы он был такой таинственный, гордый, часто приезжал в Мадрид и виделся со всеми знакомыми книготорговцами, излучал энтузиазм и все время пребывал в какой-то эйфории – знаете, с такой улыбкой на лице, как у человека с зависимостью, раздобывшего вожделенный наркотик… Это очень легко распознать.

И опять слово «зависимость». Любопытно.

– Поговаривали, что он, как настоящий стервятник, нацелился на какое-то ковидное наследство, нечто очень значительное, – продолжал свой рассказ Гаспар. – Не сомневаюсь, что ему удалось бы сорвать на этом деле большой куш, он был настоящим заклинателем змей.

– А что вы можете рассказать о его отношениях с Сарой Морган? По словам ее отца, они были знакомы и у них имелись какие-то дела.

Гаспар вздохнул – как мне показалось, с грустью или безысходностью.

– Сара была исключительной женщиной, лучшим специалистом, номер один в своей области. Она была рождена и воспитана для этого. Ей очень быстро удалось превзойти своего отца – в отличие от него, неисправимого романтика, она была более практичной и рациональной. Книги тоже были ее страстью, и Сара была их настоящим хранителем, благодаря своей работе и тем должностям, которые она занимала. И я не утверждаю, что она не любила своего мужа, но…

– Что – «но»?

– Старина Алистер вам на это даже не намекнул, верно?

– Не намекнул на что, Гаспар?

– На то, чего он не хотел замечать, – что они были любовниками. Проведите расследование, и вы найдете доказательства – их не может не быть; неверные супруги всегда в конце концов выдают себя, когда измена затягивается.

Итак, два известных библиофила, женатый мужчина и замужняя женщина, состоящие друг с другом в любовной связи, погибают с разницей в несколько дней в Витории и Мадриде. А ведь мне даже в голову не приходило, что у этих двух убийств мог быть личный мотив… Я был ослеплен «Черным часословом» и загадочным миром библиофилии, но, возможно, эта трагическая история связана всего лишь с супружеской неверностью.

В этот момент зазвонил мой мобильный телефон, и я увидел на экране имя Эстибалис. Судя по настойчивости звонка, дело было безотлагательное.

– Гаспар, мне нужно заняться сейчас другими делами. Я возьму у вас визитку на случай, если мне еще понадобится ваша… консультация. Сейчас я позвоню вам, чтобы у вас тоже был мой номер.

– Приходите когда хотите, инспектор Кракен. Вы всегда можете найти меня здесь. И, знаете, я уверен, что очень скоро мы с вами снова увидимся.

Я вышел из лавки и зашагал вниз по улице, направляясь к дальней скамейке, где можно было поговорить, не опасаясь посторонних ушей.

– Какие-то новости? – сразу же перешел я к делу. – Лично у меня много интересного.

– Полагаю, у меня тоже. Вдова Эдмундо не выдержала наконец и сегодня утром позвонила мне, чтобы кое в чем признаться. Она рассказала, что муж измучил ее своими изменами – по ее подозрениям, у него была интрижка с той студенткой, сотрудницей магазина, и подобное случалось, конечно, не в первый раз. Мы изучили записи с камер наблюдения в день убийства, и выяснилось, что Лореа солгала нам в своих показаниях: на самом деле она приходила в книжный магазин рано утром, еще до его открытия. Она находилась в помещении, не включая свет, около двадцати минут, а затем ушла. Эдмундо говорил жене, что не хочет продлевать студентке контракт на стажировку: очевидно, как считает Гойя, это означало, что он устал от нее и решил с ней расстаться. Я сейчас у себя, в полицейском участке Лакуа; нужно вызвать эту девушку и повторно взять у нее показания. Оказывается, как только мы ушли от нее из больницы, Лореа тут же попросила выписать ее по собственному желанию – а ведь мне показалось тогда, что она была еще совсем слаба… В общем, нам нужно найти какие-то доказательства: возможно, она сама намеренно отравилась минимальной дозой анилина, чтобы отвести от себя подозрения и выглядеть случайной побочной жертвой убийства.

– Ну и тип был этот покойный Эдмундо, – не мог не прокомментировать я. – Кстати, у меня тоже новое направление расследования, и, что самое интересное, я нашел связь между двумя преступлениями. В мире библиофилов ходили слухи, что Эдмундо и Сара Морган были любовниками. Это открывает перед нами целый ряд новых версий и новых подозреваемых. Возможно, одно или оба убийства совершила сотрудница-практикантка… Или же это была хитроумная западня, устроенная женой Эдмундо?

19. Белый паук

Май 2022 года

Я встретил рассвет глядя на посветлевшее свинцовое небо из окна своего номера, снятого мной накануне в небольшой гостинице в квартале Лас-Летрас. Что-то подсказывало мне, что мое расследование не уведет далеко от этих улиц, самого эпицентра антикварных книжных магазинов страны.

Инспектор Мадариага позвонила поздно вечером и извинилась, что не смогла встретить меня сразу по приезде в Мадрид: она была полностью поглощена делами, связанными с расследованием убийства Сары Морган. Но я чувствовал себя прекрасно и в свободном полете и даже был рад, что познакомился с Алистером не как представитель следствия, а как сын его лучшего друга.

Мадариага попросила меня сопровождать ее на похороны Сары Морган: они должны были состояться на Британском кладбище – там же, где был погребен ее дед, Гаэль Морган, друг военных лет моего дедушки, и где мой отец познакомился с Алистером. Для меня это стало своего рода соблюдением семейного ритуала: я явился на траурную церемонию, чтобы исполнить свой долг, как представитель уже третьего поколения.

Мы встретились с инспектором на тихой улочке возле входа на кладбище. Менсия Мадариага обладала столь необычной внешностью, что, однажды увидев, ее невозможно было забыть: она была альбиносом, с длинной копной волос, словно поцелованных луной. Но больше всего завораживали ее ресницы – длинные и белые, создававшие впечатление инея вокруг глаз, как у исследователей, теряющих фаланги пальцев на Северном полюсе.

Было видно, что Мадариага привыкла к тому, какое впечатление производила на людей при первой встрече. Она первая поприветствовала меня и сразу же перешла к делу:

– Как мне лучше к тебе обращаться: инспектор, Унаи или Лопес де Айяла?

– Как угодно, только не Кракен – по крайней мере, не перед интересующими нас людьми. Ты уже составила их список?

– Да, и он очень обширный. Сара Морган была во главе всех библиофильских мероприятий, однако до сих пор остается вопросом, как в ее издательство попал взорвавшийся экземпляр. Мы не знаем, находился ли он там давно, принадлежал ли он Саре или ей его кто-то прислал.

– Настолько непрозрачны дела в мире библиофилии?

– Ты даже не представляешь себе, насколько. Вопреки всякому здравому смыслу, многие из этих книготорговцев не желают даже оформлять страховку – не только от кражи, но и хотя бы на случай пожара.

– У меня есть интересная информация, которой я хочу поделиться. Ты знаешь Гаспара, владельца книжного магазина «Немезида»?

– Кто же его не знает? – улыбнулась инспектор Мадариага, словно услышав шутку, понятную только узкому кругу.

– Если б он был твоим информатором, насколько ты была бы склонна ему доверять?

Во всех органах правопорядка мы придерживались одной шкалы доверия для наших источников, осведомителей и информаторов. Некоторые из них даже официально получали вознаграждение за сотрудничество, однако в определенных случаях необходимо было прибегать к новым, непрофессиональным источникам.

– Я оценила бы его как «A‑1». Гаспар много говорит, это правда, но он никогда не врет.

Оценка «A‑1» означала наивысший уровень надежности источника.

– Ты сама когда-нибудь обращалась к нему?

– Как к бесплатному информатору – да, конечно. Гаспар сам с радостью заплатил бы деньги, лишь бы его послушали: он обожает узнавать обо всем и распространять это. Кроме того, у него есть представление о морали и чести. Бывали случаи, что он сообщал нам о готовящейся краже какого-нибудь ценного экземпляра, и благодаря его информации мы устанавливали слежку за подозреваемыми, получали ордер на арест и задерживали их до того, как им удавалось привести свой замысел в исполнение… И что же Гаспар тебе рассказал?

– Он объяснил мне, из чего изготавливали краску для черных часословов – это нечто, образующееся на листьях дуба и называемое «чернильными орешками». Это вещество смешивали с витриолем. А вот теперь самое интересное: «витриоль» – это старинное название серной кислоты, необходимой для получения нитроглицерина.

– И именно это убило Сару Морган, – заключила Менсия. – Как бы то ни было, этого недостаточно для предъявления судье в качестве доказательства связи между звонком с сообщением о похищении и убийством Сары. Ты же понимаешь, в данном случае сразу напрашивается контраргумент: совпадение в использовании химических веществ может быть связано с тем, что все происходит в одной и той же профессиональной области.

– Да, я знаю. Однако самое главное – удастся ли нам найти доказательства того, что Эдмундо и Сара, как утверждает Гаспар, были любовниками.

Я заметил, что мне удалось ее удивить. Мы шли к воротам кладбища вдоль стены терракотового цвета, за которой простиралась территория могильных плит. Менсия остановилась, пораженная услышанной от меня новостью.

– Что? – спросила она.

– Я разговаривал с отцом Сары, Алистером Морганом, лучшим другом моего умершего отца, и он ничего об этом не говорил. Гаспар считает, что он просто отказывался это видеть.

– Но ты же знаешь, что Сара Морган была замужем?

– Алистер сказал о ее муже едва ли пару слов – не знаю, возможно, они практически не общаются или у отца Сары не было желания говорить о нем…

– Я опросила многих людей из их окружения, и все заявляют, что у них был счастливый и крепкий брак, хотя муж Сары был из Лондона и немного холодный внешне, но, по всеобщему мнению, они очень любили друг друга.

– А что ты сама можешь мне рассказать? – поинтересовался я.

– Этот мир крайне эндогамен. Их связывало в том числе и деловое партнерство. Бенедикт Каллахан вместе с Сарой были совладельцами издательства «Фишер Кинг». Оно специализировалось на выпуске эксклюзивных факсимильных изданий. На самом деле это именно Каллахана так называли – «Король-рыбак». Из-за его аристократических манер и увлечения рыбной ловлей, ради которой он отправлялся на озера в высокогорье Шотландии.

– Алистер рассказал мне об издательстве и о том, что оно занималось выпуском факсимиле, но он ничего не упоминал про прозвище Каллахана. Как ты думаешь, какие между ними отношения, у тестя с зятем?

Менсия бросила на меня загадочную улыбку и взглядом показала на катафалк, двигавшийся по улице Ирланда.

– Вот это мы сейчас и узнаем, – произнесла она.

Это был «Бьюик Ривьера»; мне доводилось видеть такие на похоронах богатых людей, но они всегда были черными, а не белыми. И в этот раз ведь хоронили взрослую женщину…

– «Белый паук», – удивленно пробормотал я, в то время как мимо нас проезжал элегантный старинный автомобиль. – Интересно, кому пришла в голову эта идея – Алистеру или Бенедикту?

«Белыми пауками» назывались катафалки, предназначенные для похорон детей. Возможно, Алистер таким образом хотел выразить, что Сара навсегда останется для него его маленькой дочкой? Как бы то ни было, я отметил для себя эту любопытную деталь, и мы проводили взглядом процессию машин, медленно следовавших за «белым пауком».

В конце концов мы завернули за угол и увидели группу людей, толпившихся у входа.

Инспектор Мадариага перекрестилась, и я мысленно отметил, что она верующая – об этом свидетельствовал также маленький серебряный крестик, висевший у нее на шее.

Мы прошли через стрельчатую арку входа, надпись над которым гласила: «Британское кладбище». Оранжевая зубчатая стена охраняла около шестисот могил британцев-некатоликов, живших в Мадриде с середины XIX века. Такие известные люди, как семья Лёве, владелец легендарного ресторана «Ларди» или хозяйка чайного салона «Эмбасси», спали вечным сном в этой земле.

Мы пошли вперед по узкой дорожке, посыпанной гравием. Кладбище было немного запущенным, и газон, окружавший могилы, зиял многочисленными проплешинами. Люди, пришедшие на похороны, занимали места на небольших, остававшихся свободными клочках земли.

Ангел в капюшоне обнимал белый мраморный крест с надписью: «Моему Тимоти, свету моей души».

Я глубоко вздохнул – кладбища до такой степени проникли в мою жизнь, что у меня с ними возник своего рода договор: я должен был распутывать тайны живых, чтобы мертвые в своих могилах могли обрести наконец покой, которого они заслуживали.

– Ты снимаешь все это? – спросил я Менсию.

– Разумеется. Важно будет посмотреть, кто пришел и кто не пришел проститься. Сара была признанным экспертом в области библиофилии и при этом представительницей нового поколения. Многие из старых книготорговцев не желали отходить от дел, несмотря на то, что они давно уже превысили пенсионный возраст, но работа у них сидячая и требующая прежде всего профессионализма, так что следующему поколению оставалось лишь безропотно ждать, когда эстафета наконец перейдет к ним. Однако пандемия все изменила. Некоторые из них умерли, а другие стали бояться самостоятельно работать в магазине и в результате передали дела своим сыновьям и дочерям, которые оказались вполне для этого подготовлены. Но, конечно, до Сары Морган всем им было далеко – никто из них не мог бы похвастаться столь обширными связями и профессиональным кругозором… Вот она, смотри.

Мы приблизились к гробу, в котором лежало тело покойной. Рядом на треноге стояла табличка, возвещавшая миру: «На вечную память Саре Морган. Женщине, дочери, жене».

И тут я увидел фотографию Сары Морган.

Она смотрела на меня с той стороны спокойным и дерзким взглядом. Огромные черные глаза, густые выразительные брови, подбородок с ямочкой, тяжелая челюсть и черная шевелюра, как некогда у ее отца. Она выглядела уверенной в себе, напористой и почти агрессивной.

– Расскажи мне, кто есть кто, – прошептал я инспектору Мадариаге, когда мы отошли на благоразумное расстояние и встали поодаль, на втором плане.

Маленькое кладбище постепенно заполнялось самыми разнообразными персонажами, и мне удалось узнать среди них лишь Алистера, с собранными в хвост белыми волосами, и лысого Гаспара в глубоком трауре.

– Тот, кто стоит справа от Алистера Моргана, – это Бенедикт Каллахан, вдовец Сары.

Это был бледный мужчина с очень светлыми голубыми глазами, блестящими, немного вьющимися каштановыми волосами и элегантным шарфом на шее. Он был высоким и очень худым, аристократической внешности. Каллахан сжимал свои тонкие губы с видом полного отчаяния, словно сдерживая крик, который вырвался бы у него в одиночестве, в опустевшем доме, куда уже никогда не вернется его хозяйка. По крайней мере, сама Сара Морган.

– Рядом с ним стоят супруги Каллахан, его родители, приехавшие из Лондона вместе с его братом.

Менсия указала мне на седовласую пару. У женщины было такое же вытянутое лицо и такая же аристократическая осанка, как у самого Бенедикта. Брат, лысоватый и не столь привлекательный, был одет в костюм-тройку – из тех, что шили на заказ у портного где-нибудь на Пикадилли-Аркейд.

– А тот, с длинными усами, как у мушкетера? – спросил я, украдкой указав на мужчину, явившегося словно из XVII века.

– Известная личность, аукционист аукционного дома «Сотбис» в Лондоне. Он хороший друг Бенедикта… О, я вижу, пришли и все с Куэста-де-Мойано, – продолжала Менсия описывать скопище людей, наблюдавших за церемонией со смешанным выражением смятения и скорби на лицах. – И из Международной лиги антикварных книготорговцев тоже здесь… А вот и Хуан де ла Куэста, знаменитый потомок.

– Чей?

Инспектор Мадариага посмотрела на меня как на плохого ученика – я уже начал привыкать к этому взгляду. Впрочем, я ничуть не переживал по этому поводу: ведь это означало, что я учился много и быстро, а скорость для меня в последнее время значила очень много.

– Своего тезки-прапрадеда, Хуана де ла Куэсты.

Это имя ни о чем мне не говорило, и я снова попросил ее объяснить.

– Это знаменитый издатель Сервантеса. Его типография в квартале Лас-Летрас принадлежит теперь его потомку – это историческое место для туристов и сервантистов со всего мира, а также центр Общества Сервантеса, председателем которого и является нынешний Хуан де ла Куэста. Именно в этом месте был некогда напечатан принцепс «Дон-Кихота».

Улыбка невольно скользнула по моим губам при мысли о том, что слово «принцепс» мне было уже знакомо.

Я принялся с любопытством разглядывать этого человека. Он был, вероятно, на несколько лет старше меня, с короткой бородкой и в очках грушевидной формы, делавших его похожим на зубрилу-интроверта.

– А рядом с ним, гляди-ка, – Гаспар, – заметил я.

– Они хорошие друзья. Хуан де ла Куэста довольно замкнутый человек, но мы, из нашей бригады по сохранению исторического наследия, всегда обращаемся к нему, когда дело касается Сервантеса – это очень лакомая добыча для коллекционеров, и когда время от времени всплывает какое-нибудь некаталогизированное издание, в мире библиофилов случается настоящий переполох. Он один из наших более или менее постоянных информаторов, и если ты задаешься этим вопросом – то да, ему мы платим. Хотя, полагаю, Хуан де ла Куэста делает это не ради денег – он, как видишь, является достойным потомком своего прапрадеда, и жизнь у него более чем устроена, – но ему по-настоящему небезразлична судьба наследия его знаменитого предка.

– Очень хорошо его понимаю, – согласился я. – Такое наследие нужно обязательно охранять от фальсификаций и прочих посягательств.

Инспектор Мадариага продолжала что-то рассказывать, но я слушал рассеянно, потому что мое внимание привлекли другие персонажи.

Это была группа из пяти женщин. Все в строгих и элегантных серых костюмах, темных очках и белых рубашках, а кто-то из них – еще и в шляпе «Борсалино» и узком черном галстуке. Они остановились поодаль, наблюдая за происходящим и держась ото всех в стороне. Вид у них был напряженный и сосредоточенный, как будто они явились на похороны Сары лишь для того, чтобы следить за остальными. И тут меня осенило, что они ведут себя в точности так же, как и мы с инспектором Мадариагой. Да, именно так.

Как только эта мысль мелькнула в моей голове, мне стало ясно: эти женщины находились здесь, как и я, для того, чтобы попытаться понять, был ли среди присутствовавших на похоронах Сары ее убийца.

– Ты их знаешь? – спросил я инспектора Мадариагу.

Она пристально посмотрела на женщин, поморщившись.

– Нет, никогда с ними не сталкивалась. Вероятно, они не из библиофильской среды – у Сары, надо полагать, были социальные контакты и за пределами ее профессионального круга.

В этот момент Гаспар решил воспользоваться возможностью, чтобы приблизиться к нам вместе с Хуаном де ла Куэстой – тот, склонив голову, пробормотал нечто вроде «все мы прах» или какую-то подобную фразу из тех, что принято изрекать на похоронах.

– Я же говорил, что мы скоро снова увидимся, – произнес Гаспар с глубокой печалью в голосе. – Это самый тяжелый момент, когда понимаешь, что прощаешься навсегда.

Все мы кивнули.

А в следующий момент произошло нечто, ставшее для меня самым большим удивлением в этот день.

На своих высоких каблуках и в безупречном приталенном костюме, на кладбище появилась Гойя. И если она хотела остаться незамеченной, скрывшись за темными очками, то ей это не удалось, потому что почти все головы поворачивались в ее сторону на всем ее пути – пока она наконец не приблизилась к Алистеру и вдовцу, чтобы принести им свои сдержанные соболезнования.

Все мы затаили дыхание, и лишь Гаспар осмелился нарушить тяжелую тишину своим шепотом:

– Нет, это слишком, даже для меня.

20. Британское кладбище

Май 2022 года

Мы все четверо наблюдали издалека за разговором между Гойей и Бенедиктом, хотя, конечно, нам не удавалось ничего услышать.

– Увидеть, чтобы поверить… – задумчиво произнес Гаспар с некоторым упреком в голосе. – Инспектор, я привел к вам Хуана де ла Куэсту, потому что они с Сарой работали вместе в Институте Сервантеса, и у меня появилась одна интересная мысль.

– Мысль по поводу чего? – обеспокоенно спросил я.

Не разболтал ли Гаспар лишнего Хуану де ла Куэсте? Хотя владелец типографии и сотрудничал с бригадой по сохранению исторического наследия, было не очень хорошо, чтобы информация о моем расследовании распространялась среди посторонних.

– Я спросил его, не слышал ли он в последнее время о каком-нибудь часослове, выставленном на продажу. Сами понимаете, две пары ушей могут услышать больше, чем одна…

– Это, конечно, не моя специальность, – заговорил Хуан де ла Куэста, в очередной раз поправив указательным пальцем свои тяжелые очки. – Часословы создавались в период Средневековья, а отправной точкой наследия Сервантеса считается тысяча шестьсот пятый год, когда моим предком впервые был напечатан «Дон Кихот». Однако вопрос Гаспара заставил меня задуматься…

– В общем, все это понятно, инспектор Кракен, – прервал его Гаспар, потеряв терпение. – Вы ищете ценный экземпляр, и я спросил Хуана, где Сара Морган могла бы хранить нечто подобное. Самое первое, что приходит в голову, – это ее собственное издательство, ведь там может быть сколько угодно стеллажей и укромных уголков, сейфов и тайников, спрятанных в потолке, в полу или за фальшивой стеной… У любого библиофила есть такие потайные места – у кого-то банальные, у кого-то более хитроумные. Допотопные или устроенные с помощью современных технологий. Однако этот вариант слишком очевиден, а Сара была не простой женщиной, она все тщательно продумывала. И Хуан рассказал мне, что в последнюю неделю несколько раз сталкивался с Сарой Морган в Институте Сервантеса, – вот тут-то мне и пришла в голову эта мысль… Впрочем, будет лучше, если вы увидите все на месте – тогда поймете. У вас есть сейчас какие-то дела?

21. Институт Сервантеса

Май 2022 года

Возможно, кто-то и отказался бы от подобного предложения. Только не я, разумеется. У инспектора Мадариаги тоже заблестели глаза, и она решила не терять времени:

– В таком случае я схожу сейчас за машиной и заберу вас обоих у входа; вам ведь, наверное, еще нужно попрощаться со всеми коллегами… Ты со мной, инспектор? – спросила Менсия, поворачиваясь ко мне.

– Подожди немного, я сейчас, – сказал я, быстро развернувшись, и все трое проводили меня взглядом.

Я подошел к Алистеру, воспользовавшись паузой, когда поток соболезнований на какой-то момент прервался. Мне хотелось поговорить также с Гойей, но, оглядевшись вокруг, я ее не нашел – лишь вдалеке, как мне показалось, удалось разглядеть ее спину, среди пятерых женщин, направлявшихся к выходу с кладбища. Она ускользнула от меня, и я был несколько раздосадован из-за того, что упустил столь прекрасную возможность оценить эмоциональное состояние женщины, все еще остававшейся для меня загадкой: пока мне не удавалось толком составить ее психологический профиль.

– Какая ужасная традиция у наших семей – скреплять здесь, перед лицом смерти, узы нашей дружбы, – произнес Алистер, пристально глядя на портрет своей дочери, словно он хотел мне ее представить.

– Да, действительно…

Почему мы этого не сделали раньше, почему я не знал практически ничего о прошлом своих родителей, об их друзьях, окружении, работе, о том, как они жили? Разумеется, я знал ответ: потому что бабушка с дедушкой ничего не говорили об этом, а мы не хотели бередить их рану. Мы с Германом выросли в тотальном информационном вакууме, не имея почти никаких сведений о наших корнях, и для такого человека, как я, помешанного на выискивании правды, подобное положение дел было слишком болезненным. Возможно, я всегда знал, что момент истины наступит, и теперь, когда дедушка находился уже на пороге столетия, оставалось все меньше времени, чтобы получить ответы на все вопросы…

– Именно здесь я познакомился с твоим отцом – меня очень тронуло, что твой дедушка выполнил обещание и назвал своего сына в честь моего отца. Вот что значит держать слово.

– В этом весь дедушка, – заметил я, и едва ли тут можно было что-то добавить.

Алистер с грустью улыбнулся и кивнул, словно что-то вспомнив.

– Алистер, я сейчас меньше всего хочу тебя беспокоить, но мне очень нужно, чтобы ты рассказал мне о моей маме. Или, если ты не возражаешь, я загляну к тебе в твой «Магазин Души» попозже, когда закончатся похороны. Могу составить тебе компанию – дедушка точно не позволил бы, чтобы сын Гаэля убивал себя лошадиными дозами абсента.

– Значит, сын Гаэля будет заботиться о сыне Гаэля… А ведь это я должен был заботиться от тебе после смерти твоего отца. Но если ты хочешь мне помочь, постой здесь еще немного – я не хочу, чтобы подходили эти зануды из Международной лиги антикварных книготорговцев, – понизив голос, произнес Алистер и помахал им рукой, сделав знак, показывавший, что он занят со мной.

– Хорошо, я прикрою тебя, нет проблем. Так вот, как я говорил, мне хотелось бы расспросить тебя о моей маме…

– Твоя мама… прекрасная милая Марта… Мне известно не так уж много. Она была постоянной покупательницей в моем магазине, а твой отец работал у меня продавцом. Сначала он не слишком выделял ее среди остальных клиентов, но потом они подружились и с удовольствием подолгу болтали, когда она приходила. Это не была любовь с первого взгляда – и не потому, что Марта этого не заслуживала, – нет, их чувства зрели постепенно, готовились на медленном огне, за долгими разговорами о книгах, которые она покупала. И в конце концов я заставил Гаэля раскрыть глаза.

– Так, значит, это ты сыграл для них роль Купидона?

– Ну, скажем так, я просто немного подтолкнул твоего отца. Марта проявляла к нему интерес, но она была очень застенчивой, а сорок лет назад в этой стране именно мы, мужчины, должны были делать первый шаг.

– Понятно. А тебе известно что-нибудь о ней самой, о ее семье?

– Насколько я помню, у нее не было родных, Гаэль ничего об этом не говорил.

– Ты не можешь вспомнить что-то конкретное? Где она работала? Где жила? С кем общалась?

Алистер посмотрел на меня немного устало.

– Видишь ли, она была невестой моего сотрудника и по совместительству моего друга, а я всегда придерживался свободных взглядов и никогда не совал нос в чужую личную жизнь, не задавал вопросов. Мне очень жаль, что не могу тебе сейчас особо помочь.

Следователь сразу чувствует, когда дальнейшие вопросы уже бесполезны, и, хотя мне очень хотелось продолжать разговор – ведь, помимо моего дедушки, это был единственный оставшийся в живых человек, который мог рассказать мне о Марте Гомес, моей маме или той, кого я всегда считал своей мамой, – увы, настаивать было бессмысленно.

В бумагах отца я не нашел ни ее удостоверения личности, ни свидетельства о смерти – как будто ее и не существовало вовсе. И еще одна деталь, всегда казавшаяся мне крайне странной: на могиле моей мамы в Вильяверде значилась лишь дата ее смерти – два дня спустя после рождения Германа в 1982 году, – но бронзовые буквы, высеченные на гранитной плите, не сообщали, когда она родилась. Также не была указана вторая фамилия. Просто Марта Гомес. Эта недосказанность не была нормальной.

Теперь я видел, что она просто кричала об очевидном. О том, что это была заимствованная, фальшивая личность человека с другим прошлым. В нашем семейном альбоме имелось лишь две фотографии моей мамы. На одной из них она была запечатлена со мной, четырехлетним, на руках. Мы находились на каменном склоне Сан-Тирсо, и на траве была разложена клетчатая скатерть со стоявшими на ней контейнерами с картофельной тортильей. Конечно, у меня не осталось никаких воспоминаний о том походе на гору. На другой фотографии – единственной, где была в сборе вся наша семья, ожидавшая пополнения, – отец обнимал живот моей мамы, беременной Германом, и держал меня за руку: тогда мне, очевидно, было уже больше пяти. Правда, момента, когда был сделан этот снимок, я тоже не помнил.

Я попрощался с Алистером, и он сердечно меня обнял, что привлекло любопытные взгляды всех присутствовавших. Затем я сразу же направился к выходу, где меня уже ждала инспектор Мадариага со своей машиной. Наши информаторы-книготорговцы пока не появились, должно быть, все еще втянутые в бесконечную череду похоронных разговоров.

– Пока они не пришли, хочу тебе кое-что рассказать: мы запросили данные у мобильного оператора Сары Морган, и наши компьютерные специалисты получили доступ к ее записной книжке. Я изучила все ее перемещения в течение недели и обратила внимание, что она несколько раз ездила на улицу Алкала, сорок девять.

– Ты говоришь это жителю Витории, Менсия. Едва ли стоит ожидать, что я пойму, о чем идет речь.

– Это дом с кариатидами, бывшее здание Центрального банка Испании, некогда Рио-де-ла-Плата, где в настоящее время располагается главный офис Института Сервантеса.

22. «Капсула времени»

Май 2022 года

Золотая вращающаяся дверь встретила нас в главном офисе Института Сервантеса. Это было величественное здание в неоклассическом стиле, со скошенным углом, где находился вход, смотревший на центральную улицу Алкала.

– Это Большой зал, – пояснил Хуан, взяв на себя роль проводника. – В прежние времена сотрудники банка называли его «субмариной».

Место было действительно впечатляющее, со стойками из зеленого мрамора и бронзовыми светильниками, что отчасти напоминало интерьер круизного лайнера начала XX века.

– А вот что мы хотели вам показать, – прошептал Гаспар. – Это наше национальное достояние, «Капсула времени» с посланиями выдающихся людей – они надежно хранятся, как самые ценные сокровища, в подвале этого здания.

К нам подошел человек в форме охранника, больше похожий на посыльного в гостинице.

– Сеньор де ла Куэста, – почтительно поздоровавшись, сказал он. – Я могу вам чем-то помочь?

– Фабио, я сегодня со спутниками: это инспектор Мадариага, инспектор Айяла и мой коллега-букинист. Мы хотели бы попасть в «Капсулу времени».

Фабио, со своей рыжеватой бородкой и квадратным черепом, склонил голову набок.

– Вы же знаете, что она не открыта для свободного посещения, – размеренным замогильным голосом произнес он.

Как ни странно, хотя вид у охранника был очень услужливый, он не желал нарушать инструкции ради кого бы то ни было.

– Фабио, я работаю в бригаде по сохранению исторического наследия, – вмешалась в разговор Менсия. – Я смогу войти в хранилище с судебным ордером, и я его получу, если будет необходимо. Но наше расследование не терпит промедления, и вы очень облегчите нам жизнь, если прямо сейчас проводите нас в эту «Капсулу времени»… А услуга, оказанная полиции, сами понимаете, может и пригодиться. Мало ли что бывает – какой-нибудь штраф, разрешение на проживание родственника…

Фабио посмотрел на инспектора Мадариагу с понимающим видом практичного человека, не желающего наживать себе врага.

– Хорошо, я вас проведу туда ненадолго – но только сеньора де ла Куэсту и полицейских. Господину букинисту придется остаться здесь.

Мы все кивнули, за исключением Гаспара – тот, раздосадованный, что-то пробормотал и под благовидным предлогом удалился, чтобы не усложнять ситуацию.

Фабио имел телосложение бизона – с напряженной спиной, мощными плечами и крупным туловищем, к которому прилагался также массивный пятидесятилетний живот. Он провел нас в подвальное помещение, и мы следовали за ним по коридору, пока не дошли до внушительной круглой двери около двух метров в диаметре.

– Это бывшая бронированная комната банка, – пояснил Фабио. – Она двухуровневая, сейчас сами все увидите.

Ему не пришлось использовать свое могучее телосложение, чтобы повернуть ручку-штурвал, потому что металлическая круглая дверь была открыта.

Мы вошли в это бронированное хранилище, представлявшее собой коридор, по обеим сторонам которого располагались ряды сейфов – ячеек трех разных размеров. Маленькие, похожие на почтовые ящики, находились на самом верху, средние размещались посередине – в них как раз мог бы поместиться экземпляр книги вроде нашего неуловимого «Черного часослова». Самые большие ячейки были расположены на уровне наших колен.

– Здесь тысяча восемьсот сейфов, и пока только шестьдесят из них заняты посланиями писателей и других выдающихся людей – режиссеров, ученых, артистов, – сообщил Фабио.

– Смотрите, на ячейках с латунными пластинками указаны даты, когда туда было помещено послание и когда его предстоит извлечь, – обратил наше внимание Хуан. – Например, сейф Берланги был открыт в две тысячи двадцать первом году, когда ему исполнилось бы сто лет. Там, вместе с другими документами, хранился неизданный сценарий. Тут есть также «почтовый ящик» братьев Мачадо и ячейка Ферлосио, куда вдова писателя поместила его лупу, с помощью которой он продолжал писать до конца своих дней. И моя обожаемая Ана Мария Матуте, сейф под номером пятнадцать двадцать шесть. Согласно ее распоряжению, его следует открыть только… – Хуан, преисполненный энтузиазма, подвел нас к ячейке. – Только в две тысячи двадцать девятом году. Впрочем, нам известно, что она туда положила: это первое издание «Забытого короля Гуду», ее любимого романа. И моего, кстати, тоже. «Тогда как у разума есть предел, у глупости же и злобы нет видимого и достижимого дна», – процитировал он наизусть. – Что еще? Пишущая машинка Никанора Парры, сундучок с землей от дома Габриэля Гарсиа Маркеса в Аракатаке, памятная табличка со знаменитой первой фразой из книги «Сто лет одиночества»…

Я прекрасно понимал его энтузиазм, его необыкновенное воодушевление. Прозаичный владелец типографии превращался тут словно в дирижера оркестра, вдохновенно рассказывающего о прекрасных партитурах. В этой «Капсуле времени» было что-то священное, она казалась чем-то вроде храма и места поклонения. Мне пришло в голову, что металлический интерьер хранилища, выполненный в серебристом и золотом цвете, придавал ему вид фантастического космического корабля.

Инспектор Мадариага и я осматривали все вокруг цепким взглядом следователей. Фабио все время был рядом с нами, поэтому Хуан де ла Куэста проявлял достаточно благоразумия, чтобы не упоминать книгу, которую я искал, но он посмотрел на нас с выразительным видом, словно говоря: «Прекрасное место для тайника, не так ли?»

Я перевел взгляд наверх, где над нашими головами, вдоль всего коридора, проходил второй ярус. Две узкие и крутые лестницы, расположенные по обе стороны от прохода, вели к новым рядам ячеек, возвышавшимся до самого потолка.

– Там то же самое, – пояснил Фабио. – Такие же ячейки, как и внизу, а всего их тысяча восемьсот.

– Большое спасибо, Фабиан, – ответила Менсия.

– Фабио, – поправил ее охранник, видимо привыкший к тому, что люди путали его имя.

– Думаю, мы всё уже посмотрели, благодарю вас за содействие. Вот, здесь мой телефон: если будет необходимость, можете обращаться, – произнесла инспектор, протягивая ему визитку.

Фабио убрал карточку в задний карман брюк, предварительно поглядев на нее как на выигрышный лотерейный билет.

– Благодарю, инспектор, – очень довольный, пробормотал он своим глухим голосом.

Охранник проводил нас к выходу, но Хуан еще задержался с ним, чтобы обсудить что-то по поводу расписания чтений «Дон Кихота», которые он организовывал. Мы с Менсией тем временем воспользовались моментом, чтобы выйти из здания и обменяться мнениями.

– Разумеется, в этом месте Сара вполне могла спрятать ценный экземпляр, однако тут тысяча семьсот сорок свободных ячеек, – сказала инспектор. – Для тщательного осмотра нам необходим ордер, но что я скажу судье? Ведь нет никаких доказательств, что эта книга замешана в каком-либо преступлении.

– У нас есть запись звонка с сообщением о похищении человека, – возразил я.

– Предполагаемый похититель так и не проявил себя, как обещал, Унаи, – напомнила мне Менсия, хотя в этом не было необходимости. – Для судьи этого будет недостаточно. Я веду расследование убийства Сары Морган, и у нас еще нет результатов повторного анализа твоей ДНК. Так что пока мы не можем сказать, было ли верным наше первоначальное заключение о том, что на месте преступления была обнаружена кровь твоей матери.

В этот момент мне пришло сообщение на телефон. Это был Лучо: «В нашем газетном архиве никаких упоминаний имени, которое ты мне назвал. Я обещал тебе попросить о помощи моего товарища Тельмо. Обратиться к нему? Я очень хочу помочь тебе найти убийцу».

Я мысленно выругался из-за очередной неудачи и написал своему другу: «Нет, не беспокойся, я сам этим займусь. У меня для тебя другое дело. Все нужно еще вчера: Касто Оливьер, старый владелец карточной фабрики. Все, что удастся найти, особенно о его библиотеке – он был коллекционером старинных книг».

От Лучо тут же пришел ответ: «Понял, максимальная срочность. Я сейчас в архиве газеты, приступаю к работе».

Я хотел еще раз поговорить с Тельмо: нужно было узнать, какие отношения связывали его с вдовой Эдмундо, и у меня был для этого прекрасный повод.

Мой телефон зазвонил – это была Эстибалис. Я отошел немного в сторону и ответил:

– Какие-то новости?

– Думаю, да. Крошка Лореа, похоже, нас провела. Я звонила ей, чтобы вызвать в участок для повторной дачи показаний, но она так и не явилась. Мы съездили к ней домой, и несколько соседей сообщили, что видели, как она заходила, а потом выходила с рюкзаком. Ее мобильный выключен, и никто из ее окружения не знает, где ее можно найти. Она сбежала от нас, Кракен.

23. Испанский фальсификатор

1972 год

Вот уже месяц ты работаешь над созданием фальшивого экземпляра книги XVII века – «Потерянного рая» Джона Мильтона. Один коллекционер из особняка Вилья-София обратился к сестре Акилине с таким запросом. Монахиня сделала вид, будто ищет эту редкость по всей Европе, ссылаясь на свои контакты в Париже и Милане. В конце концов она сообщила коллекционеру хорошую новость: книга нашлась.

Ложь. Все это ложь. Этого экземпляра не существует – вероятно, он исчез после бомбардировок Парижа во время Второй мировой войны. Вплоть до этого момента сестре Акилине удалось его проследить. Все остальное – фикция.

Ты – новый Испанский фальсификатор. Монахиня рассказала тебе его историю в ту ночь, когда впервые привела тебя в библиотеку старцев.

В XIX веке начали появляться не каталогизированные прежде рукописи великих средневековых художников-иллюминаторов. Стиль иллюстраций позволял легко определить их авторство. Аукционные дома в течение нескольких десятилетий продавали эти находки, радуясь небывалой удаче, позволившей извлечь из небытия неизвестные доселе жемчужины.

Уже в XX веке искусствоведы начали изучать некоторые из этих экземпляров и обнаружили, что они являются подделками. Причем это были не копии. Данных кодексов никогда не существовало. Неизвестный художник создал эти рукописи сам, имитируя стиль известных иллюминаторов. Его след вел в Испанию, но никому так и не удалось установить его личность. Этот человек стал легендой в мире коллекционеров, и работы Испанского фальсификатора, уже идентифицированные как таковые, были вновь выставлены на уникальном аукционе, побившем все рекорды.

Ты быстро все схватывала, научилась воссоздавать старинную «черную слоновую кость» с помощью жженых овечьих костей, которые сестра Акилина покупала у пастуха из Горбеи. Ты толкла сиену для получения желтого охрового пигмента и добавляла льняное масло, чтобы изготовить краску. Ты научилась также восстанавливать утраченные фрагменты, состаривая страницы экземпляров, вышедших из той же типографии, пустые листы форзацев. Ты разглаживаешь бумагу, пока поверхность еще не совсем высохла, и обрызгиваешь ее раствором целлюлозы или посыпаешь нитроцеллюлозой.

Ты хочешь поскорее закончить Мильтона, потому что сестра Акилина пообещала тебе после этого рассказать об обществе Эгерий.

В ночь, когда твой труд оказывается завершенным, ты сгораешь от нетерпения. Монахиня внимательно осматривает твою работу с помощью огромной пластиковой лупы. Ты знаешь, что сестра Акилина осталась довольна: она заставляла тебя переделывать страницы десятки раз, чтобы подделка была безупречной.

– Принято, Итака. Этот экземпляр готов к тому, чтобы увидеть свет.

– Тогда, может быть, вы расскажете мне теперь об обществе Эгерий?

Монахиня идет, переваливаясь своим полным телом с ноги на ногу, как утка, и садится на стул, с которого она обычно дает тебе свои уроки.

– Для начала расскажу тебе немного о том, кем была Эгерия. Она родилась в четвертом веке в диоцезе Испания, а именно во внутренней Галлеции, предположительно в Эль-Бьерсо. Она была благородного происхождения, хорошо образованной и, по ее собственным словам, женщиной безграничного любопытства. Она совершила трехлетнее паломничество в Святую землю и описала свое путешествие. Это был первый своего рода путеводитель, написанный путешественником из Испании. Вот, возьми, ты это заслужила; это ценное издание девятнадцатого века – заодно попрактикуешь свой английский.

Монахиня вручает тебе небольшую книжку в мягкой обложке цвета сепии с зеленым обрамлением. Ты читаешь название: «The pilgrimage of Etheria».

Ты понимаешь ценность подарка и благодарна за него, но в то же время чувствуешь себя разочарованной и обманутой. Месяц напряженного труда, четыре недели, когда тебе приходилось вылезать в полночь из своей постели, чтобы поработать три-четыре часа в сонной тишине, при тусклом свете свечей… и вот теперь сестра Акилина опять не захотела раскрыть так манившую тебя тайну: она иногда упоминала тебе о «них», о каких-то женщинах, благородных и образованных, о каком-то обществе, куда тебя могли принять…

Ты мечтала обрести семью, но превратилась в рабыню.

И так будет всегда с сестрой Акилиной.

Красивые обещания в обмен на то, чтобы использовать в своих целях твой дар.

24. Кондиционал алавес

Май 2022 года

Лореа, двадцатилетняя студентка-практикантка. Иногда, на протяжении всей моей полицейской карьеры, личность преступника оказывалась для меня неожиданной. Это был именно такой случай.

Лореа.

Действительно, у нее было все: мотив, возможность, орудие убийства. Эта мрачная триада объективных фактов, которые мы, следователи, должны были анализировать на бумаге, с холодной головой, не позволяя ввести себя в заблуждение ложным впечатлениям – таким, как хрупкая внешность или чрезвычайная молодость.

– Ты здесь? – спросила Эстибалис, когда мое молчание слишком затянулось.

Я заставил себя встряхнуться:

– Полагаю, ты уже предприняла все необходимые действия?

– Судья согласился выдать ордер на розыск и арест подозреваемой на основании видеозаписей и показаний Лореа, которые я предоставила – с доказательством того, что она говорит неправду. Также нет никаких подтверждений того, что она потеряла свое удостоверение личности, кредитные карты, ключи – от нее не поступало никаких заявлений. Насчет этого Лореа тоже нам солгала. Ведь когда человек теряет сумку со всеми необходимыми документами и ключами, ему, очевидно, приходится предпринять ряд определенных шагов: связаться с банком, похлопотать по поводу восстановления удостоверения личности – а насколько нам известно, она не обращалась ни в банк, ни в полицейский участок на улице Олагибель. Кроме того, было обнаружено девять образцов отпечатков пальцев Лореа в подсобном помещении Эдмундо – некоторые из них в том числе и на том самом столе, откуда поднимались пары анилина. Это, конечно, косвенные доказательства, поскольку она работала в этом месте, но в сочетании с остальными уликами все складывается в определенную картину. И у меня есть еще кое-что… отчет по результатам анализа записи твоего телефонного разговора с предполагаемым похитителем – его наконец прислали мне из лаборатории криминалистической акустики.

Я резко остановился на тротуаре, и на меня едва не налетел человек с собакой; я пробормотал извинения и отошел в сторону.

– Рассказывай, – сухим голосом попросил я.

– Там нет постороннего шума, так что можно сделать вывод, что человек звонил из какого-то закрытого помещения, где не слышно даже движения транспорта. Также это может быть место с хорошей звукоизоляцией. Но вот что самое важное: в записи удалось обнаружить «кондиционал алавес».

– Боюсь, тебе придется объяснить, потому что я понятия не имею, о чем идет речь.

– В одном месте голос говорит: «Будь бы вы лучше информированы, вы бы знали». В первой части фразы использован кондиционал, что неправильно: это диалектизм, характерный для Алавы. Правильно следовало бы сказать: «Будь вы лучше информированы». Ни ты, ни я не обратили на это внимания, потому что здесь многие так говорят, особенно старшее поколение или люди не слишком образованные.

– Значит, звонок был из Витории…

– Вовсе не обязательно. Но совершенно точно можно сказать, что человек, называющий себя Калибаном, уроженец Алавы или, по крайней мере, жил здесь долгие годы.

– Что ж, мне, как профайлеру, это поможет сократить список возможных подозреваемых, – сказал я.

– Хорошо, если так… Что у тебя уже есть по профилю убийцы?

– Несомненно, что тот или те, кто убил Эдмундо и Сару, принадлежат к миру библиофилии. Они знали обеих жертв лично, были в курсе их привычек и последних дел. Так что искать нужно в профессиональном окружении. Есть какой-то садизм или что-то очень личное в том, что жертвам изуродовали лица. Убийца либо не обладает особой физической силой – тут как раз подходит Лореа, – либо крайне труслив и не мог убить своими руками. Он не хотел борьбы, не хотел присутствовать на месте убийства.

– Пришли мне свой отчет по профилям, пусть даже предварительный. Комиссар Медина звонит мне каждые два часа, – добавила Эстибалис, чтобы подкрепить свою просьбу. – Да, знаю, о чем еще ты хочешь меня спросить: я захожу время от времени проверить твой ящик, но там по-прежнему ничего нет.

Я вздохнул, разочарованный.

– Послушай, Эстибалис, дело Эдмундо все сильнее запутывается, и мне к тому же нужно найти хоть какую-то информацию о том имени, которое назвал Калибан. Так что я прямо сейчас возвращаюсь в Виторию – там у нас все ниточки, за которые можно тянуть. Если анализ показал, что Калибан – житель Витории, то мне вообще уже нечего тут делать. Я буду держать связь с инспектором Мадариагой, но мне нужно быть сейчас в нашем городе.

Срок, через который Калибан должен был снова позвонить, истекал через несколько дней, и я был не из тех людей, кто может явиться на переговоры, не подготовив каких-либо козырей.

– Ты слишком неугомонный, – заметила моя напарница.

– Идет обратный отсчет, Эсти.

– Тебе следовало бы уже подумать о том, что некий Калибан, возможно, больше не позвонит, и нужно ли ставить в приоритет поиск мифического «Черного часослова», в чье существование не верят даже специалисты.

Как ей объяснить?

Как ей объяснить, что, если б имелся хоть единственный шанс из миллиарда, что моя мама жива, я ни на секунду не перестал бы задаваться вопросами: что с ней произошло, где она была все это время и – прежде всего, как любой сын, выросший без матери, – почему никогда меня не искала?

Я попрощался с Эстибалис и, воспользовавшись моментом, набрал номер Тельмо, пока Хуан де ла Куэста, вышедший из здания, разговаривал с Менсией.

– Кракен, как продвигаются дела?

– С большим трудом. Я сейчас в Мадриде, но скоро выезжаю обратно в Виторию. Мне бы хотелось попросить тебя об услуге. Кстати, я недавно видел твою начальницу, Гойю, – сообщил я Тельмо, чтобы прощупать его реакцию.

– В Мадриде? – удивленно спросил он.

– Да, на похоронах Сары Морган, – подтвердил я.

– Нет, она сейчас в Витории. Ни о чем подобном я от нее не слышал; наверное, ты ошибся.

– Совсем недавно она была на Британском кладбище в Карабанчеле, могу за это поручиться.

Тельмо помолчал несколько секунд, словно переваривая информацию.

– Ну ладно, конечно же, я тебе верю. Но вообще странно, что она ничего мне не сказала… А что там за услуга, о которой ты говорил?

Я заметил, что он был уязвлен и почти рассержен моей новостью, самолюбие его было задето.

– Ты проводишь проверку старых публикаций, каталогизированных фондом, верно?

– Именно этим я занимался в последние месяцы, да.

– Мне нужно, чтобы ты поискал какие-либо упоминания вот этого имени, – я назвал его. – Ты можешь приступить как можно скорее? Это очень срочно.

– Хорошо, прямо сейчас пойду в фонд – раз Гойи там нет, можно будет поработать в полном одиночестве, – сказал Тельмо, почти сам себе, как мне показалось.

– Большое тебе спасибо. Если что-то найдешь, звони мне сразу же, сколько бы ни было на часах – телефон у меня всегда включен.

– Непременно.

Я не мог не отметить, что это означало: Тельмо имел свободный доступ к зданию фонда и всему, что находилось внутри, включая хранилище, в любое время дня и ночи.

– И еще один вопрос, Тельмо: что тебе известно о Саре Морган?

– Я знал ее по статьям, которые она публиковала в журналах для библиофилов – таких как, например, «Титивиллус».

– Что-что? – с непониманием переспросил я.

– Титивиллус был средневековым демоном, якобы ходившим с мешком книг за спиной и собиравшим ошибки переписчиков. Потом он поджидал этих грешников в аду, на Страшном суде. Это кажется забавным, но в Средние века вера в существование этого демона была широко распространена, и писцы, боявшиеся его, старались быть внимательнее, чтобы не допускать орфографических ошибок.

– Интересная история, – заметил я.

– Как видишь, использование религиозного вымысла для повышения продуктивности, – ответил Тельмо. – Так вот, как я говорил, Сара публиковала свои работы в профессиональных журналах.

– Так ты был знаком с ней лично? – продолжал допытываться я.

– Мне не довелось ни разу с ней пообщаться, хотя иногда она бывала у нас в фонде и разговаривала с Гойей – не знаю, правда, о чем.

– А что ты думаешь об Эдмундо?

– Он был козлом, который ее не заслуживал, – не задумываясь, ответил Тельмо со злостью, едва не скрипя зубами.

– Говорят, он был большим ловеласом – ты что-нибудь знаешь об этом?

– Он всегда нанимал к себе в магазин молодых умных девушек, которые в то же время – думаю, из-за разницы в возрасте – легко попадались на его манипуляции. Ты ведь профайлер, так что, наверное, уже пришел к заключению, что Эдмундо был классическим нарциссом.

– Спасибо за замечание – да, именно подобное впечатление у меня сложилось, – подтвердил я. – А ты знаешь Лореа, его последнюю сотрудницу?

– Да, мы с ней пересекались на курсе по каталогизации.

– Это правда – то, что о них говорили?

На самом деле о них ничего не говорили, но это была моя любимая фраза, для того чтобы развязать язык собеседнику. Вот это точно была классика из учебника по проведению допросов.

– Да, это правда. У Эдмундо и Лореа была интрижка, но вообще ему уже не было до нее дела.

– Из-за Сары?

– Насчет Сары ничего не известно: она была слишком недосягаемой женщиной, даже для него.

Я увидел, что Хуан де ла Куэста попрощался с инспектором Менсией, и она помахала мне рукой, показав жестом, что позвонит попозже.

– Ладно, Тельмо, на этом закончим, чтобы ты поскорее мог взяться за работу, – сказал я и дал отбой, после чего подошел к Хуану: – Я сейчас уезжаю обратно в Виторию; если у вас появится что-то важное для нас, дайте знать.

– Я возвращаюсь в свою типографию – работать, так что вы знаете, где меня найти.

– Она находится в квартале Лас-Летрас, верно? Типография «Дон Кихота»?

– Да, сейчас это Общество Сервантеса, которым я руковожу, – на улице Аточа. Вас это интересует? Хотите, чтобы я вам все показал?

– Нет, нет, спасибо; просто гостиница, где я остановился, как раз в квартале Лас-Летрас.

– В таком случае нам по пути. К тому же мне хотелось бы рассказать вам еще кое-что, о чем я не упоминал при Гаспаре. Вы слышали что-нибудь о легендарном затерянном книжном магазине Педро Барделя?

– Нет, никто из книготорговцев ни разу не обмолвился мне о нем.

– Потому что Гаспар говорит только о том, что знает наверняка. Но мне удалось сорвать покров с тайны. Я нашел этот магазин. Пойдемте со мной: я покажу вам пещеру Али-Бабы, полную книжных сокровищ.

25. Затерянный книжный магазин

Май 2022 года

Мы дошли до улицы Прадо, узкой и очень уютной, где располагалось множество мелких магазинчиков. Наш путь пролегал в многоликом потоке местных жителей и туристов. Мимо нас сновали фургоны доставки и курьеры на велосипедах с квадратными рюкзаками за спиной. Меня очаровывала атмосфера этого места в самом центре города, дух старинного квартала, отказавшегося расти и меняться.

Я подумал, что мы направляемся в «Либрерия дель Прадо», небольшой книжный магазинчик, где были выставлены на продажу старинные книги и гравюры, но Хуан прошел мимо него и остановился между подъездом, обозначенным цифрой семь, и следующим, где располагалась антикварная лавка, под номером девять. Я уставился на опущенные рольставни, изрисованные большими желтыми граффити.

– Посмотрите внимательно – ничего не видите?

– Какой-то магазин, очевидно давно закрытый, – произнес я.

– Совершенно верно, закрытый вот уже больше сорока лет. Но посмотрите еще, посмотрите внимательней на фасад. Видите следы, оставшиеся от названия магазина?

«Ого…» – подумал я.

– Да, вы правы: похоже на то, что там действительно были большие буквы, составлявшие имя «Педро».

– Именно так. Педро Бардель. У меня в семейном архиве сохранились чеки многолетней давности, и там указан адрес магазина Педро Барделя: улица Прадо, девять. Если хотите, можем зайти сейчас в типографию, и вы увидите всё своими глазами.

– В этом нет необходимости. Но я не совсем понимаю, к чему вы ведете.

– Так вот, Педро Бардель был одним из тех девяностолетних старцев, умерших во время первой волны ковида. Правда, он уже давно отошел от дел. Педро был патриархом мадридских букинистов, я вырос на легендах о нем. Однако он выгодно женился, семья его жены владела шахтами, и у него отпала необходимость заниматься книготорговлей. Говорили, что в его закрытом магазине хранилось двадцать тысяч экземпляров. Некоторые мои друзья-букинисты из старой гвардии рассказывали, что в этой коллекции чего только не было – в том числе и высоко ценящиеся сейчас путеводители девятнадцатого века с гравюрами и акварелями испанских городов, часословы, готические книги, инкунабулы. И посмотрите… видите это балкончик на антресольном этаже? У меня из головы не выходит то, что когда-то рассказал мне один знакомый из книжного магазина Лопе: Бардель иногда поднимал жалюзи и открывал эту пещеру с сокровищами – исключительно из удовольствия выставить напоказ свои богатства и продемонстрировать их другим коллекционерам и книготорговцам. Когда кто-то из них высказывал желание купить какой-нибудь экземпляр, Педро тут же поднимал цену, а потом и вовсе отказывался продавать книгу, даже если покупатель был согласен на все. Ему не нужны были деньги – он делал это только для того, чтобы похвалиться и потешить свое тщеславие. Как можете догадаться, Бардель нажил себе таким образом некоторое количество врагов. Тот книготорговец рассказывал мне, как однажды Педро пригласил его к себе в магазин и провел на антресольный этаж, и там, на этих белых ставнях, постоянно теперь закрытых, висели гравюры Гойи, приколотые к дереву кнопками! Можете себе представить? Он в течение нескольких десятилетий не желал их продавать – только для того, чтобы держать их запертыми в своем магазине, приколотыми кнопками к ставням.

Этот рассказ произвел на меня впечатление: я представил себе, как больной Франсиско де Гойя работал над этими гравюрами в свой самый темный период, не подозревая, что несколько веков спустя плод его стольких творческих усилий будет гибнуть, распятый, в магазине жадного коллекционера.

– Вы считаете, что экземпляр, который ищем мы с инспектором Мадариагой, может находиться здесь? – спросил я.

– Не знаю. Я просто хотел оказать содействие – как и всегда, когда замечаю какие-то странности, происходящие в наших кругах. После стольких лет я уже заранее чую, когда готовится какое-нибудь мошенничество, кража или фальсификация. Я чувствую свою ответственность за наследие своей семьи, это мой долг перед такими писателями, как Сервантес или Лопе де Вега, которые доверили моему предку право печатать и распространять их произведения. Это был плод общих трудов, и я, как достойный потомок, должен защищать его в меру своих возможностей от людей, пришедших в эту сферу только ради денег и спекуляций. Что касается полезной информации, то могу сообщить вам лишь то, что Сара слишком часто посещала Институт Сервантеса в последние недели – и вот теперь она мертва. А еще я видел Эдмундо на этой самой улице пару раз в прошлом месяце, и это не могло быть случайностью, потому что он никогда ничего не делал просто так, без какого-то замысла. Я спрашивал хозяйку «Либрерия дель Прадо» – она моя хорошая знакомая; так вот, Эдмундо к ней в магазин не заходил.

– Значит, вы думаете, что Эдмундо купил книги, которые находятся или находились в этом магазине, у наследников Педро Барделя? – почти утвердительно произнес я.

Возможно, именно этот полумифический книготорговец и состоятельный коллекционер Педро Бардель приобрел библиотеку Касто Оливьера, причем впоследствии у него не было необходимости ее распродавать. Эта версия как раз объясняла, каким образом в его руках оказалось целых двадцать тысяч экземпляров – столь обширная коллекция могла происходить лишь из библиотеки такого крупного коллекционера, как Оливьер. И если ходившие легенды не были выдумкой, то, возможно, именно Педро Бардель стал новым владельцем «Черного часослова» Констанции Наваррской. И эта книга была спрятана где-то здесь, совсем рядом, практически на расстоянии вытянутой руки…

Впервые за несколько последних дней я улыбнулся: наконец-то у меня появилось кое-что, что я мог предложить Калибану.

26. Маленький Моцарт

Май 2022 года

День уже близился к завершению, когда я ехал по пустынному шоссе, возвращаясь в Вильяверде. Закат окрасил затянутый тучами горизонт в фантастический красный цвет. В деревне меня с нетерпением ждали дедушка и Герман, пока знавшие лишь то немногое, что я смог сообщить им по телефону.

Я проинформировал инспектора Менсию и попросил ее раздобыть записи с внешних камер видеонаблюдения гостиницы на улице Прадо, чтобы проверить сведения, полученные от владельца типографии. Мне, в свою очередь, уже нечего было делать в Мадриде, потому что пока мы не располагали достаточными доказательствами, чтобы попросить у судьи ордер на проведение обыска в заброшенном магазине или «Капсуле времени». Это было невозможно, пока Калибан не проявил себя снова и не прислал мне образец ДНК моей матери. Ни полиция Мадрида, ни Эрцайнца не слишком верили в серьезность поступившего мне звонка.

Я поговорил по телефону с Альбой, и она передала трубку Дебе, пока дочка еще не легла спать. Они рассказали мне о своих рутинных делах, столь далеких от похорон, образцов крови и тому подобного. Я существовал как будто на границе между двумя мирами: одного – доброго и другого – зловещего. И кто знает, в какую из сторон меня мог забросить ветер судьбы…

Неподалеку от Бургоса мне позвонил Тельмо, голос у него был ликующий.

– Я нашел ее! – торжественно объявил он.

– Итаку Экспосито? Ты уверен?

– Как только мне попался первый заголовок, распутывать дальше было уже легко.

Я почувствовал, что мне стало сложно вести машину из-за охватившей меня дрожи.

– Подожди немного, я тебе сейчас перезвоню, – с трудом выдавил я.

Ну наконец хоть что-то об Итаке Экспосито… Я резко свернул с дороги, чего не должен был делать, и съехал на пустынный проезд. Быстро припарковавшись, вышел из машины и с жадностью сделал два глубоких вдоха. Иногда так бывает: ты знаешь, что твоя жизнь кардинально изменится в следующую минуту, но, как бы ни готовился к этому морально, для тебя это оказывается слишком большим потрясением. И воскресшая мать для любого была бы слишком большим потрясением.

Я набрал номер Тельмо.

– Ну, так что тебе удалось найти?

– Несколько статей из шестидесятых годов. Не знаю, это ли тебе нужно – ты не обозначил никаких временных рамок…

– Продолжай, пожалуйста. Пока не знаю, оно ли это на самом деле.

– Вот как… похоже, это все-таки то, что нужно: ты какой-то сам не свой. Ладно, я отсканирую все, что удалось найти, – дай мне свою почту, я отправлю тебе все туда.

– Я пришлю тебе свой электронный адрес по «Вотсаппу», но, ради бога, Тельмо, расскажи мне скорее хоть что-то.

– Я нашел это в журнале «Школы искусств и ремесел». Давай зачитаю тебе заголовок: «Итака Экспосито, маленькая художница – Моцарт из Витории».

– Моцарт?

– И дальше: «Девочка-вундеркинд, покоряющая мир своими копиями великих мастеров живописи».

Девочка-вундеркинд…

Я почувствовал странную гордость за, казалось бы, незнакомого мне человека. Это было невыразимое чувство, похожее на ту гордость, которую я испытывал за ранние успехи Дебы.

– Тут есть фото: та самая Итака Экспосито на площади Вирхен-Бланка вместе с другими школьниками, сидящими за партами перед своими рисунками с изображением памятника. Также присутствует священник. Судя по всему, она – победительница конкурса. Это небольшая заметка, в которой говорится: «Итака Экспосито, юный гений-копиист, победила в конкурсе художников на площади Вирхен-Бланка». Ниже также следует пояснение: «Наша восхитительная маленькая художница попробовала свои силы в воссоздании на бумаге самого значимого памятника нашего города, и, несмотря на жалобы некоторых родителей, протестовавших против того, чтобы уверенная и зрелая графика девочки-вундеркинда конкурировала с детскими рисунками их отпрысков, решение жюри было признано действительным». Есть также другая заметка, с сообщением о том, что Итака Экспосито стала выдающейся ученицей в Школе искусств и ремесел. Статья также сопровождается фотографией, на которой запечатлена уже повзрослевшая девушка, рисующая классические скульптуры. Так тебе прислать сканы?

– Да, прямо сейчас, пожалуйста. Знаешь, что, Тельмо… спасибо огромное, я никогда не забуду тебе эту услугу.

– Я начинаю понимать, что это либо что-то очень личное, либо ты совсем помешанный.

«Боюсь, и то, и другое», – мысленно произнес я.

Через несколько мгновений я получил отсканированные копии старых публикаций, и мне показалось, что они загружались на мой телефон целую вечность, хотя на самом деле это длилось лишь пару секунд.

Наконец я увидел, как она выглядела. Итака Экспосито. Узкое сосредоточенное лицо, темные косы, острый подбородок с ямочкой, огромные глаза. Очень живая и смышленая девочка лет восьми в школьной форме. На фотографии из Школы искусств и ремесел она была уже подростком – высокая и довольно худая, с длинными распущенными волосами. В ее взгляде, обращенном в камеру, и полуулыбке читалась какая-то тайна. Учебный кабинет был полон греческих скульптур – ног, рук и туловищ. Несколько учеников стояли перед своими мольбертами в белых халатах, в том числе и Итака, которая уже закончила свой рисунок, тогда как у других были едва наброски.

Меня охватило очень странное ощущение. Я принялся изучать глазами силуэт горной цепи Бургоса, словно для того, чтобы задержать момент: вероятно, это было впервые, когда я видел свою настоящую маму – талантливую юную художницу. Возможно, это действительно была часть моего прошлого, история моих корней – или же за всем этим скрывался лишь циничный замысел преступника, вовлекшего меня в это безумное расследование, которое на самом деле было просто погоней за призраком?

Как бы то ни было, Калибан своего добился: он держал меня на крючке, заставляя работать в его интересах.

Я постарался прийти в себя, чтобы продолжать свой путь: мне нужно было добраться до Вильяверде, где меня ждали дедушка и Герман, пребывавшие в таком же беспокойстве, как и я сам. Я должен был ехать дальше. Взять себя в руки и ехать. В моей голове прозвучал надтреснутый голос дедушки: «Перестань валять дурака и садись за руль…»

– Эсти, я сейчас перешлю тебе сканы, которые только что получил от Тельмо. Он нашел Итаку Экспосито.

– Вот это да! Так, значит, она все-таки реальный человек, это не вымысел?

– По крайней мере, эта женщина действительно существовала, и по возрасту она вполне могла бы быть моей матерью. Разве что несколько молода для этого – она должна была родить меня лет в восемнадцать-девятнадцать…

Я вкратце пересказал Эстибалис содержание обеих статей.

– Нужно, чтобы ты поискала кое-что в полицейских базах данных. Где ты сейчас?

– Разгребаю дела у себя в кабинете, в участке Лакуа.

– Отлично. Так вот, под фотографией с площади Вирхен-Бланка имеется подпись, в которой упоминается священник, некий Ласаро Мартинес де Арментиа. Он выглядит очень молодо – вероятно, на тот момент ему не было и тридцати. Не знаю, может быть, нам повезет и он до сих пор жив… Ты можешь поискать его по базам данных?

– Возьмусь за это, как только закончим наш разговор. А ты сейчас где?

Оранжевый диск солнца собирался окончательно спрятаться за гребнем горного хребта. Потом на небе остались лишь разорванные облака, и через несколько минут должна была наступить темнота.

– Я в дороге, через час буду в Вильяверде. Тебе удалось разыскать Лореа?

– Никаких следов, и ее родственники очень обеспокоены. По словам всех, кто ее хорошо знал, эта девушка просто ангел. Что ж, она солгала нам насчет потерянных ключей и времени, когда была в книжном магазине, но… ты можешь себе представить, что она убила своего шефа?

– Между прочим, не просто шефа, а, возможно, также любовника. Тельмо подтвердил мне, что у нее была интрижка с Эдмундо, но вроде все это было уже в прошлом.

Эстибалис помолчала, словно в ее голове шел какой-то мысленный спор.

– Да, казалось бы, так-то оно так, но не забывай, что все заявления Тельмо могут исходить из одного и того же источника: Гойя. И знаешь, я сейчас не могу избавиться от мысли: что, если Лореа вовсе не убийца, а тоже одна из жертв?

– Калибана или того, кто убил Эдмундо и Сару Морган, – закончил я ее мысль, как будто мы с ней были близнецами, читавшими мысли друг друга на расстоянии.

– Честно говоря, я даже не знаю, кого именно мы ищем, Кракен. Беглянку, жертву похищения или труп.

27. Падре Ласаро

Май 2022 года

Наверное, это был самый напряженный и грустный ужин в Вильяверде, когда-либо состоявшийся на моей памяти. Я поднялся по склону при агонизирующем свете одного из немногих фонарей. В деревне царила полная тишина, в будние дни здесь почти никого не было: день за днем этот уголок становился все безлюднее и все меньше походил на обитаемое место.

Мы с Германом уселись за стол, перед блюдом с приготовленными дедушкой черешками листовой свеклы в кляре, а сам он присоединился к нам, налив себе стаканчик красного вина, который выпивал ежедневно с самых незапамятных времен.

Я не утаил ничего – по крайней мере, все, что можно было рассказать, рассказал: они имели право знать. Ведь речь шла о нашей семье.

После моего рассказа дедушка, как всегда, первым нарушил молчание, очищая в то же время яблоко от кожуры, – это была его привычка, завораживавшая меня с самого детства.

– Сынок, я попросил Германа поискать в реестре недвижимости книжный магазин вашего отца.

– Дедушка, эти дела уже не для тебя. Оставь это мне.

Однако я посмотрел в его глаза, с каждым днем становившиеся все более тусклыми. В его взгляде была горячая просьба, даже мольба. Я не мог вынести этого отчаяния и смятения, написанных на его лице.

– Я нашел договор купли-продажи, – сообщил мой брат максимально деловым тоном, – однако это было много лет назад и того покупателя уже нет в живых. Не знаю, может быть, стоит передать эти данные Эстибалис, чтобы она попыталась что-то извлечь из этого?

– Спасибо, Герман. В этом нет необходимости, правда.

– Все это касается меня в той же степени, что и тебя. Ты просил меня поискать информацию о семье Оливьер. Я изучил все, что можно было найти, в торговом реестре и реестре недвижимости. Все имущество, записанное на фамилию Оливьер, было продано за бесценок в семидесятые годы; не осталось ничего, кроме одного объекта недвижимости, числившегося за одной из их фирм, скорее всего из тех, что служили прикрытием для всяких сомнительных дел. Теперь это здание пребывает в плачевном состоянии. И угадай, где оно находится. Это особняк, стоящий на улице Мануэль Ирадьер, неподалеку от Сан-Антонио.

– Тот, что напротив церкви Кармелиток?

– Именно. Муниципалитет хочет его купить, но, по-видимому, имеются некоторые проблемы с тем, чтобы признать его историческим зданием. Там хотят построить бутик-отель, но для этого потребуются долгие бюрократические согласования. Соседи давно жалуются на ветхое состояние дома, на проникающих оттуда вредителей, на возможное обрушение балкона на главном фасаде – ведь, несмотря на установленные подпорки, это рано или поздно произойдет, хотя, конечно, там все обнесено забором, так что никто, скорее всего, не пострадает.

Я посмотрел на брата, доедая свой салат из помидоров с дедушкиного огорода. Они были невероятно вкусны сами по себе, даже без оливкового масла и соли.

– Но ты почему-то улыбаешься… – заметил я, с нетерпением ожидая продолжения.

– Потому что сейчас будут хорошие новости, и всё благодаря дедушке и его легендарной общительности.

– Я знаю сторожа этого особняка, Хустино. Он из Вильяфриа, парнишка из семьи Эрмохенеса.

– Парнишке семьдесят лет, – пояснил мне Герман.

– Ну да, – пожал плечами дедушка, с аппетитом доедая последний ломтик яблока, и продолжил: – Он работает неполный день, так что я зашел к нему в Вильяфриа.

Это было так похоже на дедушку – отправиться пешком в деревню за два километра, чтобы с кем-то поговорить…

– Да, зачем звонить по телефону, правда? – сказал я.

– Если он был внутри дома, то все равно не смог бы ответить, потому что там не ловит связь. А мне ничего не стоило подойти… В общем, я поговорил с этим парнем; завтра мы заберем его на машине и поедем поглядим чуток на этот дом. Не знаю, есть там что или нет, – это уж тебе, как полицейскому, будет виднее.

Я, поблагодарив дедушку, согласился.

Мы закончили ужин молча, с чувством некоторого облегчения. Нами завладело ложное ощущение того, что мы могли что-то контролировать – как будто в наших силах было не допустить, чтобы все, казавшееся нам всегда незыблемым, вдруг ускользнуло от нас, как песок сквозь пальцы.

Мы с Германом поднялись, убрали со стола и принялись мыть посуду, отправив дедушку спать, несмотря на его протесты.

Когда мы убедились, что он уснул и до кухни стал долетать его храп, Герман решился наконец заговорить; я тем временем вытирал полотенцем мокрые тарелки, которые он мне подавал.

– У меня голова идет кругом, Унаи. Я искал в реестре всех женщин по имени Марта Гомес. И это какой-то кошмар: их сотни, родившихся в эти годы.

– Да, я уже знаю: это было первое, что сообщила мне Эстибалис, когда я попросил ее навести справки. Их были тысячи, Герман, тысячи женщин, родившихся по всей Испании, с этим именем и фамилией. Они настолько типичны, словно были взяты наобум для создания фальшивой личности, – удрученно произнес я и опустился на стул перед пустым столом, после того как убрал последнюю тарелку в шкаф.

– Ты ведь понимаешь, что у нас, в сущности, ничего нет? – продолжал Герман. – Два грустных фото, имя, фамилия, дата смерти… и ниша, предположительно занятая ее останками. В чем я уже сомневаюсь – неудивительно, если она окажется пустой. Ты уже задумывался о возможности получить разрешение суда на эксгумацию тела для проведения генетической экспертизы?

«С первого момента», – мысленно согласился я.

– Пока еще рано об этом говорить, – вслух возразил я брату из какой-то инстинктивной осторожности. – Скажи мне, только честно: тебе важно, кто произвел меня на свет? Лично для меня не имеет значения, у кого ты родился.

Герман некоторое время обдумывал свой ответ. Потом он взял стул и сел рядом со мной.

– Насколько я понимаю, у всего этого есть три возможных исхода: либо мы получаем подтверждение, что являемся родными братьями по отцу и по матери, как всегда считали. Либо выясняется, что ты сын другой женщины, а Марта Гомес – моя мать, вырастившая тебя как своего сына. Либо мы оба – дети этой загадочной Итаки Экспосито и нашего отца. Так что в любом случае мы с тобой братья как минимум по отцу. Но, скажу тебе откровенно: даже если б это было не так, мы выросли братьями и я не могу представить себе брата лучше, чем ты.

– Я думаю то же самое, – задумчиво сказал я. – Ты для меня не просто «какой-то» брат, доставшийся мне по воле случая, – ты тот самый брат, который должен был родиться, другого и быть не могло. Даже твое имя, Герман, у меня всегда ассоциировалось со словом «брат» [11].

Мне и в голову не приходило думать о Германе как-то иначе.

– В таком случае тут больше нечего обсуждать; что бы ни показала генетическая экспертиза, между нами ничего не изменится, – с облегчением произнес Герман. – Это единственное, что я хотел прояснить.

– В этом не было необходимости. Между нами и так все ясно. Меня беспокоит дедушка – как он там? Наверное, переживает из-за всего этого. Мало того что он не знает теперь, что произошло с его сыном и внуками сорок лет назад… так еще и приходится осознавать, что все эти годы он жил в полном неведении и сам невольно это поддерживал.

– Он храпит – значит, спит, – со свойственной ему практичностью заметил Герман.

В этот момент мне пришло сообщение на мобильный: «Я не слишком поздно? Это важно». Это была инспектор Мадариага.

Я тут же подскочил со стула и, набирая номер, направился в свою спальню, где закрылся, чтобы поговорить в уединении.

– Менсия, мы можем говорить. Я недавно приехал в деревню.

– Я просто хочу сообщить, что мы получили результаты повторной генетической экспертизы. Твою ДНК сравнили с образцом, выделенным из крови, обнаруженной в издательстве Сары Морган, – и да, подтвердилось, что это действительно твоя мать.

Я сел на свою кровать. Теперь сомнений не оставалось: я был сыном другой женщины, – возможно, Итаки Экспосито, – а не Марты Гомес, хотя обе они были для меня лишь призрачными существами.

– Спасибо, – машинально произнес я. – Сейчас уже поздно, поговорим завтра.

Я вернулся на кухню. Герман понял все быстрее, чем я успел что-либо объяснить. Он тотчас прочитал в моих глазах весь наш разговор с Менсией.

– Что ж, значит, подтвердилось то, что мы уже знали, – пробормотал он, глядя в пол. – Ладно, пойду спать. На сегодня, пожалуй, хватит.

– Герман, мы можем сравнить и твою ДНК с образцом из крови моей мамы… – опрометчиво поспешил предложить я. Однако тут же замолчал, потрясенный.

«Моя мама, твоя мама…»

Вот между нами уже и появилась трещина – ведь мы всегда раньше говорили только о «нашей маме».

И этого небольшого, едва заметного отчуждения оказалось достаточно, чтобы в воздухе на кухне повеяло холодом, который затем мог поселиться и внутри нас.

– И, конечно, мы можем попросить разрешения на эксгумацию останков…

«Той, которая оказалась не моей мамой», – подумал я, не в силах произнести это вслух.

Теперь не осталось места, куда я мог бы пойти, чтобы поговорить с мамой, и от этого я чувствовал еще большее опустошение, болезненнее, чем когда бы то ни было, ощущая свое сиротство.

– Слушай, давай закончим с этим на сегодня, – прервал меня Герман. – Спокойной ночи, брат.

– Спокойной ночи, брат, – на автомате повторил я, и мы оба ухватились за это слово, как за незримую опору, помогавшую не упасть ненароком в образовавшуюся между нами трещину, куда мы не хотели даже заглядывать.

В этот момент снаружи от входа раздался негромкий свист.

Мы уже заперли деревянную входную дверь, и я пулей помчался вниз по лестнице, прежде чем наш неожиданный гость успел бы постучать тяжелым дверным молотком.

– Ш-ш-ш… Дедушка уже спит, пойдем наверх, – прошептал я, открывая дверь.

Моя напарница проследовала за мной по лестнице на кухню, где нас ждал Герман.

– А что лицо как на похоронах? – спросила она со своей обычной непосредственностью.

– Много информации для размышления, – пробормотал Герман.

Он вежливо пожелал нам спокойной ночи и ушел в свою комнату, не захотев продолжать разговор.

Несмотря на все мои усилия, проклятый звонок Калибана начал разрушать мою семью. Этого нельзя было допустить, чего бы мне это ни стоило. Я мысленно выругался, посылая проклятия в его адрес. В моей памяти был только его голос – металлический и вежливый, но я уже почти ненавидел этого человека, хотя для меня это было нечто совершенно небывалое: я всегда старался сохранять холодную голову, не позволяя себе погружаться в пучину эмоций.

– У меня для тебя хорошие новости – во всяком случае, надеюсь. Ласаро, которого ты попросил поискать, – прямо как библейский Лазарь, вовсе не умер.

– Так быстро удалось его найти? – удивленно воскликнул я.

– Это было нетрудно – тут не на что жаловаться.

– Ну, разумеется, рассказывай скорее.

– Я нашла человека, который подходит по всем параметрам. Совпадают обе фамилии, возраст и то, что он был священником в шестидесятые годы, хотя сейчас уже оставил сан: теперь он служит смотрителем в Музее фонарей, где собрана коллекция экспонатов, принадлежащих кофрадии [12] Белой Девы, – торжествующе сообщила Эстибалис. – Я позвонила в музей, и мне удалось поговорить с самим Ласаро – он бывает там каждый день. Ну что, ты сам этим займешься?

28. Музей фонарей

Май 2022 года

Кто бы мог подумать, что в музее, находившемся совсем рядом с моим домом и хранившем коллекцию удивительных фонарей, я познакомлюсь с первым человеком, который расскажет мне хоть что-то о моей маме…

Ранним утром я уже шагал по пустынным тротуарам Каско-Вьехо. Сапатерия представляла собой одну из тех ремесленных улиц «Средневекового миндаля», где в будние дни совершенно не ощущалось царившей в центре суеты. Отреставрированные здания с оранжевыми и желтыми фасадами были средневековыми домами, сохранившими свою старинную архитектуру, с длинными коридорами и крутыми лестницами, где зимой плохо распространялся холод, а летом жара стояла лишь на верхнем этаже.

Эстибалис вызвалась сопровождать меня, и я был благодарен ей за это. Несмотря на то, что она сама сбивалась с ног в поисках Лореа, ей не хотелось оставлять меня одного. Видела ли она, в каком потерянном состоянии я находился? Наверное, да, и я был рад, что она решила мне помочь.

Длинный голубой флаг, развевавшийся на фасаде, сообщил нам, что мы уже на месте – прямо перед нами находился Музей фонарей. На входе в здание были огромные деревянные двери, заканчивавшиеся аркой: я подумал, что как раз такие и были нужны, чтобы через них могли проходить праздничные повозки, которые вывозили каждое четвертое августа, в канун праздника Белой Девы, для участия в традиционной ночной процессии Шествия фонарей.

У дверей нас ждал весьма тучный мужчина с кудрявой бородой.

– Вы инспекторы, как я понимаю? – спросил он.

Мы представились, и мужчина пригласил нас пройти в здание музея, где хранились фонари и все прочие атрибуты, выносимые на праздничное шествие.

– Ума не приложу, что могло привести вас ко мне – жизнь у меня ничем не примечательная: каждый день я тут, в музее, слежу за состоянием фонарей, иногда занимаюсь их реставрацией, хотя я вовсе не мастер ни по стеклу, ни по металлу… Вообще-то я был раньше священником, так что смирение и послушание – это про меня, – смотритель с лукавым видом подмигнул нам, – поэтому меня используют тут как рабочую силу.

Ласаро был совсем не похож на того худощавого молодого человека в сутане, запечатленного на одной из старых фотографий вместе с Итакой Экспосито. Помимо огромного живота, у него имелась теперь еще и седая кудрявая борода, и лишь его глаза – маленькие и близко посаженные – выдавали его сходство с тем молодым священником из шестидесятых годов.

Смотритель провел нас в зал, где были выставлены фонари с витражами из голубых, мальвовых, красных, зеленых стекол и еще тысячи разных цветов. Некоторые фонари имели форму шестиконечной звезды, другие – большого белого креста, на котором читалась надпись: «Pater noster» [13].

В стороне можно было полюбоваться светлым деревянным макетом площади Вирхен-Бланка и прилежащих зданий. На макете был отмечен маршрут, по которому следовало ночное шествие с фонарями в канун праздника Белой Девы.

У меня по коже пробежали мурашки, когда я увидел, словно с высоты птичьего полета, крышу своего дома, куда я часто поднимался, чтобы подышать воздухом, и откуда мы с Альбой много лет назад наблюдали вместе за праздничной процессией – в те времена, когда наши отношения были еще в самом зародыше, как инкунабулы на заре книгопечатания.

На макете также были видны часть площади Испании и под крытой галереей – книжный магазин «Монтекристо».

Однако я заставил себя не отвлекаться больше на разглядывание экспонатов и сосредоточиться на главном – ведь я пришел для того, чтобы найти ответы.

– У вас здесь есть какое-нибудь более уединенное место, где мы могли бы поговорить?

Этот вопрос, казалось, немного озадачил смотрителя.

– Ну, вообще-то на сегодня не запланировано никаких посещений… Так что мы здесь одни.

– И все же, – продолжал настаивать я. – Это конфиденциальный вопрос, связанный с расследованием, и мы предпочли бы поговорить с вами в каком-нибудь закрытом помещении, куда не может зайти никто посторонний.

Здание музея имело очень хорошую звукоизоляцию. Я заметил это сразу, как только мы вошли и смотритель закрыл дверь.

Шум улицы Сапатерия внезапно умолк, и колокол церкви Сан-Мигель, звон которого я привык слушать по утрам из своей квартиры, на этот раз не прозвучал, как обычно, в девять часов.

…Я не переставал думать о том, что это было за место, откуда мне звонил Калибан и где он мог держать свою пленницу в течение многих дней.

– Вы говорили, что занимаетесь реставрацией витражей; мы можем пройти в мастерскую? – как ни в чем не бывало предложила Эстибалис.

– Ладно, надеюсь, стекольный мастер не рассердится из-за того, что я приводил в его владения посторонних: он очень трепетно относится к своим материалам, – заметил смотритель, и мы проследовали за ним в маленькую комнатку с рабочим столом, где лежали кусочки стекла и стояли баночки с красками самых разнообразных цветов.

– Ну что ж, спрашивайте. Что вы хотели у меня узнать? – произнес Ласаро, вытирая выступившие капельки пота одной из висевших в мастерской тряпок.

– Это вы запечатлены на одной из этих фотографий? – Я протянул ему оба снимка.

Сначала он посмотрел на них так, словно видел впервые, потом на его лице появилась улыбка.

– Пресвятая Дева, это было как будто в другой жизни! У меня там даже была талия…

– Значит, вы подтверждаете, что на этой фотографии именно вы?

– Ну разумеется – не думаю, что существует какой-то другой Ласаро Мартинес де Арментиа.

– Но теперь вы уже не священник… – поинтересовался я.

– Я отказался от сана много десятилетий назад: это было не мое призвание, и я почувствовал, что церковная иерархия не для меня.

– Вы помните Итаку Экспосито? Она запечатлена на обоих снимках, в довольно похожем контексте.

Ласаро посмотрел на фотографию из Школы искусств и ремесел, где Итака представала уже подростком.

– Да, как же ее забыть… Она была необыкновенной девушкой. На самом деле вся ее жизнь была очень нетипичной. Я сопровождал ее на публичных мероприятиях, когда монахини из школы Веракрус просили меня об этом. Это были времена уже после Франко, но патриархальные установки были еще сильны в повседневной жизни, поэтому иногда ей требовался сопровождающий-мужчина. Я был молодым священником, недавно принявшим сан, в мои обязанности входило принимать исповедь и служить мессу в некоторых школах; в том числе епископат направил меня в Веракрус. Я стал там духовником, и эти девчушки-школьницы приходили ко мне рассказывать о своих мелких прегрешениях – ну какие грехи могли у них быть в таком возрасте… Итака была сиротой и жила постоянно при школе, что было нетипично, потому что Веракрус не была приютом. Она все время находилась там, бедняжка, даже в рождественские праздники и долгие летние каникулы – одна с монахинями, без единой подруги… Мне было за двадцать, и я помню ее пятнадцатилетним подростком: она была более зрелой и ответственной, чем ее ровесницы, потому что выросла в окружении взрослых. Со временем мы подружились, и я стал для нее человеком, которому она доверяла то, что не могла рассказать монахиням, тем более в те годы. Но самое главное – это ее талант…

– Вы имеете в виду ее художественную одаренность?

Ласаро окинул взглядом баночки с красками и кисточки.

– Это был в то же время и ее крест. Монахини эксплуатировали ее с детских лет, пока она не взбунтовалась, и это им очень не понравилось. Они заработали на ней огромные деньги, но Итака не увидела из всего этого ни гроша; никто даже не подумал открыть на ее имя счет, чтобы у нее к совершеннолетию накопились какие-то сбережения. Они выставляли ее как обезьянку на ярмарке, заставляя ее копировать на время, перед большими песочными часами, полотна известных мастеров, некоторые из которых были ей ненавистны. У Итаки была совершенно особенная чувствительность: каждая картина была для нее тождественна личности создавшего ее художника, для нее это было одно и то же. Она это не разграничивала. Когда Итака пребывала в меланхолическом настроении, она обращалась к Фридриху… Однако мать-настоятельница, директриса школы, убила маленькую художницу. Она, так сказать, свернула шею курице, которая несла золотые яйца – несчастной вспороли живот и обнаружили, что там ничего не было. Итака отказалась рисовать, когда ей было восемь или девять лет, и с тех пор она жила в страхе, что ее исключат из школы. Для нее это было очень мучительно – осознавать, что она одна во всем мире, что ей некуда пойти, если ее выгонят. У меня от этого просто разрывалось сердце. Я вырос в большой семье, с братьями и сестрами, и у нас были простые и строгие, но очень любящие родители. Мне было так жаль эту девочку, и я постарался стать для нее кем-то вроде старшего брата. Со мной она могла высказать то, что было у нее на душе.

«Как это все ужасно», – с отчаянием подумал я. Мне было больно даже представить, каково это было – расти с таким ощущением беспомощности, в таком глубоком одиночестве.

– Вы можете нам сообщить, где сейчас Итака Экспосито? Что с ней стало? Нам нужно очень срочно ее найти. – Эстибалис своим вопросом вернула меня к реальности.

Она расследовала возможное похищение. Я же впервые в жизни слышал настоящую историю своей семьи.

– Где сейчас Итака? Если б я только знал… мне очень хотелось бы сказать ей, что я горжусь ею, кем бы она сейчас ни была. Она была моей маленькой подругой и доверяла мне тайны своей души. Если б вы нашли бы ее, я был бы вам очень благодарен [14]. Но сам я могу рассказать вам лишь о ее юных годах до окончания учебы, – произнес Ласаро, глядя на фотографию из Школы искусств и ремесел. – Вот это, между прочим, закончилось плохо.

– Что вы имеете в виду под «этим»?

– Я считал, что Итака должна иметь выход за пределы школы Веракрус – ведь она была заперта в четырех стенах и не видела мира, с тех пор как ее перестали возить на гастроли с выступлениями. В конце концов мне удалось убедить сестру Акилину…

– Сестру Акилину? А кстати, вы не знаете, где можно ее найти?

– Полагаю, на кладбище. Она уже тогда была весьма пожилой женщиной, лет семидесяти – так что нет никаких шансов, что она до сих пор жива.

– Понятно, но, может быть, вы помните ее фамилию…

– Увы, вряд ли вспомню. Но вы можете обратиться в школу Веракрус и запросить там сведения о педагогическом составе тех лет. Сестра Акилина преподавала естествознание и предтехнологию.

Мы с Эсти переглянулись с недоумением, словно услышали что-то на непонятном языке.

– Изобразительное и декоративно-прикладное искусство, рисунок, живопись… – пояснил Ласаро. – Сестра Акилина была для Итаки ее первой наставницей, именно она научила девочку рисовать. Потом я смог убедить ее, что Итака снова вернется к живописи, если ей разрешат посещать занятия в Школе искусств и ремесел. Туда принимали учеников любого возраста. Итаке было тогда уже пятнадцать лет, и все ее окружение составляли около двадцати монахинь и учительниц школы, одноклассницы и я. Мне удалось уговорить ее снова заняться живописью, я пообещал, что буду сам отводить ее на занятия и забирать обратно.

– А почему вы сказали, что это закончилось плохо?

Ласаро посмотрел на фотографию, где юная Итака рисовала карандашом классическую безрукую статую.

– Потому что там она влюбилась.

29. UNA I

1972 год

Рисовать плечи было просто. Намного сложнее было со складками хитона. Целая вселенная ткани струилась, как водопад, по спине молодого человека.

Юноша, стоявший к аудитории спиной, то и дело пытался пошевелиться, с трудом сохраняя неподвижную позу, и все ученики приходили в отчаяние от его постоянных движений.

У него была копна растрепанных темных волос, каких Итака прежде никогда не видела, привыкшая к коротким стрижкам отцов, забиравших из школы ее одноклассниц.

Рисунок с натуры не был ее коньком. Она хорошо справлялась – лучше остальных в классе, насколько можно было судить по их результатам, – но это не шло ни в какое сравнение с тем, что у нее получалось, когда она копировала полотна мастеров живописи.

Дон Хосе Мария, преподаватель живописи, несколько раз к ней подходил. Это был мужчина с тонкими усами, прохаживавшийся по классу и барабанивший пальцами по мольбертам всех учеников.

– Очень хорошо, Итака. А теперь пора создавать объем с помощью теней… если наш натурщик сможет наконец стоять неподвижно. – Преподаватель повысил голос, чтобы юноша тоже его услышал.

Итака никогда не видела его лица. Когда падре Ласаро, немного несобранный человек, несмотря на его добрые намерения, оставлял ее перед входом в здание – каждый раз с опозданием, – она заходила в класс, пробормотав извинения, и занимала место у мольберта в самом последнем ряду – единственное, где еще было свободно из-за плохой видимости.

Итака уже больше месяца посещала занятия в Школе искусств и ремесел и с тех пор подскакивала рано утром по четвергам – в день, когда был урок рисунка с живой натуры. Все ученики выбивались из сил, пытаясь запечатлеть карандашом эту слишком подвижную спину. Итаке нравилось наблюдать за всеми вокруг – это был целый мир самых разных людей, не имевших ничего общего с однообразием монахинь и учениц школы Веракрус.

В тот четверг дон Хосе Мария задержался рядом с ее мольбертом, помогая ей с передачей текстуры ткани. Он показал, как нужно выполнять перекрестную штриховку для получения нужного объема и глубины. Итака совсем не замечала времени, когда находилась перед холстом. Когда она вышла из класса, в холле школы уже никого не было. Отец Ласаро заранее предупредил, что ему нужно будет проводить соборование на улице Хенераль Алава, поэтому он сможет забрать ее несколько позже. Итака села на ступеньку лестницы, приготовившись ждать. В этот момент к ней подошел юноша, чуть старше, чем она сама.

– Привет, – коротко сказал он и уселся рядом, скрестив на груди руки и глядя прямо перед собой, на парк, отделявший школу от здания Совета.

– Привет, – ответила Итака. – Мы с тобой знакомы?

Юноша засмеялся, как будто она произнесла очень смешную шутку. Он откинул со лба свою длинную челку: у него было лицо повзрослевшего мальчишки-сорванца, и на коже еще остались некоторые следы от подростковых угрей.

– Ты должна меня знать, если бываешь на этих занятиях… Ладно, дам тебе подсказку.

Юноша встал, спустился по лестнице и, повернувшись спиной, показал на свои плечи.

– Вот это тебе должно быть знакомо, – сказал он, не оборачиваясь.

– Ты натурщик! – догадалась Итака.

– Точно! – гордо воскликнул юноша. – А что – меня не узнать, если я не в греческом одеянии?

Итака рассмеялась над этим предположением.

– А зачем ты этим занимаешься – ну то есть позированием? Как-то не очень у тебя это получается… – Итака замолчала на мгновение, подумав, что, возможно, была слишком прямолинейна.

Однако юноша, казалось, совсем не обиделся – скорее, даже наоборот.

– Да, греческая статуя из меня никудышная, это я знаю. Но мне за это платят, и еще по выходным я подрабатываю – помогаю отцу собирать урожай в деревне, а в будние дни учусь в Витории.

– И ты приходишь сюда каждый четверг ради нескольких грошей?

– Это для того, чтобы иногда покупать себе романы или эссе, – пояснил он. – Я не хочу просить на это деньги у родителей.

– И какие книги ты читаешь? – спросила Итака, и по коже у нее побежали мурашки.

– Мачадо, Ортега-и-Гассет, Гарсия Маркес… – Юноша улыбнулся. – Мне никогда еще не доводилось ездить в Кастилию, но я уже как будто жил там и знаю, что она «широкая и плоская, как грудь мужчины». Я не бывал в Макондо, но когда окажусь там, все будет мне знакомо и желтые бабочки будут кружиться вокруг меня.

Воображение Итаки впервые нарисовало грудь этого юноши. Впрочем, нет, это был уже не первый раз, когда она думала о нем. Она провела столько часов, рисуя его спину, что, конечно же, не могла не представлять себе и все то, что было скрыто под этой строгой простыней, игравшей роль хитона.

– Делибес, Мигель Эрнандес, Лорка, – продолжила Итака. – Я никогда не пасла коз, но могу рассказать тебе, как поют птицы в Алькое. Я никогда не была в Нью-Йорке, но, когда окажусь там, буду пить кофе в тех же местах, где бывал Федерико.

Они оба одновременно улыбнулись, посмотрели друг другу в глаза и тут же отвели их, почувствовав неловкость.

Гудок автомобиля разрушил очарование момента. Перед ними остановилась кричаще-яркая красная машина. Сидевший за рулем молодой человек крикнул:

– Поехали, здесь нельзя парковаться!

– Это мой приятель, уже обзавелся правами… Кстати, как, ты сказала, тебя зовут? – спросил юноша, прыжком преодолев вниз несколько ступенек лестницы.

– Я тебе еще не сказала, – засмеялась Итака.

– Тогда подскажи. Мое ты точно не угадаешь. – Он посмотрел на нее, словно бросая вызов.

– Конечно, угадаю, – сказала она, подумав о том, что у нее есть в этом случае весомое преимущество. В библиотеке школы Веракрус имелось несколько святцев со всеми именами, какие только можно было вообразить. Так что, какое бы имя у него ни было, его можно было там отыскать.

– Хорошо, дерзай: гаэльское имя, пять букв. И я уже назвал его тебе. – Юноша подмигнул на прощание. – А теперь давай ты; твое имя уж точно не такое сложное, как мое.

– Что ж, посмотрим. Даю подсказку, раз уж ты так хорошо начитан: «Одиссея» Гомера.

– Хм… Пенелопа?

– Не разочаровывай меня, это слишком очевидно. Всегда все отвечают «Пенелопа».

– Имя сирены?

– Это гавань судьбы, дальше – угадывай.

– Гавань судьбы?.. Ладно, прямо сейчас пойду в «Линасеро», куплю себе «Одиссею» – и, клянусь, в следующий четверг назову тебе твое имя. Но дай мне еще какую-нибудь подсказку. Всего одну.

Вновь прозвучал нетерпеливый гудок сидевшего в машине молодого человека, но Итака уже угадала имя своего нового знакомого.

Сжалившись, она крикнула в спину Гаэлю, мчавшемуся к машине:

– Una «i». Начинается на «и»!

Гаэль обернулся, сияя.

– Una «i»! – воскликнул он. – Отлично: на «и»!

30. Лицо завтрашнего дня

Май 2022 года

Мы шли, погруженные в свои мысли, через парк Прадо, направляясь на встречу с дедушкой и, разумеется, переваривая все услышанное нами от бывшего священника.

– Что ты думаешь о том, что он нам рассказал? – спросила Эстибалис, нарушив молчание.

– Думаю, Ласаро действительно питал к ней самые добрые чувства, но видно, что его мучает какое-то чувство вины. С другой стороны, я сейчас только и думаю о том, где могли бы держать похищенную. В музее очень хорошая звукоизоляция, и в здании могут быть подвальные помещения и хранилища, прекрасно подходящие для этой цели.

– Кстати, Ласаро употребил «кондиционал алавес»: «Если б вы нашли бы ее, я был бы вам очень благодарен».

Надо же, а я и не заметил… Видимо, я слишком привык слышать подобное в своем окружении и не обращал на это внимание.

– Как хорошо, что ты заметила, а от меня это как-то ускользнуло. Я был слишком сосредоточен на том, что передо мной человек, знавший мою маму. Он говорил об Итаке с таким восхищением, а, по словам Калибана, она была лучшим фальсификатором старинных книг за всю историю. Ласаро много лет находился рядом с этой девочкой-вундеркиндом, он хорошо знал ее дар. Так что у нас имеется три источника, подтверждающих, что Итака Экспосито обладала художественным талантом, достаточным для того, чтобы стать выдающимся копиистом: Калибан, статьи с фотографией из Школы искусств и ремесел и Ласаро Мартинес де Арментиа.

– В этой истории все наконец начинает проясняться и уже не кажется таким невероятным: мы не нашли никаких официальных документов Итаки Экспосито, однако теперь нам точно известно, что она существовала. Но разве это не логично для человека, живущего в другом – криминальном – мире? Для того, кто присвоил себе другую личность? – спросила меня Эстибалис.

Я не хотел об этом думать. По крайней мере, пока. Сначала мне нужно было осознать тот факт, что кровь какой-то живой женщины принадлежала моей маме, вовсе не умершей сорок лет назад. Потом я должен был сделать следующий шаг и принять очень неприятную для полицейского реальность: что моя вероятная мама была преступницей, живущей по другую сторону закона. И что моя работа всегда состояла именно в том, чтобы отправлять в тюрьму таких людей, как она.

Но нет, время для этого еще не пришло. Это было все равно что думать о десерте, когда передо мной еще стоят закуски.

– Нужно сконцентрироваться сейчас на поисках: мы должны найти Итаку живой или иметь хоть что-нибудь, что можно предложить Калибану, прежде чем истечет назначенный им срок, – ответил я, глядя на деревья парка Ла-Флорида. Наш путь лежал в сторону заброшенного дома на улице Мануэль Ирадьер.

Рано утром мы заехали за Хустино в Вильяфриа, и дедушка остался болтать с ним в кафе на улице Сан-Антонио, пока мы с Эсти отправились на встречу с Ласаро.

– И еще нужно кое-что иметь в виду, – добавил я, скорее размышляя вслух. – Ласаро хорошо разбирается в красках и химических веществах. Мы сосредоточились в расследовании на людях из мира библиофилии, но теперь я начинаю понимать, что нужно скорректировать составленный профиль преступника и расширить круг подозреваемых. Ласаро, несомненно, умеет обращаться с анилиновыми красителями, к тому же он работает совсем рядом с книжным магазином «Монтекристо», всего в нескольких сотнях метров – так что ему не составило бы труда узнать распорядок дня и привычки Эдмундо. Что касается гибели Сары Морган, то взрывоопасная смесь на основе нитроглицерина также могла быть делом рук Ласаро. Инспектор Мадариага рассказала мне крайне любопытную историю. Она является членом бригады по сохранению исторического наследия, и в силу специфики этой работы ей известны подробности многих грандиозных краж и фальсификаций по всем музеям мира. Менсия считает, что убийца Сары почерпнул идею для своего преступления из случая, описываемого в Музее подделок в Вене: преступник нанес слой нитроглицерина на холст картины-копии и продал ее перекупщику, осведомленному о том, что она поддельная. Преступник знал, что торговец захочет привести свое приобретение в порядок и убрать старый налет, чтобы выдавать подделку за оригинал, и ему было прекрасно известно, какие вещества используют специалисты для чистки картин. Думаю, ты уже догадалась, чем все закончилось: алчный перекупщик погиб, когда картина взорвалась прямо перед его лицом. Преступника задержали, и я охарактеризовал бы его как психопата-моралиста, вообразившего себя вершителем правосудия, с садистскими наклонностями, но при этом трусливого.

– Это похоже на тот профиль, который ты составил в связи с убийством Эдмундо и Сары – во всяком случае то, что ты давал мне прочитать.

– Совершенно верно. И я хочу тебе сказать, что Ласаро может… мог бы…

Мне никогда не нравилось делать слишком поспешные заключения при работе над профилем, тем более на основании всего одной встречи.

– Ты хочешь сказать, что Ласаро может быть Калибаном?

– Однако мы ничего не знаем о его мотивах. – Я не хотел все же спешить с выводами. – Нужно изучить его финансовые дела. Ты можешь сделать запрос в его банк и проследить операции по его счетам – на случай, если там есть что-нибудь интересное? В финансах все должно быть прозрачно: нужно искать кредиты, непонятные денежные поступления… Все, что вызывает подозрение.

Эстибалис кивнула. Я знал, что она сделает это, как только у нее выдастся свободная минута.

– И еще… Ты не могла бы попросить, чтобы в компьютерном отделе смоделировали, как могла бы выглядеть Итака Экспосито в настоящее время? Это могло бы нам очень пригодиться сейчас, когда мы уже точно знаем, что это реально существующий человек.

Что, если я когда-нибудь ее уже видел? Что, если она находилась рядом со мной, скрываясь под фальшивой личиной другого человека? Я хотел знать, как выглядит ее лицо – на тот случай, если оно вдруг появится передо мной завтра.

Какая глупость… Она отыскала бы меня, если б захотела. Она оставила меня с моим отцом, в Вильяверде. Меня не трудно было найти, а дедушку и подавно: он был деревом с вековыми корнями и никуда не переезжал за всю свою жизнь.

Нет… если ее не было рядом со мной, то только потому, что она сама так решила, и лишь Калибан заставил ее вернуться в мою жизнь, вопреки ее собственному желанию.

– Калибан знал, что я сын Итаки Экспосито. Это означает, что ему известна по крайней мере часть ее жизни. Ласаро рассказал нам, что произошло, когда Итаке было пятнадцать лет, в семьдесят втором году; но ей должно было быть девятнадцать, когда появился я – двенадцатого августа семьдесят шестого года.

– В любом случае у нас толком ничего нет, Унаи. Ведь Ласаро говорит, что не помнит имя первой любви Итаки, того юноши, из-за которого она оказалась взаперти…

– А если этот парень, из Школы искусств и ремесел, был моим отцом?

Эстибалис резко остановилась прямо посреди бульвара Ла-Сенда. Несколько человек, совершавшие в это время пробежку, кинули на нее неодобрительный взгляд. Прежде, до всех этих событий, я мог быть одним из них. Однако звонок Калибана перевернул всю мою жизнь – она была теперь полностью подчинена обратному отсчету, окончания которого я ждал и боялся одновременно…

«Семь дней, Унаи», – в который раз повторил я себе. Чем бы все ни закончилось, очень скоро мне предстояло получить ответ или пережить трагедию; но в любом случае эта столь мучительная для меня пытка неопределенностью и неведением должна была подойти к концу.

Эсти посмотрела на меня с видом взрослого, разговаривающего с ребенком о королях-магах:

– Я задам тебе сейчас трудный вопрос, но кто-то же должен наконец это сделать, и раз уж я твоя лучшая подруга, то, наверное, мне придется взять это на себя. Так вот: на данный момент ты все еще уверен в том, что твой отец, Гаэль Лопес де Айяла, действительно твой отец?

31. «Линасеро»

1972 год

Следующий четверг наступил через семь дней и тысячу долгих ночей. Итаку одолевало множество вопросов, и, конечно же, был готов ответ.

Ей нужен был сообщник – она это знала, так же как и то, что падре Ласаро, добрейшей души человек, прекрасно для этого подходил. Итака открылась ему, ничего не утаив, и молодой священник, столь же неискушенный в том, что касалось юношеской любви, согласился взять на себя роль помощника, возможно неосознанно желая таким образом приобщиться к той части жизни, на которую в силу его профессии для него был наложен запрет.

Они договорились, что в этот четверг падре Ласаро опять заберет ее попозже, предварительно предупредив сестру Акилину, сославшись на выдуманное собрание в семинарии, чтобы она ничего не заподозрила.

Занятие по рисунку тянулось для Итаки дольше, чем когда-либо. Теперь ей уже недостаточно было этой спины и затылка. Гаэль держался еще беспокойнее, чем обычно, и окончательно вывел всех из терпения своими бесконечными движениями. «Простите, простите…» – то и дело повторял он, но эти слова звучали с такой мальчишеской беззаботностью, что большинство учеников смеялись при каждой новой его выходке, уже смирившись с тем, что рисунок, сделанный в этот день, не станет лучшим достижением их учебы в Школе искусств и ремесел.

После урока Итака осталась сидеть на ступеньках лестницы в ожидании не назначенного, но такого желанного свидания. Ученики расходились, и парк у площади Конде-де-Пеньяфлорида постепенно пустел. Итака стала мысленно обращаться ко всем святым, каких только помнила: возможно, она придала слишком большое значение тому, чему не следовало.

– Исла! – прошептал ей на ухо торжествующий голос.

Гаэль неслышно подкрался сзади и сел за ее спиной.

– Это гавань судьбы. Начинается на «и» и упоминается в «Одиссее». Значит, ты – Исла [15]. Тебя зовут Исла.

Увы, мимо.

– Ты подошел близко к разгадке. Но нет, меня зовут не Исла. Ты проиграл.

– Что ж, но ты тоже еще не выиграла. Ты ни за что не угадаешь мое имя.

– Гаэль! – выпалила Итака, ни капли не сомневаясь.

Гаэль впервые в жизни лишился дара речи дольше чем на пару секунд.

– Но как?..

– Это оказалось очень легко. Гаэльское имя, пять букв, и ответ уже содержится в загадке; это мог быть только «Гаэль». И да: твое имя такое же редкое, как и мое, – это очень радует.

Однако вопрос фамилии Итака не стала бы поднимать ни за что на свете. Она не хотела объяснять, почему к ее имени было приставлено это «Экспосито». Не было у нее и желания рассказывать, что она была сиротой и ее подкинули в младенчестве к дверям школы Веракрус, где впоследствии ей и пришлось учиться. Ей хотелось хоть ненадолго стать кем-то другим. Не вызывать жалость своим происхождением, а иметь любое другое прошлое, не похожее на то, что выпало ей в жизни.

– А что такое «Линасеро»? – спросила Итака, чтобы сменить тему.

– Это место, где можно оказаться почти в раю, но для этого не нужно умирать. Пойдем, – сказал Гаэль. – У тебя есть деньги?

– Хм… сегодня я не взяла с собой кошелек. А это нужно, чтобы войти?

– Не для того, чтобы войти, а чтобы выйти счастливым. Я как раз сейчас иду туда, чтобы забрать заказ. Пойдем со мной, И.

Итака последовала за Гаэлем, сдерживая искушение открыть ему свое имя. Он должен был победить, но пока ему это не удалось.

Гаэль, в свою очередь, отметил про себя, что Итака совсем не знала Виторию. Она каждую неделю приходила в Школу искусств и ремесел, в самом центре, напротив здания Совета, и в то же время ей был незнаком самый известный в городе книжный магазин, находившийся на углу улицы Фуэрос. Это было для него странностью, которой он пока не мог найти объяснения.

Они вошли в длинное помещение магазина, с деревянным прилавком, тянувшимся далеко-далеко, до самого конца стеллажей, доверху заставленных книгами в разноцветных обложках.

У Итаки на несколько мгновений от восторга перехватило дыхание. Большую часть своей жизни она провела в библиотеках школы Веракрус – той, что была открыта для учениц, и секретной, спрятанной в подвале, куда ее приводила сестра Акилина, – однако там вокруг нее находились лишь старые книги, пропитанные пылью веков, за исключением разве что испанских классиков, чьи произведения покупала молодая сестра Пас, заведующая библиотекой. Здесь же все книги были новые, только что поступившие в продажу. Большинство авторов были ей незнакомы.

– «Немезида» Агаты Кристи, – произнес Гаэль, беря экземпляр в мягкой обложке со стола новинок. – Тебе нужно это прочитать. Ты должна это прочитать. Тебе нравятся детективы?

«Монахини такого не покупают», – едва не вырвалось у нее, но Итака вовремя спохватилась.

– О чем это? – как ни в чем не бывало спросила она.

– Мисс Марпл – необыкновенно проницательная старушка, которой ее старый друг неожиданно оставляет наследство в обмен на то, чтобы она раскрыла убийство. Он называет ее «Немезидой», по имени греческой богини возмездия, потому что уверен, что ей удастся восстановить справедливость. Сын покойного был обвинен в преступлении, которого не совершал, и отец, уже после смерти, хочет, чтобы правда восторжествовала. Потом мисс Марпл получает приглашение в тур по садам и замкам Англии. Она, со свойственной ей прозорливостью, понимает, что это путешествие, очевидно, должно каким-то образом привести ее к разгадке… Ну так почему бы тебе не купить эту книгу? Разве ты не хочешь сама совершить путешествие в мир английской провинции?

Итака, обладавшая богатым воображением, как все одинокие дети, уже мысленно бродила среди зеленых пейзажей и старинных развалин.

– Если ты составишь мне компанию в следующий четверг, я возьму с собой деньги и куплю это, – произнесла она с притворной беззаботностью, которой, конечно же, не было и в помине, когда Итака, перевернув книгу, увидела на белой наклейке ее цену – девяносто девять песет.

Гаэль улыбнулся, как будто поверил ей.

– Договорились, – подмигнул он Итаке. – А сейчас пойдем; мне нужно узнать насчет книги, которую я заказывал.

Гаэль спонтанным движением взял ее за руку и зашагал по узкому проходу до самого конца зала.

– Куда ты меня ведешь, там ведь уже нет магазина? – удивленно спросила она.

– Этот трюк знают только постоянные покупатели…

Гаэль проскользнул через проход в прилавке; они прошли по темному коридорчику длиной несколько метров и оказались в другой части магазина, где продавались уже не книги, а школьные канцтовары и художественные принадлежности. Еще один рай…

Итака с изумлением глядела по сторонам – чего там только не было: картон всевозможных цветов, тетради самых разных размеров, масляные краски, акварель, мелки, темпера, восковые карандаши…

Гаэль между тем отпустил ее руку и бросился к продавцу, который дружески похлопал его по плечу и вручил ему книгу. Потом он подошел к кассе и вернулся к Итаке со своим маленьким бумажным сокровищем.

– Видишь, для чего имеет смысл наряжаться статуей и стоять как вкопанный по два часа? Вот для этого. – Гаэль торжествующе продемонстрировал ей корешок книги, на котором она смогла прочесть название: «Невидимые города» Итало Кальвино.

– О чем это? – спросила Итака, взяв книгу у него из рук.

– Тут описываются города – бесконечные города, утонченные города, тайные города. Города и глаза… – пояснил Гаэль, и их взгляды вновь встретились, задержавшись на пару секунд дольше, чем в первый раз. – Города и желания… – продолжал он, погладив ее руку на пару секунд дольше, чем в первый раз. – Города и обмены…

И им не потребовались слова, чтобы их губы пожелали впервые соприкоснуться в темном коридоре между двумя волшебными мирами.

Ни один из них не заметил фигуру, которая узнала их и наблюдала исподтишка, спрятавшись за вращающейся стойкой, заставленной открытками с видами Витории.

32. Дом семьи Оливьер

Май 2022 года

Я улыбнулся. Неужели я мог бы еще не задаваться этим вопросом?..

– Помнишь, как было обнаружено совпадение моей ДНК с образцом, выделенным из костей советника Лопеса де Айялы, в Кехане, три года назад, когда мы расследовали дело «Повелителей времени»? Он оказался моим предком. Мы не брали на анализ образец ДНК у дедушки, но скажи мне, какова вероятность того, что я могу быть потомком некоего Лопеса де Айялы, не будучи при этом сыном и внуком тех, кто также носил эту фамилию? Между прочим, это не распространенная фамилия: согласно данным Национального института статистики, в Испании насчитывается всего сто двадцать восемь Лопесов де Айяла. И мой отец был единственным ребенком в семье, так что я не могу быть сыном его брата или сестры, как Джон Сноу [16].

Эстибалис посмотрела время на своем телефоне и зашагала дальше. Она кивнула, но было трудно понять, насколько она была со мной согласна.

– В любом случае, когда придет время, все мы – дедушка, Герман и я – сделаем генетический анализ на родство. Но пока я не хочу больше беспокоить свою семью без лишней необходимости, чтобы не доконать дедушку, – решительно сообщил я, пока мы двигались по бульвару Ла-Сенда в сопровождении огромных индийских каштанов.

Моя напарница улыбнулась и мотнула головой, указав куда-то в начало улицы.

– Не думаю, что твоего дедушку легко доконать – смотри, что вытворяет сторож из Вильяфриа…

Мы остановились перед воротами особняка Оливьеров. Хустино, видимо налегавший с самого утра на вино, приближался к нам, выписывая зигзаги, и дедушка время от времени поддерживал его, не давая ему слишком отклоняться от курса.

– Ладно, пойдемте в дом… а мы тут прогулялись немного, – заплетающимся языком произнес сторож.

– Хустино, давай-ка, братец, я тебе помогу, – сказал дедушка, разговаривая с ним как с ребенком. Я забыл, что этот старик и в самом деле годился ему в сыновья.

Дедушка ласково похлопал сторожа по спине и отобрал у него связку ключей, которыми бедняга Хустино пытался попасть в навесной замок, засовывая их все одновременно. Глаза у дедушки уже плохо видели, но он обладал ловкостью фокусника, так что ему удалось справиться с этой задачей с пятой попытки.

Ключ, изъеденный временем и подлежавший замене уже десятилетия назад, издал жуткий скрип, ударивший по барабанным перепонкам, однако после недолгой борьбы с огромной ладонью дедушки наконец поддался и повернулся в замке, открыв перед нами ворота.

Несколько любопытных прохожих посмотрели на нас с плохо скрываемым интересом.

– Давайте скорее зайдем, – поторопил я всех.

Было бы лучше обойтись без сплетен, без заголовков в газетах и обсуждения половиной города того, чем теперь занимался Кракен и что привело его в заброшенный дом семьи Оливьер.

Пройдя в ворота, мы оказались в саду, полностью заросшем сорняками: в одном его углу, рядом с разломанным заборчиком, были свалены какие-то старые вещи, вроде отжившего свой век матраса и прочего хлама, свидетельствовавшего о том, что тут некогда обитали «окупас» [17], – по крайней мере, снаружи здания.

– А скажи, Хустино, когда ты сюда приходишь, как попадаешь в дом? – Голос дедушки звучал так сладко, как пение сирены, если можно было допустить такое сравнение.

Мы все четверо посмотрели на главный вход.

Балкон на втором этаже был закреплен опорами и строительными лесами, ввиду очевидного риска обрушения. Вокруг нас валялись куски, отвалившиеся от фасада, – такие, которые, попав в голову, могли бы убить на месте. Пытаться проскользнуть под всей этой конструкцией было слишком большим риском.

– Там есть дверка, не видная с улицы; ключ от нее у тебя, Сантьяго. – Хустино показал его дедушке.

Мы последовали за сторожем, обогнув особняк, скрытые уже от глаз всех, кто проходил по улице. За забором повсюду были красивые здания элегантной архитектуры: это был один из лучших районов Энсанче, куда люди приходили, чтобы посетить медицинский кабинет или адвокатскую контору, вроде той, где работал мой брат. Нас окружала глухая стена, шедшая по всему периметру территории, некогда представлявшей собой владения очень состоятельной семьи.

Хустино указал нам на маленькую заднюю дверь, к которой вели вниз несколько ступенек.

– Эсти, это же не будет незаконным проникновением в жилище? А то ведь у нас нет ордера.

– Хм… нет. Это просто визит к знакомому, который пригласил нас к себе на работу в свое рабочее время, вот и всё, – прошептала Эстибалис. – Хустино, ты приглашаешь нас войти? – крикнула она сторожу, спускавшемуся по ступенькам, в то время как дедушка уже отпер дверь и, толкнув ее локтем, начал пробираться внутрь, в царство темноты и пыли.

– Проходите, проходите! – громогласно объявил сторож. – Не бойтесь, подвал сохранился лучше, чем остальные этажи.

– Видишь? – торжествующе улыбнулась Эстибалис. – Он нас пригласил, так что это не является незаконным проникновением. А дедушка будет свидетелем. Для судьи этого достаточно.

Я посмотрел на нее с выражением «кому ты все это рассказываешь», и мы пошли вслед за дедушкой, который уже достал свой нож-мультитул и зажег маленький фонарь. Мы с Эсти тоже включили фонарики на своих телефонах.

Меня вновь стали одолевать навязчивые мысли о том, в каком потайном углу похититель мог держать мою маму, – это произошло со мной второй раз за последние два часа и в двух совершенно разных местах: Музее фонарей и этом заброшенном доме, принадлежавшем когда-то владельцу карточной фабрики.

– Здесь, внизу, находилась библиотека дона Касто. Все ведь произошло как-то очень внезапно, и книги – все самое ценное для него – вывезли, но на полках в кабинете что-то еще осталось. У него этого добра было навалом – просто тысячи. Осталось, наверное, только то, что ничего не стоит…

Мы подошли к внушительному письменному столу. Царивший вокруг полумрак с трудом позволял что-либо рассмотреть: пара крошечных окошек пропускали немного света, но они были закрыты плотными шторами.

Дедушка никогда не отличался робостью, к тому же, видимо, рассудил, что Хустино вряд ли будет на следующий день что-нибудь помнить. Недолго думая, он подошел к комоду, стоявшему позади стола, и хотел было уже заглянуть в ящики.

– Дедушка! – остановила его Эстибалис. – Перчатки, пожалуйста.

Она протянула ему латексные перчатки, которые всегда носила с собой во внутреннем кармане куртки.

Дедушка понюхал воздух, как олень перед грозой.

– Здесь пахнет апельсинами, – заметил он.

На самом деле вокруг стоял какой-то затхлый запах – закрытого помещения и, возможно, также сгнившей еды. Я вспомнил про валявшийся в саду матрас и подумал, что, вероятно, «окупас» когда-то ели в подвале, спрятавшись от взглядов прохожих.

– А вот твои, Кракен, – сказала Эстибалис, вручив мне пару перчаток, оказавшихся слегка тесноватыми.

Я поблагодарил ее взглядом.

– Сынок, здесь какие-то счета – не думаю, что тебе они интересны; но есть еще старые фотографии, может, они пригодятся…

Дедушка передал мне потрепанную картонную коробку. Я пересмотрел один за другим все снимки, но они были либо размытыми, либо кто-то из участников семейной фотосессии вышел неудачно, отвернув голову.

– Похоже, это фотографии, которые были забракованы и не попали в семейные альбомы и фоторамки на полках, – сказал я Эсти, изучив все содержимое коробки.

Мы продолжали наши поиски, не зная толком, что искать. Почти все имевшиеся счета были связаны с карточной фабрикой. Было также некоторое их количество из типографий, но в то же время мне не попалось ни одного чека на книги. Инспектор Мадариага предупреждала меня, что в мутном мире букинистики и коллекционирования не были приняты зафиксированные на бумаге сделки: договоры между книготорговцами и библиофилами заключались в основном устно и подкреплялись лишь рукопожатием.

– Черт возьми, а этого парня я помню! – воскликнул вдруг дедушка за моей спиной, показывая фонариком на одну из фотографий, которую я вновь достал из коробки.

– Кого, дедушка?

– Вот этого… я не знаю его лично, но где-то я его видел. Много раз, – заявил он и, выхватив у меня из рук фото, отодвинул его подальше от своих глаз, насколько хватало вытянутой руки.

– Ну-ка, дай мне посмотреть, Сантьяго, – сам вызвался Хустино, радуясь, что может помочь. Он нацепил свои очки для чтения и прищурил глаза. – Это один из внуков, самый старший. Их было трое внуков в Витории: девочка и двое братьев. Тот, что на фото, – это Диего Оливьер. Как раз ему должен был перейти по наследству весь бизнес: его отец умер, когда он был еще подростком. А вот здесь он со своей сестрой Кармен и с младшим братом Нико. Диего был любимчиком дона Касто.

Младшие брат с сестрой были смуглыми и темноволосыми, и от них разительно отличался Диего – яркий блондин, имевший типаж, несомненно привлекавший внимание в свое время. Одетый с иголочки, с квадратной челюстью и светлыми глазами – какого именно цвета, по фото понять было невозможно.

И вдруг меня осенило.

– Дедушка, а ведь я тоже видел этого типа совсем недавно. Его нет на одной из тех фотографий, которые ты мне показывал, – там, где были еще фото отца с Алистером? Мне кажется, он был среди «блуз» [18] на празднике Белой Девы.

Дедушка попробовал рассмотреть фотографию с разного расстояния и даже приблизился к окну в поисках света.

– Ну, может, и так… Но это легко проверить, сынок. Если хочешь, я прямо сейчас сяду на автобус до Вильяверде, найду тебе эту фотографию и тогда точно смогу сказать, – предложил он.

– Сделаешь это, когда вернешься – нет никакой срочности. Но в любом случае ты не помнишь, были ли они знакомы с моим отцом? Ты не знал всех его друзей?

– Да как их было всех знать, – пожал плечами дедушка, поправив свой берет. – Твой отец ведь был знаком с половиной Витории… вообще-то он был очень серьезный, ответственный, но ему нравилось быть в гуще событий, он не пропускал ни одного празднества – ни карнавала, ни ужина в честь святой Агеды, ни шествий «блуз»…

– Короче говоря, был гулякой, – резюмировал я.

– Да, гулякой, но все равно серьезным и ответственным, – парировал дедушка, привыкший чтить память о своем умершем сыне.

В этот момент встревоженный голос Эстибалис вернул нас в настоящее.

– Смотри, Кракен! – воскликнула она. – Здесь кто-то недавно был. Посвети на стол.

Затем она жестом попросила тишины, и все мы подчинились.

Дедушка остался стоять не шелохнувшись, а я как можно осторожнее подошел к столу. Действительно: кто-то провел ладонью по его поверхности, и в этом месте оказалась сметена пыль.

– А я говорил, что тут пахнет апельсинами, – пробормотал дедушка, все еще стоявший поодаль от нас, под окном, вблизи от двери в библиотеку.

А если это были не «окупас»? Если это и было то самое место, где можно было держать похищенного?

В этот момент дедушка увидел что-то снаружи комнаты. Он сделал нам знак рукой, чтобы мы подошли. Эстибалис достала пистолет и, молча приблизившись к двери, остановилась у косяка.

По моему сигналу все выключили фонарики, и, словно двигаясь по минному полю, я проследовал за своей напарницей, стараясь не производить никакого шума.

Внезапно дедушка сильно вздрогнул и чуть не упал, показывая нам куда-то за дверь:

– Кто-то оттуда выбежал!

33. Первый закон Эгерий

1972 год

Итака делала вид, будто ее полностью занимала эта рыба-еж из проклятого пергамента.

Сестра Акилина в последнее время была очень нервной: Итака уже научилась угадывать, что подделка была крайне важной, – по количеству ночей, когда монахиня вытаскивала ее из кровати и заставляла идти в подвал, чтобы быстрей закончить работу. Это чувствовалось в ее затылке, в ее горячем дыхании, когда она сидела со своей пластиковой лупой, внимательно изучая детали, как, например, в этот раз – коричневые шипы рыбы.

– Я хочу получить свою долю, – осмелилась в эту ночь произнести Итака.

Монахиня встала перед ней, уперев руки в бока.

– Что ты сказала, деточка?

– Я уже не деточка, вот уже год как я выше вас ростом, – заметила Итака и, набравшись храбрости, продолжала: – Это заказ должен принести много денег. И я хочу получить свою долю. Я работаю по много часов, это отвлекает меня от учебы, и мне часто приходится проводить ночи почти без сна – иногда я прихожу на экзамен, поспав лишь один час, но даже при этом ни разу не провалилась. В Школе искусств и ремесел мне предложили платить деньги за рисование портретов и еще за частные уроки. А от вас я ничего ни разу не получила.

– Потому что здесь ты находишься на полном содержании: мы оплачиваем тебе крышу над головой, учебу, школьные принадлежности, еду, форму…

– В таком случае, сестра, предоставьте мне счет. Сообщите, сколько вы тратите на меня в год, и позвольте мне работать, чтобы все это оплачивать. Я не хочу оставаться вам должной.

– Этого не будет, – отрезала сестра Акилина и с беспокойством посмотрела на свои наручные часы. – А сейчас заканчивай поскорее с рыбой; тебе нужно еще выполнить готическим шрифтом все записи о яде – в точности так, как в оригинале.

Итака поменяла кисточку, взяв другую, с толстой щетиной, и обмакнула ее в чернила.

– Или я могу испортить рукопись, – пригрозила она и приблизила запачканный кончик кисти к пергаменту, едва его не касаясь.

– Ты этого не сделаешь, – спокойно улыбнулась сестра Акилина.

Монахиня хорошо знала людей: Итака не отличалась строптивостью характера, она была ее послушной ученицей с самого раннего детства. Ей было свойственно чувство ответственности, и она прекрасно осознавала ценность этой подделанной страницы.

Однако Итака вдруг перечеркнула незаконченный рисунок рыбы огромным черным крестом.

– Ты сошла с ума! Я пообещала этот бестиарий через две недели! – не веря своим глазам, закричала сестра Акилина.

– Без меня вам не справиться, и вы это прекрасно знаете. А я не стану больше изготавливать для вас никаких подделок, если вы не будете платить мне мою долю.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь… Я ведь знаю, чего ты боишься больше всего: что тебя исключат из школы. А матушка Магдалена только и ждет повода, чтобы я согласилась на это.

– Тогда я разоблачу вас. Вы с детства заставляли меня подделывать для вас книги, вы водили меня в богатейшие дома, вы сделали меня сообщницей в своих преступлениях. Сначала вы уверяли меня, что все это ради школы: что ей нужен ремонт, потом – восстановление внутреннего дворика, потом – оплата епископату… Но вы всё продолжаете и продолжаете продавать подделанные мной книги. С каждым днем ваше зрение становится все хуже, и в последнее время я делаю своими руками практически всё, в том числе и состаривание пергамента, а это очень трудоемкая работа для пятнадцатилетней девочки. Как бы то ни было, я все это делаю. Вы превратили меня в свою соучастницу, и я знаю, что, если выдам вас, мы обе отправимся в тюрьму.

– Как ты можешь выдать меня, глупая? Кто тебе поверит?

– Для этого вовсе не обязательно идти в полицию – вы ведь убедите их в том, что я сошла с ума или что у меня расшалилось воображение, а они ничего не понимают в книгах… Нет, я пойду в особняк Вилья-София и в дом Эскориаса, поговорю со всеми коллекционерами, которых вы обманули. Я расскажу им во всех подробностях, каким образом мы подделывали все эти Библии, картулярии, карты и бестиарии. Они поймут, что я говорю правду, и тогда сами заявят на вас в полицию; а мне вовсе не страшно оказаться в тюрьме, я и так жила как заключенная все эти годы. У меня не было никакой другой одежды, кроме формы, я ела всегда одну и ту же еду, и вы никуда не отпускали меня, когда наступали каникулы и мои подруги уезжали домой к родителям. Они тысячу раз приглашали меня к себе, но вы не разрешали мне ни дня провести за пределами этой тюрьмы. Я даже не знала, что все принадлежности для художников продаются в «Линасеро»! – сорвалась на крик Итака.

В конце концов накопившийся у нее гнев вырвался наружу. Она не могла больше молчать. Уже некоторое время в ней зрела уверенность в том, что она не может больше жить в этой тюрьме, где ее держали взаперти и эксплуатировали. «Любое изменение будет лучше», – раз за разом повторяла себе Итака по ночам, лежа в темноте на кровати, где ее ноги уже упирались в прутья. Она знала, что другую, более просторную, ей никто не предоставит. И через год ей придется спать поджимая ноги, скрючиваясь все сильнее и сильнее.

Сестра Акилина грузно опустилась на твердый деревянный стул. В последние пару лет годы стали сказываться все сильнее, и ей уже было тяжело выносить столько часов на ногах. Возможно, она слишком перегрузила девочку.

– Ты много лет спрашивала меня об обществе Эгерий. Я пообещала тебе, что ответы придут в свое время.

– А, опять старые обещания… Вы правда считали, что можете бесконечно использовать этих «Эгерий» как дымовую завесу? Я пришла к выводу, что это нечто вроде королей-магов или мышонка Переса – чистый вымысел взрослых, использующих детскую доверчивость. Не утруждайте себя больше. Мне это неинтересно.

– Как это неинтересно? Я хочу предложить тебе вступить в общество Эгерий, а ты вдруг решила взбрыкнуть… Когда-нибудь ты вспомнишь этот разговор. А сейчас я познакомлю тебя с первым законом Эгерий: «Тебя не должны поймать». Эгерия не может попасть в тюрьму. Никогда. Она сделает все, что потребуется, но никогда не окажется за решеткой. Ты меня поняла? И ты меня не выдашь, потому что я поклялась никогда, ни при каких обстоятельствах не попасть в заключение. Но ты еще слишком молода, чтобы понять все это…

– Тогда объясните мне наконец. Пришло уже время перестать обращаться со мной как с несмышленышем. Ради бога, сестра, я ведь и раньше никогда не была ребенком, вы не дали мне им побыть!

Сестра Акилина слегка отпрянула от удивления. Когда же Итака так выросла, повзрослела? Наверное, она слишком давно уже не обращала внимания на саму девочку и видела лишь ту работу, которую она выполняла, – эти копии рукописей, искусные подделки, в которых удавалось добиться безупречности мельчайших штрихов, в точности повторявших оригинал…

– Хорошо. Думаю, сегодня наступила та самая ночь. Я расскажу тебе свою историю, и ты все поймешь. – Сестра Акилина вздохнула: она не осознавала прежде, насколько сильно прошлое жгло ее изнутри. – Я не родилась монахиней и не всегда была сестрой Акилиной.

– Ваше имя не Акилина?

– У меня были родители; наша семья была состоятельной и очень уважаемой здесь, в Витории. Моего отца звали Матео Гарай. Он был владельцем фабрики по производству промышленного оборудования, но наибольший успех ему принесли печатные станки. Он много вкладывал в их производство и часто выезжал за границу в поисках последних достижений техники, чтобы быть всегда первым на национальном рынке. И еще он коллекционировал книги. Прежде всего часословы. Мы часто путешествовали во Францию – именно эта страна наряду с Фландрией была колыбелью выдающихся художников-иллюминаторов. Отец покупал все, что позволяли ему финансы.

Лицо сестры Акилины исказила болезненная гримаса, словно в ее памяти возникли уже другие, не столь безоблачные воспоминания.

– Думаю, порой его коллекционерская страсть выходила за всякие рамки. Я выросла, сопровождая его на всевозможные аукционы и рыская по букинистическим магазинам Парижа, Пуатье, Лондона, Эдинбурга, Венеции… Я была его единственной дочерью и наследницей, с детства мне посчастливилось знать несколько языков – и тебе я дала такое же образование, какое получила сама. Однако в твоем возрасте отец отправил меня в школу-интернат на восточном побережье США, в Нью-Йорк… но это уже другая история, я расскажу тебе ее как-нибудь в другой раз: это слишком невыносимое испытание для моей памяти и сердца – открывать ящик Пандоры с воспоминаниями за одну ночь.

– А разве не все люди знают четыре языка? – удивленно спросила Итака.

– Похоже, ты не осознаешь всех своих талантов, правда? Пречистая Дева Мария, наверное, это я что-то не так делала, – пробормотала она себе под нос.

– Тогда почему вам пришлось стать монахиней, если вы были богаты, образованны и у вас было будущее? – спросила Итака, не зная, можно ли было верить этому рассказу.

За многие годы, проведенные рядом с сестрой Акилиной, она столько раз видела, как та лгала коллекционерам – с таким искренним и уверенным видом, глядя им прямо в глаза и подкрепляя сделку рукопожатием, – так что слова монахини уже давно перестали восприниматься ей как нечто, заслуживающее доверия.

Сестра Акилина вздохнула, утомленная разговором.

– В Витории был еще один библиофил, тоже помешанный на часословах. Я не стану называть тебе его имени. Это известный человек, хотя уже в очень преклонном возрасте, как ты можешь догадаться. Он владелец фабрики, где работают многие, здесь, в Витории.

Итака внимательно слушала, мысленно все записывая.

– Сначала он был хорошим клиентом, потом они стали лучшими друзьями, хотя мой отец был старше того человека – крайне амбициозного с молодых лет. Их связывали общие дела в бизнесе и в коллекционировании, но со временем их дружба превратилась в соперничество, становившееся с каждым разом все более агрессивным, когда моему отцу удавалось раздобыть какой-нибудь особо ценный часослов.

– И какое отношение все это имеет к вам и к тому, что вы стали монахиней?

– Прямое, детка. Самое прямое.

– Почему вы так говорите, сестра?

– Потому что один часослов перевернул всю мою жизнь.

34. Пустота

Май 2022 года

Мы с Эстибалис бросились вслед за тенью, которая выскользнула в холл у главного входа и оттуда полетела по лестнице, ведущей на второй этаж. Моя напарница, с пистолетом в руке, несколько раз выкрикивала требование остановиться, но фигура не подчинилась, и нам пришлось продолжить преследование.

Силуэт был очень маленький. На какие-то пару секунд у меня в голове промелькнула мысль, не мог ли это быть Калибан или даже Итака Экспосито, но я тотчас понял, что это был другой человек. Кто-то, кого я знал.

– Это Лореа! – крикнула мне Эсти, бежавшая впереди меня.

Мы мчались по комнатам, где все было пропитано пылью и мебель стояла накрытая простынями. Я несколько раз споткнулся о стулья, которые Лореа опрокинула на своем пути, чтобы затруднить нам преследование.

Однако бежать было некуда. Оказавшись перед балконом – тем самым, что держался на подпорках, – она помедлила какое-то мгновение, но затем открыла задвижку и выскочила наружу.

Мы с Эсти остановились на пороге, не решаясь последовать за девушкой. Моя напарница направила на нее пистолет.

– Лореа, ты находишься в розыске. Будет лучше, если ты сдашься сейчас без сопротивления.

– Я не собираюсь сдаваться! – выкрикнула она.

Я понял, что Лореа была настроена решительно. Ее язык тела говорил о том, что у нее не было ни малейшего намерения двинуться в нашу сторону.

Делать было нечего – приходилось идти на риск. Я вышел на балкон, стараясь ступать как можно осторожнее.

– Уходите – или я сброшусь вниз, а потом скажу, что это был полицейский произвол и вы сами меня столк-нули.

– Ты правда готова на это пойти? Обвинить нас, хотя мы ничего тебе плохого не сделали? – крикнула ей Эстибалис.

– Ничего плохого? Да вы с самого начала обращались со мной как с подозреваемой – только потому, что я обнаружила своего шефа мертвым, хотя я тоже отравилась и попала в больницу! Это вы называете «ничего плохого»?

Пока она говорила, я воспользовался этим, чтобы приблизиться. Еще шаг, и расстояние между нами все меньше, я все ближе к своей цели.

– Отойдите, Кракен! Или я спрыгну!

– Посмотри вокруг, Лореа, – сказал я ей. – Твои крики привлекли внимание соседей. Люди выглядывают из окон. Так что у нас полно свидетелей, и если ты бросишься сейчас вниз, тебе не удастся обвинить нас в произволе: множество людей будут свидетельствовать в нашу пользу, а над тобой и так висят уже несколько обвинений. Неужели ты хочешь добавить к ним еще и клевету на двух инспекторов?

В этот момент я увидел боковым зрением, что дедушка, вышедший во двор вместе с Хустино, подтащил потрепанный грязный матрас ко входу в дом, под балкон. У меня тут же возник план действий, а Лореа, стоявшая спиной, не видела, что происходило внизу, в нескольких метрах от нее.

Я вновь стал понемногу приближаться – медленно, шаг за шагом, словно сапер TEDAX [19], собирающийся обезвредить подозрительный рюкзак.

– Черт возьми, Кракен, что ты творишь? – крикнула мне Эстибалис, оставшаяся стоять внутри комнаты. – Балкон не выдержит вашего веса. Скорее иди обратно, прошу тебя!

– Я не сделаю ни шагу назад! – воскликнул я так, чтобы Лореа меня тоже слышала.

И тут произошло нечто замечательное и неожиданное. Обитатели окрестных домов, наблюдавшие за происходящим, принялись кричать, обращаясь ко мне: «Кракен, ради бога, стой, это опасно!», «Кракен, хватит, уходи оттуда!»

Я не видел этих людей, но слышал их встревоженные голоса: никто из них, скорее всего, не был знаком со мной лично, но все они переживали за меня.

– Я не подумаю отступать, Лореа! Даже не надейся. – Говоря это, я продолжал приближаться, осторожно ступая по ветхому полу балкона. – Сейчас я тебя поймаю, ты не сбежишь опять у меня из-под носа…

Девушка была уже совсем рядом, почти на расстоянии вытянутой руки.

И в отчаянии она отреагировала именно так, как я и ожидал: шагнула в пустоту, рассчитывая, что только пострадает при падении, но не разобьется насмерть.

Лореа не предполагала, конечно, что там был дедушка со своим матрасом.

Отовсюду раздались перепуганные возгласы. И, наконец, голос дедушки: «Всё в порядке! Попалась птичка!»

Я рискнул посмотреть вниз: дедушка и Хустино стояли по обе стороны от Лореа, не давая ей сдвинуться с места. Вскоре появилась Эстибалис – не знаю, как ей удалось так быстро телепортироваться, – и наша беглянка тотчас оказалась закована в наручники.

Из окрестных окон и балконов донеслись аплодисменты. Видимо, все – так же как и я – вздохнули с облегчением и были рады, что наша задержанная осталась целой и невредимой.

– Ты находилась здесь все время с тех пор, как ушла из больницы? – спросила ее моя напарница, когда я спустился к ним во двор.

– Вы бы уличили меня в том, что я сказала вам неправду; мне не оставалось другого выхода, – ответила Лореа, пристально глядя на Эстибалис.

Она уже не казалась безобидной хрупкой девочкой-студенткой – теперь в ней чувствовалась злость, которую в прошлый раз я не заметил.

– Тебя объявили в розыск, много людей было брошено на твои поиски, мы не знали: вдруг ты стала еще одной жертвой преступника, убившего Эдмундо и Сару Морган? – серьезно произнесла Эстибалис. – Тебе придется дать нам много объяснений в полицейском участке. Но… как тебе удалось здесь спрятаться? Мы искали тебя повсюду: у тебя дома, в квартире твоих родителей и у всех твоих знакомых… а ты была здесь, в центре города, практически у всех на виду!

– Моя бабушка была зубным врачом; она уже давно вышла на пенсию, но квартира, где был ее кабинет, по-прежнему принадлежит ей. Я с детства бывала в этих местах, за этой каменной стеной, во дворе особняка. У некоторых местных жителей до сих пор имеется ключ. Вот и у меня всегда был дубликат, – пожав плечами, объяснила Лореа.

Эстибалис была раздосадована, словно злясь на всех дантистов мира. Она вызвала патруль, чтобы они увезли задержанную, и встала рядом со мной с расстроенным видом.

– Это шаг вперед, Эсти. Теперь нужно допросить Лореа; мы же знаем, что она нам солгала. Давай, выше нос, – попытался я подбодрить ее.

– Я чувствую, что села в лужу. Все разыскные мероприятия были проведены как по учебнику: мы отследили мобильные телефоны всех ее знакомых, обыскали квартиры родителей, братьев-сестер и ее собственную… А оказывается, если б мы изучили трудовую биографию ее бабушек и дедушек, то вышли бы на эту пустующую квартиру, и тогда, возможно…

– И тогда – ничего. Такова чертова реальность этой работы. Неважно, насколько мы хороши. Они всегда идут впереди нас.

В тот момент я еще не знал, насколько пророческими окажутся эти слова. В последующие дни я часто их вспоминал. Бесчисленное множество раз. И каждый раз проклинал сказанное, потому что именно это сыграло для меня роковую роль.

35. Немезида

1972 год

– Как ты уже знаешь, история закончилась плохо.

– Но вы уже начали свой рассказ, сестра. Расскажите до конца, прошу вас!

– Все закончилось ложным доносом. Конкурент моего отца подделал какие-то счета с фабрики печатных станков. И потом он пошел с этим не только в полицию, но и в прессу. Разразился скандал. Фамилия нашей семьи оказалась смешана с грязью в десятках газетных статей, и предприятие в одночасье лишилось заказов.

– А что произошло с вами? – спросила Итака.

– Я тогда училась в Нью-Йорке, письма от отца были очень тревожными, и однажды они совсем перестали приходить. Три недели спустя директриса сообщила мне, что моего отца посадили в тюрьму. Я прервала свое обучение в середине года и вернулась в Виторию, чтобы быть с мамой. Мне довелось столкнуться с враждебностью всего города, отвернувшегося от нас. Нам пришлось продать за бесценок здание фабрики, находившейся на территории нынешнего Бетоньо; сейчас там не осталось даже руин. Я настояла на том, чтобы навестить отца в тюрьме, хотя он был против. Однако я все-таки добилась свидания. Мне очень хотелось его увидеть; я никогда не сомневалась в его невиновности, и мне было важно, чтобы он знал: я всегда верила в него, и мы с мамой будем держаться и постараемся начать нашу жизнь заново где-нибудь в другом месте, далеко-далеко.

Монахиня замолчала, и Итака заметила, что у нее дрожал подбородок.

– Тюрьма оказалась для отца смертельной ловушкой. Нам сообщили, что среди заключенных была драка и он в ней участвовал. Это была ложь. Еще одна ложь. Это было преднамеренное убийство, им заплатили: у отца на теле оказалось пятнадцать ножевых ранений, а у тех двоих – ни царапины. Это была не драка, а настоящая расправа. Но никто ничего не расследовал, отец стал для всего общества врагом номер один. Его тело в пакете – вот что нам выдали.

Сестра Акилина замолчала на несколько минут, и Итака уже думала, что монахиня уснула и не продолжит свой рассказ, но в конце концов она снова заговорила:

– Денег у нас не было, мама все потратила на адвокатов. – Лицо сестры Акилины сделалось совсем мрачным. – Я всегда подозревала, что конкурент отца заплатил больше нашим адвокатам, чтобы они работали не в нашу пользу. Все, что у нас осталось, – это самое святое, его библиотека. Благодаря отцу я познала все секреты библиофилии, поэтому прекрасно знала цену каждого экземпляра. По моему совету мама обращалась во все известные мне аукционные дома в Мадриде, но никто из них не принял ни одной книги, что было неслыханно. Она обошла весь квартал Лас-Летрас и даже рынок Эль-Растро, но имя отца было безнадежно запятнано: на нем навсегда осталось обвинение в подлоге, и никто не рисковал покупать книги у вдовы коллекционера, попавшего в тюрьму за фальсификацию документов. Никто нам не доверял.

– Могу себе представить, – пробормотала Итака.

– И угадай, кто явился к нам под видом спасителя, с предложением купить всю библиотеку – не отдельные экземпляры, а всю ее целиком.

– Разумеется, догадаться нетрудно, – тихо произнесла Итака.

– Обязательным условием было то, чтобы мы продали ему в том числе и все часословы. Этот человек знал все до единого экземпляры, купленные моим отцом, потому что всегда жаждал обладать ими. Он назначил окончательную цену, которую готов был заплатить. Свою цену. Нас с мамой осаждали кредиторы, но я не хотела продавать ему эти книги. Только не ему. Я упиралась несколько месяцев. И вот… это была ночь Святой Агеды. Мама со слезами умоляла меня согласиться. Я, как всегда, отказывалась, и мы отложили наш спор на следующий день.

Сестре Акилине снова пришлось остановиться. Ее взгляд принялся блуждать по стеллажам, заставленным книгами. Ей нужно было перевести дух, прежде чем она смогла продолжать.

– Гордость не позволила мне уступить, и сердце мое было переполнено гневом. Я до сих пор его чувствую, ничего не утихло. Время ничего не лечит, только укореняет. Для моей мамы следующий день не наступил. Как мне сказали, в голове у нее лопнул сосуд. Так, всего за несколько месяцев, я стала вдруг круглой сиротой, чья фамилия была очернена и обесчещена. Я не могла ни вернуться в Штаты, ни оплатить себе обучение на те жалкие крохи, оставшиеся после расчета с кредиторами отца. В результате я вступила в орден послушницей и взяла себе имя, не имевшее ничего общего с тем, какое мне было дано при крещении. И так я прожила не один десяток лет, спрятавшись от всех, буквально в нескольких шагах от того места, где прошло мое детство.

И тогда в голове Итаки наконец сложилась картина.

Создание подделок было местью. Вероятно, тем самым коллекционерам, которые когда-то отвернулись в трудную минуту от их семьи. Никто из них не смог бы узнать ее в новом монашеском облике. Она расширяла свои контакты и познания в библиофилии. Десятилетиями терпеливо училась создавать подделки и, отбросив малейшие сомнения, лгать прямо в глаза. А Итака была всего лишь пешкой в руках сестры Акилины. Та подчинила себе всю ее жизнь, ее талант, все ее существо… монахиня оставила ее в школе только для того, чтобы эксплуатировать ее дар.

– Так, значит, вы с детства сделали меня преступницей, чтобы я помогала вам вершить вашу месть? Но я выдам вас, теперь уж точно. Я несовершеннолетняя, так что это вы должны нести ответственность за то, что заставляли меня делать.

– Наивная девочка… – произнесла сестра Акилина, поднявшись. – Я тоже когда-то верила в справедливость этого мира. Думаешь, судья сжалится над сиротой, помогавшей мне подделывать Библии? Нет, Итака… Нам нужно найти какое-то решение, но ни ты, ни я не должны попасть в тюрьму. Это первый закон. И я не собираюсь его сейчас нарушать.

Итака сделала шаг вперед, посмотрела в глаза монахине и протянула ей руку.

– Я вам уже все сказала, но вы пренебрегли моими словами. Вы обращались со мной как с глупой девчонкой, которой я уже не являюсь. И раз уж я ваша сообщница в этих преступлениях с подделками, то я хочу получать свой процент с прибыли, а не только делить с вами риск.

– Десять процентов.

– Десять? Я вообще-то рассчитывала на пятьдесят. Ведь это я сама все сейчас делаю, и вы это знаете.

Монахиня едва удержалась от смеха: она впервые видела, как Итака торгуется. Бедняжка… Этому ее тоже еще предстояло научить.

– Я не дам тебе пятьдесят процентов. Доход от каждой успешной продажи идет на то, чтобы поддерживать существование нашей монашеской общины, которую епископат предоставил своей судьбе. Так что твои запросы далеки от реальности. Двенадцать процентов.

Итака помялась, уже не столь уверенная в себе.

– Двадцать, – произнесла она с таким достоинством, какое только была способна изобразить.

– Не сходится.

– Двадцать, – повторила Итака, с каждым разом все менее уверенно.

– Договорились, пятнадцать, – согласилась сестра Акилина.

Итака даже не улыбнулась, пожимая ее руку, пахнувшую скипидаром. Но внутри у нее все прыгало от радости: теперь она наконец-то сможет купить себе «Немезиду» Агаты Кристи.

36. Сан-Тирсо

Май 2022 года

Наступил наконец день, когда закончился срок, назначенный Калибаном. В моих руках не было «Черного часослова», как бы я этого ни желал. Я все еще не знал, под каким именем жила теперь Итака Экспосито, но за эту неделю мне удалось выяснить многое об истинном прошлом своей семьи, приоткрыть завесу, скрывавшую от меня правду на протяжении целых сорока лет.

Однако у меня все же имелся козырь в рукаве. В эти последние дни, когда я встречался со столькими библиофилами и имел возможность анализировать их поведение, мне удалось выделить то, что было характерно для всех них без исключения. Своего рода слепое пятно, появлявшееся, когда дело касалось вожделенной книги. Явный признак болезненной зависимости, отчаянной потребности наркомана получить желаемое. Эта помешанность на поисках нужного экземпляра, когда стремление заполучить его затмевало разум и игнорировались все красные флажки здравого смысла. Подобное наблюдалось у Алистера, Гаспара, Алисии, у покойного Эдмундо и, вполне вероятно, у Сары Морган.

Калибан предупредил меня даже не пытаться поставить прослушку на мой телефон, чтобы отследить его звонок. Мы не знали, обладал ли он какими-то техническими возможностями, или это был блеф. Эстибалис настаивала на том, что нужно рискнуть и что я должен ждать его звонка в своей квартире, в то время как полиция будет наготове, чтобы отследить его местоположение. Однако я отказался.

– На карту поставлена жизнь моей мамы, Эстибалис. Я надеюсь, что ты поймешь меня, но не могу требовать от тебя этого. Я просто пойду на все его условия, буду делать все только так, как он скажет, – сказал я своей напарнице после ее последней попытки убедить меня.

«И чтобы никакой полиции в этот день, никаких ловушек! Отправляйтесь в какое-нибудь уединенное место, без зданий, только тогда я вам позвоню», – ясно дал мне понять Калибан во время первого своего звонка.

– Хорошо, – согласилась Эстибалис. – Что ж, Виторию тогда следует исключить, так же как и Вильяверде. А вот Сан-Тирсо вполне подходит – если Калибан будет следить за тобой, то его это должно устроить: там нет ни одного здания в радиусе нескольких километров. Но… давай пара моих сотрудников побывает там накануне и установит кое-какое оборудование в Пещере отшельника. И поставим прослушку на твой телефон: ты будешь находиться у горы Сан-Тирсо, и если Калибан станет следить за тобой, он никого не увидит, а мы между тем сможем держать его под колпаком.

– Спасибо, Эсти, – произнес я, действительно испытывая к ней огромную благодарность. Я видел растерянность и тревогу в ее песочно-карих глазах, и меня очень трогало, что она так за меня беспокоилась. – Но этого не нужно.

* * *

И вот в то светлое утро я накинул на плечо рюкзак, в котором лежали термос с водой, сухофрукты, заботливо предложенные дедушкой, блокнот и карандаш – на тот случай, если Калибан станет давать мне инструкции. Ничего больше.

Затем я направился в сторону Сан-Тирсо, возвышавшуюся на гребне горного хребта. Это была более чем двухчасовая прогулка, маршрут которой пролегал по живописным местам, через буковые, дубовые и самшитовые рощи. По небу плыли облака, слегка приглушавшие яркость солнечного света. Идеальное утро для моего одиночного похода.

И звонок наконец раздался. Номер, как и в прошлый раз, был скрыт. Я ответил и сразу же включил запись разговора.

Искаженный голос вежливо поприветствовал меня:

– Добрый день, инспектор Кракен. Итак, у нас с вами есть одно дело. Вы готовы передать мне «Черный часослов», о котором я вас просил?

– Добрый день, Калибан. Но я так и не дождался от вас образца ДНК для доказательства того, что похищенная вами женщина является моей матерью.

– Вы нарушили свою часть уговора – сообщили обо всем своим коллегам. Они стали вести слежку за вашим домом – вы правда думали, что я буду рисковать в таком случае?

– Поймите, вы пытаетесь шантажировать бывшего сотрудника Эрцайнцы – как, по-вашему, я должен был реагировать?

– А вы, похоже, всё еще не осознаете, что от вашего поведения зависит жизнь вашей матери?

– Мне нужны доказательства, что с ней всё в порядке. Вы мне их не предоставили, а полиция не принимает всерьез ваши угрозы. Я хочу поговорить с ней, с Итакой Экспосито. Если она действительно у вас, дайте мне поговорить с ней, или я сейчас прерву разговор.

Повисла секунда молчания. Это было такое мгновение, которое, как кажется, длится целый день, целую ночь и целую вечность.

– Послушайте: мы играем по моим правилам, а не по вашим. Или вы сегодня же отдаете мне «Черный часослов», или ваша мать умрет, уяснили?

– Я его ищу, и мне уже почти удалось к нему подобраться.

Я услышал, что мой собеседник как будто выдохнул с облегчением – это явственно ощущалось в его молчании.

– Мне стало известно, что этот часослов происходил из библиотеки Касто Оливьера, – сообщил я. – И впоследствии он, вполне вероятно, оказался в заброшенном книжном магазине на улице Прадо, где когда-то держал свои сокровища известный книготорговец Бардель.

– Меня не интересует, где прежде побывал этот экземпляр. Давайте говорить начистоту, инспектор Кракен: у вас для меня ничего нет. А ведь я попросил вас только об одном – чтобы вы достали для меня эту книгу в обмен на жизнь вашей матери.

– Давайте говорить начистоту, Калибан: вы заядлый библиофил, и все же вам не удалось отыскать этот часослов за многие годы, несмотря на вашу методичность, ум и одержимость. Вы поставили для меня абсолютно нереалистичную задачу. Вы хотели, чтобы я, будучи непрофессионалом в вашем деле, разыскал за семь дней этот экземпляр, в чьем существовании сомневаются все эксперты. При этом вы ведь вовсе не имеете намерения убивать мою мать; вам просто нужно, чтобы я нашел для вас книгу.

– Я не имею намерения убивать вашу мать? – раздраженно воскликнул Калибан. – Не надо решать за меня. Жизнь вашей матери в моих руках. Продолжайте поиски.

«Продолжайте поиски…» Я торжествовал, но постарался ничем этого не выдать. Калибан продлил мне срок, и это было именно то, чего я хотел добиться от этого разговора.

– Дайте мне еще семь дней, – тотчас отреагировал я, прежде чем он успел бы передумать.

– Еще семь дней? – оскорбленно повторил Калибан. – Вы считаете, что можете торговаться со мной по поводу срока? По-вашему, у меня тут отель, а ваша мать – моя гостья?

– В таком случае шесть дней – будьте реалистом, Калибан, – сделал я еще одну попытку. – Чего вы хотите: потешить свое эго или получить книгу, о которой вы так мечтали?

– Я не собираюсь идти у вас на поводу, это несерьезно. Какого уважения после этого от вас можно ждать?

– Уважения к умному, образованному и гибкому человеку, который умеет договариваться, чтобы выйти победителем, – постарался успокоить я его.

– Я даю вам четыре – четыре дня. В противном случае Итака Экспосито умрет, так же как Сара Морган.

– Как Сара Морган, говорите? Так, значит, вы берете на себя ответственность за смерть Сары Морган? – забросил я крючок.

Однако Калибан уже отключился. Наступившая тишина зазвенела в моих ушах.

Конечно, я слишком поторопился: какова была вероятность того, что он стал бы сознаваться в других преступлениях по телефону?

Я огляделся вокруг в некотором смятении. Теперь в моем распоряжении было еще четыре дня, но мне так и не удалось получить подтверждение того, что моя мама жива, и я по-прежнему не обладал никакой другой информацией, помимо той, которую сумел раздобыть в процессе поисков «Черного часослова». Что у меня было в итоге? Два места, где можно попробовать поискать книгу, и подозреваемая в убийстве Эдмундо, сидящая в камере.

Однако меня не покидала мысль о том, что жизнь моей мамы зависит от меня, а я делаю недостаточно, чтобы спасти ее.

37. Тайная библиотека

1972 год

На свои первые проценты Итака купила себе брюки клеш и блузку. Единственной вещью в ее гардеробе до этого момента, помимо формы, предоставляемой монахинями школы Веракрус, было платье, подаренное ее лучшей подругой Микаэлой: та стала ее неизменной покровительницей с тех пор, как Итака подделала объяснительную записку от ее отца.

Итака приходила в Школу искусств и ремесел всегда в одном и том же платье, и, хотя она подозревала, что Гаэля не слишком волновали вопросы одежды, ей захотелось первым делом принарядиться на деньги, доставшиеся ей с таким трудом и риском.

В следующий же четверг они с Гаэлем отправились в Линасеро, где Итака купила экземпляр «Немезиды», который проглотила всего за три ночи.

Бедный Гаэль все еще мучился, пытаясь угадать ее имя, и пока называл ее просто «И». Он перечитывал «Одиссею» и высказывал самые разнообразные предположения, но ни одно из них не оказалось верным.

– Твое имя – «гавань судьбы». Но что это за гавань судьбы? – спрашивал он снова и снова, почти помешавшись на этой загадке.

В конце концов Итака сжалилась над Гаэлем и после следующего урока украдкой вручила ему стихотворение собственного сочинения, где содержались подсказки. Юноша, посмотрев на нее своими озорными глазами, быстро сжал записку в руке, прежде чем дон Хосе Мария успел что-то заметить.

Я – гавань родная,

Я – остров в тумане,

Но целая вечность —

Дорога домой.

В следующий четверг Гаэль явился с отгадкой:

– Итака, тебя зовут Итака! Вот она, эта «гавань судьбы», главная цель путешествия, о котором рассказывается в «Одиссее»… Так, значит, ты Итака. И почему?

– Что – «почему»?

– Твое имя должно иметь какое-то объяснение. За ним должна стоять какая-то история – вроде того обещания, которое мой отец дал своему сослуживцу. Все имена, выходящие за рамки общепринятого, имеют какое-то красивое происхождение. Спроси о своем.

Итака с самого начала поставила Гаэлю условие не спрашивать ее о семье. Он заподозрил, что ее семейная история была не самой обычной или в ней была какая-то драма, но, несмотря на распиравшее его любопытство, Гаэль с уважением отнесся к желанию Итаки, и они договорились не требовать друг у друга никаких откровений.

Однако в ту ночь вопрос Гаэля продолжал звенеть в ее ушах, как назойливое жужжание шмеля. Почему монахини выбрали для нее именно это имя, а не какое-нибудь обычное, вроде «Мария» или «Кармен», что позволило бы ей оставаться незамеченной и не вызывать неудобных вопросов?

Встречи с Гаэлем были наполнены мимолетными прикосновениями и признаниями. Он с трудом удерживался от того, чтобы не сверлить ее беспрестанно взглядом во время позирования в классе. Итака делала вид, будто была полностью сконцентрирована на своей работе, и намеренно допускала ошибки, рисуя это тело, каждый мускул которого так отчетливо был запечатлен в ее памяти.

Отец Ласаро придумывал с каждым разом все менее правдоподобные объяснения, чтобы оправдывать вошедшие в привычку поздние возвращения Итаки, но никто не предъявлял ему по этому поводу никаких претензий.

Все было хорошо до четверга, последнего в этом месяце. Это был день, который они никогда не смогут забыть.

Все начиналось прекрасно. Ничего не предвещало беды.

– У меня для тебя сюрприз, – заговорщицким голосом сообщил Гаэль. – Я тут узнал от одного хорошего друга, что в нашей Школе искусств и ремесел имеется библиотека – его дедушка там щедрый даритель. Она открыта в определенные часы, люди приходят туда почитать книги по искусству или какую-нибудь периодику, но библиотекарь там пожилой и в середине дня все уже закрывается. А теперь угадай, что это? – произнес он, вытаскивая ключ.

– Откуда он у тебя?

– У моего друга есть несколько дубликатов, он тот еще сердцеед и иногда приводит туда девушек, – пояснил Гаэль. – А нам не придется теперь ходить каждую неделю в «Линасеро» за книгами и рисковать, что тебя увидят со мной на улице твои родственники или знакомые.

Итака кивнула. На самом деле ей даже негде было держать свои новые книжные приобретения, и, чтобы монахини ничего не заподозрили, она, прочитав роман, отдавала его на хранение падре Ласаро. К тому же Итака знала, что сильно рискует, если кто-то из учениц школы Веракрус увидит ее на улице одну с Гаэлем.

После последнего урока в тот четверг они оба бродили по коридорам, пока здание не опустело. Гаэль вошел в библиотеку первым. Через несколько минут за ним последовала Итака.

– Еще один рай, – прошептала она, рассматривая, как опытный аукционист, окружавшие ее книги.

Затем поднялась по лестнице, ведшей на узкую деревянную антресоль. Стеллажи внизу были защищены металлическими решетками, как было принято в начале века.

Итака полистала коллекцию книг по тавромахии, альбомы по искусству и энциклопедию «Эспаса Кальпе», точно такую, какая была у них в библиотеке школы Веракрус. И вскоре почувствовала разочарование. Там совсем не было старинных экземпляров – ничего раньше XX века. Так что от этих книг нельзя было взять даже форзацы – Итака вспомнила свой первый урок фальсификации у сестры Акилины: «Используй ту же бумагу – по возможности, из той же типографии или хотя бы той же эпохи, что и подделываемый экземпляр». Все книги в этой библиотеке имели и форзацы, и нахзацы – чистые листы, отделявшие основную часть от переплета. Для сестры Акилины и Итаки эти пустые листы представляли большую ценность: в фондах школы Веракрус экземпляры, снабженные форзацами, были уже в большом дефиците.

Гаэль, очарованный, наблюдал за тем, с каким увлечением Итака разглядывала книги. Потом он посмотрел на часы и сделал ей знак, чтобы она спускалась. Школа искусств и ремесел закрывалась через полчаса, и нужно было торопиться, чтобы не остаться внутри. Свет уличных фонарей проникал в библиотеку через высокие окна. Итака спустилась с лестницы и с озорным видом выключила свет. В темноте все сделалось особенно волнительным – тени, формы, прикосновения, ощущения…

И там, в этом книжном раю, они заслужили свое изгнание. Внезапно зажегшийся свет буквально ослепил их, заставив зажмуриться. Дон Хосе Мария всегда был немногословным человеком, но грозное выражение его лица, на котором было написано почти отвращение, когда он застал их, полуодетых, в объятиях друг друга, сулило суровую кару.

– Ищи меня в парке, – прошептал ей Гаэль на ухо.

Всего четыре слова, последние.

Именно это и сделала Итака на следующий день, до того как директриса школы Веракрус вызвала ее к себе в кабинет.

Гаэля выгнали, и больше он никогда не позировал на уроках.

Итаке в наказание запретили выходить за территорию школы до окончания обучения. Ей оставалось еще несколько лет.

Гаэль не мог ее искать, потому что даже не знал где. Ему не было известно о ней ничего, кроме ее имени.

Она тоже не могла его разыскивать: у нее не было ни возможности это сделать, ни малейшего представления о том, где он мог находиться.

В течение последних нескольких лет Итака вернулась к своему первоначальному жизненному плану, и теперь в ее руках уже был инструмент: обмануть всех коллекционеров, кого только возможно, подделать все книги, предлагаемые сестрой Акилиной, – и копить, копить деньги, чтобы купить себе новую личность. Новое имя, новую жизнь, где-нибудь далеко-далеко.

38. «Фишер Кинг»

Май 2022 года

В понедельник утром у меня состоялся худший в моей жизни телефонный разговор. На моей памяти не было еще ничего ужаснее. До сих пор я вспоминаю его с содроганием.

Это была инспектор Менсия, кто взял на себя эту тяжелую роль. В ее голосе звучала горечь человека, звонившего выразить соболезнования.

– Унаи, я понимаю, что еще рано делать выводы, но будет лучше, если ты узнаешь обо всем первым. Учитывая, что ты имеешь к этому расследованию особое отношение… – произнесла инспектор, начав с такого вступления, от которого кожа покрывается мурашками и хочется поскорее сесть, чтобы не упасть от ожидающей тебя новости.

– Что я должен узнать первым, Менсия?

– Бенедикт Каллахан позвонил мне в субботу вечером из «Фишер Кинг». Территория издательства была закрыта с момента обнаружения там тела Сары Морган, но, разумеется, им нужно продолжать свою работу, несмотря на произошедшее. Каллахан сам явился в субботу в свой офис и вспомнил про комнату, которая оказалась не осмотрена полицией. Дверь в нее замаскирована так, что догадаться о существовании там еще одного помещения весьма затруднительно. По словам Бенедикта, он забыл упомянуть об этом, будучи в шоке из-за убийства Сары.

– И что обнаружили в той комнате? – перебил я инспектора Менсию, не в силах совладать с нервами. – Ты можешь перейти сразу к главному, прежде чем рассказывать детали?

– Он позвонил нам, потому что почувствовал странный запах, доносившийся из-за потайной двери.

– Еще один труп? – дрогнувшим голосом спросил я. Нет, этого не могло быть, она не могла умереть!

– Нет, нет, – поспешила уточнить Менсия. – Там оказался не труп… но много, очень много крови. Больше полутора литров – кровопотеря, не совместимая с жизнью. Мне очень жаль, Унаи. Экспертизу на этот раз сделали максимально быстро. Это твоя мама. Увы, вряд ли она выжила.

39. Молодой библиофил

1974 год

Прошло уже несколько лет твоего заточения в этой тюрьме под названием «школа Веракрус». Ты живешь под домашним арестом и ускользаешь по вечерам к окнам верхнего этажа, чтобы посмотреть на очертания города, представляя себе жизнь тех далеких теней, мелькающих за занавесками, – нормальную, свободную жизнь, так не похожую на ту, что выпала тебе.

Эта зима выдалась настоящим адом, с постоянными бурями, градом, дождем и ветром. От своих одноклассниц ты только и слышишь, как им надоела такая погода.

Ты занимаешься работой над созданием очередной подделки: тебе настолько уже удалось овладеть техниками фальсификации, что иногда даже ты сама с трудом отличаешь готовую копию от оригинала.

Сестра Акилина становится все дряхлее, глаза у нее видят все хуже, и она ходит с тростью.

В этот день она объявилась очень взволнованная.

– Поднимись в учительский зал, Итака. Матушке Магдалене пришлось принять сейчас одного молодого библиофила. Не знаю почему, но он спрашивал обо мне. У нас не было другого выхода, кроме как пойти ему навстречу. Наблюдай, слушай и учись. Только молчи, не говори ничего.

Ты следуешь за монахиней, заинтригованная новостью.

С тех пор как начался твой домашний арест, ты уже не имеешь возможности бывать в домах богатых семейств, заглядывать в их библиотеки. Коллекционеры передают тебе приветы через сестру Акилину. Кто-то из них, старенький и добродушный, даже приходит поздравить тебя с Рождеством, как дедушка внучку, и приносит тебе в подарок какую-то книгу. Как же ты была благодарна за это!

Вы с монахиней поднимаетесь по лестнице. Ты одета в свою неизменную школьную форму – кроме нее, тебе ничего не покупают: в этом нет смысла, поскольку ты все равно никогда не покидаешь стен школы. Микаэла всегда предлагает тебе свою одежду, и в другое время ты приняла бы ее, но теперь знаешь, что все эти вещи в любом случае останутся ненадетыми, да и хранить тебе их негде.

Вы входите в небольшой зал, где учителя назначают встречи родителям не самых прилежных учениц. Молодой человек стоит спиной ко входу, у окна, откуда открывается вид на бульвар Фрай Франсиско. Ты видишь лишь его светлые волосы, стройную мужскую фигуру и элегантный костюм.

Он поворачивается, и действительно, это еще очень молодой человек, вероятно, лишь немногим старше тебя, лет двадцати пяти. Отливающие золотом глаза, энергичные движения делового человека и весь вид, излучающий уверенность… когда он начинает говорить, тон его очень любезен.

– Сестра Акилина, попасть к вам оказалось нелегко…

Он протягивает ей руку. Монахиня, окинув его взглядом, отвечает на рукопожатие, и затем они оба изучающе друг на друга смотрят.

– Я слушаю вас, молодой человек. Директор школы сказала мне, что вы выражали очень настойчивое желание со мной встретиться. Чего именно вы от меня хотите?

– Я узнал о вас от одного хорошего друга, тоже коллекционера, как и я. Меня удивило, что главным поставщиком жемчужин его библиотечной коллекции оказалась сестра ордена Веракрус, а не какой-нибудь букинист-антиквар или аукционный дом.

– Книги всегда были моей страстью, и созерцательная жизнь монахини имеет свои преимущества: я посвятила библиофилии много десятилетий. За это время у меня установилось много дружеских связей с коллегами-библиофилами и книготорговцами. Они консультируют меня по поводу часословов, на которых я специализируюсь. Я получила хорошее образование, в том числе в Европе и США. Однако вы так ничего и не сказали о цели своего визита, молодой человек…

– Говорят, вы удачливая охотница за книгами. Мне бы хотелось со временем тоже войти в круг коллекционеров, пользующихся вашим расположением. Моя семья также питает страсть к часословам. В общем, позвольте прямо сейчас пригласить вас и сопровождающую вас ученицу…

– Итака, меня зовут Итака, – отзываешься ты, не приближаясь.

– Какое подходящее имя, – улыбается молодой человек. – Меня зовут Диего. Так что, по крайней мере, у меня имя художника и имеются кое-какие книги по Веласкесу. Кстати, есть у меня также некоторые замечательные издания «Одиссеи».

– Так вы говорили, Диего… – прерывает его сестра Акилина.

– Да, да, я говорил, что приглашаю вас прямо сейчас, если вы не возражаете, в нашу семейную библиотеку. На самом деле она принадлежит моему дедушке, дону Касто Оливьеру. Он сейчас уже почти отошел от дел, и всем бизнесом нашей семьи в основном руковожу я.

Лицо сестры Акилины расплывается в улыбке, и это кажется очень странным. Вернее сказать, весьма необычным.

– Да что вы говорите, молодой человек! Неужели вы действительно живете в этом знаменитом особняке семьи Оливьер?

– Именно так. С тех пор как не стало наших родителей, все мы жили с дедушкой, который и воспитал всех нас: мою старшую сестру, меня и моего младшего брата… Ну так что, вы принимаете мое приглашение? Мы могли бы поговорить там об экземплярах, которые мне хотелось бы найти с вашей помощью, – настаивает Диего.

Тебе уже доводилось видеть этот пылающий огонь в глазах, сосредоточенных на какой-то своей далекой цели на горизонте, и все разговоры в итоге сводились к тому, чтобы найти способ пополнить коллекцию очередной вожделенной книгой. Он, конечно, еще слишком молод, чтобы быть настоящим коллекционером, но в нем чувствуется аристократизм, утонченность прирожденного библиофила. И он очень красив, напоминает тебе породистого скакуна своей благородной и безупречной внешностью.

– Итаке нужно заниматься своими уроками, а я с удовольствием приму ваше приглашение. В моем распоряжении имеется сейчас несколько экземпляров, которые я собираюсь выставить на продажу, и вы будете первым, кто сможет это увидеть.

Сестра Акилина использовала свой старый проверенный трюк, действовавший как волшебное заклинание. Тебе прекрасно известен этот прием – это была одна из первых хитростей, которым научила тебя монахиня, когда у тебя еще имелась возможность сопровождать ее к коллекционерам.

После слов сестры Акилины «вы будете первым, кто сможет это увидеть» глаза молодого человека тотчас загораются. Это всегда действует безотказно.

Перед твоими глазами уже рисуется эта картина, как Диего следует за монахиней, почти истекая слюной в предвкушении своего нового приобретения – девственного и уникального, доставшегося только ему, – и сестра Акилина увлекает его за собой, словно гамельнский дудочник.

Но в этот момент тебе вдруг становится неспокойно.

Куда она его поведет?

За окном бушует непогода, ветер налетает неистовыми порывами на конские каштаны, заставляя их ветви яростно сражаться друг с другом.

Бульвар Фрай Франсиско совершенно безлюден – никому и в голову не придет выходить на улицу в такую погоду.

Ты понимаешь, что сестра Акилина не поведет Диего за пределы школы, а единственное место, которым можно впечатлить потомственного библиофила, – это библиотека старцев, подвал, где ты практически жила все эти последние годы. Однако именно там находится мастерская, где вы изготавливаете свои подделки, продаваемые сестрой Акилиной; там же вы дубите кожу и состариваете пергаменты, делаете бумажную пульпу, если это необходимо.

Нет, вести Диего туда не самая разумная идея, а сестра Акилина очень разумна.

Даже слишком.

40. Кладбище Вильяверде

Май 2022 года

Я смотрел на надгробие Марты Гомес, и в моих глазах были только вопросы. Что находится под этой серой плитой? Кто там покоится? Мама Германа, моя мама? Или там вообще пусто?

«Это не может закончиться так», – тихо повторял я, после того как облегчил свое сердце рыданиями перед этой могилой на кладбище Вильяверде.

За спиной у меня послышался шум, но я даже не обернулся – мне было все равно.

– Мне позвонил твой дедушка, – услышал я голос Эстибалис, когда она подошла. – Он волнуется за тебя, все мы волнуемся за тебя. Это для всех нас ужасный шок.

– Это какой-то абсурд, – произнес я, позволив ей обнять меня со спины. – Калибан же согласился дать мне больше времени. Это абсурд! Я в это не верю!

– Унаи, я разговаривала с инспектором Мадариагой. Обнаруженная кровь была пролита еще до последнего звонка Калибана. Это означает, что на момент вашего второго с ним разговора он ее уже убил. Или она была мертва. В любом случае Калибан продлил тебе срок для поисков «Черного часослова», когда заложницы, Итаки, уже не было в живых. Он никого не мог тебе отдать. Он тебя обманул. История с похищением закончена.

– Ничего не закончено, Эсти. Осталось еще множество неясностей. На самом деле, чем дальше заходит наше расследование, тем больше вопросов у нас появляется. Кто убил всех троих – это один и тот же человек? Куда делось тело Итаки? Является ли проклятый «Черный часослов» мотивом для всех трех убийств? И если говорить о моей семейной истории: какова разгадка моего появления на свет, почему мама меня оставила, зачем мой отец выдавал Марту Гомес за мою мать и действительно ли Герман ее сын?.. Ты хочешь, чтобы я продолжал, Эсти? Это дело слишком далеко от того, чтобы его можно было считать законченным.

Эстибалис встала рядом со мной, глядя на надгробие Марты Гомес.

– Знаешь, для меня ты всегда был кем-то вроде Бэтмена.

– Что, прости?

– Ты сирота, твой отец погиб во время нападения грабителей, и у тебя было прозвище, как будто от тотемного животного… Ты был настоящим Брюсом Уэйном. Ответственным, справедливым, помешанным на защите своего города.

Мне было сейчас не до подобных метафор.

– Я понимаю, ты хочешь меня подбодрить. Но нам нужно перестать уже сидеть сложа руки, как сказал бы дедушка, и двигаться дальше. Продолжать наше расследование. Тем более сейчас, когда на нас уже не давят рамки отведенного времени. Если Калибан позвонит через три дня – отлично. На этот раз мы сделаем всё, чтобы засечь его телефон. Он больше не сможет угрожать мне убийством моей мамы, она уже мертва. Теперь начинается моя охота, – сказал я, проведя пальцами по буквам имени, обожаемого мной с детства. Они были покрыты пылью. Пылью времени, патиной, делавшей мутными воспоминания о человеке, умершем сорок лет назад.

– Ты себя слышишь, Унаи? Ты как будто помешался на этом расследовании. Впрочем, как всегда… И как только я могла допустить такую ошибку и позволить тебе принимать участие в деле, касающемся твой мамы? – удрученно произнесла Эстибалис.

– О чем ты говоришь?

– О том, что ты правильно сделал, уволившись со службы, – это хорошо не только для тебя самого, но и для всех, кто находится рядом с тобой и любит тебя. Ты склонен к одержимости, у тебя все признаки человека с болезненной страстью. В твоих глазах огромное слепое пятно, и ты многого не видишь. Когда начинаешь заниматься каким-то делом, оно поглощает тебя целиком, истощая морально и физически. Ты перестал заботиться о себе, Унаи. Перестал заниматься бегом, проводить время со своей семьей, с Альбой и Дебой. Мы все понимаем, что Калибан поставил тебе нереальные условия, и я не хочу даже представлять, как бы я поступила, если б сама оказалась в такой ситуации, когда меня шантажировали бы жизнью моей мамы. Я была бы готова на что угодно. На любое безумие. И любой человек поступил бы так же. Даже если б не было никаких шансов. Как в этом случае.

Нет, ей меня не понять…

– Не волнуйся об этом. Я вовсе не помешан на «Черном часослове» и этом деле с якобы похищением моей мамы. Понятно, что это была ловушка. Я не собираюсь больше гоняться за этой книгой, – солгал я. – Но, как ты понимаешь, я не могу отказаться от поисков тела моей мамы и самого Калибана. Думаю, вам потребуется моя помощь, потому что этот человек явно имеет отношение к убийствам Сары Морган и Эдмундо. У меня имеются контакты среди библиофилов. И Итака Экспосито, хоть она уже и мертва, является связующим звеном между всеми этими преступлениями.

– Унаи… ты меня не слышишь. На самом деле ты ведь не Бэтмен и не супергерой, ты не можешь решать все подкидываемые тебе загадки, потому что некоторые партии играются крапленой колодой. Калибан – настоящий аферист и мошенник, и, что хуже всего, он отличный манипулятор – это самое опасное. И он крепко держит тебя на крючке, как я вижу.

– Говоришь, он держит меня на крючке?.. – Я посмотрел на свою напарницу почти со злостью, раздосадованный тем, что она не может взглянуть на ситуацию моими глазами. – Ну подумай, что я скажу Герману, как я буду смотреть ему в глаза и говорить, что понятия не имею, родные ли мы братья, или сводные, или, может быть, вообще генетически не родственники?

Над нашими головами пролетела ласточка, как мне показалось, испуганная моими криками.

– Ты не должен давать ему никакого ответа. Тебя обманул мошенник, попытавшийся шантажировать самым святым – семьей. На этом всё. Герман ничего не будет от тебя требовать. Он – так же, как и все мы, – хочет только одного: чтобы ты забыл поскорее обо всем, оставил это дело полиции и перестал себя изводить.

Я посмотрел на надгробия, лежавшие передо мной: мой отец, моя неродная, как оказалось, мама, бабушка, прабабушка и прадедушка.

– Сколько времени ты меня знаешь, Эстибалис?

– Да уже не один десяток лет.

– А говоришь со мной так, как будто совсем не знаешь… Ладно, пойдем; я понял, как нам нужно теперь действовать.

41. Буря

1974 год

Ты выглядываешь в окно: на улице не просто разгулялся ветер, раскачивающий деревья, – это уже настоящая буря. Сестра Акилина и Диего не могли выйти из здания школы Веракрус. Тебе пришлось ждать уже больше часа, но за тобой никто так и не пришел.

Тебя не покидает ощущение, что происходит что-то плохое, что-то по-настоящему страшное. Ты спрашиваешь о сестре Акилине в коридорах, в комнате для занятий, в библиотеке на первом этаже. Никто ее не видел.

Дрожа от страха, ты спускаешься по пустой, как всегда, лестнице, ведущей в подвал, в библиотеку старцев. Бушующая на улице буря разыгралась настолько, что ее страшные завывания вместе с треском ломающихся деревьев прорываются сквозь холодные каменные стены школы.

Ты застаешь сестру Акилину у двери в библиотеку: она поворачивает в замке ключ, имеющийся только у нее самой, у директрисы и у тебя.

– Что вы сделали, сестра? – с тревогой спрашиваешь ты. – Где этот молодой человек?

– С ним всё в порядке. Ты так и не поняла, кто это такой?

– Так расскажите мне. Я вижу, вам хочется наконец выговориться.

– Это внук Касто Оливьера – того самого, стараниями которого мой отец угодил в тюрьму по сфабрикованному ложному обвинению. Того самого Касто Оливьера, заплатившего двум бандитам, чтобы они зарезали моего отца. Так что этот молодой человек из того рода. Из тех людей, уничтоживших мою семью.

Чего-то подобного ты и боялась, когда монахиня подошла к Диего, с таким сдержанным взглядом, и пригласила его посмотреть экземпляры, которые на самом деле были у вас еще не готовы.

– Сестра, что вы сделали?

– Я ничего не сделала, детка. Не нужно подозревать меня в чем-то неподобающем – я провела много лет, обдумывая этот момент. Ничто из того, что привело меня сюда и что заставило здесь появиться этого молодого человека, не было случайностью. Мне не нужна месть; я просто хочу вернуть то, что принадлежит мне.

– Это невозможно, сестра. Что прошло, то прошло. Никто не сможет вернуть вам ваших родителей, вашу молодость, украденную у вас жизнь и вашу огромную библиотеку.

– Мне не нужна библиотека Касто Оливьера, – говорит сестра Акилина. – Мне она ни к чему. Я хочу только один-единственный экземпляр, самый дорогой моему сердцу и самый роковой – тот, из-за которого и началась вся эта война.

– Эта война принесла уже слишком много несчастья. Не продолжайте ее: тот человек сейчас очень стар, он скоро умрет, и никто уже не вспомнит, какое зло он вам причинил. Зачем вам ввязываться в такое гиблое дело? Вы же сами говорили, что первый закон Эгерий – «Никогда не попадать в тюрьму».

– Никто и не попадет в тюрьму. А сейчас ты узнаешь второй закон Эгерий; запомни его раз и навсегда, потому что в твоей жизни он много раз тебе пригодится: «Бери за себя ответственность. Решай свои проблемы сама. Всегда». Никогда не жди, чтобы кто-то решил их за тебя: если это сделает другой человек, у него обязательно будет какой-то скрытый интерес и рано или поздно он спросит с тебя за свою услугу. Оно того не стоит. Помни слова Еврипида: «Греби в своей собственной лодке».

– Хорошо, в таком случае, раз уж я должна грести в своей собственной лодке, у меня нет ни малейшего желания быть сообщницей в чьей-то вендетте. Только, прошу вас, дайте слово, что вы не сделали ничего плохого этому молодому человеку – ведь он, скорее всего, и знать не знает о прошлом своего дедушки. Пожалуйста, отступитесь от того, что вы задумали!

Сестра Акилина не из тех людей, кого можно легко подчинить, убедить или заставить изменить мнение. Ты пытаешься выиграть время, но с отчаянием осознаешь, что на самом деле его теряешь.

И тогда ты сдаешься, понимая, что не сможешь победить. Сестра Акилина сгорбленная и почти слепая, передвигающаяся с тростью, и вот уже несколько лет ты на две головы выше нее, но ей всегда удается одерживать над тобой верх. Она твоя наставница во всех преступных делах, но никакой другой у тебя не было. Сколько бесконечных часов ты проработала рядом с ней, совершенствуя свое мастерство фальсификации… Именно она стала тем человеком, с кем ты провела большую часть своей жизни.

– Какую книгу вы хотите себе вернуть? – спрашиваешь ты наконец.

– Уникальный экземпляр, стоящий как десять школ, но я никогда его не продам: «Черный часослов» Констанции Наваррской.

– «Черный часослов»? – удивленно переспрашиваешь ты. За все эти годы сестра Акилина ни разу не упоминала о существовании ничего подобного.

– Пергамент окрашен пигментом из чернильных орешков – дубовых галлов. С золотыми и серебряными иллюстрациями. Это нечто мистическое. Мы с отцом любили рассматривать этот часослов по вечерам, и миниатюры в нем как будто оживали. От них исходил такой удивительный свет… Это необыкновенный экземпляр, Итака. Самый красивый в мире и самый редкий. Поистине уникальный.

Монахиня зачаровала тебя, поймала на тот же крючок, что и Диего Оливьера. Она рассказала о существовании некоей восхитительной книги, и вот ты уже жаждешь увидеть эту драгоценность, обладать ею – и потом сделать ее копию. Это был бы совершенно необыкновенный опыт: иллюстрировать манускрипт, окрашенный в черный цвет. Тебе никогда даже не приходил в голову подобный эксперимент.

– И как вы собираетесь вернуть себе часослов?

– Так же, как совершаются все дела, – посредством диалога. Я пойду сейчас домой к Касто Оливьеру; у меня к нему разговор, которого я ждала много десятилетий. И наконец этот день пришел, дорогая Итака.

Это первый раз, когда сестра Акилина называет тебя «дорогая». Ты отмечаешь это как нечто небывалое. С ней ты никогда не знаешь, можно ли верить тому, что она говорит, – слишком часто тебе доводилось слышать, как монахиня лгала, – однако она уж точно никогда не была щедра на ласковые слова. Это неожиданное обращение немного согревает твою душу, ты им даже несколько польщена.

– Сестра, сегодня совсем не подходящий день. Лучше вам пойти к этому сеньору Оливьеру завтра. Такая буря за окном, что опасно сейчас выходить. На улице нет ни души.

– Тем лучше: этот дом находится в самом центре, а я не хочу, чтобы меня видели. Монахиня, входящая в особняк Оливьера, – хороший повод для сплетен в этом городе. – Сестра Акилина украдкой бросает взгляд на дверь, которую только что закрыла. – В любом случае мне нужно сделать это сегодня.

Она отодвигает тебя своей тростью и начинает подниматься по лестнице. Монахиня двигается тяжело и неуклюже, и ты помогаешь ей, чтобы она не оступилась.

От твоего внимания не ускользает то, что ступеньки запачканы мокрыми следами больших ног.

Когда вы выходите в холл школы, сестра Акилина говорит тебе на ухо:

– Не спускайся в библиотеку старцев до моего возвращения. Потом я объясню тебе, что нужно делать.

Ты смотришь, как она открывает дверь школы, и остаешься там, на пороге, за который тебе запрещено выходить вот уже несколько лет, с тех пор… С тех пор, как в твоей жизни ненадолго появился Гаэль. Воспоминание о нем кажется тебе теперь каким-то нереальным, потому что он ассоциируется у тебя с радостью, ясным небом, солнечной и светлой Виторией, а не с этим мрачным городом, где наводило ужас неистовство грозы и ветра.

Ты наблюдаешь с порога школы, как сестра Акилина удаляется по бульвару Фрай Франсиско, в своем монашеском облачении, без зонта, с тростью из самшита – такого же твердого дерева, как и она сама.

Проходит несколько часов послушного ожидания. Ты не осмеливаешься даже думать о том, что произошло, увидел ли Диего Оливьер какие-нибудь ваши книги, вернулся ли он домой к дедушке… Вариантов развития событий огромное множество, так что ты решаешь не изводить себя измышлениями и дождаться сестру Акилину: ты понимаешь, что являешься пешкой в ее игре и ответить тебе на все вопросы может только она сама.

…Однако монахиня все не возвращается.

Буря утихла, но отступившие ветер и дождь оставили после себя плачевную картину: уютный бульвар оказался теперь кладбищем истерзанных веток и листьев.

Какие-то люди поднимаются по лестнице к дверям школы. Это не родители кого-то из учениц, их ты узнала бы. Ты открываешь им дверь, и они, спросив у тебя, где найти директрису, идут дальше, не обращая больше на тебя внимания.

Матушка Магдалена выходит им навстречу. Посетители сообщают ей какую-то новость, и ты с ужасом видишь, как она едва не оседает на пол, зажимая рукой рот, чтобы не закричать.

Ты тотчас понимаешь, что произошло, хотя еще никто не прошептал тебе эту новость на ухо. Через несколько минут об этом уже знает вся школа. Многие ученицы оказались заперты в здании из-за непогоды: родители предпочли не забирать их, пока буря не успокоится.

«Сестра Акилина! На нее упала ветка!» – кричат перепуганные известием девочки.

Некоторые из них обнимаются, утешая друг друга, и все плачут.

Только у тебя нет слез. Всем твоим существом завладевает ужас.

Но тебе нужно действовать. Ты должна все выяснить.

Ты разыскиваешь Микаэлу в толпе девочек, хаос тебе даже на руку.

Наконец-то ты выйдешь из своей тюрьмы.

– Ты знаешь, где находится особняк семьи Оливьер? – шепчешь ты ей, ведя ее в туалетную комнату на первом этаже.

– Разумеется, на улице Мануэль Ирадьер.

– Это далеко? – спрашиваешь ты.

– Нет. Если бежать, то мы будем там меньше чем за десять минут.

– У тебя есть зонт?

– Конечно.

– Бежим, прямо сейчас, – предлагаешь ты.

Микаэле тоже не занимать решительности. Она быстро вытирает слезы и прекращает плакать.

Вы проскальзываете сквозь толпу родителей, пришедших за своими дочерями и узнавших шокирующую новость. Никто даже не думает вас останавливать, когда вы бежите прочь, скрываясь под уже ненужным зонтиком. Ты знаешь, что матушка Магдалена сейчас слишком занята, чтобы заметить твое отсутствие. Этот первый глоток свободы за многие годы, но совсем не об этом ты мечтала столько ночей, лежа без сна на своей неудобной кровати…

Микаэла дает тебе руку и бежит, увлекая тебя за собой: она должна торопиться, потому что ее отец может приехать в школу с минуты на минуту и ей не хочется нарваться на неприятности.

Вы бежите по мокрому тротуару, перепрыгивая через ветки, пробегаете под железнодорожным мостом и у начала бульвара Ла-Сенда сворачиваете на одну из боковых улиц: по словам Микаэлы, осталось совсем немного.

Наконец вы приближаетесь к особняку семьи Оливьер, где стоит небольшая группа зевак и несколько человек в форме, сгрудившихся вокруг тела сестры Акилины. Металлическая дверь в заборе открыта, и никто не прогоняет вас, никому нет до вас никакого дела.

Вокруг действительно много веток, но все они лежат поодаль.

Похоже, вовсе не ветка убила сестру Акилину. Осмотревшись, ты приходишь к выводу, что, очевидно, это был цветочный горшок, упавший со второго этажа, где в этот момент какой-то старик с узким лицом и острой белоснежной бородкой плачет, облокотившись на перила.

42. Святой Юдикаэль

Май 2022 года

Мы поднялись по пустынному склону к дому дедушки. Открыв дверь, я посвистел, прежде чем пойти наверх по лестнице. Это был семейный обычай – дедушка всегда так делал, и я впервые задумался о том, была ли такая привычка у моего отца.

Мы ожидали найти дедушку на кухне, но его там не оказалось. В этот момент у Эстибалис зазвонил телефон, и она жестом показала мне, что ей нужно поговорить.

Я отошел, чтобы не мешать ей, и вдруг услышал над головой какой-то шум. Видимо, дедушка находился на чердаке. В последнее время он проводил там много времени, роясь в коробках, хранивших вещи из прошлого.

Поднявшись на чердак, я действительно обнаружил там дедушку: он сидел на одной из коробок, с очками на носу, и читал какую-то пыльную книгу.

– Что ты делаешь, дедушка?

– Да вот, ищу, чем я могу тебе помочь, сынок. Смотри, я нашел Библию, которую прислал мне мой друг Гаэль, – он ее подделал, – произнес дедушка и протянул мне экземпляр, ничем, казалось бы, не отличавшийся от множества других школьных Библий, продававшихся в любом книжном магазине.

Я взял книгу в некотором недоумении.

– Как это – подделал?

В этот момент по лестнице торопливо взобралась Эстибалис, явно неся нам новости, – но, приблизившись ко мне и увидев Библию в моих руках, вопросительно на меня посмотрела.

– Ты должен мне все объяснить, дедушка. Выходит, эта Библия поддельная?

Дедушка почесал свои три седые волосинки, оставшиеся у него под беретом, как он всегда делал, когда бывал смущен или озадачен.

– Вся эта каша заварилась из-за имени твоего отца. В те времена священники соглашались крестить ребенка только по святцам, и дон Феликс говорил, что никакого святого Гаэля там не было. Я нашел ему святого Юдикаэля, но священник настаивал, что это не одно и то же. И тогда мой друг Гаэль, желавший во что бы то ни стало, чтобы я назвал своего сына в его честь, прислал мне эту Библию. Вот, смотри, в этом месте, отмеченном закладкой, действительно упоминается «святой Гаэль», но это подделанная страница. Я показал ее дону Феликсу, и он в конце концов согласился крестить твоего отца этим именем… Почему ты так на меня смотришь, сынок? Это может быть важно?

– Ну что ж, дедушка… То, что шестьдесят лет назад ты обманул священника с помощью подделанной страницы, это сущий пустяк. Важно то, что стоит за этим. Ты рассказывал, что Гаэль Морган был шотландцем из богатой семьи и у него была страсть к книгам – он покупал и продавал их. Но ты никогда не упоминал о том, что он их подделывал. А это – в контексте того дела, которым мы сейчас занимаемся, – как раз имеет значение. Не касательно самого Гаэля Моргана, а в отношении его потомков, пошедших по его стопам, – объяснил я дедушке. – Это все меняет. Мы исходили из того, что убитая – законопослушная издательница, без какого-либо криминального прошлого, а ее отец – почти отошедший от дел книготорговец. Если же на самом деле оба они занимались фальсификацией книг, то возможные мотивы убийства следует рассматривать значительно шире.

Мы с Эстибалис обменялись напряженными взглядами.

– Мне нужно сообщить тебе еще кое-что насчет Алистера Моргана, Кракен, – сказала моя напарница. – Когда ты звонил мне из Мадрида несколько дней назад, ты рассказал, что существует два черных часослова: один, хранящийся в Нью-Йорке, и второй, изготовленный по заказу Сфорца.

– Да, я пересказал тебе то, что узнал от Гаспара – букиниста и информатора, сотрудничающего с бригадой по сохранению исторического наследия. А почему ты об этом заговорила?

– Я, как ты знаешь, пыталась найти какую-нибудь информацию в базе данных Дульсинея, и «Черный часослов» Констанции Наваррской не числится там среди экземпляров, объявленных похищенными. Потом я навела справки по поводу других часословов, о которых ты говорил. Оказывается, черный часослов, хранящийся в Нью-Йорке, находится в Библиотеке и музее Моргана.

– Ты сказала «Моргана»?

– Именно так. В библиотеке Пирпонта Моргана на Манхэттене. Морганы – известная семья банкиров, меценатов, выдающихся коллекционеров и библиофилов. И предвосхищая твой вопрос: да, они родом из Шотландии. Что касается того, являются ли Гаэль Морган, Алистер и Сара их родственниками, мне это неизвестно. Однако вот что странно: Алистер, как ты говорил, не смог тебе ничего сообщить по поводу «Черного часослова».

– Да, по его словам, он никогда ни о чем подобном не слышал. Это, конечно, очень меня удивило, потому что другие книготорговцы – то есть Гаспар – признавали существование часослова.

Возможно, все было не так-то просто с этим старым хиппи, убитым горем. Может быть, он лгал мне и в другом – например, о Марте Гомес… Я уже не знал, кому можно доверять, а кому – нет.

– Как бы то ни было, – продолжала Эстибалис, – у меня есть для тебя еще новости, и все они важные.

Она посмотрела на дедушку, но поскольку привыкла считать его «своим», то не стала просить его оставить нас.

– Лореа отказывается от чистосердечного признания, и пока мы можем предъявить ей только то, что ее показания не совпадают с данными камер видеонаблюдения, зафиксировавших ее приход и уход из магазина «Монтекристо». Я пыталась надавить на нее, но все бесполезно: то ли эта студентка настолько крепкий орешек, то ли действительно ничего не делала и ничего не знает. В общем, с ней дело глухо. Если ей и есть в чем признаться, она этого не сделает.

У Эстибалис был настолько большой опыт допросов, что она безошибочно могла определить, когда задержанный был готов наконец заговорить. Мы называли этот момент «подозреваемый созрел»: это можно было определить по языку тела и тому напряжению в поведении, создававшему ощущение натянутой нити, которая вот-вот порвется. Однако иногда этого не удавалось добиться. Подозреваемый был слишком холодным и отстраненным, не шел на контакт, упорствуя в своем молчании, или просто ему действительно нечего было сказать.

– Но все-таки ты улыбаешься, – заметил дедушка.

– Потому что продвижение у нас все-таки есть. Мы проделали невероятную работу, проверяя все входящие и исходящие посылки книжного магазина «Монтекристо», и нам удалось сделать жуткое открытие: пакет с книгой, взорвавшейся впоследствии в руках Сары Морган, был отправлен именно оттуда и в тот самый день, когда был убит Эдмундо. Доставкой занималась малоизвестная курьерская служба «Райдерпэк», но, насколько я понимаю, все книготорговцы работают с разными компаниями – в зависимости от срочности, места назначения и, прежде всего, ценности отправляемой книги, – пояснила нам Эстибалис.

– Книга была отправлена из магазина Эдмундо? – повторил я. – Тогда что у нас теперь вырисовывается, Эсти?

– Ясное дело, сынок, – не удержался дедушка. – Похоже, этот неугомонный букинист убил свою любовницу, внучку моего друга Гаэля.

43. Союзники

1974 год

Наступила ночь, и рыдания наконец стихли, уступив место сну. Девочки безудержно оплакивали сестру Акилину, хотя им и не довелось увидеть ее мертвой.

Тебе же пришлось это пережить. Перед твоими глазами все еще стояла эта картина: тело монахини, лежавшее посреди затопленного дождем сада. Ее трость, валявшаяся чуть в стороне, в нескольких метрах. Размозженная голова, кости, кровь вперемешку с грязью…

Когда ты пришла, это было все, что осталось от сестры Акилины. Ее самой больше не было.

Ты должна принять, что с этого момента твоя жизнь навсегда изменилась и в качестве руководства к действию у тебя есть только второй закон Эгерий: «Бери за себя ответственность».

И еще тебя беспокоит: что же оставила сестра Акилина в библиотеке старцев? Ты потихоньку спускаешься туда, как делала почти каждую ночь в последние годы: ты хорошо знаешь каждую скрипящую половицу и ледяной холод каменных стен. Идешь, сжимая в руке ключ, на этот раз в своей дневной одежде, а не в пижаме. Тебя преследует вопрос: куда делся Диего Оливьер, почему его не было рядом с дедушкой в тот момент, когда ты прибежала к особняку вместе с верной Микаэлой?

Ты открываешь дверь в библиотеку, включаешь свет и начинаешь осматривать все внутри, не совсем понимая, что нужно искать… И вдруг видишь на полу между мольбертами какую-то фигуру. Человек шевелится, стонет, пытается закричать, но кляп во рту не дает ему этого сделать. Руки у него связаны за спиной тряпками. Так же, как и ноги – на уровне щиколоток и коленей.

Ты осторожно приближаешься и внезапно с ужасом понимаешь, что он тебя не видит – его глаза слепы.

– Диего, ты в порядке? – задаешь ты нелепый вопрос – глупее не придумаешь в такой ситуации.

Он слеп, но не глух и теперь знает, что ты находишься рядом с ним. В любом случае ты собираешься его освободить. Сестра Акилина погибла, одолеваемая жаждой мщения: это была ее месть, ее война, ее мотивы. С твоих пятнадцати лет она сделала тебя своей сообщницей в тысячах преступлений, но теперь ее больше нет, и ты можешь наконец освободиться, не позволив ей утащить тебя за собой в ад. Семья Оливьер тебе не враги, и, кем бы они ни были, это просто чудовищно – ослепить человека и оставить запертым в библиотеке, связанным и с кляпом во рту.

Ты подходишь к Диего, освобождаешь его от этого кляпа, и он жадно начинает вдыхать воздух.

– Итака? Это ты, Итака? Пожалуйста, вызови врача, я ничего не вижу!

Лицо Диего пахнет скипидаром – очевидно, сестра Акилина плеснула ему в глаза эту едкую жидкость. Он крепкий молодой человек, и монахиня решила прибегнуть к помощи химии, чтобы уравнять силы.

У тебя есть бутылка с водой для разведения водорастворимых пигментов, ты берешь ее и промываешь ему глаза. У него сильный ожог: раньше они были золотистые, ты это помнишь – а теперь совершенно красные. Бедный Диего…

– Ты можешь?.. Можешь меня выпустить или ты с ней заодно? – умоляюще произносит он.

– Сестра Акилина погибла во время бури. Я боялась, что произошло что-то ужасное, поэтому спустилась сюда, как только смогла. Она запретила мне входить в библиотеку до ее возвращения, и у меня были подозрения, что она заперла здесь тебя.

– Но почему? Я ничего не понимаю. Я ведь просто пришел, чтобы купить какие-нибудь редкие книги, – растерянно бормочет Диего.

– Я дам тебе ответы на все вопросы, только попозже. А сейчас меня беспокоят твои глаза, и нужно подумать, как вывести тебя отсюда, чтобы ты получил медицинскую помощь. Ты не сможешь в одиночку добраться до больницы, а я очень плохо ориентируюсь в городе и не знаю ни одного врача.

– А директриса школы? Ты не можешь разбудить ее? Она, наверное, смогла бы что-то сделать.

«Ее нужно остерегаться», – проносится в твоей голове, но ты не хочешь слишком многое раскрывать Диего – он всего лишь незнакомец, которому ты помогаешь, но у тебя нет ни малейшего желания оказаться из-за этого за решеткой. Мать Магдалена может искусно вывернуть всю ситуацию и свалить всю вину на тебя. И ты опасаешься, что твои мечты обрести свободу оказались теперь под угрозой – твой план закончить учебу, забрать все заработанные за последние годы деньги и вырваться наконец из этого заточения, на которое тебя здесь обрекли.

– Нет, нужно придумать что-то другое. Директриса тоже может быть замешана во всем этом, – придумываешь ты отговорку.

– Тогда мы должны как-то выбраться отсюда, и уже из дома я смогу вызвать врача. Это недалеко. Ты можешь освободить меня?

Ты разрезаешь его путы одним из ножей, имевшихся в мастерской, и – на всякий случай – кладешь его себе в карман.

– Спасибо, спасибо тебе большое. Ты моя спасительница! Не знаю, что за кошмар со мной происходит, но я очень благодарен тебе за помощь, Итака, – бормочет Диего, все еще с некоторым недоверием и опаской.

Глаза у него по-прежнему зажмурены; он берет бутылку с водой и снова промывает их, а также рот и лицо.

– Тут ведь была лестница, верно?

Ты помогаешь Диего подняться по ступенькам, он опирается на тебя своими крепкими руками, и ты с трудом выдерживаешь его вес.

– Главное – не шуметь. Попробуем выбраться через окно во дворик, а оттуда перелезем через ограду и спрыг-нем вниз. Я буду тебя вести, – шепчешь ты.

Вы спешите прочь под покровом ночи – две тени, пошатывающиеся и опирающиеся друг на друга. Ты взялась помогать Диего, и меньше всего тебе хочется быть обвиненной в его похищении: ты прекрасно знаешь, что в этом деле не сможешь рассчитывать на защиту школы. Ты взвесила все возможности и вступила на рискованный путь, но это неизведанный пока для тебя риск. Знакомые пути слишком жестоки, чтобы ты могла обратиться к ним. Ты знаешь, что тебе потребуются союзники для твоей новой жизни. И этими новыми союзниками могут стать Диего и семья Оливьер.

Две тени в ночи – светлой, звездной и холодной, но такой восхитительно спокойной – проскальзывают по дворику и перелезают через ограду. Диего осторожно ощупывает прутья, перебираясь вслепую, по памяти, – ведь он столько раз видел раньше этот забор, проходя мимо по бульвару.

В конце концов вы оказываетесь по ту сторону ограды, что было тебе запрещено с тех пор, как ты познала вкус поцелуев в полумраке библиотеки.

Ты уже знаешь дорогу – несколько часов назад тебе пришлось проделать этот путь со своей лучшей подругой, но ты делаешь вид, будто это Диего тебя ведет. Однако в голове у тебя еще не сложился план, какую роль тебе следует играть перед семьей Оливьер. К тому же ты немного опасаешься, не успел ли заметить тебя дедушка Диего, хотя это маловероятно – ведь ты все время прикрывалась зонтиком.

Дверь в заборе, окружающем особняк, закрыта, и Диего достает связку ключей.

– Здесь – самый маленький, восьмиугольный, – шепчет он.

Его лицо искажает гримаса боли. Должно быть, роговицы у него горят, как в аду.

Ты уже второй раз за последние несколько часов оказываешься за этим забором – с той разницей, что теперь ты явилась сюда спасительницей наследника. Тело сестры Акилины уже не лежит перед входом. Как бы то ни было, ты стараешься не приближаться к тому месту.

Диего снова протягивает тебе связку ключей.

– А теперь маленький круглый ключ. Тут три ступеньки, мы почти пришли.

Ты помогаешь ему войти, и, как только вы оказываетесь внутри, ледяной холод Витории исчезает. Ты радуешься, что не отправилась в этот раз в библиотеку в ночной рубашке. Не самый подходящий вид для того, чтобы произвести первое впечатление.

– Кармен! – кричит Диего. – Скорее! Позвони доктору Ибисате! Мне нужна помощь!

44. Новость-бомба

Май 2022 года

Эстибалис взяла шатающийся плетеный стул и села на него.

– У нас есть квитанция на посылку с подписью Эдмундо, но нет уверенности в ее подлинности. Я отправила этот образец на графологическую экспертизу, чтобы установить, не является ли она поддельной.

– А кто, по-твоему, мог это сделать? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Это вполне могла быть Лореа, если следовать нашей теории о том, что мотивом ее убийства как Эдмундо, так и Сары была любовная связь между ними. Проработав у него не один месяц, студентка легко могла научиться подделывать его подпись. У нас имеются другие квитанции с подписью Лореа, так что эксперты смогут сравнить образцы. Кроме того, я пыталась дозвониться до Гойи, чтобы попросить у нее какие-нибудь документы с ее подписью. Правда, она, как всегда, избегает общения со мной и не отвечает на звонки, – удрученно сообщила Эстибалис. – Как бы то ни было, у нас есть доступ к ее подписи из удостоверения личности. Ее я тоже отправила на экспертизу, но впоследствии, для проведения более полного анализа, могут потребоваться какие-нибудь дополнительные рукописные образцы – в том случае, если не будет обнаружено совпадения с почерком Лореа.

Я взял для себя другой хромой стул, и дедушка сделал то же самое.

– В любом случае это сильно сокращает список возможных подозреваемых: у нас есть Лореа, Гойя и, возможно, по-прежнему Тельмо…

– Ты можешь себе представить, чтобы Тельмо проходил незамеченным по аркаде на площади Испании, наведываясь в магазин «Монтекристо», как к себе домой, подписывая квитанцию на отправку книги со взрывоопасным переплетом и готовя смертельную ловушку с анилином? И при этом не осталось бы никаких свидетелей и никто не заметил бы ничего подозрительного? Нет, такого типа, как он, никто не смог бы забыть, Кракен.

Я опустил голову.

– Ну да, такого, как он, не забыть, – должен был признать я. – Что ж, в таком случае остается дождаться результатов экспертизы.

И тогда Эстибалис бросила на меня один из своих торжественных взглядов, очевидно предвосхищавший какую-то новость-бомбу.

– Есть что-то еще, верно?

Она вытащила из кармана брюк телефон.

– Мне наконец прислали смоделированное изображение Итаки Экспосито в настоящее время. Это искусственно созданный портрет, но он довольно реалистичен. Я понимаю, что тебе не терпится его увидеть. Ты хочешь, чтобы я осталась? Или, может быть, тебе хочется в этот момент быть одному? – предложила моя напарница.

Я выхватил у нее из рук телефон.

– Ну же, давай скорее.

И тогда я впервые в жизни увидел свою маму – ту, чья кровь, как мне сказали, совпадала по ДНК с моей. Это была ее кровь, обнаруженная впоследствии в таком количестве, что надежды не оставалось: мама, скорее всего, была мертва. Я опять ее потерял.

Может быть, у нее по-прежнему такие же темные и гладкие волосы – но возможно, и нет… Черты лица девочки, рисовавшей когда-то памятник на площади Вирхен-Бланка, несколько вытянулись, глаза стали более широко расставленными и губы сделались тоньше. Передо мной была взрослая Итака, смотревшая прямо на меня – как мне хотелось бы, чтобы это было наяву…

– Дедушка, ты когда-нибудь видел ее?

Дедушка снова надел свои очки для чтения.

– Лицо совсем незнакомое. В Вильяверде она никогда не бывала, я бы ее запомнил.

Несколько дней назад я уже показывал дедушке две фотографии, запечатлевшие Итаку в детстве и в юности, но тогда он тоже сказал, что видит ее впервые.

– А ты не помнишь, имел ли мой отец какое-то отношение к Школе искусств и ремесел?

– Твой отец никогда не проявлял особых талантов ни в живописи, ни в скульптуре, так что сомневаюсь, что он когда-либо мог посещать там занятия, – пожав плечами, произнес дедушка.

– Ну, возможно, он не учился, а подрабатывал там – например, натурщиком…

Дедушка заливисто расхохотался.

– Я мог бы представить Гаэля кем угодно, но только не натурщиком – ну и придумал же ты, сынок! Конечно, он подрабатывал, как многие ребята его возраста. Я знаю, что он работал в книжном магазине «Линасеро», а также официантом на праздниках Белой Девы и курьером в бакалейной лавке… Он был шустрым парнем и брался за что угодно.

Когда дедушка, обычно очень немногословный, начинал говорить долго и пространно, это означало, что пора оставить его в покое. Я поднялся, и Эстибалис последовала моему примеру. Мы попрощались с ним. Едва выйдя из дома дедушки, я позвонил инспектору Менсии, включив громкую связь, и Эстибалис изложила ей новость о том, каким образом к Саре Морган попала убившая ее книга.

– Это однозначно связывает оба дела, – заметила Менсия.

– А что касается третьего дела, связанного с Итакой Экспосито, – вмешался я, – в нашем распоряжении теперь имеется ее смоделированная внешность – то, как она могла бы выглядеть в настоящее время. Я полагаю, вы сейчас ищете ее тело; так вот, теперь у нас есть ее изображение.

Менсия помолчала какое-то время.

– Нет, мы не ищем тело. Да, действительно была обнаружена кровь в количестве, несовместимом с жизнью, но у нас нет никаких обращений по поводу пропажи женщины такого возраста, так что наш приоритет сейчас – расследование убийства, где у нас имеется труп, то есть Сары Морган.

– Вы не ищете тело? – переспросил я, обескураженный. – Как так?

– Итака Экспосито не существует ни в каких базах данных, ни в официальных документах. Как мы будем ее искать? Обклеим Мадрид ее изображением и будем спрашивать: «Не видели ли вы эту покойную женщину?» – ответила мне Менсия, слегка закипая.

Эстибалис пришлось вмешаться, чтобы вернуть все в русло здравого смысла:

– Инспектор Мадариага, я пришлю вам все документы, о которых мы говорили. Будем продолжать наше сотрудничество, поскольку теперь уже точно известно, что существует связь между убийствами Эдмундо и Сары Морган. Договорились?

– Да, конечно, – отозвалась Менсия.

– Хорошо, – сказал я. – Вот что получается: известно, что Итака Экспосито мертва, но ее тело никто не ищет. И, разумеется, никто не станет разыскивать «Черный часослов» Констанции Наваррской. Но мы, по крайней мере, можем организовать ловушку для Калибана, если он позвонит в назначенный срок. Он уже не может убить мою маму, никакие его угрозы уже не страшны, так что – кто бы он ни был, – надеюсь, нам удастся его наконец поймать…

Эстибалис затаила дыхание – она, видимо, думала, что я уже сдался.

– А я прямо сейчас отправляюсь в Мадрид, – закончил я. – Там есть много ниточек, за которые можно потянуть.

45. Дедушка Оливьер

1974 год

На следующий день директриса вызывает тебя к себе в кабинет. В школе царит настоящая сумятица в связи с предстоящими похоронами сестры Акилины. Тебе все еще трудно поверить в ее смерть. Но в то же время ты понимаешь, что для тебя все еще не закончилось, и утром ты поднялась, полная решимости.

– Итака, дон Касто Оливьер попросил, чтобы ты присутствовала при разговоре, – сообщает тебе директриса.

На этот раз лицо у нее несвежее. Она плохо спала, о чем можно догадаться по темным мешкам под глазами, чего раньше тебе не доводилось у нее видеть.

Мать Магдалена показывает тебе взглядом, чтобы ты осталась стоять, но дон Касто предлагает тебе стул рядом с собой, перед столом директрисы.

– Садитесь, юное создание. Я еще даже не знаю, как смогу отблагодарить вас за то, что вы сделали вчера для моего внука.

– Как он сейчас? – спрашиваешь ты.

– В больнице. У него химические ожоги век и щек, но сильнее всего пострадал левый глаз. Офтальмолог пока не может сказать, удастся ли ему восстановить зрение. Его роговицы несколько часов находились в контакте со скипидаром. Это какое-то зверство!

Мать Магдалена поднимает подбородок и сжимает губы. Это можно было бы принять за демонстрацию высокомерия, но ты, научившаяся за многие годы читать ее лицо, понимаешь, что она сильно напугана.

– Полагаю, все это не должно выйти за пределы школы, – замечает директриса.

– Все это уже вышло за пределы школы, – отвечает дон Касто. – Врачи обязаны информировать соответствующие органы, когда у них есть основание подозревать, что было совершено преступление. Мой внук подвергся жестокому нападению, он был связан и заперт, с кляпом во рту, в подвале этой самой школы, которую вы возглавляете.

– Все это совершил человек, которого уже нет с нами, и, между прочим, погибший в вашем саду. Что вы можете сказать по этому поводу?

Дон Касто смотрит на нее с непонимающим видом.

– Что я могу сказать? Ну, она пришла ко мне, и мы немного поговорили о книгах. Сестра Акилина оказалась очаровательной собеседницей – настоящим библиофилом и специалистом по интересующим меня книгам. Однако она сказала, что торопится, и все время смотрела в окно, дожидаясь, когда буря немного успокоится, чтобы вернуться в школу. Как я мог догадаться, что она сделала с моим внуком?

– Она ничего вам не сказала?

– Ничего, матушка Магдалена. Ничего. Она сказала только, что придет ко мне снова на следующий день, поскольку у нее имеется для меня некое важное предложение. Сделка, уточнила она. Сделка между библиофилами. Обмен одного экземпляра на другой, предположил я. Но не похищение моего внука – боже мой – не похищение! С каких пор библиофилы стали обменивать книги на людей?

На этот раз мать Магдалена хранит гробовое молчание, оставшись без аргументов.

– Полиция уже приходила, чтобы сообщить о смерти? – спрашивает дон Касто.

– Разумеется. Эта буря стоила жизни двум жителям Витории; также насчитывается дюжина пострадавших, трое из которых с довольно серьезными травмами. Аварийно-спасательные службы работали не покладая рук весь вечер и ночь, спасая людей, заблокированных даже в собственных автомобилях. Сестра Акилина скончалась от травмы головы, а одного из пожилых жителей Каско-Вьехо ветер сбил с ног и протащил по улице, в результате чего он также погиб, – сообщила директриса.

– Вернемся, однако, к тому, что касается моего наследника, – настаивает Касто Оливьер. – Я могу привлечь вашу школу к ответственности или, во всяком случае, сообщить обо всем в полицию, а это, как вы понимаете, будет означать конец для вашей общины.

– Да, это так.

– Я ничего не стану от вас требовать. По крайней мере, пока. Вам не нужен скандал, но я хочу отблагодарить эту девушку, которой хватило смелости прийти на помощь моему внуку и освободить его, – произносит дон Касто и поворачивается ко мне.

– Итака всего лишь поступила как настоящая добрая христианка – именно этому мы научили ее в нашей школе. Любая из наших учениц сделала бы то же самое, – холодно отвечает мать Магдалена.

– Однако это сделала именно она, а не кто-то другой. Я бы хотел поговорить с ее родителями, чтобы выразить им свою благодарность.

Тебя охватывает стыд, знакомый тебе с самого детства. Этот неизменный стыд, от которого нет спасения.

– У нее нет родителей, она сирота и живет при школе.

Дон Касто поворачивается к тебе.

– Сколько тебе лет, детка?

– Через двадцать дней исполнится восемнадцать, – отвечаешь ты, выразительно глядя директрисе прямо в глаза.

– И что ты собираешься делать, когда закончишь учебу? Тебе есть куда пойти?

– Есть, – отвечаешь ты, хотя это неправда.

У тебя есть деньги, но идти тебе некуда. Вплоть до этого момента ты представляла себе нечто абстрактное – «куда-нибудь, на свободу из этих стен».

Дон Касто понимает. Он слишком многое понимает.

– Вы должны дать свое согласие на то, чтобы я взял эту девушку под опеку до ее совершеннолетия – ей остается всего несколько лет до двадцати одного. И она не будет больше жить при школе. В противном случае я представлю заключения врачей и найму армию адвокатов. Кроме того, у меня хорошие связи в епископате. Произошедшее в вашей школе – вопиющий случай, но я согласен с вами, что проступок одного человека не должен навсегда запятнать репутацию вашего заведения и будущее всех ваших учениц и преподавательниц.

И ты наконец понимаешь, что победила мать Магдалену. Скоро вы расстанетесь навсегда, о чем обе давно мечтали, с самого твоего рождения.

Однако на этот раз все будет не так, как она хотела.

46. Ультрамарин

Май 2022 года

Я застал его за открыванием пакетов с новыми книгами и пару минут наблюдал, как он, полностью поглощенный своим занятием, подносил каждый экземпляр к носу и вдыхал его аромат, словно это был кокаин.

«Книжный магазин Души» был пуст; оставалось только догадываться, откуда Алистер Морган получал свои доходы, потому что с таким потоком клиентов ему едва ли удавалось снимать кассу каждый день.

– Мой дорогой Унаи, ты все еще в Мадриде? – спросил он меня, как только заметил мое присутствие.

– В последнее время я езжу то туда, то сюда. Сейчас у меня сотрудничество по трем делам – здесь и в Витории. Я приехал, чтобы увидеться с тобой; нам нужно поговорить, – сообщил я Алистеру. – Ты можешь закрыть сейчас свой магазин? Я хочу, чтобы мы побеседовали очень откровенно, без лишних ушей и помех.

Улыбка застыла у него на губах – он не мог понять, друг я или враг. Нервно провел рукой по своей непослушной седой шевелюре и положил на прилавок книгу, которую только что обнюхивал.

– Все настолько серьезно? Ты узнал что-то о Саре, что хочешь мне сообщить?

– Скорее, это я хочу тебя кое о чем расспросить. Пирпонт Морган – он был твоим родственником?

– Хм… для новичка в области библиофилии ты очень хорошо осведомлен.

– Ну так состоишь ли ты в родстве с семьей Морган, коллекционерами-меценатами, основавшими Библиотеку Моргана в Нью-Йорке? Конечно, если не хочешь – не отвечай, я могу сделать соответствующий запрос по своим каналам и через несколько часов получу ответ. Но ты мог бы избавить меня от этих хлопот, Алистер.

Он присел на прилавок и склонил голову.

– Да, мы родственники и поддерживаем связь. Сара часто ездила к ним и даже работала вместе с ними. Нас всех объединяет, помимо прочего, страсть к коллекционированию. Я понимаю, что ты заговорил об этом из-за «Черного часослова» из Библиотеки Моргана. Да, разумеется, мне известно о существовании этого экземпляра. И да, я солгал тебе, когда ты впервые объявился здесь, словно твой отец, вернувшийся с того света, и стал спрашивать меня про черные часословы. По роду своей деятельности я привык зачастую притворяться несведущим – просто из соображений безопасности. Ты действительно полагал, что в нашем закрытом и темном мире библиофилов тебя встретят с распростертыми объятиями и книготорговцы станут в первом же разговоре охотно открывать перед тобой свои владения, коллекции и тайны – тем более зная, что ты полицейский?

– А ты ведь занимаешься не только книготорговлей, верно? Так же, как и твой отец и, вероятно, Сара, которая, должно быть, не ограничивалась изготовлением легальных факсимильных копий уникальных экземпляров.

– Полегче, молодой человек! Это тройное обвинение, и тут нужны веские доказательства.

Я достал из кармана куртки экземпляр Библии, хранившийся у моего дедушки более шестидесяти лет.

– Твой отец подделал обычную Библию только для того, чтобы мой дедушка смог назвать своего сына в его честь и священник согласился его окрестить. Ты думаешь, мы поверим в то, что это был первый и единственный раз, когда Гаэль проделал нечто подобное?

Алистер уставился на книгу широко раскрытыми глазами.

– Это подделал мой отец?

– Именно так, – подтвердил я.

– Можно взглянуть? – Он просительно посмотрел на меня.

– Я не могу оставить тебе эту книгу насовсем, ведь это семейная реликвия и для меня тоже. Но, конечно, можешь подержать ее в руках. Это же вовсе не улика, и ее не нужно будет предъявлять судье.

Алистер взял книгу очень осторожно, почти с благоговением.

– Ну что ж… и чего же ты от меня хочешь?

– Ты разбираешься в фальсификации книг – и я не прошу от тебя никаких сведений, которые могут тебя скомпрометировать; мне нужно только, чтобы ты помог мне найти «Черный часослов» Констанции Наваррской. На этот раз по-настоящему. Я думаю, твоя дочь погибла именно из-за этой книги. По нашим предположениям, Эдмундо приобрел мифическую библиотеку Педро Барделя или, по крайней мере, интересовавшие его экземпляры, среди которых был и тот самый часослов. Думаю, он рассказал об этом твоей дочери, чтобы предложить ей какую-то сделку с «Фишер Кинг», ведь выпуск ограниченного факсимильного издания этой книги мог стать выгодным проектом. Или, может быть, Сара решила обмануть Эдмундо, изготовить подделку и присвоить оригинал, не знаю… Однако есть все основания полагать, что в какой-то момент в дело вступила Итака Экспосито: она завладела «Черным часословом», после чего некий библиофил похитил ее и, не добившись от нее признания, где была спрятана книга, решил позвонить мне и предъявить свои требования. Поэтому мне нужно знать, Алистер – и это тоже в твоих интересах, если ты хочешь упрятать за решетку изверга, убившего Сару, – мне нужно знать, каким образом ты подделал бы такой экземпляр.

Я пристально посмотрел на него, изрядно утомленный уже всей этой скрытностью и тем, что у всех вокруг второе дно.

Алистер поднял руки в знак того, что сдается.

– Ладно, ладно… Если бы мне нужно было выследить подделку подобного экземпляра, я начал бы с изучения его немногих собратьев: того самого MS M.493, «Черного часослова» Моргана, например. Не столь важно, какой анонимный художник создал его: все они были подражателями Виллема Вреланта, одного из самых известных иллюминаторов в истории, работавшего в Брюгге с тысяча четыреста пятидесятого по восемьдесят первый год, вплоть до самой смерти. Оба известных мне черных часослова – этот, нью-йоркский, и экземпляр Сфорца – имеют характерные общие черты: люди изображаются с плоскими лицами и большими носами. Текст выполнен готическим минускулом, серебряной и золотой краской, с орнаментом гильош.

– Подожди, – остановил я его, сделав знак рукой. – Если ты будешь углубляться в технические детали, я перестану тебя понимать.

– Тогда пойдем; я покажу тебе то, что ты должен увидеть.

Алистер снова провел меня в свое подсобное помещение, где в прошлый раз на моих глазах опустошил бутылку абсента, но, к моему облегчению, теперь там не было ни кусочков сахара, ни серебряных ложечек, а лишь современный ноутбук, несколько тетрадей, листы бумаги, стакан с карандашами и ручками – в общем, самый обычный письменный стол.

Алистер включил ноутбук, поискал в нем что-то и в конце концов повернул экран ко мне:

– Представляю тебе «Черный часослов» Моргана. Что ты видишь?

Он зашел на сайт Библиотеки Моргана, где были загружены изображения всех страниц этого чуда.

– Что ж, самое очевидное: страницы, то есть пергамент, – черного цвета, буквы выписаны серебряной и золотой краской…

– А цвета?

– Много синего, есть также зеленый…

– Именно: синий цвет. Это самый дорогой пигмент всех времен – даже дороже золота: синий ультрамарин, получаемый из камня лазурита. Как известно, Дюрер продал некоторые свои работы за несколько унций ультрамарина, а Микеланджело не смог закончить свое «Погребение Христа» из-за высокой стоимости этого пигмента… В конце концов синий ультрамарин стал использоваться только для плаща Девы Марии, как символ роскоши, могущества и статуса. А скажи мне, чьими изображениями изобилуют именно часословы? Совершенно верно: Пресвятой Девы. Вот, смотри: Посещение, Коронование, Бегство в Египет… продолжать? На всех этих иллюстрациях изображается Богородица в своем синем плаще.

– Ты клонишь к тому, что фальсификация черного часослова может вылиться в целое состояние?

– В любом случае это непременно окупится. В цене подобного экземпляра на черном рынке сложно пересчитать нули. Ты даже не представляешь себе! Впрочем, я сейчас веду не к этому – нам же нужно выследить возможного фальсификатора, верно?

– Женщину-фальсификатора, если быть точным. К тому же с поддельным именем.

– Есть одна шахта, единственная в своем роде, где в настоящее время добывается тот самый лазурит. Она находится в Зимбабве, и так было всегда, с самых древних времен. Именно поэтому пигмент называли «синий ультрамарин», поскольку его привозили на кораблях, приплывавших издалека, из-за моря. И есть единственный в мире поставщик пигментов, работающий с этой шахтой, – его фабрика находится в Эдинбурге.

– И ты являешься клиентом этой фабрики, потому что когда-то тебе доводилось приобретать у них пигменты, – заключил я.

– Именно так.

Я улыбнулся – моя муза прошептала мне кое-что на ухо.

– В таком случае у меня есть план. Ты позвонишь им прямо сейчас. Я скажу тебе, что нужно сделать.

Когда я инструктировал Алистера, на лице у него появилась улыбка, которая мне совсем не понравилась. Я замечал нечто подобное прежде у многих преступников. Это была легкая улыбка удовлетворения от нарушения закона, от совершения чего-то противоправного. Как бы то ни было, Алистер временно стал моим настоящим союзником, а мне в этот момент было совсем не до моральных терзаний.

– Будьте любезны, соедините меня с управляющим, – на изысканном английском попросил он по телефону.

Подождав несколько секунд, Алистер пустил в ход все свои самые обворожительные манеры:

– Добрый день, я помощник вашей клиентки из Испании, которая несколько недель назад заказывала у вас пигмент ультрамарин…

Я затаил дыхание – Алистер взял карандаш и нацарапал имя на листке бумаги.

– Да, совершенно верно: Милтон. Видите ли, я звоню, чтобы проверить, какой адрес мы сообщили вам, когда делали заказ. Мы сейчас переезжаем, и у госпожи Милтон возникли сомнения, тот ли адрес она вам дала.

Алистер вновь сделал на листке запись своим элегантным курсивным почерком.

– Да, да, это верный адрес. Отлично, я вам очень признателен за ваше внимание. Всего доброго.

Он положил трубку с довольным видом и повернул листок ко мне, чтобы я смог прочитать написанное.

– Не так уж и сложно оказалось выследить твоего призрака…

Я взял бумагу: наконец-то у меня появилась подсказка, где можно было искать мою маму. Я чувствовал себя Марко, мальчиком из мультсериала моего детства, в последней серии:

Габриэла Милтон

Улица Сьерпе, 3, этаж 5, кв. налево

Мадрид

47. Новая жизнь

1 января 1975 года

Твоя жизнь меняется в тот день, когда ты задуваешь свечи на торте, купленном тебе доном Касто. Впервые в жизни ты отмечаешь Новый год с семьей. Несмотря на неистовую злобу директрисы, она не может тебе этого запретить.

Кармен, старшая сестра Диего, встречает тебя с непринужденностью девушки, привыкшей принимать в гостях бесчисленное множество своих подруг. Дон Касто, всегда сдержанный при посторонних, на этот раз за столом без конца рассказывает шутки и смеется. У него тонкое, интеллигентное чувство юмора. Ты тоже смеешься. Они часто обнимаются и касаются друг друга.

Ты, зачарованная, наблюдаешь за всем этим действом. «Так вот что такое семья», – крутится у тебя в голове.

Дон Касто посещал тебя каждый день в декабре, забирал с собой, и вы вместе навещали в больнице выздоравливающего Диего. От химических ожогов вокруг глаз у него остались шрамы, доставляющие ему дискомфорт во время улыбки и похожие на преждевременно появившиеся «гусиные лапки». Диего потерял зрение на левом глазу, но правый практически полностью удалось восстановить.

На Рождественские праздники врачи выписали его, чтобы он мог провести время с семьей – братом, сестрой и дедушкой.

Дон Касто называет тебя «дочкой» и постоянно обнимает – так же, как собственную внучку.

За несколько дней до твоего восемнадцатилетия он берет тебя с собой в «Сиркуло Виториано». Кармен сопровождает тебя за покупками. Ты рассказала, будто стала единственной наследницей сестры Акилины, потому что иначе никак невозможно было объяснить происхождение имевшейся у тебя крупной суммы денег.

Достаточно двух дней, проведенных в бутиках, чтобы перестать походить на сироту.

Ты оставляешь позади школу Веракрус – так же, как и вечный вопрос о том, что делать со своей жизнью, потому что семья Оливьер окутывает тебя теплым покрывалом своих планов, объятий и дружбы. Витория открывается перед тобой доселе не знакомой тебе стороной – с ее танцевальными вечеринками в парке Ла-Флорида, прогулками по улице Дато и кинозалами, в одном из которых Диего впервые целует тебя, когда ты пересказываешь ему сцены из «Выкорми ворона» Сауры.

Ты часто садишься рядом с Нико, младшим десятилетним братом Диего, когда он смотрит мультфильмы по телевизору. Ты плачешь вместе с ним, и он берет тебя за руку, когда Хайди приезжает к своей подруге Кларе. Правда, ты терпеть не можешь этот мультфильм, потому что фрау Роттенмайер вызывает у тебя воспоминания, которые тебе хотелось бы забыть.

В «Сиркуло Виториано», закрытом клубе, куда допускаются только его члены, дон Касто поднимает в разговоре с тобой вопрос о твоем будущем.

– Где ты собираешься теперь жить, дочка? Я очень беспокоюсь по этому поводу.

– У меня есть деньги; я найду пансион для девушек, а потом буду искать работу.

– Насколько я знаю, ты делала большие успехи в учебе – я попросил у директрисы твой табель успеваемости.

– Да, это так. Я всегда старалась изо всех сил. У меня нет родителей, и я могу рассчитывать только на себя, чтобы пробиться в жизни.

Дон Касто смотрит на тебя, потягивая свой кофе с молоком. Он никогда не пьет алкоголь и производит впечатление очень благопристойного человека, что тебя очень радует.

– В моем доме полно пустых спален. Родители моих внуков слишком рано покинули нас… к тому же у нас есть еще комнаты для гостей. Например, ты могла бы спать в комнате на двоих вместе с Кармен. В доме есть несколько свободных спален с двумя кроватями. Думаю, моя внучка всегда мечтала иметь сестру: я уже обсуждал с ней это, и она с нетерпением ждет, когда я поговорю с тобой. Как ты на это смотришь, дочка?

Кармен, конечно, совсем не то, что Микаэла, которой ты можешь рассказать обо всем на свете, но внучка дона Касто – как и все в семье Оливьер – очень легкая в общении, милая и веселая.

– Тогда позвольте мне платить вам, как за пансион.

– Дочка, мой дом не пансион, у меня нет необходимости сдавать свои комнаты жильцам, – отвечает дон Касто.

– В таком случае я не могу принять ваше предложение. Но я очень вам благодарна. Сейчас я уже подыскиваю себе жилье, в том числе в центре. Мне порекомендовали один пансион неподалеку от школы Саградо Корасон. Очень приличное место.

Дон Касто отпивает свой кофе.

– Ты знаешь, сколько там просят?

Ты называешь ему цену.

– Хорошо. Хотя в этом и нет необходимости, я буду брать с тебя эту сумму. Понимаю, ты не хочешь принимать никаких подарков.

Кажется, он с пониманием относится к твоему недоверию: ведь ты никогда еще в своей жизни не видела доброго отношения.

Что касается Диего, то во время твоих визитов к нему в больницу вы подолгу с ним разговаривали. Он, так же как и ты, обожает книги и влюблен в «Игру в классики» Хулио Кортасара. Диего хочет поехать в Париж, говорит, что он Оливейра, а ты – Мага. Шутит, что не случайно фамилия у него почти как у главного героя.

– Я до сих пор боюсь, когда кто-нибудь приближается ко мне с жидкостью, – признается тебе однажды Диего. – Это нормально?

– Что ты имеешь в виду? – отвечаешь ты ему вопросом.

Сестра Акилина часто так делала, и ты переняла от нее эту манеру. Ты чувствуешь вину за то, что стольким в жизни обязана человеку, сделавшему Диего наполовину слепым.

– Я боюсь, что мне выплеснут жидкость в лицо и у меня опять будут сожжены глаза. Больше всего мне хочется перестать наконец думать о том, что произошло, но все это никак не выходит у меня из головы. Я не рассказывал об этом ни дедушке, ни Кармен. Не потому, что они меня не поймут – они всегда меня понимали, – просто я не хочу, чтобы они из-за меня волновались.

– Прошло еще слишком мало времени, чтобы ты мог забыть то, что произошло. Ты видишь напоминание об этом каждый раз, когда смотришься в зеркало, – как же ты можешь выбросить это из головы?

– Я не хочу, чтобы случившееся навсегда оставило след в моей душе – подобно шрамам на моем лице. Ведь я выше того зла, которое со мной происходит.

Эта фраза врезается тебе в память: «Я выше того зла, которое со мной происходит». Ты привыкла чувствовать себя одиноким листом на ветру, уповающим лишь на милость судьбы… но ведь ты молода, у тебя есть деньги и есть профессия, хотя и противозаконная, и ты не знаешь пока, где сможешь найти ей применение.

Как бы то ни было, семья Оливьер для тебя – чудесный островок посреди безбрежного, всеобъемлющего равнодушия мира.

48. Сад Лопе

Май 2022 года

Я чуть было не заключил Алистера в свои объятия, но сдержался. Я вышел из «Книжного магазина Души», сжимая в кулаке клочок бумаги, словно это был «Алеф» Борхеса. Листочек был скомкан, но у меня не было необходимости перечитывать написанное на нем. Это имя, выбранное Итакой, запечатлелось в моей памяти сразу же, как только я его прочитал: Габриэла Милтон.

Некоторое время я бесцельно бродил по улочкам квартала Лас-Летрас, чтобы успокоиться. У меня бешено колотилось сердце, и мне нужно было вернуть себе хладнокровие, чтобы поговорить с инспектором Мадариагой. Почти все теперь зависело от Мадрида – без их содействия я был связан по рукам и ногам.

В конце концов я нашел пристанище в маленьком саду дома-музея Лопе де Вега. Заглянув в большой пустой холл, заметил во внутреннем дворике немного зеленой растительности и не смог устоять перед искушением. Пройдя по темному коридору со стенами из тесаного камня, где никто меня не остановил, я уселся на скамейку перед апельсиновым деревом, источавшим аромат апельсинов. Мне вспомнилось, что так пахла жидкость, которую разбрызгивали уборочные машины каждое утро во время праздников Белой Девы, – считалось, что аромат цитрусовых ликвидирует дурные запахи, оставшиеся после праздничной ночи. Мне повезло – я нашел подходящее место, чтобы прийти в себя. Посидев некоторое время в одиночестве и тишине, в окружении зелени, я почувствовал, что мои нервы немного расслабились. Я посмотрел на браслет, подаренный мне Дебой, и улыбнулся. У меня уже появилась привычка крутить его на своем запястье, словно призывая на помощь силы богини Дебы каждый раз, когда мне это было необходимо.

Передо мной находился колодец, давно переставший использоваться. Я достал телефон и набрал номер Менсии.

– Инспектор, у меня есть новости.

«И просьба…» Но об этом я умолчал.

– Привет, Унаи. Ты где сейчас?

– Я уже в Мадриде. Мне удалось кое в чем продвинуться. У меня есть нынешнее имя Итаки Экспосито: теперь она Габриэла Милтон, и у меня имеется ее адрес. Это в квартале Ла-Латина, улица Сьерпе, три. Недалеко от Растро, как мне сказали.

Менсия слишком долго хранила молчание: то ли делала в этот момент записи, то ли была занята какими-то другими делами.

– Ты здесь? – спросил наконец я.

– Унаи, как ты раздобыл эту информацию?

Я пересказал ей свой разговор с Алистером Морганом, упомянув про плащ Девы Марии и шахты в Зимбабве, но опустив тот факт, что два поколения фальсификаторов были друзьями моей семьи.

– Мне нужно, чтобы ты получила ордер на обыск этой квартиры.

– Унаи, ты продолжаешь идти по следу Итаки Экспосито, поскольку предполагаемый похититель назвал тебе это имя, но мне нужно доказать судье, что это дело имеет отношение к убийству Сары Морган. Однако мы не располагаем пока достаточным количеством доказательств.

– Если мы проведем проверку по этому имени и адресу, то получим новую информацию для расследования убийства Сары Морган – и ты это знаешь, – настаивал я.

– Нет, Унаи. Ты разрабатываешь единственную линию расследования, отбрасывая все остальные, потому что ищешь свою умершую мать – однако из-за этого игнорируешь все остальные версии… Ладно, я сделаю, что ты просишь, – попробую поговорить с судьей. Но это займет несколько часов. А раз ты сейчас в Мадриде, то можешь пока взять на себя то, чем я собиралась заняться. Ты помнишь Фабио?

– Охранника из Института Сервантеса?

– Именно. Я изучила два его банковских счета: бедняга еле сводит концы с концами. Низкий заработок, высокая арендная плата, несколько потребительских кредитов… Однако несколько недель назад на его счет пришел перевод в размере восьми тысяч евро. Этими деньгами он полностью погасил один из кредитов и частично – другой. Я просмотрела всю историю операций по его счетам – там никогда не было никаких других поступлений, кроме зарплаты. В общем, не знаю… я просто хотела поговорить с ним и прояснить эту ситуацию. Ты можешь пока сам этим заняться, пока я буду пытаться убедить судью?

Я подскочил со скамейки, жадно вдохнул цитрусовый аромат пустынного сада и, не теряя времени, отправился в Институт Сервантеса.

Фабио сидел на входе в здание. Он уставился на меня своим невозмутимым взглядом бизона – и наконец узнал.

– Вы инспектор, насколько я помню?

– Совершенно верно.

– И что вас опять сюда привело?

– Как вы знаете, мы занимаемся расследованием убийства Сары Морган. Незадолго до своей гибели она несколько раз посещала «Капсулу времени». Когда я в прошлый раз был здесь, то не мог не заметить, что над входом в эту «Капсулу» имеется камера видеонаблюдения. Мне бы хотелось посмотреть записи.

– Камера направлена только наружу. Если вы хотите увидеть то, что происходило внутри, это невозможно, – ответил Фабио своим медленным замогильным голосом.

– Мне нужно просто посмотреть записи, даже если нет съемки внутри «Капсулы».

Фабио отрицательно покачал головой с непоколебимым спокойствием.

– Вы же знаете, что сначала должны принести мне ордер: я не люблю нарушать правила – и это вам тоже известно.

Я приблизился к нему.

– Вы тоже прекрасно знаете, что достать ордер – вопрос нескольких часов или дней. Впрочем, у меня есть одна теория. Теория, связанная с Сарой Морган и доказывающая, что правила для вас не настолько неукоснительны, чтобы их нельзя было нарушить: например, получить от издательницы восемь тысяч евро за то, чтобы смотреть куда-нибудь в другую сторону, когда она заходила в «Капсулу времени»… Ну, что скажете?

– Скажу, что, если б госпожа Морган попросила меня об услуге, я с удовольствием ей помог бы, а поскольку госпожа Морган сейчас мертва, я не считаю себя вправе распоряжаться ее секретами. Понятно?

– Госпожа Морган уже никогда не сможет выразить вам свою благодарность, но если вы действительно хорошо к ней относились, ваш долг – помочь мне поймать ее убийцу. А это означает в том числе предоставить мне сейчас, незамедлительно, записи с камеры видеонаблюдения. Ради Сары Морган, Фабио.

Мои аргументы, очевидно, сработали, потому что охранник сделал мне едва заметный знак рукой, чтобы я проследовал за ним в комнату консьержа.

Мы просидели весь день за изучением видеозаписей. Фабио просмотрел свой рабочий журнал, чтобы найти дни, когда Сара Морган приходила в Институт Сервантеса и просила разрешения спуститься в «Капсулу времени». Мы заказали пиццу, чтобы перекусить, не выходя из комнаты: я не хотел отпускать Фабио от себя, боясь, что он передумает и не станет мне помогать.

И в конце концов, в очередной раз внимательно уставившись на экран, я кое-что обнаружил. Это было нечто совершенно неожиданное, что могло все изменить.

В этот самый момент мой телефон зазвонил: это была инспектор Мадариага.

– Что ж, это было непросто, но результат есть: завтра утром судья подпишет мне ордер на обыск в квартире на улице Сьерпе. Ты хочешь пойти?

49. Укрощение

1975 год

Однажды утром вы прогуливаетесь с доном Касто по городу и оказываетесь возле Нового собора, после чего проходите через парк, слишком хорошо знакомый тебе. Ты уже много лет не видела здание Школы искусств и ремесел. Две большие деревянные двери на входе, белые рамы окон. Та самая лестница.

– Я хочу показать тебе библиотеку, которую отдал в дар этой школе, – с энтузиазмом объявляет тебе дон Касто.

Он всегда воодушевляется, когда говорит о книгах. Самая большая его страсть – охотничья тематика.

Время от времени они с Диего ездят в частное имение в Толедо и возвращаются с несколькими экземплярами крупной дичи. Оба увлекаются таксидермией: это искусство тебе весьма отвратительно, но их коллекция чучел животных славится по всему северу страны, и на фабрике игральных карт имеется огромный выставочный зал, куда приходят даже экскурсии школьников, чтобы увидеть знаменитый экспонат гориллы. Тебе было не по себе, когда ты смотрела в эти блестящие черные шарики, заменявшие обезьяне глаза, и потом ты долго не могла забыть оставшееся на ее груди пулевое отверстие, которое показал тебе Диего.

Никто не обращает особого внимания на десятки копытных, с рогами самых разнообразных форм, хотя Диего особенно гордится этими экспонатами и с увлечением рассказывает тебе о муфлонах, альпийских козлах и африканской антилопе со спирально закрученными рогами в виде буквы «V» – куду.

– Раньше мы ездили в Африку. Нам удалось добыть пятерых гигантов: льва, слона, носорога, леопарда и черного буйвола, но нам не разрешили провезти их через границу. Нужна какая-то куча подписей, настоящий бюрократический ад…

– И вы больше туда не ездите?

Тебе никогда не доводилось путешествовать в Африку, а тем более охотиться там на носорогов. Однако мир саванн и пустынь легко открывается твоему богатому воображению. Ты рисовала всю самую разнообразную фауну – как реально существующую, так и воображаемую людьми Средневековья, – все то, что было представлено в различных бестиариях. Ты подделывала также содержавшиеся там пояснения с описанием животных и их повадок.

Ты рисовала мир – Диего жил в нем.

– Нет. Какой смысл охотиться на кого-то, если потом ты не сможешь это выставить? – объясняет тебе Диего, как прописную истину, а потом целует тебя.

Вот уже несколько недель он говорит о вашей помолвке. С тобой Диего этого даже не обсуждал, ему не требовалось твое согласие – он считает его естественным следствием своих ухаживаний.

Он хорошо воспитанный, приятный, добрый молодой человек. Все подруги Кармен считают его самым завидным холостяком города – он умопомрачительно красив, образован и подает большие надежды. Однако ты чувствуешь себя словно дикая лошадь, которую хотят укротить, объездить и увести с вольных лугов в стойло. Ты инстинктивно противишься тому, чтобы попасть под седло: ты боишься, что это лишит тебя твоей силы. А тебе нужна твоя сила. Потому что только она всегда помогала тебе выжить.

И вот теперь ты стоишь перед лестницей, слышавшей когда-то, в другой твоей жизни, ваши загадки и доверительные беседы с Гаэлем, который потом исчез, как будто его и не было. И переступаешь порог уже знакомой тебе библиотеки, но делаешь вид, будто находишься здесь впервые.

Дон Касто между тем увлеченно рассказывает тебе о своей коллекции книг по тавромахии, и ты впервые решаешься его перебить:

– Почему же вы подарили часть своей библиотеки, если она вам так дорога?

– Много лет назад я сделал одно крупное приобретение – почти десять тысяч экземпляров. Тогда мне пришлось делать выбор: в моей домашней библиотеке все эти книги не помещались, и я решил, что это будет достойный дар городу от мецената-библиофила, чтобы простые горожане тоже имели доступ к величайшим достижениям культуры. Понимаешь?.. О, Хосе Мария, друг мой!

Ты оборачиваешься и видишь человека, некогда разрушившего для тебя чары объятий и твое будущее.

За три года он как-то съежился и поседел. Ты не помнила, что он был таким маленьким: теперь ты намного выше него. Дон Касто делает тебе знак, собираясь представить вас друг другу.

– Вот так сюрприз! Вы знакомы с нашей самой выдающейся ученицей? – опережает его дон Хосе Мария.

Дон Касто пристально на тебя смотрит, удивленный:

– Почему ты не сказала, что училась здесь, дочка?

– Она наш местный Моцарт-художник, девочка-вундеркинд, которая десять лет назад была гордостью нашего города. Вы должны это помнить, дон Касто… – Твой бывший учитель явно весьма взволнован вашей неожиданной встречей.

Вид этого человека для тебя просто мучителен, и, чтобы прийти в себя, тебе приходится опереться о деревянный стул – тот самый, где когда-то ты была в объятиях Гаэля за мгновения до вашего расставания. Ты думала, что прошлое навсегда осталось в прошлом, но груз столь сокровенных воспоминаний, связанных с этой библиотекой, вдруг обрушивается на тебя, повергая в настоящее смятение.

Дон Хосе Мария тем временем превозносит, не скупясь на похвалы, твои художественные таланты, и дон Касто смотрит на тебя с гордостью и восхищением.

Несколько дней спустя ты получаешь привилегию спуститься в цокольный этаж его дома. «Библиотека дедушки, кабинет дедушки», – с почтением произносят его внуки.

Это закрытая часть их семейного особняка, куда не допускается никто посторонний. Только Диего спускается туда, когда возвращается из своего кабинета на фабрике игральных карт: там они с дедушкой, как ты предполагаешь, обсуждают дела своего предприятия и возможные новые приобретения, засиживаясь до поздней ночи. Ты же ложишься спать рано, в вашей спальне на двоих с Кармен, которая, похоже, уже устала от своей новой игрушки и начала тебя избегать. Ты не похожа на ее подружек из богатых семей, и теперь она все больше начинает скучать рядом с тобой.

Как бы то ни было, у вас есть с ней общее хобби: фотография. Кармен, правда, так и не закончила курс по проявлению снимков в Клубе фотографов Витории, а ты купила себе «Кодак Инстаматик» и фотографируешь все, что привлекает твое внимание. Ты ложишься на землю в парке Ла-Флорида, под падающими листьями, и с энтузиазмом выходишь на улицу после бури в поисках живописно отражающихся в лужах зданий.

Диего хмурится, когда ты показываешь ему свои снимки. Он хочет, чтобы ты разделяла с ним его увлечения, но не слишком интересуется твоими… Однако вы много говорите о книгах, и эти разговоры могут длиться бесконечно, удерживая вас друг рядом с другом на диване под бдительным оком дона Касто.

Библиотека, где находится кабинет дона Касто, – настоящее восьмое чудо света. Он на самом деле выдающийся библиофил. В его коллекции представлены не только экземпляры XIX века, но и весь испанский золотой век – все изданные произведения, от Лопе до Гарсиласо, в самых роскошных переплетах.

– У меня для тебя подарок. Я ведь пока еще не отблагодарил тебя по-настоящему за спасение моего наследника, – говорит тебе дон Касто, и ты видишь, что его переполняют эмоции: он делает вид, будто убирает соринку, но ты знаешь, что на самом деле это слеза. – Открой эту дверь. С сегодняшнего дня все, что находится внутри, – твое. Вообще-то на самом деле оно и раньше было твоим.

И за дверью, справа от огромного письменного стола, твоим глазам предстает оборудованная мастерская. Там так же сумрачно, как и в подвале школы Веракрус, потому что свет пробивается только через два крошечных окна, расположенных на уровне земли и выходящих в сад.

Бомба воспоминаний взрывается в твоей голове, когда ты осознаешь, что находится перед тобой: рабочий стол, мольберты, различные баночки, краски, кисти, большой стальной напильник для заточки ножей, деревянные рамы, на которых вы с сестрой Акилиной дубили кожу для пергаментов, пемза для придания им патины старости…

– Я сказал директрисе, что попрошу ее когда-нибудь об услуге, и только сейчас я понял, что тебе действительно было нужно: своя мастерская. Я не знал о твоем даре, а ты, как оказалось, обладаешь талантом копировать произведения искусства, созданные великими мастерами. Теперь я знаю, что сделает тебя счастливой. Ты ищешь работу – я предлагаю тебе работу.

Ты едва слушаешь, что он говорит. «А ведь я ее даже не оплакала», – внезапно проносится в твоей голове. Сестра Акилина погибла несколько месяцев назад, а ты так и не пролила по ней ни слезинки… Ты покинула школу Веракрус всего через три недели после смерти твоей наставницы, а во время ее похорон в твоей душе царило полное смятение: ты ничего не чувствовала, сидя на скамейке в часовне, и просто продолжала существовать в своем теле, подчинявшемся тебе в осуществлении лишь самых простых функций.

Теперь ты понимаешь: это твое тело взяло над тобой контроль – и только это помогло тебе.

Выжить.

Дон Касто, несомненно, разбирается в фальсификации книг – ты сразу это понимаешь, едва увидев все то, что он тебе принес. Папки с чистыми форзацами из различной бумаги, недорогие, но тщательно изготовленные факсимиле, предназначавшиеся для какого-нибудь новичка…

Ты вновь прикасаешься ко всем этим предметам, которые, как ты думала, навсегда остались для тебя в прошлом. Ты понимаешь, что они ждали тебя, чтобы вы снова могли вместе взяться за вашу работу. Так и не оконченный картулярий – тот, что сестра Акилина собиралась продать книготорговцу из Мадрида.

– Я сказал, что предлагаю тебе работу, – терпеливо повторяет дон Касто.

Ты вздыхаешь, поворачиваясь к нему спиной и понимая, что передышка закончилась. Твое приручение длилось несколько месяцев, и теперь ты смотришь на позолоченные прутья решетки на окне твоей будущей мастерской.

– О какой работе вы говорите, дон Касто?

– Называй меня дедушкой; очень скоро ты станешь моей внучкой, а я уже сейчас считаю тебя членом нашей семьи. – Он улыбается тебе с той нежностью, с какой обращается только со своими внуками. – В тот роковой день, когда я познакомился с твоей наставницей, сестрой Акилиной, она пришла предложить мне некую сделку.

– Я слушаю вас, дедушка, – произносишь ты, скорее, машинально.

– Как ты могла заметить, в моей коллекции имеются очень ценные экземпляры, происходящие из библиотек разных библиофилов. Сестре Акилине нужно было мое доброе имя и мои контакты за границей, чтобы расширить свою… клиентуру. Разумеется – учитывая ее ослаб-ленное зрение и весьма преклонный возраст, – изготовителем редкостей, которые она продавала, была ты, моя дорогая Моцарт-фальсификатор.

– Это она вам об этом сказала? – спрашиваешь ты.

– Мне было трудно поверить в то, что девушка твоего возраста могла обладать культурным багажом, мастерством и столь обширными знаниями, необходимыми для этой работы – такой же старой, как классический мир, кстати, – произносит дон Касто.

Затем он исчезает за дверью, ведущей в библиотеку, и приносит тебе книгу – очерк по искусству под названием «Три тысячи лет подделок в торговле древностями». Ты листаешь его, пока дон Касто рассказывает тебе об Иерониме Вириксе, юном художнике XVI века, всего в тринадцать лет создававшем великолепные копии Дюрера. Потом речь заходит об Испанском фальсификаторе. Однажды тебе уже доводилось об этом слышать. Ты вдруг понимаешь, что все повторяется: ты снова попала в этот замкнутый круг.

– Я бы хотела применять свои художественные способности для какой-то другой работы. Я подумываю, например, профессионально заняться фотографией или давать уроки живописи в Школе искусств и ремесел… – лепечешь ты. Тебе хочется только одного – вырваться из этого места: ты смотришь на небо, ускользающее от тебя в крошечном окошке.

– Между прочим, я могу и пересмотреть ту версию, что мы с моим внуком изложили в клинике в ночь его похищения. И не быть столь благосклонным к той роли, которую ты во всем этом сыграла.

– Я спустилась в подвал, чтобы его спасти! – защищаешься ты.

– А сколько часов до этого ты уже знала, что Диего находится там взаперти?

– Я этого не знала, сестра Акилина ничего мне не сказала.

– Но ты об этом подозревала, и именно поэтому отправилась в подвал только с наступлением ночи. Не так ли?

Ты молчишь – и, значит, признаешь это.

– Как мне казалось, ты не заинтересована в том, чтобы мы вспоминали случившееся в ту ночь.

Ты понимаешь, что не можешь выиграть эту партию: ты уже видела, как дон Касто играл этими же картами против матери Магдалены, и она вынуждена была признать поражение.

– Я хочу свою долю. Двадцать процентов, – пытаешься ты бороться.

– Какая самонадеянность! Я никогда не платил такую комиссию ни одному партнеру. Ты, видимо, еще не освоилась в реальном мире. Значит, столько тебе платила сестра Акилина?.. Что ж, это очень плохо, она тебя разбаловала. Здесь, в нашем мире, столько не платят. Пять процентов. И это максимум. Я вообще-то думал о двух с половиной. Но я очень хорошо к тебе отношусь, и ты скоро станешь моей внучкой. Ты уже и сейчас моя внучка. Так что пять процентов.

– Пятнадцать, – настаиваешь ты, все больше теряя свою уверенность.

Возможно, он прав: у тебя нет никаких контактов и тебе не у кого узнать насчет процентов за такую ра-боту.

Ты полагала, что имеешь право больше чем на пятнадцать. А если дон Касто говорит правду и действительно платят лишь два с половиной?

– Десять процентов, и первые пять работ бесплатно. Я не намерен рисковать своей репутацией, пока не удостоверюсь в том, что ты действительно так хороша, как о тебе говорят.

– Я хочу увидеть «Черный часослов» Констанции Наваррской, – произносишь ты, протягивая ему руку.

Дон Касто меняется в лице, побледнев на мгновение, но потом вновь становится прежним.

– Откуда ты знаешь о «Черном часослове»? – Он старается быть любезным, но его вопрос звучит почти как требование.

– От сестры Акилины.

– И что она тебе рассказала?

Ты неуверенно пожимаешь плечами.

– Ничего особенного – только то, что она собиралась поговорить с вами об этой книге.

– Думаю, у нее была какая-то идея фикс. Вряд ли стоит об этом говорить, не так ли?

Он протягивает тебе руку, и вы заключаете ваш договор, хотя ты отмечаешь про себя, что дон Касто предпочел отвести разговор от «Черного часослова».

50. Улица Сьерпе

Май 2022 года

Рано утром я уже стоял возле подъезда номер три на улице Сьерпе, в самом сердце квартала Ла-Латина. Это была узкая улочка с красноватыми и терракотовыми фасадами, белыми ставнями и балконами с черными коваными ограждениями. Я с замиранием сердца смотрел на ряд балконов пятого этажа, куда выходили четыре закрытые двери. Неужели именно здесь жила моя мама?

Вскоре появилась инспектор Мадариага в сопровождении еще двух полицейских.

– Тебе знакома эта улица? – спросила она меня.

– Честно говоря, никогда раньше здесь не был. Любопытное название, – заметил я.

– Улица любопытна не только своим названием: оно, кстати, произошло от находившегося тут когда-то источника с изливом в форме змеи. В старые времена это была самая дешевая улица во всем Мадриде: тогда ходили слухи, что в этих домах рождаются дети с разными уродствами и нарушениями, словно из-за какого-то проклятия. Поэтому никто не хотел покупать тут квартиру.

– Ну, надеюсь, мы не будем придавать особого значения суевериям…

За то время, пока я стоял на страже у подъезда, оттуда вышли несколько жильцов, и я поставил ногу перед дверью, чтобы она не закрылась. Мы несколько раз набрали на домофоне нужную нам квартиру, но никто не ответил.

Тогда мы все вчетвером поднялись по лестнице; двое полицейских несли таран. Инспектор несколько раз позвонила в звонок квартиры на пятом этаже. В руке у нее был ордер на обыск, и она продемонстрировала его перед глазком – на случай, если по ту сторону двери кто-то находился. Однако там, очевидно, никого не было. Дверь была заперта, и изнутри не доносилось никаких звуков.

– Полиция! – крикнула инспектор Мадариага. – У нас ордер на обыск, мы будем вынуждены взломать вашу дверь!

Не получив ответа, двое полицейских принялись работать тараном, пока замок не разлетелся на куски. Когда дверь оказалась открыта, инспектор достала свой пистолет.

– Есть кто-нибудь? – вновь крикнула она.

Оба полицейских тоже вытащили оружие и, разделившись, отправились осматривать квартиру. Я зашел внутрь следом за ними, но, поскольку был не вооружен, остался в арьергарде, у входа.

В квартире было много открытого пространства, и гостиная была залита светом.

– На кухне никого! – крикнул один из полицейских.

– В ванной пусто, – отозвался другой.

– В спальне никого, – сообщила Менсия. – Подождите-ка… тут тело в мастерской. Вызовите экстренную службу. Унаи, иди сюда!

Я бросился на ее голос. Моим глазам предстала художественная мастерская с мольбертами и огромным столом, заставленным кистями и баночками с краской.

На полу лежала женщина.

Женщина, чье лицо мне было уже знакомо.

Я уже видел ее на смоделированном фотороботе, оказавшемся настолько близким к реальности, что меня бросило в дрожь. Я видел ее в детском возрасте на фотографии, сделанной на площади Вирхен-Бланка, в нескольких метрах от того места, где я жил.

Я видел ее юной девушкой с вызывающим взглядом – и я узнал это выражение теперь, на этом неподвижном лице.

Мы попытались прощупать пульс, но его не было. Менсия приложила ухо к ее грудной клетке, но она была неподвижна.

Прикоснувшись к телу, я почувствовал, что оно было еще не совсем холодное.

– Должно быть, она умерла совсем недавно. Тело еще не остыло и не появилось трупное окоченение, – нейтральным тоном произнесла Менсия.

«Чуть-чуть не успели», – мысленно подтвердил я.

Я опоздал всего на несколько часов, чтобы застать свою маму живой.

Инспектор Мадариага говорила со мной тем профессиональным тоном, какой использовал и я сам, когда дело затрагивало кого-то из коллег. Передо мной лежала мертвая незнакомка, но я смотрел на ее тело, пытаясь поверить в то, что этот живот был когда-то моим первым приютом, где я провел свои первые девять месяцев, деля с этой женщиной кровь и кислород.

И нет, каким бы странным это ни казалось, я не воспринимал ее чужой.

Я встал на одно колено и, почтительно склонив голову, прошептал: «Здесь заканчивается твоя охота и начинается моя, мама».

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Бесконечно долгое время, к чему инспектор Мадариага отнеслась с пониманием.

Спустя целую вечность я вернулся к реальности, и профайлер во мне взялся за дело, чтобы спасти меня. Я сосредоточился и принялся осматривать тело, словно это была вовсе не моя мама. Просто труп со множеством вопросов.

На ней был надет белый халат, будто смерть застала ее за работой. Он был расстегнут, позволяя видеть дорогую одежду: блузка была тонкая, и сразу бросалось в глаза, что под ней спрятано что-то странное.

– Инспектор, можешь поднять ей блузку до груди? – обратился я к Мадариаге. – Похоже, у нее там большая повязка.

Менсия удивленно на меня посмотрела, но сделала как я просил.

Увиденное нами однозначно говорило о том, что кто-то оказывал ей медицинскую помощь, или, возможно, она сделала это сама.

– Дай мне перчатки, – попросил я. Надев их, осторожно потянул за адгезивный край повязки.

– Мы не должны производить никаких манипуляций с телом до прибытия медицинской бригады.

– Медицинская бригада не сможет ничего сделать, кроме как констатировать смерть, – возразил я.

– Именно поэтому нам не следует ничего трогать.

Однако я уже увидел то, в чем хотел убедиться: под повязкой у Итаки – или Габриэлы – имелась свежая рана, нанесенная острым предметом.

– Вот источник той огромной кровопотери, – указал я.

– Но это невозможно, она потеряла тогда больше полутора литров!

– Она могла обратиться к кому-то за помощью, кто-то ее спас, и ей сделали переливание крови.

– Нужно будет запросить информацию по больницам – раз уж теперь у нас есть имя, – сказала Менсия.

– Или, может быть, все было не так… Например, ей удалось сбежать от Калибана и она явилась в издательство к Саре, потому что была знакома с ней или, возможно, знала об отправленной ей взрывоопасной книге и хотела предупредить ее, но было уже поздно. В любом случае эта квартира – не ее постоянное жилище, а лишь временное пристанище, – произнес я, оглядываясь вокруг.

Интерьер квартиры отличался великолепным вкусом, каждая комната была пропитана любовью к живописи и книгам, но в то же время все вокруг источало ощущение временности, словно хозяйка не хотела делать это место по-настоящему своим, в ожидании неизбежного переезда.

– Мы можем все это проверить. Если квартира съемная – сколько времени она здесь прожила…

– Не думаю, что удастся многое выяснить: на ее имя нет ничего, никакого прошлого в документах, никакого присутствия в интернете, – поспешил возразить я.

Приехала бригада «скорой помощи», и квартира стала заполняться людьми, которые должны были подготовить все для отправки тела. Я решил остаться до конца, чтобы все увидеть. Мне подумалось, что сын должен быть рядом с матерью, пускай даже в таких обстоятельствах, после ее смерти.

С ощущением какой-то ирреальности происходящего я смотрел на эту лежащую статую, в которую превратилась моя мама, и думал о том, что это была самая жуткая встреча матери с сыном, какую только можно было себе представить. Леденящая кровь встреча. Ужасный конец поисков, убивший надежду на чудо.

Мне было невыносимо смотреть, как застегивали молнию на патологоанатомическом мешке, где лежало ее тело.

В конце концов пришло время уходить из квартиры, но к этому моменту я успел сделать все, что считал нужным. Хотя Менсия ни на мгновение не упускала меня из виду, я обошел все комнаты и заметил, что везде имелись картины с изображением Персеид. Они были повсюду: и на буфете в кухне, и в гостиной. Завораживающее темно-синее небо, пронизанное вспышками падающих звезд. Я подошел к каждой из этих картин, чтобы рассмотреть их поближе: ни на одной из них не было подписи. Анонимные «Персеиды».

Мне, как сыну, хотелось верить, что это было не случайно: Итака навязчиво рисовала «слезы святого Лоренсо». Этот звездопад, особенно ярко проявляющийся на небе двенадцатого августа, в день моего рождения.

51. Яма

1975 год

Проходят месяцы: дон Касто настолько заваливает тебя работой, что ты дни напролет проводишь в подвале его особняка, занимаясь подделкой часословов.

В своих запросах он совершенно не знает меры, словно в каком-то лихорадочном состоянии. Ты всегда узнаешь в нем то удовлетворение мошенника, удачно провернувшего свое дельце, каждый раз, когда он возвращается из Биаррица, Нью-Йорка и Лондона.

Ты задаешься вопросом: насколько вообще рентабельна его фабрика игральных карт, не является ли на самом деле мыльным пузырем финансовое благополучие его семьи? И не ты ли стала теперь главным источником его доходов?

Когда дон Касто отправляется днем пить свой кофе с молоком в «Сиркуло Виториано», а Диего еще не вернулся с фабрики, ты тайком проникаешь в его кабинет и изучаешь бумаги.

Тебе много раз доводилось изучать документы в кабинете матери Магдалены, и ты видишь, что, по сути, тебе все знакомо: платежные ведомости, контракты с обслуживающими компаниями, счета за материалы, ремонт, налоги. У тебя хорошо наметан глаз, чтобы заметить двойную бухгалтерию. Фабрика процветала под управлением отца Диего, но в остальное время – как до, так и после – предприятию едва удавалось сводить концы с концами. И теперь, очевидно, именно благодаря тебе поддерживался его положительный баланс. С тех пор как ты начала работать на дона Касто, твоего будущего дедушку, в документах то и дело фигурируют какие-то новые денежные поступления неясного происхождения – якобы от каких-то новых клиентов, чье существование вызывает у тебя большие сомнения.

Совсем не о такой жизни ты мечтала, когда покидала Веракрус. Ты вновь оказалась заперта в подвале, наедине со старинными рукописями, всего в нескольких сотнях метрах от твоей прежней тюрьмы. Ты не видела в своей жизни ничего, кроме того немногого, что показало тебе семейство Оливьер, и через несколько месяцев вся эта ситуация становится для тебя удушающей.

И конечно же, тебе страшно: эти завуалированные угрозы дона Касто… и история, рассказанная тебе сестрой Акилиной о ее отце, убитом в тюрьме… И из головы у тебя не выходит первый закон Эгерий, которым ты обязана руководствоваться: «Тебя никогда не должны поймать».

Однако ты продолжаешь заниматься своей преступной работой и с каждым днем все глубже копаешь себе яму. Твоя единственная надежда – то, что дон Касто не вечен и его здоровье рано или поздно начнет его подводить.

Диего, похоже, ничего не подозревает о темных делах своего дедушки. Под его подчеркнутой уверенностью в себе скрывается просто юноша с большим грузом ответственности на плечах, готовящийся стать достойным наследником и продолжать успешный бизнес своей семьи.

Время от времени, когда дон Касто возвращается домой в приподнятом настроении после продажи какой-нибудь особенно смелой подделки, ты отваживаешься в очередной раз попытать удачу.

– Мне хочется взглянуть на «Черный часослов», дедушка, – просишь ты, стоя перед его столом в своем белом халате, запачканном анилиновыми красками.

– Пока ты еще этого не заслужила. Ты должна стать по-настоящему частью нашей семьи, а для этого нужно хорошенько поработать…

Внутри у тебя все обрывается. Ты понимаешь, что снова попала в западню: «поработать» на языке дона Касто, несомненно, означает нечто противозаконное.

– Мне нужны кое-какие подписи, дочка. Один мой партнер упрямится, с ним невозможно договориться. Ты сможешь сделать вот так?

Он показывает тебе какие-то документы. Конечно, ему прекрасно известно, что ты способна подделать любую подпись.

Тебе приходится вновь взяться за лопату, чтобы копать яму для своей могилы – уже и так довольно глубокую, – и выбраться из этого темного места с каждым днем кажется все сложнее.

Однако в вечер вашей помолвки, когда избранные гости заполняют облагороженный по случаю торжества сад семейного особняка и подруги Кармен вновь кружат рядом с тобой, словно зачарованные сверкающей драгоценностью, в толпе вдруг мелькает так хорошо знакомая тебе фигура, и ее появление меняет для тебя все.

Диего, сияя, подходит к тебе. Пришли все его друзья: бесконечная вереница богатых наследников, бывших товарищей из школы Саградо Корасон, друзей детства, ребят из квадрильи, участвующей в праздничных шествиях.

И среди них – он.

Гаэльское имя, пять букв.

52. Исчезновение

Май 2022 года

Я известил всю семью о своей утрате. Альба предложила приехать в Мадрид, но мне было лучше, чтобы она оставалась в Лагуардии, пока я не решу вопрос с организацией похорон.

Эстибалис подтвердила мне, что, помимо удостоверения личности и паспорта, на Габриэлу Милтон не было зарегистрировано даже мобильного телефона. Вероятно, она не так давно стала жить под этим фальшивым именем. Придет ли кто-то вообще на ее похороны?

Как бы то ни было, тело сначала было отправлено на судебно-медицинскую экспертизу для проведения вскрытия: причина ее смерти до сих пор оставалась невыясненной. Возможно, это было следствие массивной кровопотери или внезапная остановка сердца, потому что на теле не было никаких других повреждений, кроме одной раны.

Очередная загадка Итаки…

Я находил утешение в прогулках по Мадриду. Квартал Лас-Летрас был очень уютным; я обедал в ресторане «Бодега-де-лос-Секретос», четырехсотлетнем подземелье с галереями, где когда-то монахи хранили вино, и брал с собой в гостиницу маленький воздушный японский чизкейк из «Суфу-Кейк» на улице Лопе де Вега. Да, думаю, я был в те моменты совершенно оторван от реальности – это служило для меня своего рода обезболиванием на этапе отрицания.

Днем мне снова позвонила инспектор Мадариага. Я прежде высказывал настойчивое желание присутствовать при вскрытии тела или, по крайней мере, ждать прямо за дверью результатов судебно-медицинской экспертизы. Однако ее голос… ее голос звучал как-то странно, растерянно – от ее обычной профессиональной уверенности и спокойствия как будто не осталось и следа.

– Унаи, будет лучше, если ты сядешь, прежде чем я тебе это расскажу. Я сама не сразу поверила своим ушам и просила повторить все это несколько раз.

– Что случилось? Что еще могло теперь произойти?

– Тело Габриэлы Милтон, или же Итаки Экспосито…

– Что, Менсия? Что произошло с телом?

– Его похитили. Это, увы, не впервые: такие случаи уже бывали, хотя и крайне редко – это вопиющее происшествие! В общем, у них там настоящая беда с системой безопасности. Судмедэксперт пришла делать вскрытие, расстегнула мешок, а там оказалось пусто…

53. Гаэльское имя

1975 год

Звучит музыка – играет нанятый оркестр, но ты слышишь все время лишь какой-то гул. Вокруг царит оживление, собравшиеся гости с радостным нетерпением предвкушают веселье. Диего прекрасно справляется со своей ролью радушного хозяина и каждому старается уделить внимание.

– Итака, позволь представить тебе моего друга Гаэля, где-то пропадавшего в последнее время.

Он вырос, теперь он выше Диего. Стрижка у него более короткая, но темные волосы все так же взлохмачены, на нем куртка как у «Битлз», и выглядит он хоть и повзрослевшим, но все еще немного неуклюжим. Это по-прежнему он, тот самый пылкий юноша, каким ты знала его несколько лет назад.

Он протягивает тебе руку, делая вид, будто вы не знакомы:

– Очень приятно, Итака. Потрясающий праздник, поздравляю с помолвкой!

– Спасибо… Гаэль тебя зовут, верно?

– Гаэльское имя, пять букв. Именно так.

Он поднимает за тебя свой бокал, улыбается и отходит вместе с Диего к другим гостям.

Кармен знакомит тебя с родителями своих многочисленных подруг – ведь очень скоро вы с ней станете наконец сестрами, и твоя фамилия будет уже не Экспосито, а Оливьер.

Или, по крайней мере, так тебе казалось всего несколько минут назад…

Встреча с Гаэлем, несмотря на его сдержанность, разбудила в тебе ту Итаку, которую ты считала уже мертвой, – мечту за горизонтом, а не просто остров, клочок земли, ждущий своего властелина.

Тебя словно передают из объятий в объятия, от одной группы гостей к другой, среди толпы, собравшейся в этом саду, освещенном цветными фонариками. Тень магнолий дает парочкам желанное уединение, и алкоголь действует на всех расслабляюще, делая щенков элитных пород похожими на веселых котят.

Гаэль все время с кем-то разговаривает и смеется, Диего между тем куда-то пропал из поля твоего зрения.

В какой-то момент Гаэль проходит мимо тебя, и ты думаешь, что он снова тебя проигнорирует, но на этот раз он, глядя прямо перед собой, вкладывает тебе что-то в руку и сжимает твою ладонь в кулак. Потом сразу отходит и вновь присоединяется к всеобщему веселью.

В руке у тебя оказываются листочек бумаги и маленький карандаш.

Ты уединяешься в туалетной комнате на втором этаже, чтобы скрыться от посторонних глаз.

«Несколько дней назад я узнал, что ты – невеста Диего. Я ждал тебя в парке два года. Я хочу, чтобы ты знала об этом. Если тебе есть что мне сказать, напиши на этом листочке и отдай мне здесь, на вечеринке. Если нет – прости меня за мою дерзость. Я не хочу вмешиваться в твою жизнь».

Нет ни подписи, ни имени, ни какой-нибудь стихотворной строчки.

Положив листок на облицовочную плитку, ты начинаешь писать, с трудом унимая дрожь, – и это при том, что обычно твердости твоей руки мог бы позавидовать кто угодно.

«Меня наказали, и несколько лет я не могла никуда выйти, чтобы тебя найти. Я хочу поговорить с тобой, но дон Касто и Диего не должны об этом узнать. Где-нибудь не в Витории».

Ты возвращаешься в сад и, разыскав Гаэля, украдкой вкладываешь ему в руку листок бумаги и карандаш – и в этот момент вдруг понимаешь: тебя никогда не пронзал этот разряд тока, когда ты прикасалась к руке Диего.

54. Поиски тоже утомляют

Май 2022 года

Здание, где проводилась судебно-медицинская экспертиза, действительно охранялось не лучшим образом, и – после того как инспектор Мадариага, получив записи со всех камер видеонаблюдения, просмотрела их полностью вместе со своими сотрудниками – единственный сделанный вывод заключался в том, что мешок с телом был занесен внутрь, а спустя несколько часов оказался пуст.

Мы сосредоточили наши усилия на поиске номеров машин, проезжавших по ближайшей улице в определенный промежуток времени – между доставкой тела в морг и обнаружением пустого мешка.

Разумеется, главным подозреваемым был Калибан. Тот, кто похитил Итаку и нанес ей почти смертельную рану, очевидно, боялся того, что могла поведать нам экспертиза тела. Например, под ногтями могли быть обнаружены образцы ДНК – учитывая, что я сам слышал звуки борьбы во время его первого звонка.

Пока инспектор Мадариага находилась в сетях бюрократического ада, строча объяснительные, и была с головой погружена в поиски пропавшего тела – теперь уже идентифицированного, хотя и явно с фальшивыми документами, – я предпочел следовать своим навязчивым идеям и вновь отправился в Институт Сервантеса.

На видео с Сарой Морган я заметил в прошлый раз нечто такое, что теперь нужно было проверить.

– Фабио, мне опять нужна ваша помощь, – сообщил я ему, как только вошел.

– Похоже, это становится нашей хорошей традицией, – ответил охранник со своим неизменным спокойствием. – И что на этот раз?

– Пойдемте в комнату охраны. Я хочу снова посмотреть кое-какие видео, а потом мне нужно будет спуститься в «Капсулу времени» и остаться там одному – я должен кое-что проверить, – сказал я.

– Ладно, как скажете, – ответил Фабио, и я проследовал за ним в комнату, где не так давно мы сидели вместе с ним целый день, изучая видеозаписи и поедая пиццу.

Он нашел для меня видео на определенные даты, и я принялся снова и снова пересматривать, как Сара Морган заходила в «Капсулу времени» и выходила оттуда.

Через некоторое время Фабио поднялся с извинениями:

– Сегодня я не смогу провести с вами тут весь день: на четвертом этаже проходит выставка, и я отвечаю за подготовку всего аудиовизуального материала. Так что буду в зале. Оставляю вас одного, инспектор, – я вижу, вы и без меня прекрасно справляетесь… А если захотите потом спуститься в «Капсулу времени» – пожалуйста, дорогу вы знаете.

– Спасибо, Фабио. Надеюсь, я скоро закончу, – ответил я.

Я снова и снова пересматривал запись, в которой что-то было не так.

Сара Морган трижды посещала «Капсулу времени». Да, действительно, трижды. Только в последний раз это была не Сара Морган. Или, по крайней мере, я не мог с уверенностью сказать, что это была она. Женщина с длинными темными волосами, проходя мимо камеры, опустила лицо, словно для нее было привычно избегать видеонаблюдения.

Внешность этой женщины полностью совпадала с параметрами Итаки, чье тело исчезло самым загадочным образом.

Была ли это и в самом деле она? Теперь это уже невозможно было узнать.

Однако была и другая, вполне разрешимая загадка. И именно этим я собирался заняться.

Я выглянул из комнаты Фабио, но его самого нигде поблизости не было видно. Стараясь не производить ни малейшего шума, я поднялся и осторожно открыл шкаф, стоявший за моей спиной. Шкаф с ключами от всех дверей в здании – в том числе и от тех, что находились в «Капсуле времени».

Все они были пронумерованы. Я выбрал один ключ. Сделал ставку: все или ничего. Как Калибан.

Затем спустился по лестнице, стараясь двигаться как можно тише. Ключ жег мне карман. Я приблизился к «Капсуле времени» и, не скрываясь, посмотрел в объектив камеры видеонаблюдения, прежде чем войти внутрь.

У меня имелось кое-какое предположение. В «Капсуле» насчитывалось тысяча восемьсот ячеек. Если моя мама решила что-то там спрятать, какой номер она выбрала бы?

Я вновь покрутил на запястье браслет, подаренный мне Дебой, с датой моего рождения: двенадцатое августа.

Я хотел проверить, была ли случайностью коллекция картин с изображением Персеид в квартире Итаки. Мне нужно было это проверить.

Ячейка под номером 1208 находилась в среднем ряду, на уровне моих глаз, в конце туннеля. Я вытащил из кармана ключик и повернул его в замке.

Дверца открылась. Я застыл в ожидании – что же внутри?

На первый взгляд, ячейка была пуста. Внутри было темно.

Нет, это слишком красивая выдумка. Слишком наивное предположение, что моя мама могла спрятать бесценную антикварную книгу в ячейке с номером, соответствующим дате моего рождения. К тому же мог ли я с достаточной уверенностью утверждать, что родился именно в этот день? Кому можно было верить? Если даже Марта Гомес оказалась не моей мамой, как я мог быть уверен в других сведениях, указанных в моих документах?

И тогда я пообещал себе отказаться наконец от своих поисков. Поставить точку и вернуться в Виторию, предоставив инспектору Мадариаге в одиночку вести дело Сары Морган. Забыть обо всем и не продолжать больше это безумное расследование, в котором слишком много вопросов оставались без ответов. Эти поиски слишком истощили меня. «Cercare anche stanca», – подумал я по-итальянски. Так говорил много лет назад один мой товарищ, с которым мне довелось вместе работать недалеко от Милана: «Поиски тоже утомляют».

Я собирался уже закрыть ячейку, когда мне вдруг пришло в голову засунуть внутрь руку, чтобы проверить, действительно ли там ничего не было.

Однако там что-то было. Какой-то мягкий на ощупь предмет, размером с кирпич.

Я поспешил вытащить свою находку наружу. Это был экземпляр книги длиной около двадцати сантиметров, в черном бархатном переплете с металлическими накладками – так что его невозможно было увидеть в глубине ячейки.

Едва я открыл книгу и увидел страницы из черного пергамента, у меня не осталось сомнений, что именно находилось в моих руках: тот самый мифический «Черный часослов» Констанции Наваррской.

Я почерпнул уже достаточно сведений, чтобы узнать герб Наварры той эпохи. Алистер описал мне его в деталях: геральдический красный щит с золотыми цепями, образующими переплетение. Однако больше всего выделялся синий цвет – ослепительно-синий на черном фоне пергамента, окрашенного дубовыми галлами.

«Значит, она все-таки любила меня», – пронеслось в моей голове. Эти «Персеиды» и дата моего рождения… Она оставила меня, но не забыла.

Меня охватила неистовая ненависть к Калибану за то, что он отнял у меня мать, не дав мне возможности с ней познакомиться.

Несчастный. Как же я был наивен… Мне не приходило в голову, что Калибан намного больше ненавидел меня самого.

Я не слышал шагов за своей спиной, не замечал чужого присутствия – пока не стало слишком поздно. Кто-то ударил меня в висок.

Я упал на пол, потеряв сознание.

55. Старец

1975 год

Так начинаются лучшие месяцы твоей жизни: с короткой переписки на листочке бумаги.

Это непростая задача, но ты хорошо знаешь незыблемый распорядок дня дона Касто, Диего и Кармен.

Улучая момент, вы с Гаэлем ускользаете ото всех, чтобы жить той жизнью, которой вас хотят лишить. Микаэла становится твоей верной союзницей и ангелом-хранителем. У ее семьи есть сельский дом в Бахаури, в нескольких километрах от родной деревни Гаэля. Родители Микаэлы бывают там нечасто, и для вас он становится настоящим любовным гнездышком. Ты учишься водить машину, уверенная, что это обязательно пригодится в будущем. У семьи Микаэлы имеется старый «Сеат 127», на котором они ездят лишь за городом, и эти проселочные дороги становятся для вас воплощением далекой мечты. Именно там, на каменистых дорогах, полных ухабов и смеха, расцветает ваша любовь и зарождается ваш будущий ребенок.

Ты запрещаешь Гаэлю говорить о будущем, потому что он придумывает для вас тысячи вариантов, каждый из которых не имеет ничего общего с реальностью.

Ты не рассказываешь ему о своем долге перед семейством Оливьер.

Не упоминаешь о шантаже и о том, как дону Касто удалось поймать тебя в свои сети.

Не говоришь, что занимаешься преступными делами, потому что не хочешь делать его своим соучастником.

У тебя теперь две жизни: одна из них – в заточении в особняке Оливьеров, а другая – на свободе рядом с Гаэлем.

Однажды ты обнаруживаешь среди документов в кабинете дона Касто несколько старых газетных вырезок. Их заголовки говорят о тебе – в те времена, когда тебя называли Моцартом живописи. Ты смотришь на даты: этим вырезкам уже много лет.

И тогда тебе становится ясно: это все была ложь, дон Касто с самого начала знал о тебе все. Его удивление было притворным, когда он привел тебя в Школу искусств и ремесел и дон Хосе Мария стал с восхищением рассказывать о твоем таланте.

Все, что окружает дона Касто, оказывается лживым, ненастоящим, тщательно сфабрикованным.

Ты понимаешь теперь, как он накинул на тебя петлю и потихоньку начал ее затягивать: он осторожно подбирался к тебе, как охотник к своей добыче, чтобы ты не успела опомниться и оказать сопротивление.

Ты понимаешь, что он никогда не покажет тебе «Черный часослов» Констанции Наваррской.

Ты обшарила весь его кабинет и осмотрела все книги на полках. Ни у одной из них не было страниц из черного пергамента. Однако ты уверена, что дон Касто хранит часослов где-то рядом, в своем доме: он алчный собиратель книг и любит все держать при себе, под своим неусыпным оком.

Однажды утром, когда особняк остается пуст, ты проникаешь в спальню дона Касто, его единоличные покои с тех пор, как он овдовел. Ты ни разу не видела, чтобы туда когда-нибудь заходил даже кто-то из внуков.

Ты ищешь в комоде, и в прикроватных тумбочках, и за подушечками в кресле для чтения. И наконец находишь – под подушкой на кровати. Не под той, что принадлежит самому дону Касто, а под другой, которая теперь – после смерти его жены – лежит, нетронутая, в изголовье пустого места.

Это хорошо сохранившийся экземпляр в черном бархатном переплете, с пятью металлическими накладками в виде геральдической лилии. Вероятно, XV века.

Однако настоящее волшебство находится внутри, в его красках. Ты никогда еще не видела такой цветовой гармонии. Сестра Акилина была права: подобное чудо действительно могло стать причиной настоящей одержимости.

Между тем на пергаменте заметны следы шелушения – этот древний старец нуждается в специальном уходе. Ты предполагаешь, что все дело в пигменте, который разъедает основу. Ты могла бы обращаться с ним должным образом и, по крайней мере, предотвратить дальнейшие ухудшения. Под подушкой, без поддержания постоянной температуры и влажности, этот старец станет все быстрее дряхлеть, и в конце концов многие страницы – ты знаешь наверняка – просто разрушатся.

Ты только что узнала его, но тебе уже хочется о нем позаботиться… Ты стала навещать его каждый день – держать в руках, рассматривать, изучать; ты выучила наизусть каждую страницу и влюбилась в него.

Однако в твоей жизни есть и еще одна любовь – та, что зреет в твоем животе, с каждым днем все явственнее давая о себе знать.

Ты знаешь, что пришло время принять наконец решение.

56. Дульсинея

Май 2022 года

Когда я пришел в себя, Фабио обеспокоенно тряс меня за плечо.

– Инспектор! Вы в порядке? Я вызвал «скорую», она уже едет.

Я осторожно приподнялся – мой череп просто раскалывался от боли. Чертов Калибан… Все убийцы, за которыми я охотился, норовили покуситься на мою голову.

Нет, я был не в порядке. У меня кружилась голова, и мне хотелось вновь принять горизонтальное положение. Надо полагать, удар был большой силы.

Вопреки моему желанию, мне пришлось дождаться появления бригады «скорой помощи». Меня посадили в машину и доставили в отделение неотложной помощи. Учитывая мой анамнез, при наличии пулевого ранения в голову несколько лет назад, мне провели небольшое обследование, прежде чем выдать обезболивающее и отпустить.

«Это просто сильный ушиб» – повторял я всем, кто оказывался рядом со мной. Но никто не обращал на меня особого внимания, продолжая заниматься своей работой. В конце концов дежурный врач повторил вердикт: «Это просто сильный ушиб» – и отпустил меня спать в гостиницу.

Это была нелегкая ночь.

«Черный часослов» был уже у меня в руках. Всего несколько коротких мгновений. И подумать только: мама спрятала его в ячейку под номером, совпадающим с датой моего рождения! Возможно, это было единственное проявление любви, которое мне суждено было получить от нее за всю свою жизнь. Поэтому я решил насладиться им вдоволь.

И в ту ночь, в темноте моего гостиничного номера, разгадка вдруг явилась ко мне – такая ясная и кристально-прозрачная…

Я проспал допоздна, но голова все еще болела. Меня ждал долгий день объяснений перед инспектором Мадариагой. И, возможно, мне предстояло столкнуться с ее скептицизмом по поводу моего рассказа о том, что мне удалось добраться до «Черного часослова».

Однако сначала я отправился на улицу Аточа. Мне нужно было нанести визит в типографию Хуана де ла Куэсты, чтобы поблагодарить его за оказанную мне помощь.

Я вошел в здание Общества Сервантеса и спросил, где можно было найти его председателя. Группы туристов толпились в холле в ожидании театрализованной экскурсии, входили и выходили какие-то люди, появился курьер, передавший коробки, и я отметил про себя одну деталь, которая привлекла мое внимание.

– По утрам он обычно в своем кабинете. Это на втором этаже, сначала нужно пройти через синюю библиотеку, – сообщил мне молодой человек в старинном костюме. Последовав его указаниям, я оказался в зале с полными книг стеллажами, выкрашенными золотой краской, и колоннами ярко-синего цвета. В конце библиотеки обнаружилась дверь; я постучал в нее костяшками пальцев, но никто не ответил.

Повернув ручку, я вошел в кабинет.

– Хуан? Это Унаи Лопес де Айяла. Я пришел поблагодарить вас, – сказал я в пустоту.

По-видимому, Хуана де ла Куэсты не было в этот день в его кабинете. Поэтому я позволил себе немного полюбопытствовать. Интерьер кабинета идеально отражал личность своего хозяина: все бумаги на столе лежали в безупречном порядке, и на видном месте стояла внушительная коллекция старинных стальных пуансонов с буквами.

Стены были увешаны гравюрами и литографиями – вероятно, сгруппированными по темам.

Я приблизился, чтобы получше их рассмотреть. Большинство гравюр были по мотивам произведений Сервантеса, но в одном углу я заметил также картины на морскую тематику. Кроме того, там была огромная книга на специальной подставке. Экземпляр более метра в длину. «Сверхкрупный формат, «фолио де элефанте», – отметил я, гордый своей осведомленностью. Гаспар рассказывал мне о крайне ценных изданиях атласов подобного гигантского размера.

Однако, подойдя поближе, чтобы полюбоваться морскими гравюрами, я понял свою ошибку. Некоторые из них действительно изображали корабли во время бури, но на других был запечатлен уродливый дикарь. Я застыл, охваченный ужасом: это была коллекция, посвященная «Буре» Шекспира, а вернее, одному ее персонажу – Калибану.

Я сбежал вниз по лестнице и наткнулся на Дульсинею, которая выходила из зала типографии, чтобы ответить на сообщение на своем мобильном.

– Хуана де ла Куэсты нет в его кабинете. Вы не знаете, где можно его найти?

– Он на Книжной ярмарке в Ретиро, в своем павильоне, – ответила она, не отрывая глаз от экрана. О, видел бы ее Алонсо Кихано [20]…

Я тотчас позвонил инспектору Мадариаге:

– Нам срочно нужно организовать операцию по задержанию: я знаю, кто такой Калибан, и «Черный часослов» сейчас у него.

57. Приличные люди

1976 год

Время близится к вечеру, и ты спешишь, чтобы успеть поговорить с Диего в его кабинете на фабрике игральных карт. Ты не хочешь, чтобы дон Касто вмешивался в ваш разговор: в этом случае у тебя нет шансов.

Ты заглядываешь в рабочий кабинет Диего, но там уже нет никого, кроме уборщицы, лицо которой тебе немного знакомо. Она сообщает, что скоро тоже уходит и что дон Диего находится в зале трофеев, как ему нравится называть свою таксидермическую экспозицию. Он недавно вернулся с охоты в Толедо, где провел четыре дня. Этого времени тебе было достаточно, чтобы окончательно принять слишком долго откладываемое решение.

Гаэль выражал желание отправиться с тобой, но ты отказалась: это было бы слишком болезненно и, возможно, даже унизительно для Диего – он этого не заслуживал.

У тебя уже становится заметна беременность: роды должны быть в августе. При мысли об этом ты вздрагиваешь и гладишь живот.

«Осталось совсем немного, и мы все трое будем вместе», – говоришь ты своему сыну.

Ты замечаешь, что Кармен слишком пристально на тебя смотрит, когда ты переодеваешься в ночную сорочку, хотя совершенно невозможно, чтобы она что-то знала о Гаэле. Вы никогда не встречались с ним в Витории: ваши свидания происходили на другом конце провинции, и вы все время старались скрываться от посторонних глаз – в вашей старой машине, беседке для пикника, буковой роще, каком-нибудь заброшенном доме…

Возможно, Кармен подозревает, что ты беременна от Диего, но это невозможно – вы никогда не заходили с ним дальше поцелуев. Дон Касто строго следит за соблюдением приличий, хотя тебе известно от Гаэля о бурном прошлом твоего жениха.

Ты застаешь Диего за разбором охотничьего снаряжения: он вытаскивает ружья из чехлов, коробки с патронами, ремни и патронташи.

– Как ваша охота? – спрашиваешь ты.

– С каждым разом все хуже. У дедушки уже нетвердая рука, он не может как следует целиться. А я даже оставшимся правым глазом не слишком хорошо вижу, – удрученно отвечает Диего.

Ты чувствуешь укол совести при мысли о том, что это все сделала с ним сестра Акилина. Как бы то ни было, ты делаешь глубокий вдох и заставляешь себя сказать:

– Я пришла разорвать нашу помолвку, Диего. Наша свадьба не состоится.

Он откладывает в сторону патроны, расстегивает чехол и с невыносимой неспешностью достает из него ружье, после чего как ни в чем не бывало принимается чистить ствол шомполом.

– Ты слышал, что я сказала? Мы должны разорвать нашу помолвку – сейчас, пока еще не сделан окончательный шаг, – повторяешь ты.

– Я услышал тебя, Итака. И мы ничего разрывать не будем. У тебя это еще не слишком заметно, так что все можно устроить. Я отправлю тебя в Лондон – там у меня есть один знакомый врач. Это не в первый раз. Он все сделает как надо, и потом у нас с тобой будут законные дети, когда мы станем мужем и женой.

Диего говорит очень размеренно, как его дедушка. Ты впервые осознаешь, насколько они похожи. Этот нахмуренный взгляд, сосредоточенный на какой-то невидимой цели…

– Значит, ты знал, что я беременна? – с изумлением спрашиваешь ты.

– Я же не совсем слепой. Достаточно видеть твое состояние.

Ты подходишь к Диего: он продолжает чистить ружье, но ты останавливаешь его.

– И тебя нисколько не волнует, что этот ребенок не от тебя?

Он смотрит на тебя так, словно у него заранее приготовлены все ответы, как будто раньше у него уже сотни раз был такой разговор. Диего не выходит из себя – так же, как дон Касто, который никогда не теряет самообладания, потому что всегда держит все под контролем.

– Похоже, ты еще ничего так и не поняла. Я же тебе сказал: никакого ребенка не будет.

– Это ты ничего не понял, Диего. Не будет никакой свадьбы, и, разумеется, не будет никакого подпольного аборта. Я хочу этого ребенка. И я люблю его отца.

– Мне плевать на то, кого ты любишь и что ты хочешь! – вдруг взрывается Диего, переходя на крик. Такого еще никогда не случалось, и кожа у тебя покрывается мурашками – то ли от страха, то ли от неожиданности: ты еще ни разу не видела такой ярости у всегда сдержанного и воспитанного Диего. – Когда это имело значение? У меня тоже есть и будут свои истории, я с уважением относился к тебе, поскольку считал тебя девственницей и ожидал, что ты станешь моей супругой. Однако раз уж всплыли такие обстоятельства, то нужно решить этот вопрос так, как всегда решались подобные вопросы у приличных людей.

«У приличных людей», – эхом повторяешь ты.

Приличные люди… они занимались мошенничеством, могли похитить и покалечить… они эксплуатировали талант сироты и добивались своего шантажом… они сделали тебя преступницей и узницей, не видящей белого света.

– Нет.

Ты поворачиваешься, намереваясь уйти.

Несколько голов муфлонов смотрят на тебя со стены. Ты идешь между буйволами и антилопами гну – ты всегда была жертвой среди хищников, с самого своего рождения.

Внезапно Диего преграждает тебе дорогу, с ружьем в руке. Ты не знаешь, заряжено ли оно, но уверена, что он не осмелится выстрелить.

– Нет? – повторяет Диего, и его вопрос звучит как угроза.

– Нет, Диего. Я хочу порвать с тобой и жить другой жизнью. Все остается в прошлом. Я больше не буду жить в особняке Оливьеров и работать на твоего дедушку. Я уезжаю из Витории!

– Ты не можешь оставить нас, ты слишком много знаешь и слишком дорого стоишь, – тихо произносит он, словно внезапно успокоившись.

– Ты правда собираешься остановить меня, угрожая ружьем? И потом поведешь меня к алтарю, приставив дуло к голове?

– В этом нет необходимости, достаточно еще одной бури.

Ты слышишь эти слова, произнесенные ледяным тоном, и видишь перед собой совсем другого Диего.

– Что ты сказал?

– Я намекаю, не хочешь ли ты тоже закончить свою жизнь, получив цветочным горшком по голове.

Диего не мог знать об этой детали: ты видела цветочный горшок, когда прибежала на место, где все случилось, но никогда не упоминала ему об этом.

– Полиция говорила, что причиной смерти было падение ветки, но ты знаешь, что это был горшок! – выпаливаешь ты.

– И ты тоже всегда это знала, но молчала. Так что ты во всем была соучастницей – и в моем похищении, и в смерти сестры Акилины.

У тебя начинает кружиться голова.

Ты ведь так и не оплакала ее. Прошло уже больше года, а ты до сих пор ее не оплакала…

– Так, значит, это сделал твой дедушка?

– Да. Она явилась к нам домой и предложила сделку – можешь себе это представить? Жизнь наследника в обмен на «Черный часослов», который дедушка заполучил от ее отца.

Ты понимаешь, что попала в жернова настоящей войны, где за ценные манускрипты из поколения в поколение проливалась кровь.

– Выходит, ты знал историю семьи сестры Акилины? – спрашиваешь ты.

Диего смотрит на тебя так, как будто ты родилась вчера.

– Ты правда думаешь, что мы не знали, кто вы такие, когда я явился к вам в Веракрус?

Ты едва не сгибаешься от боли, но стараешься успокоиться, думая о своем сыне.

– Продолжай, – просишь ты самым невозмутимым тоном, на какой только способна. – Что ей сказал дон Касто?

– Дедушка сделал вид, что моя жизнь ему не важна – ведь у него есть еще один внук, которого он может сделать своим наследником, если не станет старшего. Сестра Акилина так и ушла ни с чем, лишившись всех аргументов.

– Но он не дал ей уйти далеко – только в сад, на несколько метров… Этот дом – как лабиринт Минотавра: того, кто туда попал, чудовище уже не отпустит.

– И твоя помощь нам оказалась очень кстати: ты пришла спасти меня, как ангел с небес.

«Все получилось так, как они хотели», – думаешь ты.

А ведь ты просто проявила милосердие и доброту…

Но теперь с тебя хватит. Ни ты, ни Гаэль не откажетесь от своего ребенка.

– Достаточно, Диего. Я не хочу больше тебя слушать, хватит затягивать меня дальше в свой темный мир. Дай мне пройти. Твое ружье все равно не заряжено.

Однако Диего стоит перед тобой как огромная горилла, преграждая тебе дорогу. Он берет ружье обеими руками.

– Ты никуда не уйдешь. Мы не можем тебя отпустить, рискуя, что ты начнешь рассказывать лишнее о семье Оливьер. Нет, ты станешь одной из нас, и мы будем жить дружно – ведь ты разумный человек и с тобой можно договориться. И ты прекрасно знаешь, что тебе никогда больше не подвернется такая партия, как я.

– Мне не нужна такая партия, как ты, поверь мне. Это последнее, чего я хочу в этой жизни. Это ужасно – знать, что ты станешь таким же, как твой дедушка…

И вдруг ты с ужасом понимаешь, что на самом деле Диего всегда был таким – ты купилась на надетую им овечью шкуру, которую он мастерски подогнал под себя, как искусный таксидермист. Однако на самом деле этот молодой библиофил всегда был хищным зверем-охотником.

Ты пытаешься пройти, но Диего останавливает тебя своей грудью.

– Итака, ну хватит уже, – шепчет он, и ты понимаешь, что тебе невыносимо его присутствие рядом и его голос.

– Ты ничего мне не сделаешь; я сейчас пойду, и ты меня выпустишь.

– А то что?

– А то я отправлюсь в полицию и расскажу им все, что мне известно… Да, знаю, ты сейчас скажешь, что тогда вы тоже утянете меня за собой, – но, как бы то ни было, пусть даже в тюрьме, я наконец освобожусь от вас. Так что, Диего, дай мне пройти.

И тогда он бьет тебя прикладом по щеке. Ты пошатываешься, едва не упав от неожиданного удара.

Однако он тоже не ожидает от тебя такой силы – твой толчок рожден яростью, накопившейся за девятнадцать лет твоей жизни.

Рог африканской антилопы более метра в длину, спирально закрученный и заостренный… Диего, потеряв равновесие, откидывается назад, и рог пронзает его насквозь со спины, выйдя через грудь возле сердца.

58. Книжная ярмарка

Май 2022 года

Я вкратце рассказал инспектору Мадариаге о своем открытии в «Капсуле времени» и о том, что за этим последовало: нападении на меня и исчезновении моей находки.

– Тебе следовало позвонить мне еще вчера. Нужно написать заявление о похищении ценного экземпляра, хранившегося в Институте Сервантеса: должно быть начато официальное расследование. Кроме того, нужно открыть дело о нападении.

– Менсия, у меня есть медицинское заключение, и, конечно, я напишу заявление и все изложу, не беспокойся. Просто вчера, хотя меня и отправили домой, я чувствовал себя совсем неважно и мне нужно было отдохнуть. Сегодня мне уже лучше, хотя голова все еще болит.

– Прости за прямоту, но то, что ты все время действуешь сам по себе, только осложняет расследование.

– Но сейчас действительно есть результаты. Похоже, я ошибался раньше: это не Сара Морган заплатила Фабио восемь тысяч евро за молчание и возможность спрятать книгу в «Капсуле времени». Думаю, он получил эти деньги от Хуана де ла Куэсты. Именно поэтому у Хуана имелись подозрения, что «Черный часослов» находился в «Капсуле»: он следил за Сарой Морган и был в курсе приобретений Эдмундо. И именно поэтому вчера Фабио оставил меня одного: когда я сказал ему, что хочу войти в «Капсулу времени», он сообщил об этом Хуану де ла Куэсте, который вскоре и напал на меня.

– Но почему ты подозреваешь именно его? Он много раз помогал нашей бригаде всякой информацией.

– И, соответственно, имеет представление о вашей работе. Это типично для человека с подобным профилем, какой я для него составил. Я побывал в его кабинете. Там имеется целое собрание гравюр – нечто весьма специфическое, не просто коллекция на тему произведений Шекспира или конкретно «Бури», а какая-то помешанность только на одном персонаже – Калибане. Кроме того, я узнал, что его типография пользуется услугами курьерской службы «Райдерпэк». Это Хуан де ла Куэста убил Эдмундо. Он приехал к нему в Виторию и отправил от его имени книгу с нитроглицерином Саре, чтобы сбить с толку следствие и свалить вину на свою первую жертву.

– К счастью, мы можем проверить все твои предположения – его поездки, присутствие на месте преступлений, в том числе и вчера: если это действительно он на тебя напал, его обязательно должна была запечатлеть камера видеонаблюдения на входе в «Капсулу времени».

– Если, конечно, Фабио еще не удалил эту запись. Но все равно можно запросить записи с камер видеонаблюдения с соседних зданий. В любом случае сейчас Хуан де ла Куэста находится в своем павильоне в Ретиро. Там сейчас, наверное, полно народу. Я возьму такси и поеду прямо туда.

Зайдя на сайт Книжной ярмарки, я выяснил, где находится павильон Хуана де ла Куэсты, и, когда такси доставило меня к одному из входов в парк Ретиро, сразу же бросился туда.

Повсюду, как муравьи, кишели люди с огромными пакетами книг в руках, стояли продавцы вафель, одетые в свои франтовские костюмы «чулапо», звучала скрипичная музыка.

Мне нужно было добраться до павильона номер 483, принадлежавшего Обществу Сервантеса. Однако люди двигались слишком неторопливо, и у меня не было никакой возможности прорваться вперед сквозь толпу. Смирившись, я прошел между двумя павильонами и вышел с территории ярмарки в сторону парка. Там можно было двигаться с гораздо большей скоростью, и я зашагал как можно быстрее, следя за номерами павильонов с их задней стороны, чтобы не пропустить тот, что был мне нужен. В конце концов я его заметил.

Дверь была открыта, и я сразу вошел. Хуан де ла Куэста стоял за прилавком один и разговаривал со старичком, интересовавшимся изданием Кальдерона.

Хуан был одет как всегда: неизменный твидовый костюм с подплечниками и узкий галстук. При виде меня он нервным жестом поправил пластиковую оправу своих очков. Этот человек меньше всего походил на дикаря Калибана.

– А, это вы инспектор… Я могу вам чем-то помочь? Сейчас я немного занят, консультирую покупателя…

– Не беспокойтесь – поговорим, когда освободитесь. Я просто пришел, чтобы поблагодарить вас за помощь. Я уже возвращаюсь в Виторию.

– А, хорошо, тогда подождите немного, и сможем поговорить, – произнес он своим неуверенным голосом. Затем с вежливой улыбкой попрощался со старичком и повернулся ко мне. – Так, значит, я вам помог?

– Да. Вы направили нас на верный путь, где мы нашли то, что искали.

Хуан слегка опустил голову, демонстрируя нечто между смущением и радостью.

– Ну что ж, я очень рад, что снова был вам полезен.

Однако в этот момент он увидел инспектора Мадариагу. Ее невозможно было не заметить в толпе с ее длинной белокурой шевелюрой.

Менсия пробиралась сквозь толпу – в направлении, обратном всеобщему потоку людей, прогуливавшихся по ярмарке. Вдобавок она была не одна – за ней следовали двое полицейских, хотя и в штатском. И этой странной картины – троих людей, пробирающихся против человеческого потока, – оказалось достаточно, для того чтобы в мозгу Хуана де ла Куэсты сработали все сигналы тревоги.

Он схватил меня за талию и притянул к себе. Я не сразу понял, что произошло. И даже не почувствовал боли, когда он ударил меня в бок острым стальным пуансоном, вроде тех, что лежали на столе в его кабинете.

На мне была белая футболка, и на ней тотчас проступила хлынувшая кровь.

Несколько человек, проходивших мимо павильона, заметили меня, окровавленного, и стали кричать, звать полицию, не догадываясь, что полиция была уже на месте.

Инспектор Менсия и двое сопровождавших ее сотрудников с криками «Стоять, полиция!» выхватили оружие и бросились вперед сквозь толпу, где начался хаос.

Я стоял в каком-то оцепенении, словно парализованный. Неужели я должен был умереть так же, как моя мама, – от рук того же человека и от того же оружия? Неужели такова была наша судьба как матери и сына? Быть разлученными сразу после рождения и прийти к одному финалу?

Единственное, что мне оставалось, – попытаться задержать убийцу, не дать ему уйти.

Я изо всех сил вцепился в Калибана – в этого дикаря, которого я наконец увидел перед собой, посмотрев ему в глаза, когда он вонзил мне в бок пуансон. В его взгляде не осталось ничего от робкого владельца типографии; я видел в его глазах ненависть – причем вовсе не холодную ненависть психопата.

Ненависть Калибана была очень старой, личной и имела причину. Он ненавидел мою маму и ненавидел меня – вот что я ясно увидел в нем теперь, и, должно быть, именно это вывело меня из состояния ступора.

Я навалился на него всем телом, крепко стиснув обеими руками. Благодаря этому он не смог нанести мне второй удар или убежать из павильона.

Вскоре появилась инспектор Мадариага в сопровождении двух полицейских. С разбега перепрыгнув через прилавок, она направила пистолет на Хуана де ла Куэсту, целясь ему в голову:

– Хуан, отойдите от Унаи. Вы задержаны.

59. Беглянка

1976 год

Ты возвращаешься в особняк Оливьеров, зная, что это последний раз, когда тебе пришлось переступить порог этого дома. Ты должна бежать. Дон Касто, разумеется, устроит все так, чтобы судья проигнорировал доводы о том, что это была необходимая самооборона.

В доме никого нет: Кармен ушла в кино, дон Касто – на дружеских посиделках в «Сиркуло Виториано», а маленький Нико еще не вернулся из своей школы Саградо Корасон.

Есть, однако, одна свидетельница: горничная. Она видела, как ты вошла в дом, и ты специально спросила у нее про Диего. Теперь его имя обжигает тебя, и ты знаешь, что так будет всю твою жизнь: ты убила его, он уже никогда не станет главой семейства, почтенным патриархом, к роли которого готовила его судьба, – и именно ты лишила его этого будущего.

Ты садишься на свою кровать, обхватив колени, и плачешь по нему, по тому Диего, каким он когда-то для тебя был. Ты оплакиваешь его поцелуи и его мечты, в которых он представлял себя Оливейрой, гуляющим по Парижу, куда вы с ним так и не отправились. Вместо этого он предложил отвезти тебя на аборт в Лондон.

Перед твоими глазами все плывет, как в тумане, и все происходящее кажется тебе сном.

Ты идешь в ванную, которую вы делите на двоих с Кармен, и у тебя начинается приступ рвоты. Тебя выворачивает снова и снова – настолько сильно, что ты начинаешь бояться за ребенка, словно он может вылететь у тебя через рот; ты боишься, что убьешь и его тоже. Ради него ты заставляешь себя успокоиться. Ради него ты продолжаешь действовать. И понимаешь, что ни в коем случае не должна допустить, чтобы он родился в тюрьме. Ты не хочешь, чтобы его забрали у тебя после рождения. Не хочешь, чтобы он рос в приюте.

Однако, пока он рядом с тобой, со всем твоим криминальным прошлым, ты не сможешь защитить его от человеческих законов.

Он заслуживает другой жизни – лучше, чем твоя. Заслуживает лучшей матери, чем та, что была у тебя.

Эти мысли выводят тебя из оцепенения, ты открываешь кран, умываешься и смотришь на себя в зеркало. От удара прикладом у тебя опухла щека и рассечено веко. Вокруг глаза расплылся фиолетовый кровоподтек. Кровь уже засохла. Ты осторожно оттираешь ее и наносишь макияж – лицо по-прежнему остается деформированным, но, по крайней мере, синяк удается кое-как замаскировать.

Теперь ты кажешься старше, как будто тебе не девятнадцать лет, а уже целых сто. Ты старуха, прошедшая через все этапы своего жизненного пути: потерю невинности, любовь, беременность, смерть, предательство, изгнание, наказание. И вот теперь пришло время бегства.

Ты входишь в спальню дона Касто, собираясь забрать с собой «Черный часослов». Он стоил жизни сестре Акилине… Пришла пора ему покинуть логово злодея.

Однако под подушкой на этот раз нет никакой книги. Внутри у тебя все холодеет. Если дон Касто убрал часослов из своего тайника, возможно, он заподозрил, что ты его обнаружила.

И ты вдруг понимаешь, что всего днем ранее мысль об этом заставила бы тебя дрожать от ужаса перед последствиями. Однако теперь твоя ситуация настолько серьезна, что подозрения дона Касто уже не имеют никакого значения. Ты спускаешься по лестнице в подвал, чтобы забрать из мастерской свои принадлежности и материалы, необходимые для изготовления подделок: это позволит тебе продержаться какое-то время, пока ты не найдешь себе легальную работу. Так, как ты собиралась сделать год назад, когда Оливьеры набросили на тебя петлю, подчинив своей воле, а ты лишь покорно наблюдала за всем этим, парализованная, словно олень, ослепленный фарами автомобиля на ночной дороге.

Ты забираешь папку со всеми накопленными форзацами, свои резаки и кисточки, а также почти законченный экземпляр – великолепный псалтырь, над которым ты работала в последнее время. Неизвестно, удастся ли тебе найти покупателя, но ты не намерена оставлять дону Касто возможность еще раз воспользоваться плодами твоих трудов. Помимо всех принадлежностей, ты берешь также свой фотоаппарат – это самое главное в твоем плане. Даже не для того, чтобы спастись, – в этом ты не уверена. Однако ты столько раз перечитывала «Графа Монтекристо» и слишком хорошо знаешь: чтобы отомстить, нужно долго жить рядом со своим врагом – узнать, что может его уничтожить, и устроить это. Подготовить развязку.

Твои деньги всегда хранились у Микаэлы, ты никогда не держала их в особняке Оливьеров. Именно к ней тебе предстоит теперь отправиться. Ты складываешь все свои вещи в охотничью сумку Диего, собираешь волосы в пучок, как у Кармен, и надеваешь ее одежду.

Твоя подруга Микаэла тем временем сидит за пианино в своей квартире, готовясь к прослушиванию в консерватории. Ее отца, как всегда, нет дома.

Ты настойчиво нажимаешь на кнопку звонка, Микаэла выглядывает и, увидев тебя, тотчас распахивает дверь.

– Проходи, – бормочет она и поспешно увлекает тебя за собой, чтобы поскорее закрыть дверь. – Что случилось?

– Я не могу рассказать тебе, что произошло, – иначе ты станешь моей соучастницей, а я не хочу разрушать твою жизнь. Я заберу чемодан со своими деньгами, и сегодня же вечером мне нужно уехать в Вильяверде.

– Ты наконец-то сбежала от Оливьеров?

– Вроде того.

– Если нужно, я отвезу тебя в Вильяверде, но ты можешь остаться и в нашем доме в Бахаури. Там стоит наша старая машина, ты можешь ездить на ней в Вильяверде. В будние дни если ехать через буковые рощи, то никто тебя там не увидит. Кстати, отец сейчас уехал по делам, так что я сегодня ночую одна. Хочешь, останусь вместе с тобой?

– Я не могу впутывать тебя в это дело, Микаэла, это слишком серьезно. Просто отвези меня в Бахаури.

К счастью, ее машина припаркована на тихой улочке и уже почти стемнело. Вы осторожно выходите, стараясь никому не попасться на глаза. Микаэла собрала тебе в чемодан одежду и другие необходимые вещи.

Во время вашей поездки по уже хорошо известной тебе извилистой дороге вы только и делаете, что вспоминаете ваши школьные истории, дни рождения и праздники Белой Девы. Вы безудержно хохочете – вероятно, осознавая, что этот этап жизни подходит к концу и неизвестно, увидитесь ли вы когда-нибудь снова.

Вы подъезжаете к дому в Бахаури с выключенными фарами, и ты предпочитаешь сначала обходиться без света. Только закрыв все ставни, соглашаешься зажечь свечу, чтобы не упасть в темноте с лестницы.

Микаэла прощается с тобой молча.

Вы с ней придумали план, и ты знаешь, как сможешь связаться со своей подругой, не подвергая ее опасности: ты понимаешь, что дон Касто теперь самый опасный человек на свете и что он поднимет весь город на поиски убийцы своего наследника.

Это был самый тяжелый день в твоей жизни, но в то же время ты не чувствуешь себя одинокой – тебя успокаивает, когда ты гладишь свой растущий живот, думая о том, что там растет твой ребенок и теперь вас двое.

Ты выжидаешь время, пока Гаэль со своими родителями поужинают и лягут спать: тебе нужно обязательно поговорить с ним этой ночью.

Затем открываешь свой чемодан, где лежат деньги, одежда Микаэлы и материалы, взятые из мастерской. Берешь папку с вырезанными из книг форзацами и начинаешь перебирать их один за другим, чтобы оценить, сколько их осталось в твоем распоряжении.

…И между двумя форзацами вдруг обнаруживаешь письмо.

Письмо, написанное сестрой Акилиной и адресованное тебе.

60. Калибан

Май 2022 года

Я во второй раз, меньше чем за двадцать четыре часа, оказался в отделении неотложной помощи – и все по милости Хуана де ла Куэсты. К счастью, у меня была не такая большая кровопотеря, как у моей мамы, так что мне на память остался лишь очередной шов, а также указание соблюдать покой в течение нескольких дней.

Теперь, когда Калибан наконец задержан, действительно можно позволить себе отдохнуть.

Я позвонил в Вильяверде и рассказал обо всех последних событиях, лишь вскользь упомянув о своих ранениях, как о легких царапинах, полученных при задержании. Меня слишком мучило чувство вины, когда я видел, как беспокоятся за меня Альба, Герман, дедушка и Эсти.

Я знал, что мне придется давать еще много объяснений по возвращении, но мне было легче нести свой груз самому. Это была моя одержимость, я не хотел втягивать их в свой хаос – и в то же время понимал, что, как всегда, опять это сделал. Возможно, именно поэтому я не мог избавиться от чувства вины, зная, что все это повторится снова и снова. Несмотря ни на что. Если б Калибан вдруг позвонил мне опять и стал б шантажировать меня моей мертвой матерью, то я вновь, бросив все, отправился бы на поиски того, что он от меня требовал.

Менсия дала мне время немного прийти в себя, чтобы я смог присутствовать на допросе.

Во время разговора Хуан де ла Куэста сидел все время с опущенной головой. Это был плохой знак: он упорно избегал зрительного контакта. Преступник полностью закрылся – дело не обещало быть легким.

– У нас целый список обвинений, которые будут вам предъявлены: попытка убийства, нападение, кража из Института Сервантеса, – начала инспектор.

– Я ничего не крал из Института Сервантеса. У вас нет никаких доказательств.

Мы с Менсией переглянулись. Запись с камеры видеонаблюдения за тот день, как мы и боялись, оказалась удалена, и восстановить ее было невозможно. Как бы то ни было, в нашем распоряжении были также записи с других камер, и мы искали свидетелей, видевших Хуана де ла Куэсту в этот промежуток времени.

– Так, значит, вы отрицаете, что завладели «Черным часословом» Констанции Наваррской?

– Я никогда не видел этот экземпляр и тем более не держал его в руках, – уверенно заявил он, не поднимая глаз.

– У нас есть две записи голоса, хотя и искаженного модулятором; мы сравним его с вашим. Если лабораторией криминалистической акустики будет установлено совпадение голоса, у нас появится основание для обвинения вас в похищении и вымогательстве. И пойдем дальше: похищение трупа Габриэлы Милтон…

Хуан де ла Куэста не дал Менсии договорить.

– Для чего мне похищать чей-то труп? – оскорбленно воскликнул он.

Впервые за все это время Хуан поднял голову, и эта реакция была настолько спонтанной и полной ярости, что мы с Менсией вздрогнули от неожиданности.

– Как насчет убийства Эдмундо и Сары? Это вы тоже будете отрицать?

– Да, я отрицаю. Я все отрицаю, – коротко отчеканил он, неподвижно уставившись на поверхность стола.

С этого момента Хуан де ла Куэста больше не произнес ни звука.

После почти часа безуспешных попыток чего-то от него добиться – когда все наши вопросы натыкались на безмолвную стену, словно сидевший перед нами человек впал в летаргический сон, – мы покинули допросную, чрезвычайно разочарованные.

– Пока он будет находиться в изоляторе временного содержания – до суда за попытку твоего убийства. Но остальное, боюсь, нам еще нужно будет доказать. Он явно не намерен сознаваться ни в одном из преступлений, по которым мы собираемся предъявить ему обвинения.

– Да, знаю, – ответил я, но моя голова в этот момент была занята другим. Я пытался понять, что означала та инстинктивная реакция Хуана де ла Куэсты при упоминании о похищении тела. – В любом случае нам нужно сейчас кое-куда вместе съездить. Мне кажется, я знаю, где он спрятал «Черный часослов».

61. Навигационная карта

1976 год

Дорогая Итака!

Я знаю, что рано или поздно ты найдешь эту навигационную карту.

Здесь я сообщу тебе то, что всегда от тебя скрывала: координаты твоего прошлого и координаты твоего будущего. Ты этого заслуживаешь.

Мы никогда не рассказывали тебе, при каких обстоятельствах ты попала к нам. Это было как в сказке Христиана Андерсена, типичная история девочки-сироты. Младенец, подброшенный в разгар самой суровой зимы под двери холодной монашеской обители…

Мать Магдалена не хотела тебя оставлять.

Мы ведь не были сиротским приютом.

Разумеется, не были.

Однако под твоей закоченевшей от холода спиной обнаружилась «Одиссея». Причем не обычная «Одиссея», а редчайшая инкунабула, издание Гомера, вышедшее из типографии в Тревизо, города в Венето: печатник Россо де Верчелли, книга с колофоном, датированная 1483 годом. Первые шаги книгопечатания, как ты теперь знаешь, почти ручная работа. Готический шрифт. Текст в одну колонку. Без экслибриса. В прекрасном состоянии. Корешок с тиснением и рельефным узором. Без грибка, без следов сырости, все страницы в наличии, без повреждений.

То, что тебя подкинули к нам, было не мольбой о помощи – это был обмен.

Младенец за ценный экземпляр.

Я не раз уже прежде спасала школу от закрытия, а нашу общину – от развала и краха. Крыша в нашем здании нуждалась в срочном ремонте, на что у нас совершенно не было денег.

Я убедила мать Магдалену, и она уступила.

Имя для тебя выбрала я.

Твою фамилию – она.

Я знаю, что ты стыдишься своей фамилии. Я дам тебе один адрес. Это мой надежный контакт. Там тебе сделают удостоверение личности, поддельное свидетельство о рождении и паспорт. Выбирай на свое усмотрение. Это будет стоить дорого, но у тебя достаточно денег, чтобы заплатить.

Мне стыдно в этом признаться, но мы тебя нигде не зарегистрировали, твоя учеба в школе не была официально оформлена. Твоего имени нет ни в каких официальных документах: мы с матерью Магдаленой не раз серьезно спорили по этому поводу во время твоего детства, когда ты была вундеркиндом и мы возили тебя в эти изматывающие турне. Сейчас я прошу у тебя за это прощения: я считала, что это полезно для твоего развития, и хотела таким образом держать тебя подальше от матери Магдалены, но я была не права и слишком много от тебя требовала. Я лишила тебя детства.

Увы, я не была для тебя хорошим учителем.

Я дала себе слово, что открою тебе весь мир, но не смогла ничего сделать, когда ты оказалась заперта в последние годы в стенах школы.

Мать Магдалена была непреклонна.

Когда случился этот скандал в Школе искусств и ремесел, речь шла о том, чтобы выгнать тебя из школы. Директриса долго и терпеливо ждала, когда ты совершишь какой-нибудь проступок. Не вини себя в этом: ты не сделала ничего дурного. Это была просто жизнь, приоткрывшая перед тобой свои двери. Бунтарство, любовь. Свобода.

В тебе все проявляется с большей силой, тебе нужно хорошо знать себя и уметь контролировать – врагов у тебя в твоей жизни будет предостаточно. Они всегда есть у людей с таким талантом, как у тебя. Они будут подбираться к тебе поближе, проникать в твою жизнь, чтобы потом пользоваться плодами твоего дара.

Ты должна научиться распознавать таких людей и избегать их. Не позволяй им оставаться в твоей жизни. Иногда тебе будет казаться, что избавление невозможно. Это не так: ты всегда сможешь сбежать.

Помнишь, дорогая моя дочь, как на занятии по естествознанию я рассказывала вам о гомеостазе?

Этот урок я вела специально для тебя, и надеюсь, ты его помнишь. Гомеостаз – это способность живых существ поддерживать стабильность внутренней среды тела. Мы обладаем всеми необходимыми механизмами для возвращения к равновесию: сон, расширение сосудов, потение. Поэтому дети просят сладости, когда им необходима энергия, или нам хочется хлеба, когда нашей крови нужны углеводы.

В жизни происходит то же самое: она обладает удивительной способностью самостоятельно возвращать равновесие. Каждый новый рассвет – это возможность собрать чемоданы или просто оставить позади жизнь, полную страданий, чтобы начать новую где-нибудь далеко, в другом городе, другой стране или хотя бы просто на другой улице. И мы можем начинать заново столько раз, сколько захотим, пока не найдем свое место, людей своего племени. Как писал Нагиб Махфуз: «Дом не там, где вы родились, дом там, где прекратились ваши попытки к бегству».

Не знаю, найдешь ли ты такое место, Итака, не знаю, существует ли оно для тебя или ты обречена всю жизнь провести в скитаниях и дом для тебя – вечное странствие.

Не бойся жить не так, как другие люди. В конце пути нет ни награды, ни аплодисментов. Не подгоняй себя под других; я вижу, что ты рождена не для того, чтобы соответствовать, а чтобы выделяться.

Моими стараниями ты выучила все языки, которые пригодятся тебе в будущем. Я познакомила тебя с необъятной классической культурой, ты много читала и по книгам знаешь обо всех превратностях судьбы, обо всех трагедиях и всех предательствах. Ничего другого в жизни ты не найдешь: сюжеты повторяются с тех пор, как стоит этот мир. Книги обладают большим могуществом, они учат и развлекают нас. В книгах есть все. Все уже написано.

Ты захочешь познать все в этой жизни, я знаю, ты это сделаешь – только помни: люди приходят и уходят, они эфемерны. У тебя всегда есть только ты сама. Ты пришла одна и одна уйдешь, как и я. Одиночество – твоя сила, дорогая моя дочь. Я была для тебя плохой матерью, не дала тебе теплоты и ласки: я не смогла оправиться от зла, причиненного мне Оливьером, и из-за этого моя душа помрачнела, а ведь когда-то я была такой веселой, живой, добросердечной девушкой… Я боялась избаловать тебя и скупилась на объятия, которые так нужны любой маленькой девочке. Можешь ли ты, закрыв глаза, в свои самые темные ночи представить меня рядом с собой, обнимающей тебя, моя дорогая дочка? Я не знаю, чего заслужила, – рая или ада. Возможно, я буду веками бродить в чистилище, и потом, я знаю, меня ждет Суд. Однако я буду заботиться о тебе и после своей смерти – часть моей души будет всегда защищать тебя. Я стану твоим внутренним голосом, который будет подсказывать тебе, что нужно делать, ободрять тебя, когда все на твоем пути будет рушиться и тебе будет казаться, что твоя война не закончится никогда.

Ты сделаешь это, Итака. Ты закончишь эту войну. Ты заберешь свои кисти и убежишь.

Под предпоследней ступенькой лестницы, ведущей в библиотеку старцев, я спрятала одеяльце и маленькую колыбельку, в которой тебя подбросили. Там были инициалы. Возможно, это поможет тебе выяснить – если захочешь – свое происхождение.

Эти вещи принадлежат тебе, и выбор теперь за тобой. Женщина, родившая тебя, очевидно, была из богатой семьи: на твоем одеяльце дорогая вышивка, и в конце этого письма я привожу список вышивальщиц нашего города, у кого могли заказать эту работу. Я составила его сразу, когда ты попала к нам, – на будущее, когда наступит момент.

Я не знаю, захочешь ли ты узнать, что заставило твою мать, твоего отца или их обоих оставить тебя у дверей школы Веракрус. Подобную «Одиссею» могли приобрести только очень состоятельные люди. При этом могу с уверенностью сказать, что в последние десятилетия ее никто не выставлял на продажу. Думаю, это было приобретение предыдущих поколений. Кроме того, человек, подкинувший ребенка, очевидно, хорошо знал меня, и ему было известно, чем я занималась, помимо преподавания в школе.

Полагаю, ты знаешь уже достаточно, чтобы выяснить происхождение этого экземпляра – если, конечно, у тебя есть такое желание. Также я записала для тебя данные библиофила, которому продала «Одиссею», – на тот случай, если когда-нибудь, может быть, ты захочешь выкупить эту книгу и у тебя будут для этого деньги.

А теперь перейдем к следующей навигационной карте – той, что будет определять твое будущее. Если ты захочешь пойти по этому пути, тебе придется заслужить это. Тебе предстоит пройти через испытания, как Улиссу в его странствиях, но это знакомство того стоит.

Да, дочка, я говорю о нашем обществе Эгерий. Они знают, что я все это время занималась твоей подготовкой, и они ждут тебя.

Я познакомилась с первой Эгерией в период своей учебы в Нью-Йорке. Тогда они искали новых Эгерий из Европы – Испании, Италии, Великобритании… Я подходила им по своим параметрам – по крайней мере тогда, когда мою жизнь еще не разрушил Касто Оливьер.

Теперь они более многочисленны, чем раньше. Впервые общество Эгерий образовалось в начале этого века на Восточном побережье США, и его членами были девушки из богатых семейств, наследницы больших состояний. Они были образованными и независимыми, прожили бурные двадцатые годы, поддерживали борьбу за эмансипацию женщин и движение суфражисток, добивавшихся для женщин права голосовать. У них были деньги, они любили литературу, искусство, живопись, музыку, архитектуру и все, связанное с творчеством. Их было пятеро, они любили и защищали друг друга, как сестры, но вся их деятельность происходила в тени. Они стояли за созданием Испанского общества Америки в Нью-Йорке, Библиотеки Моргана и десятков других учреждений.

Меня приняли в это общество в самый разгар «испанского безумия», the Spanish Craze. В те годы в США было построено пятнадцать реплик Хиральды, наиболее известная из которых до сих пор стоит в Канзасе; возводились особняки в испанском стиле, понимаемом, конечно, по-своему, а в Нью-Йорке даже была воздвигнута статуя Сида Кампеадора.

Эгерии – закулисные меценаты, женщины, имеющие влияние на происходящее в крупнейших библиотеках, известнейших художественных галереях и престижных аукционных домах. У них тоже имеются свои тени, и я со своими фальсификациями – одна из них. Иногда требуется большое количество наличности, порой приходится продавать подделку под видом ценного экземпляра – чтобы спасти, например, национальную библиотеку. За всем этим всегда стоит кто-то из Эгерий.

У тебя есть все качества, чтобы стать одной из них.

А теперь я сообщу тебе третий закон Эгерий: «Всегда отрицай то, что ты Эгерия». Именно поэтому тебе будет трудно найти их, но ты это сделаешь.

Ты можешь совершить это долгое странствие, отыскать Эгерий и присоединиться к их обществу – или следовать дальше своим путем. Мне ни у кого не доводилось встречать таких способностей, как у тебя: я видела, как ты часами могла корпеть, добиваясь нужного тона, как ты интуитивно постигала душу каждого иллюминатора, которого подделывала, как ты работала при температуре сорок градусов и даже не думала жаловаться.

Однако ты не покорная, не безвольная. Я знаю, что у тебя есть свои планы. Я просто даю тебе возможности, которые помогут тебе справляться с испытаниями ожидающей тебя жизни: возьми что тебе нужно, отложи на потом или отбрось то, что считаешь лишним.

Крепко обнимаю тебя за все те годы, когда я этого не делала,

Химена Гарай

62. Что скрывает буря

Май 2022 года

Менсия последовала за мной, не выразив особого возражения. Типография Хуана де ла Куэсты по-прежнему была открыта, и все культурные мероприятия в ней продолжались, несмотря на некоторую растерянность сотрудников.

Я провел инспектора Мадариагу на второй этаж, где находилась синяя библиотека, а за ней – кабинет Хуана.

– Думаешь, он спрятал книгу здесь, в таком очевидном месте?

– Я считаю, что Хуан страдает навязчивыми идеями, и мне хорошо известно, что люди с подобным профилем теряют связь с реальностью. Я знаю все, что он сделал, чтобы заполучить эту книгу, и я видел, как хранят свои драгоценности библиофилы: они всегда держат их при себе. Это проявление собственничества, не имеющего ничего общего с восхищением красотой экземпляра. Думаю, Хуан де ла Куэста давно вынашивал эту идею – завладеть «Черным часословом», и это был не вопрос наживы. Когда он воткнул мне в бок пуансон, я увидел в его глазах, что это очень личное дело, – но мне пока не хватает информации, чтобы понять, с чем это связано.

Менсия огляделась.

– Я вижу то же самое, что и ты, то есть ничего. Надо полагать, ты хочешь, чтобы я попросила у судьи ордер на обыск?

– В этом нет необходимости. В душе Хуан де ла Куэста ощущает себя Калибаном. Они похожи в своей одержимости. Связаны на очень глубоком уровне. Его фантазия нарисовала счастливый финал: Калибан навеки становится хранителем «Черного часослова».

– Каким образом? – спросила инспектор Мадариага.

Я подошел к гигантскому изданию «Бури», открыл его, и Менсия приблизилась ко мне. Верхняя крышка переплета оказалась даже тяжелее, чем я ожидал. Я не без труда перевернул несколько страниц, пока наконец моим глазам не предстал «Черный часослов» Констанции Наваррской.

– Книга, скрывающая другую книгу, – прошептал я.

«Черный часослов», унесший три – почти четыре – жизни, скрывался теперь под покровом бури. Внутри гигантского издания был искусно сделан вырез для тайника, где была спрятана драгоценность.

– Хуан де ла Куэста, очевидно, уже видел этот «Черный часослов» раньше. Он знал почти точный размер этого конкретного экземпляра. Думаю, за всем этим стоит какая-то история – что-то произошедшее в прошлом, – произнес я.

И наконец настал момент истины. Я повернулся к инспектору Мадариаге:

– Что ты собираешься сделать с этим экземпляром, Менсия? Подменишь его на подделку, или моя мама не успела ее закончить? Ей не хватило пигмента ультрамарина. У тебя есть кто-то, кто сможет доделать эту работу?

– Ты ошибаешься на мой счет, Унаи, – ответила Менсия, не сводя взгляда с «Черного часослова».

– Я знаю, что ты всегда была сообщницей моей мамы. Хуан де ла Куэста не лгал, когда сказал, что не похищал ее труп. Он был по-настоящему оскорблен таким предположением. У него есть свой моральный кодекс, каким бы извращенным он ни был, но похищение трупов – омерзительное в его глазах деяние. Это сделала ты – украла из морга тело моей мамы. У тебя была такая возможность, и здание тебе хорошо знакомо.

– Нет, Унаи. Все было совсем не так.

– Перестань притворяться. Я хочу поговорить с тобой и услышать твои объяснения, пока еще все это остается между нами и тобой не занялась служба собственной безопасности. Все зависит от тебя. Итак, ты позвонила мне, ты втянула меня в это расследование. Почему?

– Тебе придется довериться мне. Вот, возьми, – сказала Менсия и протянула мне какой-то маленький металлический предмет.

– Что это?

– Это ключ. Завтра я позвоню тебе и скажу, какую дверь он открывает. Ты пойдешь туда завтра вечером. Об этом никто больше не должен знать.

– И что там будет?

– Объяснение, которого ты так ждал: ты его более чем заслуживаешь.

63. Унаи

1976 год

Гаэль уже спит, когда его заставляет проснуться неожиданный стук в окно.

Он надеется, что это просто какая-то ночная птица – ему хочется как следует выспаться к предстоящему дню. Он обязательно должен поехать в Виторию: ты настояла на том, что одна поговоришь с Диего о разрыве помолвки, но Гаэль хочет сам встретиться с ним лицом к лицу и все ему объяснить, хотя и подозревает, что его друг совсем не изменился: ходят слухи, что у него есть пассия в Бильбао и еще одна – в Толедо.

Раздается еще один стук, и теперь становится ясно, что это камешек. Гаэль поднимается и как можно бесшумнее открывает окно.

В кромешной темноте ночной улицы невозможно ничего разглядеть.

– Кто здесь? – шепчет Гаэль в пустоту.

– Это я, Итака, – отвечаешь ты.

У Гаэля перехватывает дыхание. Он сразу понимает, что, если ты одна, среди ночи, оказалась вдруг в Вильяверде – несомненно, произошло что-то ужасное. Дон Касто никогда бы не позволил, чтобы честное имя его внучки и будущей жены его внука оказалось запятнано слухами.

– Подожди, я сейчас спущусь.

Гаэль быстро натягивает на себя джинсы, свитер и слипоны. Спальня его родителей находится рядом с лестницей. Отец всегда спит очень крепко, но мама часто мучается бессонницей, так что он предпочитает не рисковать.

Окно расположено на высоте лишь около двух с половиной метров, и Гаэль, взобравшись на подоконник, прыгает в темноту.

– Потом тебе придется помочь мне забраться обратно, – шепчет он, поцеловав тебя. – Пойдем, в постирочной нас никто не услышит.

В Вильяверде в это время насчитывается едва сорок жителей, большинство из которых уже старики, фермеры и пастухи, не желающие бросать свою работу, тогда как их сыновья учатся в школе Хесус Обреро, а дочери ходят на курсы, чтобы стать секретаршами или швеями. Многие дома заброшены или пустуют в будние дни в ожидании выходных, когда на улицах появляются дети, играющие в резиночку, «во вкладыши» и «банду двоих». Гаэль один из немногих молодых людей, совмещающих работу в Витории с помощью своему отцу в деревне.

Постирочная находится рядом с участком отца, где они работают часами, занимаясь прополкой и сажая помидоры, латук, клубнику и кабачки. Это сооружение уже давно перестало быть местом, где женщины когда-то собирались поболтать и посплетничать с соседками, стирая простыни и темно-синие комбинезоны своих мужей, но источник с ледяной водой по-прежнему работает, и там почти всегда стоит ужасный холод, как в склепе.

Гаэль ведет тебя вниз по узким ступенькам. Через большие проемы окон виднеются очертания горной цепи, вершина Сан-Тирсо и растущая луна, белая и великолепная.

– Что произошло, Итака? Как ты здесь оказалась?

– Я не могу тебе это сказать, чтобы никого не впутывать, – если полиция будет тебя об этом расспрашивать.

Гаэль застывает на несколько секунд и в конце концов переспрашивает:

– Полиция?

– Диего мертв. Он ударил меня прикладом ружья.

Ты поворачиваешься так, чтобы свет луны попадал на твое лицо, и Гаэль видит твой опухший глаз и деформированную щеку.

– Тогда нужно идти в полицию! Это законная самооборона. Мы всё там объясним.

– Что мы там объясним, Гаэль? Что мы будем объяснять, когда пройдет несколько месяцев и станет понятно, что я беременна, не замужем и в отношениях с тобой? Они подумают, что я убила Диего, чтобы избавиться от него. Кто-нибудь захочет поверить сироте, забеременевшей от друга своего жениха, внука дона Касто Оливьера? А ты представляешь, что со мной могут сделать в тюрьме?

Гаэль не понимает, о чем ты говоришь: это совершенно новый для него мир. Этот мир, казалось бы, всегда был перед ним, но он никогда его прежде не замечал.

– Подобное уже было раньше, – продолжаешь ты, чтобы не терять времени. – Дедушка Диего разрушил жизнь семьи сестры Акилины. Ее отец – его звали Матео Гарай – был уважаемым и успешным промышленником. Однако дон Касто устроил так, что тот попал в тюрьму по ложному обвинению в мошенничестве: его доброе имя было растоптано, и через несколько недель его самого зарезали в заключении – якобы в драке, которая так и не была расследована. На самом деле это была просто расправа. Убийцы нанесли ему пятнадцать ударов своими самодельными ножами. Это была никакая не драка. На самих нападавших, как выяснилось, не было ни царапины.

– Но… из-за чего было все это?

– Из-за книги, «Черного часослова» Констанции Наваррской. Он стоит миллионы, и Оливьер жаждал заполучить его; они оба – дон Касто и отец сестры Акилины – были библиофилами. Дон Касто завладел библиотекой Гарая, когда им пришлось продать ее за бесценок. А Диего… я не хотела его убивать, но он оказался совсем не таким, каким я его считала. Он знал, что дон Касто убил сестру Акилину.

– Но разве ты не рассказывала мне, что она погибла из-за ветки, упавшей ей на голову во время бури?

– Я сбежала тогда из школы, чтобы увидеть все своими глазами. Я видела ее разбитую голову, но рядом не было никаких веток – только грязь, кровь и осколки разбитого горшка. Однако я никому не рассказывала об этой детали – меня слишком ужасала мысль о том, что кто-то мог расправиться с сестрой Акилиной таким образом. А Диего, как оказалось, об этом знал – он пригрозил, что я тоже могу получить цветочным горшком по голове, если не соглашусь сделать аборт.

Гаэль молчит, словно лишившись дара речи.

– Он хотел, чтобы ты сделала аборт?

– Диего сказал, что это был уже не первый раз, когда он отправлял женщину к врачу в Лондон. Я отказалась, но он не давал мне уйти. В руках у него было ружье, и он преградил мне дорогу, когда я сказала, что хочу разорвать помолвку. Потом он ударил меня прикладом, и я толкнула его… позади оказалось чучело африканской антилопы. Ее рог воткнулся ему в спину и прошел насквозь. Он умер, Гаэль. Диего умер, и я до сих пор не могу в это поверить.

На лице Гаэля появляется неожиданная решимость.

– Тогда я сам пойду и сдамся полиции. Я смогу выжить в тюрьме, сумею себя защитить. Тебе нельзя туда попадать, тем более в твоем состоянии.

– Ты не можешь взять все на себя. Горничная видела меня, я говорила с ней, так что теперь она, конечно, уже рассказала все полиции и дону Касто. Меня, наверное, уже ищут по всей Витории. Мне нельзя возвращаться. Именно поэтому я приехала сейчас к тебе, Гаэль. Чтобы проститься.

– О чем ты говоришь? – не понимая, спрашивает Гаэль.

– Я больше не вернусь, это невозможно. Но когда родится наш сын, Микаэла передаст тебе его. Уверена, это будет мальчик. Я хочу назвать его Унаи, на баскском языке это означает «хороший пастух». Ты рассказывал, что твой отец в детстве был пастухом, прежде чем стал заниматься земледелием.

– Да, это так.

– Наш сын будет сильным, как ты и я, пастырем душ – и он будет заботиться о тебе, когда ты состаришься. И каждый раз, произнося его имя, ты будешь вспоминать меня – наш первый разговор и ту первую подсказку, которую я тебе дала.

– Una «i». Унаи, – Гаэль напряженно сглатывает слюну. – Но я не хочу, чтобы ты осталась для меня только воспоминанием, я не могу даже представить, что тебя не будет рядом со мной. Мы оба должны растить нашего сына. Давай убежим вместе.

Ты отрицательно качаешь головой.

– У тебя есть родители; даже не думай бросить их, исчезнуть, причинить им такую боль. Ты даже не представляешь, какой подарок преподнесла тебе судьба, – я отдала бы что угодно за то, чтобы иметь любящих меня родителей. Не разбивай им сердце, они этого не заслуживают.

Гаэль согласно кивает.

– Да, ты права, я не могу исчезнуть так внезапно, ничего не объяснив им. Но я не собираюсь – ни при каких обстоятельствах – отказываться о своего сына, от нашего с тобой сына.

– Послушай меня внимательно, – говоришь ты Гаэлю, взяв его за подбородок. – Мне нужно бежать, придумать себе новую личность, стать призраком. У меня есть контакт, через который можно сделать фальшивые документы, – я всегда мечтала избавиться от своего имени и фамилии, не быть больше «подкидышем», с этим вечным клеймом, вызывающим жалость. Я хочу придумать себе семью и прошлое – какое-нибудь самое обычное, заурядное. У меня будет новая жизнь, но она не для ребенка: что его ждет с матерью-преступницей, а если меня поймают – с матерью-заключенной? Забери малыша с собой, исчезни на время из Витории, поезжай в Мадрид, как молодой вдовец с ребенком, и строй свою жизнь заново.

– Я не буду этого делать; то, что ты предлагаешь, совершенно немыслимо, – отчаянно протестует Гаэль.

– Нет, ты это сделаешь. Ради Унаи, ради себя, ради меня. Так будет лучше для нашей семьи, даже если для каждого в отдельности это не так.

Гаэль вновь возражает:

– Я не собираюсь строить свою жизнь заново.

– Пообещай мне, что ты дашь нашему сыну мать, пообещай, что найдешь добрую женщину, которая будет заботиться о нем, как о своем ребенке, – настаиваешь ты.

– Я не стану этого делать. Все равно в моем сердце будешь только ты – как это было с моих шестнадцати лет. Как я смогу забыть тебя, когда перед моими глазами все время будет наш сын?

– Мы сделаем это ради него, мы сделаем это ради Унаи. Он должен иметь семью, должен иметь маму и папу.

– Ради него, ради Унаи… Но если будет девочка, клянусь, я назову ее Итака.

– Не делай этого, с таким именем невозможно будет скрыть правду. Ты подвергнешь ребенка опасности. Дон Касто никогда не простит того, что произошло сегодня. Он легко сложит два плюс два и все сразу поймет. Если будет девочка, выбери любое имя, но только не Итака.

«Но я все равно буду тебя искать, – дает себе слово Гаэль, но не произносит этого вслух, зная, что ты будешь против этого. – Со временем, когда нам ничего не будет больше угрожать. Сын будет расти рядом со мной, я умею ждать, и как только жизнь позволит мне это, я отправлюсь искать тебя и возьму Унаи с собой. Сейчас ты думаешь по-другому, но ты будешь для него лучшей матерью».

– Куда ты собираешься бежать? – спрашивает он тебя.

– Странствие в Итаку может растянуться на всю жизнь, – задумчиво произносишь ты.

В своем путешествии ты, возможно, никогда больше не увидишь этих горных хребтов, и, может быть, тебе придется скитаться до конца своих дней. Гаэль понимает твое молчание.

– Ты – гавань судьбы.

«Ты говорила мне об этом, когда я встретил тебя», – думает Гаэль. Эту ночь вы проводите в молчании, поглаживая твой живот, где ожидает появления на свет ваш Унаи. И это последняя ночь, когда вы все трое были вместе.

Через несколько дней в пыльном почтовом ящике у входа в дом родителей Гаэль обнаруживает адресованное ему письмо. Там нет ни штампа, ни отправителя, ни подписи. Во всем этом нет необходимости.

Гаэль запоминает содержимое этого письма наизусть и каждый вечер, ложась спать, повторяет его, как молитву, до самой смерти:

Я – гавань родная,

Я – остров в тумане,

Но целая вечность —

Дорога домой.

Не стану я твердой землей под ногами,

Я – имя на карте,

Я – курс корабля.

Вся жизнь от рожденья

Цепочка загадок,

И тайной окутано

Имя мое.

Никто не узнает – и так будет вечно.

Пусть жить продолжает

Легенда.

64. Фугу

Май 2022 года

Менсия позвонила мне, когда я отдыхал в гостинице. Рана в боку давала о себе знать, как только проходило действие обезболивающих. Несмотря на это, я сразу же подскочил, едва услышав звонок телефона.

– Улица Сьерпе, ты знаешь где. В двенадцать ночи. Мобильный с собой не бери и никому ничего не рассказывай.

– Менсия, я надеюсь, ты не собираешься меня подставить?

С меня уже было достаточно того, что мне чуть не проломили голову и проделали дыру в боку.

– Скорее, это я сама рискую ради тебя. Но я понимаю, что это мой долг перед тобой, тебе это нужно. Удачи, – коротко произнесла Менсия и отключилась.

Я сделал так, как она велела: никому ничего не сказал и не взял с собой телефон. Однако я написал отложенное сообщение для Альбы и Эстибалис с информацией о том, где меня можно найти: они должны были получить это послание через несколько часов после полуночи, если я не отменю его. Мало ли что могло произойти…

Я взял ключ, полученный от Менсии: как и следовало ожидать, он открывал подъезд номер три. Я поднялся по лестнице в темноте, чтобы не переполошить соседей. В квартире по-прежнему был выломан замок, и я просто отклеил ленточку с надписью «Не входить».

Я вошел в прихожую и услышал голос:

– Не включай свет. – Это был женский, незнакомый мне голос. – Пойдем в гостиную, там мы сможем спокойно поговорить.

Я пошел вперед по коридору, и женщина последовала за мной. К счастью, через большие окна гостиной проникало достаточно лунного света.

Тень предложила мне сесть на огромный диван, царствовавший в комнате. Сама она тоже села рядом со мной.

Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я смог различить ее черты.

– Я же видел тебя мертвой, – прошептал я и протянул руку к ее лицу. – Я прикасался к твоей коже, твое тело уже остывало…

– Ты слышал когда-нибудь о тетродотоксине?

Я помотал головой.

– Его можно получить из некоторых рыб – например, из рыбы-ежа, обитающей в Карибском море. В Японии она известна как фугу. Этот нейротоксин приводит к мгновенной смерти из-за остановки дыхания и сердца. Однако человек, принявший этот яд в сублетальной дозе, остается парализованным на протяжении нескольких часов, с непрощупываемым пульсом, хотя и продолжает все осознавать. Это один из компонентов «порошка зомби», который используют колдуны вуду на Таити для имитации смерти. После погребения человека возвращают к жизни с помощью дурмана, или травы дьявола. У нас он известен также как «датура страмониум». Все это делается, чтобы сломить и подчинить волю «воскрешенного». Мне же нужно было просто вернуться к жизни спустя несколько часов.

– Выходит, ты приняла этот нейротоксин, чтобы разыграть передо мной свою смерть? – спросил я, все еще не в силах поверить в услышанное.

– Не только перед тобой. Габриэла Милтон должна была умереть. Тебе удалось заполучить очень точный фоторобот и раздобыть этот адрес. Ты знаешь, что я существую в серой зоне, по ту сторону закона. Я не хочу попасть в полицейскую базу данных, так что единственный выход – это свидетельство о смерти и жизнь с чистого листа.

– Значит, Менсия забрала твое парализованное тело из морга судебно-медицинской экспертизы и потом… Как она тебя реанимировала?

– Сейчас я принимаю неостигмин… и большое количество активированного угля, – улыбнулась мне Итака из полумрака.

– Я вижу, ты в этом хорошо разбираешься.

– Любопытно, что про токсин рыбы фугу я узнала из книги, которую подделывала, – так я получила один из первых своих уроков. Это был бестиарий, описывавший фауну Карибского моря. Очень скоро я поняла, что всегда буду одинокой женщиной, скитающейся по миру, и некоторые познания в химии, возможно, мне пригодятся.

– Может быть, даже станут твоим оружием, – заговорил во мне профайлер. – Ты должна многое объяснить мне этой ночью. Я хочу знать свою историю и твою историю, что заставило тебя покинуть меня и что заставило моего отца сделать моей мамой другую женщину.

– Я знаю, сегодня время пришло. Я больше сорока лет мечтала об этой встрече; можно… можно мне обнять тебя? Я держала тебя в своих объятиях лишь несколько часов – в ту ночь, когда ты родился.

Я пододвинулся к ней, и мы долго сидели молча, обнявшись. Потом наконец начался наш разговор; моя голова лежала на коленях у мамы, она гладила мои волосы и проводила кончиками пальцев по моему лицу, словно запоминая мои черты.

– Я расскажу тебе о своем детстве и юности, о тех годах, которые я прожила в Витории.

– Расскажи мне все как можно подробнее. Называй имена и фамилии. Ты до сих пор не знаешь, кто такой Калибан?

– Это Хуан де ла Куэста, вы же его задержали.

– Нет, он не совсем тот, за кого себя выдает. Он тебя знает, это что-то личное. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все детали, которые помнишь.

– Хорошо, тогда я должна буду рассказать тебе о матери Магдалене, школе Веракрус и моей подруге Микаэле, о сестре Акилине и ее прошлом, когда она была еще Хименой Гарай, – и, конечно, о семье Оливьер. Все дело в том, что когда-то давно, много десятилетий назад, между двумя библиофилами началась война. И мы с тобой – побочные жертвы этой вражды.

И несколько часов подряд она рассказывала мне о Школе искусств и ремесел, о доне Хосе Мария и падре Ласаро, о моем отце и их необыкновенной истории любви.

– Я всегда боялась, что дон Касто выследит меня и отправит ко мне убийц, как он сделал с отцом сестры Акилины. И я не могла растить ребенка, живя такой жизнью – постоянно переезжая с места на место и меняя свою личность, все время в бегах. Я хотела, чтобы у тебя были семья и дом. И Гаэль мог тебе это дать.

– Но ты же могла вернуться. Дон Касто умер, прошло много лет. Работу наемных убийц невозможно оплатить на бесконечно долгое время.

– Да, я вернулась ради тебя, Унаи. Я всегда следила за твоей жизнью. Иногда, приезжая в Виторию, я смотрела на тебя через ограду, когда ты выходил из своей школы Сан-Виатор…

Меня тронуло упоминание об этом – так тепло стало от осознания того, что мама всегда была рядом, – но все же этого было недостаточно.

– Я имею в виду, почему ты не вернулась по-настоящему – так, чтобы встретиться со мной и открыть мне правду. Чтобы я узнал, что ты моя мама и ты жива. Рассказать мне историю, которую я имел право знать.

Она перестала гладить мои волосы, посмотрела прямо перед собой и сглотнула слюну.

– Я хотела вернуться. И это был худший день в моей жизни. Это произошло двадцатого июня. Тебе было двадцать семь лет. Ты помнишь тот день?

– Двадцатое июня? – переспросил я, пытаясь припомнить.

В конце концов меня озарило: в тот день я стал выпускником полицейской академии.

– Я приехала в Вильяверде, – начала рассказывать мама, – и сначала отправилась на кладбище, чтобы поговорить с Гаэлем: я хотела сообщить ему, что собиралась в конце концов сделать. И в этот момент вдруг появился ты. Кладбище там маленькое, ты тоже должен был меня заметить. В руках у тебя был букет полевых цветов…

– Лаванда.

– Ты был в форме, в красном берете, красной куртке и черных брюках. Меня как будто парализовало. Я не могла так поступить с тобой.

– Как поступить?

– Ты знаешь, чем я занимаюсь; у меня есть враги повсюду, во многих странах, и моя жизнь зависит от того, чтобы никогда не попасться. Как я могла взвалить на тебя груз такого решения? Ты ловишь таких людей, как я, чтобы отправить их за решетку, – это твоя работа, твое призвание.

– А ты не можешь перестать заниматься фальсификацией?

– Даже если б я это сделала, меня никогда не перестанут преследовать за прошлые преступления. Я занимаюсь этим с самых юных лет, сынок. Есть лишь несколько правил, которые я соблюдаю в жизни, и первый закон Эгерий гласит: «Никогда не попадай в тюрьму».

– Расскажи мне про Эгерий.

– Я очень мало что могу тебе рассказать. Разве что то, что Менсия станет одной из них. Сейчас я готовлю ее как наставница: она служит закону в бригаде по сохранению исторического наследия – это очень нужный нам человек. Не выдавай ее.

– Я этого не сделаю. Но неужели ты опять собираешься исчезнуть?

– Ты знаешь, что я должна это сделать.

– Но я уже не сотрудник Эрцайнцы.

– Посмотри на себя и послушай, что происходит в твоей душе. Пусть даже ты теперь и в отставке, но тебе достаточно одного звонка, чтобы снова оказаться в строю.

– Неужели мы поставим наши профессии выше наших отношений? Я хочу знать все о твоей жизни, нам столько всего нужно друг другу сказать… И пусть у нас не будет такой семейной идиллии, когда все встречают вместе Рождество и задувают свечи на торте в день рождения. Мы можем быть вместе каким-то иным образом, мы найдем способ. Даже не думай о том, чтобы снова исчезнуть, – произнес я, поднимаясь.

Мама тоже встала передо мной и поцеловала меня в щеку.

– Ты сам не понимаешь, во что ввязываешься. Я просто тебя защищаю. Так же, как сорок шесть лет назад. Не ищи меня; я буду жить под новыми документами и сменю внешность, если потребуется.

– Не делай этого, в этом нет необходимости. К тому же ты никогда не сможешь изменить свою ДНК. Во мне всегда будет течь твоя кровь.

– Унаи, сынок, твоему отцу пришлось смириться с тем, что мы не могли быть семьей. Теперь пришла твоя очередь принять то же самое.

Я смотрел ей вслед, когда она удалялась, исчезая в полумраке коридора.

Это был последний раз, когда я видел маму.

65. Документы

1976 год

Ты обращаешься к фальсификатору документов, контакты которого оставила тебе сестра Акилина. Потом ты подолгу, словно не веря своим глазам, смотришь по ночам на свое удостоверение личности, с твоим фото и твоим новым именем. Самое волнительное для тебя – разглядывать свою фальшивую семейную книгу: ты сама придумала имена для своих вымышленных родителей.

Ты скрылась из Витории, но у тебя еще осталось одно незавершенное дело: ты должна была закончить его, прежде чем можно было оставить позади свою прошлую жизнь.

На протяжении многих месяцев ты фотографировала все документы с подписями, которые заставлял тебя подделывать дон Касто. Во время его отсутствия ты отыскивала в его кабинете предыдущие счета с контактами.

Ты рассылаешь письма по указанным адресам, и все они получают анонимный конверт, отправленный из Мадрида. Внутри каждого из них содержатся фотографии договоров, счетов и накладных, которые они никогда не подписывали. Ты объясняешь, в чем состояли мошеннические схемы дона Касто Оливьера.

Обманутые партнеры немедленно обращаются в полицию. Их оказывается больше дюжины. В дело вступают лучшие адвокаты, и разражается огромный скандал.

Как в длинной цепочке домино, фишки начинают падать одна за другой, и этот процесс уже не остановить. Всплывают наружу все махинации, незаконные увольнения, не оплаченные поставщикам счета…

Микаэла сообщает тебе обо всем, что появляется в местных газетах, но в частных разговорах в Витории все обсуждается в еще больших подробностях.

Всем известно, что внук дона Касто был найден мертвым, с ружьем в руке, а его сбежавшая невеста разыскивается по подозрению в убийстве, но теперь говорят также и о другом. Некоторые школьные товарищи осмеливаются рассказать, что Диего всегда был склонен к агрессивному поведению, но о подобных случаях прежде все предпочитали молчать.

Фабрика через несколько месяцев закрывается, ее работа парализована. Сотрудники требуют не выплаченную им зарплату.

Дон Касто попадает под суд, впервые в жизни сокрушенный таким ударом. Оборудование фабрики он продает за бесценок компании c французским названием, и впоследствии игральные карты из Витории становятся популярными во всем мире. Новые хозяева открывают свое предприятие на другом месте, приняв на работу большинство прежних сотрудников. Фабрика семьи Оливьер остается заброшенной: никто не хочет больше работать там, где находился печально известный зал с чучелами и где погиб, напоровшись на рог, наследник столь бесчестного человека.

В конце концов дону Касто выносят приговор. Несмотря на преклонный возраст, он попадает в тюрьму. Однако его пребывание там оказывает недолгим: он сам сводит счеты с жизнью. Так и осталось загадкой, каким образом у него в тюрьме оказалась цикута.

Как бы то ни было, даже после смерти дона Касто ты продолжаешь бояться его. Микаэла присылает тебе вырезку из газеты. Ты читаешь интервью, взятое у него, когда он был еще для всех почтенным предпринимателем, через несколько дней после смерти Диего: «Итака Экспосито заплатит за все – заплатит она сама и все ее потомки. Бог будет вершить справедливость, и, как честный христианин, я сделаю все, чтобы стать его рукой возмездия на Земле. Эта безголовая особа должна знать, что мы разыщем ее где угодно и отправим за решетку, где и должна находиться убийца ни в чем не повинного человека».

Ты знаешь, что дон Касто отправил по твоему следу наемных убийц. Знаешь, что он угрожал твоему еще не рожденному сыну.

66. Цепочка из двух рукопожатий

Май 2022 года

Я проснулся утром. У меня немного тянуло шов, но я никогда еще так хорошо не спал. Впервые со времени первого звонка Калибана я чувствовал себя отдохнувшим.

У меня было много информации для размышления, но прежде всего мне нужно было поговорить с ним. Теперь я знал, как можно было заставить его нарушить молчание.

С утра я сразу же позвонил Менсии, полагая, что она ждет моего звонка.

– Как все прошло? – коротко спросила она.

– Странно, волнительно, тяжело из-за того, что я больше не увижу ее…

– Дай себе время; тебе нужно привыкнуть к тому, что почти вся парадигма твоей жизни изменилась. Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через весь этот ад в последние дни. Но я должна была ее спасти. Ты же это понимаешь, правда?

– Да, и я благодарен тебе за это. Но я звоню тебе также по поводу Хуана де ла Куэсты. Вчера мама рассказала мне очень многое, мы проговорили несколько часов, и, мне кажется, теперь я знаю, почему для Калибана это столь личное дело. Нам нужно снова поговорить с ним.

– Эту ночь он уже провел в изоляторе, но я могу снова привезти его. Жду тебя сегодня днем.

– Отлично, в таком случае у меня есть время еще кое-что проверить.

Несколько часов спустя Хуан де ла Куэста уже сидел в специальной комнате в ожидании допроса. Он вел себя так же, как в прошлый раз: не удостоил нас даже взгляда, когда мы с ним поздоровались, и всем своим видом демонстрировал полное нежелание разговаривать.

– Как дела, Хуан? – начал я.

Он не издал ни звука и не поднял головы.

– Как ни странно, в разговорах со мной у тебя ни разу не проскользнул «кондиционал алавес». Правда, я не очень хорошо улавливаю его… До какого возраста ты жил в Витории, Хуан? – спросил я.

Хуан де ла Куэста поджал губы, словно изо рта у него рвались наружу какие-то проклятия, но он все же сдержался и ничего не сказал.

– Полагаю, это было до десяти лет, – продолжал я. – Хуан Оливьер де ла Куэста. Блестящий ученик школы Саградо Корасон, вынужденный оставить учебу из-за постигшего его семью краха. Тебя звали Нико, верно? Сокращенно от Хуанико. Тебе пришлось взять фамилию своей матери, вы с вашей сестрой Кармен исчезли из Витории, и вас приютили ваши родственники в Мадриде. Эдмундо узнал тебя, потому что ты учился с ним вместе в школе Саградо Корасон. Когда ты явился в его книжный магазин, чтобы все разнюхать, тебе стало ясно, что ты рискуешь быть разоблаченным и все могут узнать, кто ты на самом деле.

В этот момент скорлупа наконец треснула, и Хуан де ла Куэста заговорил:

– Кто я на самом деле? Теперь это не имеет уже никакого значения. Дело было в «Черном часослове». Эдмундо разгуливал по Куэста-де-Мойано, хвастаясь, что купил полную библиотеку Барделя. А я всегда подозревал, что это именно Педро Бардель приобрел за бесценок всю коллекцию книг моего дедушки.

– Точно так же в свое время поступил твой дедушка с библиотекой Гарая, – напомнил я.

– Откуда вам это известно, инспектор Айяла?

– Я быстро учусь, а мир библиофилии очень тесен. Тебе знакома теория шести рукопожатий, согласно которой любые два человека на нашей Земле связаны друг с другом цепочкой всего из пяти общих знакомых? В твоем случае эта цепочка состоит лишь из двух рукопожатий: каждый знает кого-то, кого знает другой человек. Вот что значит эндогамное общество… Ну, так что же все-таки произошло с Эдмундо?

– Я предлагал ему тысячи вариантов сделки, но он отверг их все. Было понятно, что он уже знал, как распорядиться «Черным часословом», или с кем-то уже обсуждал это. И я даже знал, с кем…

– С Сарой Морган. Вы были хорошо знакомы как коллеги. Это через нее ты вышел на след часослова, верно?

– Знаете… Я был одаренным ребенком – таких теперь называют детьми с выдающимися способностями, а в те времена никто не занимался их выявлением. Я был не из тех, кто мог позволить себе лениться и учиться спустя рукава. Дедушка допускал только превосходство во всем. Я был своего рода запасным вариантом – на случай, если старший внук не сможет выполнить свою роль наследника. Кармен вообще не бралась в расчет по той простой причине, что она была девочкой: ее образование не имело значения, ее не нужно было учить управлять бизнесом. Между тем мои брат с сестрой были взрослыми, а я – невидимкой. Однако я все видел и все уже понимал. Когда в нашем доме появилась Итака, я принял ее как сестру. Она всегда была мила со мной – единственная, кто не относился ко мне свысока, как к ребенку. Я часто спускался с ней в ее мастерскую, устроенную для нее дедушкой. С самого начала я понял, что она занималась подделкой старинных книг. И сразу увидел, какую паутину сплели вокруг нее дедушка и мой старший брат… Я могу простить ей убийство Диего: он едва обращал на меня внимание, а если и делал это, то только затем, чтобы тиранить меня, – он был настоящим деспотом. Когда его не стало, моя судьба была решена: дедушка был уже стар, и я стал новым наследником. Однако потом Итака уничтожила нашу семью, погубила дедушку и фабрику вместе с ним. Из-за нее я превратился в изгоя, который вынужден был начинать все с нуля и жить, скрывая свою фамилию… Я не мог не узнать ее, когда в один прекрасный день, несколько недель назад, придя в «Фишер Кинг», стал свидетелем их разговора с Сарой. Они не заметили моего появления – я привык быть невидимкой, не привлекать к себе внимания. Я умею слушать, оставаясь невидимым. Итака произнесла фразу, которую повторяла мне, когда я был ребенком: «Греби в своей собственной лодке». Думаю, именно тогда я окончательно убедился, что это была она. И что они разговаривали о «Черном часослове» Констанции Наваррской. Как только речь зашла о шахте в Зимбабве, мне стало ясно, что им понадобился синий ультрамарин, и я сразу догадался, для чего. Как я понял из разговора, Сара договорилась с Эдмундо о подготовке факсимильного издания «Черного часослова», но в голове у нее созрел другой план, и поэтому она позвонила Итаке. Та должна была изготовить подделку, и Сара собиралась вернуть фальшивый экземпляр своему любовнику, оставив себе оригинал. Затем я стал внимательно следить за ними обеими. Я хорошо знал распорядок дня Сары: Итака приходила к ней еще несколько раз. Выяснить ее место обитания не составило труда – именно оттуда я ее и похитил. Я знал, что она вела уединенный образ жизни, никто не посещал ее в той квартире, потому что это было ее логово и одновременно тайная мастерская.

– Однако Итака сбежала от тебя и отправилась в «Фишер Кинг», чтобы предупредить: она знала, что ты собираешься расправиться с Сарой – так же, как сделал это с Эдмундо.

– Я хотел вернуть себе «Черный часослов». Пока они были живы, я не мог заполучить его и продолжать жить своей прежней жизнью скромного владельца типографии.

– Ты похитил Итаку, но она отказалась рассказать тебе, где был спрятан «Черный часослов», и поэтому ты позвонил мне. Только ты мог знать, что Итака – моя мама.

– Я знал, что у Итаки был роман с другом Диего, хотя больше никто из нашей семьи не замечал этого несколько месяцев. В их глазах она была просто узницей, покорно изготавливавшей для них свои подделки. Я же замечал все ее исчезновения из дома, изменения в распорядке дня, рассеянность во время ужинов с нами. Я видел, как у нее начал расти живот. Видел, как она смотрела на нас, когда решила порвать с Диего, – словно прощалась навсегда с нашим домом и с нами. И, конечно, я знал Гаэля Лопеса де Айялу: какое-то время они были очень дружны с Диего. Мне было известно, что он жил в Вильяверде. Когда много лет спустя вы стали знаменитостью и ваше имя оказалось на первых полосах газет в связи с расследованием двойных убийств, я понял, что вы сын Гаэля и Итаки. Совпадали и возраст, и фамилия, и название деревни. А поскольку Итака не желала отдавать мне «Черный часослов», я решил обратиться к вам.

– И потом, встретив меня в Мадриде, ты специально навел меня на след часослова, показав два места, где он мог находиться…

– Да, и вы сделали именно то, что от вас требовалось: нашли для меня книгу.

– Ты платил Фабио, чтобы он сообщал тебе обо всем, что делала Сара Морган в «Капсуле времени».

– И также о том, что делали вы.

– Если б я так и не узнал, что ты и есть Калибан, как ты собирался распорядиться «Черным часословом»?

– Мне было достаточно обладания им: я просто держал бы его у себя, чтобы каждое утро гладить его переплет. Все, что мне было нужно, – знать, что сокровище навсегда вернулось к своему законному владельцу.

– Все вы, библиофилы, ошибаетесь в одном и том же. Никто не может обладать книгой вечно, человеческая жизнь мимолетна, люди в конце концов умирают. Книги же живут намного дольше, они почти бессмертны, а мы – всего лишь их временные хранители. «Черный часослов», из-за которого ты стал убийцей и разрушил свою жизнь, книга, погубившая Эдмундо, Сару Морган, Химену Гарай, ее отца и твоего деда, – она переживет вас всех.

67. Персеиды

16 августа 1976 года

Прошло всего несколько месяцев, но для Гаэля это уже совсем другая жизнь. Он несколько раз ездил в Мадрид, с трудом придумывая для этого какие-то правдоподобные объяснения. Он знает, что сделает своим родителям больно, но в то же время не может не понимать, что другого выхода в сложившейся ситуации нет.

Гаэль изо дня в день, подчиняясь навязчивому желанию, по многу раз проверяет почтовый ящик. Ты все время стоишь перед его глазами, с животом, предвещающим скорое разрешение, хотя он и понимает, что на самом деле ты теперь где-то далеко, вынужденная скрываться от преследования.

Следуя твоим указания, Гаэль не является на похороны Диего Оливьера. Наследник дона Касто вел очень активную социальную жизнь и имел чрезвычайно много друзей и знакомых. Так что никто не замечает отсутствия Гаэля на траурной церемонии.

С одной стороны, ему не хочется «светиться», но есть и другая причина, более глубокая, более личная.

Гаэль ненавидит Диего. По-настоящему ненавидит. Он всегда догадывался, что твой жених был неверен тебе – Диего никогда даже не пытался это скрывать. К тому же, когда речь в их разговорах заходила о тебе – а это случалось крайне редко, – внук дона Касто говорил о тебе, о своей невесте, совершенно равнодушно, не проявляя никаких чувств. Гаэль подозревал, что в его отношениях с тобой был какой-то скрытый интерес, но, конечно, не мог понять, в чем он заключался. Все это позволяло Гаэлю чувствовать себя не таким виноватым в те месяцы, когда за спиной у Диего развивался ваш тайный роман.

Однако теперь он испытывает ненависть. Ненависть к мертвому. За то, что тот даже из ада продолжает быть препятствием для вашей любви. За то, что он не может быть рядом с тобой и вашим еще не рожденным сыном. За то, что ему приходится лгать родителям, и за ту боль, которую он еще вынужден будет им причинить.

Мучительно тянутся дни ожидания, пока однажды в августе не раздается телефонный звонок.

– Гаэль? – спрашивает женский голос.

– Я слушаю, – отвечаешь ты.

– У тебя все готово?

– Да. Только мне нужен еще сегодняшний день, чтобы сообщить родителям, что я уезжаю в Мадрид. Скажи, где мы должны встретиться.

– В нашем семейном доме в Бахаури. Но смотри, чтобы никто тебя не заметил, когда приедешь.

За некоторое время до этого Гаэль уже провел несколько недель в Мадриде, убеждая Алистера, чтобы тот взял его на работу в свой книжный магазин. Его друг, по натуре своей свободный художник, ведет свои дела весьма хаотично, пренебрегая учетом и даже не зная, имеет он убытки или прибыль: состоятельность его семьи позволяет ему не беспокоиться о доходности своего бизнеса.

Гаэль просит не задавать вопросов, и Алистер понимает, что должен просто помочь своему другу. Не добиваясь никаких объяснений.

Когда все предварительные шаги сделаны, Гаэлю остается только подготовить родителей.

– Я знаю, папа, тебе сложно выделять мне деньги за работу. От продажи урожая едва остается вам с бабушкой. Я не хочу быть обузой, и в Витории тоже плохо с работой. Я поеду в Мадрид, буду работать продавцом в книжном магазине у Алистера.

Отец поддерживает Гаэля. Сам он тоже несколько лет прожил в столице, когда был отправлен на фронт. Он знает, что Гаэль тоже вернется – как когда-то он сам.

– Сынок, мне кажется правильным то, что ты решил попробовать себя в чем-то другом, земледелием ты всегда успеешь заняться. Я не собираюсь продавать участок.

Мать собирает для него банки с вареньем и грушами в вине.

На следующий день Гаэль едет на машине в дом семьи Микаэлы. Проезжая по извилистой дороге в буковой роще, он вспоминает, как играл там в прятки, когда был ребенком. Он очень любит эту рощу и дает себе слово, что и своему сыну обязательно привьет любовь к этим местам.

Гаэль везет с собой чемодан с подгузниками, молочной смесью и прочими необходимыми вещами, о которых он прочитал в журналах по уходу за младенцами.

Он нажимает на кнопку звонка, весь превратившись в клубок нервов, взволнованный как никогда прежде.

Микаэла открывает дверь и впускает его в дом.

– Как она? Как Итака?

– Роды прошли легко, твой сын родился быстро. Итака сейчас без сил и очень грустит. Но она все решила. Возьми, это Унаи, ваш сын. Он родился двенадцатого августа, в ночь Персеид, слез святого Лоренсо. Это было первое, что увидели они вместе, мать с сыном. Надеюсь, это счастливое предзнаменование.

С этими словами Микаэла передает Гаэлю комочек, завернутый в одеяло.

Малыш пристально уставляется на отца своими большими черными глазами, словно он и в самом деле может его видеть. Потом хватает палец Гаэля и сжимает его своей ладошкой.

Микаэла отходит, растроганная, чтобы оставить отца и сына наедине.

– Я буду искать ее, сынок. Я найду твою маму, и мы все будем вместе.

68. Крещение в библиофилии

Май 2022 года

Позвонив Алистеру Моргану, я зашел в его «Книжный магазин Души», чтобы попрощаться, и в очередной раз убедился, что в мире библиофилов невозможно хранить секреты. Менсия и Гаспар тоже встретили меня с бокалом шампанского в руке, едва я переступил порог этого дышавшего стариной заведения.

– Кто бы мог подумать, что наш замечательный типограф на самом деле серийный убийца, – произнес Гаспар. – Мы много лет были хорошими друзьями, и я его искренне любил… Я думаю, он обманул нас всех.

– А если б не появился «Черный часослов», то, возможно, Хуан де ла Куэста никогда бы никого не убил и сейчас пил бы шампанское вместе с нами, – заметил я.

– Я постараюсь не думать о ваших словах этой ночью, когда лягу спать, инспектор Кракен, – ответил Гаспар и одним глотком осушил свой бокал.

– Обними за меня своего дедушку; может быть, он как-нибудь выберется в Виторию, – вмешался Алистер.

– Приезжай в Вильяверде, тебе нужно посетить наше кладбище. Наша семья ведь уже исполнила свою часть ритуала. А вообще дедушка будет очень рад тебя видеть, – сказал я, подмигнув ему.

– В таком случае я просто не могу не приехать, – ответил Алистер и протянул мне какой-то предмет, завернутый в крафт-бумагу.

– Что это? Ну что ты, не стоило… – тронутый, пробормотал я, разрывая упаковку.

– Это твое крещение в библиофилии. Ты знаешь, что я не люблю разглагольствования об изданиях чрезвычайной редкости. Это «Потерянный рай» Мильтона. Прочитай его, – велел он мне.

Я почувствовал волнение, взяв в руки экземпляр. Он был в твердом переплете из коричневой кожи; кое-где на ней виднелись потертости, но для меня это не имело никакого значения. Это была настоящая старинная книга, и я собирался обеспечить ей должный уход в своей библиотеке.

Крепко обняв на прощание Гаспара и Алистера, мы с Менсией отправились прогуляться по улочкам квартала Лас-Летрас.

– У меня тоже есть для тебя подарок, – сказала она и вручила мне маленькую зеленую книжку на английском языке, «Паломничество Эгерии», в мягкой обложке. – Издание тысяча девятьсот девятнадцатого года. Этот экземпляр мне подарила твоя мама, и он мне очень дорог, но теперь пришло время, чтобы он перешел к тебе. Ты это заслужил. И нет, это не подделка.

* * *

Я покинул Мадрид с комом в горле, увозя с собой пару библиофильских драгоценностей, которым предстояло стать самыми почетными экземплярами в моей библиотеке.

Не въезжая в Виторию, я свернул с дороги, чтобы заглянуть в Фонд Санчо Мудрого. Мне обязательно нужно было кое с кем поговорить.

Я сразу же спустился на первый этаж здания, где обнаружил Тельмо, занимавшегося каталогизацией наклеек, принадлежащих разным квадрильям «блуз».

– Ты оказал мне большую услугу, теперь я твой должник, – сказал я, приблизившись к его столу.

– Ну, это мне, наверное, нужно благодарить тебя: я отлично провел время за этим расследованием. Если тебе еще что-то понадобится, можешь рассчитывать на меня, – ответил Тельмо, хлопнув меня по спине так, что я едва удержался на ногах. – Начальница сейчас в хранилище.

Когда я вошел, Гойя сосредоточенно изучала две стопки пергаментных листов, облаченная в свой неизменный белый халат.

– Привет, Гойя! Мама передает тебе привет, хотя она по-прежнему зовет тебя Микаэлой.

– Вот это да… Меня уже давно никто так не называет, – произнесла Гойя и взяла меня за руку. – Так, значит, вы наконец встретились?

– Да, но теперь она снова сменила личность и будет жить дальше по ту сторону закона.

– Всю жизнь в скитаниях… не вини ее. Ей досталась нелегкая судьба.

– Я думаю, ты можешь больше, чем кто-то другой, рассказать мне о ней. Я был бы очень благодарен тебе за это. И мне бы хотелось, чтобы мы продолжали общаться, ведь нас обоих связывает Итака.

– Ты даже не представляешь, насколько я этому рада. Ведь я была первым человеком, встретившим тебя в этом мире. Итака доверилась мне, и нам повезло – роды были легкие, без каких-либо осложнений.

– Где же я все-таки родился?

– В доме моей семьи, в Бахаури.

Мое лицо расплылось в широкой улыбке – мне было очень приятно узнать, что я родился совсем недалеко от Вильяверде, в этом прекрасном месте, окруженном сказочным буковым лесом.

– Вот почему ты была так взволнована, когда я появился здесь несколько недель назад, – заметил я.

– После того, как прошло больше сорока лет… И ты так похож на Гаэля! Твоя мама была для него всем, но ему хватило сил понять и отпустить ее. Твои родители очень любили друг друга и тебя, Унаи, – и ты появился на свет, окруженный этой любовью. Ты должен это знать. Ты не был сиротой, оставленным родителями, как твоя мама.

– Значит, я не потерял маму – и к тому же обрел крестную…

– И я рада, что смогу наконец быть ею для тебя, – ответила Гойя.

– Что касается других дел, то ты ведь теперь наследница Эдмундо.

– Именно так.

– И ты наследуешь всю его коллекцию книг, в том числе и последние приобретения.

– Если ты намекаешь, знаю ли я о его покупке библиотеки у наследников Барделя, то да, у меня есть все документы.

– И где сейчас все эти двадцать тысяч экземпляров?

– В одном закрытом магазинчике в квартале Лас-Летрас.

– Давай угадаю: на улице Прадо, девять.

Гойя посмотрела на меня с восхищением.

– Ну и ну, ты достойный сын своей матери! Да, они пока находятся там.

– Инспектор Менсия официально изъяла «Черный часослов» Констанции Наваррской, обнаруженный в кабинете Хуана де ла Куэсты, и он останется в распоряжении полиции на время следствия, однако, как только пройдет суд, книга будет возвращена ее законному владельцу, то есть тебе. Могу я спросить, что ты собираешься с ней делать?

– Знаешь, много лет назад одна девочка, с которой я обращалась очень жестоко, оказала мне очень большую услугу. Можно сказать, спасла меня. Она сильно рисковала: ее могли за это выгнать из школы, она могла лишиться всего. Однако, несмотря ни на что, она это сделала, чтобы помочь мне. У меня в моей жизни всегда было все, просто по праву рождения. Ей же пришлось все время жить в отречении. От своей фамилии, от ребенка, от спутника жизни, от домашнего очага… «Черный часослов» – это просто книга, по крайней мере для меня. Для Итаки же это нечто большее. Завершение цикла, окончательное расставание со своим прошлым. Восстановление справедливости, в память о сестре Акилине. Ты же понимаешь, что я не собираюсь продавать часослов. Твоя мама заслужила его как никто другой.

– Спасибо, я не сомневался в тебе. И лишь один, последний вопрос: ты тоже Эгерия?

– Нет, Унаи. Быть Эгерией не каждой дано. Эгерия – это вечная странница. Нужна очень большая стойкость, чтобы жить такой жизнью. Мало кто способен на это.

69. Обещание

Май 2022 года

Через час я уже подъезжал к Вильяверде. Дедушки дома не оказалось, и я отправился искать его в саду.

– Пойдем, дедушка, – сказал я ему. – Нам предстоит долгий разговор.

– Что ж, захвачу с собой яблочек, – ответил он и взял пару яблок из корзины, куда собирал их с утра.

– Давай соберем еще цветов для папы.

И по дороге к кладбищу мы нарвали букет лаванды.

Я рассказал дедушке все, что произошло со мной за последние дни. Про мою встречу с мамой и разговор с Микаэлой Гойей, обо всем, что я узнал о тайне моего рождения.

– Ты не мог совсем ничего не знать, дедушка. Марта Гомес не была моей матерью: отец уехал в Мадрид и вернулся с женой и ребенком, но невозможно, чтобы несоответствие дат никогда не вызывало у тебя никаких вопросов.

Тогда дедушка, сняв свой берет, отряхнул его от садовой пыли и приблизился к могиле моего отца.

– Гаэль, сынок… Сколько лет я скрывал все от нашего мальчика, потому что ты связал меня обещанием. И я исполнил его. Это было трудно, но я сдержал свое слово. Теперь все закончилось, Унаи все знает. И, думаю, я уже могу рассказать ему то, что ты когда-то не разрешил рассказывать, – произнес дедушка, обращаясь к плите с металлическими буквами.

Потом он кивнул, словно получив ответ, который не слышал я.

– Ну, это я и говорю, – пожав плечами, ответил дедушка могиле моего отца и повернулся ко мне. – Что ж, думаю, он согласен и разрешает мне.

– О чем ты говоришь, дедушка?

– Об этом проклятом обещании. Сколько времени пришлось молчать… Ладно, давай я все тебе расскажу – в любом случае всегда лучше знать, чем оставаться в неведении.

Я взял дедушку за плечи и повернул к себе.

– Дедушка, что это за обещание?

– Сынок, я пообещал твоему отцу, что не буду задавать лишних вопросов, когда он уехал в Мадрид работать у своего друга. Он часто звонил нам, но не наведывался в деревню. Гаэль впервые приехал лишь спустя какое-то время – когда ты уже появился на свет и он женился на Марте, очень хорошей девушке. Но я, конечно, не был дураком – кое-что сопоставил, и у нас с твоим отцом состоялся разговор, дома, на нашей кухоньке. «В Мадриде жизнь более анонимная, – сказал мне Гаэль. – Там ни у меня, ни у Марты нет никого из родственников – и нам не приходилось ни перед кем отчитываться насчет даты нашей свадьбы, рождения Унаи или беременности моей жены. Если мы вернемся в Виторию, то, прошу, не задавай вопросов, а если люди будут спрашивать, говори, что мы поженились и потом родился Унаи. И, пожалуйста, никогда – ни ты, ни мама – не заговаривайте об этом с Мартой, она очень стыдится этого».

«Меня воспитывали в очень строгих правилах, Гаэль, – ответил я ему, – ты это знаешь. Но времена изменились: я вижу, вы, молодые, хотите всю молодость наслаждаться своей свободой. Я тоже жил в Мадриде шесть лет, когда был на фронте, и там нравы, к счастью, уже тогда были другими. Там я привык к свободе, и мне было тяжело возвращаться в нашу маленькую деревню: тут я чувствовал себя зависимым, подчиняющимся воле кого-то другого. Церкви, моей семьи, друзей, никогда не выезжавших отсюда… Не мне судить, как ты должен строить свою семейную жизнь. Мы вырастили и воспитали тебя, ты стал хорошим человеком. Мне этого достаточно».

«Папа, пообещай мне, что все это останется между нами», – попросил меня Гаэль.

«А что ты скажешь мальчику, когда он вырастет?» – спросил я.

«Унаи? То, что меньше всего его ранит».

«Я думал, ты скажешь, что откроешь ему правду, когда он будет к этому готов».

«Нет, я этого не сделаю, – ответил Гаэль. – Пусть он верит в ту историю, которая будет причинять ему меньше боли. Я люблю его. И не стану снимать с себя груз своей вины и ошибок, прикрываясь правдой. Правда не так важна, если заставляет страдать тех, кого мы любим».

70. Путь к Итаке

12 августа 2022 года

Это был мой любимый день в году. Точнее, меня ожидала самая прекрасная ночь: Деба тоже присоединилась к нашей традиции – ложиться в три часа утра на землю на дороге Трех крестов, посреди горы, чтобы наблюдать, как падают Персеиды, в то время как дедушка, Герман и Альба пели, стараясь изо всех сил: «С днем рожденья тебя!»

Однако на этот раз нечто изменило мой обычный распорядок. Когда я приехал в Вильяверде и собирался войти в дом дедушки, мне в глаза бросился краешек конверта, торчавший из черного металлического почтового ящика – этого пережитка старины, где уже крайне редко появлялась какая-либо корреспонденция.

Я вытащил конверт и с удивлением обнаружил, что письмо адресовано мне и, хотя на нем была наклеена марка, никаких данных отправителя указано не было.

Конверт был из особой бумаги, высокого качества. С некоторым сожалением я разорвал его и обнаружил внутри стихотворение греческого поэта Константиноса Кавафиса. Оно было написано от руки, элегантным почерком моей мамы.

Взволнованный, я отошел от дома и спустился в постирочную. Я знал, что это было письмо от мамы, и мне хотелось прочитать его в одиночестве, в том самом месте, где мой отец и она провели свою последнюю ночь.

Стихотворение называлось «Итака» [21]:

Когда к Итаке в путь ты устремишься,

Проси богов, чтоб странствие продлилось

Как можно дольше, полное открытий и приключений.

Не бойся лестригонов и циклопов,

И грозный Посейдон тебе не страшен,

Всех этих чудищ никогда не встретишь,

Пока все помыслы твои парят высоко

И чувства тонкие переполняют сердце.

Не встретишь лестригонов и циклопов

И ярость Посейдона не познаешь,

Когда внутри, с собою, их не носишь

И сам их не создашь своей душою.

Проси богов, чтоб странствие продлилось.

Чтоб много раз прекрасным летним утром

Ты заходил, с восторгом и волненьем,

В чужие гавани, невиданные прежде.

Ты задержись на рынках Финикии,

Купи товаров, что тебя пленяют:

Коралл и перламутр, эбен, янтарь прозрачный

И благовонья, что склоняют к страсти, —

Как можно больше страстных благовоний.

И поброди по городам Египта,

Чтобы познать премудрость древних старцев.

И в мыслях ты всегда держи Итаку.

Туда попасть – твое предназначенье.

Но никогда не торопи корабль.

Пусть странствие твое продлится годы

И стариком ты приплывешь на остров,

Со всем богатством, что скопил в дороге,

Даров не ожидая от Итаки.

Итака подарила годы странствий,

Не будь ее – не плыл бы твой корабль.

Но больше одарить тебя ей нечем.

И пусть в Итаке блеска не увидишь —

Не стоит думать, будто ты обманут,

Ведь ты вернешься, мудростью сияя,

Познав, что значит долгий путь к Итаке.

Я долго плакал наедине с собой, перечитывая письмо и мысленно благодаря маму за лучший подарок, преподнесенный мне на мой день рождения.

Немного успокоившись и придя в себя, я наконец отправился в дом. Едва я вошел, до моих ушей донесся смех Дебы, с восторгом смотревшей вместе с дедушкой очередную серию «Марко».

– Папа! Ты будешь смотреть с нами «Марко»?

– Конечно, дочка, – ответил я, садясь на диван рядом с ними, и Деба тотчас вскарабкалась ко мне на колени.

И я улыбнулся, услышав звуки песенки, которую Марко пел своей маме: «Куда бы ты ни отправилась… я все равно тебя отыщу».

От автора

Я написала этот роман как дань уважения книге и загадочному, чарующему миру библиофилии. Он существует совсем рядом, параллельно нашей привычной книжной вселенной, но стоит приоткрыть его дверь, перед нашими изумленными глазами предстанут мириады молчаливых томов, недоступных непосвященному новичку.

Как и во всех моих романах из саги о Кракене, я переплела художественный вымысел о мире коллекционирования старинных книг с собственным опытом, который мне довелось получить в разных жизненных обстоятельствах. Возможно, этот художественный вымысел очень похож на реальность, но это только видимость. Описанных мною персонажей никогда не существовало в действительности, хотя в романе действие разворачивается в местах, столь узнаваемых для жителей Витории и Мад-рида.

Отправную точку сюжета мне подсказала выставка «Работницы карточной фабрики. Живая память» в музее «Бибат» в Витории-Гастейс. Хотя я упоминаю всемирно известную фабрику игральных карт, история, описанная в романе, является, безусловно, плодом моего воображения. Впрочем, на улице Мануэль Ирадьер на самом деле существует заброшенный особняк, и в Школе искусств и ремесел действительно имелась библиотека, переданная в дар владельцем карточной фабрики и закрытая для посещений после смерти библиотекаря.

Кроме того, в семидесятые годы существовала фабрика, где были выставлены чучела животных, в том числе и горилла с пулей в груди, и огромная коллекция рогатых копытных.

Еще одно место, которое я хотела спасти от забвения, – это легендарный книжный магазин «Линасеро», ныне прекративший свое существование. Все свое детство и юность я с трепетом проходила по темному коридорчику, соединявшему книжный отдел с магазином канцтоваров, в предвкушении новых книг и восхитительных школьных принадлежностей, так радовавших меня несколько десятилетий назад.

К счастью, существует также Фонд Санчо Мудрого и Музей фонарей, и мое воображение превратило эти места в важные для сюжета сцены действия.

Хотя школа Веракрус является значимым местом в жизни Итаки, выбор на нее пал исключительно из-за ее архитектуры. Меня всегда интриговал ее облик английской школы-интерната, столь необычный для нашего северного города. Прототип сестры Акилины – монахиня, преподававшая предтехнологию и другие предметы нескольким поколениям юных жительниц Витории в школах Ниньо Хесус и Саградо Корасон. Именно ей принадлежит история о воспитаннице, сбежавшей во время сильного снегопада и погибшей из-за упавшего на голову цветочного горшка.

Что касается сцен, где действие разворачивается в Мад-риде, то я провела читателя на Британское кладбище, в «Капсулу времени», на Куэста-де-Мойано и в квартал Лас-Летрас.

Должна сказать, что действительно существует место, где находится загадочный книжный магазин на улице Прадо, и любопытный читатель может поискать его след на фасаде.

Хотя никому еще не пришло в голову создать «Книжный магазин Души», этот плод моего воображения был вдохновлен «Маленькой литературной аптекой» во Флоренции, где лечат души читателей с помощью лекарства книг.

И наконец, творческой искрой, разжегшей работу над этим романом, послужил случай, о котором я узнала в Музее подделок в Вене. Это был необычный способ убийства, когда преступник нанес на холст картины смесь на основе глицерина, зная, что покупатель будет чистить ее поверхность специальным средством. Таким образом убийца хотел выступить против алчности этого темного и губящего своими соблазнами мира.

Библиография

Следующие книги стали моим крещением в библиофилии. Они приблизили меня к загадочной вселенной инкунабул, часословов и иллюминированных рукописей:

Фердинанд Гельднер «Полная книга по инкунабулам. Знакомство с миром раннего книгопечатания». – Арколиброс, 1998.

Франсиско Асин Ремирес де Эспарса «Торговля антикварной книгой». – Арколиброс, 2008.

Франсиско Мендоса Диас-Марото «Рынок антикварной книги в Испании глазами библиофила». – Арколиброс, 2009.

Иполито Эсколар «История книги». – Издательство «Пирамиде», 1984.

Петер Бесас «Склеп книг. Букинисты Мадрида». – Издательство «Ла-Либрерия», 2012.

Франсиско Виндель «Библиофилы и их библиотеки. От появления книгопечатания в Испании до наших дней». – Либрис, 1934.

Рене Мартин Дудин «Искусство переплетчика и позолотчика книг». – Ольеро & Рамос, 1997.

Хуан Тамайо и Франсиско, Джулия Исаси-Исасменди «Каталог инкунабул Университетской библиотеки». – Севильский университет, 1967.

Мануэль Хосе Педраса, Иоланда Клементе, Фермин де лос Рейес «Антикварная книга». – Издательство «Синтезис», 2003.

Инго Ф. Вальтер, Норберт Вольф «Знаменитые кодексы. Самые красивые иллюминированные рукописи мира с 400 по 1600 годы». – Ташен, 2003.

Хайме Рестрепо Сапата «Изобретение книгопечатания и книги-инкунабулы». – Университет Росарио, 2014.

Ferdinand Geldner «Manual de incunables. Introducci’on al mundo de la imprenta primitive». – Arcolibros, S. L., 1998.

Francisco Asín Remírez de Esparza «El comercio del libro antiguo». – Arcolibros, S. L., 2008.

Francisco Mendoza Díaz-Maroto «El mercado del libro antiguo en España visto por un bibliófilo». – Arcolibros, S. L., 2009.

Hipólito Escolar «Historia del libro». – Ediciones Pirámide, 1984.

Peter Besas «La cripta de los libros. Libreros de Viejo de Madrid». – Ediciones La Librería, 2012.

Francisco Vindel «Los bibliófilos y sus bibliotecas. Desde la introducción de la imprenta en España hasta nuestros días». – Libris, 1934.

René Martín Dudin «Arte del encuadernador y dorador de libros». – Ollero & Ramos, 1997.

Juan Tamayo y Francisco, Julia Ysasi-Ysasmendi. «Catálogo de incunables de la Biblioteca Universitaria». – Universidad de Sevilla, 1967.

Manuel José Pedraza, Yolanda Clemente, Fermín de los Reyes «El libro antiguo». – Editorial Síntesis, 2003.

Ingo F. Walther, Norbert Wolf «Códices illustres. Los manuscritos iluminados más bellos del mundo desde 400 hasta 1600». – Taschen, 2003.

Jaime Restrepo Zapata «La invención de la imprenta y los libros incunables». – Universidad del Rosario, 2014.

Также меня интересовала темная сторона книжного коллекционирования: мошенничества, подделки, кражи, психические расстройства, связанные с книгами.

Фрэнк Арнау «3000 лет мошенничества в торговле антиквариатом». – Издательство «Ногер», 1961.

Мигель Альберо «Укради эту книгу. Введение в библиоклептоманию». – Абада Эдиторес, 2017.

Мигель Альберо «Книжные помешательства. Личный бревиарий собственных и чужих библиопатий». – Севильский университет, 2013.

Frank Arnau «3000 años de fraudes en el comercio de antigüedades». – Editorial Noguer, 1961.

Miguel Albero «Roba este libro. Introducción a la bibliocleptomanía». – Abada Editores, 2017.

Miguel Albero «Enfermos del libro. Breviario personal de bibliopatías propias y ajenas». – Universidad de Sevilla, 2013.

Особого упоминания заслуживают приведенные ниже каталоги. На выставке в Национальной библиотеке мне довелось полюбоваться самой обширной экспозицией иллюминированных рукописей, собранных на сегодняшний день. А хозяйка книжного магазина «Прадо» Мария Хосе Блас Руис, антикварный книготорговец во втором поколении, поведала мне много интересного об этом увлекательном бизнесе.

Самуэль Грас «Северное сияние. Французские и фламандские иллюминированные рукописи из Национальной библиотеки Испании. Каталог-резоне». – Национальная библиотека Испании, 2021.

Мария Хосе Блас Руис «Агилар. История издательства и его книжных коллекций на тонкой бумаге (1923–1986)». – Книжный магазин «Прадо».

Samuel Gras «Luces del norte. Manuscritos iluminados franceses y flamencos de la Biblioteca Nacional de España. Catálogo razonado». – Biblioteca Nacional de España, 2021.

María José Blas Ruiz «Aguilar. Historia de una editorial y de sus colecciones literarias en papel biblia (1923–1986)». – Librería del Prado.

Выставка, посвященная женщинам, работавшим в XX веке на фабрике игральных карт в Витории-Гастейс, послужила отправной точкой для сюжета романа:

Арица Саенс дель Кастильо Веласко «Работницы карточной фабрики. Живая память». – Университет Страны Басков, 2021.

Арица Саенс дель Кастильо Веласко «Железные леди. Участие женщин на рынке труда Витории-Гастейс (1950–1975)». – Университет Страны Басков, 1975.

Aritza Sáenz del Castillo Velasco «Naiperas. Una memoria viva». – Universidad del País Vasco, 2021.

Aritza Sáenz del Castillo Velasco «Las damas de hierro. La participación de las mujeres en el mercado laboral de Vitoria-Gasteiz (1950–1975)». – Universidad del País Vasco, 1975.

Я объехала весь Мадрид в поисках знаковых для библиофилов мест и постаралась запечатлеть их в своем романе, передав особую атмосферу квартала Лас-Летрас, Куэста-де-Мойано и старых книжных магазинов:

Франсиско Азорин «Легенды и истории квартала Лас-Летрас». – Издательство «Ла-Либрерия», 2018.

Мануэль Гарсиа дель Мораль «Мадрид, 1000 любопытных фактов». – Ками Эдисьонес, 2019.

Алан Феррейро «Чудеса Мадрида». – Издательство «Ла-Либрерия», 2020.

Рикардо Арока «Тайная история Мадрида». – Букет, 2016.

Francisco Azorín «Leyendas e historias del barrio de las Letras». – Ediciones La Librería, 2018.

Manuel García del Moral «Madrid, 1000 curiosidades». – Kami Ediciones, 2019.

Alan Ferreiro «Maravillas de Madrid». – Ediciones La Librería, 2020.

Ricardo Aroca «La historia secreta de Madrid». – Booket, 2016.

Примечания

1

Инкунабулы – книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 г.

2

Часослов – богослужебная книга, содержащая неизменяемые молитвословия суточного богослужебного круга, предназначенные для исполнения чтецами и певчими.

3

Намеренная речевая ошибка – см. гл. 24. – Здесь и далее прим. пер.

4

Итака – в испанском языке ударение на первый слог; Экспосито – от испанского expósito, «подкидыш».

5

Перевод Н. А. Огиенко.

6

Тертулия – в Латинской Америке и странах Пиренейского полуострова периодическое неформальное собрание людей для обсуждения каких-либо тем.

7

Цитата из книги Х. Кортасара «Игра в классики», пер. Л. П. Синянской.

8

Альпаргаты – то же самое, что и эспадрильи: легкая летняя мужская и женская обувь, напоминающая тапочки с задником, снабженные плоской веревочной подошвой из джута; для верха используются текстильные материалы, замша и кожа.

9

Колофон – текст на последней странице рукописной или старинной печатной книги, в котором сообщаются данные об авторе, времени и месте создания этого произведения.

10

Пуансон в полиграфии – стальной брусок с рельефным изображением буквы или знака, служит для выдавливания изображения при изготовлении шрифтовых матриц.

11

«Брат» по-испански hermano.

12

Кофрадия – ритуальное общество в Испании и Латинской Америке, обслуживающее культ определенного католического святого и устраивающее праздники, театрализованные представления и др. в его честь.

13

«Отец наш» (лат.).

14

Намеренная ошибка в предложении.

15

Isla (исп.) – остров.

16

Речь идет о персонаже книжной фэнтезийной саги Дж. Р. Р. Мартина «Песнь Льда и Пламени» и снятого на ее основе сериала «Игра престолов».

17

Окупас – то же, что и сквоттеры: люди, самовольно и незаконно заселяющие пустующие здания и помещения.

18

«Блузы» (исп. los blusas) – участники традиционных праздничных шествий в Витории, одетые в блузы.

19

Сокращение от Técnico Especialista en Desactivación de Artefactos Explosivos – технический специалист по обезвреживанию взрывных устройств.

20

Настоящее имя Дон Кихота.

21

Перевод Н. А. Огиенко.

Content

Эва Гарсиа Саэнс де Уртури
Черный часослов

1. Похищение мертвой

2. «Черный часослов»

3. Итака

4. Книжный магазин «Монтекристо»

5. Фонд

6. Гойя

7. Охотник за книгами

8. Тельмо

9. «Мага»

10. Анилин

11. Общество Эгерий

12. Неудобные вопросы

13. Марко

14. Книжный магазин Души

15. Куэста-де-Мойано

16. Чернильные орешки

17. Библиотека старцев

18. Ковидные наследства

19. Белый паук

20. Британское кладбище

21. Институт Сервантеса

22. «Капсула времени»

23. Испанский фальсификатор

24. Кондиционал алавес

25. Затерянный книжный магазин

26. Маленький Моцарт

27. Падре Ласаро

28. Музей фонарей

29. UNA I

30. Лицо завтрашнего дня

31. «Линасеро»

32. Дом семьи Оливьер

33. Первый закон Эгерий

34. Пустота

35. Немезида

36. Сан-Тирсо

37. Тайная библиотека

38. «Фишер Кинг»

39. Молодой библиофил

40. Кладбище Вильяверде

41. Буря

42. Святой Юдикаэль

43. Союзники

44. Новость-бомба

45. Дедушка Оливьер

46. Ультрамарин

47. Новая жизнь

48. Сад Лопе

49. Укрощение

50. Улица Сьерпе

51. Яма

52. Исчезновение

53. Гаэльское имя

54. Поиски тоже утомляют

55. Старец

56. Дульсинея

57. Приличные люди

58. Книжная ярмарка

59. Беглянка

60. Калибан

61. Навигационная карта

62. Что скрывает буря

63. Унаи

64. Фугу

65. Документы

66. Цепочка из двух рукопожатий

67. Персеиды

68. Крещение в библиофилии

69. Обещание

70. Путь к Итаке

От автора

Библиография

Примечания