Евгения Михайлова

Утешение изгоев

Все персонажи и события новелл вымышленные. Совпадения с реальными фактами случайны.

© Михайлова Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Садистка Миронова

Как прилипают к людям короткие, жестокие и окончательные определения, которые произносит человек, владеющий информацией и не знающий сомнений. Намертво, не отмыть.

До того случая Нелю Миронову никто не считал садисткой. Даже наоборот: ее считали доброй теткой, способной на жалость и помощь. Ну, пусть немного нелепой или даже с придурью, но в этом был какой-то шарм. Появиться во дворе закутанной с ног до головы в восточные экзотические шали, которые каким-то образом держались на ней, а под ними явно не было ничего. Сотворить на голове сооружение типа осиного гнезда из вполне красивых в нормальном состоянии длинных волос. Схватить первого встречного и долго нести какую-то воспаленную, не слишком связную чушь, не будучи в состоянии опьянения или под допингом. Это у Мироновой что-то вроде странного эпизодического вдохновения. Неля говорила о том, что чувствует, как все видит, и собеседник ее интересовал чисто формально. Она просто сама понимала, что говорить с собой вслух на улице не стоит, это смахивает на неадекватность. Но идея была именно такая — поговорить с собой не в одиночестве, а в открытом и людном пространстве.

Короче, Неля Миронова была забавным, не банальным, странным и неплохим человеком, как всем казалось. И главным аргументом в пользу такого мнения была ее склонность подбирать попавших в беду кошек и собак. Принадлежность к зоозащите делала ее частью сплоченного коллектива спасателей.

Так все и было до того самого случая.

Неля с мужем Григорием часто отправлялись в разного рода вояжи, «связанные с бизнесом», как высокопарно и загадочно объяснял знакомым Григорий, который представлялся то дизайнером, то пиарщиком, а то и вовсе художником. Из всего содружества районных собачников только Надя видела художества Григория. Лишь она бывала в квартире Нели, потому что та всегда призывала ее на помощь, когда нужно было ловить и спасать очередное животное. Надя не для одного района Запада Москвы была безусловной, недремлющей, профессиональной «спасательницей». Готовой в какое угодно время дня и ночи, посреди любого дела все бросить или проснуться, одеться на ходу и мчаться: искать, хватать, спасать и заставлять очередного мехового бедолагу ловить всеми четырьмя лапами свой шанс на жизнь, а даст бог — с ее, Надиной, помощью, — и на редкое, настоящее собачье-кошачье счастье. Люди интересовали Надю как свидетели, участники или виновники драм и трагедий животных. Она говорила о них скупо и очень коротко, если кто-то задавал вопрос.

На вопрос о картинах Григория, существуют ли они на самом деле, Надя отвечала:

— Существуют. Висит одна на стенке. Все черное, синее, красная молния, купол и крест. Все.

— И как это, по-твоему? — спрашивали любопытные.

— Мрачновато, дилетантски, но, возможно, что-то и есть. Он говорит, что продаются.

Сама Надя была профессиональным иллюстратором детских книг. Ее мнение и тут было самым авторитетным.

А тот роковой случай начался с того, что Неля с Григорием привезли из очередного города пару щенков до двух месяцев от роду. Неля рассказала знакомым собачникам, что фактически спасла несчастных от черной заводчицы, которая плохо с ними обращалась. Заводчица скрещивала разные мелкие породы, чтобы получились миленькие, маленькие, пушистые собачки, и продавала их недорого, без всяких документов, причем торговля шла очень бойко. Осталось неизвестным, как Неля с ней познакомилась, с какой целью, но в результате они с Григорием забрали двух крошек, которые самой владелице казались нежизнеспособными, за символическую сумму. Скорее всего, предприимчивой и не слишком удачливой в «бизнесе» паре показалось, что это и есть золотая жила.

Неля восторженно говорила всем желающим послушать:

— Их нужно просто выходить, немного откормить — и получится чудо. Я видела, какие они бывают после четырех месяцев: пушистые, глазки, реснички, большие ушки и хвост шикарный на всю спинку, локоном. Но это тот случай, когда я не стану пристраивать бесплатно. За небольшие деньги. Если пойдет, мы привезем от этой заводчицы еще. А пока, если можно, девочки, помогите: кормом, копеечкой — на осмотры, прививки и все такое. Мы на такой мели, как никогда. Ничего не идет у нас.

Помощь собирала, как всегда, Надя. И это были, конечно, не копеечки. Все знали, что в квартире Нели есть и другие животные. Надя таскала туда пакеты с кормом, пеленки, деньги. Возвращалась молчаливая и грустная. Надя не выносила страданий животных, особенно собачье-кошачьих детей. Она ни с кем ничем не делилась, но все время напряженно о чем-то думала. И однажды позвонила Татьяне Соколовой. Это была совсем не контактная, даже немного высокомерная дама, доктор наук, она занималась физикой космоса и океана. Жила Татьяна одна в большой квартире. Отец и мать, которые были профессорами известного вуза, умерли рано, друг за другом. Дочь Тани училась в Париже. Татьяна ненавидела телефонные разговоры, обрывала их после второй фразы словами «я работаю». Ее не очень интересовали люди вокруг, еще меньше — сплетни о них. Никто на нее за это не обижался: люди наверняка выглядят жалкими и лишними на фоне космоса и океана. Но Татьяна имела отношение к местному зоозащитному содружеству: всегда помогала деньгами приютам и найденышам, разоблачала в соцсетях живодеров. И одну вещь о ней знала Надя, но ни с кем ею не делилась. Когда год назад у Тани умер от рака ее питомец Чарлик, она просто исчезла на долгое время. Ее подруга сказала Наде, что Таня взяла отпуск, чтобы поработать дома над новой темой. Даже продукты заказывает только по интернету. Но Надя не поверила в такое совпадение — женщина потеряла любимца и просто взялась за новую тему в науке, потому пропала. Надя со своим собачьим нюхом прошлась по двору Таниного дома и, конечно, нашла соседку, чья лоджия была рядом.

— Надюха, только между нами, — сказала соседка. — А то она меня просто убьет. Но у Татьяны всегда открыты все окна. Короче, после того, как ее песик помер, она постоянно плачет. Первое время вообще криком кричала. Я ее как-то увидела, когда она мусор выносила. Спрашиваю как будто между прочим: другую собачку заведете? Она резко так, чуть ли не с ненавистью, сказала: никогда и ни за что. Больше не могу. Нет, говорит, на такое времени.

После того как Татьяна появилась, спокойная, уверенная и отстраненная, как всегда, Надя несколько раз начинала с ней разговор: какой, мол, есть замечательный пес. И еще, еще…

Таня просто не реагировала. Но однажды сказала в своей резкой манере:

— Надя, ты это брось, другим, пожалуйста, такое говори, тебя слушают. Мне больше не нужна собака. Никогда. У меня нет времени — работа, другая жизнь. И еще: скажу только тебе. Это надо совсем мозга не иметь, чтобы сознательно обречь себя еще раз на такие пытки: смотреть, как близкое, беспомощное существо мучается, а ты больше ничем не можешь помочь. Ты хочешь его задержать, только этого, своего, самого нужного, а он уходит. Самый преданный беспощадно тебя бросает. Такое сравнимо только с потерей ребенка. Разница лишь в том, что животные никогда не взрослеют и очень мало живут. Остаются безнадежность, боль до воя и пустота. Все. Тема закрыта. Будет нужна помощь — звони.

Надя очень хорошо продумала свои слова перед тем звонком.

— Таня, тут такое дело. Даже не помощь нужна. С ней в порядке. Просто одна идея есть, которая мне не под силу, а у тебя может получиться. У тебя столько подписчиков в сетях. Можно зайти к тебе на десять минут?

— Конечно, — ответила Татьяна.

Они посидели, выпили кофе, Надя рассказала все известные ей новости об общих знакомых — собачниках и кошатниках. Затем постаралась очень нейтрально пересказать историю о двух привезенных Мироновыми щенках.

— Прошло десять дней, — сказала она. — Один щенок, девочка, оказался далеко не двухмесячным. Девка вытянулась, худющая, но здоровая вроде, активная. Месяцев пять, не меньше, зубы уже поменялись. Ни разу, кстати, не пушистая, не миленькая и не забавная. Гладкошерстная, с длинным, почти голым хвостом, уши висят, причем по-разному, глаза маленькие, у носа. Думаю, тут у Нели с продажей большой облом, но пристроить, в принципе, можно: собачка веселая и беспроблемная.

— Какая-то проблема со вторым? — спросила Таня, в упор глядя на Нелю.

— Большая проблема. Нет, я неправильно сказала: огромная проблема, Таня. Я не могу даже попытаться ее решить. Но не сплю и не живу, только об этом думаю. У меня, ты знаешь, дома пять собак-калек. Не считая кошек. А в таком варианте вообще не выход. Короче, второму малышу-мальчику нет двух месяцев, еще недокорм, размер мышонка. Тоже практически лысый. Он там вообще ничего не ест. Не встает с грязной тряпки под батареей. В общем, у людей свои проблемы: в квартире страшный срач, вонь, другие взрослые животные, один старый лабрадор лежит в углу и, похоже, умирает. К сыну-подростку ходят компании. Гриша выступает, как мне кажется, в нетрезвом виде. Неля ездит на подработки, говорит, это просто уборка подъездов: случайно заглянула в ее кошелку, в ней тряпки и моющие средства. Короче, я бы даже в голове не держала, таких ситуаций миллионы. Щенок под крышей. Корм и деньги мы собираем, я ношу. Сомневаюсь, что деньги вообще там идут на животных, людям же тоже есть нужно. И пить. Просто такой страшной муки в глазах крошечного существа я никогда не видела. Такого понимания безнадежности, такого страха перед людьми, другими животными, перед болью… Она явно есть. Ты не поверишь, но я иногда молюсь, чтобы этой крохе бог послал быструю смерть.

— В чем твоя идея? — сухо спросила Татьяна.

— В том, чтобы ты написала хороший текст, как умеешь, сделала бы выразительный снимок… И не врать, как мы обычно делаем, про какие-то пока никому не известные достоинства. А именно про милосердие. Про спасение от смерти в самом ее жестоком выражении. Такую жалость в ком-то разбудить, чтобы один — всего один человек — не мог спать и дышать… Как я.

— У тебя снимок есть?

— Да. Но ты же знаешь, какой у меня полудохлый телефон с такой же камерой. И опять же — срач виден, как ни крути. Я подумала: ты сможешь выбрать ракурс, отредактировать.

— Покажи свой снимок.

Таня долго разглядывала темное фото: крошечный щенок в дичайшем интерьере, на тряпке под страшной батареей. Неподвижная поза, как будто боится шевельнуться, узенькая мордочка, как у мышонка. И глаза… Да, мало кто такое видел. В них — бездна страха, отчаяния и полное отсутствие надежды. То есть он точно знает, что спасения нет. Щенок? Два месяца?

— Невероятно, — заключила Татьяна. — Хорошо. Но я в то подземелье шагу не сделаю. Кстати, неплохая была квартира, когда принадлежала матери Мироновой. Она же не так давно умерла. Как можно было успеть? Но не суть. Принеси мне завтра щенка, мы найдем солнечные места в квартире, я куплю игрушку. С таким депрессивным и по-человечески безнадежным выражением бедняге не найти хозяев. Люди — от самых умных до полностью тупых — ждут от животных «позитива», «радости». Как будто те им обязаны этим. Я попробую чуть осветлить выражение, уменьшить трагедию. Горя, конечно, здесь у всех хватает, но поищем такого оригинала, которому захочется его усугубить и побороться, даст бог.

Фотосессия состоялась на следующий день. Надя вошла в квартиру Татьяны и достала из-под куртки крошечное, дрожащее тельце, Таня приняла его в ладони. Под хрупкими ребрышками сразу почувствовала большой, практически каменный живот.

— Что это, Надя?

— Да. Ужас. Это появилось уже у Мироновых. Притом что я таскаю именно щенячью еду, лекарства, деньги на врачей. Черт бы их побрал, всех этих придурков. Торговцы живым товаром, блин.

Они приступили к работе. Щенок послушно застывал на каждом выбранном для съемки месте. Реагировал на каждое слово: вставал по просьбе, садился, опять ложился. На роскошного мягкого енота посмотрел измученно и равнодушно. После съемки Таня поставила в кухне блюдца с молоком, творогом, бульоном, водой. Всю собачью утварь, как и вещи, лежанки Чарлика она выбросила в день его смерти. Щенок подходил к блюдцам, нюхал… и просто не понимал, что с этим делать.

— Он не узнает еды, он не видел воды. Еще и потому каменный живот: обезвоживание, — произнесла Таня. — Он на самом деле умирает, но ему даже на это не хватает сил.

Они посмотрели снимки. Надя задумчиво сказала:

— Они совершенно необычные. Очень хорошие по качеству, настроению, но…

— Но годятся только для одного: разорвать кому-то сердце, — сухо продолжила Таня, — без последствий для малыша. Я сомневаюсь, что у нас что-то получится. Будут только тысячи комментов: «Я плаˊчу». А его время кончается.

— Но мы попробуем, — бодро произнесла Надя. — Ты столько раз вытягивала безнадежные темы. Помнишь…

— Помню, — оборвала Таня. — Все я помню, но то были другие истории. Не про обреченных с рождения.

— Так мы пойдем? — сказала Надя.

И щенок, который неподвижно лежал на полу у ее ног, вдруг поднялся и потопал своими коротенькими лапками, стараясь держать равновесие, к входной двери. Он понял, что ему велели уходить!

— Господи, — всхлипнула Надя.

— Оставь щенка, — сурово произнесла Таня. — До пристройства. С этим животом все равно нельзя никому показывать. Как бы резать не пришлось. Мироновой скажи, что и в этом случае облом по деньгам. Я не плачу живодерам и садистам. Если кто-то из них позвонит мне по телефону или в дверь — вызову полицию.

Так слово было произнесено в первый раз, возможно, сгоряча. Но Татьяна на то и ученый, чтобы все уточнить и довести до окончательного вывода.

Ее красивый снимок с пронзительным текстом появился в одной соцсети, вызвал массу комментариев и лайков, а через час Татьяна его убрала навсегда. Тест был проведен. А делом надо было заниматься срочно. У маленького квартиранта появилось имя — Ден, Деник. Его осмотрели в двух клиниках, в обоих случаях Татьяна не согласилась с выводами. И к ней приехал самый востребованный Айболит, он же доктор Саша.

О многомесячных обследованиях и результатах лечения Таня рассказала в сжатом виде только Наде. «Каменный живот» удалось вывести постепенно без агрессивного вмешательства. Из щенка вышли усохшими комками куски тряпок, картона, фрагменты костей. Другой еды в желудке и кишечнике не было. И да, никакой жидкости.

— Наверное, они насыпают еду и наливают воду в общие миски, а Деник боялся к ним приближаться, — предположила Надя.

— Не имеет значения, — отрезала Таня.

Дальше обнаружилась запущенная, тяжело излечимая инфекция, которая причиняла сильный дискомфорт, боль и зуд. Дефекты, связанные с тем, что заводчица, вероятно, скрещивала родственников. Зубки выросли в два ряда, один ряд пришлось удалять хирургу. Щенок оказался крипторхом. И самое главное в свете расследования Татьяны Соколовой. Красивые, большие, уже обросшие мехом ушки были по периметру покрыты шрамами на равном расстоянии. Вывод хирурга: это сделал человек обычными ножницами.

— Я по одной причине это рассказала, — заключила Татьяна. — Никогда больше не хочу слышать ни слова о садистке Мироновой. И пусть не смеет приближаться к нашему дому. Да, теперь это дом Дени.

— В квартире Нели бывает куча всякого народа, — справедливости ради заметила Надя. — Дружки сына, собутыльники мужа… Неля может даже не знать. А коробка с ножницами и иголками стоит у нее на самом видном месте — на столе у окна. Она делает всякие салфетки, воротнички, украшения в волосы и продает.

— Да ну! Опять бизнес? — гневно произнесла Таня. — Ты добрый и справедливый человек, Надя. Но я скажу тебе одну вещь: если ты узнаешь, что в моем доме кто угодно может истязать, пытать беззащитное существо — это значит одно: я садистка.

На этом разговоре закончилась одна трагедия, началась совсем другая жизнь маленького Дени. Он остался небольшим коротколапиком. И стал тем самым чудом, о котором взахлеб рассказывала Неля, бросаясь в новый проект. Меховой песик очень красивого и необычного окраса — темно-серый верх и белоснежный низ с вкраплениями золотых «веснушек». Выразительные глаза, как из серого бархата, длинные ресницы, большие пушистые ушки. И да, тот самый шикарный хвост, который все считали выдумкой Нели. Белый меховой локон на всю спинку. Короче, типичная «милота» интернета, звездой которого Дени вскоре и стал.

Только одно не удалось преодолеть Татьяне, ставшей преданной и влюбленной хозяйкой Деника: прошло два года, а он по-прежнему боялся людей и других собак. И после коротких прогулок по самым безлюдным местам пулей мчался домой, в свою обретенную крепость. Только там становился веселым, игривым, активным и смешным.

— Бывают и собаки — аутисты, — говорила Татьяна. — Как у людей: феноменальная память и очень низкий болевой порог. Есть взрослые люди, которые помнят себя чуть ли не с грудного возраста, каждый эпизод причинения боли или унижения. Есть такие животные. Им бы создать свою планету добра…

Неля Миронова выполняла поставленные условия, и Татьяна за все это время больше о ней не слышала.

Однажды в яркий жаркий день Татьяна решила пойти в дальний магазин, путь к которому лежал через большую «собачью» поляну. Там собирались «все свои» со своими питомцами. Таня не могла туда приходить с Дени. Людей и собак было много, Тане обрадовались те и другие. Женщины что-то оживленно обсуждали, когда Татьяна присоединилась к ним. Одна из них сказала:

— Какая ты все-таки умная, Таня. Как ты правильно тогда про Миронову сказала: садистка. А ведь были такие, которые тебе не поверили. Теперь все ясно с этим преступным семейством.

— Что-то случилось? — уточнила Татьяна.

— Ты не слышала?! — воскликнули практически хором собеседницы. — Там такое… Сына Мироновой арестовали за групповое нападение, избиение и вроде бы изнасилование девочки-мигрантки в Подмосковье. Ей всего тринадцать лет. Она в больнице в тяжелом состоянии, он в СИЗО.

Татьяна по обыкновению не выразила никаких эмоций — ни ужаса, ни удивления. Вообще не отреагировала, а достала свой смартфон и что-то там стала читать.

— Да, — наконец произнесла она. — Есть в деле Виктор Миронов, шестнадцать лет. Он?

— Да. Так ты в курсе? Вот садисты, скажи!

— Я скажу, — спокойно ответила Татьяна. — Это тот случай, когда не стоит торопиться с выводами и выносить приговоры на лужайке. Я знакомилась с материалами адвокатов и правозащитников. Не совсем так, как говорят по телевизору. Нападение на девочку-мигрантку организовала одна молодежная неонацистская группировка. В ней далеко не одни подростки. И такая иерархия: главари и зомбированные, запуганные рабы. Среди первых в основном дети чиновников, депутатов, вторые — из простых семей. Всех вип-детей уже отмазали. В СИЗО остались только вторые. Их во всем и обвиняют. И все может с ними случиться. Чтобы не заговорили. Так что я закрываю сейчас тему, которую и начала: о садистке Мироновой. То было мое личное дело, мои чувства и жизнь дорогого мне существа. Сейчас Неля Миронова в большой беде. И это так вне зависимости от того, совершил ли на самом деле ее сын преступление или его подставили. Она мать.

Был закрытый суд, приговор, и Виктора Миронова отправили в колонию для несовершеннолетних на шесть лет. Но он не пробыл там и двух месяцев. Однажды утром его нашли повешенным на ветке старого дуба во дворе. У следствия были две версии — суицид и кровная месть. Вскоре осталась только вторая, так как независимые эксперты обнаружили гематому на затылочной части и следы насилия на теле, кровоподтеки на руках: парень сопротивлялся.

Только Надя решилась позвонить Татьяне и спросить:

— Ты знаешь? Ты веришь, что это кровная месть? Там же забор и колючая проволока.

— Знаю. И я никогда ни на грош не верю в официальную версию, если точно знаю, что в деле был большой подлог. Это все равно что вписать в математическое уравнение цифры с потолка и выводить теорию. А жертв подлога часто заставляют замолчать навек. И мы уже никогда не узнаем, был ли сын Нели преступным по сути, хотя то, что он связался с подонками, конечно, ужасно само по себе. Но расплатился по полной программе. Ей я сочувствую в любом случае. Помощь нужна?

— Да нет, — ответила Надя. — Она не просила. И вообще мы узнали, что ее Гриша продал квартиру и большую дачу ее матери, которая недавно умерла. Они ведь живут в квартире, оставленной Неле по наследству покойной. Вот только, говорят, все деньги он положил на свой личный счет. У них общего и нет, у Нели вообще его нет. Выглядит она страшно: худющая, почерневшая, как обугленная, ходит в каких-то лохмотьях. И это не потому, что у нее нет одежды: она же сама шьет красивые вещи. Наряжалась раньше. Просто такое состояние.

В следующий раз Надя позвонила через пару недель, Татьяна не сомневалась, что речь опять пойдет о Мироновой. Но чтоб такое…

— Таня, прости, что опять дергаю, наверное, от работы оторвала. Но я не знаю никого, кроме тебя, кто мог бы что-то придумать. В общем, опять идея с фото, текстом, только сейчас вообще дурдом. Все усугубляется и тем, что к Мироновой никто не хочет идти. И не только из-за истории с сыном.

— Нельзя короче? — попросила Татьяна.

— Можно! Сейчас! — прокричала в ответ почти на истерике Надя. — В общем, такое случилось. Несколько дней назад кто-то прикрутил цепью к скамейке в нашем парке крупного черного пса. Какая-то бойцовская порода, наверное, я в них не разбираюсь. Можно было бы поискать любителей породы, но есть огромная проблема. У пса дефект — неправильный прикус, сильно выдается нижняя челюсть. Впечатление жуткое. Все боятся. Он еще лает басом, иногда рычит. Я палкой к нему подсовывала миски с едой и водой. Обзвонила все передержки и почти всех ловцов. Никто не берет. У ловцов и снотворных препаратов больше нет для отлова. Короче, пришла Неля, отвязала и повела домой. Он пошел с ней спокойно. Соседи говорят, Гриша дико ругается, на улице слышно. Я к тому, что если фото, текст… Есть же люди, которые ищут собак именно на охрану и для устрашения, ты же знаешь.

— Да. Знаю. А если собака для охраны оказывается недостаточно свирепой и кровожадной, то ее прикручивают к скамейке в парке… Плохая история.

— Но ты попробуешь? — умоляюще проговорила Надя. — Ты же можешь разбудить в людях что-то человеческое. Конечно, к тебе домой нельзя из-за Деника, но Неля на улицу выведет. Что скажешь?

— Я приду к ней домой через час пятнадцать, — по обыкновению четко ответила Татьяна.

Неля открыла дверь до того, как Татьяна прикоснулась к звонку. Да, видок. Скелет в кокетливом цветастом халате-сарафане с рюшами вместо рукавов и по глубокому вырезу на груди. Лицо не просто худое, оно вроде вытянулось, кожа обтянула острые скулы, а под глазами отеки и чернота. Хозяйка провела гостью в большую комнату, по углам которой лежали собаки и кошки. Таня сразу узнала ту страшную батарею, под которой на тряпке лежал крошечный Дени. Рядом у окна стоял тот самый столик, на котором большой короб для поделок. И да: в нем разного вида и размера ножницы.

— Таня, — испуганно произнесла Неля, поймав ее взгляд. — Я клянусь тебе, что не знаю, кто мог такое сделать с ушками… Я крутилась тогда как белка в колесе. Понимаю, что нет мне прощения.

— Да брось, — прервала ее Татьяна. — Мы все это проехали. Мы с этим справились. Где твое новое приобретение?

— В той комнате. Ты только не пугайся: он может залаять и даже зарычать, но это просто для острастки. На самом деле это добрый пес, правда, мне никто не верит.

Они вошли в комнату, где был только один большой черный пес. Он коротко, предупредительно зарычал. Татьяна остановилась на пороге, разглядывая его морду. Да, угораздило парня. Кажется, что у него постоянный зловещий оскал. А ему, наверное, даже есть трудно с таким прикусом. И глаза карие, несчастные.

— Неля, возьми тряпку и протри немного это место у балкона. Тут можно сделать нормальный план. Он же понимает то, что ты ему говоришь?

— Да, конечно! — воскликнула Неля. — Он все сделает, как я скажу.

Она вышла за тряпкой, вернулась, стала протирать пол… Ее рюши соскользнули с плеч, груди… И обнажили множество ушибов и гематом — кровавые, свежие, и желто-зеленые, давние…

— Что это, Неля? — спросила Татьяна.

— Ты про синяки? Да ерунда. Это я падаю, когда гуляю с этим псом. Он очень сильный и не приучен ходить на поводке. А я, видно, сильно ослабела.

— Неля, прекрати нести эту чушь. Это давно и постоянно делает человек, который имеет такую возможность. Один человек. Тебя избивает муж. Не собираюсь тебя ни о чем расспрашивать и выслушивать твои версии причин. Давай я скажу только одно, и на этом закроем тему. Гони его к чертовой матери. Кончится тем, что он убьет тебя, а тут полон дом животных. Давай работать. Скажи псу, чтобы он сел на это солнечное пятно на полу. Ты дала ему имя?

— Да, — ответила Неля. Она явно не собиралась опровергать то, что ей сказала Таня. — Я как-то сразу поняла, что его зовут Витязь.

«О боже», — произнесла про себя Татьяна. Неля, конечно, придумала себе сказку про реинкарнацию… Про возвращение к ней сына Виктора.

Пес на самом деле выполнял любую просьбу Нели и позировал на солнечном пятне, поворачиваясь, как требовалось, и даже голову наклонял и поднимал, как она говорила. Смотрел на нее преданно. Зрелище душераздирающее: два искалеченных, изувеченных жизнью существа тянутся друг к другу и видят в этом последнюю иллюзию собственной нужности.

Таня даже не стала рассматривать получившиеся снимки. Сослалась на срочную работу и ушла, обожженная прощальным виноватым и беспомощным взглядом Нели. По нему было совершенно понятно: она не собирается гнать своего бандита-мужа, который наверняка ее полностью ограбил. А у него ведь есть и своя квартира, которую он много лет сдает. Таня подавила в себе гнев и раздражение и набрала телефон Нели:

— Ничего не говори, просто запомни. Как только скажешь, я пришлю к тебе адвоката, юриста, если понадобится, частного детектива. Все будет совсем не сложно и не долго. Развод по суду и раздел. А у тебя и твоих животных наконец появятся своя квартира и деньги. Я только сейчас поняла, что это все у тебя отобрали. Вместе с нормальной жизнью, кстати.

Неля вскоре позвонила, но, конечно, не по поводу развода, а просто попросила прислать снимки Витязя. Но даже по ее тону Тане было совершенно ясно: она никогда не примет предложение о помощи с разводом. Она это все категорически отвергла. Как и положено типичной жертве домашнего насилия. И все это тянулось бы столько времени, сколько Неле удавалось бы выживать, если бы не… Не народная мудрость о том, что «бог не фраер».

Это произошло буквально через несколько дней после съемки. Пьяный Гриша вернулся домой, затеял скандал и стал избивать жену. А пес Витязь вышиб массой тела дверь своей комнаты и с рыком бросился на Григория. Оказалось, что кусаться у него ничего так получается. Гриша выскочил из квартиры, добежал до гаража, схватил там охотничье ружье, разбил окно квартиры, благо она на первом этаже, и стал расстреливать собаку. А Неля прикрыла ее своим телом. В это время уже взломали входную дверь вызванные соседями полицейские. Примчалась Надя. Нелю отвезли в человеческую больницу с ранением под ключицей с левой стороны. Чуть ниже — пуля попала бы в сердце. Витязя, истекающего кровью, Надя с помощниками отвезли в ветклинику. Ран было много, но внутренние органы пули не задели.

Неля вернулась из больницы окончательной тенью. Но для решения она созрела: поменяла замки и приняла адвоката, присланного Татьяной.

— Она, главным образом, потрясена тем, что муж расстреливал ее Витязя, — сказал Татьяне адвокат после встречи. — Но я на связи со следователем, и дело будет возбуждено по статье «покушение на убийство». Речь о попытке убить жену. Мы это докажем. Мерзавец оставил много улик преступных намерений прямо на ее теле. А причина того, что не застрелил, — несколько сантиметров до смертельного выстрела, до убийства. Просто немного промазал.

В свете уголовного дела против Григория с разводом получилось легко. Деньги за дачу матери Нели он перевел ей по решению суда, из квартиры был выписан. Под домашним арестом сидел в собственной квартире, из которой выдворили квартирантов.

Неля оставалась тенью. Мало кто встречал ее на улице, она бегала только в ближайший магазин за какой-то едой. Говорили, что берет только молоко и хлеб для себя. Еду животным по-прежнему оставляла под дверью Надя. И главное — Неля больше ни с кем ничем не делилась. Никаких диалогов на публике с самой собой. Она как будто онемела.

Но однажды соседка по дому, страдающая бессонницей, рассказала такую вещь. Днем Неля выводила собак буквально на минуты. Но по ночам она выходила с Витязем, и они шли на большой пустырь через дорогу. Там гуляли часами. Бессонная соседка как-то решилась и сама погулять среди ночи по дорожке, параллельной пустырю. «Когда рядом человек с такой псиной, не страшно», — сказала она. Витязя все соседи очень зауважали после того, как он бросился защищать Нелю от побоев Григория. А во время своей прогулки соседка увидела невероятную картину. К Неле на пустыре подошла женщина, и какое-то время они гуляли втроем.

— Конечно, было темно, но, убейте меня, люди, я уверена, что то была Татьяна Соколова.

Надя не смогла вынести тот факт, что ее оставили без такой информации. Таня общается с садисткой Мироновой?! По ночам? Это надо увидеть. И следующей ночью она отправилась на тот пустырь со своей самой маленькой и молчаливой собачкой Соней. Походили, увидели это трио и спрятались за огромным старым и трухлявым дубом. Соню Надя взяла на руки. Стояли, смотрели. Да это же интереснее любого кино.

Неля и Витязь демонстрировали, чему он научился. Пес бегал, прыгал по команде, ловил мяч. Тот один раз долетел почти до ног Нади, Витязь схватил его, мельком взглянул на зрителей и равнодушно отвернулся. Он был при деле и явно при хозяйке. На том пустыре вообще происходили диковинные вещи. Начать с того, что Татьяна кормила Витязя лакомствами с ладони, а он ставил лапы ей на грудь и лизал лицо. А она только смеялась и ласково трепала его по огромной голове. Таня, которая всем говорила, что ей нравятся только очень красивые собаки, остальным помогает потому, что они благороднее и беспомощнее людей! Неля даже смеялась иногда, что-то рассказывала оживленно, как раньше. И вдруг она страстно, горько и отчаянно зарыдала, заговорила бессвязно, безнадежно, алогично. Надя могла разобрать только отдельные слова: Витя, Гриша, никто не виноват, мы все убиты… Витязя надо поднимать, он так пострадал…

Татьяна не прерывала, не утешала, просто слушала. А потом сказала:

— Миронова, ты хочешь меня обнять? Я не знаю, как еще объяснить, что ты не одна, что жива, что есть на свете человеческое тепло.

И Неля рванулась к ней, как раньше Витязь за лакомством. Так же положила руки ей на плечи, прижалась мокрым лицом к лицу той, которая назвала ее садисткой. И Татьяна ласково гладила ее по голове, как никогда не прикасалась к чужим людям, только к животным. Надя испугалась, что сама заревет в голос, и бросилась бежать от этого пустыря страстей и открытий. Погуляла еще с Соней, примерно через полчаса подошла к дому Татьяны. Просто интересно: не любит ли она меньше теперь своего робкого маленького Деника, милоту интернета. Сейчас уже рассвет, в это время они вроде выходят первый раз. Надя позвонила по мобильному:

— Не разбудила? Мы с Соней забрели к вашему дому, я подумала: может, вы с Дени гуляете.

— Почти, — спокойно ответила Таня. — Мы как раз выходим. Только проснулись.

Они вышли из подъезда, Дени посмотрел на Соню тревожно и подозрительно, Надю он вообще постарался не заметить.

— Все хорошо, — сказала ему Таня. — Ты молодец. Мы просто погуляем.

И странный песик закинул свой немыслимый хвост-локон чуть ли не до ушей. Я, мол, тут самый главный и прекрасный. Мне так сказали.

— Ну не могу, — произнесла Таня. — Ты видела когда-то такую красивую собачку? Я нет. Ангел с хвостом.

— Никогда, — ответила Надя. — Даже тогда, когда он был умирающим мышонком. Я сразу поняла, что такого надо нести только к тебе.

Они гуляли, говорили обо всем, но ни слова о Неле Надя не услышала. Понятно, с одной стороны — это чужая и больная тайна. Но Надя была так переполнена чувствами после увиденного, что у нее до сих пор дрожали руки, ноги и сердце. То, что она видела, — это вроде хорошо, несмотря на весь ужас. Но как обидно, что не с кем обсудить. Татьяна, мастер по осуществлению Надиных идей, закинула, как Дени, воображаемый пушистый хвост и спрятала за ним что-то самое важное. Только это главное знание и могло бы сейчас вернуть Наде равновесие.

Они с Соней проводили Дени с хозяйкой до подъезда. Надя думала о том, как ей холодно попрощаться и уйти по возможности гордо.

А Татьяна вдруг задержала ее за локоть и произнесла:

— Витязь дома. Это точно, она его никому не отдаст. Ты сделала это, моя дорогая. Ты всегда это делаешь.

Так вернулся порядок. Надя несла его к себе домой как награду, а прохладное утро ласкало, утешало ее горячие и мокрые глаза.

Лучше, чем труп

Аню разбудил жуткий стук в ее входную дверь. Стучали явно кулаком! Наверное, она не услышала звонок. На часах было начало второго ночи. Это может быть только пожар! Если не потоп. Аня вскочила, потянулась за халатом, но сразу сообразила, что одеться нужно, имея в виду готовность бежать из дома. Сразу появился самый срочный план: сложить в сумку документы, карты, небольшую сумму наличных, которые лежат у нее в столе. А в другой сумке-рюкзаке устроить удобное гнездышко для котенка Норы, которую она подобрала на дороге три дня назад. Это дивное существо стального цвета с ушами, как у летучей мыши, сейчас мирно спит на соседней подушке.

Но это все потом, иначе ей просто вышибут дверь. Аня натянула джинсы, майку и пошла открывать. За дверью не оказалось ни дыма, ни гари, ни потоков воды. Там стоял крупный мужик в форме ДПС. Он показал ей удостоверение и произнес:

— Извините, что разбудил. Но мне очень нужна ваша помощь. Вы не могли бы со мной войти в квартиру напротив по коридору?

— Нет, — решительно и с облегчением ответила Аня. — Очень рада, что у нас не пожар, как я с перепугу подумала, но туда я не пойду ни за что. Они мне не нравятся, мягко говоря. А что случилось? Просто интересно.

— Случилось следующее. У женщины, которая зарегистрирована в той квартире, угнали автомобиль. Угонщик на ней врезался в другую машину в центре. Повреждены оба транспортных средства. Мне нужно сообщить владелице, узнать, как к угонщику попал ключ от ее машины, кто он и все такое. Но я звоню и стучу в ее дверь уже минут двадцать, и никакой реакции.

— Значит, ее нет. Это дочь владелицы квартиры, которая сейчас на даче. Дочь тут постоянно не живет. Где еще — понятия не имею. Зовут ее Зина, она сильно пьющая, так ключ и попал. Утром видела, как в ту квартиру заходила группа парней, со своими, кстати, ключами. Это все, чем могу помочь. Прошу прощения, но мне нужно спать, я рано встаю.

Аня уже почти захлопнула дверь, но полицейский ее придержал.

— Тут дело вот в чем, — сказал он почти жалобно. — Дверь в их квартиру открыта. Раз было ограбление, вполне возможно, что там труп. А я не могу один туда войти. Вы мне нужны как понятая.

— Ой, божечки, — в ужасе произнесла Аня. — Так вы меня зовете поискать в чужой квартире труп?! Мне сразу стало плохо, дурно, заболела голова и началась тахикардия. Я не пойду, я не могу такое видеть, у меня нервный лопоухий котенок спит один, проснется, увидит, что меня нет, — испугается. И меня кидает в дрожь от одного слова «понятая».

В это время открылась дверь лифта и на площадку вышел совершенно незнакомый Ане мужчина. Полицейский уставился на него.

— Я не знаю, кто это, — зашептала ему на ухо Аня. — У меня больше нет соседей, только в той квартире. Еще одна закрыта лет пять. Ее купили вроде впрок. А вдруг это соучастник? Пришел добивать жертву ограбления? Сейчас умру от страха.

— Разрешите ваши документы? — произнес полицейский в форме вопроса категоричное требование, шагнув к незнакомцу.

— У меня с собой только права, — ответил тот. — Я вообще-то приехал к себе домой с намерением тут переночевать. Утром должен впустить ремонтников.

— А, — поняла Аня. — Вы и есть тот человек, который купил двести третью квартиру впрок.

— Можно и так сказать, — улыбнулся неожиданный сосед. — Я просто работал пять лет за границей. Вернулся и сразу решил заняться квартирой: ремонт, обстановка. Я Игорь.

— А я Аня.

— Хорошо, прояснили, — сказал полицейский, возвращая права. — Игорь Сергеев, а вы не могли бы побыть понятым вместе с Анной? Она одна боится. Нужно войти со мной в квартиру, которая рядом с вашей. Там открыта дверь, а случилось следующее…

— Он думает, что там может лежать труп! — сообщила Игорю Аня, глаза которой на последнем слове расширились на пол-лица.

— Чей именно труп? — совершенно спокойно поинтересовался Игорь.

— Он думает, что Зины, дочери соседки. Это ее машину угнали и устроили ДТП.

— Не было возможности познакомиться ни с соседкой, ни с ее дочерью, так что в смысле опознания я — ноль, — пояснил Игорь полицейскому. — Но компанию вам составлю, разумеется. Тем более Анна боится. Со мной пойдете? — повернулся он к Ане. — Из нас троих только вы знаете Зину.

— Пойду, — постаралась храбро сказать Аня. — В любом случае буду мучиться и трястись. С информацией все же спокойнее.

Только на этом этапе потрясение и тревога немного отпустили, и ей удалось внимательно рассмотреть нового соседа. Какой-то он слишком красивый: стройный, элегантный, хотя одежда очень простая, с волнистыми русыми волосами, серыми глазами в темных ресницах. У нормальных людей не бывает ни таких соседей, ни ситуаций с ночным поиском трупов. Нормальные люди даже не подбирают котят, уши которых в два раза больше головы. Аня свою жизнь еще не прошла до половины, дай-то бог, а всего лишь до двадцати восьми лет, но она постоянно ощущала себя в сумрачном лесу, где только с ней происходят самые неожиданные, нелепые или часто опасные события.

Три человека, которые за короткое время стали почти коллективом, прошли довольно длинный коридор, полицейский открыл дверь квартиры номер двести два, ноги Ани прилипли к полу перед порогом, но Игорь ободряюще сжал ее ладонь, и они все вошли.

Аня никогда не заходила в эту квартиру. С ее владелицей познакомилась, когда переехала в это дом, чуть больше пяти лет назад. Лариса Егорова была человеком без возраста, подчеркнуто смиренной и тихой, как монашка. Одевалась соответственно. Свою единственную соседку приняла радушно. Но Аня очень скоро поняла, что Лариса лжива и непорядочна настолько, что от нее можно ждать чего угодно. Взять хотя бы тот случай, когда в ее квартире случайно поймали рецидивиста-педофила. Он приставал к ребенку в их респектабельном дворе, и кто-то позвонил в полицию. Он сказал, что снял квартиру у Ларисы Егоровой. Даже сумму назвал. А сама она заявила, что никогда его не видела. Когда началось разбирательство, она притащила откуда-то дочь-алкоголичку, зарегистрировала у себя и все свалила на нее. Якобы это дочь пустила. И только Зину тогда таскали на допросы в полицию, потом на какое-то время заперли в наркологической клинике. Она там сидела, пока вопросы к владелице квартиры не закончились. Раз Зина опять появилась, значит, Егоровой что-то нужно скрыть.

Они прошли вдоль прихожей. Свет горел везде. Аня сразу повернула налево по коридору, там явно кухня: надо посмотреть, не включена ли плита. На плите ничего не было, круглый стол завален объедками и пустыми бутылками. На стене орет телевизор. Мужчины осматривались в других местах. Анин мозг осветила идея — быстро сбежать. Пока ее не заставили опознавать тело. В конце концов, проблема небольшая, посмотрят на фото Зины на каком-то документе — и без Ани справятся. И в тот же момент рядом нарисовался полицейский.

— Она тут, — произнес он удовлетворенно. — Храпит, но дверь в спальню закрыта. Надо туда заходить.

— Мне тоже или вы без меня? — с надеждой спросила Аня. — Я в смысле — раз храпит, значит, и опознавать не надо. Разбудите и обо всем спросите.

— Что за вопросы, — возмутился полицейский. — Говорю же, дверь в спальню я не открывал. Она там храпит или нет, надо смотреть. Одна, не одна — тоже. Пойдем.

— Ой, — произнесла Аня и про себя добавила: «Прямо мент какой-то. Вылитый».

Но в дверь заглянул Игорь и бодро произнес:

— Так приступим, Аня? Полное ощущение, что вопрос с трупом рассосался. А проснувшейся женщине приятнее увидеть рядом с собой соседку, а не двух чужих мужиков.

Мужчины бодро направились к закрытой двери, за ними уныло поплелась Аня. В конце концов, храпеть может один из убийц рядом с телом жертвы.

Полицейский уверенно толкнул дверь спальни и на мгновение застыл на пороге с открытым ртом. Рядом с ним в нерешительности застыл Игорь.

— Госссподи, — произнес полицейский. — Да она же голая! Анна, посмотрите быстрее, точно ли это дочь вашей соседки, для протокола, и валим отсюда.

Игорь ободряюще сжал ладонь Ани и мягко подтянул к порогу:

— На самом деле, Аня, взгляните, и быстрее покончим с этим.

Аня посмотрела… Полицейский не совсем прав. Она не очень голая. Вокруг шеи обвивается грязная майка, слипшиеся волосы — комком вокруг опухшего лица, поза вывернутая, страшная, уродливая… Но это, без всяких сомнений, Зина, дочь Ларисы. Храп непрерывный, с переливами, похожий на групповой.

Полицейский долго и громко стучал по внутренней стороне двери, но было очевидно, что такой сон в ближайшие часы прервать невозможно.

— Ужас, — наконец произнесла Аня. — Но это точно Зина. Что же с ней делали… Из хорошего: это, конечно, лучше, чем труп.

— Допускаю, что все происходило по обоюдному согласию, — заметил Игорь. — Поза не изящная, мягко говоря, но достаточно расслабленная. Следов сопротивления не вижу. Но не исключаю, что после удовольствия ей вкололи наркотик для крепости сна. Я, кстати, юрист. Уголовное право.

Они вышли в коридор и синхронно выдохнули. В квартире оставили все как было, ни к чему не прикасаясь. Аня с Игорем подписали протокол.

— Спасибо за помощь, — торжественно сказал полицейский.

— Да и вам спасибо, — ответил Игорь. — Все было достаточно деликатно.

Аня чувствовала прилив эйфории от сознания, что сейчас доберется до своего душа, все смоет, ляжет рядом с теплой Норой, пошепчет ей что-то в ухо. Ей не только Игорь казался красавцем, но и полицейский — вполне милым.

— Кстати, вот вам в моих контактах телефон нашего участкового Васи, — сказала она ему. — У него есть телефон Ларисы, матери, он может ее вызвать. Он тут часто бывал по поводу похожих историй.

Полицейский уехал.

— Я так рада, что вы именно сейчас появились, — улыбнулась Аня новому соседу.

— Думаю, после такой интимной операции мы можем обращаться друг к другу на «ты», — заметил Игорь. — И я рад. Ты такая смешная и необычная.

— Я еще умею мгновенно засыпать, — доверительно сообщила Аня. — Если сейчас не добегу до кровати, упаду прямо здесь. Так что пока. Наверное, еще увидимся…

До кровати она добралась и уснула на самом деле мгновенно, но сон оказался поверхностным, беспокойным. Какая-то самая тревожная часть мозга напряженно прислушивалась и чего-то ждала. И когда раздался шум в коридоре, Аня вскочила на автомате. На часах было шесть утра. Она выбежала в прихожую, приоткрыла дверь и увидела, как группа людей в количестве не меньше пяти собранно и уверенно зачищает место событий. Кто-то выволакивает Зину в накинутом на нее плаще, кто-то выносит пакеты с мусором, кто-то домывает пол. Затем они заперли квартиру и быстро испарились. Как будто ничего и не было.

Можно успокоиться и забыть все на какое-то время? После таких происшествий Лариса Егорова обычно залегает на дно, делает перерыв в своем бизнесе, который явно состоит в том, что она по особой таксе предоставляет приют деклассированным и криминальным элементам. Да, вот теперь нужно срочно все заспать. Аня открыла холодильник, радостно приветствовала стоящую там уже месяца два бутылку очень вкусного ликера, который редко бывает в магазинах. Аня увидела и взяла ее на случай каких-то удач, которых сто лет не было. И ничто не предвещало. Ну, не было — и не надо. Открыла бутылку, выпила немного. Как вкусно, и на нее сразу действует как снотворное. Времени выспаться сколько угодно. Аня работает преподавателем музыкальной школы по классу фортепиано. Ее ученики приходят на занятия после уроков в основной школе. Это сегодня с трех дня.

Сон на этот раз оказался крепким, блаженным и глубоким, как чистый и полный аккорд. Нора с удовольствием создавала нежный и теплый фон с мурлыканьем и кошачьими потягушками.

Пробуждение оказалось неприятным. В коридоре противным грубым голосом громко вопила и временами жала звонок квартиры Ани Лариса Егорова. На часах было одиннадцать.

— Какого черта, — с ненавистью произнесла Аня.

Но надела халат и пошла открывать.

— Что вам нужно? — спросила она, решив резко прервать очередной спектакль этой аферистки. — Почему вы надрываетесь одна в коридоре и звоните в мою дверь? Если вам плохо или нужна какая-то помощь — для этого существуют телефоны. Помощников на все случаи жизни у вас армия. А мне надо на работу собираться. Я закрываю дверь.

— Аня, подожди! — заорала Егорова. — У меня дочь пропала. Мне участковый сказал, что ты с полицией и каким-то чужим мужиком заходила в мою квартиру, писали протокол. Зина спала. А теперь ее нигде нет!

— Вы совсем обнаглели, Лариса Васильевна, — устало произнесла Аня. — Вы ведь все, конечно, прекрасно знаете. Я была в вашей квартире вместе с другим соседом как понятая, потому что у Зины угнали машину и на ней совершили наезд. ДПС проверяла, жива ли хозяйка этой машины, которая как-то связалась с преступниками. Дверь была открыта, она не реагировала на звонки и стук. Мы с Игорем, соседом, подписали протокол, в котором написано, что Зина спит как заспиртованное бревно, разбудить не представляется возможным. И ушли в свои квартиры! А в шесть утра вы прислали своих помощников, которые вывели Зину, помыли квартиру и заперли на ключ. Или это похитители драили пол в вашей квартире, чтобы смыть следы и ДНК стремных постояльцев?

— Утром приезжали мои родственники, — смиренно объяснила Егорова. — Да, они убрали квартиру, потому что чистоплотные люди. Зину отвезли в ее квартиру в Гольяново. Но сейчас ее там нет, и телефон не отвечает.

— Ну и что? Что необычного в вашей информации? И с какой стати вы решили сообщить ее мне? — насмешливо спросила Аня. — Зина проснулась и поехала по своим, скажем так, делам. Полагаю, вы не сильно обрывали ее телефон, пока она тут пила не один день с вашими криминальными постояльцами, угонщиками машин и, возможно, насильниками. Мы нашли ее голой, межу нами говоря. В полицию вы не обращались по поводу ее исчезновения. Так, может, обратитесь сейчас? Там, кстати, интересуются личностью угонщика и его подельниками. Думаю, эти личности известны именно вам, а Зине, в принципе, по барабану. Я ушла.

— Подожди! Не уходи! — завопила Егорова. — Поверь мне, Аня. Я на самом деле не знаю, где она. И чувствую сердцем, что тут все плохо. Ладно, скажу. У меня в квартире есть тайник, никто не найдет. В нем был сейф с немаленькой суммой, драгоценности. На даче держать такое опасно. Зина про тайник не знала, так что навести не могла ни в каком состоянии. И вот: там нет ничего. Унесли вместе с сейфом. И Зина пропала.

— Не вижу связи, — произнесла Аня. — Повторю: Зина наверняка отправилась по своим делам. К примеру, опохмелиться. По первому пункту ничем помочь не могу. Обращайтесь в полицию. Предварительно составьте список — правдивый, учтите! — своих постояльцев. Такой вопрос возникнет в первую очередь.

— Добрый день, дамы, — появился в коридоре Игорь. — Прошу прощения: прослушал весь ваш диалог в прихожей. Не хотел вмешиваться, я для вас человек чужой. Но мать о пропаже дочери и других пикантных обстоятельствах кричала так, что и на улице, наверное, слышно было. Я — Игорь Сергеев, ваш сосед, Лариса Васильевна. И второй понятой по поискам вашей дочери в вашей квартире. У меня один вопрос: какая необходимость так кричать в коридоре о своей беде? Почему не прошептать что-то Ане на ухо, раз вы так ей доверяете? Не понял, правда, в чем именно. Почему не обращаетесь в полицию, мне понятно, объяснять не требуется.

— Ладно, — махнула рукой Егорова. — Раскусили. Я хотела, чтобы вы услышали. От Ани какой толк. Но мне участковый Вася сказал, что вы юрист. Подумала, может, поможете по-соседски. То есть я, конечно, заплачу… по результату. Мне бы деньги найти. Ну и Зину, может быть. Хотя тоже думаю, что она опохмеляется. Но с другой стороны — в ее квартире на полу видела бурые пятна, вроде кровь… Но с ней может быть что угодно: порезалась, мясо из морозилки вынула и положила не на сковородку, а на пол… Или просто месячные. Неряха она.

— Вот теперь внятное, я бы сказал, вменяемое объяснение своих мотивов. Лариса Васильевна. Оставьте мне свой телефон. Мне нужно кое-что обсудить с Аней: у меня свои причины. По результатам обсуждения позвоню. На этом давайте на сегодня расстанемся. Если будем работать вместе, то по договору и, возможно, с авансом. Все расходы в любом случае — ваши. Да, вы бурое пятно в квартире дочери смыли?

— Да нет, мне некогда было. И потом: чтобы отодрать квартиру Зины, бульдозер нужен. Я не поручусь, что это свежие пятна. Может, они давние: Зинка ничего не моет.

— Ясно, — кивнул Игорь. — Упомянули для драматизации. Чувствуется опыт интриги. Попрошу до моего решения ничего не трогать в этой квартире. Тем временем может и Зина появиться.

— Но я же насчет…

— Насчет сейфа. Я прекрасно понял. Просто я в поле любого преступления стараюсь иметь в виду возможные беды людей. Пока прощаемся. Аня, не уходи, пожалуйста. У меня небольшой разговор.

Игорь подошел к двери Ани, они оба демонстративно постояли молча, наблюдая, как Егорова, у которой сразу ослабели ноги и оттопырились уши, еле передвигается по направлению к своей квартире и явно изо всех сил пытается услышать, увидеть хоть затылком, что там у них происходит. Она долго поправляла коврик у двери, с великим трудом открывала эту дверь. Наконец скрылась за ней. Но понятно, что приклеилась ухом к двери с внутренней стороны.

— Комедиантка, — негромко произнес Игорь. — Аня, я хотел бы тебя пригласить к себе на завтрак или просто кофе выпить. Но у меня ничего нет пока, даже холодильника. А утром еще привезли материалы для ремонта, так что там все завалено. Если ты поняла, я так прямолинейно напрашиваюсь на чай или кофе.

— Конечно. Заходи быстрее, а то Егорова через щель своей двери в нас дырки просверлит взглядом, как лазером.

Они вошли, Аня закрыла дверь на все ключи и запоры, главным образом, для отпугивания соседки.

— Кухня у меня направо по коридору, — сказала она. — Ты там располагайся, а я должна хотя бы душ принять: Егорова своим воплем вытащила меня из глубокого сна.

Когда она вышла из ванной, то обнаружила, что Игорь по-прежнему в холле. Он с изумлением разглядывал стоящую перед ним Нору, которая отвечала ему пристальным, изучающим взглядом круглых желтых глаз.

— Аня, — произнес новый сосед. — Если бы в твоей квартире не оказалось этого марсианина, я бы, наверное, немного разочаровался. Теперь образ и впечатление полные.

— Нора — марсианка, — объяснила Аня. — Девочка она. И явно заинтересовалась. Мне кажется, она сейчас думает, что в тебе что-то есть. Ладно, пошли завтракать. И объясни, пожалуйста, что это было. Договор с Егоровой, согласие на поиск ее клада, изучение бурых пятен в загаженной квартире ее дочери. Да и насчет аванса с расходами — тоже интересно. Ты, наверное, пьешь черный кофе? Я только латте.

— А я — что дают. На латте согласен, только без сахара.

— И я пью без сахара. Тосты с тертым сыром тоже подойдут? Тут у меня выбора нет. Только консервы для Норы.

— Конечно. Рад, что у нас завтрак на троих. Почти по-семейному.

Все трое оказались голодными настолько, что на время все темы ушли на задний план. Затем Игорь попросил разрешения покурить и начал свой разговор.

— Собственно, уже времени у меня нет на подробности, нюансы. Скажу буквально в нескольких фразах. Мне надоело преподавать уголовное право. Хочется жизни и практики. Короче, я сейчас оформляю маленькое юридическое агентство с функциям детективного бюро. Набираю, точнее, очень тщательно отбираю, сотрудников. Мне нужно три-четыре человека, не больше. Ты поняла, что я приглашаю тебя? У тебя, конечно, нет никакого опыта, но есть интуиция, наблюдательность и, что еще важнее, — искренний и очень человечный отклик на все происходящее вокруг. Да, чуть не забыл главное: то, что стало понятно во время твоего диалога с Егоровой. Это тонкий стержень из очень качественной стали, на котором и держится воздушный, трепетный и прелестный образец одной только женственности. Трусость и панические атаки — как пенка на твоем латте. Меня устраивает все. Как работодателя, конечно.

— Ой. Даже не знаю, что сказать. Я работаю вообще-то. В штате и по своей профессии. Класс фортепиано в музыкальной школе.

— Так это прекрасно. Я же не о трудовой книжке. Я о сотрудничестве по договору в свободное время. И Шерлок Холмс играл на скрипке. То, что я предлагаю начать с расследования происшествий в царстве Егоровой, — ты и сама уже поняла. Заодно начнем отмывать действительность от нечисти прямо со своего коридора. На этом разреши поблагодарить тебя за чудесный завтрак и за то, что не отказалась сразу от моего предложения. Надеюсь, при следующей встрече я получу четкий ответ. За марсианский колорит — отдельное спасибо. Мне надо мчаться по делам. Когда можно позвонить вечером?

— Я освобожусь после восьми. Дома буду к девяти, надо еще в магазин зайти.

Игорь позвонил по мобильному Ани в девять сорок вечера.

— Ты дома? Ни от чего не оторвал?

— Да. И у меня ужин доходит в духовке. Ты далеко?

— Не очень. За твоей дверью.

Аня достала из духовки кастрюлю с каким-то экзотическим блюдом, распространяющим божественный аромат.

— У этого есть название? — спросил заинтригованный Игорь.

— Вряд ли, — честно призналась Аня. — У меня есть один, скажем так, авторский метод. Я делаю, к примеру, классическое грузинское блюдо чахохбили, как сейчас, а в процессе кладу в него все, что мне нравится. И в завершение, конечно, киндзмараули.

— Не хочется показаться нескромным, но уточню: ты это чудо приготовила, потому что собиралась меня позвать на ужин?

— Я, разумеется, собиралась, мы почти договорились. Но я бы и без тебя приготовила. Мне тоже не хочется разочаровывать человека, который оценил мою воздушность, но я очень люблю поесть.

В кухню вошла Нора и издала чисто марсианский звук.

— Это она сказала «пора», — перевела Аня. — Час ее ужина.

Они не говорили о делах и совместных планах. Игорь, конечно, не заметил, но Аня напряженно, до ломоты в висках, думала о том, какой ответ дать этому совсем нежданному в ее жизни человеку. Он втягивает ее в чужое, туманное и очень опасное для покоя и порядка дело только потому, что она была чуть ли не первой кандидатурой, подвернувшейся ему под руку. Но человек ей откровенно приятен — как сосед, с которым можно разделить ужин или завтрак. И это все, что она о нем знает. Более того: это все, что она хотела бы о нем знать. Но лезть ради таких пустяков в грязищу Егоровой, в другие преступления — это невозможно. Это нелепо. То есть ответ, разумеется, «нет». И сказать как-то мило: «Без обид, мы в любом случае соседи и почти друзья. В случае чего — выйди в коридор и просто позвони в дверь. Я тут».

После ужина Игорь поблагодарил и вышел на балкон покурить. Аня немного пометалась, пытаясь убирать со стола и мыть посуду. Но у нее тряслись руки от нетерпения — хотелось покончить с неприятным разговором. И постараться сохранить каплю того человеческого доверия, которое вдруг показалось таким необходимым. Она встала рядом с Игорем на балконе, мучительно искала нужные, убедительные слова.

— Расслабься, Аня, — спокойно произнес Игорь. — Я все понял. Все в порядке. Как говорится, без обид. В случае чего просто свистни — и я приду. На помощь или на ужин — без вопросов. К тебе или к Норе — без сомнений.

От неожиданности Аня даже покраснела, как будто ее поймали на чем-то постыдном. Одно дело — ты гордо говоришь: нет. И совсем другое — тебя этим «нет» просто затыкают до произнесения и фактически посылают: не больно было надо. И вдруг глазам стало так горячо, как будто сердце расплавилось от обиды, от непонятной потери и собралось изойти горькими слезами. Не было в жизни Ани ничего необычного, теперь и не будет.

— Какой ты проницательный, — постаралась она произнести насмешливо. — Шерлок Холмс без скрипки. Да, я на самом деле собиралась отказаться от твоего предложения. И даже сказать тебе то, что сказал ты: я тут, в случае чего заходи. Но сейчас я думаю вот о чем. У меня в холодильнике стоит начатая бутылка супер-пупер ликера. Я купила его какие-то недели назад на случай удачи. Иногда выпиваю буквально по глотку как снотворное. А его еще много. И ни удач, ни событий важнее поисков трупа в квартире мошенницы Егоровой, нет и не предвидится. Давай вернемся за кухонный стол. Допьем этот чертов ликер после того, как я торжественно скажу «да»! Я сейчас поняла, что хочу этого.

После уверенного «да» Ани, скрепленного отличным ликером, Игорь, который не казался особенно удовлетворенным, прямо спросил:

— Это было не от нечего делать? Нет удач, нет надежды на важные события и все такое? Я не уверен, что все серьезно.

— Вопрос бестактный, но отвечу, — твердо сказала Аня. — Точно нет. Не потому. Причины есть, они четкие и веские настолько, что до сих пор я признавалась в них только себе. Ненавижу всю эту криминальную грязищу и свою беспомощность посреди болота. Но трусость, Нора, желание покоя и порядка… Но пианино и дети, которые приходят выучить гаммы, сыграть «Болезнь куклы»… Для этого всего нужна была защита, точнее, придуманная прозрачная скорлупа, за какой не спрятался ни один цыпленок на свете. И тут является сосед, которому кажется, что он знает, как отмывать действительность. Не то чтобы я сильно поверила, но взвесила сейчас то и это… А вдруг будет справедливость или хотя бы намек на нее. Я ответила?

— Да. Это был ответ человека, на которого можно положиться во всем. И я забыл тебе сказать главное: слишком волновался из-за нашего разговора. Но ты после работы не смыла косметику с ресниц и губ, и я окончательно убедился в том, что ты редкая красавица. На этой ноте откланяюсь и желаю спокойной ночи единственным марсианкам в моей жизни.

Игорь арендовал маленькое помещение для офиса в квартале от их дома. Нанял трех айтишников и бухгалтера по серьезным рекомендациям и сразу начал им платить зарплату со своих сбережений. Оборудование он тоже выбирал и оплачивал сам.

— Это и есть наше самое главное вложение. Когда дело пойдет, доживем до самоокупаемости, — сказал он Ане. — Готовлю договор для эксперта. Есть один такой, который стоит всех остальных. Именно он, гений Масленников, возьмет по минимуму. Он работает на истину, а не на работодателя. А в качестве следователя пока сойдет мой друг и частный детектив Сергей Кольцов. Это легкий в контакте человек, к тому же блондин, в котором прячется беспощадный профессионал.

— Можно спросить? — Аня даже руку подняла, как на уроке. — В каком качестве ты оформишь меня?

— А ты сама как думаешь?

— Что-то вроде «хроническая понятая». Только в таком амплуа ты меня наблюдал.

— Это тоже, конечно. Как и многое другое, например, участие в мыслительном и эмоциональном процессе. Ты — мой партнер, если точнее. Будет доход — поровну.

— Мне нужны заработанные деньги. Я их даже люблю, когда они появляются, иногда поцеловать готова после долгого безденежья, — задумчиво произнесла Аня. — Но от слова «доход» несет Егоровой. Меня даже немного затошнило.

— Ну вот. Процесс пошел, — констатировал Игорь. — У тебя еще и нюх, как у поисковой собаки. Я не обидел тебя?

— Ты что! Это такой комплимент. Обожаю собак. Просто не могу себе позволить. А у собаки, между прочим, центр мозга по распознаванию запахов в сорок раз более развит, чем у человека. И допускаю, что не только этот центр. Просто изучают лишь то, что может быть использовано на практике.

— Значит, на собаках можем сэкономить, — заключил Игорь. — Я буквально в ближайшие часы сброшу тебе на имейл списки людей, с которыми Егорова в деловом контакте, и тех постояльцев, которых она назовет.

— А с какой стати она это сделает? Ее полиция по разным поводам спрашивала, она всегда отвечала: ко мне приходят только мои родственники и друзья. И ничего конкретного.

— Мне что-то скажет, в противном случае сейфа ей не видать. По нашему договору она обязана честно делиться любой информацией. Я обязуюсь сохранить ее в тайне.

— И что мне делать с этим списком, если он будет?

— Только реагировать, чувствовать и мысленно следовать по запаху зла, преступления, беды. Но мы все еще обсудим. Можно вечером зайти к тебе с Кольцовым?

— С блондином, в котором прячется свирепый профессионал? А то! Ради такого знакомства стоило все затевать. Обязательно накрашусь.

— Ему понравится твой настрой, — без улыбки сказал Игорь. — Он не любит дур и навязчивых, прямолинейных умниц-отличниц. Ты — самый милый вариант на фоне тех и других. Кстати, в Сережу все влюбляются.

— И такое счастье возможно? — восхитилась Аня. — Наш проект начинает мне казаться волшебным. А то ты все про отмывание действительности, я о справедливости и жертвах ради нее.

Она вернулась домой довольно рано. Сразу бросилась к компьютеру и прочитала список от Игоря. Параллельно варила украинский борщ по своему авторскому методу: кроме картошки, капусты, лука и свеклы, добавила в бульон с мясом маринованный имбирь. Классическая хозяйка сказала бы ей, что она все испортила. Так Аня и не хозяйка совсем. Она и не сыщик. Однако некоторым нравится и в том, и в другом качестве…

Игорь позвонил с дороги, и они приехали около девяти вечера. Сказать, что Сергей Кольцов блондин — это ничего не сказать. Аня даже на мгновение зажмурилась от его сияния — золотистые волосы, синие глаза и весь облик того, кто несет свою неотразимость как привычную, удобную и почти смертельную для окружающих ношу. Какое-то странное, ревнивое, что ли, чувство: такой друг и соратник не просто затмит куда более скромного и совсем не яркого Игоря, он может сделать его невидимым. А это очень грустно.

Аня приветливо улыбнулась гостям, поровну распределив теплоту взгляда, и очень внимательно посмотрела именно на Игоря. Ох, прямо от души отлегло: он не тупо скромный, он не тусклый. Он значительный и глубокий. А это другое дело на фоне любых сияний.

Игорь держал большой пакет. Аня посмотрела на него с тревогой. Не пришло ли им в голову принести ей цветы и какие-то пирожные, как даме, не дай-то бог? Это значит — сразу заявить о своем сексизме, расизме и прочей дискриминации в их маленьком коллективе. Она решительно выдернула пакет у него из руки, заглянула и радостно улыбнулась:

— Пиво! В таком количестве! Это просто отлично. Положить в холодильник?

— Лучше сразу в морозилку, — авторитетно заявил Кольцов. — На еду у нас не хватило терпения и воображения. Хотя хочется.

— Да у меня борщ горячий на плите. И черный хлеб, почти теплый!

— И не думай, Сережа, что это она для нас приготовила. Аня очень любит поесть, сама призналась. Других кормит просто за компанию, — объяснил Игорь.

— То есть полностью наш человек? Я потрясен. — Сергей решительно направился по запаху в кухню.

Оттуда раздался его голос:

— А вы в курсе, что тут ползает большое серое насекомое? Оно не кусается?

— Это Нора, — возмущенно произнесла Аня, влетев в кухню и схватив кошку на руки.

— Марсианка, — лаконично объяснил Игорь товарищу. — Она главная, так что воздержись от версий и критики. А то кормить не станут.

Во время позднего сытного обеда-ужина о делах не говорили. Мужчины вообще не особенно торопились к ним приступать. Может, на самом деле просто пожрать пришли? И Аня начала первой:

— Так я посмотрела твой список, Игорь.

— Посмотрела? Оперативно. Соображения не возникли?

— Знаешь, в ту часть, где «постояльцы», я даже не вникала. Это кошмар и бедлам, эти люди могут быть кем угодно, хоть расчленителями, хоть каннибалами. Они тут в полной защищенности от законов и контроля. «Помощницы, подруги, родственницы» Егоровой, которых оказалось такое большое количество, — тоже темный лес. Мне их фамилии ни о чем не говорят. А вот первую в списке, которая значится как «лучшая и давняя подруга» Ирма Денисова, я поискала и нашла ее профиль с фото в «Телеграме», есть еще сайт с услугами по недвижимости, там она предлагает помощь. Я видела ее много раз. Это такая уверенная, даже наглая тетка, которая приходит со своим ключом, причем всегда без хозяйки. Иногда ночует. В коридоре постоянно громко говорит по мобильному, раздает команды. Больше у меня нет ничего о ней, но я вспомнила… После смерти мамы, когда я решила продать квартиру, в которой мы с ней жили, потому что не могла в ней находиться одна, и купить другую, я попала в большую неприятность с одной прилипчивой бабой, которая впоследствии оказалась черной риелторшей. Опущу детали, но я чудом не осталась без денег и квартиры вообще, может, таким же чудом и выжила. Так мне сказал один следователь. Просто повезло. Она попалась буквально на трупе до завершения нашей сделки. Конечно, то была другая. Но эта Ирма — вылитая черная риелторша. Это прямо по запаху чувствуется.

— Молодец, — ласково произнес Игорь, как говорят любимой поисковой собаке. — Ты сделала этот уверенный вывод без всякой информации. А у нас уже есть полное досье на черную риелторшу Ирму Денисову. Масса интересного. В том числе бесследно исчезающие владельцы квартир, выставленных на продажу. У тебя есть еще какие-то соображения?

— Есть. Совсем странные, — робко сказала Аня. — Я редко вижу дочь Егоровой Зину. В основном в таком виде, с опухшим лицом, что и смотреть неохота. В смысле, я не рассматривала ее внешность. Мне только казалось, что она красит волосы в жгуче-черный цвет. Зато Егорову рассмотрела во всех деталях. Она почти альбиноска. Глаза такие светлые, что иногда кажутся белыми, ресниц не видно, брови белесые, волосы тоже. В общем, я нашла профиль Зинаиды Егоровой на «Одноклассниках». Она там практически ничего не пишет, только фотки иногда выкладывает. Так вот: она на самом деле жгучая брюнетка с черным глазами, густыми темными бровями, и это не тату, я рассмотрела. Совсем другой овал лица. Короче, ни малейшего сходства. Может, и так бывает, но я вдруг подумала: а она точно дочь Егоровой?

— Вообще-то да, черт подери, — заявил Кольцов. — Я видел их снимки, вопрос на самом деле возникает.

— Сейчас дам задание айтишникам — порыться в прошлом Зинаиды, — сказал Игорь. — Пока мы шарили только вокруг ее квартиры: записи с камер, дислокация мобильного телефона, ситуация с ее угнанной машиной… Спасибо, Аня. Ответ на твой вопрос может прояснить многое.

— А ничего, если я попрошу еще борща? — поинтересовался Кольцов. — Есть в нем что-то необычное, какая-то изюминка.

— Не изюминка, а маринованный имбирь, — ответила Аня. — Конечно, можно, даже нужно. Не люблю доедать вчерашнюю еду, а выбрасывать всегда жалко.

— Имбирь! Маринованный! В борще! — восторженно провозгласил Кольцов. — Вот теперь я поверил в то, что ты, Игорь, отрыл партнера-самородка.

«Скотина, — подумала Аня. — Все-таки сексист и расист. Поставил меня на мое место у плиты, не заметив остального».

Жизнь Ани изменилась таким странным, почти невероятным образом, что как тут решишь: это серьезная перемена или та самая катастрофа, страх перед которой так часто парализовал ее мозг в формальном покое и одиночестве. Какой там покой: мы живем за картонными стенами, в одном коридоре с людоедами, для защиты только коготки Норы, которую любой пьяный подонок просто раздавит башмаком. Но то был только страх, воспаленные предчувствия в полном бездействии, а сейчас она и еще несколько человек вступили в реальный контакт и неизбежный конфликт с невидимой и безразмерной армией криминала. А у Ани есть только напряженность, тревога, необычная собранность, но страха больше нет. Она ведь в самый грозный час может выйти в коридор с Норой на руках и позвонить в дверь Игоря. Спрятаться у него и с ним, и он все решит. На худой конец он позовет нахального Кольцова, за спиной которого точно одни победы с поверженными противниками. Аня, конечно, нервная и подозрительная, но она начинает верить в то, что беспомощны не все. И это самое невозможное из того, что с ней могло случиться. Дело не в том, что рядом появились какие-то люди, дело в их качестве. А тут она не ошибется: нюх поисковой собаки не позволит.

От Ани по-прежнему не требовалась работа в «поле», у нее была особая роль созерцателя и немного аналитика. Игорь несколько раз в день сообщал ей информацию. И для Ани было очевидно, что это не искусственное вовлечение ее в дело, не поддержание компании. Игорь явно рассчитывал на ее интуицию, догадки, открытия там, где он сам не увидел ничего необычного.

Кольцов уже вплотную работал с «подругой» Ирмой Денисовой. С легкостью вышел на прямой контакт. Она, бабища, знающая толк в огне, воде и медных трубах, сразу пошла на сотрудничество на «доверии». Это же не полиция, а человек, зарабатывающий частным сыском. Стало быть, у него есть цена. Впрочем, цена полиции для Денисовой тоже не была тайной за семью печатями. Потому дела в отношении ее деятельности иногда открывались, но тут же закрывались.

По сравнению с Егоровой Денисова была почти публичной личностью. Свои сделки с недвижимостью проводила через реально существующие агентства. В штате не состояла, но числилась среди «специалистов». По ее сделкам агентства получали самые большие комиссионные, и это говорило обо всем. Кольцов уже знал, что квартира Егоровой время от времени объявляется сданной в аренду на длительный срок и за внушительную сумму. Арендаторы всегда липовые. Подписи и печати нотариусов настоящие. Не раз эта квартира якобы выставлялась на продажу, продавец получал внушительный аванс, потом сделка расторгалась по воле «покупателя», появлялась невнятная расписка о возвращении аванса. Вся эта возня имеет классическое название — «стирка». Отмывание грязных денег.

— Короче, нам в этом дерьме рыться — только время терять, — поделился Кольцов мнением с Игорем. — Не мошенников в этих сделках нет. И все, что мы можем, — это купить лопату отделу экономических преступлений и предложить им тут копать. Мое дело — найти сейф и Зинку в придачу, я правильно понял?

— Совершенно верно. Нам бы какие-то детали, чтобы зацепиться. По Егоровой и Зинаиде — ноль цифровой информации. Таких невидимок миллионы. Родилась, адрес, Егорова — неработающая пенсионерка, Зинаида — безработная. Квартира Егоровой довольно дорогая, у Зинаиды есть своя. Машина Зинаиды новая и приличная. Аня говорит, что на обеих дорогая одежда. Любят белый и красный цвет. Понятно, что во многом это результат мошенничества с квартирой или квартирами. Но Аня сказала, что чувствует тут что-то еще.

— А я чувствую, как мне несказанно повезло. С пророчицами и ясновидящими еще не приходилось сотрудничать. Игорь, твоя соседка, конечно, прелесть, как и существо, которое она называет кошкой, но не ведись, пожалуйста, на пленительные фантазии и бредни полной дилетантки. Я рад, что она с нами: искренний человек, наблюдает за подозрительной соседкой из-за приоткрытой двери. Но это все, что мы можем получить от твоего партнера, извини за выражение. Так я поехал к Ирме? У нас практически свидание у нее дома.

— Да… Интересно получилось. Я впервые вижу, что тебя может раздражать милая и доброжелательная женщина. Но у Ани не бредни. Она как раз очень адекватна, что для меня и решило вопрос с партнерством. Допускаю, что это может выглядеть необычно. Да, полный дилетант… Но как часто наш профессионализм оборачивается цинизмом и тупо нелюбопытством… Короче, прости и прими мой эксперимент, — заключил Игорь серьезно и почти категорично.

— Как скажешь, шеф, — поднялся Кольцов. — Честь имею.

Через час Сергей сидел на шикарном диване под антиквариат в не менее шикарной квартире черного риелтора Ирмы Денисовой и смаковал исключительно умело приготовленный изысканный коктейль.

— Ирмуля, — говорил он проникновенно. — Ты мне страшно симпатична. Чувствую жар ума, силы, возможностей, и все это окрашено ярким светом женского обаяния. Давай просто поможем друг другу.

— Очень интересно, чем ты можешь помочь мне, — ухмыльнулась холеная дама, крепко сбитая из тренированных мышц, уверенности, наглости и приобретений самого отмороженного опыта.

— Только обетом искренности и чистоты, — преданно посмотрел на нее Кольцов. — Ты же понимаешь, моя профессия — быть кладезем информации для любого следствия. Но мое право — стать для него могилой сведений о тех, кто мне приятен.

— Звучит как шантаж, или мне показалось? — произнесла Ирма, но Сергей не только не заметил в ее лице враждебности, он даже поймал луч откровенной блудливости в небольших карих глазах, которые до этого казались почти стеклянными, столько всего они насмотрелись за жизнь.

— Я всего лишь сказал, что бываю полезен, — нежно посмотрел в ответ Сергей. — Иногда очень сильно. Ирма, скажи мне одно: где, по твоему мнению, могут быть сейф и Зинаида, а я поделюсь с тобой своими наблюдениями, тем, что тебе может быть интересно.

Ирма вышла из гостиной, вернулась с блюдом, на котором возлежал копченый лобстер, и бутылкой виски. Налила виски в стакан Сергея и попыталась нежно произнести своим командирским голосом:

— Перекуси, давай выпьем. Так что за наблюдения?

— Ох, — вздохнул Сергей, любовно рассматривая лобстера. — Не хотелось никому портить настроение. Наблюдения вполне примитивные и вульгарные по сути. Егорова орет на весь подъезд, что ее богатства украли, все, как говорится, нажитое непосильным трудом, дочь похитили, хватает за фалды прицельно юристов дома. Она, Ирмуля, раздает списки подозреваемых. Ты — первая.

— Ах ты ж… Сука, — прошипела Денисова, лицо ее стало багровым. — Она ни копейки не получила без меня. Даже когда была на зарплате. Мы вместе проработали в социальных службах тридцать лет. Но это без подробностей, конечно. Я украла этот сраный сейф, в который она складывала то, что утаила от меня? Я легализовала все ее доходы, открыла на ее имя счета в спокойных местах, без санкций. У нее там миллионы баксов. А она такая жлобиха, что в магазине подбирает каждую монетку в десять рублей у кассы и быстро прячет в карман. Какие-то деньги с постояльцев она получала наличными, должна все отдавать мне для отмывания и легализации, но, конечно, ворует. Я догадывалась, но мне не до того, чтобы копаться в ее грязи.

— А откуда постояльцы, не секрет? То есть секрет, конечно, но намек только для меня, — ввернул Сергей. — Такое впечатление, что дороговато платят за день или неделю.

— Мягко говоря, — произнесла разъяренная Ирма. — Я и размещаю информацию о сдаче ее квартиры для особых людей за особую плату на закрытых сайтах. Там в основном те, кому надо спрятаться на время бесследно. И они денег не жалеют.

— К примеру?

— Я же сказала — без подробностей. Но, к примеру, сайт hrennaidut.ru. Его любят и зэки, и те, которые ими еще не стали. В общем, она украла деньги у меня, а Зинка — у нее. И это без вопросов. Найдете Зинку, найдете бабки. Она, между прочим, сидела за кражу. Сказать, кто посадил? Мамаша. Написала донос, что Зинка ее квартиру обчистила.

— Эту, в которой она живет?

— Нет, другую. Там было немало квартир. И все с моей помощью. И с приличным доходом в любом случае. Но об этом больше ни слова. Не надо мне, чтобы и ты в том рылся. Я хорошо зачищаю следы, и мне это дорого стоит. Давай наконец выпьем и поедим. Что-то я разволновалась. Сказать тебе, в чем главная беда любого дела? Нет порядочных людей. Ни одного.

— За это выпьем, не чокаясь, — скорбно и торжественно произнес Кольцов. — Мы одни с тобой, Ирмуля.

Вышел он через час совершенно трезвым, оставив обретенную подругу Денисову в состоянии глубокого опьянения. Думал о своем, философском. О том, что самые стальные нервы срываются напрочь, когда за дело берется профессионал.

Сбор группы «три плюс Нора», как всегда, в квартире Ани. И это объяснимо техническими причинами: в офисе ремонт, готова пока только комната айтишников. В квартире Игоря — тоже фронт работ. Пикантность в том, что и заказчица, она же криминальный элемент, дышит за своей дверью, прижав ухо изнутри. Небольшая неловкость в том, что Сергей с беспощадностью профессионала обозначил свое отношение к партнеру Игоря. Он просто за четкое распределение функций. Он сам может рыть, находить, колоть кого угодно, но он же не лезет делать экспертизы за Масленникова. Не ставит задач, как владелец бюро Игорь. И ему приятно видеть Аню, с ее нежным лицом, похожим на цветок: мягко сияют большие глаза орехового цвета, трепещут ресницы, выразительные, нервные губы постоянно готовы к плачу, смеху, ахам и охам. И борщ с имбирем! Но это невозможно — терять время на наивные, совсем младенческие фантазии Ани. При всей симпатии. Сергей занялся элементарным техническим поиском одного сейфа и одной алкашки. И да, он согласен с Ирмой: алкашка и сейф, скорее всего, вместе. Но дело кажется все более сложным. Он приблизился к каким-то деталям и почувствовал знакомое напряжение: настоящее преступление совсем рядом, а у него ни одной идеи — где и что. И речь не о том, что Зину могли уложить подельники, отбирая украденный сейф. Дай бог ей, конечно, если не здоровья, то жизни, но не великая потеря для человечества. Так в чем же дело…

Сергей вошел в квартиру, бодро поприветствовал хозяйку, Игоря, а Норе даже пожал лапку. Протянул Ане пакет: в нем небольшая бутылка водки и неплохое красное вино. Она заглянула в пакет и сразу уставилась на него своими глазищами обвинителя:

— Красное вино мне? Как даме?

Елки, еще и это. Она постоянно пытается его уличить в сексизме и дискриминации.

— Слушай, Аня. Я очень устал, — сказал Сергей без обычной иронии. — Мне просто не до твоих тараканов. Ну спусти в мусоропровод это несчастное вино, если оно унижает тебя как личность. В следующий раз принесу качественное успокоительное, у меня есть клиент-психотерапевт.

— Ну, вы даете, ребята, — растерянно произнес Игорь. — Мне, кажется, надо было предусмотреть должность специалиста по подбору персонала с психологическим образованием. Персонала из трех человек!

— Не обращай внимания, Игорь, — виновато произнесла Аня. — Это я, конечно, начала… Как вздорная, придирчивая тетка. Я просто в последнее время страшно волнуюсь. Извини, Сережа. Я вообще имела в виду не то. Прочитала недавно, что лучше покупать белое вино: оно после охлаждения всегда кондиция. А плохое красное в любом виде — помои. Ой, еще раз извини. Ты, конечно, знаешь толк, и это очень хорошее вино. А я приготовила такое блюдо: легче перечислить, чего в нем нет. Но главное: я положила в него маринованный имбирь, тебе же так понравилось.

— Да ну! — искренне изумился Кольцов. — Можно, я тебя обниму, подруга ты наша боевая и такая смешная. Я дурак.

Игорь задумчиво смотрел, как его давний друг обнимает неожиданную соседку, гладит ее пышные светлые волосы. А она улыбается, как маленькая девочка, которую простили и похвалили. Красивая пара. Оба ни на кого не похожи. А он сам… Он точно не ради нее заварил всю эту кашу? Запретный вопрос даже для самого себя. Именно для самого себя.

— Ну все, ребята, все недоразумения улажены, кончайте обниматься, — скомандовал он. — И предлагаю поработать до того, как увидим еду.

Они устроились за столом в гостиной, чтобы не отвлекал вид и запах изобретенного Аней блюда.

Сергей изложил результаты своего разговора с Денисовой. Игорь показал экспертизу Масленникова: пятна крови в квартире Зинаиды — довольно свежие. Это ее кровь и еще чья-то.

— Возможно, просто драка. Егорова сказала, что у дочери с собутыльниками это бывает, не исключает даже поножовщину. Соседи по дому Зинаиды показали, что ее привезли туда утром того дня, когда вывезли отсюда. Видеокамеры в подъезде нет. Ближайшая соседка, несчастная женщина — живут дверь в дверь, — рассказала, что в последние две недели Зинаида явно где-то работала. Часто приезжала буквально на минуты: переодевалась в чистую, подчеркнуто скромную и удобную одежду, выходила собранная, всегда трезвая. Как-то соседка видела, как она в машине повязывала голову белым платком: «Прямо как монашка или сиделка». Телефон ее нашли в туалете бара по такому адресу… Персонал узнал ее по фото: часто бывает, непременно в компании, не всегда уходит на своих ногах: напивается в стельку. Можно предположить, что ее убежище или место, где ее держат похитители, поблизости. Аня, у тебя появились какие-то соображения, исходя из нашей информации?

— Да. — Аня встала, как будто ее вызвали на уроке. — Ирма сказала Сергею, что Егорова страшно алчная: монетки подбирает в магазине. Я такое тоже видела. Но я к чему: она пытается воровать везде и у всех. Вот и подельницу свою обворовывала. Такие тащат все что можно со своей работы. А работала она в социальных службах. Возможно, в опеке. А там можно удочерить сироту в каких-то своих целях. Может, мы не нашли никакой информации о Зинаиде, потому что у нее была другая фамилия? И еще… Только что подумала. Миллионы баксов, которые ей отмывала Денисова, — это не может быть только мошенничество с квартирой. Это какое-то большое преступление, возможно, не разовое, а постоянное. И это в связи с ним Зинаида, вся в чистом и в белом платке монашки, ездила на работу. Пока не сорвалась.

— Господи, — выдохнул Игорь. — Как же мы не…

— Мы просто не успели, Игорь, — сказал Кольцов. — Мы ведь только что обменялись информацией. Но, Аня… Во мне тоже воет какая-то сирена, чующая большое преступление. И если хоть тысячная часть твоих фантазий, прости, версий, приобретет факты и доказательства, я скажу, что ты профи.

— Еще что-то, Аня? — спросил Игорь.

— Только одно. Криминальные сиделки убивают больных людей, к которым их нанимают, за квартиру, подделывают завещания… Но Зинка… Мне кажется, она бы давно попалась. И это тоже не миллионы баксов. Тут что-то совместное с Егоровой и ее опытом социальной деятельности. Я наткнулась на странную новость: в московском доме нашли квартиру, в которой не один день постоянно плакали младенцы. Вскрыли по заявлению соседей: там оказалось не меньше двадцати младенцев — и никаких взрослых. Меня что дернуло: дата. Квартиру вскрыли в ту ночь, когда мы с тобой, Игорь, опознавали Зину. Перед тем она тут пила с разными собутыльниками два дня. Врачи сказали, что малыши были без всякого присмотра не меньше двух суток…

— Игорь, срочно звони айтишникам, а я погнал сразу рыть, — поднялся Кольцов. — Я найду сейчас тех, кто занимался этой квартирой, выдеру у них весь материал, пришлю вам на имейлы. Да, пусть айтишники сначала проследят маршрут машины Зинаиды в указанные соседкой дни. Потом поищут ее историю, начиная со срока за кражу. Наверняка там была другая фамилия, но есть фото, адрес. Надо влезть в архивы, если не выйдет, я подключу свои каналы.

И понеслись дни страшным ураганом. Аня просыпалась, чтобы сжать зубы и трясущимися пальцами включить ноутбук. Не спала, а временами проваливалась в душные обмороки. Они узнали все, только количество детей в квартире не совпадало с найденным следствием там же списком: в нем были порядковые номера, даты рождения и пол. Не хватало двух мальчиков и девочки. Остальных откачивали в больнице.

История Зинаиды, начиная с уголовного дела по факту ограбления гражданки Егоровой, сложилась как пазл. За двадцать девять лет до этого события новорожденную девочку нашли в мусорном баке. В Доме ребенка назвали Зинаидой Ивановой. Так начались ее путешествия по детским учреждениям.

История Егоровой и ее дочери Зинаиды выстроилась по документам, которые требуются для получения, продажи и купли недвижимости. Девятнадцать лет назад Лариса Васильевна Егорова, сотрудница службы опеки и попечительства, жила в однокомнатной квартире аварийного дома, жильцы которого расселялись в новостройки. Она никогда не была замужем, детей не имела. Сироту Зинаиду Иванову пятнадцати лет удочерила за несколько месяцев до получения новой квартиры. К документам об удочерении были приложены справки о болезнях Зинаиды, которые требовали ее проживания в отдельной комнате. Егорова получила «двушку». Через три года, перед приобретением другой квартиры, в сданных документах дочь Зинаида больше не значилась. Егорова вернула ее в детдом как раз перед совершеннолетием, и Зина стремительно получила отдельную квартиру как сирота. Соседкой Ани по регистрации Зинаида стала два года назад, тогда же поменяла фамилию на Егорову. Она понадобилась для общего дела.

Да, именно Зинка должна была смотреть за младенцами в той квартире. Происхождение детей оказалось сложным, но все по заказам потенциальных усыновителей не только России. Дети от суррогатных матерей для вип-персон, которые весь процесс тщательно прятали от огласки. Дети, матерям которых в роддоме сообщили, что «ребенок родился мертвым», выдавали для похорон трупики других младенцев. Следствие находило родных матерей по ДНК. Младенцы, которых тупо воровали из колясок на улицах или во дворах. У заказчиков были откровенно разные цели. Дело возбудили по статье «Торговля детьми». Когда арестовали Ларису Егорову, которая руководила процессом, вышли на прошлые эпизоды в устрашающем количестве.

Игорь читал материалы с планшета Кольцова в квартире Ани и страдальчески морщился.

— Уму непостижимо даже с самой криминальной точки зрения. Люди платили за детей миллионы, торговцы зарабатывали миллиарды. И эта тупая мразь доверила свой «товар» алкашке Зинке, которая без ума и совести.

— Алчность, во-первых, чтобы больше никому не платить. Зинке вообще, наверное, давала только на тряпки и пропой, — сухо сказала Аня. — Ну и вроде как безопаснее, меньше свидетелей. Меня волнует одно сейчас: тех трех детей, которых недосчитались, ищут? Может, их уже успели отдать усыновителям?

— Нашли, — негромко произнес Сергей. — Не хотел тебе вообще говорить. Я со своими ребятами и нашел. В старом чемодане у мусорного бака за пару кварталов от того дома…

— И они… живы?

— Их больше нет, Аня. Наверняка Зинаида и вытащила. Что-то у нее случилось, они погибли… Или что-то сделала из-за того, что слишком долго плакали, не давали ей спать. Могла влить большую дозу снотворного. Масленников определит причину и личность того, кто вынес чемодан. От того, что загубила, и сорвалась, скорее всего. От страха, а не от угрызений совести.

— Боже мой… Два мальчика и девочка… Они появились, чтобы узнать только ужас и боль, увидеть подлого, циничного палача и исчезнуть… Они могли стать великими учеными, известными музыкантами, просто красавцами… Я не могу этого вынести. Я ненавижу жизнь и себя в ней. Извините, но мне нужно остаться одной.

— Не оставайся одна, Аня, — сказал Сергей. — Мы едем за Зинаидой. Нашли, мой помощник сейчас пасет ее берлогу. Договор надо выполнять при любом раскладе. К тому же она очень нужна следствию как второе действующее лицо.

Они подъехали к старой девятиэтажке в нескольких кварталах от бара, где Зинаида оставила в туалете свой телефон. Вошли в квартиру на втором этаже: дверь там вообще не запиралась изнутри и была просто прикрыта.

Это на самом деле берлога: грязная, заваленная хламом. Зинаида сидела на полу. Вокруг пустые и полные бутылки, рядом разбитый сейф, от него тянутся дорожки из мятых долларов и евро. Зина без всякого удивления посмотрела на них глазами в багрово-синих фонарях. Рот тоже был разбит в кровь, она запеклась, руки в почерневших кровавых струпьях. На коленях, на стоящей колом от засохшей крови юбке лежал большой кухонный нож.

— Я все отбила, — сообщила она гостям. — Похватали, конечно, понемногу. По карманам попрятали. Но это мое. Мамаша сказала: закончим это дело, купит мне квартиру в Майами. Щассс. В смысле — может, и купила бы, но теперь наймет кого-то, чтобы грохнуть. Я сама себе что-то куплю в Алупке, перекантуюсь. Только ты, Аня, ей не говори. Сейчас умоюсь и поеду.

— Умойтесь, Зинаида, — произнес Игорь. — За вами уже едут. Лариса Васильевна Егорова, ваша приемная мать, арестована и дает признательные показания, но по своей привычке во всем обвиняет вас. Мой совет — сотрудничайте со следствием.

— Мамашу повязали? — невозмутимо уточнила Зинаида. — Так это же хорошая новость. Я посотрудничаю. Мне вообще на зоне было лучше, чем в этой всей мутотени.

Они вышли втроем, сели в машину, отъехали на несколько метров, посмотрели, как оперативники выводят Зинаиду.

— Игорь, я вспомнила сейчас, как мы с тобой вошли в квартиру Егоровой искать труп, — произнесла Аня. — И нашли там страшную, вывернутую, уродливо храпящую и голую Зинаиду… Я сказала: это ужас, но лучше, чем труп. Я больше так не думаю. То было не лучше, а хуже. Она могла бы не успеть убить двух мальчиков и девочку и вынести их на помойку в чемодане. Это моя трагедия: я столько всего узнала за последнее время, что никогда не смогу пожелать взрослому человеку здоровья и жизни. Я никому не верю.

— Все пройдет, Аня, — ответил Игорь. — Как проходит у очень добрых людей. И ты, конечно, будешь желать всем только жизни.

— Соглашусь с вами обоими, — заключил Сергей. — Есть только две непобедимые вещи на свете: жестокость и доброта. Между ними смертельный бой. Но сейчас я предлагаю тихо и мирно поехать в квартиру Ани. Нам есть что отметить: это мы раскрыли дело. Все версии следствия были связаны с крупными криминальными структурами. В сторону Егоровых, тупых и серых, как наша жизнь, никто бы и не вздохнул. Похватали бы самых неугодных людей, выбили признание, дали бы сроки. И все бы заглохло, кроме дела Егоровой. Нашему крошечному бюро быть. И есть у него золотое сердце. Это, конечно, Нора. Марсианка, которая никогда не обвиняла меня в сексизме и дискриминации по половому признаку. А тебя я мысленно целую, милая, наивная, смешная, трагическая и гениальная Анюта. Ты еще поймешь, что победы — это не радость, а тяжкий труд, часто потери и боль. Но они того стоят, потому что это всегда поражения жестокости.

— Конечно, — тихо произнесла Аня. — Поехали ко мне. Я не представляла себе, как одна войду в квартиру. С ума бы сошла. Можете пить водку. А я буду варить борщ: у меня для него есть все в холодильнике. И раскрыть один секрет? Я целую полку заняла баночками с маринованным имбирем, чтобы вам угодить. То ли потому, что вы такие крутые профи, то ли потому, что разного оттенка блондины.

Машка-комик

Ей уже девятнадцать, со спины — взрослая женщина. Но стоит Александру посмотреть Машке в лицо, как его рот расплывается в широкой улыбке умиления. Это невероятно, но он видит ее такой, какой она была в детском саду, в первом, третьем или пятом классе. Те же очень тонкие, светлые до белизны волосы, которые не лежат, а летают вокруг небольшой круглой головы. Те же розовые оттопыренные уши, постоянно удивленные голубые глаза, пухлые детские губы.

Они жили в соседних подъездах одного дома, их мамы даже не дружили, а сотрудничали: взялись поддерживать друг друга, поскольку обе были матерями-одиночками, вынужденными всегда работать.

Мама Александра и сейчас работает корректором в одном и том же издательстве научной литературы, а мама Маши — секретарь очередной строительной конторы, которые возникают как грибы и лопаются как воздушные шары.

Маша после школы не стала никуда поступать, а сразу пошла работать. Была уже официанткой, контролером в кинотеатре, даже охранницей в детском саду. А сейчас одержима странной идеей, которая Александру кажется совершенно больной. Подружки как-то затащили ее в один бар со стендапом. Маша была в таком восторге и так на это подсела, что начала ходить туда каждый вечер. А потом поделилась с Александром мечтой: она станет стендапершей: будет смешить публику в барах и клубах экспромтом и домашними заготовками.

— Как ты думаешь, у меня получится? Помнишь, как ты говорил, что я очень смешная? Ты же хохотал до слез, когда сидел со мной нянькой.

«До слез» — это очень точное определение. Саше было девять лет, когда родилась Маша. Третий класс, после школы сам разогревал себе еду, мыл посуду, делал «домашку». Катя, мама Маши, года два работала только на постоянных нянь. А потом все чаще стала просить Веру, маму Саши: «Умоляю. Пусть Сашок посидит с Машкой пару часов. Он такой разумный, спокойный, обязательный. Я вас как-то отблагодарю. Я теперь нянь зову только на короткое время. Иначе мы с голоду помирать станем. Посмотри на меня: я же в лохмотьях, не помню, когда себе тряпки покупала. А мне уже Машку надо прилично одевать, не хочу, чтобы она росла нищенкой».

Саша, конечно, шел. Он очень жалел это беспомощное и забавное существо, похожее на одуванчик. Да, Машка с раннего детства была очень смешной, как будто сознательно шутила. Он помнит, как смеялся над тем, что она лепетала, как ему нравился ее смех… И кормил, сажал на горшок, убирал, мыл, переодевал. Растягивалось это, конечно, далеко не на пару часов. И Саша смотрел в окно, видел двор, где бегали с мячом его ровесники, и жалел уже себя. Именно до слез.

— Неожиданно, — ответил он Маше на ее вопрос. — Ты, конечно, всегда была очень забавной. Да и сейчас, пожалуй, такая. Но одно дело — просто быть самой собой и совсем другое — работать комиком на публике, в прямом контакте. А что, за это платят?

— А то! Я видела сериал про американскую стендапершу. Ничего особенного, но она была миллиардерша! Это по реальным событиям. На шоу, на которое я хожу, не купить билеты. Расхватывают только так.

— Значит, работа. У меня очень смутное представление об этом роде заработка или искусства. Попадал на представления случайно, пару раз, не испытал восторга. И не смеялся до слез, мягко говоря. Возможно, не повезло.

— Конечно, не повезло. Тебе надо послушать Макара. Я прошлый раз просто икала от хохота. Народ выл. Пошли прямо сегодня, а? Ну пожалуйста. Там начало в девять вечера.

— Сегодня никак не получится. У меня наконец свой проект. Сижу допоздна. Позвони мне в субботу утром. Только, пожалуйста, не на рассвете, я знаю, как ты заражаешься сумасшедшими идеями.

Александр после архитектурного института работал в большой строительной фирме. Свой проект вынашивал едва ли не с первого курса. И теперь, когда ему дали такую возможность, больше ни о чем не мог думать. О разговоре с Машей забыл через несколько часов. В пятницу сидел за компом до рассвета. Когда добрался до подушки, блаженно подумал, что можно спать сколько влезет. Маша позвонила в восемь утра.

— Ну вот какого черта? — яростно спросил он. — Суббота, я только спать начал… Почему ты ничего не соображаешь?

— Ты забыл?! — потрясенно ответила вопросом Машка. — Не могу поверить, что ты забыл о таком важном деле. Ты же обещал.

— Я вспомнил. Стендап, Макар, девять вечера. Девять вечера, Мария!! Если ты уже начала шутить, то у тебя получилось. У меня сильное желание — оторвать одно твое ухо-лопух.

— Не злись. И вообще. Я прямо не знаю. Ты всю жизнь меня уговаривал, что у меня красиво торчат уши, когда меня дразнили и я плакала. А теперь оказывается…

— Ничего не оказывается. Извини. Я и сейчас думаю, что твои розовые уши торчат оригинально и эксклюзивно. Они подчеркивают твою индивидуальность. Стендаперше нужны такие. Тебя сразу заметят. Маш, ты не обиделась? Я — последний человек, который бы этого хотел. Можно, я еще посплю?

— Конечно, спи. Значит, идем. Я еще позвоню. И я не обиделась, я тебе верю.

Проваливаясь в глубокий сон, Александр все еще чувствовал раскаяние. Он очень хорошо помнил, как горько и безутешно плакала Маша в детстве, когда ее обижали. Его жалость к ней становилась почти невыносимой. И он ей рассказывал красивые сказки о девочке с большими розовыми ушами и о людях, которые протерли глаза и потрясенно замерли, поняв, что это и есть настоящая красота. Так уж получилось, что Александр с детства принял на себя ответственность за качество жизни ребенка соседки, девочки-одуванчика. От такого не отказываются. Прошло столько лет, а в жизни Машки по-прежнему так мало радости, удовольствий, денег и человеческого понимания. Отсюда, видимо, и стендап. Посмеяться над неудачами и лишениями всем хором.

Когда Александр поставил на стоянке машину и не спеша пошел ко входу в бар, он издалека увидел Машу среди довольно большого количества пестрой публики. Она выделялась, как яркая аппликация на тусклом фоне. Если бы эта девушка с белыми волосами, гладкой смугловатой кожей и на редкость пропорциональной фигурой была на самом деле картинкой на его столе, Александр взял бы пару цветных карандашей и сделал бы следующее. Мини-юбку — ровно на десять сантиметров ниже, и она перестает быть похожей на прохудившиеся трусы. В резко-алый цвет добавить коричневого, и юбка становится бордовой, глубокого и благородного оттенка. Ядовито-зеленый топик, весь в разрезах и на лямочках, просто закрасить черным. И мы получим вполне красивую девушку, которая затмевает даже собственный броский наряд. Девушку с необычным и ярким лицом ребенка и трепещущими вокруг него волосами-пухом.

— Хорошо выглядишь, — сказал Александр прямо в ее ухо. Маша его не заметила, потому что крутилась изо всех сил, пытаясь его высмотреть сразу везде.

— Ой, ты пришел! — воскликнула она. — А я уже… У меня прямо настроение упало, хоть садись на землю и плачь. Я сегодня не пошла бы без тебя.

— Маша, сейчас двадцать один час четыре минуты. С какой стати у тебя настроение упало? Ты сколько меня ждешь?

— Я пришла без пяти восемь. — Машка утопила Александра в таком благодарном голубом взгляде, как будто он ей жизнь спас, не менее того.

В небольшом вестибюле Александр купил два кустарно сделанных билета у паренька, который постоянно шмыгал носом. «Хотелось бы думать, что тут не нюхают кокс. Точнее, что Машке его не дают», — подумал он.

Устроились за столиком рядом с помостом, на котором должно быть представление. Александр заказал две большие кружки пива и мороженое по выбору Маши. Она захотела три эскимо — только себе. «А ты возьми какое хочешь», — милостиво разрешила своему спутнику.

Пока он читал меню, на помост вышел довольно потасканный тип с копной кудрявых пегих волос и такой же бородкой. Это и был Макар. Он взял микрофон и произнес первую фразу: «Сижу я такой сегодня, собираюсь приготовить эспрессо в новой кофемашине, раскурить сигару и вдруг понимаю, что я в полной жопе… Какая, б…, машина, какой кофе и какая сигара. В банке от растворимого три пятна на дне, в пепельнице два бычка. Стукнул по карману — не звенит, как сказал поэт. Хотел зарыдать, но плюнул и сел писать эту мульку. В процессе понял, в чем счастье жизни. Прийти сюда и выпить водки, пусть даже остатки из чужого стакана. Я радостно приветствую вас, друзья».

Зал зашелся в восторженном вое. Машка смеялась, широко открыв свой детский рот в разводах эскимо. Александр даже рассмотрел кусочки шоколадной глазури на ее розовом языке. И это было самым милым впечатлением от его выхода в свет с дамой.

По дороге домой Александр говорил о всяких пустяках, не имеющих отношения к представлению. Маша напряженно и тревожно молчала. На стоянке у дома Маша произнесла:

— Неохота идти домой. Не хочешь прогуляться?

— Хорошая идея, — ответил Александр. — Давай походим по скверу. Мы с тобой вместе там не были, кажется, сотни лет.

Вечер был теплым и нежным. Они погуляли среди абсолютной тишины. Затем Маша подвела Александра к скамейке, усадила, решительно повернула ладонями его лицо к себе и спросила, как на допросе:

— Тебе не понравилось? То есть я вижу, что не понравилось. Но ты мне так и скажи. Почему? Всем было здорово, все помирали со смеху, а ты сидел как памятник погибшему солдату.

— Понимаешь, Маша, — после паузы произнес Александр, — я даже не могу предположить, по какому поводу мне могло быть смешно и здорово. Я внимательно слушал все эти истории о том, как кого-то стошнило на платье невесты, как у кого-то случилась диарея в миг главного торжества… Как один персонаж рванулся обнять свою девушку, поскользнулся на чем-то и попал в кусты под струю чужой мочи. Маша, это должно быть смешно?

— В твоем пересказе, конечно, нет, — возбужденно ответила Маша. — Тут все дело, как подать, как повернуть дурацкие ситуации… Да, было смешно… А сказать, почему тебе не понравилось? Потому что ты стал лицемерным, брюзгливым ботаном. Я, кстати, недавно почитала про институт, который ты окончил. Он вообще сейчас академией называется.

— Это плохо?

— Это ужасно, ненормально, давит на мозги. Люди перестают понимать самые обычные вещи… Они забывают, что такое смех и улыбка. Да и старый ты уже, конечно.

— С этим всем даже не поспоришь. Мне со дня на день стукнет целых тридцать. А твоему Макару лет сорок пять при очень объективном и самом доброжелательном взгляде. Да и публика… Ты там была самой юной. Не ощущаешь диссонанса в своих выводах?

— Я могу плохо выражать свои мысли, — упрямо произнесла Маша. — Но в чем-то я права. Ты был сегодня самым высокомерным, как будто попал в клетку с макаками и от тебя требуют быть таким же, как они.

— Вот это уже хорошо сформулировано, — кивнул Александр. — С такой фразой можно и на подиум. Я постараюсь как-то изложить свои ощущения и мотивы, чтобы между нами не оставалось непонимания. Мы же когда-то все обсуждали. Понимаешь, все якобы комические ситуации, рассказанные Макаром, основаны на людях, попавших в ситуации дискомфорта. Им плохо, больно, стыдно, а вам предлагают все это осмеять.

— А что ты чувствуешь, когда видишь такие нелепые и со стороны точно смешные ситуации?

— Даже не знаю, с какой стороны они смешные. Я могу испытать сочувствие, брезгливость. Я постараюсь отвернуться, чтобы на жертву неприятных обстоятельств, жуткого дискомфорта было обращено меньше любопытных глаз.

— Я же говорю: лицемерие и высокомерие, — твердо произнесла Маша. — А я думаю, что смеяться можно надо всем. Это и есть свобода не зажатого в тиски человека.

— С самим утверждением не спорю. Даже согласен. Все дело в качестве смеха и в уместности его отсутствия в тех случаях, когда он бывает только натужным.

— Ты можешь мне сказать какую-то шутку, которая тебе кажется удачной?

— Это трудно, — задумался Александр. — У меня слишком мало досуга, радостных поводов для смеха, контактов с шутниками. Но вот… Как-то ночью включил наугад сериал, даже не взглянув на название, посмотрел немного для отдыха. Слабый, конечно, сериал, а одна шутка заставила улыбнуться. «Как сделать статую слона? Очень просто. Берете кусок мрамора и отсекаете от него все, что не слон».

— Это очень смешно?

— Не очень. И совсем не так, чтобы кататься по полу с истерическим смехом. Это просто остроумно, есть лаконично выраженный смысл, и он применим не только к статуе слона. Машенька, уже очень поздно. Я рад, что мы с тобой сегодня вместе так подробно обо всем поговорили. Как после многолетней разлуки, это ведь примерно так и есть. Но мне надо непременно кое-что просмотреть перед сном. Это мой метод: может присниться главная идея. А уже светает. Пошли к дому?

Они сначала подошли к подъезду Маши. Постояли. Она грустно посмотрела на темные окна своей квартиры на третьем этаже и тихо сказала:

— Как же мне было плохо оттого, что ты перестал к нам приходить. Ты никого не простил, я и сейчас это поняла. Меня тоже — как терпилу и жертву дискомфорта, о чем ты только что говорил. Брезгливость, сочувствие и отвернуться, чтобы не было любопытных глаз… Твоих глаз. Даже не могу посчитать, сколько лет прошло.

— Пять лет, два месяца и восемь дней, — четко ответил Александр. — О том, чтобы тебя не прощать за что-то, не могло быть и речи. Да и все остальное не так. Я просто не хотел усугублять и не мог ничего изменить. Как у вас дела? Как тетя Катя?

— Ничего. Тянутся наши серые, неудобные дела. Мама очень изменилась. Она больше не взрывается, не орет, не кидается, не протестует. Она стала усталой, совсем загнанной и даже безразличной. Мы почти не говорим. И мне сдается, она тоже не забыла тот день, после которого ты ушел совсем.

— Я не ушел совсем, Маша. Вот мой подъезд — до него три шага. Не знал, что ты до сих пор это переживаешь.

— Не знал?!!

Исчез даже рассвет. Все затмил огонь потрясенных глаз Маши, трепет ее розовых ушей, вздох-всхлип полуоткрытого рта и задрожавший подбородок.

— Давай я быстро уйду, — произнес Александр. — Но мы договорим. Мы вместе во всем разберемся. И сочиняй свои шутки. Мне в любом случае понравится больше, чем тупой стеб пегого Макара. Ты очень искренняя и говоришь хорошо. У тебя может получиться. Как же мне обидно, что тогда разбился наш хрустальный мир.

Он пошел к своему подъезду, чувствуя, как спину прожигает голубой луч Машкиного взгляда. Его мозг опять взорвался, как тогда.

Пять лет назад Александр оканчивал институт, а Маше было четырнадцать лет. Седьмой класс. У него диплом, самостоятельная работа по договорам с фирмами, встречи с друзьями, легкие романы, буквально на лету, с однокурсницами. Разумеется, он уже давно не сидел нянькой Маши часами, но старался иметь о ней информацию и забегал на минуту почти каждый день. У Маши было плохо с математикой, учительница постоянно пугала тем, что оставит ее на второй год. От угроз и оскорблений Маша совсем тупела. Дома иногда рыдала над каким-то уравнением и звонила Александру. Он никогда не мог вырваться сразу, но обещал, что придет обязательно: «Жди дома». Катя, мама Маши, отказалась забрать у него ключ от их квартиры:

— Ты что! Я работаю на другом конце Москвы. Она может пожар устроить, разогревая котлету, шею сломать, поскользнувшись на плитке, которую она не моет, а просто развозит грязь с водой. И она никогда не сообразит позвонить в пожарную или «Скорую». Даже мне не позвонит, только тебе. А открыть изнутри уже не сможет.

Александр и воспользовался своим ключом после того, как в течение пяти минут звонил в их дверь, а ему не открывали. Это было в тот ранний вечер пять лет, два месяца и восемь дней назад.

В прихожей он сразу услышал измененный, грубый и хриплый голос тети Кати. Она выкрикивала ужасные вещи: оскорбления, ругательства. Александру все это прямо впилось в сознание: «ты неблагодарная тварь», «я работаю, как рабыня, а ты только все разрушаешь и портишь», «я проклинаю тот день, когда родила такого урода от того подонка»…

Он, конечно, давно знал, что Катя очень нервная и вспыльчивая. Но не в такой же степени… Это просто дно какое-то. Александр уже развернулся, чтобы уйти: он не выносил скандалов. Они с мамой берегли друг друга и понимали главное: больше это делать некому. Да и какие могут быть поводы для таких припадков у нормальных людей. Надо уйти, переждать, пока пройдет, потом вернуться, чтобы утешить Машку. Но тут раздался тонкий, отчаянный крик Маши, как от сильной боли.

Александр просто ворвался в комнату… Катерина с багровым, перекошенным лицом, выкрикивая угрозы и ругательства, колотила Машину голову о стену, затем вцепилась ей в волосы. По лицу Маши текла кровь из разбитого носа и губ. Последнее, что отчетливо увидел Александр: мать бьет девочку коленом в живот…

До этого случая они даже не подозревали, насколько все изменились. Александр бы мальчиком Сашей, нянькой, Катя — тетей Катей, взрослым авторитетом и женщиной, которой он мог помочь и смущался, когда она его благодарила. А тут он уверенно и крепко схватил ее за локти, обездвижил и легко оторвал от Маши. Она посмотрела на него сначала изумленно, потом со страхом. Она увидела взрослого мужчину с широкими плечами, крупными руками и яростью в глазах. Она мгновенно поняла, в какой угрожающей степени он сильнее ее. Александр понял, что она боится его, допускает, что он может ударить, убить. Она все допускает в людях, потому что в ней самой, в этой замотанной Кате, есть что-то дикарское. Он просто оттолкнул ее, взял Машу за руку и повел в ванную останавливать и смывать кровь.

Когда они вернулись, Катя вполне оправилась, поняла, что ответных выпадов не будет, и заорала уже Александру:

— Ты что себе позволяешь, придурок, в моем доме?! Ты кем себя возомнил! Я помню, как ты родился недоношенным. У таких всегда с мозгами плохо. Пошел вон, чтобы ноги твоей здесь больше не было.

— Само собой, — произнес Александр белыми губами. — Мне только жаль, что у одной несчастной девочки вместо матери чокнутая сволочь. Я чувствовал это всегда, потому и старался ее стеречь с детства. Маша, если она тебя еще раз пальцем тронет, дай знать. Тут сразу будут вся полиция и прокуратура.

Он швырнул ключи тете Кате под ноги, хлопнул дверью. Вылетел на улицу. Ясно одно: он сжег за собой мосты. Он лишил себя возможности общаться с Машей и каким-то образом вернуть нормальный контакт с ее мамой. Она, конечно, далеко не самая большая преступница. Она обычная замученная жизнью тетка с больными нервами. Ей не прокуратура нужна, а какой-то санаторий с курортом. Но этого не было никогда и уже не будет, скорее всего.

Маша внешне взрослела красиво, гармонично. Никаких уродств переходного возраста, синдрома гадкого утенка не было. Она росла, формировалась, расцветала, и природа дала ей уникальный шанс — сохранять прелесть раннего детства. Не надо быть большим специалистом, чтобы понять: девочку хорошо, правильно кормят, заботятся о том, чтобы она отдыхала, бывала на свежем воздухе. Летом она даже ездила с подругой и ее родителями на море. Катерина переходила из одной лопнувшей конторы в другую, открывшуюся, никогда не успевая получить отпуск, и новая работа всегда была дальше от дома, чем предыдущая. Она ездила на общественном транспорте с пересадками. Явно копила деньги. У Маши появилась по-настоящему хорошая и довольно дорогая одежда. На выпускном вечере она была в самом красивом платье. Встретила по дороге в школу Александра и сообщила ему, что платье они с мамой купили на выставке дизайнера.

— Ну, как тебе? — взволнованно спросила она.

— Да королева, елки же моталки, — весело ответил он. — Горжусь, что ради тебя научился варить лучшую в мире манную кашу.

— Ты не придешь? — спросила она с откровенной надеждой.

— Я бы с удовольствием, но у меня реально неотложное дело. Тебе не будет там скучно.

Маша схватила двумя ладонями его руку, и они буквально минуту постояли, как два самых близких и грустных человека. Потом она побежала к школе, Александр прошел несколько метров, и на него почти налетела Катя. Она бежала за дочерью, в руках был огромный букет, который Маша вручит классной руководительнице.

— Здравствуйте, тетя Катя, — сказал Александр. — Поздравляю с выпускницей. Платье у Маши роскошное.

Катерина взглянула на него с опаской, явно подозревая какой-то подвох.

— Ладно, — отрывисто произнесла она. — И тебя поздравляю, ты всегда хорошо за ней смотрел. Лучше меня. Заходи как-то. Если захочешь.

— Конечно, — ответил Александр. — Обязательно. Просто у меня сейчас завал на работе… Потом сразу…

Они разошлись, прекрасно понимая, что и приглашение, и согласие были просто словами, за которыми больше нет ничего. Они не сумели преодолеть то, что легло между ними. В тот жуткий день они не поделили Машу, в каком-то смысле уничтожили друг друга рядом с ней и уже не находят в себе сил ступить на пепелище сотрудничества и поддержки. Да и Маше они оба уже не так сильно нужны. Она сегодня королева, елки же моталки. Александр, конечно, заметил, как ужасно выглядит тетя Катя. Она так постарела, что его мама, которая старше на пять лет, выглядит, наверное, как ее дочь. Катя еще сильнее похудела, вся в морщинах, в неухоженных волосах седина. Может, болеет. Она как-то говорила, что никогда не была в поликлинике: некогда, все проходит само собой.

Наверное, все трое могли бы жить дальше, постепенно превращаясь в незнакомцев. Сколько угодно людей обитают в соседних подъездах и даже на одной площадке, ничего не зная друг о друге. И главное, не стремятся к этому. Если бы не стендап, не Машин рывок в творчество и в край абсурда, свободы, безмятежного и бессмысленного смеха… И тот факт, что она упадет, если няня Саша не будет держать ее за руку, как в два года. Она думает, что упадет без него. Она, оказывается, так терпеливо страдала из-за их утраченного тепла, так долго ждала… Но в Александре нет ее спасительной инфантильности. Он понятия не имеет, что и как они могли бы вернуть. Два взрослых и совершенно разных человека. И зачем возвращать, по какой такой причине… Не считать же причиной то, что он иногда просыпается как от толчка среди ночи и не может больше уснуть. Вместе с ним просыпается нестерпимая жалость к Маше. К той крохе, которая так горько рыдала из-за царапины на коленке. К той маленькой девочке, которую дразнили за большие розовые ушки, а она плакала, будто это самое большое горе на свете. К тому подростку, которого мать колотила головой о стену, разбивая нос и губы, а Маша даже не сопротивлялась, потому что вечный ребенок. И к той взрослой и красивой девушке, которой хочется погрузиться во всеобщее осмеяние всего, что на самом деле противно и больно. Захохотать то, что уже было или будет пережито как беда и тоска.

И что с ней делать, с этой неистребимой жалостью, если от нее ноет сердце и горячо глазам… Александр пришел на ее первое представление, затем еще на несколько. В самодельных афишах она значилась как «Машка-комик». Так ее все называли, тут и придумывать не пришлось.

Он, конечно, не хохотал и не падал, как основная, разогретая спиртным, публика, но ему скорее нравилось, чем нет. Машино обаяние, ее чутье к словам и, главное, ее невероятная искренность — это все не то чтобы развлекало, но завораживало и трогало.

Одна Машина мулька была посвящена теме ее превращения в женщину. Сначала ей пришлось по совету подруг сходить на ночь к одному типу, чтобы потерять девственность, «а то с ней стало стыдно выходить на улицу». Затем понадобилось обязательно сходить к другому, «чтобы убедиться в том, что первый козел все сделал правильно». Были по-настоящему юмористические подробности. Александр смеялся и даже встал, аплодируя. Маша посмотрела на него признательно, с детским восторгом.

К сожалению или счастью, у них уже не было возможности говорить после выступления. Машу провожала до подъезда группа фанатов, они все шли пешком примерно две станции метро. Александр уехал на машине, вспоминал самые смешные места повествования Маши, наверняка основанного на реальных событиях. И было ему очень грустно, самому непонятно почему. Возможно, потому, что и с красивой первой любовью Маше не повезло. Зато какой материал для стеба…

А потом он уехал на два месяца из Москвы — сразу несколько заказов в разных городах. На третий день после возвращения позвонила Маша. Просила прийти на ее выступление.

— Мне очень нужно, чтобы был ты.

Александр, как всегда, сел за столик у самого помоста. Ради этого он приходил раньше и убирал другие стулья, чтобы никто не сел рядом. Маша вышла, сначала нашла взглядом его, потом взяла микрофон. Она была в простом черном платье до колен и без рукавов. Александр заметил, что она похудела и бледнее обычного. Даже не загорела этим летом. Нелегкий, наверное, это труд — шутить для потехи разных бездельников.

— Впадаю я недавно утром в кухню, чтобы пожрать-попить, а там мать клеит на стенку большой цветной плакат. На нем мужик, голый до пояса, ниже просто не видно, весь в блестящих мускулах и со зверским оскалом на роже показывает на меня пальцем. И подписано: «Ты записался в добровольцы?» «Это что, мамаша? — спрашиваю. Ты на помойке нашла? Ты не падала перед этим?» А она такая: «Просто на новой работе выбрасывали старый архив, смотрю: такой парень лежит под ногами. Я взяла. Ну, висит и висит у нас». Я бы даже не заморачивалась. Только мама то смотрит на него как на икону, то прижимается к голому торсу, как кошка в гоне…

Александр слушал с изумлением. Маша никогда не улыбалась во время выступления, говорила очень серьезно. Именно это многих смешило еще больше. В новой мульке было немало забавных, местами беспощадных, почти сатирических деталей. Он и сам несколько раз улыбнулся. Но ему страшно мешал отчетливый образ тети Кати, худой, изможденной, с морщинами усталости и безнадежности, изрезавшими все лицо, с такой ранней сединой, которую замечают все, кроме нее. Зачем Маша это делает? Мстит за обиды или, наоборот, она так убивает свою бессильную жалость к матери?

Дальше по сюжету была вполне профессионально прописанная в юмористических тонах ссора матери и дочери из-за плакатного типа. Долгая пауза, во время которой наступила полная тишина.

— И знаете, кого она выбрала? — спросила у зала Маша. — Она выбрала этого блестящего истукана. Свернула его в трубочку, положила в рюкзак, кинула туда же бумажник, ключи, новые комнатные тапки и сказала, что поживет в другом месте. Там, где сможет повесить на стенку любимую картину. Образ, так сказать, мечты.

Маша опять так надолго замолчала, что публика стала орать: «Что потом было?», «Дальше, Машка, не томи», «Они поженились?».

— Может, и поженятся, — негромко произнесла Маша. — На небесах. Утром ко мне пришла полиция и сказала, что маму задушили прямо за нашим сквером. Из рюкзака забрали бумажник и ключи. Истукана оставили. Он вернулся домой. Мне сказали замок поменять.

Зал потрясенно затих. Александр потерял дар речи, потом появилось одно желание: быстро уйти отсюда. Маша перешла ту условную черту, которую даже тут соблюдали. Александр еще не слышал настолько черного юмора о родной матери. Но встать у него не получилось, как будто его приклеили к стулу.

«Машка, ты чего? «Машка, ты не сбрендила, часом?», «Маня, продолжай!» — раздались выкрики с мест. А какой-то мужик за соседним столиком встал и произнес властным баритоном: «А ведь неплохо! Я даже обалдел. В этом что-то точно есть», — и он зааплодировал.

Маша поклонилась и молча ушла за кулисы. Александр не заметил, как оказался на улице, за рулем своей машины. Хотел рвануть, чтобы поскорее оставить позади это место, но вдруг увидел темную фигурку, которая бежала уже впереди машины. Это была Маша, и она явно убегала от того маршрута, по которому ее обычно провожали домой поклонники. Он обогнал ее, остановил машину, выскочил, схватил за плечи:

— Маша, ты вообще здорова? Что за ужас пришел в твою инфантильную, дурацкую голову?

Маша вывернулась из его рук и села прямо на асфальт, который был уже по-осеннему холодным. Поза была такой беспомощной, что Александр понял: она сама не встанет. Если он уедет, она так и будет сидеть, потому что заблудилась в жизни, как в два года не могла выбраться из-за дивана, куда протиснулась в щенячьем задоре.

Он резко поднял ее и потащил к машине. Усадил рядом с водительским местом, доехал до ближайшего пустынного двора и остановился.

— Ты знаешь, мне страшно везти тебя в наш дом. Я не могу решить, что…

— Подожди, — тихо сказала Машка. — Не начинай орать. Я ничего не придумала. Мою маму убили. Все так и было. Она ушла из-за того, что мы поругались, а ее убили. Какой-то подонок душил ее, пока мама не перестала дышать. Забрал кошелек: в нем две карты с маленькими суммами и пять тысяч наличными. Ты прав: меня нельзя везти в наш дом. Там кончилась моя жизнь. Я потеряла вас обоих, а больше искать никого не хочу. Решила людей посмешить. Под занавес. Людям нравится, когда кого-то убивают. А я даже не собираюсь держаться и справляться, как мне соседки говорят. И зарывать свою родную маму в землю я не буду. Я такое не могу. Лучше найти себе нору и дотерпеть в глухом молчании, сколько получится.

Через сорок минут Александр практически внес Машу в свою квартиру, посадил на диван: она была безжизненной, как тряпичная кукла. Перепуганной маме он сказал:

— Мама, иди в свою комнату, я потом зайду и все объясню. Произошло большое несчастье. Может, ты уже слышала от кого-то.

Он довел мать до ее спальни, но она задержала его:

— Что-то случилось у Кати и Маши? Я никого не вижу уж две недели. Ты же знаешь: каждый день после работы езжу к нашей бабушке в больницу. Вот только вернулась…

— Мамочка, Кати больше нет. Ее убили. Что с Машей — сама видишь. Оставь нас пока вдвоем, может, у меня что-то получится. Она сама как утопленница. Утонула в горе.

Наступило утро, Вера тихо и быстро собралась, ушла на работу. А эти двое все сидели на диване. Александр обнимал Машу за плечи, стоял перед ней на коленях, прикасался губами к ее рукам и ногам. Так легкими поцелуями снимают боль у маленького ребенка. В полдень он раздвинул шторы и впустил в комнату солнце. Сказал:

— Мария, ты стала большой, красивой, умной. Ты научилась принимать свои решения. Вчера вечером ты потренировалась в способности уничтожать страх перед смертью и боль потери. Но ты ошиблась. Это не страх. Даже не взрослое потрясение и скорбь. Это детская беспощадность: ты хочешь наказать жизнь. Она больше не стоит твоей любви и надежд. И у тебя может получиться, как получился вчерашний страшный номер. Остался пустяк — найти норму. И дотерпеть до конца — вообще плевое дело. Ты исчезнешь, а я, конечно, буду жить, делать свою работу. И никто не узнает, что ты убила меня. Я останусь просто истуканом с плаката. Только ты можешь отнять у меня моего человека. Я учил его ходить и говорить, я так его жалел и любил, что в мое сердце больше ничего и не поместилось. И я никогда ни к кому не позволю себе почувствовать такую блажь, как жалость, умиление, восхищение. На это отвечают выстрелами в упор пулями жестокости.

— Ты правда не хочешь меня потерять? — Это были первые слова Маши с вечера. — Но я же больше никому не верю… И потом: тебя завтра кто-то может задушить… Иди сюда, сядь рядом, мне нужно пореветь в тебя. Во мне накопилось наводнение.

Они втроем похоронили Катю в закрытом гробу. Плакала только Вера. Маша и Александр были напряженными, собранными, как будто им сейчас идти на бой с убийцей. Александр на самом деле так ненавидел, что ему трудно было говорить: зубы не разжимались.

Через три дня он зашел к Маше, принес приготовленную еду, воду и сок в бутылках. Сказал:

— Ты должна начинать есть. Через силу. Нам надо пройти эту войну. Я нанял частного детектива, он сотрудничает со следователем… Короче, подонка вычислили. Это даже не голодный бомж. Это, скорее всего, убийца по призванию. Николай Осипов, отпечатки и ДНК есть в базе. Он, конечно, был в перчатках, когда… Но был очень душный вечер, Осипов после всего снял одну перчатку, похоже, чтобы вытереть платком глаза от пота. Оставил пару отпечатков и пот на теле жертвы. Он сидел несколько раз за мелкие кражи. Детектив Кольцов раскопал все про него. У него приличный счет и недвижимость в Турции, а сажали его по чистосердечному признанию за кражи часов или велосипеда. И это всегда совпадало с нераскрытыми безмотивными убийствами. Эти убийства без орудия преступления: или душит, или использует камень. Мы докажем, что это он, мы будем требовать пожизненного срока маньяку.

— Хорошо, — ровно и спокойно произнесла Маша. — Ты не мог бы довезти меня до нашего бара? На пару минут.

Они приехали туда в два часа дня, все было еще закрыто, на окнах жалюзи. Маша вышла из машины, развернула свернутый в трубочку большой лист плотной бумаги черного цвета и аккуратно приклеила его к стене у входной двери. На нем большими белыми буквами, нарочито и весело пляшущими в разные стороны, было написано:

«Машка-комик — фсёоо! Чао-какао, придурки. Всех» — и большое белое сердце, разорванное вдоль и поперек и зашитое большими неровными стежками толстых ниток черного цвета.

— Красиво рисуешь, — сказал Александр, когда она вернулась в машину. — Я даже не знал. Тебя не забудут. Может, и вернешься. На другом уровне. Маша, я вот что хочу тебе сказать. У преступника карты и ключи твоей мамы. Он уже, конечно, знает адрес и то, что ты живешь по нему одна. У него могут быть подельники. Мне кажется, тебе надо срочно переехать в другой район. Этим, конечно, займусь я, мне есть к кому обратиться.

— И жить там одной? — в ужасе спросила Маша.

— Нет, это невозможно. Нам с мамой надо найти себе квартиру в соседнем подъезде или вообще в одном с тобой.

— Фу-у-у-у, — выдохнула Маша. — Наконец ты сказал открытым текстом, что будешь и дальше меня пасти. А можно вопрос? У вас, лицемеров, он называет нескромным, но я прошу ответить: а тебе не проще было бы на мне жениться?

— Господи, меня даже в жар бросило от такой перспективы. Маша, я сказал тебе, что ты мой человек, что я никого так не жалел и не любил, как тебя. Но это о том, что я еще ребенком почувствовал себя старшим братом и отцом. И в этом смысле у меня нет выбора. Потому, наверное, пару раз и не женился, когда мне почти этого хотелось. Но жениться на тебе!.. Такую амбразуру я не готов закрыть своим телом, сердцем и жизнью. Я еще немного поживу, с твоего позволения. Есть свои планы и дела. Ты не обиделась?

— Обиделась, конечно. — Маша ласково хлопнула его ладонью по затылку. — Чистое хамство. Теперь буду думать о том, что тебе противны мои уши-лопухи, это у тебя постоянно от зубов отскакивает. Но я тебя прощаю, сын и отец мой. Я спросила не в том смысле, чтобы схватить за горло. Мне и самой это не в кайф: муж — объелся груш. Не мое это. Лучше повешу плакат с истуканом в новой кухне. Сказать, что мое? Ты в соседнем подъезде или квартире. Ты звонишь, заходишь, ты лечишь сразу все больные места… Ты смотришь в окно, чтобы увидеть и прогнать убийц. И ты плотно, напрочь закрываешь дверь — не квартиры, а нашей планеты. Так я все понимаю.

— Моя ты девочка, — произнес Александр. — Ты особенная, без сомнения.

— Так вроде больных называют, нет?

— Нет. Так называют только особенных. Тех, которые тоньше, чище и прозрачнее других людей.

— Тогда спасибо. А можно, я напишу мульку о том, как сделала предложение, а дальше то, что ты сказал про амбразуру? Просто на всякий случай. Я же завязала.

— Валяй, — решительно сказал Александр. — Мы с бумажным истуканом открыты для разогретой публики. Нам нечего скрывать. А ты… Может, ты перестанешь наконец плакать по ночам. У тебя глаза давно уже не голубые, а темно-розовые, как уши.

…Маньяка вскоре нашли, поймали и надолго посадили. Все остальное сложно на той планете. Не нора, как ни крути.

Испытание любовью

Андрей недоуменно смотрел на монитор своего ноутбука. Немолодая женщина с крупным лицом и широкими плечами стоит в облаке пара и радостно смеется. Она умело снимает себя до груди. План не просто крупный, он безобразно крупный. Каждая деталь лица как под микроскопом. Подкожный жир на щеках, второй подбородок, маленькие невыразительные глаза, какой-то нелепый нос и до предела широко открытый рот. Женщина демонстрирует идеальные искусственные зубы до коренных. И она говорит восторженно, ни на секунду не умолкая:

— Обожаю свою сауну. Обожаю себя… Да, я очень люблю себя. Как не любить такую красоту. Эта любовь делает меня такой активной, полноценной, доброжелательной. Я ко всем хорошо отношусь, мне приятны любые знакомые, соседи. И я всегда радуюсь своему любимому мужчине. Я счастлива дарить ему себя.

Андрей закрыл видео, выключил ноутбук, взял сигареты и вышел на балкон. Какая-то непонятная история получается. А он хотел только ясности и отсутствия проблем. Он, Андрей, и есть тот любимый мужчина, которому дама в сауне дарит себя. Это Валерия, они познакомились около полугода назад, стали встречаться. Она — индивидуальный предприниматель, сотрудничающий с его фирмой. Ее бизнес — строить дом (в один период времени только один), доводить его до состояния «под ключ» и продавать с приличной выгодой для себя. Рабочих Валерия набирает частным образом, да и строительные материалы, как вскоре понял Андрей, — в основном левые. Но есть работы, которые требуют участия проверенных специалистов. В этом фирма Андрея сотрудничала с Валерией как с клиентом по договору.

Именно в деле Андрей оценил достоинства Валерии. Ее профессиональную хватку, практичность, спокойствие в решении сложных задач. Валерия на самом деле — активный, доброжелательный, позитивный человек. Тут и не могло быть двух мнений. И она нормальная женщина — не красавица, не урод, чистоплотная и ненавязчивая. У Валерии небольшой уютный дом в Подмосковье, там идеальная чистота, множество уютных безделушек, которые ему скорее нравились, чем нет. В них было что-то вроде потребности в создании красивого мира для себя или для двоих.

Они ровесники — люди полтинника: опыта всякого полно, но и надежд еще немало. Страстной их близость, конечно, не была, но тепло и доверие возникли почти сразу. Андрей приходил в этот уют, оставляя за спиной темные, даже зловещие тени так и не пережитых страстей, трагедий, проблем, которые можно решить, только надорвав до крови сердце. А тут вроде бы и реальность, но отмытая до стерильной чистоты, лишенная даже намека на дискомфорт, на причины страдания, непонимания. Прекрасный ужин с отличным вином, полезный и вкусный завтрак, на хозяйке всегда свежий халатик с рюшами. А между вечером и утром — мягкая ночь полного спокойствия и теплоты.

Да, он знал, что Валерия обожает свою сауну. Он тоже любил там отпариться и смыть усталость. Но он никогда не соглашался пойти туда вместе. Это неуместно, неудобно и, если честно, неэстетично. Они оба — не юные, внешне некрасивые люди. Они не прожили много лет вместе, чтобы полюбить друг друга в подробностях уже за то, что каждый для другого самый близкий, уникальный человек. Они просто сделали сейчас очень сознательный, взвешенный выбор: как не быть одинокими и при этом избежать всего чрезмерного, не слишком приятного.

Валерия сразу сообщила ему, в каких соцсетях ее можно найти. Когда поняла, что он это не принял всерьез, буквально заставила завести там же аккаунты: «Ты просто не оценил удобство подобной связи: люди на каком угодно расстоянии и в любую минуту могут оказаться вместе, в кругу друзей, всем поделиться, все обсудить». Она приняла его в друзья. Андрей заглянул на ее странички пару раз: там только ее фото и видео. И больше ничего: ни кошки, ни воробья, ни комара. Возможно, это привычка, связанная с одиночеством: детей у Валерии нет, с мужем развелась давно, родители умерли. Но все равно странно. Андрей мельком подумал, что, если бы его заперли в одиночку, оставив возможность что-то выкладывать и писать в интернете, фотографировать себя ему бы не пришло в голову даже в последнюю очередь. Столько всего важного и нужного вокруг, даже если ты этого не видишь… Но люди разные. У женщин вообще свои тараканы. Он просто перестал заглядывать на страницы Валерии. Это неинтересно и не стоит потери времени, которого и так ни на что не хватает. Она, конечно, это видела и сегодня прислала ссылку на свое видео ему на мейл. Чтобы до него наконец дошло, как много он теряет.

Какие в этом еще идеи? Заставить его увидеть ее красоту? Крупным и, как она считает, наверное, страшно соблазнительным планом… Если женщина посылает такое мужчине, с которым встречается, значит, она уверена в одном: это вызовет только восторг и бурное желание. И что ему теперь делать? Ведь пока все в силе: Валерия — удобный и приятный ему человек. Она в прямом контакте достаточно сдержанная, всегда ухоженная и немного слишком «позитивная», что ли. Только последнее иногда немного напрягало. Это хорошо, когда человек умеет радоваться жизни. Но постоянная эйфория — все же не совсем норма. Хотя и недостаток небольшой. И главное все же в том, что Андрею комфортно с Валерией. Ее дом в каком-то смысле — его убежище.

Так было до момента, когда он открыл видео. Валерия хотела разбудить его чувства, и у нее получилось. Место спокойного удовлетворения занял шок. Андрей хорошо знает, что такое эротическая мука. Когда до единственного желаемого объекта не дотянуться рукой, не докричаться… Когда наконец дотянешься, желание такое же неутолимое, но надо отпускать ее на эту проклятую, пресловутую свободу… Он не так давно сходил с ума, увидев голую коленку, вырез платья, который, как стрела, уходил в тайну нежной сладости груди. Речь о конкретной коленке, одном вырезе, о той самой груди и полном беспамятстве, в которое это все его приводило. И до сих пор он считает, что успел спастись бегством, остаться живым человеком до того, как собственное пламя превратит его в горстку пепла. Он боялся не женщины по имени Дина, а реакции своего сердца и тела на сам факт ее существования. Дина несла свою смертельную неотразимость, совершенно не отдавая себе в том отчета. И эта непосредственность, неведение добивали, наверное, не одного Андрея. Но только он однажды решил, что это чувство убивает в нем разум, даже адекватность. Он столько раз был на пороге реальных безумств, что сейчас может радоваться лишь тому, что не убил себя или ее.

Как повезло трусу: найти защищенную и тихую гавань на двоих с надежным и основательным человеком Валерией. Но вдруг эта демонстрация, почти безумная самовлюбленность и безвкусные, некритичные признания, ничем не объяснимый восторг. И хоть бы капля юмора, иронии, формальная оговорка о том, что то была шутка. Нет, это все было настолько всерьез, что у него нет в том сомнений… И вдруг удушливым комком зашевелилось в груди отторжение и… даже отвращение. А фобия по имени Дина опять вторгается в почти успокоенный разум. Вот она просыпается, растрепанная, смотрит на часы, пищит, что уже опоздала, бросается к зеркалу и тут же шарахается:

— Господи, какая я страшная, как я пойду на работу…

И ему тоже страшно: она выйдет за порог — и на нее тут же набросятся другие мужчины. Дина была бы неотразимой даже в мешке. Это бедствие Андрея вроде бы закончилось, он научился свободно и спокойно дышать, думать о своих простых удовольствиях. Валерия в них профессионал. У нее не бывает неприятных мелочей и случайных огорчений. Это все требуется истребить до появления. И вдруг это нелепое видео, которое его даже испугало. Чего можно ожидать от человека, обожающего себя в такой болезненной степени… А ведь Валерия — самый уравновешенный и стабильный человек в его жизни, как ему казалось.

Но через час рядом с опустевшей бутылкой коньяка Андрею удалось что-то вернуть на прежние места. А что случилось-то? Ну прислала, ну посмотрел, ну чертыхнулся… Так в этих соцсетях все только и делают, что заражают друг друга маниакальными откровениями и хвастовством. Не самое большое преступление. Вообще ни разу не преступление. Не хочешь — не смотри, не слушай. То, что он обрел с Валерией, — конечно, никакая не любовь. Это больше и лучше, чем любовь. Это взаимный комфорт. Андрей встречается с сотнями или тысячами людей, клиентов, общается с ними. И он точно знает, что так везет единицам. Причем он сам таких даже не видел. Просто ему говорили, что такие бывают.

Среди ночи позвонила Валерия. Ее голос звучал немного тревожно:

— Ты не приехал и не позвонил. Ты получил мое письмо?

— Да, — бодро ответил Андрей. — Супер.

— Я думала, что ты сразу ко мне приедешь…

Елки, какая прямолинейность и какая воспаленная уверенность в своих чарах.

— Так я почти собрался, — постарался изобразить опечаленность в интонации Андрей. — Уже прямо дверь закрывал на ключ, и тут позвонили из управления… Типа едет ревизор. Короче, отчет нужен к утру. У меня уже в мозгах треск и туман, а работы еще до фига. Извини. Завтра позвоню.

— Хорошо. Удачи, — холодно сказала Валерия.

Такое, конечно, трудно было даже предположить. Она оскорбилась из-за того, что ее воображаемые красота и соблазнительность не заставили его забыть обо всем, даже о работе. Как ни спасай ситуацию, от факта не уйти: он не знает Валерию. Он ошибался, кажется, во многом.

«Да плевать, — подумал он, засыпая. — Надо просто проехать, не говорить ни слова об этом видео, о других таких же, чтобы отбить охоту навязывать ему подобную хрень. А сама пусть радуется, чему хочет». Разве не в том смысл их отношений — не мешать друг другу ни в чем, а только поддерживать общее стремление к удобству.

Валерия не могла уснуть в эту ночь, перед утром даже пришлось выпить снотворное. Ей было беспокойно и как-то пусто. Неужели она опять ошиблась? Неужели человек, который довольно долго казался самым приятным и надежным во всех отношениях, на самом деле бесчувственный и эгоистичный? Такое возможно — Андрей не видит, не ценит ее достоинства как женщины? Его просто устраивают хорошая еда, уютная постель? Ему с ней удобно, потому что она не мешает его общению с самим собой?

Скорее всего, у них и дальше ничего не изменится, все останется по-прежнему: любовь к общему покою и уюту, возведенные в культ маленькие удовольствия, что, в принципе, отлично. И ноль его интереса к ней как к выдающейся и редкой женщине, встреча с которой осчастливила его. Он не в состоянии понять, что не ее дом, не ее ужин, не картины на стенах, не безделушки на столах, а именно она сделала его жизнь полной. Если Андрей не может или не хочет это осознать, теоретически можно и обойтись. Ничего не случилось. Кроме одного. Валерия вспомнила, каково это — быть невидимкой, чувствовать себя несчастной посреди полного благополучия, когда все о ней заботятся, обслуживают и никто не видит ее одинокого отчаяния…

Валерию растили и лелеяли как цветок. Она родилась в необычной семье. И речь не о том, что ее отец Константин Мысин добился настоящих высот в бизнесе, стал очень богатым человеком, занимал какие-то места в списках мировых миллиардеров. Речь о том, ради чего это все. Папа с мамой были школьными Ромео и Джульеттой. Неразлучниками с пятого класса. Они были так уверены, что самое главное с ними уже произошло — они вместе навсегда, — что с юных лет научились бороться за свой союз, защищать свое счастье. Отмахивались от насмешек и преследований ровесников, сопротивлялись давлению родителей, отбивались от любых упреков, поучений и даже угроз учителей и железной дамы — директора.

Они были самыми обычными, заурядными ребятами, детьми простых родителей, но эта невероятная преданность друг другу делала их особенными. Константин стремился стать всемогущим: у него была цель в жизни — построить сказочный замок для собственной семьи, центром которой, конечно же, станет Тоня. Он не просто учился, работал, покорял вершины бизнеса, он бился с проблемами и конкурентами насмерть, не боялся рисковать всем и потому выигрывал. Они поженились с Тоней сразу после школы. Она окончила институт иностранных языков и стала профессиональной домохозяйкой, продолжая самостоятельно свое образование уже в сферах, необходимых жене сильного и богатого человека, матери будущего ребенка, которому, конечно же, суждено стать избранным.

У Константина и Антонины все получалось. Кроме одного: она была бесплодной. Но у них обоих даже мысли не было — сделать первую уступку судьбе, смириться. Они боролись. Тоня лечилась в лучших клиниках мира, перенесла несколько операций. И родила девочку… Родителям было по сорок три года.

Лера росла здоровым ребенком, которого подкрепляли и подпитывали всем, что придумала цивилизация для ухода за избранными детьми. Она была приятной внешне, как все очень любимые и обласканные дети. Была похожа и на маму, и на папу, потому что они были похожи друг на друга. Деловая жизнь Константина оставалась, конечно, вечным и яростным боем, но он построил идеальный замок для своей семьи. Там все были благополучны и счастливы.

Какие-то, поначалу смутные, проблемы у Валерии стали возникать в средних и старших классах элитной школы. Ее привозили на занятия в самой шикарной машине. Ее одежда и обувь были не просто дорогими, они были по-настоящему изысканными, оригинальными и уместными для всех случаев жизни. Мама Тоня в совершенстве овладела нужными знаниями и навыками своей почетной профессии — хозяйка замка для идеальной семьи. Дома Леру осыпали комплиментами: у нее были небольшие, но ясные серые глаза, приятная улыбка, здоровая кожа, сильные руки и ноги — результат регулярных занятий гимнастикой, плаванием, танцами. Ее зубами занимались лучшие стоматологи, и в шестом классе ей даже заменили пару некрасивых передних зубов на качественные импланты.

Лера была активной и доброжелательной в коллективе, к ней все хорошо относились… Но началось время волнующих вечеринок, тайных и явных ухаживаний, совместных пирушек в молодежных барах с танцами и спиртным… И обнаружилась странная вещь: мальчики из школы и незнакомые, взрослые парни ухаживали за многими девочками, но они практически не замечали Валерию. То есть с ней говорили, шутили как с товарищем, но ее не пытались обнимать во время танца, не увлекали в темные уголки, как других девочек, не рвались провожать домой и договариваться о настоящем свидании.

А вокруг уже кипели страсти. Влюбленности, ревность, драки, следы поцелуев на шее одноклассниц — над этим все вроде бы смеялись, но не без пиетета: это ведь следы взрослости. В девятом классе одна из подруг Валерии забеременела от мальчика, которого все считали первым красавцем школы. У Леры голова кружилась, когда она смотрела на него. И ей казалось, что он тоже смотрит на нее с особым интересом, просто стесняется в чем-то признаться. Как же! Стеснялся он… Он полез не на взрослую проститутку с панели, он сделал это с приличной, несовершеннолетней девчонкой. Был скандал, все родители очень постарались замять его. Подружка перешла в другую школу и, конечно, больше не была беременной. Место этой сенсации заняли другие драмы, они тоже проходили, о них забывали. А Валерия так и оставалась наедине с возникшей задачей, которую она не могла решить. Почему ни одна влюбленность, никакая драма не коснулись ее? Ее не видят, что ли? В чем проблема? Мама говорит ей иногда, что она практически совершенна. Но это мама, она помешана на любви к дочери и мужу. А что на деле? На деле Валерия горько завидовала даже той девочке, которая залетела. Вагон неприятностей, конечно, но по крайней мере она знает, что была желанна кому-то. И этот кто-то был первым красавцем школы.

Долго терпеть эти терзания одной у Валерии не получилось. Она все рассказала маме. Та почти мгновенно, с уверенностью и готовностью озвучила один категоричный вывод: «Тебе завидуют и к тебе боятся приблизиться. Даже в этой элитной школе ты значительнее, совершеннее и богаче остальных девочек. Богаче даже не в смысле денег отца, а по своему развитию, способности мыслить и чувствовать. Ты не обычная девчонка, которую можно затащить в постель, а потом бросить. Ты выдающаяся. Таким женщинам завидуют даже мужчины, я это давно заметила».

— Не знаю, — мрачновато ответила Валерия. — Мне не нравится эта горбинка на носу. И челюсть у меня какая-то слишком массивная, как у борца. Да и талии нет… В общем, я бы такому не позавидовала…

Мама Тоня сказала мужу:

— Костик, у Лерочки переходный возраст с жуткими комплексами. Ей не нравится даже собственная милая внешность. То, что вокруг нее уже все спят со всеми, а к ней никто не пристает, кажется ей чуть ли не приговором по делу ее непривлекательности. Короче, нам надо съездить в пару клиник пластической хирургии — Израиль, Швейцария. Не делай такие глаза. Мы ничего кардинального ломать и заново делать не будем. Легкие коррективы. Главное, найти специалиста, который убедит ее, что без горбинки на носу и пары родинок ее внешность станет настолько совершенной, что к ней больше и прикасаться никогда нельзя: это все испортит. Ты понял, о чем я? Я хочу решить проблему неуверенности окончательно, чтобы Лера сама не стала себя ужасно уродовать, как очень многие вокруг: это ведь еще и опасно для здоровья. Я должна решить этот вопрос, пока я есть…

Мама Тоня все сделала как решила. В лучших пафосных клиниках Лере ничего не ломали, не отрезали, не накачивали. Легкие коррективы, которые примирили девушку с собственной внешностью. А затем психотерапевты-профи давали ей уроки высокого мастерства: учили любить ее каждый фрагмент своего лица и тела, наслаждаться собственной красотой, лелеять ее, как это делали все в доме родителей. Антонина решила проблему вовремя: она еще какое-то время скрывала от близких, что у нее нашли рак в последней стадии. Вскоре идеальный замок остался без хозяйки, муж и дочь без ее великой любви.

Валерия без мамы очень быстро стала самостоятельной и властной. Она категорически отказалась поступать в МГИМО, куда ее настойчиво толкал отец. Она выбрала более практичный и надежный по нынешним временам вуз — политехнический. Это дело, которое можно построить и потрогать.

Решение оказалось мудрым: создавать свое дело, не связанное с бизнесом отца. Константин попал под санкции, разорился, а сил на восстановление у него после смерти Тони не осталось. Он застрелился, оставив дочери записку: «Прости, дочка. Я не смог».

То, что осталось после смерти отца, растащили, как воронье, партнеры и кредиторы. И Валерия стала строить свой идеальный дом. Так называлось не помещение, не вложение средств — так называлась новая, другая жизнь, пусть даже не простая, не легкая, но с центром, в котором есть любовь к самому важному, стабильному и надежному объекту. К самой себе. Все остальные могу предать, покинуть, исчезнуть. Даже самые верные, как родители.

В любом строительстве есть незаменимые, базовые стадии. В строительстве идеального дома — это семья. Замужество. Валерия вышла замуж, что называется, по уму. За мирного, спокойного, умеющего работать и зарабатывать человека. Владимир тоже хотел создавать идеальный дом своей судьбы. И в его доме непременно должны были звучать детские голоса. Валерия не ощущала в себе сильного стремления к материнству, она даже в принципе не была уверена, что ей это надо. Судьба мамы Тони… Она ведь жила не своей жизнью, для нее существовали только дочь и муж. Валерия совсем другая, она так не сможет. Но именно так и необязательно, существуют другие варианты отношений. А в семье из троих есть что-то очень милое, уютное, как и в слове «ребенок».

Но тут ее настиг семейный рок, причем с другой по крови стороны. У Владимира обнаружились проблемы с оплодотворением. Они годами ездили по врачам и клиникам. Валерия все узнала о «морфологии сперматозоидов», у которых может быть не такая головка и неправильный хвост… Она проявила свой максимум терпения. Через десять лет супружества Валерия твердо решила, что не может больше зависеть ни от головок, ни от хвостов, ни от чужой проблемы. Да, это чужая проблема. И она развелась с мужем. Он был потрясен, плакал, умолял, говорил, что они прошли большую часть такого важного пути. Но Валерия уже мысленно снесла бульдозером их дом идеальной семьи. У нее должен быть другой путь, а впереди другой дом.

И однажды, подписав договор с руководителем крупной строительной компании о взаимном сотрудничестве, она встретилась с его заместителем. Андрей Смирнов оказался немолодым человеком с обычной внешностью, разумным и приятным в общении. Дело было к вечеру, Андрей явно устал, старался быстрее завершить их разговор. А у Валерии вдруг закружилась голова, как в школе при виде самого красивого мальчика. Ничего подобного она больше не испытывала с тех пор. И даже тайно призналась самой себе в своей асексуальности. Что делать, все говорит о том. Но это не значит, что она не будет выглядеть женственнее и сексуальнее многих. Просто ее организм не хочет делить ее любовь к себе с кем-то еще. Брак тому подтверждение. Валерия не испытывала влечения к собственному мужу. Ее бизнес связан в основном с мужчинами, она постоянно и плотно с ними общается. Это всегда нормальные деловые отношения, ничего более. Никогда… И вдруг такое… Валерия всю ночь одна на своей шикарной кровати думала о том, как ей хочется, чтобы мужчина, с которым она встретилась первый раз в жизни для разговора по делу на двадцать минут в его кабинете, был рядом с ней. Чтобы тут лежал, дышал, чтобы утром съел завтрак, который она ему приготовит.

Валерия так захотела, значит, вопрос, в принципе, решен, даже в самом непростом варианте: к примеру, если Андрей женат. Но он оказался свободным, это Валерия на следующий день узнала из своих источников. Вроде был брак и развод, какие-то романы. Но это уже не суть, Андрей, как все, искал себе пару, но он ведь не предполагал, что его однажды найдет женщина, способная решить все его проблемы и окончательно осчастливить его.

…У Андрея был сложный день: пришлось мотаться по разным местам, хвататься сразу за все. Вечером коллеги предложили сходить в ближайший бар и расслабиться. Андрею захотелось этого до спазма в горле. И, разумеется, он бы пошел в любом случае… Кроме этого, возникла неловкая ситуация с Валерией, и ее надо было решить. Сама причина сейчас уже казалась нелепой и смешной, но он почувствовал реальную обиду женщины, которая старается изо всех сил, чтобы сделать его непутевую жизнь такой комфортной. И она всего лишь попыталась показаться ему более желанной, чем была на самом деле. Это наивно и, может, даже трогательно.

Как исправлять неловкие ситуации в личной жизни? У Андрея был один, универсальный ответ. Никак. Проехать, переступить, забить. И чтобы она сделала так же. Не захочет, не сможет, примет свои решения… Невелика беда. Не жил в моральном комфорте, не стоит и привыкать. Сердце ни у кого из них от любого поворота не разорвется.

Андрей приехал домой даже раньше обычного. Вошел в огромную кухню с таким количеством современной техники, что это напоминало научно-производственный центр. Валерия, в «рабочем» халате для кухни, вооруженная совершенным поварским холодным оружием, занималась делом, которое далеко не каждому шефу ресторана под силу. Она извлекала из целой, очень крупной утки все косточки, до самых мелких. Зрелище завораживало и немного ужасало, как триллер.

Она наконец заметила Андрея, радостно рассмеялась и сказала:

— У меня получилось! Ты не представляешь, сколько уток я по жизни только изуродовала и выбросила, чтобы добиться такого результата: ни одной косточки не осталось, а я даже не повредила кожицу. Иди в душ, а я только смажу все специями, вложу уже приготовленную начинку — айва, яблоки, чернослив, — и в духовку. Пока приготовлю тебе коктейль. К утке есть красное и белое вино — какое хочешь.

Отлично. Она просто поймала его идею на расстоянии. Проехать и забить на одну небольшую неловкость. Пусть на ее месте расцветут только удовольствия. Только мир и покой. Андрей даже подумал: а ведь на самом деле встретить такую подругу — везение исключительное. И Валерия имела основания так захлебываться от восторга по собственному поводу. Она же в те минуты была одна, просто потом поделилась со всем светом, так это как бабочку выпустить в окно. Весь свет посмотрел и забыл.

Через двадцать минут после начала ужина Андрей произнес:

— Лера, извини, что до сих пор не сказал ни слова. Первый раз в жизни понял, что такое «язык проглотить». Сказать, что это вкусно — ничего не сказать.

— Спасибо, не стоит извиняться. Я же вижу, что тебе нравится. А у нас еще шоколадный торт с клубникой по особому рецепту. И отличный ликер, за которым я ездила в один дальний маленький магазин, потому что его больше нигде не продают.

— Лера, — после паузы отодвинул пустую тарелку Андрей. — Я человек простой, прямой и в этом плане, наверное, примитивный. Скажу как думаю. А думаю я о том, что наши обалденные вечера, нежные ночи, все эти немыслимые блюда, поводы для удовольствия и радости — это нарядная прелюдия к жизни обычной и нормальной. Как у людей, которым надо решать проблемы, справляться с усталостью и разочарованием, а на то, чтобы придумывать себе радости, украшения, сюрпризы друг для друга, уже нет желания и сил. Мне просто интересно, когда, по твоему мнению, наша замечательная прелюдия закончится? Хочется быть готовым. Тупо спросил?

— Ты спросил нормально, честно. Просто ты пока не в состоянии предположить, как на самом деле все обстоит. Скорее всего, нет такого опыта. Наша прелюдия закончилась тогда, год назад, в твоем кабинете. Мы впервые увидели друг друга и, наверное, удивились. Два незнакомых человека, а так легко сразу стало вместе. Не говорила тебе никогда, но у меня голова закружилась, когда я рассмотрела тебя. Я поняла, что ты мой человек. Я мысленно увидела тебя за этим столом. Там, наверху, в нашей спальне. Дальше я все знала. Так что у нас не прелюдия, а уже обычная и нормальная для нас двоих жизнь. Другим людям этого не понять. А мы сами найдем все способы справиться с усталостью, разочарованием, даже бедами. Так прожили свою жизнь мои родители, они все побеждали, как никто… А когда несчастье стало наступать, давить их жизнь — они просто исчезли… Вместе. Знаешь, у меня даже не было времени горевать. Я должна была строить свою, полную и гармоничную, судьбу. Была большая ошибка. И тут встретила тебя. Все сложилось.

Потом они сидели на террасе, наслаждались живописным и томным вечером, допивали ликер. Андрей думал о том, как Валерия права. У него не было опыта радости и покоя. Просто ни на грамм. Одни провалы, колдобины и страдания.

— Милая, — обнял он Валерию, — мне так хорошо, уютно, приятно с тобой, что у меня нет слов для выражения благодарности. Ты права: нет такого опыта у сивого мерина, который разорвал все жилы, превращая каторгу в существование.

— О боже, — вздохнула Валерия. — Мне так жаль. И я так рада, что мы что-то уже немного преодолели. Есть идея: давай пригласим гостей, устроим небольшой званый ужин. Только нужные, проверенные и доброжелательные люди. И… может, сообщим о своей помолвке? Всего лишь.

— Давай сообщим, — кивнул Андрей. — Ты только сама придумай, что мне надеть. Чтобы не глупо, не пафосно, а просто и уместно. Но чтобы не выглядеть, как всегда, мулом со стройки.

— Сивый мерин, мул, — рассмеялась Валерия. — Ты эталон человека, который себя в грош не ставит. Конечно, мы все выберем, обсудим меню. Через неделю нормально?

— Давай. Я приглашу пару-тройку человек, без которых у меня ни одно дело не получается.

За час до званого ужина Андрей стоял в ванной перед большим зеркалом и с удивлением рассматривал свое отражение. На нем были узкие черные брюки, белая брендовая рубашка: верхние пуговицы расстегнуты. Валерия сама сделала ему короткую, нарочито небрежную и брутальную стрижку. Суточную щетину, которую они сознательно создали, она тщательно облагородила. Даже собственные глаза показались Андрею синими, а вроде были всегда цвета пыльного асфальта. Только сейчас Андрей увидел, как он загорел. Можно сказать гостям Валерии, что отдыхал на Сардинии, к примеру. На самом деле лето такое жаркое, что на стройках приходилось бегать голым до пояса.

Тип в зеркале показался Андрею настолько похожим на мачо из зарубежного сериала, что захотелось дать ему по морде. После такого виртуозного изменения собственной внешности люди, наверное, и впадают в безумный экстаз в сауне, признаваясь самим себе в любви и страсти. Но на этом направлении жизненных радостей Андрею точно надо сразу затормозить.

Он пригласил на ужин двух мужчин-подчиненных и женщину-менеджера Людмилу, которая в деле стоила пары десятков мужиков. Со стороны Валерии было человек пятнадцать.

Гости Валерии в основном учились с ней в элитной школе, после которой она в принципе поставила крест на дружбе с постоянным общением. Новых подруг и друзей не заводила. А из бывших соучеников выбрала тех, кто прошел в категорию нужных людей. Служащие правительства, разных министерств, районных администраций. Не первые лица, конечно, но полезные клерки.

Эти гости были дорого и смело одеты, на женщинах блестели бриллианты, все были непринужденными, громогласными, наперегонки несмешно шутили и громко хохотали. Они небрежно пожимали руку Андрею, но говорили только с Валерией. При всей пестроте на этой публике была печать сходства. Внутренняя потасканность и тщательно скрываемая и оттого еще более очевидная неудовлетворенность. Это богатые люди по очень тяжелым и нищим временам, но никто из них не успел дотянуться до ореола олигарха, до реальной власти, до больших возможностей. То же самое и со сверкающими нарядами и бриллиантами женщинами: лошадки, на которых они ставили, так и остались просто клерками, зависимыми от дающих рук. Вот почему они все почти с подобострастием смотрят на Валерию: она явно щедра на откаты.

Людмила, крупная женщина с большой грудью и массивными бедрами, что забавно сочеталось с совершенно мужскими повадками, ввалилась в дом, вытирая большой салфеткой пот с красного, воспаленного лица: она приехала после двенадцатичасового рабочего дня. Но подготовилась заранее и переоделась, вероятно, в своей старой и загнанной машине. На Люде была голубая блузка из шифона с рюшами и синяя юбка из тонкой синтетики — вся в оборках. Она обожала женственный стиль.

Андрей ей страшно обрадовался: наконец родное, мокрое от духоты и усталости лицо. Он обнял ее как сестру и шепнул:

— Скажи, что тебе надо в ванную, я тебя провожу. Ты умоешься, а я срежу этикетку с твоей блузки. Ты, конечно, забыла.

— Я ее купила в обеденный перерыв, — заговорщицки ответила Люда. И громко провозгласила:

— Всем привет. Даже не смотрите на меня, человек с грязной работы. Где у вас ванная? Андрюша, проводи, пожалуйста, я сама заблужусь в этих хоромах.

Коллеги-мужчины вошли, продолжая обсуждать какую-то рабочую проблему, нашли взглядами Андрея, приблизились, и вечно голодный Федор довольно громко спросил:

— А когда подавать начнут, Андрюха? Я запах чего-то божественного унюхал со двора.

Блюда были основательными и в то же время изысканными. Они исключали всякую возможность фуршетов. В огромной столовой был накрыт большой овальный стол. Валерия все готовила сама, пригласила только женщину, чтобы помогла подавать и мыть посуду. Гости бурно восхищались и стремительно все поглощали, не забывая об отличных напитках. Говорили за столом только свои со своими. И так бы это благополучно продолжалось до конца пиршества.

Но Андрей невольно прислушался к рассказу соседа по столу, который описывал Валерии свою новую квартиру в новостройке Москвы.

— Все отлично, — гордо говорил он. — После того, конечно, как я вложил в ремонт, переделку и отделку даже не стану озвучивать сколько. Но двор такой унылый, серый, убогий. И мне пришла в голову такая идея: арендовать, так сказать, кусочек общего двора и сделать свой, закрытый «итальянский дворик». Прямо под нашей открытой террасой. Знаешь, такая красота с арками, вьющимися растениями, стильными фонарями, фонтанчиками… Да вот эскиз, посмотри. — Он показал Валерии фото на телефоне.

— Какая прелесть, — восхитилась Валерия. — Уже готово?

— Не просто не готово. Быдло устроило мне обструкцию и скандал. Пишут жалобы. А у меня уже все оформлено и по деньгам прошло: «Жилищнику», управе, всяким инспекциям по технике безопасности. Это типа как благотворительное участие в благоустройстве Москвы. Но быдлу, их выродкам и собакам теперь негде гулять якобы. И любимую сраную травку выкорчевали… Собакам гадить негде.

— Странно, — произнесла Валерия. — Туда все смогут приходить?

— Нет, конечно. О чем ты, дорогая. Это мой частный, законный участок. Очень красивая узорная металлическая ограда, стилизованная под старину. Семья будет заходить с ключами, но любоваться никому не запрещено.

— Интересная история, — миролюбиво сказал Андрей. — А можно уточнить: быдло в таком контексте — это кто?

— Прикалываетесь? — насмешливо произнес собеседник Валерии. — Но я уточню: быдло — это потомство всяких уборщиц, лакеев, которых мы содержим и кормим. А они только плодятся. Так понятнее?

— Так совсем понятно, — вежливо ответил Андрей. — Будем знакомы. Моя мама сорок лет проработала в детской больнице уборщицей. Не ушла, даже когда зарплату почти перестали платить. Говорила: «Так, как я, никто не помоет. А там больные дети». Умерла недавно прямо в больнице, на рабочем месте, от инфаркта.

— Андрей, — расстроенно произнесла Валерия. — Я не знала. Мне так жаль.

— А почему вам жаль? — вдруг вмешалась в разговор Людмила. — Человек жил как хотел, работал в месте, где был нужен. Мама Андрея и умерла рядом с теми, кому отдала всю жизнь. Она не нуждается в жалости. Мой папа до сих пор дальнобойщик. Ездит уже с ингалятором от астмы. Мама молится, чтобы на этот раз доехал живым. И живем. Не тужим. И вроде сами себя прокармливаем. Так что и мы будем знакомы: я — потомство быдла.

— Господи, вы свихнулись, ребята? — возмутился Федор. — Я как раз с кухни, мне помощница, очень симпатичная женщина — никогда бы, кстати, не повернулся язык назвать ее быдлом, что за манеры, не понимаю, — так она мне шепнула, что сейчас будет что-то невообразимое. Я понял только слова «королевские креветки», а потом что-то про желе из шампанского. Вы про такое слышали? Вы — поголовное потомство пролетариата, между прочим, других истребили. И вдруг тут митинг устроили за столом с такой жратвой и выпивкой! Я, кстати, каменщик, а мой папа — профессор-историк. И мы будем знакомы. Валерия, можно подавать следующее блюдо? Вот в двери появилась помощница Ира, она уже полчаса, как мой осведомитель. Ира спрашивает: нести? Прошу прощения, мне первому. Насчет «итальянского дворика»: сними замок и снеси решетку, старик. И революции не будет. Папа-профессор не даст соврать.

Валерия поднялась — добрая улыбка, которая коснулась сразу всех гостей, радостный взгляд — и произнесла:

— Я рада, что мы так эмоционально, даже страстно пообщались. Наконец незнакомые люди стали друг другу ближе и понятнее. И, конечно, всем ясно, что в этом доме, за этим столом, всегда есть место откровенности и свободе мнений, выбора. А сейчас самый подходящий момент озвучить главную причину нашего дружеского сбора. Наполните, пожалуйста, бокалы. Мы с Андреем счастливы всем сообщить о своей помолвке. Мы нашли друг друга, мы хотим сберечь нашу близость. Ирочка, подавай, пожалуйста, наше блюдо-сюрприз.

Раздались поздравления, «ура», «супер». Гости пили, чокались с хозяевами, с восторгом разглядывали большие плоские блюда, в которых и было чудо, уже проанонсированное Федором. Огромные королевские креветки застыли в своем темно-розовом мерцании посреди золотистого драгоценного желе из шампанского. А по краям каждого блюда изысканным орнаментом была выложена крупная черная зернистая икра. Андрей с бокалом подошел к Валерии, обнял ее, они вместе выпили, и он прошептал ей на ухо: «Ты умница и волшебница. Никто бы так не смог все исправить и украсить». Валерия была настолько потрясена и тронута этой похвалой, что у нее повлажнели глаза. Андрей никогда не говорил ей комплиментов, даже в самые интимные моменты. Значит, это не комплимент, это просто его искренность и… Боже, это его чувство. Наконец. С этим можно жить, создавать, строить и преодолевать что угодно.

После кофе и ликера гости стали разъезжаться. Федор очень нежно прощался с помощницей Ирой, которая убирала посуду. Что-то сказал, она кивнула: ежу понятно, что назначил свидание. Потом он подошел к Андрею и Валерии:

— Спасибо вам. Было здорово. Еще раз поздравляю. Андрюха, женись на ней поскорее, не будь дураком. Ты же тут в золотом желе купаешься. Так если что — зовите еще. Мы со Степаном — сразу.

Людмила задержалась позже всех: она помогала убирать со стола, мыть посуду. Подошла к Валерии и произнесла своим бригадирским голосом:

— Лера, там остались блюда с твоим чудом. Вы его будете доедать завтра?

— Нет, конечно, — улыбнулась, сразу все поняв, Валерия. — Мы никогда не доедаем вчерашнюю еду.

Андрей улыбку сдержал: они с Валерией обожали доедать еду после праздничных ужинов на следующий день. Опять же: какая она молодец.

— Тогда можно сказать Ире, чтобы сложила мне это в какую-то кастрюльку? — спросила Людмила. — Я ее потом верну Андрею. Моя мама о таком блюде даже не слышала, а уж батя… Он как раз сегодня ночью вернулся… Устал, кашлял…

— Люда, о чем ты спрашиваешь! Разумеется, пусть Ира тебе все сложит, что осталось. У нас много судков с крышками. И посмотри, что из выпивки осталось. Моя мама лечила нам всем кашель глинтвейном — горячее красное вино, сливочное масло, сок лимона и ваниль. Давай я лучше сама пойду в кухню. Все соберу, уложу.

— Да ты ж моя дорогая, — Людмила обняла Валерию. — У меня прямо слов нет. Андрей, тогда давай посмотрим, что нам сделали по рекламе. Только что прислал художник, я как-то засомневалась. Пока Лера будет собирать мне еду. Извини, что сейчас, но мне утром надо дать распоряжение.

Когда Валерия вошла в столовую с пакетами, в которых стояли судки с разными блюдами и бутылками с шампанским, красным и белым вином, Андрей и Людмила сидели на диване и внимательно рассматривали фото на ее айфоне. В полном молчании.

— Так, — произнесла Людмила. — По твоему дыханию чувствую, что это ужас кошмарный. И что делать?

— Где ты нашла этого художника, извини за выражение? — подавленно спросил Андрей. — Какая же это реклама? Это призыв: бегите, кто может, от таких тупых и безвкусных людей. Какие-то допотопные фигуры. Дикарская символика не пойми чего. И по-моему, эти кричалки-слоганы с грамматическими ошибками. Я просто в этом не силен, но выглядит безграмотно.

Валерия подошла к ним, села рядом и тоже посмотрела снимки.

— Да уж, — сказала она. — Точно люди-дикари. Похоже на карикатуру, только не смешно. И да: ошибки есть.

— Где я нашла? — задохнулась от обиды Людмила. — Сам пришел, конечно. Художники на дорогах не валяются. И большим талантам не особенно охота рекламировать наш трудовой подвиг. Надо что-то придумать, где-то поискать. Я правильно вас поняла: исправить это невозможно?

— Совершенно верно, — кивнул Андрей.

— Да… Проблема. Дело в том, что вторую Дину мне никак не найти. С ней была чудесная случайность… Дай бог, кстати, ей здоровья и просто выкарабкаться, если ты в курсе.

— Ты о чем? — в ужасе спросил Андрей.

— Господи, ты не знал? Я даже не подумала. Дина в тяжелом состоянии в больнице. Ее муж избил до полусмерти. Чуть ли не все кости переломал.

Так закончилось торжество по случаю помолвки. Людмила уехала. Валерия лежала без сна до утра в спальне, пытаясь осознать масштаб случившейся беды. Дело не в страшной истории, рассказанной Людмилой, а в реакции Андрея на нее. Он никогда не произносил при ней этого имени — Дина. Его жену, с которой развелся много лет назад, звали Ольгой.

Андрей остался неподвижно сидеть на диване. Он застыл в горе и своей вине как в бочке с цементом. Пока он строил тут идеальный дом покоя, защищенный от жизни, Дину убивали. Здоровый мужик калечил ее нежное, хрупкое, миниатюрное тело. Ее прекрасное лицо. Она не отбилась бы даже от ребенка. Она просто женщина-подарок, редкая статуэтка, которую воруют варвары исключительно с целью разбить.

Она пришла к нему подписывать договор об услугах пиар-агента пять лет назад. Андрей уже знал, что тут отказать невозможно: начальнику ее порекомендовал крупный бизнесмен с большими связями. Девушка оказалась несмелой, небрежно одетой: состаренные джинсы, все в потертостях и дырках, и черная майка на узких бретельках. Худенькая, нежная, с очень красивым лицом за прядями светлых волос. Мотив рекомендации налицо. И где тут работник… Он удивился, увидев в анкете, что Дине Васильевой уже тридцать один год. И там было написано, что она в разводе. Дело есть дело, и Андрей спросил у соискательницы, какая у нее концепция продвижения их бизнеса.

— Концепция? — пожала плечами Дина. — Я сама не художник, не творец, я просто охотница за талантливыми людьми. У меня есть вкус, так иногда говорят. И я никому ничего не навязываю, просто пытаюсь понять то, что предлагают. И принимаю. Или категорически нет.

Андрей сразу в это поверил. И в то, что она умеет находить таланты, и в то, что никто не устоит перед ней. Как это началось у них… Случайно и практически мгновенно. Что это было? Не роман и не любовь, как говорил он себе в самых тайных мыслях. Это был выход на абсолютную свободу чувств и желаний, как в открытый космос. И безошибочное попадание в западню, в стальной капкан бесконечных мучений. Но почему-то казалось, что дороже и этой свободы, и этого капкана нет ничего на свете.

Вскоре Дина объявила бугру, который ее устроил в их компанию, что уходит от него. Он в кровь разбил ей лицо, пригрозил: «Живи пока и бойся». Ничего ему, конечно, не было. Андрей погибал от гнева, ненависти и жалости. Но он был бессилен. Просто старался радовать, ласкать свою любовницу — вечное дитя. Дина оправилась, вернулась к работе… И ее стал домогаться, оккупировать и пытаться присвоить очередной отмороженный олигарх. А она, как всегда, не смогла от него отбиться… Андрей сказал, что отпускает ее. Дина заплакала и ответила, что она никуда не хочет от него уходить. Что она просто не умеет справляться с дикой силой. Но она что-то придумает.

— Не трудись, — ответил Андрей. — У тебя не получится. Это же надо: ты тот редчайший вариант женщины, которому даже деньги и роскошь совсем не нужны. Но ты — врожденная, генетическая жертва. Спасти тебя просто нереально. А погибать заодно — прости, я не готов.

Она ушла, и вскоре Андрей прочитал заметку о том, что свадьбу олигарха Герасимова с Диной Васильевой сыграли на его вилле в Италии.

…В ночь после своей помолвки Андрей мысленно расстрелял свое сердце за те жестокие слова. За то, что не просто отпустил, а практически прогнал. И, главное: все так точно предвидел.

Утром бледная Валерия с красными, воспаленными глазами вошла в столовую с подносом, поставила на столик у дивана кофе и тосты. Спросила:

— Ты любил эту несчастную Дину?

— Я сходил по ней с ума, — ответил Андрей. — И продолжал сходить с ума, когда она ушла от меня, когда вышла за этого подонка. А сейчас мой тупой ум полетел окончательно. Я знал, что так будет. Я виноват во всем. Извини, Лера, за откровенность. На дипломатию не осталось сил.

— Поняла. Тогда и я спрошу без дипломатии: ты бросишь меня прямо сейчас? И в любом случае: я могу чем-то помочь?

— Если ты меня еще не собралась прогнать, разреши остаться. Именно сейчас я не готов вернуться в свою конуру: я там себе башку о стены разобью. А насчет помощи, думаю, да, можешь. Уверен, что Дину бросили в обычную городскую больницу, огласку заглушают, следствие уже купили. Я пока ничего не знаю, но вдруг ее можно перевести в надежное место. У меня таких знакомых нет.

— Конечно. — Валерия глубоко вздохнула, как будто ей объявили об отмене ее казни. — Я, конечно, найду, куда перевести. Моя мама именно таких знакомых коллекционировала и всех оставила мне в наследство. Мы поддерживаем связь. А ты все узнай, нужна четкая информация. И большая просьба: не вздумай как-то выяснять отношения с этим мужем-чудовищем. Ты никому и никак не поможешь, только навлечешь на себя большие проблемы. Поверь, я лучше знаю таких людей. Как фамилия мужа?

— Герасимов.

— А. Вадим. Тогда все понятно. Он был мерзавцем всегда. Мой папа вел дела с его отцом и говорил нам с мамой, что, когда оказывается рядом с Вадимом, ему хочется нос зажать. Мне велел обходить его десятой дорогой. Насколько я в курсе, за Вадимом есть криминальный шлейф, но он, конечно, никогда не сидел.

— Спасибо, — встал Андрей. — Кажется, я знаю, с чего и кого начать.

Есть какое-то везение даже у хронических неудачников, у тех, кого за каждым поворотом и крошечным успехом ждет облом. Фирма Андрея как раз завершает строительство дома следователя прокуратуры Николая Фоменко. Андрей провел с Николаем немало поздних вечеров после тяжелого рабочего дня за столом с бутылками пива. И это точно один из очень малочисленных знакомых, которых он может назвать единомышленниками. Они совпадали во мнениях и оценках даже тех поводов, о которых люди сейчас стараются не говорить вслух.

Николаю Андрей и позвонил. Договорились о встрече через час. У следователя есть информация даже о состоянии Дины, которую Андрею не получить в больнице. Он ведь Дине никто. Ну и все прочее: обстоятельства преступления, подробности наверняка не открытого дела и тот самый криминальный шлейф за Вадимом Герасимовым, о котором сказала Валерия. Последнее — просто так, для полноты картины.

Когда Андрей вошел в кабинет следователя, Николай закрыл дверь изнутри и сказал:

— Сразу предупреждаю: ты не можешь вынести отсюда ни одной детали той информации, которую я тебе приготовил. Ты не можешь ею ни с кем поделиться. И, разумеется, я запрещаю тебе предъявлять кому-то претензии. Не потому, что я такой трус и конъюнктурщик, а потому что ты лишним словом или движением все только усугубишь, испортишь. Меня просто уберут, а с тобой расправятся. Дине Васильевой это, мягко говоря, не поможет. Ты хочешь знать все о ситуации — я тебе все расскажу и покажу. Но только на таком условии. Тебя это устроит или так не имеет смысла?

— Да разумеется, Коля. Я только за этим. За правдивой информацией. Полагаю, в официальных медицинских заключениях все может быть не так, как есть. А Валерия сейчас уже ищет нужных специалистов. То есть я непременно с ними должен поделиться правдивой информацией. Речь ведь о жизни и здоровье Дины. Но, конечно, с твоим условием о неразглашении. Пусть даже в истории болезни ничего не пишут. Главное, чтобы правильно помогли. А тебя такое устроит?

— Да. Я твой друг, не забывай об этом. Хоть как-то должен помочь. Но меня немного напрягло твое желание получить список компромата на Герасимова. С какой целью, Андрей?

— Даже не знаю. Как говорится, хочу все знать. Понимаешь, это мой враг. Он в броне и в туевой хуче охраны, а я один и безоружен.

— И как тебе поможет информация?

— Вдруг получится дать ему что-то понять. Типа песни без слов. Он ведь думает, что Дина совершенно одна. У нее на самом деле даже родственников нет. Если Герасимову придет в голову навсегда закрыть ей рот — для него и больницу снести вместе с ней — не вопрос. Ты же закроешь и такое дело из-за отсутствия улик.

Николай задумался. Потом произнес:

— Ты в чем-то прав: знание бывает сильнее оружия. Бывает, что анонимная утечка в интернет срабатывает, как мина, заложенная под чье-то непоколебимое могущество. Короче, делаем так. Ты получаешь все, что хотел. Мы исходим из того, что опасность для жизни Дины реально существует. И принимаем решения вместе, по обстановке. Вот ее реальная история болезни, которая уже везде заменена другой. Вот компромат на Герасимова. Вот постановление о закрытии дела в связи с отсутствием состава преступления против здоровья и жизни Васильевой. А есть несчастный случай. С лестницы неудачно упала. Муж показал, что она страдает головокружениями от анемии.

Андрей какое-то время читал, рассматривал снимки, которых уже тоже больше нигде нет. Он чувствовал, как сердце плавится от нестерпимой жалости, как в голове стальным молотом колотится ненависть, как с треском разлетаются на клочки все нервы.

— Не могу… — откинулся он на спинку кресла через сорок минут. — Как она выжила?

— Мне эксперт объяснил на словах, — ответил Николай. — Ублюдок не преследовал цели — убить. Он ее уродовал, долго и умело. Ломал лицевые кости, руки и ноги… Он хотел, чтобы она оставалась в сознании, испытывала страшную боль и страх. Когда будешь читать папку с его компроматом, поймешь, что такой опыт у Герасимова есть. И еще один опыт есть, об этом в первых строках. Он заказывает людей, которые пытаются перейти ему дорогу. Ни разу не привлекался как заказчик. Так я возвращаю тебя к началу нашего разговора.

— Я понял. Не буду больше тебя отвлекать от работы, дочитаю все молча.

В обеденный перерыв Николай пошел в столовую обедать, Андрея закрыл в кабинете на ключ снаружи. Тот отказался есть и пить.

Когда Николай вернулся, Андрей уже сложил документы на его столе. Протянул руку, прощаясь. Сказал:

— Даже не благодарю. Скажу лишь одно: такого друга у меня никогда не было.

— Ладно, сочтемся славой. Ты получил ответы на все свои вопросы?

— Да, с избытком. Но остался один, совсем маленький… Можно?

— Почему-то мне кажется, что это будет самым ужасным… Но спрашивай.

— Мне бы просто один адрес. Этой «тихой студии». В документе этот адрес тщательно замазан. Я так понимаю, в интернете этого не найти.

— Ничего из того, что ты видел, в интернете не найти. Даже в секретных архивах. Нет цифрового аналога. Что касается студии, то нет. Категорически. А зачем, если не секрет? Похоже, все мои предупреждения и условия насмарку. — Николай смотрел на Андрея уже как на сумасшедшего с бритвой. — Я готов пожалеть, что дал все это неподготовленному человеку.

— Я подумал, что это может быть только в дальнем и тихом месте. И что там такое… Все это с несовершеннолетними, с детьми… Думаю, что даже такой наглый дуб, как Герасимов, ездит туда без толпы охранников. Тут точно лишних свидетелей не заводят.

— Ну и?

— Ничего. Может, я бы просто вышел случайно навстречу. В глаза посмотрел. Он ведь меня не знает.

— А глаза тебе его на хрена сдались? Только не хитри, Андрей. Ты мне рассказывал, что боксом в молодости занимался.

— Ты это серьезно? Как ты мог подумать. Мы же все решили: лишнее движение — и со мной расправятся. Кто же Дине поможет? Но я после всего как-то жить расхотел. Даже не знаю, как это объяснить. Только я должен увидеть лицо этого человека. Близко, рядом. И сказать себе: так это же не человек. Уродливое явление природы. Его следует обойти, переступить и понять, что все свои силы нужно потратить только на преодоление последствий и на строительство своего дома гармонии и справедливости. Бред, да?

— Да нет, я понял. Слушай и запоминай адрес. Ты прав: тихо и далеко, там даже для машины нет подъезда. И да, без охраны. Но если я узнаю, что кто-то разбил Герасимову нос, я сам за тобой приду. И посажу по статье «покушение на убийство». Мы договорились? Так получается гармония и справедливость?

— Конечно. — Андрей честно и прямо посмотрел другу в глаза. — Никогда не забуду то, что ты сегодня сделал для меня.

Они с Валерией так много успели за пару дней. Она договорилась с главврачом небольшой частной клиники. Андрей привез туда эксперта, о котором говорил Николай. И тот показал хирургам заключение своей экспертизы, сделанной сразу после несчастья. Сейчас это заключение официально уничтожено. В муниципальную больницу к Дине не пропустили не только Андрея, но и Валерию, несмотря на звонки ее высокопоставленных знакомых. Не помогли и никакие суммы: запрет на посещения этой больной, как и на любую информацию о ее состоянии, поступил «с самого верха», как сообщила старшая сестра отделения.

Но Андрей с помощью следователя Николая разыскал в Подмосковье троюродную тетю Дины, они нашли у нее даже документы, подтверждающие родство. Ей никто не имел права отказать. С ее помощью Валерии удалось получить разрешение о переводе Васильевой в частную клинику для получения специализированной помощи.

Они все, включая тетю и Николая, приехали на трех машинах, которые сопровождали «Скорую помощь» клиники. Медиков пропустили в отделение с носилками.

Они вышли через полчаса, без Дины.

— Нестыковка у них получилась, — с ненавистью сказал один врач Андрею и Николаю. — Я специально проверил по времени. Уже было подписано разрешение о переводе, а они ее потащили на какую-то операцию. Она уже шла, когда мы поднялись. У пациентки отказало сердце. Возможно, не та доза наркоза или вообще он был не тот. Соболезную вам.

Андрей даже не мог предположить, что человек при жизни может провалиться в такую черную, беспросветную ночь. А формально дни по-прежнему шли, но они больше не имели отношения к Андрею. Он не ходил на работу. Валерия, уезжая по делам, оставляла ему на кухонном столе еду. Возвращалась, выбрасывала ее нетронутой. И начинала готовить другую — на завтра.

Так у них в полном молчании прошла неделя. А потом вдруг без звонка приехал следователь Николай Фоменко. Валерия провела его в гостиную, где полулежал на диване Андрей, нажимая в режиме автомата кнопки на пульте от телевизора. Он не встал, чтобы поздороваться с другом, просто устало кивнул. А Валерия опустилась на стул и до боли сжала на коленях руки в ожидании очередной ужасной новости.

— Я коротко, — сказал Николай. — Так, чтобы вы были в курсе. Сегодня ночью неизвестный или неизвестные напали на бизнесмена Герасимова. Сильно избили, но опасности для жизни нет. Утром Герасимова на его частном самолете отправили в клинику в Швейцарии. Версии у следствия две: вымогательство и разборки конкурентов. Поскольку неподалеку есть довольно криминальный объект под названием «тихая студия», я допустил, что злоумышленник может укрываться там. Место безлюдное, мало кому известное. Сейчас там идет обыск. И да, еще такая неприятность. Произошла утечка в Сеть секретных материалов нашего отдела. Как раз по поводу смерти Дины Васильевой. Подробности, заключение первого эксперта и мнения врачей. Мы в недоумении, но у меня на всякий случай готов рапорт об отставке.

— Господи, — выдохнул Андрей. — Зачем ты это сделал, Коля? Это же самоубийство.

— А ты зачем, друг и придурок мой дорогой? Наверное, потому что мы с тобой и есть самоубийцы.

— Я, кажется, поняла, что вы оба натворили, — потрясенно произнесла Валерия. — И как он умудрился ночью выскочить, Коля, я не представляю. Наверное, я наконец крепко уснула. Но спасибо тебе, Николай, что прикрываешь его. Вадиму ничего не сделается, в этом я уверена. Его с детства били по морде, и это всегда было заслуженно.

— Пожалуйста. — Николай коснулся ее руки. — Это же мечта — один раз в жизни прикрыть порядочного человека. Других мы закрываем, как амбразуры зла, сотнями. Закрываем своими судьбами, совестью и честью. Короче, Андрюха, или ты выйдешь на работу и закончишь мой дом, или у меня не будет зарплаты, чтобы вам за строительство платить. Надо успеть.

— Он выйдет. Он достроит, — уверенно сказала Валерия. — А я пока поищу в Сети эту утечку. У меня много знакомых, которым есть что добавить. Хватит слов даже на будущую эпитафию подлецу.

Слов и фактов хватило многим. Дело «тихой студии», владельцем которой был Герасимов, уже невозможно было остановить. Подробности реальных, доказанных преступлений были ужасающими. Обстоятельства гибели Дины потрясли всех, кто ее знал, выкладывали фотографии — прелестная, талантливая и совершенно беззащитная девушка, которая ничего не успела. Она не сделала настоящей карьеры, не родила ребенка, у нее не было нормальной семьи. Дина не выбралась из рокового круга, в который она попала на роль вечной жертвы кровавых хищников.

Однажды Валерия привезла Андрея на кладбище, где на могиле Дины стоял небольшой серебряный памятник, сделанный по одной фотографии, которую Валерия со скульптором выбрали в интернете. До этого Андрей не мог участвовать ни в чем, что было связано с понятиями «кладбище», «могила». Спасал себя: нет того, о чем не думаешь.

Он очень долго стоял молча, напряженно, даже со страстью вглядываясь в такое родное, неповторимое лицо, в нежную фигурку. Да, такой он всегда видел Дину: редкая статуэтка, за которой охотятся варвары с целью разбить. Эту уже не разобьют. Она навсегда вернулась к нему.

— У меня нет слов, — сказал он Валерии. — Это произведение искусства. Это так талантливо. Я не только о таланте автора. Я во всем вижу и твою прекрасную душу, моя Лера.

Дом Николая фирма Андрея достроила. Герасимов не вернулся из Швейцарии: он наконец был признан обвиняемым по ряду тяжких преступлений. И в его защиту не выступил бы даже самый преданный или самый продажный лакей. Тот случай, о котором говорила Валерия, вспоминая отца: «Папа говорил, что зажимает нос, когда рядом оказывается Вадим».

Николай довел дело «тихой студии» до обвинения, передал его другому следователю. И ушел из прокуратуры в частные детективы.

Андрей и Валерия жили в том доме, который никогда не станет идеальным. В том, который не удалось защитить ни от жизни, ни от смерти. Они столько потеряли, но главное, наверное, приобрели. Не любовь и даже не надежду на нее, а лишь то, на что никто из них и не рассчитывал. Они знали, что будут преданы друг другу всегда, в любой самой тяжелой ситуации, под ударами всех бед, вопреки угрозам коварной судьбы. Существует ли на свете роскошь дороже настоящего человеческого союза.

Стефания

Мать выбрала для своей дочери имя, которое ей самой казалось самым прекрасным на свете. Стефания… Так назвали принцессу Монако, это имя известных актрис, писательницы, автора «Сумерек», спортсменок и даже серьезных ученых. Нина рассматривала их фотографии и выводила свою теорию зависимости судьбы и внешности женщины от удачно выбранного имени.

Нина маниакально хотела вытолкнуть свое дитя из серых рядов миллионов обычных людей, обреченных на скудное существование и отсутствие ярких, счастливых событий. Нина сама была готова вынести любые трудности, преодолеть какие угодно препятствия, порвать все свои жилы, только бы девочка стала прекрасной девушкой, блестящей женщиной, достойной поклонения, обожествления и даже зависти. Пусть будет и эта обратная сторона настоящего успеха.

Сама Нина появилась на свет и выросла в маленьком селе Пермского края. В роду женщин звали просто, коротко — для удобства трудового общения и из-за природной скромности людей, которые боялись как-то выделиться на однородном и узаконенном, что ли, фоне. Быть похожими на всех — это и был их кодекс по жизни. Нины, Зины, Веры из рода Федотовых разных поколений с детства знали тяжелый труд, не привыкли искать развлечений, выходили замуж за сельских парней не по любви, а потому что пора. И почему-то рожали только девочек. У Нины было две родных старших сестры, одна младшая и три двоюродные. И, наверное, она одна стремилась получить серьезные знания в школе, добираться до которой было очень непросто. Она не вышла замуж за односельчанина ни в восемнадцать, ни в двадцать. Она сумела поступить в медико-фармацевтическое училище в Перми, поселилась в общежитии.

У Нины была мечта о семье, но она ею никогда и ни с кем не делилась, потому что нужна ей была только дочь. Мысль о постоянном присутствии рядом человека, похожего на родственников мужского пола, вызывала не просто отторжение, но и желание бежать куда глаза глядят. А глаза ее уже глядели в столицу, потому что ее дочь непременно должна родиться москвичкой и там получить все то, чего у Нины не было и уже не будет, да ей для себя и не сильно хотелось сияющих вершин.

В Москву Нина приехала с готовым планом и конкретной информацией, полученной от подруг. По рекомендации одной из них, которая уехала раньше, Нина устроилась сиделкой к женщине — тяжелому инвалиду, которая платить положенную сумму частной сиделке не могла, но зарегистрировала Нину в своей однокомнатной квартире как родственницу. А через какое-то время хозяйка Лидия Ивановна завещала Нине эту квартиру.

Нина четко, добросовестно и профессионально выполняла обязанности сиделки. Занималась всеми домашними делами. Параллельно вырывалась в любое время суток для другой работы — уборка, мытье окон, небольшой ремонт. Хозяйство она старалась вести на пенсию Лидии Ивановны, а сама откладывала каждую копейку на будущее пока не рожденной дочери. Которая обязательно будет Стефанией.

Москвичкой Нина стала в двадцать пять лет. Она была достаточно образованной и умелой для того, чтобы ей доверяли люди, которым она предлагала свои услуги. С ней было приятно общаться: Нина держалась доброжелательно, выглядела безупречно здоровой, очень чистоплотной и, несомненно, женственной. Высокая грудь и широкие бедра были внешним выражением главного призвания Нины — материнства.

В квартирах, куда она приходила убирать, мыть окна, часто были только мужчины. Иногда ей делали нескромные предложения, чаще тупо приставали, в редких случаях пытались ухаживать. Нина всегда была в боевой готовности. Прежде всего — она оценивала внешность и признаки интеллекта соискателя. Дальше по обстановке — от пристающих неслабо отбиться, чтобы неповадно было, приятному и явно свободному человеку дать надежду и решить, в какой степени отношения возможны. И главное — не пропустить шанс выбрать будущей дочери полноценного внешне, неглупого и образованного биологического отца. Он никогда не станет мужем Нины, не узнает о дочери, так что его нынешний статус значения не имеет совсем. Если у него есть дети, это даже лучше: можно на фото посмотреть, что у него получается.

Кирилл подходил по всем параметрам. Ему было около сорока, отличная фигура, привлекательное и выразительное лицо. В квартире прекрасная библиотека, что говорит и о хорошей генетике. Он сразу рассказал, что жена с сыном отдыхают на море, Нина рассмотрела их фото. Ей понравился сын — красивый, здоровый мальчик лет девяти.

Нина отдалась Кириллу в первую встречу без особых уговоров и попросила его не использовать презерватив: «Извини, я так ничего не чувствую. Но у меня такие дни, что сейчас можно».

Перед уходом по-деловому договорилась о том, что приедет убрать еще раз, перед приездом семьи, чтобы близкие вошли в чистую квартиру. Ей надо было удвоить свой шанс.

И все получилось. К врачу и на УЗИ Нина записалась, лишь когда сама была твердо уверена, что в ее теле бьется родное и нежное сердечко дочки. Стефании.

Это была пора перехода к другому пункту плана. Нина прекратила ездить на подработки, требующие физических усилий. Она сначала завела небольшой деловой блог, в котором делилась своими знаниями и рекомендациями о том, как работающим мамам без родственников растить детей. Заботиться об их здоровье. Тексты были чистыми, профессиональными и в то же время очень выстраданными. Тема острая. Нину Федотову сразу заметили в Сети. Она предложила свои услуги частного консультанта с выездом на дом и просто дистанционного советчика. Клиенты нашлись мгновенно. Ближе к родам Нина пришла со своим резюме и многочисленными рекомендациями клиентов к главврачу районной детской поликлиники. Предложила свои услуги консультанта, пока на любую часть оклада. Но после родов готова приступить к полноценной работе очень скоро.

Замученному главврачу показалось, что к нему слетел ангел с небес. Самые профессиональные педиатры уходили из районной клиники в места, где нормально платили. У тех, которые остались, постоянные недоразумения и даже скандалы с родителями маленьких пациентов. Есть уже иски на темы халатного отношения. А тут профессионал с практикой, опытом, своими авторскими методиками. И по деньгам никаких особых притязаний.

Через пару месяцев после того, как Нина родила дочку, главврач по своей инициативе подписал приказ о назначении ее своим заместителем — консультантом по сложным случаям. Он уже не мог без Нины обходиться. А для нее на первом этапе работы главным было то, что поликлиника совсем рядом с ее домом. Появились постоянный оклад, не такой уж маленький, и возможность выбирать профессиональных приходящих нянь из числа медсестер клиники.

Лидия Ивановна была осчастливлена появлением ребенка в ее доме. Она просто влюбилась в Стефочку, Фанечку, как она ее называла. И внесла в ее первые, беспомощные, но настойчивые попытки контакта с огромным миром свой бесценный вклад. Она делала то, что никакой няне и медсестре не под силу: постоянно разговаривала с ребенком. Без всяких «ням-ням», «агушечки-баюшечки». Лидия говорила с девочкой чистым взрослым языком образованного и бесконечно любящего человека. Нина сама часами могла слушать то, что рассказывала Лидия Стефании, которая изумленно таращила на нее свои милые глазки. Дочка Нины почти не плакала, как другие младенцы. Все ее проблемы и претензии взрослые решали до появления дискомфорта.

Стефания очень рано и сразу красиво заговорила. Лидию называла бабушкой. Ей было пять лет, когда она узнала, что такое потеря близкого человека. Они с мамой вдвоем хоронили бабушку Лидию. Деревенская родня Нины за эти годы так и не смогла к ним вырваться из плена собственных невзгод.

Стефания всегда знала, что мать ее очень любит, но она, конечно, не догадывалась о масштабах настоящего обожествления. Ее особенно не захваливали, не тискали, не заваливали подарками. Наоборот: не успела девочка уверенно встать на ножки, как узнала труд по сохранению своего здоровья и совершенствованию внешности. Этот план Нины был практически гениальным: она включила в занятия ребенка такие тренировки, которые только развивали то, что требовалось развить, без побочных явлений. Особая гимнастика в одной детской студии, плавание, танцы. Но ни в одном случае ничего похожего на спорт или включение в профессию. Спорт уродует внешность и вредит здоровью, считала Нина. Любое занятие в чрезмерной степени может вызвать усталость и депрессию. Соревнования, всякие публичные выступления способны нарушить равновесие хорошего характера, истощить нервы. А ребенок Нины должен быть свободным, не знающим тоски навязанных обязательств. Стефании необходимо хорошо питаться, спать нужное количество часов и гулять на свежем воздухе. Теперь медсестры из поликлиники, помогающие им частным образом, выполняли обязанности гувернанток. Нина оценивала их работу по тому, как выглядела Стефания и какое у нее было настроение.

Ей самой дочка уже казалась совершенством. И на самом деле, к четырнадцати годам, когда девочки чаще всего еще выглядят как гадкие утята, Стефания была статной, стройной, но ни в коем случае не худосочной девушкой. У нее была идеально пропорциональная фигура: ни угловатостей, ни торчащих костей. Ни ног до шеи, ни рук до пола. Руки и ноги были прекрасной формы и никак не нарушали цельную гармонию тела. Стефания стала женственной, как мама: высокая грудь, довольно широкие бедра. У нее была очень здоровая кожа, а хорошие стоматологи привели в порядок не слишком красивые зубы. Одевала Нина Стефанию скромно, уместно, не дорого, но с большим вкусом.

Вот только к шестнадцати годам девочка стала подолгу недовольно и почти с раздражением рассматривать в зеркале своей лицо. Над телом юной богини было слишком простое, невидное, неяркое лицо женщин из рода Федотовых. Низкий лоб, узкий овал, небольшие светло-серые глаза близко к вытянутому носу, тонкие губы. Нина давно уже для себя отметила, что ничего от привлекательного лица Кирилла не передалось дочери. Тот случай, когда мать не хотела, чтобы дочь была похожа на нее. И она сама не могла сформулировать то главное, что видела в лице дочери. Вот бы кто-то со стороны, более авторитетный, об этом рассказал Стефании. О глубине выражения, о строгости черт, о необычном сочетании скрытой страстности с так же далеко спрятанным аскетизмом, осознанной чистотой. Только совершенно объективный и посторонний человек мог бы убедительно объяснить, насколько это дороже яркости и пухлости стереотипных лиц.

Но когда Нина обнаружила, что Стефания сидит на сайтах пластической хирургии, она вызвала дочь на серьезный разговор, как всегда, основательно к нему подготовившись. Она даже сохранила из интернета примеры вероятных тяжких последствий вмешательства в строение лицевых костей, разреза глаз. «А губы-пельмени и брови-тату в несколько сантиметров — это самое легкое, но это уже давно примета женского слабоумия. Если мы на такое пойдем, к тебе никогда не подойдет нормальный мужчина. Нет ничего привлекательнее естественности», — заключила Нина.

И тут же предложила свой новый, выношенный план. Они немного меняют внешность Стефании с помощью другого стиля. Он будет рискованным, но он откроет все ее достоинства и отвлечет внимание от того, что ей самой не очень нравится.

Так в гардеробе Стефании появились шорты, открывающие не только ноги полностью, но и часть ягодиц, майки, не скрывающие, а демонстрирующие грудь. Такие же по задачам платья, даже деловые костюмы. Брюки всегда все обтягивали, жакет приоткрывал грудь. Плюс хорошая косметика, удачно подобранные цвета помады.

Результат был быстрым и ошеломляющим. Стефании проходу не давали и сверстники, и мужчины всех остальных возрастных категорий. Тут и наступило время выбирать ее главный путь к блестящей жизни.

Уже было совершенно ясно, что девочка, которая прекрасно говорит и много читает, совершенно лишена способностей к наукам. Не было у Стефании и творческой одаренности — ни играть на сцене, ни рисовать, ни петь. Остался один способ ворваться в блестящую жизнь — правильно выбранный муж.

После школы Стефания окончила курсы секретарш, они с Ниной довели до виртуозности полученные там навыки. И разослали в десятки крупных фирм резюме на должность секретаря руководителя фирмы. Перед этим была по-настоящему профессиональная фотосессия у довольно известного и дорогого фотографа. Стефания сама не могла насмотреться на свои портреты. Ее простое, скромное лицо и яркая, откровенная сексуальность тела сливались в неповторимый образ. Женская чистота, даже невинность, не ведающие того, что наповал поражает людей, увидевших Стефанию. Сам контраст облика обещает этим людям восторг и сладкие муки.

Отличные фото вместе с грамотным, четким и деловым текстом срабатывали, как сверхточная ракета. Стефанию ежедневно приглашали на собеседования с руководителями фирм. За редкими исключениями ее брали на работу, но она сама ссылалась на то, что ей требуется время подумать. У Нины появился новый, особый род деятельности. Она взяла отпуск и чуть не круглосуточно искала в Сети информацию на руководителей, пригласивших Стефанию. Это включало не только все подробности происхождения, карьеры, но и любые личные сведения. Последнее было едва ли не главным. Поскольку информация о личной жизни, семье не всегда была на официальных сайтах, Нина искала странички потенциальных начальников дочери в соцсетях.

Это был не просто тяжелый, но и крайне однообразный труд. Все владельцы бизнеса были в чем-то как под копирку. Непременно отец — известный политик, депутат или крупный чиновник. Множество особых мест, в которых сын отметился до получения в свое распоряжение серьезного бизнеса. И чаще всего — жены, дети, во многих случаях постоянно проживающие за границей. Но теперь статус имел значение. Стефании нужен именно законный муж.

Но кто ищет, тот найдет. Денис Протасевич, владелец крупной торговой фирмы и сын громогласного, редко умолкающего депутата, в одном интервью сообщил, что у него есть невеста. Назвал имя дочери олигарха. Это была Элина Тонких, известная по своему мельканию в светской хронике в пресловутой и анекдотичной роли «светской львицы». Протасевичу сорок шесть лет, наверняка был развод или разводы. А это круг, в котором не слишком легко разводиться с законными женами, судиться и делиться. По сравнению с такими сложностями глупость на тему «жених — невеста» — детский сад какой-то. Но, возможно, неплохо характеризует человека, который просто спит с женщиной и не хочет обидеть ее, оставив в тени.

Нина с дотошностью эксперта нашла все доступные снимки Элины и Дениса. Изучала их с помощь большого увеличения и даже лупы. Впрочем, Элина особых усилий не стоила. Ее на большинстве снимков очень трудно отличить от других «львиц». Они ведь все из-под скальпелей одних и тех же пластических хирургов, в одежде одних брендов. Наверное, это самые зависимые люди на свете при всех своих якобы великих возможностях. А он… Обычная, но вполне приятная внешность, обаятельная и доброжелательная улыбка. Впрочем, наследников бизнеса добрым улыбкам учат с пеленок. Для работы им найдут хороших исполнителей, а служить картинкой бизнеса обязан сам. Короче, рискнуть стоит, решила Нина. Самое главное может узнать лишь Стефания и только в непосредственном контакте. Она может его совсем не привлечь как женщина. Это Нине кажется невероятным, но исключать такое нельзя. В этом случае начальник не пройдет испытательный срок. И будем искать дальше. Надо торопиться: Стефании уже двадцать семь лет. К тридцати и после годы помчатся, как санки с горы.

Стефания приступила к работе. И уже через несколько дней стало ясно, что опасения Нины по поводу возможного безразличия «жениха» Дениса к ее дочери оказались напрасны. Он в первый же день ее работы предложил поужинать в ресторане, чтобы отметить начало сотрудничества. В уютном отдельном кабинете Денис наговорил Стефании комплиментов, отвез домой. А на следующий день попросил ее задержаться после работы для того, чтобы подготовить к утру важный документ, когда все разойдутся.

Стефания отдалась ему прямо на рабочем столе. Вся эта «работа над документом» заняла не больше получаса вместе с прелюдией. Но Стефания влетела в квартиру и бросилась к матери с таким видом, как будто мир перевернулся.

— Мама… Ты не поверишь… Но то, что Денис вчера говорил, оказалось правдой. Он влюбился! В нем столько страсти! Я просто не могла устоять. Он сам так пылал, что слова не мог вымолвить. Мы просто любили друг друга.

Нина спокойно попросила рассказать подробности обстановки и самого акта. Задавала вопросы с придирчивостью клинициста. Стефа охотно, даже с удовольствием, рассказывала. Они легли спать, и Нина до утра не сомкнула глаз. Она напряженно думала, что было не так с той картиной мира, которую она формировала для дочери. Откуда там появилось место для патологической доверчивости и наивности. Нина ведь так старалась прививать ей навыки науки соблазнения, в которых главное — бессонная подозрительность и умелое коварство. В последние годы она даже не слишком обременяла дочь предостережениями. Стефания давно не девочка. Она любит мужчин, уже не может без секса, но всегда с легкостью бросала очередного любовника, который не вписывался в их с Ниной план. Они все не вписывались: на улицах востока Москвы не встретишь искомого принца. А тут… Такая подготовка, столько труда… И секс на столе на второй вечер после безвкусных комплиментов накануне. И он так быстро отвез ее домой, ни слова не сказав о будущем. Если там, в кабинете, он «слова не мог вымолвить от страсти», то что случилось с его языком, когда он ее утолил.

Нина делала вид, что спит, пока Стефания не уехала на работу. Потом на самом деле попыталась уснуть хоть на несколько минут, чтобы хватило сил встать. Но вместо этого ее мозг осветили и пронзили ответы. Стефания не очень умна, но именно потому она так верит матери. Стефания ждет от жизни только радости: Нина ее так тщательно избавляла от дискомфорта в самые тяжелые для себя времена. Но это все не причины провала, наоборот: она должна была научиться ценить и уважать собственную радость. А не падать, как дешевка, на стол с бумагами. Тут вот что. Та бросающаяся в любые глаза женственность, которая передалась от Нины дочери, — у Нины была маниакальной потребностью в материнстве, а у Стефании может оказаться вульгарной похотливостью, усугубленной самовлюбленными фантазиями на тему собственной неотразимости. И трудно даже вообразить, какие беды это способно навлечь на них обеих.

Но Нина даже не была в состоянии представить себе масштаб этих бед.

Стефания стала задерживаться на работе почти ежедневно. Но все чаще ссылалась на усталость, после ужина молча лежала на диване и с преувеличенным интересом смотрела сериалы. Она перестала рассказывать подробности встреч с Денисом, критичные вопросы матери ее явно раздражали. Нина или смотрела вместе с ней кино, или продолжала свои ставшие навязчивой потребностью расследования в соцсетях на страницах Дениса и Элины.

Как-то вечером она по просьбе дочери поставила перед ней на столик бокал холодного белого вина и постаралась легко, непринужденно, даже весело произнести заранее подготовленный и тщательно отрепетированный текст:

— Стефа, ты, конечно, в курсе, а я только сегодня случайно наткнулась в Сети. Ничего себе новость: твой Протасевич женится на своей Элине. Свадьбу сыграют в августе на его вилле в Сардинии. Почему ты мне не рассказала?

Стефания посмотрела на нее исподлобья подозрительным и напряженным взглядом, какого Нина никогда у нее не наблюдала:

— Что за бред. Мама, где ты начиталась этих сплетен? Ты вроде никогда таким не занималась. С ума, что ли, сходишь.

— Это не сплетни, Стефания, — сухо ответила Нина. — Это написал сам Денис в своем «Телеграме». А потом я посмотрела у Элины. Там у нее куча фоток этой самой виллы, поздравлений уже, наверное, миллион.

— Покажи мне. Бывают фейковые аккаунты известных людей.

— Но это не фейковые. Легко отличить. Пошли к компьютеру.

Стефания опустилась на стул перед монитором, на котором Нина одним кликом вызвала по очереди сохраненные ссылки — сначала канал Дениса, затем Элины. Стефания напряженно вчитывалась в тексты, подолгу рассматривала все снимки. Пересматривала и перечитывала — сначала у него, затем у нее. И так по десятому кругу, потом, наверное, по сотому. Она не произнесла ни слова, не издала ни звука, ни громкого вздоха. И это гробовое молчание было для Нины самым страшным. Она надеялась, что они, как всегда, все обсудят, найдут решение или хотя бы ощутят твердую, надежную почву под ногами. Только с точки опоры можно двигаться дальше. И появятся новые планы, найдутся другие пути поиска, определятся ясные цели. Но тут все пошло не так.

Нина рядом с дочерью и на расстоянии чувствовала ее отторжение, острый протест против любого вмешательства в процесс своего болезненного и жестокого понимания. Все, что Нина сейчас произнесет, будет для Стефании враждебным и унизительным. И это от единственного по-настоящему близкого человека. Что же с ней произойдет, когда сплетни, стеб, издевательства целого света наконец найдут ее как самую жалкую и беспомощную мишень. Нине было совершенно ясно, как им следует поступить. Вот прямо сейчас тихо и незаметно отступить, спрятаться, затаиться. Стефании не нужно завтра идти на работу, встречаться с Денисом. Нина придумает какую-то вескую причину: например, они уезжают в Пермь к родственникам из-за чьей-то болезни или смерти. Он забудет о ней через несколько дней, они больше никогда не увидятся. Раз уж Стефания не смогла стойко принять не такой уж неожиданный удар. Но момента для того, чтобы это сказать, все не было. Стефания как будто окружила себя рвом с водой и колючей проволокой. К ней пока даже не подойти. Надо дождаться утра. И Нина ушла в свой закуток, отделенный ширмой, легла на кровать и даже попыталась задремать. Что-то, видимо, получилось, потому что необычные звуки ворвались в сознание внезапно, со стороны, кажется, даже издалека… Она вскочила, прислушалась и бросилась к дивану, на котором спала дочь. Но Стефы не было на диване. Она билась и хрипела на полу: белое лицо, горящие глаза и страшный, оскаленный в стоне рот.

Нина схватила стакан с водой, встала на колени рядом, смочила лоб дочки, попыталась влить глоток воды в рот. Что-то приговаривала, самая себя не слышала.

— Ничего, родная. Я сейчас дам тебе капли, таблетки. Ты успокоишься, и мы решим, надо ли вызвать «Скорую». Я пока сама не поняла, что с тобой.

— Не смей! — прохрипела Стефания. — Не вздумай никого вызывать! И не лезь ко мне со своими каплями-таблетками. Мне это не нужно. Мне нужно…

И она вдруг громко и без слез зарыдала, завыла в голос, как кричат в деревнях над покойником.

Нина подняла дочь, не чувствуя ее тяжести, усадила на диван. Села рядом, обняла.

— Что тебе нужно, девочка? Скажи маме. Я все сделаю. Ты же знаешь.

— Что мне нужно, мама? Неужели тебе не понятно?! Мне нужно спалить своей ненавистью этого подонка. И его суку. Я смотрела не только фото, но и все даты. Я ничего не забываю. Так вот, один пример. Они вместе были на той чертовой шикарной вилле на Сардинии в выходные, купались в море, обнимались у своего роскошного бассейна. Делали красивые селфи. А в понедельник он прилетел и потащил меня после обеда в подмосковный Зажопинск, где у них стоит давно заброшенный и закрытый дом деда. И разложил меня в крошечном, грязном, разваленном гостевом домике… И таких примеров я нашла сотни. У них фотки с суперпуперприемов, из особняков-картинок ее папаши. А на следующее утро он меня употребляет на столе в кабинете или вообще на черной лестнице офиса, под чердаком.

— Я понимаю, как тебе больно, как ты страдаешь от унижения. И я уже все придумала, как нам поступить, чтобы не было еще хуже. Хуже теперь только огласка, которая выставит тебя ничего не понимающей, использованной жертвой. Тебе ни с кем ничем нельзя делиться. Мы исчезнем: нас легко не найти больше никогда, тем и хорош безразмерный город Москва. И мы просто создадим другой план, уже исходя из наших ошибок.

Нина хотела обнять дочь, но та почти с отвращением оттолкнула ее руки.

— Ты о чем вообще? Исчезнем? С какой стати? Или, может, ты меня на помойке нашла, потому об отце никогда ни слова? Это только сейчас пришло мне в голову, но как же похоже на правду. Вот только, к несчастью, я похожа лишь на тебя: такое же унылое, отвратительное лицо и вымя дойной коровы.

Нина застыла. Ей показалось, что ей выстрелили прямо в сердце, что она уже не сможет вздохнуть. А дочь все кричала:

— Не дотрагивайся до меня! Ты предательница, ты жалкая приспособленка. Ты не видимая никому вошь. И ты хочешь такой видеть меня.

Это, конечно, истерика, но о том, чтобы вызвать помощь, речи нет: только все усугубить. А самой Нине к дочери не приблизиться, пока это не кончится. Если это может кончиться. Нина доползла, держась за стенки, до своей кровати. Надо дожить до утра. И суметь остановить, успокоить, утешить Стефанию до большой беды. Довести ее хотя бы до спасительного смирения, а затем и равнодушия. Ведь все проходит, так говорят. И Нина то ли уснула, то ли выпала из сознания. Утром она даже по воздуху в квартире поняла сразу поняла, что тут, кроме нее, никого нет.

Нина не смогла пойти на работу. Она уже и думать не могла. Просто ждала момента, когда Стефания войдет в квартиру. Надо ее увидеть. И это все, что Нине нужно. Но вечером Стефания не приехала, Нина ждала до полуночи, потом позвонила по мобильному телефону. Долго были длинные гудки, но потом Стефания ответила:

— Мама, я останусь сегодня ночевать у подруги. Это Ира Семина из нашего класса. Не беспокойся. До завтра. — Голос был вроде бы спокойный.

Нина хорошо знала Иру Семину и ее маму, которая регулярно водила дочку в детскую поликлинику для осмотра по поводу проблем с носоглоткой. Они порядочные люди. Ира закончила юрфак и сейчас работает помощницей у довольно известного адвоката Мельникова. Это, видимо, хорошо, что Стефания в такой трудный для себя час выбрала именно Иру — для того, вероятно, чтобы поделиться тем, о чем с матерью больше говорить не в состоянии. Ира юрист, она может доступно объяснить подруге, как опасно в такой неприятной ситуации озвучить лишнее слово. Даже с точки зрения закона, не говоря уже о социальном неравенстве, при котором закон обслуживает только одну сторону. И она известна.

Весь следующий день Нина провела в своей поликлинике, а к вечеру Стефания позвонила ей сама. Она сказала, что сейчас из офиса поедет опять к Ире. У нее есть отличная коллекция самых лучших фильмов, и они будут вместе их смотреть.

Впервые в жизни Нина обрадовалась, что дочери еще день не будет дома. Пусть пообщается со свежим человеком, посмотрит хорошие фильмы. А ей, Нине, тоже нужна капля только своего времени, чтобы попытаться вернуть равновесие, привести в порядок мысли и чувства. Нина хорошо спала в эту ночь, успела полдня поработать. Затем послала дочери СМС: «Как дела? Когда приедешь домой?» Ответа не было. Нина забегалась по делам, потом опять проверила телефон. Ответа от Стефании не было, а ведь прошло четыре часа! И что-то острое и неудобное мешало Нине набрать номер Стефании. Она вернулась домой и с порога бросилась к компьютеру: не случилось ли чего-то… Например, аварии в метро: у Стефании нет машины, она пользуется общественным транспортом.

Аварии не было. Была невероятная катастрофа, страшнее землетрясения. Вульгарные заголовки СМИ просто вопили: «Известный бизнесмен Денис Протасевич стал ответчиком по уголовному делу о сексуальных домогательствах и фактах изнасилования. Заявления в полицию, прокуратуру и иск в суд написала его секретарша Стефания Федотова».

Нина, то холодея, то пылая, искала информацию всю ночь. Адвокатом Стефании оказался Мельников. Он вовсю давал туманные, только интригующие интервью, состоящие исключительно из намеков типа «доказательства есть». Понятно, что он раскручивает сенсацию: это его хлеб. Но о каких доказательствах может быть речь? Это же дело только двоих. Ее слово против его. И Денис скажет это слово, которое может быть первым комком земли в их с дочерью могилу… Точнее, уже сказал. Вот: «Бизнесмен Протасевич заявил, что его юристы уже готовят иск против Федотовой по факту клеветы. Они будут настаивать на реальном сроке по закону».

Нашлось и доказательство Мельникова. Скандальный телеграм-канал выложил видео, которое «утекло» с внутренней камеры наблюдения офиса Дениса. Оно короткое и чудовищное до рвотных спазмов. Нина довольно продвинутый пользователь, к тому же никто так не знает Стефанию, как она. Можно допустить, что какой-то айтишник фирмы установил свои камеры и давно собирает интимные видео хозяина на всякий случай. И Мельников, который, как все адвокаты, знает таких людей, купил у него это видео. Но для Нины был очевиден факт постановки. Стефания играла! Возможно, она сказала любовнику, что хочет, чтобы все выглядело как изнасилование, потому что Денис ничему не удивлялся, не задавал вопросов. Он вроде брал ее силой, а она… Она — бездарная актриса: так фальшиво сопротивляется, так неестественно взывает о пощаде, так четко, под запись произносит слова: нет, ни за что, я так не могу и даже: «только не насилие». Так что можно допустить, что сцена записана самой Стефанией, а телеграм-каналу ее продал Мельников. И этот вариант самый вероятный.

С утра взбешенный Денис сделал заявление о том, что его эксперты изучают видео, они узнают, кто его записал, кто выложил в Сеть. Он уверен, что это «сделала Федотова. Она обезумела и встала на криминальный путь». В разных интервью он говорит о том, что даже не увлекся, просто уступил напору влюбленной в него секретарши. Очень раскаивается, поскольку любит свою невесту. У них уже назначен день свадьбы. «Но с каким мужчиной такое не случается?» — цинично заметил он.

«С порядочным мужчиной такое не случается, мерзавец ты», — произнесла Нина в лицо врага дочери на мониторе. И целый день она не могла оторвать себя от страницы Элины, невесты Дениса. Только «светская львица» могла развести такой грязный, издевательский срач. Она выкладывала какие-то неудачные снимки Стефании, они вызвали шквал подобострастных оскорблений со стороны ее подписчиков. А Элина добавляла деталей к облику «клеветницы и шантажистки»: они нищие, живут в однушке, «девка» ездит на работу на автобусе и метро. «А вот что Деник рассказывал об их так называемой близости» — и поток грязных, унизительных деталей, которые Элина могла и сама придумать. Но, скорее всего, Денис на самом деле так оправдался перед ней и ее папашей.

Эту мерзость растащили на цитаты по всему интернету. Нине хотелось бы просто умереть, но надо было действовать. Что-то быстро придумать, искать Стефанию. И, самое главное, достать этого подонка Мельникова. Она позвонила главврачу своей поликлиники и сказала, что пришлет по имейлу заявление об отпуске на неделю за свой счет. Он моментально и без вопросов согласился, из чего вытекало, что даже он знает все. Значит, в их поликлинике уже сплетничают, потому что главврач сам сроду не станет висеть в интернете.

У Нины в списке пациентов были только телефон и адрес матери Иры Семиной. Сама она живет в своей квартире. Семина без вопросов продиктовала телефон дочери и дала адрес ее квартиры. «Удачи», — произнесла она быстро и разъединилась. Она из тех многочисленных людей, которые уважали и ценили Нину, были ей благодарны. Но смогла пообщаться лишь как с прокаженной во время эпидемии. Тут еще материнский страх за Иру, которая и вывела подругу на чертова Мельникова.

Нине было не до анализа и обид. Она просто начала пить свою участь из чаши изгоев.

Ира по телефону сказала, что она у себя дома. И да, можно сейчас приехать. «Нам лучше ничего не обсуждать по телефону», — добавила она. Значит, допускает прослушку с любой стороны. И это, конечно, возможно. Оскорбленный олигарх, сын громогласного депутата в подобной ситуации способен купить воздух, окружающий тех, кого он запишет во враги.

— Я, конечно, виновата, — сказала Ира Нине при встрече. — Но поймите меня: Стефания просто попросила меня связать ее с опытным адвокатом, моим руководителем, для того, чтобы получить совет. Ей нужен был не совет юриста, который и я могла бы дать. Ей нужна была политика адвоката, который известен способностью создавать и тушить скандалы в элитных кругах. Я даже не вникала в эту интимную историю — и это не ложная скромность, просто я терпеть не могу, когда сексуальные конфликты выносятся на широкую публику. И даже на узкую. И еще, главное. Нина Васильевна, я категорически не хочу, чтобы вы где-то на меня ссылались. Стефания отважно ступила под шквал огня, я с ужасом читаю, что все эти подпевалы о ней пишут. Но у меня немного другая ситуация. Речь о карьере: засветится мое участие — и мне перекроют дыхание. Я морально уже готова уйти от Ильи Мельникова, хотя считаю его виртуозным адвокатом, мне интересны даже его интриги и самые рискованные ходы. Теперь — да, надо бежать куда глаза глядят. Но я уже не уверена, что меня кто-то возьмет или дадут возможность начать собственную практику.

— Я все поняла, Ира. И я ни в какой ситуации не стану на тебя ссылаться. Но я реально боюсь самой страшной беды. Я уже сутки не могу дозвониться до Стефании, у нее отключен телефон. Мне удалось анонимно узнать, что на работе ее нет. У тебя, оказывается, тоже. И у меня одна, может, необычная просьба о сведениях, которые я могла получить теоретически в сотне других мест.

— Слушаю вас.

— У тебя наверняка есть список информаторов Мельникова, частных детективов, которые ведут его адвокатские расследования.

— Такой список есть, — ответила Ира. — Вы хотите его получить?

— Нет, конечно. Я хотела бы, чтобы ты мне его открыла и просто пальцем показала на кого-то одного. Порядочного. Такого, который способен на сочувствие погибающей от страха матери. Такое возможно?

— Да, — после паузы ответила Ира. — Именно один, именно порядочный. — Она взяла планшет, открыла список и добавила: — Он под номером девять. Можете переписать его контакты. Сергей Кольцов.

Нина сумела дозвониться до Кольцова лишь к концу следующего дня. Он сказал, что находится на задании, не в Москве. Вернется в лучшем случае через пару дней.

— А что за проблема?

— Мне посоветовали ничего конкретного не говорить по телефону, — объяснила Нина. — Но речь о громком скандале сексуального характера. Я мать той, которая заварила кашу. Девочка пропала. Я не знаю, где ее искать. Может быть что угодно, сами понимаете.

— Да, отлично понимаю. Не продолжайте. И можете считать, что я уже ищу. С вам свяжусь из Москвы сам.

И Нина два дня провела в котле ада. Она продолжала читать все, что появлялось о дочери в интернете, но уже без реакции. Какие оскорбления и угрозы могут отвлечь ее от того факта, что Стефании реально нет. И Нина понятия не имеет, что с ней. Впервые за всю ее жизнь — двадцать семь лет, восемь месяцев и четыре дня. Нина наткнулась на очередное интервью Дениса. Он с кривой улыбкой говорил: «Федотова, которая разыграла “изнасилование” на потеху всему свету, сейчас симулирует свое “исчезновение”. Не удивлюсь, если изобретательный адвокат выдвинет версию ее убийства, в котором обвинит меня. Я уже ничему не удивляюсь. Эта идиотка связалась с таким монстром, который и сам способен ее грохнуть, чтобы скандал был громче и привлек внимание большего количества публики».

Боже. Денис может так думать, но такие слова, произнесенные в интервью, — это фактически указание — не искать Стефанию, не принимать всерьез ее исчезновение. Да и где, как наша ангажированная полиция могла бы поискать дочь Нины, изгоя. В конце интервью Денис сказал, что дело о клевете против Федотовой будет рассмотрено в любом случае — явится она или нет. И уже после решения суда она может быть объявлена в розыск как обвиняемая.

Кровь Нины застыла, силы иссякли до состояния полной неподвижности. И она больше не верила в то, что ей сможет помочь частный детектив, сотрудничающий с Мельниковым. В такой момент убежденного и все истребившего отчаяния раздался звонок.

— Это Кольцов. Я знаю, где ваша дочь. Просто ждите дома. Не знаю, сколько времени это займет.

…Адвокат Илья Мельников полежал в джакузи, затем намазал питательным кремом лицо — рекламу своего блестящего адвокатства, — и облачился в мягкую пижаму расплывчатых сочетаний нежных тонов. Была у него такая слабость, возвращающая в детство, к маме, к безоблачной радости. Других слабостей за собой Илья не замечал. Он налил себе стакан отличного виски и сел в кресло у открытой террасы.

И тут вдруг запел дверной звонок. Мельников вышел в холл и посмотрел на монитор видеокамеры.

— Я даже не подумаю тебе открывать, — сказал он спокойно. — Все знают, что в это время я отдыхаю.

— Еще как подумаешь, — не менее спокойно произнес за дверью Кольцов. — Бригада полковника Земцова, заведующего отделом похищений и убийств, уже едет по адресам твоей недвижимости. Слава — мой друг, как тебе известно. И я поручился за то, что в одной из квартир они обнаружат Федотову. Ордер есть, взламывать будут все двери подряд. Есть информационный повод: Протасевич заявил в интервью, что Федотова может быть даже убита по твоему заказу для того, чтобы обвинить его. И для раздувания скандала. Дарю тебе последний шанс: ты, козел, открываешь мне дверь, мы едем сразу на место или ты просто даешь мне ключ и называешь адрес. Я успеваю их опередить, смотрю и звоню, что нашел. Дам отбой, если с ней все в порядке.

— Сережа, — Мельников открыл дверь и посмотрел гостю преданно в глаза, — мы с тобой — давние боевые товарищи. И только ты по-настоящему можешь понять ситуацию. Конечно, дело не в раздувании скандала и прочем бреде Протасевича. Просто девица стала опасна самой себе. Она была практически невменяемой: то рвалась объясняться с любовником, то собиралась вцепиться в волосы его невесте. У нас нормальные, чистые заявления и иск, но она через каждую минуту придумывала что-то свое, нелепое: то забирать все и обвинять меня в том, что я ее заставил, то писать свои, новые заявления с тысячами цитат из интернета, в которых какие-то сетевые идиоты якобы угрожают ей убийством. Я просто оставил ее в своей квартире, со всем возможным комфортом, с запасом еды и выпивки и отобрал телефон. Это практически медицинская мера: пусть отойдет в тишине, отоспится и подготовится к суду. Мы ведь на такой вершине скандала, с какой можно или взлететь к победе, или навернуться вниз головой и переломать себе шеи и хребты. И это, конечно, моя удача — то, что Протасевич несет такую чушь: только виноватый будет так дергаться и бояться следующих разоблачений. Да, это ему нужно, чтобы Стефания исчезла, а никак не мне. Я довел его до саморазоблачения. И да, защитил от него Стефанию.

— Молодец, — произнес Сергей. — Репетиция речи в суде засчитана. А теперь ключ и адрес быстро. Сколько, кстати, у тебя квартир? Вопрос риторический, будет время, сам посчитаю. И перед тем, как ты ляжешь в своей пижамке в люльку и засунешь в свой красноречивый рот пустышку, чтобы впасть в полезное твоему здоровью младенчество, я кое-что скажу. Ты думал не об этой несчастной, когда ее запирал. Ты думал о том, чтобы она не сорвала твой скандал, твою минуту славы. А она, как сам сказал, сейчас невменяемая, что мне понятно уже по тому, что она связалась с тобой. И вполне возможно, что в эту минуту она летит с балкона какого-то там этажа или выпускает кровь из своих вен в твоей комфортной ванне. Ты же позаботился, чтобы у девушки с приступами истерики был запас выпивки. Если я опоздал, то скрывать обстоятельства точно не стану. Пусть будет минута и моего скандала. Всегда считал тебя забавным адвокатом, но теперь понимаю, что ты придурок в степени, опасной всем. И всех, кто имел глупость с тобой сотрудничать, в случае чего будут трясти по списку.

…Под окнами дома, где была квартира Мельникова на тринадцатом этаже, Сергей никого не обнаружил. Открыл дверь ключом, прислушался и пошел на странные звуки. Нет, Стефания не лежала в ванне с перерезанными венами. Она корчилась на полу одной из комнат в тяжелых рвотных судорогах. Рядом стояла большая зеркальная аптечка Мельникова, одна из тех, в которых адвокат, обладавший отменным здоровьем, держал сильные препараты — для вдохновения и для отдыха от него. Аптечка была пуста, обертки и коробочки валялись повсюду. И стояли бутылки — пустые и полные — из запаса выпивки, заботливо оставленной Мельниковым своей подзащитной.

Сергей набрал номер Нины.

— Докладываю. Ситуация такая… Похоже на передоз препаратов, которые запивали спиртным. Мне звонить в «Скорую»? И еще: сюда едет бригада отдела похищений и убийств. Пришлось поставить в известность, так как Протасевич уже по факту исчезновения Стефании сделал заявление в «Ютьюбе». Он оказался прав в том, что это идея адвоката. Так что?

— Умоляю! Никого не вызывайте, я все равно приеду быстрее, я врач. И остановите бригаду. Скажите: со Стефой мать, которая в курсе, что девочка сама попросила Мельникова спрятать ее в своей квартире. У нее начались фобии. Дочка не вынесет больше испытаний. Я отблагодарю. А пока сделайте, пожалуйста, так: принесите из ванной много мокрых полотенец…

— Нина, я закаленный проверенный воин. Я в курсе, как оказывать первую помощь. А вы мчитесь сюда как можно быстрее. Я бы сказал, что ваша дочь совсем не в форме.

Через два дня Кольцов приехал к Федотовым. Нина сначала провела его в комнату, в которой лежала на диване Стефания, укрытая розовой махровой простыней. Она не шевельнулась: лицо белое, глаза как будто неподвижные. «Не скажешь, что похожа на живую, — подумал Сергей. — Но мама-врач вроде спокойна, значит, не все так плохо».

Нина повела его в кухню, стала варить кофе.

— Я заехал посмотреть, как Стефания, и спросить, чем еще могу помочь, — сказал Сергей. — Честно говоря, не очень себе представляю, как все это можно разрулить. Пока не представляю. Но будем искать пути.

— Спасибо большое, Сергей, за сам вопрос. У меня есть одна мысль. Все прояснить и разрулить могу, наверное, только я, мать. Но я для всего света — никто и звать никак. Вы не могли бы мне помочь с заявлением какому-то самому популярному изданию. Я постаралась бы коротко, чтобы время не занимать.

— Уникальный случай собственной недооценки. Вы со Стефанией уже столько дней в центре внимания праздной публики. Такого количества прочтений и просмотров в разных местах еще не получали, не будучи голыми, две женщины России. Так у нас и не принято подавать иски в суд против влиятельного человека, который уверен, что осчастливил своим вниманием секретаршу. Да еще такое доказательство, которое многие могут пересматривать бесконечно. Я вас понял. И я свяжусь с нужным ресурсом: это заинтересует любого журналиста, но нам нужен разумный, достаточно уверенный и спокойный человек. Будем искать. Думаю, завтра найдем. Будьте готовы.

Сергей быстро организовал бурную подковерную борьбу СМИ за эксклюзивное право опубликовать заявление матери возмутительницы спокойствия, объявившей себя жертвой сексуального насилия и дискриминации по социальному статусу. Многие безуспешно пытались узнать о причинах исчезновения Стефании, обстоятельствах ее появления и таинственного заболевания.

Сергей выбрал самый популярный по причине своей острой скандальности телеграм-канал, который первым опубликовал сексуальное видео из фирмы Протасевича. И он нашел там разумного, в меру тактичного репортера, который не будет лезть со своими заготовленными вопросами и размышлениями и в то же время поддержит человека, не имеющего опыта публичных заявлений. Время и ссылка на заявление были заранее профессионально проанонсированы. Аудитория, конечно, безразмерная.

Нина была в строгом черном, элегантном костюме. Она выглядела спокойной. Говорила очень искренне, но без лишней эмоциональности. Как будто общалась с одной подругой.

— Хорошо, наверное, что я не вижу лиц тех, кто сейчас слушает меня. Мне так легче представить себе доброжелательные и все понимающие взгляды хороших людей. Довольно долгое, нет, бесконечное время мы с дочерью встречались лишь с коллективной злобой, ненавистью, чудовищными оскорблениями и клеветой. Да, мы были виноваты. И я сейчас очень честно расскажу вам о нашей вине. Почему я, а не Стефания, которая всем, конечно, сейчас более интересна? Моя дочь больна. Больна тяжким эмоциональным перенапряжением, жестоким разочарованием и горькой обидой. Да, наверное, слухи уже гуляют по свету: был момент, когда моя девочка сначала спряталась от всех, а в одиночестве своего убежища решила, что не хочет больше жить. Такова цена ее заблуждений, которые и есть ее вина. И, разумеется, моя. Это я в ответе за то, что моя дочь, взрослая женщина, оказалась такой доверчивой и наивной. За то, что она полюбила впервые в жизни и мгновенно поверила во взаимность. За то, что она «не знала своего места» на нашей убогой и примитивной социальной лестнице, ступеньки которой давно проданы. Я в ответе за то, что Стефания, поняв, что страшно обманута, решила, как у нас говорят, «качать права». Права, которых у большинства населения просто не существует. Я читала в интернете, как ее издевательски называют Моникой Левински с помойки. Да, мы со Стефанией смотрели фильм «Импичмент» о том, как все правосудие и население огромной, свободной страны обрушились в разоблачении на своего президента, который позволил себе сексуальный контакт с влюбленной в него сотрудницей. И я не сказала своей взрослой дочери, что у нас другой менталитет публики, у нас, как говорится, особая стать. Я думала, она достаточно взрослая, чтобы такое понимать самой. Но дети никогда не взрослеют. Наверное, все матери с этим согласятся.

Вот что я хочу сказать по делу. Как только Стефания сможет, она подтвердит, что передала все решения мне — своей матери. Мы отзываем все заявления и иски от ее имени. Мы приносим извинения Денису Протасевичу, его невесте и близким, которым пришлось пережить немало неприятных открытий и последствий информации, вынесенной на всеобщее рассмотрение. Мы расторгаем договор с адвокатом Мельниковым, который, я в это верю, хотел вынести на открытое обсуждение достаточно острую проблему общества: дискриминацию женщин и вообще людей с недостаточно высоким социальным статусом. Я считаю, что это пока бесполезно. Я не прощу себе, что допустила безнадежную борьбу дочери, за которую мы могли расплатиться ее жизнью. Денис Протасевич, наши особые извинения — по поводу видеозаписи вашего свидания со Стефанией. Да, это она ее сделала, можно не искать других виновников. Я и сама была шокирована. Но все же замечу то, что не укрылось от моего внимания опытной женщины и врача. На этом видео Стефания, конечно, играла. Но вы, Денис, точно ничего подобного не заподозрили. ВЫ вели себя как всегда. Грубо, технично и без нежности, мягко говоря. Там, где всегда. В захламленном закутке офиса после рабочего дня. А задерживалась Стефания после работы в последние месяцы постоянно. Приходила и даже в интернет не заглядывала: падала, усталая. Потому она оказалась единственной, кто не знал о вашей свадьбе. Это я о ней прочитала в интернете.

В свете того, в какой степени мы все запутались в своих неприятностях или несчастьях, я прошу господина Дениса Протасевича последовать нашему примеру и отозвать свой иск по факту клеветы. Все же понимают, что это не клевета, а огромная ошибка. За такую ошибку суд, если он будет достаточно ангажированным, может дать срок женщине, которая на самом деле была обманута.

В ответ мы обещаем исчезнуть из публичного пространства и никогда больше не напомнить о скандале и своем существовании. Слава богу, нам это сделать очень легко. Есть утешение изгоев — ослепнуть, чтобы не видеть яростно оскаленных ртов, не читать страшных оскорблений, и оглохнуть, чтобы не слышать грязной подзаборной брани элиты. Прошу прощения за откровенность.

Матери, не берегите от правды своих детей.

…Заявление Нины прозвучало как взрыв бомбы. Кого-то ошеломил сам факт, что мать скандально известной секретарши оказалась не дикой, не темной и не тупой теткой. Кто-то сделал более серьезный вывод: у этих людей может быть и более важная информация, чем та, которую уже обнародовали. Отсюда и такая уверенность заявительницы. Кто-то просто погрустил о собственной доле.

Стефания все подтвердила коротким постом, распространенным тем же каналом и многими СМИ. «Все, сказанное мамой, подтверждаю. Я с ней. Нас только двое. Остальным — мое прощайте».

Свадьба на Сардинии состоялась, но без особой огласки и совсем без бурных восторгов публики, обязательных в подобных случаях.

Однажды Сергей Кольцов заехал к Федотовым, чтобы узнать, как у них дела, и сообщил, что Денис вернулся в Москву один. «Это информация от близкого к семье источника. Элина вроде и не собирается возвращаться».

Стефания отказалась искать другую работу секретаря руководителя. Устроилась в детский хоспис сиделкой.

— Может, попробую в медицинский поступить, на педиатрию, — сказала она Нине. — Я тут как-то подумала, что у тебя есть профессия, а у меня нет.

— Спасибо за твои слова, — ответила Нина. — Я все еще чувствую себя виноватой во всем. И еще. У нас кое-что произошло. В период нашей известности меня нашел твой родной отец Кирилл. Это интеллигентный и красивый человек, я такого сознательно искала тебе в отцы. Мы были вместе два раза, второй — контрольный. И я сразу поняла, что ты уже живешь во мне. Он меня больше никогда не встречал и не знал о том, что ты родилась. Кирилл хочет познакомиться с тобой.

— О боже, — произнесла Стефания. — Он все читал и видел… Давай подождем. А потом как ты решишь. Мне понравилось быть изгоем. Никогда раньше я так честно не общалась с тобой и с собой. Я перестала понимать, зачем нужны другие люди.

— Они нужны, — просто сказала Нина. — Хотя бы для того, чтобы вспомнить: не все враги. А понимание и поддержка родного по крови человека — это и есть тот бальзам, который лечит самые глубокие раны.

…Отец приехал, застыл на мгновение, глядя на такую взрослую незнакомую дочь, затем снял очки и вытер мокрые глаза.

— Ты прекрасна, моя дорогая.

Нина прерывисто вздохнула и подумала: вот и оно. Вот он, тот, самый авторитетный и объективный, фактически совершенно посторонний человек, который сразу сказал Стефании, какая она.

И однажды утром Стефания вышла из пены изгоев, смыла стыд, страх и ступила за порог, точно зная, что ее ждут нормальные, свободные, искренние люди. Их немного, но лишь они знают, что ловушка для изгоев готова для любого и может ждать за каждым углом. И все равно надо идти друг к другу.

Чайник

Василий Петрович Николаев освоил интернет к пятидесяти годам. Он стал активным пользователем соцсетей не от хорошей жизни, если говорить честно. Василий был очень общительным человеком, обожал теоретические рассуждения на разные темы. Вот только его общительность носила специфический характер: в любом разговоре главным для него было дойти до точки своей окончательной и всеми признанной правоты. Сопротивление собеседников будило в нем неуемное вдохновение, переходящее в язвительный и неутолимый раж. Василий жаждал позорного отступления оппонентов со страстью, не сравнимой ни с чем. Но люди убогие — с печалью иногда думал он. Они просто не в состоянии принять очевидную победу сильного разума и вечно тужатся что-то свое, нелепое, доказать.

Результат великих словесных войн Василия Николаева был, как правило, однообразен. Знакомые мужчины, доведенные до белого каления, просто посылали его на все буквы, демонстрируя лишь свою тупость и хамскую суть. Женщины пытались больно уколоть и чаще всего называли чайником. Собственно, Василий и в интернет полез, чтобы узнать обидное значение невинного слова. Оказалось, чайником называют человека невежественного, не имеющего ни специальных знаний, ни достоверной информации, но испытывающего хроническую потребность навязывать окружающим демагогические представления.

Василий Петрович был в шоке. Его поразило, с какими коварными и неблагодарными людьми он имеет дело в реальности, пытаясь их вразумить по самым главным вопросам, в которых они без его пояснений не в состоянии дойти до истины.

И однажды он осознал, что его путь — виртуальный: в целом мире для него найдутся достойные собеседники и вменяемые, культурные оппоненты. К этому моменту с Василием Петровичем практически перестали общаться дома жена, сын и дочь. А на работе возникла грозовая тишина, предшествующая чаще всего приказу об увольнении. Василий Петрович работал анестезиологом в районной больнице, и кто-то, явно из поверженных оппонентов, распустил подлый слух о том, что он сам злоупотребляет остатками того, с чем работает. Типа подсел на свои препараты.

Василий купил себе новый ноутбук последней модели, выбрал лучшую фотографию из своего альбома и стал регистрироваться на разных ресурсах. Он долго ничего не писал, просто читал. Выбирал места, куда слетаются настоящие интеллектуалы, знающие толк в серьезных обсуждениях и плодотворных спорах.

Выбрал несколько ресурсов в качестве приоритетных и разослал запросы в друзья самым интересным и востребованным пользователям. Перед этим он проанализировал тенденции и выложил пару материалов из интернета, которые получили самые одобрительные оценки. Запросы Николаева принимали, и он, сначала робко и коротко, начал участвовать в наиболее острых обсуждениях на страницах друзей. Василий продумал тонкую политику привлечения внимания к своей персоне. Он восторженно реагировал на посты и комментарии тех людей, которых выбрал в качестве потенциальных постоянных собеседников. Лайкал, писал «супер», «вот именно», «согласен на тысячу процентов». Получал в ответ взаимные лайки, с удовлетворением считал их количество.

В дискуссию на первых порах Василий вступал неторопливо, мягко, рассудительно, без всякой запальчивости. Люди были ему милы, интересны. А потом… Он даже и не мечтал о том, что случилось с ним потом. Василий влюбился в одну виртуальную подругу. Ему нравилось все, что она писала. Он был в восторге от того, насколько она честный и прямолинейный человек. Об этом говорила даже информация на ее странице. Антонина тоже жила в Москве, выложила свой мобильный телефон, написала профессию — редактор отдела научной литературы крупного издательства. Но главное — да, именно это и стало главным, — Василий не мог насмотреться на ее фотографию. Он никогда в жизни не встречал женщину с таким милым, добрым и нежным лицом, с такой обаятельной улыбкой. И с какой-то грустинкой в прекрасных глазах, что говорило об Антонине как о человеке глубоком и переживающем. Для Василия было очевидно, что эта умнейшая женщина так же одинока в душе, как он сам, сколько бы родни и сослуживцев ни окружало ее со всех сторон.

Василий просто поселился на странице Антонины Григорьевой. Его жизнь, как сказал поэт, «качнулась вправо, качнувшись влево». Теперь после семейного ужина не дети с раздраженными надутыми лицами спешили убежать из-за стола, избегая соседства с родным папой, а он сам. Он уходил к себе (они с женой давно жили в разных комнатах) и закрывал дверь изнутри на ключ. Он торопился на свидание. Читал, писал, изобретал все новые похвалы уму и проницательности Антонины. Но главное наслаждение было, кажется, в другом. Василий вновь и вновь рассматривал ее немногочисленные фото в альбоме. Такая возможность казалась ему каким-то невероятным посвящением в близкий круг, доверчивой открытостью. И да, чтобы усилить и в то же время пережить сильные ощущения, Василий употреблял щадящую и взвешенную смесь из доступных ему препаратов. Как врач, он мог поручиться за безопасность смеси и даже за ее благотворное, проверенное действие на остроту ума и обновление эмоций.

Он теперь засыпал на несколько часов с рассвета до звонка будильника. А перед тем, как выключить ноут, всегда убеждался, что Антонины больше нет в Сети. Он точно знал, что она появляется около десяти вечера и покидает сбор виртуальных друзей чаще всего ближе к двум часам ночи. Вытекает ли из этого, что она не замужем или в разводе? Может, вообще вдова? Это единственная информация, которой нет в ее профиле. Василий почитал информацию на страницах многих других женщин и пришел к выводу, что это ни о чем не говорит. Многие женщины не сообщают в сведениях о своем семейном статусе, но публикуют посты о мужьях, детях и других родственниках. И многие сидят за компом по ночам. Так ли важно, кто есть рядом с человеком, который ищет понимания именно у дальних собеседников. У самого Василия квартира под завязку набита близкими по крови людьми, которые не могли бы оказаться более чужими, если бы проживали в чумах на Крайнем Севере, не догадываясь о том, что он есть на свете. По крайней мере, те никогда его не обидят, как эти, которые при встрече у туалета чуть ли не морщатся оттого, что он еще живет и дышит.

Василий, засыпая, посылал нежные поцелуи и ласковые слова той, которую про себя давно называл Тонечкой. На работе все удивлялись его молчаливости: он больше никого не поучал и не разоблачал. Он постоянно мысленно работал над текстами, которые напишет на своей странице вечером. Искал острую, многих волнующую тему, придумывал интригующую форму подачи и ловушки-зацепки для тех, кто захочет ему возразить. У него в мыслях уже были варианты ответов для самой длинной дискуссии, в конце которой он окажется победителем. И Антонина увидит это.

Но вот печаль. Дискуссия все откладывалась по причине того, что в его тексты еще мало кто вчитался, мало кто их оценил. Если точнее, больше двух лайков Василий еще не получал. И никогда его посты не лайкала Антонина.

Но он никогда не забывал одну из любимых пословиц: «Под лежачий камень вода не течет». Речь о том, что нет результата без процесса. Но процесс в данном случае должен быть особенно тонким, продуманным, поэтапным. Василий несколько ночей работал в документах, создавая и совершенствуя сильный, точный текст на актуальную, острую, всех волнующую тему. Когда он сам наконец получил удовлетворение от собственного публицистического откровения с оригинальными выводами, скопировал текст и выложил на своей странице. На этот раз не стал ждать реакции друзей: тема-то актуальная сегодня, через пару дней интерес к ней может иссякнуть. Василий написал первое сообщение в личку Антонины Григорьевой. Этот текст он тоже создавал в документах и долго правил, доводя до кондиции.

«Доброе время суток, дорогая Антонина, — было сказано в письме. — Как Вы, наверное, заметили, я с огромным интересом и уважением отношусь к Вашим мыслям и умственным открытиям, не побоюсь этого слова. Набрался смелости поделиться с Вами своими скромными «размышлениями» на одну острую тему, которая, как я заметил, волнует и Вас. Выложил их на своей странице. Буду страшно благодарен за мнение и любую оценку. Вот ссылка, чтобы Вам не искать…»

Антонина ответила тут же: «Здравствуйте, Василий. Спасибо за добрые слова. Сейчас я немного занята: работаю, не уходя из чата. Но как только смогу, обязательно загляну к вам и почитаю».

Но она никак не проявилась и не отреагировала на его пост. Кто-то другой поставил Василию единственный сиротский лайк. И ни одного комментария. Василий ждал три ночи. Меланхолично пересматривал фото в альбоме Антонины. Даже перестал писать свои восторженные комментарии на ее странице. Но не потому, что обиделся. Он просто обдумывал следующий шаг.

Зашел после долгого молчания на страницу Антонины, прочитал ее последнюю публикацию, довольно большое количество одобрительных комментариев под ней и написал: «Полностью одобряю смысл сказанного. Только такой вопрос к автору: почему вы в подтверждение своей мысли выложили короткую фразу авторитетного политика? Это как-то не очень добросовестно. Ведь это вырвано из статьи, которая занимает половину газетной полосы».

Антонина коротко ответила: «Василий Николаев, мне нужна была именно эта цитата. Считаю, что это совершенное выражение мысли. Автор указан, источник тоже. Любой может прочитать статью целиком. Всю половину полосы».

Василий прочитал, коварно улыбнулся, сделал пару глотков своей целительной смеси и приступил… Он бомбил несчастную Антонину язвительными и, как ему казалось, непоколебимыми доводами без перебоя в течение нескольких суток. У него как раз были свободные от работы дни. Она сначала вежливо и коротко отвечала. Потом стала сопротивляться, что заводило Василия обычно больше всего. К примеру, написала наивную вещь: «Вы же не считаете, что нельзя процитировать одну мысль Сократа, не выложив весь его трактат?»

Василий даже расхохотался среди ночи, добавил допинга организму и получил удовольствие уже от собственного сарказма, логики и ставшей яростной необходимости заставить заблуждающегося оппонента признать свою правоту. Антонина перестала реагировать на его комментарии, которые становились все длиннее и возмущеннее. Он уже не испытывал никакой нежности к своей «Тонечке», он должен был победить противника. Тема была убита, все другие люди ее покинули. А Василий все продолжал свой бой.

Наконец нервы Антонины не выдержали, и она написала: «Василий Николаев, перестаньте троллить, прошу вас. Я это терпеть не могу». Василий испытал что-то очень похожее на счастье: она сдается, она просит пощады, еще немного дожать — и… А что и? — на минуту задумался он. Ну как что: будет уважать, ценить, может, даже бояться. Еще глоток снадобья — и он выдал практически трактат на тему человеческой убогости, предсказуемости и трусости. Тот факт, что он во Всемирной сети и его теоретически может сейчас читать весь мир, наполнял его душу невероятной гордостью и сознанием важности своей просветительской миссии. Да, истинное величие иногда таится в самом скромном и с виду неприметном человеке. Но рано или поздно мир его увидит.

Под этим комментарием-трактатом появилось несколько смеющихся смайликов. Василия это только еще больше раззадорило. Смеетесь? Так посмотрим же, кто посмеется последним. Следующий комментарий он стал оттачивать в документах. Успел скопировать. Вернулся на страницу Антонины, а там ее ответ ему: «Василий Николаев, я вроде предупредила. Терпеть больше не стану. Вы не понимаете слов, вы просто — чайник. Прощайте». Это было последним, что Василий увидел на ее странице. Все вдруг исчезло, кроме надписи: «Страница для вас недоступна». Она его заблокировала! Она! Его! А он столько дней пел ей одни дифирамбы… Это был выстрел в спину, который задел сердце.

Василий на какое-то время погрузился в полную темноту. Затем пытался выбраться, опять пробиться к миру… Но это вдруг показалось таким ненужным и постылым, что надо было срочно перейти к какому-то аварийному этапу. Он должен объясниться с Антониной. Она обязана его дослушать по законам простой человечности. Как хорошо, что Василий скопировал всю ее информацию к себе в документы. Название издательства, мобильный телефон. Имя и фамилия, конечно, настоящие. Найти — пара пустяков.

Утром Василий позвонил главврачу и сказал, что у него приступ гипертонии, вызвал «Скорую». У Василия есть знакомый в «Скорой», тот напишет все, что требуется.

То был день удач: с помощью соседа-программиста Василию за минуты стал известен адрес Антонины Григорьевой.

— Нанесем-ка тебе визит, милочка, — произнес он про себя без всякой нежности.

Днем он позвонил в издательство, представился потенциальным автором и узнал телефон редактора Григорьевой. К вечеру стал звонить по этому телефону и, когда Антонина отвечала, клал трубку. Это занятие, кроме политической необходимости, его бодрило и даже развлекало.

— Ну, как тебе? Самой приятно, когда тебя блокируют? Просто вырубают из контакта и жизни.

Когда рабочий телефон Антонины перестал отвечать, Василий начал собираться. Он долго стоял под горячим душем, тщательно брился. Использовал мужской парфюм и освежитель для рта. Надел свой лучший костюм и новую голубую рубашку. У него была даже не надежда, а уверенность в том, что при личной встрече их разговор продолжится совсем в другом ключе: она получит возможность не только увидеть безликий текст, но услышать ее голос, который может быть неотразимым. Она оценит его человеческую правоту и по-женски ощутит силу его мужского обаяния. Не исключено, что Тоня именно это бессознательно искала, когда тратила дни и ночи, чтобы делиться с миром своими мыслями. Она — женщина. Только это и бывает их основным мотивом, в котором они сами могут не отдавать себе отчета. Василий был в этом уверен. «Как врач», — гордо говорил он самому себе.

Он поставил машину у ограды старого кирпичного восьмиэтажного дома в довольно пустынном месте Ленинского проспекта, нашел нужный подъезд и немного погулял, пока кто-то не вышел из него. Василий придержал дверь подъезда и вошел. Поднялся по широкой лестнице на третий этаж, позвонил в нужную квартиру.

Дверь открыла Антонина в махровом бордовом халате. Волосы мокрые, явно из-под душа. Василий какое-то время молча рассматривал ее. Он так хорошо изучил ее фотографии, лицо в мельчайших деталях, что смотрел на нее практически как на близкого человека. А она уставилась на него недоуменно, явно не узнавая.

— Не узнали? — по-доброму улыбнулся ей Василий. — А я тебя, Тонечка, узнал бы в любой толпе. Да, именно так я тебя называл про себя. Антонина Григорьева, я Василий Николаев собственной персоной. В реальности, так сказать.

— Господи, зачем вы приехали? Почему даже не позвонили? Я не могу сейчас с вами разговаривать. Я с работы, устала.

— Понимаю, — мягко произнес Василий. — Я тоже с работы и тоже устал, но я не мог вас не найти, так жестоко и несправедливо вы оборвали наш с вами полный и постоянный контакт. Я реально страдаю. Разрешите войти на минуту. Я извинюсь за то, в чем был не прав. У вас дома есть кто-то: муж, дети?

— Детей нет, муж в командировке. Хорошо, войдите в прихожую, чтобы не мешать соседям. И давайте коротко все проясним.

Прихожая была большой и очень чистой. Напротив вешалки два кресла, перед ними журнальный столик. Василий удобно уселся, еще раз подарил Антонине самую широкую из своих улыбок. И подумал: «Наивна, как все женщины. Коротко проясним. Как же».

Через два часа измученная, практически обескровленная Антонина подумала даже о том, чтобы закрыться в туалете и позвонить в полицию. Она была в панике: остановить этот напор агрессивной демагогии, каких-то сумасшедших претензий и притязаний просто невозможно. Ей даже казалось, что она слышит угрозы в бессмысленных речах своего незваного гостя. Но, конечно, ее идея нелепа. Полиция увидит только приличного человека, врача, который пришел к знакомой поговорить. Тут, к счастью, позвонил телефон. Антонина не ответила сразу и произнесла:

— Василий, я прошу вас уйти. Звонит муж, и это очень важно. — И добавила уже в трубку: — Прости, Витя, что не сразу ответила: мне в дверь позвонил человек, ошибся адресом, я объясняла ему, как найти нужный дом. Да, дорогой, он уже уходит. Как ты? Я ждала что раньше позвонишь…

Она демонстративно повернулась к Николаеву спиной, разговаривая с мужем. Он, будучи в отличие от нее вежливым человеком, сказал этой спине:

— Доброй вам ночи, Антонина. До следующей встречи.

Домой Василий ехал медленно. Он в целом был удовлетворен этим первым свиданием с Тоней в реале. Он сказал почти все, что собирался, она явно была потрясена и даже подавлена мощью его доводов. Вела себя растерянно, что легко понять: она только из ванной, ненакрашенная, а тут он… И еще муж, который ее контролирует поздно вечером. Наверняка тупой и подозрительный тип. Но Василий был уверен, что главные встречи происходят по велению судьбы. Каким странным образом они нашли друг друга — он и эта необычная женщина. Да, это она! Василий не сомневался в том, что Тоня — самая милая, умная и притягательная женщина из всех, кого ему приходилось видеть.

Ночью Василий и не подумал выходить на контакт с виртуальным миром. Что ему сейчас весь мир без фото Антонины. Хорошо, что он успел многие снимки сохранить для себя. Он залил свои последние сомнения допингом и пылал до утра. Уже от страсти.

Следующие две недели стали для Антонины адом. Она боялась выйти на улицу из дома, с работы, смотрела в приоткрытые двери, старалась идти не одна, постоянно смотрела по сторонам. Василий возникал перед ней неожиданно и как будто ниоткуда, всегда в разное время. Это началось после того, как она вечером не открыла ему дверь. Он позвонил, она посмотрела в «глазок» и сказала:

— Василий, уходите, пожалуйста. Я не открою. Я устала, мне нужно что-то сделать, отдохнуть… Да о чем я. Я вообще не собираюсь вас принимать у себя дома. Да еще во время командировки мужа. Вы поймите наконец: мне это не нужно и не интересно. Вы совершенно посторонний мне человек.

Василий начал возражать своим громким негнущимся голосом, но стали приоткрываться двери других квартир, на него явно смотрели соседи. И он умолк, но продолжал жать дверной звонок с настойчивостью робота. Через полчаса Антонина упала на кровать, зажала зубами подушку и стала давиться бессильными рыданиями. Она просто не представляла, как прекратить этот кошмар.

После того вечера он и стал выскакивать на ее пути как черт из табакерки. Предъявлял свои бешеные претензии. И то начинал оскорблять ее как дикую хамку, которая шарахается от нормальных людей, то с таким же напором признавался ей в страсти и называл самой прекрасной женщиной планеты. Второе было гораздо страшнее, чем первое. Василий уверенно говорил о том, что просто идет на ее отчаянный женский призыв, что не может в этом ошибиться как врач. И что она, наконец, обязана переступить через свои предрассудки, открыться ему, своему мужу, всему свету. Она не может не ответить на его мужской зов и не слиться с ним в экстазе. Дальше шли чудовищные подробности того физиологического процесса, который непременно произойдет у них и который Василий уже представил себе так отчетливо, как будто они делают это много лет, постоянно.

Антонина отбивалась, даже пыталась пугать его полицией, но сама понимала, насколько это неубедительно: знакомый человек встретил ее на улице и о чем-то говорит. Но однажды темным осенним дождливым вечером, когда двор был совершенно пуст, Василий выскочил из-за дерева и схватил ее за руки выше локтей. Антонина не позволила себе закричать, перепугать соседей и создать совершенно вульгарную ситуацию. Она рванулась изо всех сил и негромко, с ненавистью произнесла:

— Убирайся! Пошел вон! Отстань от меня, чокнутый, проклятый чайник. Или я приму меры, как любой бы сделал на моем месте.

На него это совершенно не подействовало, и когда Антонина побежала, он догнал ее и больно вцепился в плечи. Тоня сумела повернуться и неумело, по рецепту чужих рассказов, ударила его коленом в пах. Видимо, что-то получилось, потому что он согнулся и отпустил ее. Она ворвалась в дом, в квартиру и прямо в мокрой куртке и грязной обуви упала на пол в прихожей. У нее не осталось сил ни для слез, ни для жалоб кому-то. Но в этот момент позвонил муж Виктор, и Тоня выпалила ему всю эту дикую историю.

— Извини, Витя. Я ко всему чувствую себя виноватой, потому что не рассказывала раньше. Ни тебе и никому. Боялась выглядеть смешной и нелепой. Мне кажется, только со мной такое могло случиться. Обхохочешься. А мне, кажется, уже жить не хочется.

— Успокойся, Тоня. Мне тоже как-то не сильно хочется хохотать. Билет домой на послезавтра. Раньше никак. У тебя есть телефон этого дятла?

— Есть, он же звонит, я сохранила. Но зачем? Это не будет еще хуже?

— Надеюсь, я что-то сформулирую так, чтобы было лучше. Знаю этот тип, который для демонстрации силы и храбрости выбирает именно ту жертву, которая не умеет сопротивляться.

Василий Николаев был из тех, кто всегда отвечает на звонки с незнакомого номера. Он вообще мало кого сохранял в контактах, а звонить могли и нужные люди.

И он ответил на звонок Виктора той дождливой ночью. И в этом разговоре ему удалось произнести лишь одну фразу.

— Это Василий Николаев?

— Да. Кто спрашивает?

— Я — Виктор Григорьев, муж Антонины, которую ты, мерзавец, преследуешь. Слушай внимательно: с этого момента ты имеешь дело со мной. Скоро узнаешь, каким образом. Жди.

Василий в отчаянии слушал короткие гудки. Ему не дали возможности ответить! Точно: муж и жена — одна сатана. Они блокируют людей! Эта ущербная парочка разными способами выходит на самых значительных людей и наслаждается тем, что вырубает их из своей жизни. И этот муж-негодяй, похоже, еще и угрожал ему. Василий до утра пытался перезвонить Виктору, но его вызовы сбрасывали. То же самое творила мерзкая бабенка Антонина, которая сообщила своему мужу какую-то клевету о «преследованиях». Это же практически сговор и преступный план!

Василию Николаеву казалось, что он ненавидит многих. В этот круг постоянно попадали и жена, и дети, не говоря о сослуживцах. И только сейчас он понял, что до сих пор даже не догадывался о том, как выглядит настоящая ненависть. Это голова и сердце, объятые пламенем понимания того, что зловещие враги не должны существовать на одной с ним земле. Василий все усиливал концентрацию своей спасительной смеси, пока не хватило сил на спокойную истину: «Месть подают холодной». И он постарался дождаться утра, затем плотно позавтракать, попросить у заведующего отделением свободный день. После этого Василий просто отдыхал, как человек перед трудным заданием.

Поздно вечером, когда Антонина точно вернулась с работы, Николаев подъехал к ее дому и погулял по переулку. Он внимательно рассматривал немногочисленных прохожих и выбирал. Наконец шагнул к щуплому подростку в черной куртке с капюшоном.

— Паренек, хочешь заработать? Нужно сказать пару фраз по своему мобильнику. Я наберу тебе номер.

— И сколько? — спросил подросток.

— Сто.

— Не. Двести.

— Ладно. Отойдем. Запоминай, что надо сказать.

Антонина тоже отвечала на звонки с незнакомых номеров: мало ли, вдруг кому-то нужна помощь. К ней часто обращались соседи по дому с какими-то просьбами. Ответила она и на этот звонок.

— Это тетя Тоня? — произнес полудетский голос. — Мне ваш телефон дал дворник. Сказал, что вы поможете. Я тут стою один, никого вообще нет, прямо за оградой вашего дома, и не знаю, что делать. Тут кошка лежит с перебитыми лапами. Какие-то хулиганы, наверное… Я не могу ее взять домой, и денег у меня нет… Да, сразу, как выйдете из ворот, налево, у проезжей части. Спасибо. Будем с кошкой вас ждать.

Антонина выскочила из ворот буквально через две минуты, повернула налево, стала растерянно осматриваться, даже заглянула в кусты. Затем ступила на проезжую часть и стала вглядываться во все темные пятна… И тут вылетела на полной скорости машина, которая сбила ее с ног… Василий видел, как она ударилась головой о бордюр, сразу лужа крови. Он сбавил скорость, глядя в зеркало заднего вида, увидел, что она пытается подняться. Мелькнула мысль: развернуться и проехать по ней еще раз. Контрольный, так сказать. Но рядом с ней остановилась какая-то машина. Водитель стал звонить… Нужно уезжать.

Василий заехал на мойку, тщательно вымыл машину, тихонько вошел в свою квартиру, никого не встретив, прошел к себе. И через пять минут вышел на кухню в банном халате, очень натурально зевая. Жена, как всегда в ночи, готовила еду для семьи на следующий день.

— Ох, — сказал Василий, — уже так поздно. А я проспал весь день дома: давление скачет. Даже есть не мог. Нет чего-то горяченького?

Виктор Григорьев прилетел в Москву на следующий день. Телефон Антонины был вне доступа, он сразу позвонил в издательство и узнал, что жены на работе нет и она не звонила. Виктор был юрисконсультом крупной компании. Первым делом он попытался получить информацию о ДТП в Москве и прочих происшествиях. Ничего не нашел. Затем связался со справочной «Скорой», попросил узнать, не было ли вызова к Антонине Григорьевой по такому адресу… Там довольно долго проверяли, потом сказал, что по адресу вызова не было, был вызов случайного свидетеля, который увидел наезд на женщину у дома по такому адресу. Документов при ней не было, но отвезли в такую-то больницу…

Виктор бросился в прихожую и обнаружил сумку жены с бумажником, в котором права и карты. А рядом лежал ее телефон. Он давно разрядился и не подавал признаков жизни. Но после зарядки Виктор узнал, что последний входящий звонок с неизвестного номера поступил в одиннадцать пятьдесят три вечера. Вызов «Скорой» к этому дому зафиксирован — одиннадцать пятьдесят девять…

Как пробиваться в муниципальной больнице к информации о человеке без документов, как в принципе туда попасть, если, к примеру, Тоня без сознания, — Виктор представлял. Это масса потерянного времени и, возможно, никакой результат. И он позвонил частному детективу Сергею Кольцову, который помогал ему во многих делах. Тот попросил эксперта-криминалиста Масленникова найти Антонину по своим каналам. Александр Васильевич Масленников и провел их обоих к заведующему хирургическим отделением нужной больницы. Тот показал историю болезни, сообщил:

— Свидетель позвонил только нам, а не в полицию. Ночь, боюсь, у наших врачей не было времени кому-то сообщать. Нужна была экстренная помощь. Потому нет в сводках ДТП. Но это точно наезд. Видите, на снимке — след от сильного удара с отпечатками шины. Врачи «Скорой» пишут, что пострадавшая ударилась головой о бордюр, большая потеря крови. Гематома огромная слева над ухом — в нескольких сантиметрах от виска. То есть чудом не погибла сразу. Сложный перелом левой руки. Вот что сумели сделать наши хирурги. Пока больная в медицинской коме.

Масленников внимательно рассмотрел все рентгеновские снимки и сказал:

— Все, кажется, правильно. Но разрешите мне осмотреть пациентку. И как только ее можно будет транспортировать, я, с вашего позволения, заберу ее к себе в клинику. Знаю, как в ваших условиях сложно выхаживать тяжелых больных. Вы разрешите мужу войти со мной? Он юрист, ему предстоит обращаться в органы, чтобы нашли преступника, скрывшегося с места преступления. Это пустынная улица, особенно по ночам, возможен умышленный наезд.

За Василием Николаевым пришли к нему домой вечером следующего дня. Он выслушал, в чем его подозревают, с очень натуральным изумлением, которое тут же перешло в возмущение.

— Вы с ума посходили? Это какая-то чушь и произвол. Я позавчера целый день лежал с гипертонией, главврач моей больницы в курсе. И, главное, моя жена может подтвердить. Я только поздно вечером сумел встать, чтобы поесть. Она мне подала. Я вообще практически не знаю эту женщину. Как-то общались в интернете, потом случайно встретились на улице, узнали друг друга, поговорили.

— Мне даже нравится этот человек, — сообщил оперативникам Сергей Кольцов. — Обожаю породу «ссы в глаза — божья роса». Разрешите, я постараюсь ему доступно объяснить, что есть на данный момент у следствия. Присядьте, пожалуйста, Василий Николаев, на этот стул, так нам удобнее будет рассматривать иллюстрации.

Василий возмущенно начал выступление со слов: «Все. Я звоню в прокуратуру. Это какой-то преступный сговор и заказ. Даже знаю, кто заказчик».

— Сядь, — спокойно произнес массивный оперативник, легко усадив его на стул. — Просто посмотри, тебе будет интересно.

— Начинаем? — уточнил Сергей. — Причем прямо с конца, как с результата многодневных приставаний и преследований. Вот последний звонок на телефон Антонины, запись от оператора. Речь о мифической кошке. Вот сам мальчик дает показания о том, как он за двести рублей позвонил незнакомой женщине по просьбе человека, которого он опознает по фото. По вашему фото, Николаев. Вот запись с видеокамер: собственно наезд, номера видны. Вот вы на мойке, запись с их камер. Вот показания соседей Григорьевой, которые утверждают, что вы ломились к ней в дверь постоянно в течение последних недель. Орали в коридоре, когда она вас не пускала. Так что у нас с алиби? — повернулся Сергей к жене Василия.

— Так я про это ни слова не сказала, — произнесла жена. — Это он вам рассказывал про гипертонию. Я знаю только одно: он пришел в кухню после двенадцати, даже ближе к часу ночи и попросил чего-то горяченького. Это все, что я знаю. И уже нет ничего про моего мужа, во что я не могла бы поверить.

Когда Антонина немного оправилась после операций, уже разговаривала, самостоятельно ела, Виктор осторожно ей рассказал о завершенном расследовании и о возбуждении против Николаева уголовного дела по статье «покушение на убийство».

— Ох, нет. Только не это, — в ужасе произнесла она. — Я никогда не подпишу никакие заявления, не буду давать показаний. Я не приму участия ни в чем, что было бы связано с Николаевым. Потому что, Витя, из этого контакта невозможно выйти, от него невозможно избавиться. Это не человек. Это… чугунный ржавый чайник. Это беда, которая не кончается.

— Успокойся, Тоня. Дело открыли и без твоих заявлений. Тяжкие преступления расследуют без обращений жертвы. И я надеюсь, что у тебя будет много времени, чтобы отдохнуть от этой беды. Даст бог, сумеешь все забыть.

— Чугунный ржавый чайник? — переспросил у Виктора Кольцов, когда тот сел в его машину и передал слова Тони. — Хорошо. Такой основательный, окончательный и точно пожизненный приговор ни за что не получится у суда. Для подобных открытий нужно быть нежной и страдающей женщиной.

Николаеву дали пятнадцать лет общего режима. Первое письмо с зоны он отправил в Москву. Антонине Григорьевой.

Тоня принесла его в квартиру из почтового ящика, держа двумя пальцами на расстоянии от себя, как живую мерзкую субстанцию. Положила на металлический поднос и подожгла. Смотрела на этот крошечный костер глазами, полными отчаяния. Виктор ошибся. Нельзя отдохнуть, нереально забыть о том, что чужая, яростная, агрессивная воля отовсюду протягивает к тебе свои ядовитые когти.

Везение

Везение — это то, что у других. Это та самая рубашка, в которой рождаются особо отмеченные судьбой, та серебряная ложка во рту, которая защищает избранного обладателя надежнее охраны и оружия. Для безразмерного количества тех, кому хронически не везет, чужое везение — самый убедительный повод для мук отчаянной зависти, иногда мотив для мести.

И только сами признанные везунчики могли бы рассказать о том, в какую тонкую шелковую нить им удавалось вцепиться, как в канат, чтобы выбраться из глубокого провала. Как, не смывая кровь с разорванных в клочья ладоней, они принимались разгребать заваленные выходы к свету. Как рыдали в полном безмолвии горькими, безнадежными слезами, умоляя предательницу-удачу даже не вернуться, только подарить груди один свободный вздох.

Они могли бы рассказать об этом, но не станут, потому что сам факт везения нельзя оскорбить сомнениями. Его сияющий облик, обращенный к миру, невозможно затуманить серыми облаками реальности. Везение не простит обиды. Оно на самом деле уйдет, оставив лишь тяжкий труд и тоску.

Лилии Сорокиной всегда везло. Это знали все: в школе, в институте и в ее деле, в котором она сразу заявила о себе уверенно и ярко. Лилия стремительно развивала каждый маленький успех, превращая его в настоящую победу.

Лиля очень рано поняла, чем хотела бы заниматься, когда вырастет. Это должна быть профессия, которая исключает однообразный, монотонный труд, основанный на бесконечном повторении одного и того же. К примеру, как у мамы — преподавательницы экономического вуза. Это не должно быть тяжким бременем постоянного преодоления проблем и препятствий неуклюжего и коварного бизнеса, как у отца — владельца одной из строительных компаний.

Лиля в деталях, которые уточнялись с возрастом и опытом, представляла себе красивое, яркое, даже праздничное дело, которое возникнет из ее детской страсти к нарядам кукол, интерьерам их игрушечных домов. Из ее подросткового восторга перед возможностью творчества. Из твердого убеждения юности в том, что выбранное дело непременно должно привести к финансовой стабильности и как результат — к полной независимости.

Лиля закончила Художественно-промышленную академию Строганова и не стала устраиваться в уже существующие фирмы. Она взяла у отца — строго в долг — не слишком большую сумму и открыла свою, поначалу крошечную, студию дизайна. Сама в ней была и мастером, и пиарщиком, и бухгалтером. В первые месяцы у нее было три сотрудника.

Прошло чуть больше года, и студия дизайна «У Лилии» стала одной из самых успешных, затмив многие старые подобные компании и пробившись к серьезной финансовой устойчивости. Лилия постоянно развивала направления дела. Они сначала занимались только интерьером квартир, потом включили дизайн домов, садов, творческих мастерских. Затем появилось отделение личных стилистов, которые гарантировали клиентам уникальный образ: одежда, прическа, макияж, профессиональные фотосессии и даже оригинальное распространение художественных снимков. У них появлялись все более известные и богатые клиенты. А витриной студии стал потрясающий портрет самой Лилии, виртуозно созданный из обычной любительской фотографии. На нем тоненькая сероглазая девушка с белокурыми волосами, которые нежно облегают аккуратную головку и плечи, падают свободными прядями на лицо, освещенное не только ярким солнцем, но и теплым светом изнутри. Девушка стоит посреди высокой травы, закинув руки за голову, и влюбленно улыбается всему, что видит и ощущает. А большие серые глаза, чуть прикрытые ресницам, такие серьезные… Любой, взглянув на этот портрет, скажет: это не простой, это много знающий, понимающий, надежный человек.

Лилия Сорокина купила небольшую, очень удобную квартиру в хорошем доме на Кутузовском проспекте, обставила ее изысканно, стильно и без лишних затрат на вульгарную «роскошь». У нее была изящная и уместная одежда на все случаи жизни, не самая дорогая серебристая машина. Она могла себе позволить то самое шикарное существование, к которому так стремятся дорвавшиеся до какого-то успеха женщины ее возраста. Но Лилия терпеть не могла лишнюю суету и всякую мишуру. Ее простота и естественность — это фирменный знак дела, и Лилия никогда об этом не забывала.

Между тем ей исполнилось тридцать два, и мама уже не слишком старательно скрывала свои переживания по поводу того, что Лиля до сих пор не вышла замуж. Да и отец, который уже несколько лет тяжело болел, однажды сказал:

— Я так тобой горжусь. Одно плохо — то, что ты одна. Мне хотелось бы знать, что у тебя есть защита, перед тем, как я уйду…

Лиля вовсе не считала, что она одна. У нее немало друзей из числа одноклассников и однокурсников, хороший, преданный делу и ей коллектив и масса знакомых. Бывали и короткие романы, но ни с кем ничего серьезного пока не получилось. Мужчинам не очень нравится, когда для возлюбленной на первом, на втором и далее местах — только дело. А у Лили именно в плане главной встречи везения пока не случилось. Она ни разу еще не сказала себе: это оно, это только мое. А иначе не стоит создавать себе иллюзорную картинку из обрывков представлений об идеале. Не выходить же замуж по условному календарю ничего не гарантирующего пресловутого «выданья». Она, пожалуй, больше сожалела, что в кругу приятных друзей и знакомых так и не встретила одну-единственную подругу, с которой можно было бы обсудить даже то, что иногда боишься сказать самой себе.

Тем вечером в середине августа она возвращалась с приема по случаю помолвки своей постоянной клиентки — довольно популярной актрисы сериалов. Удушливую жару внезапно смыло сильной грозой. Лилия вышла из машины в длинном платье, в туфлях на очень высоких каблуках, добежала до ступенек подъезда, ступила на мраморную площадку у входа — каблуки заскользили, разъехались, и Лиля упала, больно разбив колени. Чуть не расплакалась, путаясь в отяжелевшем мокром подоле и пытаясь подняться, несмотря на резкую боль.

И вдруг ее уверенно и мягко обхватили чьи-то руки, приятный женский голос произнес:

— Осторожно поднимаемся, дорогая, я вас держу. Просто расслабьтесь: я точно не дам больше упасть. Вот так. Теперь сбросьте туфли, дальше пойдете босиком, иначе никак. Я доведу до квартиры. Знаю, где вы живете. Я ваша соседка, живу этажом ниже. Зинаида. Вы — Лилия Сорокина, как всему дому известно.

В своей квартире Лиля, уже переодетая в халат, выпила лекарства, принесенные Зинаидой, и рассмотрела свою спасительницу. Коренастая, темноволосая женщина примерно сорока лет с круглым доброжелательным лицом.

— Наше ощупывание показало, — улыбнулась Зинаида, — что переломов нет. Остальное поправимо и без врачей. Я, кстати, тренер спортивной школы, знаю, как лечить травмы.

Лиля пару дней провела дома и сразу заметила одну, нехарактерную для себя вещь. Обычно во время редких недомоганий она больше всего стремилась к полному уединению. Даже любила моменты вынужденного отдыха: всласть отлежаться, отоспаться наконец, насмотреться до перенасыщения самых хороших, равно как и самых глупых сериалов. Но после неудачного падения и явления соседки Зинаиды в качества ангела-спасителя Лиля постоянно ждала ее возвращения. Она без особой боли передвигалась по квартире и могла, как всегда, заказать любую еду по интернету, принять курьера, разогреть. Но ей вдруг расхотелось. Лиля терпеливо ждала, когда Зинаида придет к себе после своей спортивной школы. Лиля даже высматривала ее у окна. Знала, что она в своей квартире сейчас разогреет то, что приготовила им обеим с вечера, и придет кормить бедную Лилю. В этом было что-то из детства, когда мозг немного туманил жар простуды, и тут появлялась бабушка, ласково гладила взмокший лобик, поправляла одеяло, создавала мягкую стену из подушек, усаживала, кормила только что приготовленной простой и неповторимо вкусной едой.

Зина приносила борщ, теплые, разной, не очень красивой, формы куриные котлеты, домашний винегрет вместо гарнира. Потом нарезала кусочками фрукты, давала чашку горячего глинтвейна. За минуту до ее прихода есть совсем не хотелось. Но аппетит появлялся, как только Лиля садилась в кухне за накрытый стол, вдыхала запах еды, приготовленной для нее.

Наверное, впервые в жизни Лиля рассказывала другому человеку так много подробностей о себе, своих мыслях, пристрастиях, чувствах. Только Зине доверила свою тоску из-за неизлечимой болезни папы. Сообщила, что строит для родителей прелестный домик в ближнем Подмосковье и страшно торопит строителей. Они должны успеть пожить там втроем. Непременно втроем.

Зина была очень хорошим слушателем. Она никогда не прерывала, не задавала лишних вопросов, но умела даже дышать так, что Лиля чувствовала поддержку безусловного понимания.

Потом они выходили на спокойную, неторопливую прогулку. Только с Зиной Лиля и рассмотрела свой двор, раньше никогда времени не было. Зина говорила:

— Гуляем спокойно, ступаем равномерно, с равной силой тяжести на обе ноги. Если заболит — не страшно. Перелома не было, а ушибы не критичные. Но нельзя забывать, что суставы все помнят, а скоро начнутся холода, и они постараются заныть. Тебе нужно изучить все неприятные ощущения, прийти к собственному способу снимать дискомфорт, подчинять себе свое тело до самой маленькой косточки.

Лилю эти уговоры прямо убаюкивали на ходу. Отдыхали они на скамейке у детской площадки. Там Зинаида доверчиво приоткрыла Лиле дверь в свой личный мир с его страданиями и преодолениями.

— Муж бросил меня из-за того, что я бесплодна, — спокойно рассказала она. — Сейчас у него есть ребенок от другой жены. А я по нему совсем не тоскую, просто другого не ищу: какой смысл. У меня своя печаль: я очень хотела ребенка. Но смирилась, конечно. А на чужих детей обожаю смотреть. И знаешь, чем я занимаюсь? Никогда никому не рассказывала. Я выбираю самого милого для меня малыша и мысленно присваиваю его. Представляю, как мы вместе с ним идем домой, я его купаю, кормлю, читаю сказки. Так я подчиняю себе свой дискомфорт.

Наверное, Лиля ослабела после своего падения, потому что сопереживание подруге ощутила очень остро. И да, она произнесла про себя это слово — подруга. Дома подумала, что эта их взаимная привязанность быстро пройдет, когда Лиля выйдет на работу. То есть послезавтра, как она уже сообщила коллективу. Но уже через два дня она поймала себя на том, что после работы почти бежит от машины в квартиру. Она надеется, она хочет увидеть Зинаиду. Та пришла, как будто услышала безмолвный зов. Улыбнулась и сказала:

— Наверное, я тебе помешала. Но смотрю целый вечер в окно, жду, когда ты появишься. Привыкла, наверное. И заодно шоколадный торт испекла.

Ночью Лиля подумала о своем везении. Оно все же привело к ней настоящую подругу. Для большинства людей это просто норма. А для Лили, которая так прекрасно обходилась без плотного контакта с другим человеком, границы эмоционального существования раздвинулись.

Так и повелось. Они ужинали вместе, и Лиля рассказывала подруге то, что не всегда могла поведать родителям. О сложностях в деле, иногда в отношениях с людьми. О том, что пришлось потерять, и о том, что получили. Доход компании, свой личный процент. Как собирается вложить, на что потратить.

По выходным они продолжали свои прогулки по двору с отдыхом у детской площадки.

Однажды вечером Зинаида пришла позднее обычного, голова повязана шерстяным платком.

— Мигрень, — хрипло сказала она. — Скручивает примерно раз в месяц. Пыталась уснуть, ничего не вышло. Только стало тошно одной. Давай попьем вместе чай. Мне, пожалуйста, очень крепкий и сладкий.

Уходя, она протянула Лиле ключ:

— Это от моей квартиры, второй. На всякий случай.

Лиля прицепила его на брелок и протянула Зине запасной ключ от своей квартиры. Действительно: как они раньше не догадались.

Однажды в воскресенье, после двух недель холодных сентябрьских дождей на небо победно выкатилось яркое солнце. Оно не слишком грело, но лужи мгновенно высохли, а двор сразу стал нарядным и радостным. Подруги погуляли, приземлились на свою скамейку. Лиля накануне очень поздно вернулась: нужно было закончить важный заказ. Она разомлела в яркости и нежности этой осенней прощальной неги. Лениво подумала:

— Господи, какие бывают минуты, оказывается. Как будто ты сделала то, что нужно, и небо тебя награждает золотым светом, а ты знаешь, что завтра начнешь с другой ступеньки, и все будет лучше, разумнее и нужнее людям. А рядом верная подруга, домой сейчас вернусь не одна.

Возможно, Лиля даже задремала, потому что заметила рядом с собой незнакомого человека, когда он легонько коснулся ее плеча.

— Ради бога, извините, — произнес он, — вы отдыхали. Я немного подождал, даже хотел уйти, но… Там мама…. Короче, мы вас с утра искали. Мама в инвалидном кресле. Сейчас в машине. Это была ее идея. Но если совсем не тот момент, мы уедем. Мы просто не знали, что студия сегодня не работает. Один знакомый сказал, что вроде без выходных.

Рядом на скамейке не было Зины. Лиля поискала ее взглядом и увидела на детской площадке: Зина помогала встать упавшему и ревущему малышу.

— Если честно, я ничего не поняла, — сказала Лиля незнакомцу. — Кроме того, что вы с мамой думали, что студия работает без выходных. А почему вы об этом думали? И как нашли меня?

— Охотно объясню, — ответил незнакомец, присаживаясь рядом с Лилей. — Кстати, меня зовут Николай Петрович. Моя мама — художница. Недавно она перенесла инсульт, сейчас сама не ходит. Живет она в своей квартире. Я, конечно, сразу нанял сиделку. Маме стало гораздо лучше, есть надежда, что пойдет. Но нужны всякие приспособления для передвижений, лечебной физкультуры. Только маму страшно угнетает то, что квартира похожа на больничную палату. Она иногда даже плачет, говорит, что не хочется глаза открывать. Ну, мне один друг и посоветовал обратиться в студию «У Лилии». Говорит, только они могут так все переоборудовать, что станет уютнее, красивее, чем было. И быстро. Мама услышала и с тех пор только об этом и говорит. И ее врач поддержал: сказал, что качество жизни может приблизить восстановление. Я всю неделю работаю, вот и поехали в выходной. Даже не сообразил позвонить. Поцеловали закрытую дверь, но тут вышел из будки охранник. Посмотрел на маму, которая чуть ли не плачет, дал вашу карточку. В ней мобильный и домашний телефоны. Я пробил в машине адрес по телефонному справочнику. Домашний у вас не отвечает, мобильник отключен. Но день такой хороший, что мы просто решили прокатиться. Наш дом недалеко. Ну а тут, в вашем дворе, все знают, где вы живете. Показали и эту скамейку. Вы уж простите меня.

— Да ничего страшного, — произнесла Лиля, изо всех сил стараясь подавить в себе раздражение. — Я даже польщена тем, что вы выбрали именно нас. Очень сочувствую вашей маме. Но вы же не думали, что я прямо сейчас поеду переоборудовать ее квартиру? Мы сначала обсуждаем все в офисе. Составляем смету, договор. Затем работают мои подчиненные, а не я. И у меня действительно выходной. Я его очень ждала.

— Бог мой! Какой же я тупой. Я должен был с этого начать. Ни о какой работе сейчас речи, конечно, быть не может. Маме просто было бы приятно с вами познакомиться. Она почитала о вас в интернете и даже взяла с собой буклет своих работ, чтобы подарить вам. И мы сразу уедем. Речь о минутах, а у мамы будет настоящий праздник.

Лиля нашла взглядом Зинаиду, которая все еще хлопотала вокруг малыша. Негромко окликнула ее и показала жестами, что дойдет только до стоянки и сразу обратно. Зина закивала. Лиля взяла сумку, которую брала с собой даже во двор. Вдруг захочется зайти в магазин. Мобильник она на прогулке отключала, но время от времени проверяла входящие звонки и сообщения. Вдруг от родителей. Поднялась и сказала:

— Пошли.

Они дошли до стоянки за домом, Лиля хотела повернуть туда, но Николай Петрович взял ее за локоть и сказал:

— У меня водитель. Видимо, его попросили уехать с вашей стоянки. Вот он, машет от проезжей части.

Они прошли к большому черному джипу на дороге. Спутник Лилии сказал:

— Мама на заднем сиденье, вытаскивать ее — целая история. Да и вам с ней посидеть одну минуту там будет удобнее.

Из машины вышел крупный мужчина, вероятно водитель. Открыл перед Лилей дверцу. В это время откуда-то появился еще один человек, Лиля почувствовала, что обе ее руки крепко сжали выше локтей. Потом был болезненный укол в предплечье сквозь тонкий джемпер, и практически сразу солнечный свет погас, как будто его выключили, все качнулось перед глазами… Лиля обнаружила себя на заднем сиденье. Медленно и тяжело сообразила: тут нет никакой мамы, с двух сторон сидят мужики, и они мчатся на большой скорости от дома.

Ей вкололи явно что-то обездвиживающее. Руки и ноги окаменели, даже веки стали тяжелыми. Во рту пересохло. Время утонуло, пропало, Лиля не могла понять, каким образом исчезли дорога, тротуары. Машина ползла между густыми деревьями. Затем она остановилась. Ясно было, что они в глухом лесу. Лилю вытащили из машины, и кто-то на руках понес ее сквозь высокие кусты.

Все, что происходило дальше, осознать было нереально. Кроме одного: это такая страшная беда, такие муки, что надо умолять собственное сердце остановиться. Лиля лежала на мокрой траве, один мучитель поднял ее голову, другой громко и четко произнес:

— Объясняю доступно и только один раз. Ты просто делаешь то, что тебе говорят. Только в этом случае не будет очень больно и останешься живой. Работаем не спеша. Сначала пишем твой пин-код к картам. Затем ты на своем смартфоне заходишь в мобильный банк к счетам, дальше мы сами переведем все, что нужно. Ты поняла?

Лиля поняла. Как ужасно, что ее мозг скован той дрянью, которую они вкололи. Ей нужно придумать одно: как перевести им все свое, кроме того, что на счете, куда она переводила часть своего дохода на случай экстренных ситуаций и срочных расходов студии. Нужно сразу выйти на этот счет и быстро заблокировать его.

Пальцы совсем не гнулись, чужая ладонь держала ее кисть… Когда Лиля попыталась нажать «заблокировать», телефон у нее вырвали. От страшного удара по лицу она опрокинулась, на секунды потеряла сознание. Они сунули ей под нос ватный диск с нашатырем, вернули… И когда она вновь начала чувствовать и понимать, стали жестоко избивать руками и ногами. Лиля временами видела кусочек серого облака и молила его спасти ее: послать быструю смерть.

Дальше ей доступно объяснили, что за любую попытку обмануть ей будут отпиливать по одному пальцу. Показали ножовку.

Все кончается… Лиля сделала то, что ей велели… И просто ждала: они добьют ее быстро или бросят помирать тут долго и мучительно.

Но она страшно ошибалась. Самое чудовищное, невероятное, невыносимое было впереди. Три ненавистных, вонючих и в конец осатаневших бугая насиловали ее самым садистским и жестоким образом. По очереди и вместе. В какой-то момент Лиля с облегчением почувствовала, что ее сердце останавливается. И тут раздался голос над ухом:

— Все, ребята, уходим. На мокруху мы не подписывались.

Последнее, что Лиля видела: один тип ломает и топчет ее телефон, рвет на кусочки симку.

Все пропало… И вдруг что-то мокрое и холодное ласково ткнулось в ее разбитые губы… Лиля с огромным усилием открыла глаза и увидела перед собой меховую морду немецкой овчарки, карие умные глаза…

— Держитесь, девушка, — произнес нормальный человеческий голос. — Я уже вызвал «Скорую» и полицию. Мы с Диком дождемся. Мы будем рядом.

Потом были провалы и короткие просветления, когда ужас произошедшего становился все очевиднее и полностью парализовал волю, желания, нормальные эмоции. Только тошнотворная муть в голове, под сердцем и, кажется, вокруг Лили. Она не может шевельнуться, сделать глоток воды… У нее разбиты челюстные и скуловые кости, выбиты передние зубы… Разрывы после изнасилования… Наркоз, операции, повязки, трубки… И одно понимание, оставшееся от всей сознательной и полной жизни Лили, которой всегда везет: «Я не хочу». Без продолжения. Это касается всего без исключения: света, темноты, холода, тепла, жизни и смерти. Да, Лиле даже не хотелось делать то самое усилие, которое необходимо для перехода в окончательное отсутствие.

Но везение — бог избранников судьбы — не оставило Лилю в тине бездействия, безверия, безнадежности. И однажды утром она открыла глаза широко и сознательно — для того, чтобы что-то увидеть. Пут бинтов на ней почти не было, боли она не чувствовала. Медсестра поставила на тумбочку поднос с едой, которую Лиля смогла есть сидя. Это оказалось даже вкусно.

А после завтрака к ней вошли три посетителя. Заместитель Никита, следователь Юрий Кузнецов и бывший клиент — частный детектив Сергей Кольцов. Лиля сама занималась интерьером его маленького офиса.

Гости преувеличенно восторгались тем, как она хорошо выглядит, как отлично держалась все время.

— Можно без этого? — взмолилась Лиля. — Ну как вам только в голову пришло рассказывать о том, что я хорошо выгляжу. Это не смешно.

— Это не смешно, — серьезно произнес Кузнецов. — Особенно для того, кто вас видел в самый первый день. Для меня. Так что я имею право сказать, что тогда и сейчас — небо и земля.

— Спасибо, — несмело, в первый раз улыбнулась Лиля.

— Можно вопрос? — Сергей Кольцов нежно взял Лилю за руку. — Ответить на него можете только вы. Мы, конечно, пришли просто навестить. Я даже мандарины прихватил, как водится. И если уже утомили, то скажем еще пару комплиментов и откланяемся. Но если вдруг вы захотите… Дело в том, что для расследования важны минуты, не то что дни. Я к тому, начинать ли нам серьезный разговор?

— Да, — уверенно произнесла Лиля.

— Только сначала я ей скажу, ок? — Никита придвинул стул к Лиле. — Пока они не начали задавать свои вопросы. Лиля, уведенные деньги отследили. Счета получателей заблокировали. Вернуть реально, там просто много формальностей. И еще: подонки пошарили в твоей квартире. Там беспорядок, но мы все уберем, когда следствие разрешит. На полу валялась твоя шкатулка, в которой были украшения… Их забрали. Мне очень жаль. У тебя были такие красивые бриллиантовые сережки, нитка жемчуга… Но это не самое страшное, да? И еще: наличные у тебя были дома?

— Да. Четыреста пятьдесят тысяч.

— Тогда их тоже нет. И главное. Преступников пока не взяли. Они все время уходят на угнанных машинах. Но личности вроде бы установлены.

— Ничего, если дальше я пообщаюсь с пострадавшей? — сурово спросил у Никиты следователь.

— Конечно. Я просто хотел первым что-то полезное сказать. Так Лиле будет приятнее.

— Дверь в квартиру выломали? — спросила Лиля.

— Да нет вроде. То ли отмычка, то ли ключ. Лилия Романовна, вы давали ключ своей подруге Зинаиде Геннадьевне Арининой? — решительно вступил Кузнецов.

— Да, — медленно ответила Лиля. — Это моя подруга Зина. А что? Ключ у нее украли?

— Все значительно хуже. Одна ДНК в вашем теле совпадает с ДНК Арининой. Мы проверили не только ее, а всех людей, с которыми вы близко контачили. Слишком много нужной информации было у нападавших. Так, мы вышли на родного брата Зинаиды и уточнили его ДНК. Это Эдуард Геннадьевич Аринин, ранее судимый. То есть его ДНК и отпечатки есть в базе.

— Но у Зины фамилия мужа, — растерянно прошептала Лиля. — Это ошибка какая-то.

— Не было у вашей Зины никакого мужа, — сказал следователь. — Они с братом-погодком с подросткового возраста занимаются воровством, угонами, крупными хищениями. Так что вашу дверь, скорее всего, открыли тем ключом, который вы ей доверчиво дали. Кроме того, в день, когда вас похитили, никто не приезжал в студию, не беседовал с охранником. Никакой мамы в кресле. И по вашим телефонам никто не звонил. Они сразу приехали к дому и уверенно нашли вас на скамейке. Зинаида их вела. Сейчас она дает показания, точнее, врет из последних сил. Но разберемся. Лилия, вы уверены, что мы можем продолжать?

— Нет. Точнее, уверена, что больше сейчас не смогу. Я потом… Я постараюсь.

Из клиники Лилю забирали мама с папой, чтобы привезти дочь в теплую родительскую квартиру, подальше от той, страшной, в которой и началось это дикое преступление. В такси и дома они говорили только о том, какая молодец Лиля, как она боролась за свою жизнь. И, конечно, о ее везении.

— Тебя многие так любят, — говорила мама. — Я даже не представляла себе, в какой степени и сколько людей переживают за тебя. Спать я не могла, сидела ночами в интернете, читала комментарии к разным публикациям. О твоих сотрудниках даже не найду подходящих слов. Разве что — это наши родные люди. Взять хотя бы ту чудесную клинику, которую они нашли и оплатили. И этот милый блондин, сыщик Кольцов, который сказал мне, что ты гениальный дизайнер и прелестная женщина… Это же он все раскопал про брата твоей чудовищной Зинаиды… Ладно, не будем об этом… Папа купил шампанское, мы просто будем обедать и радоваться, что наша девочка с нами. И ты уже становишься красивой, как прежде, нужно только обязательно поправиться.

Эдуарда Аринина и его подельников нашли и взяли благодаря Зинаиде. Ей предложили сделку: домашний арест и затем условный срок по суду в обмен на помощь в поимке преступников. Зинаида не думала и секунды, сразу согласилась.

На очной ставке с сестрой Эдуард даже рассмеялся:

— Сказать честно, Зинка? Я давно ждал, когда ты, сучка, и меня сдашь. Такое количество лучших подруг, женихов, коллег и даже любимых учителей поставляла нам в подарочной упаковке, перевязанной бантами. Это твое единственное достоинство — для тебя не бывает исключений.

Похитители известного дизайнера Лилии Сорокиной получили огромные сроки по статьям грабеж, групповое изнасилование, покушение на убийство. Следствие представило суду информацию о предыдущих преступлениях. Зинаиде Арининой дали восемь лет условно.

Вечером к Сорокиным приехал на ужин Сергей Кольцов. Они выпили не за то, что кто-то сейчас сидит в клетке, а за то, что закончился страх Лили, ее несвобода, время коварной измены ее везения.

— Я только не понял, Сережа, — сказал папа. — Что такое условный срок для такой прожженной преступницы, как Зинаида? Это же практически свобода. Может творить что хочет.

— А я на что, Роман Денисович? — ответил вопросом Сергей. — Я-то отлично представляю, что мадам хочет и как умеет творить. Разумеется, ничего другого в этой голове уже не появится. Потому вряд ли долго получится наслаждаться свободой. Условный срок заменят реальным на стадии примерки, так сказать. Доказывать намерение — это мой конек.

Ночью Лиля горько плакала, зажимая рыдания подушкой. Ее талантливые руки дизайнера никогда не смогут вырезать уродливое пятно страшной беды из красивой картины собственной жизни. И да, ей больно хоронить свое доверие и память о нежной дружбе подруг, чьи сердца бились в унисон лишь в воображении одной из них.

После трагедии Лили Сорокиной прошло больше полугода, а эту историю продолжали обсуждать в Сети. Лиля даже прекратила пользоваться интернетом вне работы.

Однажды вечером после трудного, но плодотворного дня Лиля задержалась в своем кабинете. Сотрудники уже разошлись. А Лиле так не хотелось выходить из продуманного уюта за пределы стен, которые, наверное, созданы ее везением. За порогом уже темнота, а она вечно прячет тоску и мысли об одиночестве.

В дверь вдруг тихо постучали. На пороге показался незнакомый человек. «Ох, — подумала Лилия. — Сейчас начнет ныть, что задержался в пробке, но просит принять его заказ».

— Вы не заметили? — строго спросила она посетителя. — Наш рабочий день закончился. Никого уже нет. И я сейчас встану и поеду домой. Какой бы ни была причина, по которой вы так опоздали.

— Я действительно невероятно опоздал, — мягко ответил посетитель. — И причина, наверное, самая глупая. Однажды мы с Диком нашли в лесу истерзанную полумертвую девушку, проводили ее носилки до машины «Скорой». И с тех пор я читаю о ней только в интернете. Узнал, кто вы, буквально на следующий день, но не стал искать. Не хотел быть напоминанием о несчастье, боли, беспомощности и унижении. Ждал, пока девушка все преодолеет и вернется в жизнь такой прекрасной, какой многие ее видели на витрине этой студии. Я сам хирург, так что все преодоления представляю в деталях. И вот приехал поприветствовать, моя лесная находка, которую невозможно забыть. Вы лучше, чем на витрине, и это точно не комплимент. А я — Антон Серебряков.

— Боже, — потрясенно произнесла Лиля. — Я помню тот момент, все время пытаюсь вспомнить человека, но все, что уцелело в памяти, — это мокрый и холодный нос собаки и голос… Этот голос. Не могу и сейчас вас рассмотреть, как будто пелена в глазах. И встать не могу, чтобы обнять вас. Ноги отнялись. Я не вернулась в жизнь, это вы меня вытащили из страшной смерти.

Она сумела встать и обнять его. У нее получилось рассмотреть его строгое, умное, больше чем красивое лицо. Есть такое везение — дождаться минуты, которой вроде и не могло быть. Горячий свет после полного провала.

— Где Дик? — спросила Лиля.

— В машине, — ответил Антон. — Он ведь тогда был главным. Я просто шел за ним.

Фобия

Семен Михайлович ушел с должности психотерапевта городской психиатрической больницы в никуда. В первое свободное утро он мужественно вынес измученный взгляд жены Веры, кардиолога районной поликлиники. Она впервые за всю их жизнь видела мужа за завтраком еще небритым, в майке и старых джинсах. И она, конечно, ни за что не скажет, как ей страшно за их общее будущее. Вера насмотрелась на коллег и пациенток, мужья которых потеряли работу. Стали невольными иждивенцами и мучениками в очередях хоть за какой-то зарплатой. Но их, по крайней мере, уволили, сократили, а Семен ушел сам. И не просто из конкретной больницы. Семен ушел из системы. У него смутные фантазии о собственном деле, а Вера в состоянии думать лишь о том, что наступит день его зарплаты — второе число, — а в его телефоне не звякнет долгожданная СМС о поступлении денег. А у них сын и дочь в разных институтах, Петя на третьем курсе, Света на первом. Оба на коммерческих отделениях. Сбережений, которые они буквально с кровью долгие годы отрывали от расходов, — их кот наплакал. И это самое подходящее определение, потому что коты плачут реже и меньше, чем люди.

— Верочка, расслабься, — не вынес напряженного молчания Семен. — Я хочу работать один, но это не значит, что я не заручился поддержкой опытных людей, которые помогут поставить и раскрутить дело. И рынок я изучил: частные психотерапевты сейчас очень востребованы. Да и плата у них за час сеанса. От ста шестидесяти рублей. Вызов на дом дороже. Понятно, что сначала нужны расходы: аренда помещения, лицензия частного предпринимателя и прочее. Но у такого количества врачей получается. Я знаю совсем никакущих как специалисты врачей, которые очень даже преуспевают. Ты настолько не веришь в меня?

— Я верю в тебя, — слабо улыбнулась Вера. — Я не верю в то, что кто-то еще сразу поверит в тебя. Я не верю в стабильность своего дела у обычного честного человека — не мошенника, не взяткодателя и взяточника. Проверяющие инстанции замучают. Да и психи бывают разными, в том числе сутяжниками и фантазерами. Тебе ли не знать. Что-то не понравится — по судам затаскают. Или вообще: придет после сеанса с тобой и повесится, оставив записку с твоим именем. А кому-то надо будет открыть для галочки дело о доведении до самоубийства…

— Остановись, дорогая. У меня прямо мороз по коже от того, что ты в таких деталях уже представила себе мой крах. Я был не в курсе. Но не все так плохо. И лучше один раз попробовать, чем жалеть до конца жизни, что не сделал этого.

— Ну, раз тебе так лучше, то и мне тоже. Мы вместе, только в этом и можно не сомневаться. Рада, что ты хотя бы отдохнешь от своей штатной однообразной и совсем не плодотворной работы. Я хорошо это понимаю.

Семен подумал о том, как он любит эту женщину — трусливую, отважную, проницательную, наивную и всегда преданную. Подумал, но не сказал вслух, чтобы не прозвучало слишком безвкусно. Лучше потом, когда у него получится развеять самое маленькое ее опасение.

Тот, кто уходил на вольные хлеба с привычного постоянного места, от регулярной зарплаты, пусть ее регулярность — это единственное преимущество, — тот ни с чем не перепутает сплав тревоги, круглосуточного напряжения, разного рода сомнений и страхов. У Семена не было сомнений лишь по одному поводу: то, что он ушел из казенной системы формальной помощи людям с больной душой, — правильно. Никому не помогли его пятнадцатиминутные консультации для отчетов лечащего врача. Выздороветь в тяжелых условиях нищих больниц с самыми дешевыми, грубыми и в лучшем случае бесполезными лекарствами можно только случайно. Самое невыносимое — секрет Полишинеля таких учреждений. В психушках держат большое количество совершенно здоровых людей. За этот плен, лишение несчастных всех прав, денег, имущества заплатили родственники, какие-то недруги, начальство, заказчики судебных решений — всегда с меркантильными или чисто репрессивными целями.

А у Семена Михайловича все получилось! И лицензия, и аренда помещения, а его сайт стал одним из самых посещаемых среди подобных. Он даже удалял слишком восторженные и не очень нормальные отзывы людей, которые писали, как он вернул им радость жизни, теперь они горы собираются свернуть. Насчет гор, конечно, надо долечить…

Через год частный психотерапевт Семен Назаров сидел в своем маленьком, но очень уютном, даже стильном кабинете и просматривал длинный список пациентов на сегодня. Записывала людей его секретарь Тася. Ее комнатка вообще размером не больше сундука, но там есть вся необходимая техника. А недавно они с Тасей даже приобрели кофеварку и тостер. Просто жируют теперь! Так достали Семена жуткие и «полезные для здоровья» пирожки с чем-то зеленым и противным, которые передавала с Тасей ее мама.

Он посмотрел на часы: ровно девять, начало приема. Дверь открылась в ту же секунду. Большое удобство маленького кабинета. Семен, сидя за своим столом, прекрасно рассмотрел возникшую на пороге посетительницу. Лет сорок, плохо сохранилась, лицо бледное, кожа сухая и вялая, глаза больные, смятенные. На женщине явно дорогое пальто из отличного кашемира, но верхняя пуговица оторвалась, а нитка висит. У нее густые каштановые волосы, стильная стрижка, но…Она не мыла голову как минимум неделю. Да, это пациентка: неврозы, депрессия, возможно, панические атаки и, конечно, бессонница.

— Присаживайтесь в кресло, — приветливо произнес он. — Пальто можно повесить на вешалку. Я начну заполнять вашу карточку, а секретарь Тася принесет вам кофе, если хотите. Вы — Евдокия Никитина, я правильно понял?

— Да, — отрывисто произнесла женщина, сняла пальто и бросила его на спинку кресла. Сама подошла к столу и осталась стоять. — Но при чем тут моя карточка? Чем вы собираетесь ее заполнять? Вы даже не спросили у меня, по какому поводу я пришла.

— Мы с этого и начнем. Жалобы, симптомы, предполагаемые причины.

— Семен Михайлович, у меня нет никаких симптомов. Я пришла потому, что у меня похитили дочь!

Евдокия присела на краешек кресла и зажала рот рукой, вероятно, чтобы сдержать рыдание.

— Я очень сожалею, — произнес Семен. — Но когда это случилось? И вы уже сообщили в полицию?

— Случилось формально два дня назад. И полиция тут ни при чем. Катю увез ее отец якобы к своим родителям.

— Вы в разводе? Он борется за права опеки? У вас есть основания думать, что он увез ребенка не к родителям? Извините, что так много вопросов, но, возможно, вам нужно что-то предпринимать. Я просто врач, если вы не поняли. Я только лечу.

— Нет, мы не в разводе. Так что Толя борется не за опеку. И я не могу точно утверждать, что они не у его родителей. Там поселок, часто без мобильной связи.

— Не за опеку… За что же он, по-вашему, борется?

Семен уже понимал, что главная проблема все же в том, что новая пациентка и есть самый сложный клинический случай: она в своих страданиях обвиняет не депрессию, не невроз, не бессонницу, а исключительно других людей. Главным образом, близких.

— Он борется за то, чтобы оторвать от меня дочь на эмоциональном и даже физиологическом уровне. Мой ребенок, моя девочка уже вся сжимается, даже вздрагивает, когда я к ней прикасаюсь. Это похоже на ненависть и страх. А я за все ее десять лет слова громкого не произнесла, не то чтобы руку поднять или пригрозить.

— Уже немного яснее. Евдокия, полагаю, мы снимаем пока ваше заявление о похищении ребенка. Ваш муж сказал, куда они едут, вы просто не можете туда дозвониться по причине отсутствия связи, а не потому что с вами не хотят общаться. В конце концов, туда можно просто съездить, если вы очень беспокоитесь. А что, у мужа отпуск?

— Нет. Он работает в частной охранной фирме. Двое суток дежурства, трое отдыхает.

— Но Кате нужно в школу?

— Она как раз на справке из-за простуды. Еще есть несколько дней.

— Ваш муж уговаривал дочь поехать с ним?

— Нет. Он собирался сам, но она попросилась. Знаете, ребенком легко манипулировать и на расстоянии. Это даже хуже, чем заставлять.

— Сложное и в конкретном случае недоказанное утверждение. Евдокия, как вы узнали обо мне и почему все же решили приехать? Чего вы ждете от нашей встречи?

— Помощи, — с вызовом ответила Евдокия. — Нашла в Сети ваш сайт, прочитала, как вы пишете о своем желании помочь людям в их самых сокровенных и не видимых никому проблемах… И записалась.

— Понятно, — задумчиво произнес Семен. — Но вы жалуетесь только на проблемы в семейных отношениях. Это совсем не мой профиль. Хотите, я вам порекомендую специалиста по психологии семьи?

— Нет, спасибо. Подобной болтовней я сыта, читала на их форумах. Какие они специалисты. Они спекулянты на чужом горе.

— Жестко. Но я могу говорить лишь о том, что в состоянии предложить сам. К примеру, на первом этапе — серия сеансов психотерапии по поводу вашего дискомфорта: причины, детали, раздражители и так далее. Так можно выйти и на решения. И как вариант — следующий этап: мое знакомство и контакт с вашими близкими: не только с мужем, но и с Катей. Вдруг разберемся в чем-то.

— Нет! — Евдокия резко встала. — Ничего не выйдет. То есть выйдет как всегда. Я у всех окажусь сволочью и ехидной, отравляющей им жизнь. И я опять ошиблась в своих надеждах, что есть человек, который мне поможет. Вы мне не помогли. Я вам что-то должна?

— В принципе, я беру плату за время. Но вы — нет, не должны. Раз мы потратили мое и ваше время совершенно без пользы — то вы ничего не должны. До свидания.

Евдокия вылетела, не попрощавшись. Вошла Тася.

— Ну и тетка, Семен Михайлович. Я немного слышала, а потом, она на меня налетела, чуть с ног не свалила и прошипела: «Ты нарочно встала поперек всего?» Слава богу, что ушла.

— Не хочется тебя разочаровывать, но готов поспорить, что Никитина вернется. Так что сохрани ее карточку.

Прошло несколько недель. Семен постоянно существовал в двух измерениях. Он работал, анализировал каждый случай, старался использовать все свои знания, умения, понимание, чтобы приблизиться к реальному, пусть крошечному позитивному результату. И он же критически рассматривал себя со стороны: какова цена его свободы от казенных пут, каково процентное соотношение удовлетворения и дискомфорта. И честно отвечал себе. Свобода, конечно, бесценна, но тяжесть личной ответственности, собственного эмоционального багажа, который становится все более громоздким, потому что это сконцентрированное горе людей, ждущих его помощи, — это уже не дискомфорт. Это постоянная боль неизлечимого хроника, который в равной степени стремится и избавиться от нее — и сохранить, как главное содержание своей жизни.

У Семена не получалось научиться отдыхать, отвлекаться, забывать. У него появилась категория пациентов, общение с которыми часто казалось важнее контакта с близкими. Потому что первых лишь он сам был обязан поддержать и проводить за горизонт, чтобы они не умирали в одиноком холоде, а до конца ощущали тепло жизни. Несмотря ни на что. Чаще всего это были онкобольные, самые стойкие и мужественные люди, каких Семен встречал. Их ежеминутные попытки удержать жизнь — на самом деле никому не видимые подвиги. Только сейчас Семен ясно увидел, что разум, чувства, любовь, жажда живого ответа не гаснут постепенно вместе с телом. Они становятся только сильнее, острее, трагичнее, как пряный аромат цветов, готовых к гибели после рассвета.

Семен скрывал даже от жены то, какую боль причиняют ему расставания, о которых никто не знает. А еще к нему приходили люди лечить разорванные души после смерти детей, ждали понимания и советов. Что-то, наверное, получалось, но потом Семену приходилось тайком от всех зализывать собственные раны, горе оказалось таким заразным.

И на таком душераздирающем фоне он был обязан стать лечебной жилеткой для тоскующей дамы, брошенной очередным любовником, для обиженных и раздраженных свекровей и тещ, для юных бунтарей, которые однажды проснулись и поняли, что их главные враги — рядом. Это родители, не сумевшие дать богатства, свободы, права открывать ногой любую дверь. И пациенты из этой, несомненно, не самой несчастной категории бывали иногда ближе остальных к суициду. Они не хотели прощать жизни отступлений от желаемого идеала. Они собирались отомстить тем, кто был ближе всех. С них глаз нельзя было спускать, крепко хвататься за эту соломинку — попытку спастись: они все же пришли к своему психотерапевту.

Семен не забыл Евдокию Никитину. У него просто не было паузы, чтобы о ней вспоминать. Но как-то утром вошла Тася и сказала громким шепотом:

— Там эта… Тетка, которая меня чуть не свалила. Она мужа приходила сдавать как похитителя детей за то, что он повез свою дочь к бабушке и дедушке. Никитина. Говорит, чтобы вы ее приняли без записи, потому что у нее особая ситуация. Командирша у нас нашлась. Прогнать, что ли? Она же в прошлый раз даже не заплатила.

— Да нет, впусти. У меня как раз свободный час. Валентин Сергеевич сегодня не приедет, у него ухудшение. Я вечером сам к нему заеду.

— Это наш бесплатник?

— Он не наш бесплатник. На него государство ни гроша не потратило с тех пор, как он заболел. Только продолжает снимать. А он очень много сделал для науки. Валентин Сергеевич — серьезный физик. Так что ему все сильно задолжали. А мне с ним просто интересно говорить. Так тебе не нравится Евдокия Никитина?

— Бр-р-р. И кто таких замуж берет — не понимаю. Она же этого мужа, наверное, поедом ест.

— То есть ты уже на стороне мужа?

— Не знаю, честно. Тоже может оказаться сволочью. Девчонку жалко: рвут ее на части. Это же каторга, а не детство.

— Понятно. Слова не секретаря, но знатока человеческих душ. Спасибо, Тася, за мнение. Запускай Никитину.

Никитина вошла, сразу проверила, плотно ли закрыта дверь, отделяющая их от Таси. Затем сняла черную куртку с капюшоном и стряхнула с нее воду на пол. На улице шел сильный дождь со снегом.

— Вы могли повесить куртку в приемной, — заметил Семен.

— Я никогда не оставляю свои вещи там, где есть незнакомые люди.

Никитина повесила куртку на вешалку и лишь после этого сказала:

— Здравствуйте. Ничего, что я без записи?

— Здравствуйте. Раз я вас принял — значит, ничего. Садитесь. Что-то опять случилось?

— Так… Чтобы вы поняли. — Никитина посмотрела на Семена подозрительным и затравленным взглядом, и он подумал, что она выглядит еще хуже, чем в первый раз. — У меня не может вдруг что-то случиться, как у тех истеричек, к каким вы привыкли. У меня давний и постоянный кошмар, который стремительно усугубляется. И это очень большая, возможно, смертельная беда.

— Но я в прошлый раз не сумел вам помочь. Почему вы вернулись ко мне?

— Потому что другие еще хуже. А я в западне. Такое не может допереть тот, кто сам не сталкивался. Если только не захочет влезть в мою шкуру.

— Вы решили, что я захочу в вашу шкуру?

— Я решила еще раз попробовать. Некуда больше, как говорится, бечь. Ваша секретарша точно не подслушивает? Не хотелось бы, чтобы она потом растрезвонила что-то по всем сетям. Как и делают такие идиотки.

Семен молча встал, открыл дверь и громко сказал:

— Тася, будь другом, сходи в магазин за кофе. Да, и сливки купи. Только не в ближайшем магазине, а в хорошем супермаркете.

— Так у нас вроде есть.

— Там мало. Купи еще. Не торопись, погуляй с часок.

— А-а-а, в этом смысле. Ладно, с большим удовольствием. Обожаю гулять, когда ливень лупит, да еще со снегом.

— Зато озона больше, — заметил Семен.

Когда за Тасей захлопнулась входная дверь, Евдокия вздохнула явно с облегчением. Попросила воды.

— Я могу и кофе вам сварить, на самом деле он есть еще, — предложил Семен.

— Нет, спасибо. Просто в горле пересохло.

— Вижу, вам трудно начать. Может, расскажете, чем закончилась та поездка вашего мужа с Катей к бабушке и дедушке?

— Да ничем. Они вернулись. Были там, потому что его мать звонила Кате со стационарного телефона, чтобы спросить, как добрались… После того они опять уехали вместе в субботу после школы на воскресенье. Просто погулять и подышать в лесу, как сказал Гена. Остановились в мотеле у дороги. Гена сказал, где это, я все проверила. Да, были там. Вы уже поняли, о чем я вообще?

— У меня есть довольно смутное предположение. Но оно слишком серьезное, тяжелое… И да… Может быть опасностью в смертельной степени. Евдокия, или вы говорите прямо, или нам лучше закрыть эту тему сразу. Потому что в противном случае потребуется очень много откровенных деталей, а вы не тот человек, который умеет говорить прямо и четко. Вы как будто постоянно оставляете пути для своего малодушного отступления. А это может говорить о том, что вы для себя обвиняете близких людей исключительно на основании нездоровой подозрительности. Евдокия, только один прямой ответ на вопрос: вы об инцесте? Ваш кошмар — это сексуальный контакт между малолетней дочерью и ее отцом? Кошмар, который может существовать только в вашем воображении?

— Да. Это. И что вы можете знать о воображении женщины, матери, у которой уже глаза выжжены тем, что она видит постоянно.

— Точнее. Евдокия, придется точнее. В противном случае у меня появится необходимость признать вас виновной в клевете и травле ребенка. Муж справится, у девочки может не получиться. Вы пытались говорить на эту тему с мужем и Катей? Или все на основании слежки?

— Я так поняла, что вы насчет улик. Так мы живем вместе, если вы не поняли. Я не первый год каждый день вижу, как Катя липнет, ластится к Гене, как ему это нравится. И как я им мешаю.

— А как именно ему это нравится?

— Он ее до сих пор носит на руках, она сидит у него на коленях, лежит на его животе, когда он отдыхает на диване. И, конечно, это нравится обоим. Он ее целует, говорит ласковые слова, они смеются, у них есть свои шутки, которых я даже не понимаю… Это мое воображение, по-вашему?

— По-моему, это гораздо хуже. Очень не хочу вас обидеть, но это похоже на две вещи. На то, что ваши подозрения верны, и на параноидальную, даже злокачественную идею очень нездорового человека. На когда-то и как-то возникшую фобию. Подождите… Послушайте. У меня — дочь и сын. Два года разницы, девочка младшая. Сейчас оба студенты, думают, что они взрослые. Даже жена с ними согласна. А я этого не вижу. Я вижу тех рыжих малышей, которые появились рядом со мной, как два солнышка. У меня жена Вера — ярко-рыжая, дети в нее. И у меня не было большего счастья и радости, чем носить их на руках, целовать, обнимать. И шутки у нас были свои: я считал их веснушки, они при близком рассмотрении выпуклые, как солнечные капли… Я бы и сейчас их считал, так кто же мне даст. Но когда им было по восемь-десять лет — я точно это делал, тая от восторга. И еще у обоих на ногах мизинчики оттопырены, тоже как у жены. Как я любил целовать эти мизинчики, такое сильное чувство, какое не сравнишь даже с близостью женщины. Мизинчики детей — это горячее родство. Сексуальный контакт для меня — это когда и я, и Вера мечемся, собираемся на работу, рядом дети, а она нечаянно коснется меня подолом халата — и во мне поднимается свирепая волна. Всех бы разогнал, все бы бросил, все послал бы к черту, просто сгреб бы в охапку свою женщину и понес бы в пещеру. Евдокия, вы что-то делали, чтобы разобраться со своими чудовищными подозрениями? У вас есть доказательства, грубо говоря?

— То есть вы совсем не верите в интуицию женщины, матери? Мне надо было ставить камеры, залезать под кровать, чтобы что-то увидеть своими глазами? А если я боюсь это увидеть? Если хочу, чтобы это оказалось страшным сном?

— Начну с первого вопроса. Разумеется, я не верю ни в какую интуицию по половому признаку. Человек слаб, он способен заподозрить близкого человека в чем угодно из-за того, что подагра разыгралась или на работе неприятности. Во-вторых, вы уже подали свои проблемы как смертельную беду, но вы пришли с пустыми руками. Я сейчас думаю: что было бы, если бы вы пошли в опеку, полицию, к прокурору…. Что было бы с ребенком, которого взялись бы осматривать эксперты, допрашивать комиссии, писать заключения и в результате, возможно, лишили бы семьи… Только потому, что на заявления надо реагировать. Знаю немало таких случаев. Иногда таким образом женщина мстит за что-то мужу.

— Так я и не пошла туда, — тяжело произнесла Евдокия. — И не потому, что потом затаскали бы нас всех. Вы же взрослый человек и наверняка знаете, что бывают варианты, когда следов нет. Я сама постоянно вожу Катю на осмотры ко всем врачам с раннего детства. К гинекологу тоже. Начинала это, только чтобы контролировать здоровье. А теперь помираю от страха каждый раз: вдруг что-то увидят…

— Полагаю, что со здоровьем у Кати все в порядке. И что никто ничего такого не увидел. Думаю, с мужем отношения у вас не очень. А с Катей вы не пытались говорить? По требованию материнской интуиции, так сказать…

— А пробовала. Как раз вчера. Они, кстати, и на следующее воскресенье собираются в тот же мотель. Погулять. В такой холод. Я зашла к ней в комнату, когда она уже легла спать. Погладила по голове, она дернулась, как обычно. И я спросила, хорошо ли она спит не дома, без меня. Обнимает ли ее папа на ночь? Как и где трогает? Отдельно ли они спят? Сказать вам, что она мне ответила?

— Да, будьте так любезны.

— Она покраснела и спросила: «Мама, ты дура?» А потом завопила, как будто я ее кусаю: «Уйди! Пошла вон! Отстань от меня!» Влетел муж, вытащил меня, вообще слова не дал сказать. Только угрожал, что они с дочкой уедут и не вернутся, потому что я безумная тварь.

— Евдокия, должен спросить. Как у вас со здоровьем? Вы не обращались к психиатру? Не состояли на учете психоневрологического диспансера?

— Вынуждена вас разочаровать. Не просто все нормально с моим психическим здоровьем. Но вы раньше упомянули опеку, так я там и работаю. И всю описанную вами процедуру знаю. А нас проверяют каждый год. Это и есть та главная причина, по которой я пришла к вам, а не в контролирующую инстанцию. Мы так помогаем, что иногда мокрого места не остается ни от виноватых, ни от жертв.

— Уже яснее. Ваш профессиональный опыт может работать на вашу фобию. Вы, конечно, видели много неблагополучных семей и преступлений против детей. Спокойно, я вас не оскорбляю, я стараюсь размышлять вместе с вами. Евдокия, я один раз сказал, что ваши предположения могут быть и правдой, но больше я не повторю это ни разу. Ни разу до убедительных доказательств. Если мы попробуем сами разобраться в чем-то… Вы не могли бы прийти ко мне всей семьей? К примеру, поговорить только о конфликтах, но ни слова о том, что для вас главное. Я просто посмотрел бы, как вы все общаетесь. Вдруг станет понятнее.

— То есть в свою интуицию вы верите?

— Так она — часть моей работы. Без нее ничего бы не вышло. Замечу скромно, что существуют и специальные знания.

— Семен Михайлович, мне даже нравится ваша мысль, но вы, наверное, уже поняли, что они со мной никуда не пойдут. На все, что я предлагаю, — резкий отказ.

— В таком случае мы на сегодня закончили. Сейчас придет следующий пациент. Разумеется, когда решите, что вам со мной нужно еще поговорить, — запишитесь.

Никитина надела куртку, взяла сумку, медленно, как будто нерешительно подошла к двери и остановилась.

— А если я вас о чем-то попрошу? — спросила она. — Дополнительная, так сказать, услуга. Я, конечно, оплачу…

— Мне уже страшновато, — улыбнулся Семен и подумал, что для него это не совсем шутка. — Но скажите.

— Я вообще-то с таким предложением и шла, но не решилась. А сейчас подумала: чего мне терять. Так вот. Я записала на бумажке место работы мужа, название и адрес мотеля, куда они с Катей ездят. Такое же может быть, что вы, совершенно незнакомый им человек, случайно окажетесь рядом… Даже пообщаетесь, как это бывает с людьми на отдыхе. И сделаете свой, пусть даже поверхностный и не окончательный, но профессиональный вывод. На что все это похоже. Как вам? Согласитесь с Геной, что я безумная тварь?

— Не так категорично, конечно, Евдокия. И я вас даже понимаю: есть смысл узнать еще чье-то объективное мнение. Но я всего лишь частный психотерапевт. В моей лицензии немало услуг, связанных с помощью пациентам. Но там нет, к примеру, слежки, попыток втереться в чье-то доверие, нарушить неприкосновенность личной жизни. Понимаете, я не следователь, не частный детектив. Я даже не орган опеки, как вы. Все перечисленное выше — для меня табу, нарушение профессиональной этики и Конституции точно.

— Понятно. У нас же все так свято чтут Конституцию… А если бы я, не зная, кто вы, просто схватила вас за руку на улице и попросила помочь мне спасти своего ребенка от смертельной опасности — вы бы тоже мне все это сказали? Конечно, да. Любой человек так бы сказал. Никому не нужно чужое горе. Никому на земле не интересно, выберется ли из своей западни одна странная тетка и ее маленькая дочка… Никому. Вас хвалят в интернете, мне тоже кажется, что вы неплохой специалист. Но я бы выбросила на помойку вашу лицензию. Специалист вы хороший, если все, что о вас пишут, — правда… А человек — такой, как все. То есть никакой. Но я все-таки оставлю вам свою бумажку. Чисто для себя: вроде бы я что-то сделала сегодня.

Никитина вернулась к столу, бросила на него бумажку и резко вышла. Семен услышал из приемной возмущенный возглас Таси:

— Да что ж такое! Семен Михайлович, она на этот раз меня чуть дверью не убила. Прямо по лбу… Ушла, слава богу.

Он работал до вечера. Потом поехал навестить Валентина Сергеевича, это на другом конце Москвы вообще-то. Домой вез тяжелый клубок мыслей в черепной коробке. Семен думал лишь о том, что было, что узнал, что сказал людям после приема Никитиной. Но что-то постороннее, непрошеное билось в мозг, скреблось в душе… Это была Никитина.

Через неделю Евдокии Никитиной позвонила по мобильному телефону Тася.

— Это Евдокия Григорьевна Никитина? Таисия вас беспокоит, секретарь Семена Михайловича, психотерапевта. Он предлагает вам записаться к нам на прием. В ближайшее удобное для вас время.

— А в чем дело? — нервно спросила после паузы Никитина. — Почему и в связи с чем такая забота?

— Не могу ответить, — официально ответила Тася. — Мне врач о таком не докладывает. Так вы хотите записаться?

— Да. Можно прямо завтра? Примерно в четыре?

— Есть. Вы записаны на завтра, ждем в шестнадцать ноль-ноль. К нам не опаздывают.

Когда Евдокия Никитина вошла в кабинет Семена, он заметил в ее взгляде не только характерную для нее настороженность, но и затаенный страх. Она даже сначала осмотрела комнату, а затем поздоровалась с ним. Фобия… Она боится, что он устроил ей тут западню, провокацию: санитары, полиция…

— Садитесь, Евдокия, — произнес он. — Устраивайтесь удобнее, разговор у нас серьезный. Советую отдышаться с дороги, выпить кофе, Таисия сварит. Хотите?

— Да, давайте, — отрывисто ответила Никитина.

Он так долго молчал, что Евдокия почти взмолилась:

— Да говорите же вы, наконец. Или вы нарочно меня мучаете? По какой-то своей дурацкой методике?

— Да нет. Я просто ищу тональность. И, в общем, нашел. Я хочу говорить с вами прямо и честно, ничего не замалчивая, не утаивая, в расчете на то, что вы начнете отвечать тем же. Только так что-то может получиться. Дело в том, что мы сегодня будем не вдвоем.

— Не поняла. Вы о чем?

— Я объясню. Но сначала сообщу, что я выполнил вашу просьбу. Не смог ни отмахнуться, ни разрушить границы своего профессионального долга. Я по-своему выполнил вашу просьбу. Я был в том мотеле, где отдыхали ваши муж и дочь. Понаблюдал со стороны, нашел повод познакомиться, мы вместе ужинали, затем Геннадий пригласил меня к ним в номер, мы с ним пили пиво, у Кати был сок с пирожными, смотрели детское кино по телевизору. Потом он уложил дочку спать, номер, кстати, двухкомнатный. Тут я ему и представился по-настоящему и рассказал, по какому поводу и с какой целью приехал. Мы говорили до утра.

— И он заорал о том, что я сволочь и безумная тварь? — задохнулась от потрясения Никитина.

— Не совсем так. Точнее, совсем не так. Геннадий сначала рассердился на нас обоих. Но быстро успокоился и сказал следующее. Поскольку это очень важно, передаю с точностью до каждого слова: «Ну, что ж. Это к лучшему. А то я живу, как маньяк-убийца, который боится на свет выйти, потому что кто-то унюхает запах крови убитых жертв. Я стал диким и затравленным. Я все время чего-то боюсь. Только с ребенком и расслабляюсь. Но еще больше боюсь, что за нами приедут прямо сюда и нас с Катькой начнут отрывать друг от друга, а я ничего не смогу сделать. Вот вы врач, специалист. Вы посмотрели на мое преступление. И что скажете?»

— И что вы сказали Гене? — спросила Никитина.

— Евдокия, Геннадий здесь. Курит во дворе. Сейчас Тася его позовет, и мы будем говорить втроем. Вы не против?

— Мой муж согласился со мной разговаривать? Какая честь. — Никитина хотела сказать это насмешливо и высокомерно, но голос задрожал. — Я не против.

Геннадий Никитин вошел, посмотрел с порога только на Семена с отчаянием человека, которого ждут пытки, затем кивнул, не глядя, в сторону жены и направился к стулу у окна, подальше от нее.

— Поговорим? — произнес Семен. — Сразу отвечу на вопросы вас обоих: что я увидел. Я увидел несчастье трех близких людей. Евдокия, моя пациентка — вы, потому с вас и начну. Вы превратили в горе то, что могло быть редким счастьем. Вы превратили одну больную идею в тяжелую фобию. Ваш муж обожает вашего ребенка, он очень жалеет девочку, страшно за нее переживает, потому что постоянно ждет вашего недовольства, подозрительности, обвинений. Ждет и получает то, чего ждет. Но вновь и вновь пытается загладить своей нежностью и любовью те страдания, которые Катя испытывает дома рядом с вами. Он понимает, что никогда не выиграет дело о полной опеке, хотя бы потому, что это ваша вотчина. И он жертвует своей человеческой и мужской свободой, чтобы не оставить Катю наедине с вами. Геннадий допускает, что в случае развода вы не дадите ему видеться с дочерью. И он, пожалуй, прав. Это ужасное положение для всех троих. Геннадий, вы что-то добавите?

— Дуся, мы ненавидим друг друга. Ты терпеть не можешь и родную дочь, только враг может такое придумать о своем ребенке. Отпусти нас. На коленях готов умолять. Ну не знал я, что таким чудовищем может обернуться женщина, которая вроде меня любила. Но… лучше не открывай рот. Я давно думаю, что для тебя главное удовольствие в жизни как раз мучить тех, кто от тебя зависит. Ребенок вздрагивает, когда ты к нему прикасаешься. Семен Михайлович, мы с вами погорячились, когда решились на эту попытку. Вы посмотрите на нее: она же каменная и ждет только момента, когда сможет ужалить меня побольнее. А я не вижу выхода. Я никогда не смогу найти нормальную женщину, завести с ней других детей, потому что судьба преданной, брошенной мной Катюши доведет меня до чего угодно: безумия, смерти… И она останется на свете одна, в полном распоряжении этого монстра.

— Евдокия, — спросил Семен, — вам муж говорил когда-то то, что мы сейчас услышали?

— Нет. Он со мной не общается. Обходит в квартире, как грязную лужу. Мы не спали уже несколько лет. Живем как соседи по коммуналке, в разных комнатах.

— Вы в этом только его обвиняете? Вот я вам как специалист говорю: ваши подозрения — по факту клевета. Ничего противоестественного в отношении родного отца к ребенку нет. Геннадий — совершенно нормальный в психиатрическом плане человек, вырос в любящей семье, где родители до сих пор обожают его и его взрослую сестру. Инцест — это тяжелый слом многих систем организма, генетические проблемы, последствия душевных травм. Этого всего нет. Я разбирался. За что вы так казните двух близких людей? Только, ради бога, давайте без ваших нечестных ходов, скрытности, демагогии…

— Хорошо, — произнесла Евдокия. — Кажется, дальше некуда. Я уже у вас палачом стала. На самом деле я не подозревала Гену в инцесте. Потому что у него нет родной дочери. Катя — не его. Могу сказать, кто ее биологический отец, если интересно. Я просто перепихнулась с ним пару раз, но уже была до смерти влюблена в Гену. Да, мой дорогой, я была на шестой неделе, когда мы поженились якобы по моему залету от тебя. А потом Катька вроде бы родилась немного недоношенной. Я до смерти боялась — сначала, что ты узнаешь, потом — что почувствуешь к ней что-то не то, потому что она неродная. Она стала такой хорошенькой.

— Семен, — бледный Геннадий с горящими глазами подбежал к столу врача, — сделай что-нибудь. Она же врет! Она придумала нам новое мучение.

— Успокойся, Геннадий, — спокойно произнес Семен. — Это очень легко проверяется. Не думаю, что она врет. Тест на отцовство…

— Можете не трудиться, — произнесла Евдокия. — Он давно уже сделан. Я храню его на тот случай, когда Гена разведется со мной и начнет отбирать Катю. Там черным по белому написано, что он — не отец Кати.

— Не отец? Я не отец? А кто ей отец? Козел после случайного перепихона? Я нес ее из роддома. Она первое слово сказала «папа». Я этому ребенку отдал душу, сердце, всю свою любовь. Больше ни на кого не осталось. Сказать почему? Потому что у девочки никогда не было настоящей матери. А для меня она все. И это навсегда. Ты не отберешь ее у меня… Прошу прощения, Семен Михайлович, я больше не могу оставаться с этой… в одном помещении. Я ухожу.

— Конечно, Геннадий, — сказал Семен. — Твое право. И я тебя понимаю. Тяжело сегодня будет маленькой девочке Кате. Ты ведь не домой уходишь?

— Как же, — выдохнул Гена, — Дуська этого не дождется. Я иду к дочери.

Семен стоял у окна и смотрел, как статный, красивый мужчина решительно шагал по двору к стоянке. Его догнала Никитина. И Геннадий, не глядя на нее, открыл ей заднюю дверцу машины.

— Я в шоке, — произнесла рядом Тася. — Он такой красавец. А она такая крыса, да еще подсунула ему чужого ребенка. А потом на него же и понесла всякую пургу.

— Ребенок ему не чужой, — объяснил Семен. — Это очень родной ему ребенок. В этом вся печаль и большая трагедия.

— И что делать?

— Кто знает… Наше дело — пытаться помочь. Всем троим. Мы с тобой только начали.

Content

Евгения Михайлова
Утешение изгоев

Садистка Миронова

Лучше, чем труп

Машка-комик

Испытание любовью

Стефания

Чайник

Везение

Фобия