Эми Сью Натан

Повороты судьбы

Amy Sue Nathan

THE LAST BATHING BEAUTY

© Amy Nathan Gropper, 2020

© Ковалева Е., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Посвящается

Элейн Букбиндер

и

Шарлин Кляйн

Это не Атлантик-Сити Запада, как ошибочно утверждают амбициозные писатели. Эти два города несравнимы и, вероятно, никогда не смогут сравниться. Это все тот же Саут-Хейвен, который очаровал так много тысяч людей в прошлом и надеется очаровать столько же тысяч в будущем. Не приезжайте в Саут-Хейвен с мыслью найти Кони-Айленд или Атлантик-Сити, потому что вы будете разочарованы. Если вы ищете идеальное место, чтобы провести неделю, месяц или год разумно и рационально, тогда приезжайте в Саут-Хейвен, это именно то самое место.

«Живописный Мичиган», брошюра 1913 года, автор неизвестен.

Саут-Хейвен, штат Мичиган

Пролог

Бетти

Сентябрь 1951

Любая другая невеста, возможно, посмотрела бы в зеркало, затем отошла в сторону и оглянулась через плечо, чтобы бросить на себя еще один взгляд. Но только не Бетти. За сегодняшний день она ни разу не взглянула на себя в зеркало и вообще всю неделю избегала сталкиваться глазами со своим отражением. Она знала, что девушка по ту сторону зеркала не была ею. Бетти Клэр Штерн больше не существовало. Ей хотелось сказать, что она умерла, но Бетти помнила о своей репутации любительницы переигрывать.

Осторожно примостившись на подоконнике и подмяв под себя слой хрустящего кринолина, Бетти осмотрела свою комнату. Выполненная в розовых тонах с цветочным узором, комната идеально подходила для взросления, игр с подругами и уединения. Кусочек пляжа Норт-Бич и озера Мичиган, на которые выходили окна, тоже были идеальными. Она повернулась, посмотрела в окно на запад и вздохнула.

Уже завтра озеро Мичиган останется на востоке, а ее спальня, которую она никогда не видела, и в которой скорее всего не будет розовых букетов, сможет похвастаться лишь видом на клочок травы или крыльцо. Бетти собиралась переехать из Мичигана в Иллинойс, из Саут-Хейвена, расположенного на озере, в пригородный городок Скоки.

По большому счету, это было не так уж далеко. Всего несколько часов езды на машине.

Но будет ли у нее машина?

Бетти приподняла волосы, уложенные в локоны на затылке, и обмахнулась. Она вдохнула через нос, поджала губы и шумно выдохнула. Капельки пота выступили на лбу. Если бы она промокнула их или вытерла, то испортила бы толстый слой матовой пудры, поэтому она наклонилась вперед, и легкий бриз коснулся ее лица, освежая и высушивая влагу. Воздух охладил кожу Бетти, и внезапно она ощутила озноб.

Это всего лишь предсвадебный мандраж. Согласно «Дамскому журналу по домоводству», нормальное явление. И разве Бетти не стремилась к нормальной жизни?

Нервы – совсем не то же самое, что сомнения.

По берегу озера, широко размахивая руками, прогуливался мужчина. Его рубашка была выправлена поверх шорт. На секунду сердце Бетти в надежде заколотилось, но тут же успокоилось, возобновив свое ровное биение. Сегодня не могло быть никаких нежданных посетителей. Никакой спонтанной поездки, прогулки или рожка мороженого. Этот день был идеально спланирован, начиная с ее платья и заканчивая гостями, цветами и едой. Ей следовало перестать мечтать и строить предположения. Парень на пляже казался странным – беззаботным и расслабленным. Скорее всего он искал оброненные монеты. Нет, вероятно, он собирал на пляже кусочки морского стекла для своей возлюбленной, как это делали приезжие в течение всего лета.

На протяжении всей жизни эти сокровища ожидали Бетти прямо за дверью. Иногда она собирала их. Иногда не замечала. Но они были в пределах досягаемости. Бетти собралась было покинуть свою комнату и отправиться на поиски этих сокровищ, на мгновение забыв, что сегодня выходит замуж.

С таким же успехом это пляжное стекло могло находиться на Луне.

Отвернувшись от окна, Бетти прижала руки к груди, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Где бы она ни жила или куда бы ни поехала, ее сердце навсегда останется в Саут-Хейвене, где она определяла время по закатам, отслеживала миграцию птиц и уровень дождя. С семи лет она чистила морковь на кухне семейного курорта и научилась пользоваться гладильным прессом, когда ей было двенадцать.

Бетти привыкла к календарю, состоявшему только из летних месяцев и мертвого сезона. Ей всегда нравилось, как со Дня поминовения до Дня труда население города увеличивалось с шести до тридцати тысяч. Лето превращало ее скромный городок на берегу озера в «Катскилл Среднего Запада». Она очень гордилась, когда этот рекламный лозунг напечатали большими ярко-желтыми буквами на брошюре летнего курорта Штерна «Лучшее место для семейного отдыха в Саут-Хейвене». Но она любила и межсезонье – безмятежность осени и уединение зимы, – когда все внимание бабушки и дедушки было приковано к ней. Особенности Саут-Хейвена были так же привычны Бетти, как ее голубые глаза.

Бетти оглядела рассыпанные по тюлю жемчужины, которые бабушка пришила к верхнему слою ее свадебного платья длиной до середины икры. Они блестели и переливались в солнечных лучах, словно песчинки. Платье было идеально подогнано и превосходно подчеркивало ее фигуру. Тем не менее, не это планировали ее бабушка и дедушка для своей единственной внучки.

Все равно, бабушка заказала лучший материал у своей подруги, портнихи из Чикаго, а затем в рекордно короткие сроки сшила платье без выкройки. Если бы у Бетти было время, которое при данных обстоятельствах становилось роскошью, она выбрала бы именно это платье. Она почти могла представить себя просматривающей последние журналы свадебной моды в компании Джорджии и Дорис и указывающей на это платье как на «то самое». Она уже решила, что будет рассказывать именно такую историю об этом свадебном платье.

На самом деле все было по-другому. В течение трех недель, до конца лета, бабушка занималась только шитьем и вышиванием бисером, пренебрегая своими обязанностями хозяйки курортного комплекса. И все это время, зажав в зубах портновские булавки, она бормотала на смеси идиша и английского о своих проблемах, о своих цурис[1].

Бетти просила ее не утруждаться шитьем платья. Она купила бы что-нибудь красивое в универмаге «Лемон». Но бабушка не позволила бы своей внучке выйти замуж в шмата[2] с вешалки. Что сказали бы люди?

Бетти провела руками по бедрам, скрытым пышной юбкой в сборку длиной чуть ниже колен. Платье было довольно длинным, чтобы считаться скромным, но достаточно коротким, чтобы показать ее подтянутые икры – результат летних занятий ритмической гимнастикой, необходимости носить в прачечную кучи белья и танцев на пляже с подругами после наступления темноты. Она поджала губы, прогоняя из головы непрошеные мысли. Бетти коснулась выреза, который спускался чуть ниже золотого медальона у нее на шее. Его ей подарил дедушка, как проявление надежды, что ее будущее «будет таким же блистательным», сказал он. Бетти понимала, что его подарок был своего рода утешением, но прагматичный Зейде никогда не сказал бы ничего плохого, чтобы не искушать судьбу еще больше. Бетти задумалась, мог ли медальон стать для нее «чем-то новым».

– Тук-тук. – Дверь открылась, и вошла Джорджия с таким видом, будто участвовала в спектакле одного актера. Ее волосы были завиты и уложены в модную пышную прическу – Джорджия терпеть не могла такие. А Бетти любила хороший начес, и никогда не смогла бы забыть эту жертву своей подруги ради моды и дружбы.

– Поверить не могу, что ты здесь, – воскликнула Бетти.

– Я бы ни за что не пропустила такое событие. – Джорджия пожала плечами. – К тому же сегодня воскресенье. Занятий нет. Я приехала вчера и привезла это. – Она покрутилась и остановилась как утомленная балерина, танцующая на музыкальной шкатулке.

Ее платье без рукавов, длиной чуть ниже колен, было изысканным и чудесно облегало изгибы. Жёлтый, как кукуруза в початках, цвет подчеркивал ее золотисто-медные волосы и оттенял янтарные искорки в зеленых глазах. Даже веснушки на носу Джорджии, казалось, сверкали. И неважно, что платье больше подходило для лета, чем для осени. Она могла бы надеть комбинезон или белые теннисные туфли, Бетти было бы все равно.

– Ты выглядишь прекрасно. Ты же знаешь, что тебе не положено превосходить невесту по красоте.

– Да брось, Бетти, не будь смешной! Ты просто сногсшибательна. – Джорджия схватила Бетти за руку и закружила ее словно партнершу в танце, пока Бетти не остановилась. – У тебя будет замечательная жизнь. Я это знаю, – сказала Джорджия. – И Дорис тоже так думает, а она в таких вещах разбирается. Она жутко расстроилась, что не смогла взять выходной.

Бетти закашлялась и внезапно разрыдалась. В горле запершило, словно она наелась песка, и Бетти представила, как ее тушь растекается, капая на платье черными горошинами. Она вытерла слезы пальцами, но тут Джорджия достала из своего атласного, цвета слоновой кости клатча сложенный носовой платок и протянула его подруге. Бетти промокнула под глазами, после чего Джорджия усадила ее на одну из одинаковых кроватей, на которых они часто оставались ночевать.

– Ты скоро увидишься с Дорис. Как только переедешь в Скоки, то будешь совсем недалеко от нее.

Бетти покачала головой.

– Ты ведь не поэтому расстроена? – Джорджия обняла Бетти за плечи. – У тебя все будет хорошо. Ты приняла правильное решение.

– Так ли это? – ахнула Бетти. – Может, мне еще не поздно поступить в колледж? Я могла бы сказать, что планы изменились, попросить отсрочку. Как думаешь, они бы меня еще приняли? Я могла бы последовать своему первоначальному плану.

Или, по крайней мере, новому варианту ее первоначального плана.

– Ты правда этого хочешь? Гости уже начинают прибывать.

Даже Джорджия не хотела слышать о ее сомнениях. Бетти хранила свои истинные чувства глубоко в сердце, где они тревожили только ее. Она повертела в руках обручальное кольцо с бриллиантом в один карат, еще не привыкнув ни к его весу на пальце, ни к сверканию…

В коридоре раздались шаги. И в комнату вошла бабушка. Четыре фута одиннадцать дюймов никогда еще не выглядели такими высокими.

Джорджия встала и послала Бетти воздушный поцелуй.

В дверь позвонили.

– Все должны были зайти с обратной стороны во внутренний дворик. Так было указано в приглашениях, – сказала бабушка. – Джорджия, не могла бы ты открыть дверь и перенаправить гостей? Я знаю, что их всего дюжина или около того, но я не хочу, чтобы они все бродили по дому.

– Конечно, миссис Штерн. – Она наклонилась и прошептала Бетти на ухо. – У тебя все будет хорошо. Все будет прекрасно. Как всегда.

Близость должна была успокоить ее, но уверенность ее лучшей подруги нервировала. «Прекрасно», как понимала Бетти, было понятием субъективным. Джорджия в своих атласных босоножках цвета слоновой кости неторопливо удалилась, ее икры оставались подтянутыми после лета, проведенного за игрой в теннис. Она оставила дверь открытой.

– Дай мне на тебя посмотреть. – Бабушка взмахнула руками, чтобы Бетти встала. – Повернись.

Бетти не повернулась. Она просто стояла, выпрямив спину и расправив плечи. Благодаря атласным туфлям-лодочкам на трехдюймовых каблуках она возвышалась над бабушкой, и это было единственным преимуществом Бетти. Пусть даже призрачным.

Бабушка не собиралась терпеть упрямство Бетти. Одетая в платье королевского синего цвета, которое она сшила сама, с фетровой шляпкой в тон, украшенной сбоку маленькими белыми перьями – этот наряд она надевала на выпускной вечер Бетти в мае, – бабушка быстро, но нежно оттащила внучку от окна к овальному позолоченному зеркалу, которое висело над комодом. Бетти, Джорджия и Дорис всегда воображали, что это волшебное зеркало из сказки «Белоснежка», даже когда были слишком маленькими и не доставали до него.

– Ты прекрасна, – вздохнула бабушка, приглаживая волосы Бетти спереди, что было излишним, учитывая, что их уже залили лаком. Но мягкое прикосновение бабушкиных рук заставило Бетти закрыть глаза и пожелать, чтобы, когда она их откроет, снова был июнь, и она смогла бы заново пережить лето. Глупая мысль, просто девичья прихоть, но еще одна не повредила бы.

Бабушка достала из кармана маленькую красную ленточку, завязала ее крошечным, как кончик мизинца, бантиком, а затем вытащила из своей шляпки булавку. Одним быстрым движением она отодвинула вырез свадебного платья Бетти и приколола красную ленту к бретельке бюстгальтера.

– Не думаю, что тебе нужно защищать меня от дурного глаза, – сказала Бетти.

– Кинехора, кинехора, пу-пу-пу[3], – бабушка бормотала слова на идише и издавала звуки, которые отогнали бы злых духов, пришедших украсть удачу Бетти. – Ты же знаешь, что если все идет хорошо, и мы забудем сказать «кинехора», то случится что-то плохое.

– Я знаю.

– Каждая невеста прикалывает красную ленту. Так ты выглядишь несовершенной для злых духов. Это дополнительная защита.

– Бабушка…

– Сегодня все увидят лишь прекрасную девушку в красивом платье, которая выходит замуж за привлекательного парня.

Бетти закатила глаза.

– Ладно, он не такой красивый. Но красота не всегда важна.

Бетти отвернулась, лето наступало ей на пятки, побуждая бежать.

– Я больше не уверена, что хочу этого.

– Открою тебе секрет. Я жутко волновалась перед свадьбой с Зейде.

– Не может быть!

– Да. Я уезжала от своих родителей. От всего, что знала. Замужество – это совершенно новый образ жизни, и я понятия не имела, смогу ли в нем преуспеть. Понравится ли мне оно – прошептала бабушка. – Но, если расскажешь Зейде, я буду все отрицать.

Бетти улыбнулась, комок в горле стал меньше.

– Мандраж пройдет, и у тебя будет муж, с которым ты сможешь построить свою жизнь. – Бабушка приподняла указательным пальцем подбородок Бетти. – Ты очень счастливая девушка. – Она прочистила горло, и ее тихий, строгий голос лишился хриплых ноток. – И знаешь, что еще?

– Что?

– Ему тоже повезло.

Бетти сглотнула, заморгав так быстро, как колибри хлопает крыльями. Но, даже несмотря на попытку бабушки, взяв за руку, успокоить ее, они уже начали отдаляться друг от друга.

Глава 1

Буп

Лето 2017

Буп Пек все пересмотрела в поисках своей любимой помады. Ее не было ни в ванной, ни в сумочке, ни в спальне, ни в кармане. Буп передернуло от такой несправедливости: она помнила свой первый номер телефона –359J – но не местонахождение помады, которой красилась вчера. Или это было позавчера? Она огляделась по сторонам и снова похлопала себя по карманам. Ничего. Пропавшая помада – еще, конечно же, не конец света. Пусть даже «Пунцовую розу», ее любимый цвет, сняли с производства.

Бог с ней, с помадой.

Скоро приедут девчонки. Нет, скоро прибудут дамы. Буп усмехнулась. «Дамы» звучало напыщенно, скучно и неправильно. Даже в восемьдесят четыре Буп и ее подруги всегда останутся девчонками и уж точно никогда не будут скучными.

В ванной комнате Буп взглянула в зеркало на свое отражение на фоне цветочной занавески для душа. Волосы, которым она позволила поседеть под бдительным оком и умелой рукой своего чикагского парикмахера, потеряли большую часть своей упругости, но оставались слегка волнистыми. В прошлом году она подстригла их в боб длиной до подбородка. Буп заправила волосы за уши. Она совсем не походила на ту девчонку, которая выросла здесь, в те времена, когда все звали ее Бетти. Когда она была Бетти.

Буп повертела головой из стороны в сторону. В прежние времена ее волосы касались бы щек. Марвину не понравилась бы эта стрижка, но он никогда не обращал внимания на морщины на ее лбу или щеках, которые она любила покрывать румянами.

Вот уже три года она была вдовой. Перестанет ли она когда-нибудь задаваться вопросами о том, что подумал бы Марвин?

Буп полагала, что ее элегантность и чувство стиля со временем, подобно вину, стали только лучше. Многие годы она смешивала богемную боббэ[4] с пляжным шиком. Когда ее внучки, Ханна и Эмма, были подростками, они окрестили ее стиль «Буп-шик».

У женщины, отражавшейся в зеркале, был особый стиль.

А когда приедут девчонки, у нее появится еще и смысл жизни.

* * *

Буп надела мягкую желтую рубашку-платье из искусственного шелка с рукавами длиной до запястий, украшенных серебряными браслетами. И тут ее осенило – может быть, звон металлических украшений каким-то образом повлиял на нее – и место, куда она положила «Пунцовую розу», всплыло в памяти, словно ждало приглашения. Помада Буп покоилась вместе с мелочью в небольшой белой чаше «Ленокс», когда-то принадлежавшей ее бабушке.

Накрасив губы, Буп спустилась вниз, к окну, и натянула рукава пониже, защищаясь от прохлады позднего мая. Она наклонила голову и заметила стаю чаек, отдыхавшую на сверкающей поверхности озера Мичиган. «Мое озеро». Они выглядели так, будто кто-то объявил заседание открытым. Птицы заскучали? Или они знали, что с наступлением выходных на День поминовения приедут отдыхающие, а вместе с ними появится обилие крошек и корок?

Буп потерла руки, безуспешно пытаясь их согреть. Было время, когда она не обратила бы внимания на холод и, сняв с себя свитер и бросив его на полу, выскочила бы за дверь, позволив той с грохотом захлопнуться, хотя Буп была хорошо воспитана. Она сбросила бы туфли, если была в них, и побежала бы на пляж, пиная ногами песок так высоко, что он оказался бы у нее в волосах.

Буп не могла вспомнить, когда последний раз гуляла по пляжу, не говоря уже о том, чтобы что-то пинать, и это не имело никакого отношения к ее памяти.

С тростью жутко неудобно гулять по песку.

* * *

Из кухни донесся пронзительный звонок стационарного телефона Буп. К тому времени, как она добралась до единственной телефонной трубки, которая была прикреплена к стене с шестидесятых годов, телефон перестал звонить. Перезвонят.

Буп устроилась за кухонным столом, посмотрела на часы. Спальни подготовлены: свежее постельное белье, новые полотенца и пучки сушеной лаванды, перевязанные фиолетовой лентой. Она открыла окна, чтобы дом освежил легкий ветерок. И все же, времени на безделье не было. Буп прикинула, что у нее есть минут пятнадцать-двадцать до приезда девочек, как раз достаточно, чтобы сварить кофе без кофеина и приготовить послеобеденный перекус. Она наполнила вазу маргаритками, любимыми цветами Дорис, и достала украшенные вышивкой тканевые салфетки, которые обычно приберегала для праздников. Ведь это событие казалось почти торжеством, которого у нее давно не было. Она достала из холодильника несколько кексов с черникой и выставила на стол покрытые шоколадом фрукты и орехи, которые любила Джорджия.

В тот момент скрипнула входная дверь, и Буп, собравшись с мыслями, бросила приготовление угощений и поспешила поприветствовать своих подруг, радуясь, что они спланировали свои рейсы так, чтобы вернуться домой одновременно. Сердце Буп забилось от радостного волнения. Чем они займутся в первую очередь? Поедят? Поболтают? Распакуют вещи? Все вышеперечисленное! Прошло много лет с тех пор, как они собирались втроем в Саут-Хейвене – без посторонних.

– Уже иду, – крикнула Буп. – Вы рано!

– Буп?

Этот голос принадлежал не Джорджии. И не Дорис.

У нее была лишь пара секунд, чтобы изменить свои ожидания, и затем Буп увидела, как ее внучка, Ханна, входит в гостиную. В одной руке она держала серую спортивную сумку, а в другой – фиолетовые альстромерии, завернутые в целлофан. Улыбка тронула губы Буп. Она обожала фиолетовые цветы, и Ханна об этом знала.

Но с появлением Ханны – и спортивная сумка явно свидетельствовала не о краткосрочном визите – всем планам суждено было измениться. Буп не могла попросить Ханну уехать. Ей придется подстроиться. Она всегда так делала.

– Привет! – Ханна с любовью крепко обняла Буп, когда та раскрыла объятия внучке. Ханна положила голову на плечо Буп, прижавшись к ней. На глаза Буп навернулись слезы. Она не видела Ханну около двух месяцев. Именно этого ей и не хватало – обычных объятий. Мысль об этом согрела ей сердце.

– Это ведь незапланированный визит? – спросила Буп. – Я ведь не знала, что ты приедешь?

– Нет, я хотела сделать тебе сюрприз. Надеюсь, ты не против.

Ханна отступила назад. Ее джинсы низко сидели на бедрах, а ширинка была намеренно расстегнута. Ткань на коленях разорвана – модный стиль, который Буп даже не пыталась понять и которому не стремилась подражать. Волосы Ханны были перекинуты через плечо, словно собраны в хвост, но без резинки. На лице девушки ни капли косметики, и все же она была красавицей – большие карие глаза, безупречная кожа.

Ханна положила руку на плечо Буп, провела ее на кухню и усадила за стол. Затем открыла нужный шкафчик, достала вазу, наполнила ее водой и поставила цветы. Она установила вазу на стол, устроилась напротив Буп и, облокотившись на стол, улыбнулась.

Как же сильно Буп любила эту девочку, уже такую взрослую в свои двадцать шесть, но у которой впереди еще вся жизнь – жизнь, которую она сама распланировала: работа учителем английского со степенью магистра, не меньше. Возможно, она получит докторскую степень. Может, напишет книгу. Или сценарий. Для нее не существовало преград.

Буп со своей младшей внучкой всегда были не разлей вода. Ханна предпочитала любоваться озером и считать цвета, в которые окрашивалось небо при заходе солнца, в то время как ее сестра, Эмма, хотела купаться в озере и не разделяла взглядов сестры относительно закатов. Иногда Буп желала, чтобы Ханна была меньше похожа на нее. Меньше предавалась созерцанию. Была беззаботнее.

Ханна постучала пальцами по столу.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? Отец сказал, что два вечера подряд пытался до тебя дозвониться, но попадал на голосовую почту.

– Ах, это. Я была занята. Твои другие боббэ скоро приедут. – Ханна с Эммой проводили летние месяцы в Саут-Хейвене вместе с Джорджией и Дорис, которые были для девочек назваными еврейскими бабушками.

– Знаю, и мне не терпится увидеться с ними, но можем мы поговорить о том, что ты не отвечаешь на звонки? Именно для этого у тебя есть мобильный телефон. Чтобы мы могли с тобой связаться. Убедиться, что с тобой все хорошо. Он беспокоится за тебя. Как и я.

– Ах, Ханнали, ты такая милая. Хочешь кексик или шоколадку? Я как раз раскладывала угощения.

Ханна покачала головой.

– Буп, ты меня слушаешь? Ты должна отвечать, когда звонит твой телефон.

– Да, конечно. Я просто была занята.

Она не хотела беспокоить Ханну, которая регулярно звонила и жила всего в пятидесяти минутах езды, в Каламазу – довольно близко, чтобы навещать свою внучку, и достаточно далеко, чтобы не вмешиваться в ее личную жизнь. Хотя Буп не устраивала внезапных визитов к ней и ее молодому человеку Кларку, «художнику».

Эмма, которая была старше Ханны на два года, жила в Хайленд-Парке, штат Иллинойс, со своим мужем Грантом, и их трехлетними близнецами, Оливером и Холденом. Эмма звонила не по расписанию, но старалась связаться с Буп раз в неделю или около того. Буп гордилась и была довольна тем, что присутствовала в жизни внучек.

Они с Ханной устроились на обитом тиком полосатом диване в гостиной. Буп сидела на одном конце, опустив ноги на пол, а Ханна расположилась на другом, вытянувшись на диванных подушках, ее босые ступни покоились на коленях бабушки. Буп вспомнила о тех временах, когда ее внучки были маленькими девочками, когда щекотка и поцелуй излечивали от всех болезней, когда ее собственные проблемы не имели для них никакого значения. Но теперь Ханна была взрослой.

– Твой отец считает, что мне стоит переехать в Сан-Диего, – сказала Буп. – Я хотела рассказать тебе об этом сама. Вот почему девочки наконец-то нашли время приехать. Это наш последний шанс побыть здесь вместе.

Ханна резко наклонилась вперед, ухватившись за голени.

– Ты не можешь уехать.

Буп похлопала Ханну по ногам, и та снова выпрямилась.

– Мы по-прежнему сможем разговаривать по телефону. И ты сможешь сэкономить на билетах, навещая меня и своего отца в Калифорнии.

– Я не имела в виду, что ты не можешь. Я о том – зачем тебе это вообще нужно? Ты всегда говорила, что покинешь этот дом…

– Вперед ногами, – продолжила Буп. – Я знаю.

– Ты здесь выросла. Здесь вышла замуж за дедушку. Мы проводили каждое лето тут с вами и папой. Что я буду делать, если тебя не будет рядом? Не делай этого, Буп. Пожалуйста, останься! Мои самые лучшие воспоминания связаны с этим домом, и я не хочу, чтобы на этом все закончилось. – Голос Ханны дрогнул. Следом полились слезы. Сердце Буп бешено заколотилось. Такое поведение было совершенно не похоже на Ханну. Что-то случилось.

– Я знаю, милая, – нараспев прошептала Буп и закачалась из стороны в сторону. Она надеялась, что ее тон и поведение развеют беспокойство Ханны, каким бы оно не было. – Я рада, что тебе нравится тут находиться, правда. Но это большой старый дом, и большую часть времени я провожу в нем одна. И я не становлюсь моложе. Только не смей передавать мои слова Джорджии. И куда бы я ни отправилась, Саут-Хейвен все равно будет тут. Мой отъезд не означает, что ты не сможешь сюда вернуться.

Ханна улыбнулась, поджав губы. Это была ненастоящая улыбка. Она как бы говорила: «Хорошо, как скажешь».

– Без тебя здесь все будет по-другому. Для нас с Эммой ты и есть Саут-Хейвен.

Буп понимала. Прелесть Саут-Хейвена заключалась не только в живописных закатах и шелковистости песка, черничных фермах или даже маяке – хотя Буп не променяла бы их ни на что другое. Была ли она девочкой, выросшей в тени семейного бизнеса «Летнего курорта Штернов», или молодой матерью, которая привозила сюда Стюарта на лето, или бабушкой, нянчившей Эмму и Ханну, люди здесь стали ее семьей. Ее друзья, гости курорта, соседи. Они были частью ее жизни, а она – их. Но времена изменились. Ее ровесники умерли или переехали в дом престарелых. Домовладельцы теперь сдавали свои дома в аренду. Ее соседи менялись почти каждую неделю. Во времена процветания курортов семьи отдыхали тут по две-четыре недели и возвращались каждое лето.

«Летний курорт Штернов» был роскошным в гостеприимном смысле – эффектным, но элегантным. Фирменный стиль Йетты и Айры Штерн заключался в предложении гостям уютного и изысканного отдыха – наряду с обилием еды. Буп только раз была близка к такому же гастрономическому обжорству, как на курорте своих бабушки и дедушки, когда они с Марвином отправились в круиз по Карибскому морю.

Но этот дом всегда был ее настоящим домом, хотя гости курорта считали, что Бетти с бабушкой и дедушкой жили в главном доме курорта, несмотря на то, что там не было спален. С грандиозными столовыми и развлекательными залами курорта, в дополнение к огромной кошерной кухне, которая делилась на две секции – одна для молока, другая для мяса – где бы они спали? Буп улыбнулась, вспомнив поразительную наивность той эпохи, когда даже взрослые верили, что учителя живут в школе. Бабушка и Зейде нуждались в уединении и отдыхе в конце летних дней, которые длились от завтрака до ужина. И вот тут спасительным убежищем становился их дом. Он был их тихой гаванью, где они могли скрыться от просьб персонала и требований гостей, по крайней мере, в те часы, пока спали.

Для Буп «дом» служил передышкой от общественной жизни внучки Штернов, а позже от личных проблем в браке и материнстве. И он всегда был местом сбора ее подруг.

В такие моменты Буп соглашалась с Ханной. Как она могла уехать? Но она знала, что главный вопрос заключался в том, как она могла остаться? В доме было больше спален, чем им когда-либо требовалось, и деревянная лестница. Долгие и морозные зимы она проводила одна. Стюарт жил в Калифорнии, Джорджия – во Флориде, Дорис – в Аризоне. Буп вернулась в Саут-Хейвен из Скоки после смерти Марвина. Она думала, что дома и окружающей его местности будет достаточно, чтобы придать ей сил, но ошибалась.

Ханна шмыгнула носом, и по ее щекам потекли слезы.

Никто не любил Саут-Хейвен больше, чем Буп, и казалось, что Ханна слишком эмоционально реагировала. Ведь Буп уезжала не завтра. Впереди у них было еще целое лето. Последнее лето.

– Что на самом деле случилось? – спросила Буп.

На улице дважды просигналила машина. Затем звук клаксона раздался в третий раз.

– Это, должно быть, девчонки, – сказала Буп. – Мы поговорим позже?

– Конечно. – Ханна встала. – Иди! Я сейчас выйду.

– Ты уверена?

Ханна кивнула, и Буп встала, уняла внутреннее волнение и вышла на крыльцо. В это время Дорис и Джорджия закрывали задние двери такси и пытались забрать свои чемоданы у водителя. Он отмахнулся от них и понес их багаж на крыльцо.

Дорис замахала руками над головой.

– Привет-привет!

Даже издалека Буп заметила, что естественная седина Дорис была окрашена в лавандовый цвет – цвет больше походил на пятно от черники, оставшееся после попытки отстирать его с белой скатерти, чем на яркие оттенки, которые она предпочитала в молодости. Ее макияж был легким, поскольку обычно ей требовался лишь слой розовой помады, чтобы подчеркнуть бирюзовые глаза, которые не потускнели и не изменились за эти годы. Однако ее миниатюрная фигура с годами немного округлела. Она поднялась по трем ступенькам на крыльцо. И в этот момент перед Буп оказалась прежняя Дорис – невысокая светловолосая женщина с пышными формами, которая шагнула к ней, широко улыбаясь.

Дорис недавно в пятый раз вышла замуж за Саула. Двух мужей она похоронила, с еще двумя развелась. Такая большая потеря была невообразима, как и романтическая стойкость Дорис. Ее девиз? Никогда не поздно найти свою любовь и устроить хорошую вечеринку. Какое дело до этого было Буп? Главное, что Дорис наслаждалась жизнью и была здоровой.

Джорджия обошла такси с пассажирской стороны. Она с царственной осанкой направилась к дому. Ее все еще каштановые волосы ниспадали на плечи поверх белого льняного блейзера. Джорджия не сутулилась от усталости или в силу своего возраста, а гордо демонстрировала свой рост в пять футов девять дюймов. Она, казалось, немного похудела с тех пор, как Буп виделась с ней последний раз в ноябре прошлого года во время своего визита в Бока-Ратон. Вероятно, ее занятия теннисом и поедание салата из ранней капусты сделали свое дело. Джорджия положила одну руку на голову, как будто придерживала парик, хотя ее шевелюра была настоящей. Она повернулась к пляжу и запрокинула голову к небу, затем посмотрела на Буп и, широко раскинув руки, воскликнула:

– Мы вернулись!

Переполненная эмоциями, Буп встретила девочек посередине крыльца. Ей так много нужно было сказать, но она не могла вымолвить ни слова. Она схватила Джорджию за левую руку, а Дорис за правую. Отвечая на ее чувства, подруги сжали ее руки, их прикосновение было знакомым и успокаивающим. Буп ответила им тем же, когда легкий ветерок с озера закружился вокруг троицы, как игривый старший брат, взъерошив их волосы и рассыпав песок по ногам. Он тоже соскучился по ним.

Может быть, Ханна просто заскучала по Саут-Хейвену и по Буп раньше времени. Хотя это не объясняло наличие спортивной сумки. Когда ее внимание вернулось к девочкам, мысли о Ханне рассеялись, и Буп улыбнулась. И, последовав велению сердца, произнесла прекрасные слова:

– Добро пожаловать домой.

Глава 2

Буп

– А постороннего примете в свой круг?

Голос Ханны напомнил Буп о ее беспокойстве за внучку, а Дорис с Джорджией вздрогнули от неожиданности. Похоже, никто из них не слышал, как Ханна вышла на улицу. Это все ностальгия, она была способна заглушать внешний мир, подобно туче, загораживающей солнце.

Дорис отстранилась от Джорджии и Буп и протянула руки к девушке:

– Ханна! А мы и не знали, что ты здесь! – Она повернулась к Джорджии. – Ты знала об этом? – Джорджия покачала головой в ответ. Дорис кивнула и снова посмотрела на Ханну, обняла ее, как могла бы только родная боббэ. – Ты прекрасно выглядишь.

Глаза Ханны были красными и опухшими от слез, но для бабушки Дорис, как и самой Буп, она все равно выглядела прелестно.

– Сколько лет, сколько зим? Как долго ты здесь пробудешь? – спросила Джорджия.

Буп и в голову не пришло спросить об этом. Ее внучка редко оставалась больше одной ночи, но спортивная сумка была большой. Буп необходимо было узнать, какие неприятности таились внутри. К счастью, она и ее подружки были опытными слушателями и умели отлично решать проблемы.

Ханна отстранилась от Дорис и поспешила к Джорджии, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Сто лет вас двоих не видела. И всех троих вместе!

– Прошло много лет с тех пор, как мы втроем собирались в Саут-Хейвене, – ответила Буп.

Джорджия эффектным жестом сняла солнцезащитные очки, хотя солнце уже вовсю светило.

– Именно поэтому мы и приехали.

Буп распахнула дверь, и Ханна, подхватив чемоданы, последовала за всеми в дом.

Все четверо прошли на кухню и расселись за кухонным столом с обновленной ламинированной столешницей из пластика, который принадлежал дедушке с бабушкой Буп. Много лет назад Ханна сказала ей, что все новое – хорошо забытое старое. Она называла это ретро.

Находясь здесь, Буп почти могла почувствовать вкус бабушкиных пончиков с черникой и услышать крики Дорис и Джорджии: «Бери карту!» За этим столом она играла в шашки со Стюартом и как-то летом подавала каждый вечер на ужин сэндвичи с жареным сыром и отрезанной корочкой. А воспоминания о чаепитиях с Ханной и Эммой были одними из самых любимых. Ей крупно повезло, что внучки постоянно находились рядом, а их изысканные наряды и куклы пробуждали в Буп внутреннюю девчонку.

– Вы, должно быть, проголодались. – Буп поднялась со стула, достала черничные кексы и шоколадно-ореховую смесь и просто поставила все это в центре стола вместо вычурных сервировочных тарелок, до которых никому не было дела. Джорджия открыла коробку с ассорти и не глядя достала арахис в шоколаде. Она делала так всю свою жизнь и, казалось, обладала определенной интуицией, но всегда сначала съедала арахис. Буп не знала, означало ли это, что арахис был самым любимым или менее любимым орехом Джорджии.

Дорис положила кекс на салфетку.

– У тебя есть…

Буп подняла указательный палец, и Дорис умолкла, пока Буп не достала масло и нож, поставив их перед подругой.

– Спасибо.

Ханна хихикнула и покачала головой.

– Дорис еще не успела ничего сказать, а ты уже знала, чего она хочет. Это потрясающе.

– Едва ли, – ответила Буп. Но она знала, что Ханна права.

– Мы знаем друг о друге все, – сказала Дорис. – Начиная с масла и заканчивая серьезными вещами.

– Такими серьезными вещами, как переезд Буп в Сан-Диего? – поинтересовалась Ханна.

– Ты наконец-то рассказала ей, – заметила Джорджия.

– Я просто ждала подходящего момента.

– Ты не знала о моем приезде. Если бы я не появилась, ты бы уехала, не сказав мне?

– Что за глупости, – ответила Буп.

Джорджия неодобрительно посмотрела на Буп. Она знала, что ее подруга не хотела говорить о своем отъезде из Саут-Хейвена.

– Постарайся понять, – вступилась Дорис. – Твоя бабушка хочет начать все с чистого листа. Мы это сделали. – Она указала на Джорджию, а потом на себя.

– Я уеду только после Дня труда, – сказала Буп. – Ханна, приезжай ко мне этим летом столько, сколько сможешь. Мы поговорим о моем переезде в другой раз, давайте сменим тему?

Без промедления разговор перешел к теннису Джорджии, к самой последней свадьбе Дорис в Вегасе, любимым ученикам Ханны и урокам сквэр данса, которые посещала Буп. Каждая из них делилась подробностями, опущенными в телефонных разговорах или слишком длинными для электронных писем. И даже если что-то повторялось, это только приветствовалось.

Ханна заметно успокоилась. Никаких больше эмоций, никаких слез. Только смех и оживленное общение. Очень быстро Буп, девочки и Ханна перешли к веселой остроумной беседе, но печаль так быстро не исчезает. Их общение лишь временно заглушало беспокойство Ханны, но в данный момент и этого было достаточно. Это напомнило Буп о том, насколько они с девочками заботились друг о друге и как эта забота могла стать тонизирующим средством при любой болезни.

Даже доктор Джорджия Лемон соглашалась с этим.

Джорджия всегда немного отличалась от Буп и Дорис – обладая склонностью к науке и математике, она получила степень доктора медицины в Чикагской медицинской школе в пятьдесят девятом. В том же году Буп избрали президентом родительского комитета, а Дорис последовала за своим первым мужем, доктором, в Индианаполис. Кроме того, из их троицы лишь Джорджия никогда не была замужем, и она единственная не была еврейкой.

Джорджия и Буп подружились благодаря бабушке, в тот период жизни Буп, когда она безоговорочно ее слушалась.

– Новая семья купила большой магазин на Феникс-стрит, – сказала бабушка. – Так что будь вежлива с новой маленькой шиксой[5] в твоем классе, Бетти.

Бабушка всегда высказывалась оскорбительно по отношению к неевреям, поэтому, будучи девочкой, Буп не придавала значения этому слову. Но теперь ее передергивало, когда она вспоминала небрежно брошенные обидные слова бабушки.

Конечно же, крошка Бетти Штерн сделала так, как ей велели. Джорджии тоже велели быть милой с Бетти, поскольку ее бабушка с дедушкой заказывали через магазин рубашки с вышивкой для персонала их курортного комплекса.

Маленьким девочкам не было до этого никакого дела, их волновало лишь то, что они обе любили играть в классики и собирать морское стекло на пляже.

Буп с Дорис познакомились в детском саду, что документально подтверждено черно-белой фотографией группы. Ни одна из них не помнила времени, когда они не знали друг друга. А потом, через Буп, Дорис подружилась с Джорджией.

И почему она раньше не настояла на том, чтобы девочки вернулись? «Лучше поздно, чем никогда», подумала она. И все же мысль о том, что в будущем их возможные встречи могли быть ограничены, оставила в душе неприятный осадок. Она проглотила кусочек черничного кекса, который подавил сожаление и удерживал его внутри, словно пробка. И мысли о Ханне – тоже.

Буп понимала, что не сможет найти покой, пока не узнает причину слез Ханны. Ее личные тревоги, ее стремление побыть со своими подругами наедине должны были подождать.

Оживленное подшучивание подруг вызволило Буп из плена мрачных мыслей, разметав их по сторонам, словно крошки от торта. Не подозревая о тягостных раздумьях Буп, Ханна, Джорджия и Дорис болтали о жарком сухом климате Скоттсдейла и о том, что партнеры Джорджии по парному теннису были на двадцать лет моложе ее.

Буп рассеянно кивала, мысленно прокручивая в голове упущенный разговор и молча обещая себе оставаться внимательной. Она понимала, что стоит вникать в беседу и не отвлекаться от окружавшего ее чуда.

* * *

На закате Буп наблюдала за Ханной, сидевшей боком на низкой бетонной перегородке между крыльцом и Лейкшор Драйв, узкой улицей с односторонним движением, которая отделяла ее дом от пляжа. Она смотрела на юг. Они все смотрели на юг.

На пирсе собралась толпа, чтобы посмотреть, как садившееся солнце окрашивало серо-голубое сумеречное небо в переливающиеся оттенки желто-оранжевого и золотистого. Девочки, как и Ханна, молчали и, казалось, дышали в унисон. Буп включила свет на крыльце и вошла в дом, поскольку ей с лихвой хватало и уже увиденных закатов.

Помимо света на застекленной веранде, она включила лампу в телевизионной комнате. Этого было достаточно для освещения крыльца. Буп схватила четыре хлопчатобумажных пледа из гостиной и поспешила обратно на улицу. Солнце зашло и забрало с собой майское тепло.

Буп протянула Дорис и Джорджии пледы, и они укрыли ими ноги. Розовый плед, словно шаль, накинула на плечи Ханны.

Ханна соскользнула с бетонной перегородки и села в синее садовое кресло. Буп расположилась в своем старом плетеном кресле-качалке, изрядно потертом за многие годы созерцания закатов. Его подлокотники уже давно нуждались в ремонте. Она укрылась пледом. Ей так повезло, что ее дом был полон гостей, а сердце – радости.

– Могу я вам кое-что рассказать? – спросила Ханна.

– Конечно, можешь, – ответила Буп. Ханна несколько часов ждала, чтобы излить душу.

– Вы должны поклясться, что никому не расскажете.

– Да кому нам рассказывать-то? – спросила Дорис.

– Суть не в этом. Клянетесь?

Буп никогда бы не предала доверие, но внезапный холодок тревоги пробежал по ее телу, он служил своего рода интуицией.

– Да мы самые лучшие хранители секретов на планете, – сказала Джорджия.

– О проблемах лучше рассказать, чем держать в себе, – добавила Буп. – Ты ведь об этом знаешь. – Она задрожала. «Боже, Ханна, что происходит?»

– Кларк сделал мне предложение, – произнесла Ханна.

– Какое предложение? – Буп поняла, о чем речь, но хотела услышать это от Ханны.

– Он хочет жениться? – Дорис радостно всплеснула руками. – Как чудесно. Мазл тов[6], дорогая.

Ханна пристально посмотрела на Буп.

– Я сказала, что подумаю.

Буп никогда не скрывала своего мнения о Кларке. Он учился на юридическом факультете, а теперь стал художником-хиппи или что-то в этом роде.

– Ты не ответила согласием? – спросила Дорис.

– Слава богу, – в один голос произнесли Буп и Джорджия.

Ханна была молода. Двадцать шесть лет. Ей рано еще было обзаводиться семьей и принимать такие ответственные решения. Ей стоило исследовать мир и реализовать свои мечты, прежде чем вступить в брак.

– Может быть, Кларк не твой единственный, – сказала Буп. Ханна наклонилась вперед.

– А такой существует?

– Разумеется, – ответила Дорис.

– Как ты можешь такое говорить? – спросила Джорджия. – Ты пять раз выходила замуж.

– И каждый раз он был тем единственным.

– А как ты это понимала? – спросила Ханна.

– Шестым чувством, – ответила Дорис.

– Ты рассуждаешь логически, Ханна, – сказала Буп. – Молодец. – В глубине души она понимала, что решать дела сердечные предпочтительнее не логикой. Но она знала и то, что иногда это был лучший способ. – Дорис – безнадёжный романтик.

– Вовсе я не такая, – возразила Дорис. – Я оптимистичный романтик.

Ханна потянулась к Буп.

– Мне нужен твой совет. – Она взглянула на Джорджию и Дорис. – И ваш тоже.

– Если у тебя есть сомнения, это уже говорит о многом, – сказала Буп.

– А может, и нет, – вмешалась Джорджия. – Иногда вполне оправданно довериться интуиции.

– Брак не должен основываться на интуиции, – возразила Буп. Джорджия широко раскрыла глаза.

– Да неужели?

– Я составила список «за и против», – сказала Ханна. Она вытащила из заднего кармана сложенный вчетверо листок бумаги и развернула его.

Буп медленно поднялась на ноги и протянула руку.

– Можно? – спросила она. По крайней мере, теперь Буп знала, что беспокоило Ханну. «Да или нет» – было судьбоносным решением. Но оно должно было быть осознанным выбором, сделать который могла только сама Ханна.

Она протянула Буп листок.

– «Почему я должна выйти замуж за Кларка». – Буп взглянула на свою внучку. – Интригующее название.

– Просто прочти уже, – потребовала Джорджия.

Буп едва сдержалась, чтобы не закричать, что, когда ты влюблена, тебе не нужен никакой список. Если ты влюблена, то не сбегаешь в дом к своей бабушке. Теперь Буп поняла, что Ханна появилась бы в этот день на пороге ее дома в любом случае, даже если бы Стюарт не проболтался о том, что вынужден был оставлять голосовые сообщения.

Ханна нуждалась в Саут-Хейвене. Ей нужна была поддержка Буп.

– Первое: он добр к животным. Второе: он вежлив с официантами. Третье: он опускает сиденье унитаза. Ханна! Это что, шутка?

Ханна выхватила листок из ее рук.

– Нет, это не шутка. Это важнейшие положительные стороны характера. Ну, может, не последний пункт, но это своего рода забота. – Она посмотрела на свой список. – Он талантливый художник. Ему нравится независимое кино. Он амбициозен.

– Не думаю, что он амбициозен, дорогая, – возразила Буп.

– Ах да, он же бросил юридический факультет, – вставила Дорис.

– Нет, еще хуже, – пояснила Буп. – Он окончил учебу и уволился с работы в юридической фирме. А это не очень ответственно.

– А чем он сейчас занимается? – спросила Джорджия.

– Он художник, – ответила Ханна. – Он следует за своей мечтой.

– Нет ничего дурного в мечтах, но не надейся, что он внезапно устроится на работу в офисе и будет приносить домой стабильную зарплату, если перестал делать это всего через год, – сказала Буп.

– Он очень увлечен созданием своих скульптур. И ярмарками ремесел по выходным. Один друг даже заказал у него скульптуру для своего заднего двора.

Буп хотела, чтобы у ее внучек было благополучие и стабильность – то, что было у них с Марвином. Но она желала им и беззаветной любви – такой, при которой в ответ на предложение руки и сердца ты не скажешь «может быть».

– Ханна, ты его любишь? – спросила Дорис. – Я была безумно влюблена в каждого из своих мужей.

– При всем моем уважении, Дорис, – сказала Джорджия, – Кларк или не Кларк, но, думаю, ты согласишься, что пять браков – это не цель.

– Конечно же, нет, – ответила Дорис. – Но это было счастье.

Буп скрестила руки на груди. Выбор, который она сделала много лет назад, всколыхнул ее душу.

– Ты влюблена в него, Ханна? Ты можешь представить себя с кем-нибудь еще в течение следующих шестидесяти лет?

– Мы вместе с первого курса колледжа. Я люблю его.

– Я тебя не об этом спрашивала.

Ханна сложила руки на коленях. Учителя начальной школы Буп велели бы сделать то же самое неугомонным ученикам, тем самым успокаивая детей и заставляя их слушать. Буп последовала примеру Ханны и тоже положила руки на колени.

– Я не отрицаю ценности дружбы или верности, но это недостаточно веские причины, чтобы выходить замуж, – произнесла Буп.

– А как насчет такой причины? – Ханна кашлянула. – Я беременна. – Она произнесла каждое слово так, словно Буп должна была по обыкновению понять. – Это достаточно веская причина?

– Ой, вей![7] – ахнула Джорджия.

– Возможно, – сказала Дорис.

– Ужасная! – выпалила Буп, хотя имела в виду совсем не это. Дети – это замечательно, но Ханна не была готова. Ее жизнь еще не была готова. Буп захрипела, ее прерывистое дыхание не могло наполнить легкие кислородом, вызывая головокружение. Но разве у нее был выбор? Она была не в состоянии задержать дыхание. Девочки схватили ее за руки.

– Дыши, – велели они обе.

Буп медленно выдохнула. Затем вдохнула через нос, но не посмотрела на Ханну. Неужели все снова повторялось?

В этот момент все изменилось. Переезд уже не имел значения. Даже Джорджия с Дорис не имели значения. Буп хотела посадить Ханну себе на колени, убрать с ее лица выбившиеся пряди волос и пообещать ей, что все будет хорошо. Потому что так и должно было быть, со временем все должно было наладиться. Затем мысли Буп переключились на практические вопросы.

– Это ребенок Кларка? Ты была у врача?

Ханна села в ближайшее к Буп жёлтое кресло.

– Да, я была у врача, и, конечно же, это ребенок Кларка!

– Ну почему сразу «конечно же»? Всякое бывает.

– Это уж точно, – вставила Джорджия.

Ханна ахнула.

– Ну, со мной такого не бывает.

Беспокойство, наполнявшие сердце Буп, начало угасать, оставляя на коже лёгкое покалывание.

– Ты уверена, что хочешь ребенка? Уверена, что хочешь его оставить?

– Уверена. Как и Кларк. – Губы Ханны растянулись в улыбке. – Мы слышали сердцебиение.

Буп прижала правую руку к сердцу, словно ощущая связь с этим новым сердечком.

– Тогда почему ты не сказала «да»?

Девочки сидели тихо и, несмотря на свое присутствие, пытались создать бабушке с внучкой некое уединение.

Ханна пожала плечами, став похожа на маленькую девочку с огромными глазами, которую много лет назад во время прогулки на ферме поймали поедающей чернику, вместо того чтобы собирать ее в корзинку, Тогда ее выдали фиолетовый язык, зубы и пальцы. Буп откашлялась.

– Сможешь ли ты быть достаточно счастливой, если выйдешь замуж за того, в ком не совсем уверена? Возможно. Является ли ребенок благословением? Безусловно. Но ты спросила, и мой ответ – нет. Беременность – недостаточно веская причина для вступления в брак. Сейчас уже нет.

– Поверить не могу, что ты такое говоришь, – удивилась Ханна.

– А я могу, – вмешалась Джорджия. – Буп очень современная бабушка.

Буп кивнула Джорджии. Как изменились времена.

– На дворе двадцать первый век, – продолжила Буп. – Ты – двадцатишестилетняя выпускница колледжа, работающая учителем полный рабочий день. Только не говори мне, что не думала о том, чтобы растить ребенка самостоятельно.

– Я хочу, чтобы у ребенка было двое родителей.

– О, Ханна, – произнесла Дорис. – Может, все уладится. У ребенка будут оба родителя. Даже если вы не женаты, нетрадиционные семейные отношения тоже могут замечательно работать, главное все делать правильно.

У Дорис были дети, внуки, правнуки и ещё столько неродных детей от повторных браков, что Буп потеряла им счёт.

– Никто не вычёркивает Кларка из твоей жизни, – сказала Буп. «Или сталкивает с пирса». Не исключено, что Кларк может оказаться отличным кормильцем и защитником своей семьи – это тоже благословение.

Благодаря Марвину она знала, что такие мужчины существуют. Он был почти идеальным семьянином. Отцовство стало для него радостью и утешением, когда родился Стюарт. В отличии от отца Буп, Джо Штерна, которому было наплевать на свою дочь. Врожденный родительский инстинкт обошел стороной одно поколение в ее семье. Бабушка и Зейде заботливо вырастили три поколения детей курортных постояльцев и свою внучку, но черты их характера не передались Джо. Возможно, именно поэтому ему нравилась ее мать, великолепная, но лишенная материнского инстинкта Тилли Фельдман-Штерн. Эти два человека были ответственны за ее прекрасное детство только потому, что бросили ее. Летом, когда Буп исполнилось четыре года, родители отвезли ее в Саут-Хейвен на выходные – выходные, которые продлились до ее восемнадцатилетия.

Временами Буп не могла даже заставить себя пробормотать: «Земля им пухом».

Ханна наклонила голову набок и улыбнулась. На ее глазах выступили слезы, вызванные эмоциями и воспоминаниями.

– Мне просто интересно, замужество – это вообще мое? Потому что, если так, то я всегда хотела такой брак, как у вас с дедушкой.

Дорис погладила бахрому на пледе, а Джорджия уставилась на свои руки. Утверждение Ханны заставило Буп принять важное решение.

– Вещи не всегда такие, какими кажутся, – сказала она.

– А иногда именно такие, – возразила Ханна. – Вы с дедушкой служили отличным примером. Я просто хочу, чтобы ты мной гордилась.

– Я буду тобой гордиться, если твое замужество начнется не так, как у меня с твоим дедушкой, – сказала Буп.

Помимо Буп только восемь человек на всем свете знали, почему она так сказала. Двое из них сидели на крыльце, делая вид, что не слышат ее слов, а остальные шестеро умерли. Она полагала, что унесет эту нерассказанную историю с собой в могилу, укрыв глубоко в своем разбитом сердце.

Но, как уже неоднократно случалось, когда дело касалось ее сердца, Буп снова ошиблась.

– Мне не нужен идеал, – воскликнула Ханна. – Я просто хочу знать, что Кларк предназначен мне судьбой. Как было у тебя с дедушкой.

– Я этого не знала, – прошептала Буп.

– Что?

– Я не знала, что твой дедушка предназначен мне судьбой. Я доверилась интуиции, как сказала Джорджия. И к счастью, все сложилось хорошо. Но я хочу, чтобы ты была уверена. Времена сейчас другие.

– Почему ты так говоришь? – воскликнула Ханна.

– Потому что это правда, – произнесла Джорджия.

А Дорис кивнула.

Всю жизнь Буп не хватало мужества, но сейчас она набралась смелости, словно эта сила всегда была где-то неподалёку.

– Я не была влюблена в дедушку, когда мы поженились. – Кощунство! Слова казались тяжелыми, но в то же время их было легко произнести. Казалось, будто она затолкала валун на вершину холма и наконец позволила ему скатиться с другой стороны.

Ханна поникла, затем расхохоталась и хлопнула себя по колену, как будто услышала смешной анекдот.

– Да ты была по уши влюблена. Вы поженились прямо здесь, во внутреннем дворике, после Дня труда, через несколько месяцев после того, как ты окончила среднюю школу. Ты выбрала себе платье из свадебного журнала, и твоя бабуля ездила в Чикаго, чтобы купить его. Я слышала эту историю всю свою жизнь. Я видела фотографии. Ты сияла от счастья.

Буп сделала глубокий вдох, почувствовав запах озера, возможно, с примесью песка, и определенно, капельку печали, когда нахлынули воспоминания о том, как началась ее взрослая жизнь.

Устарелые, но все еще достаточно актуальные для Буп ожидания, страхи и стереотипы, привитые бабушкой и Зейдом, прорвались наружу, словно ростки, угрожая ее нынешним феминистским чувствам. И все же она не хотела развеивать миф об истории любви между ней и Марвином.

– Почему ты говоришь, что не любила дедушку? – спросила Ханна. – Она ведь лжет?

Джорджия покачала головой.

– Тогда зачем ты вышла замуж?

Буп посмотрела на Дорис, затем на Джорджию, она не спрашивала их разрешения, а только подтверждения. Они кивнули. Их лица не выражали ни радости, ни печали. Лишь легкий намек на улыбку свидетельствовал об их согласии. Как всегда.

Время настало.

Буп столкнулась с тем, что вынуждена была рассказать о том, чего ее внучка не хотела слышать, озвучить слова, которые Ханна запомнила бы навсегда. Воспоминания поколебали ее решимость, но Буп прогнала эти мысли прочь. Она была не копией своей бабушки. Ханне было не восемнадцать. На дворе стоял не пятьдесят первый год.

Буп набрала в легкие побольше ночного воздуха и открыла скрытую правду:

– Я была беременна.

* * *

Ханна расхаживала по крыльцу. Буп перестала считать после двадцатого круга.

– У меня голова кружится от тебя, – сказала Джорджия. – Сядь.

– Вы обе знали? – Ханна взглянула на Дорис, затем на Джорджию. Они кивнули.

– Моя семья, доктор, девочки, – ответила Буп. – Они знали. Остальные, возможно, догадывались, но о таких вещах не говорили.

– Такие вещи скрывали, – добавила Дорис.

– Твои бабушка с дедушкой заставили дедулю жениться на тебе?

– Не совсем так.

– Тогда как?

– Ох, Ханна, это долгая история. Все, что тебе действительно нужно знать, это то, что твой дедушка был менш[8]. – Буп всегда знала это, и она была благодарна. Но была ли она достаточно благодарна?

Ханна сглотнула.

– Ты сделала это ради ребенка. Ради моего отца. Я не могу поверить, что говорю это, но, может быть, этого достаточно.

– Только потому, что у нас все получилось, не значит, что ты не заслуживаешь большего, чем эта неопределенность, которую испытываешь сейчас, – сказала Буп.

– Если ты не любила его, почему осталась? – Голос Ханны дрогнул.

– На самом деле я полюбила его. Просто на это ушло время. – Но помимо этого было кое-что еще. При том, что Буп много чего хотела достичь, она не собиралась разрушать семью. В отличие от своих родителей, каждый раз, когда она убегала обратно в Саут-Хейвен, чтобы набраться сил, будь то на выходные или на несколько месяцев летом, она возвращалась домой в тот день, когда обещала это сделать, иногда даже раньше времени.

Она никогда не забывала, что ей крупно повезло.

– Я всегда буду возвращаться, – сказала она Марвину, когда ей было девятнадцать и года еще не прошло, как она стала миссис Пек. – Я помогу бабушке и дедушке с организацией Фестиваля черники. Вернусь во вторник перед ужином. – Она никогда не спрашивала разрешения. Просто говорила о своем намерении, с которым Марвин соглашался, потому что она возвращалась, как и обещала.

Да, тогда он уже не был ребенком, но психику нетрудно травмировать в любом возрасте. Буп позаботилась о том, чтобы ее мужу никогда не приходилось тайком спускаться вниз и отпирать дверь, объясняя это тем, что она могла забыть свой ключ. Он никогда не хлопал незнакомок по плечу на улицах, потому что у них были такие же волосы, походка или манеры, как у Буп. Марвину никогда не доводилось выдумывать историю о том, где была его жена или почему она уехала. Она держала обещания, данные Марвину перед Богом и их семьями, а также обещание, данное самой себе.

Но эти обещания были и ее наказанием за необходимость выйти замуж.

В том, что касалось брака, Ханна не должна была переживать и задаваться вопросами «что, если». Всего этого ей вдоволь пришлось бы пережить с материнством.

– Если ты больше не влюблена в Кларка, или если никогда его не любила, однажды ты влюбишься в кого-нибудь другого, и поймешь. Именно этого ты и заслуживаешь. И твой ребенок заслуживает этого. Черт возьми, Кларк тоже имеет на это право, ты так не думаешь? Даже если придется подождать.

– Ты же не стала ждать, – возразила Ханна.

– Она права, – сказала Дорис.

– У меня не было другого выбора, – ответила Буп. – В мое время это называлось «попасть в неприятности», и именно этим оно и было. Неприятностями.

– А свадьба с дедушкой избавила тебя от неприятностей?

– Будь уверена, так оно и было. – Во многих смыслах. – И дедушка получил кое-что в дополнение к беременной невесте. Твой прадедушка Стэн не собирался отдавать дедушке бизнес, пока тот не обзаведется хорошей женой-еврейкой, которую он одобрил бы, здоровым еврейским ребенком и кирпичным коттеджем в Скоки.

Ханна вздрогнула.

– Это ужасно!

– У твоей бабушки была замечательная жизнь, – сказала Джорджия.

– Это так, но твоя жизнь может быть лучше. Учись на моем опыте. Мы с дедушкой оба получили то, что нам было нужно, но было ли это тем, чего мы хотели? – Буп пожала плечами. – В конечном итоге, да. Но я не хочу, чтобы ты ждала конечного итога.

Буп хотела, чтобы у Ханны было то, что потеряла сама Буп.

Подавленные воспоминания пытались прорваться наружу, снова всплывая в памяти Буп. Когда-то у нее были напористость и амбиции. Мечты и наивность. И восхитительная фигура.

Далекая музыка биг-бенда, смех Зейде и рев родстеров раздались в ее голове. Чистый аромат крема для ухода за волосами защекотал ей нос. Вкус мятной зубной пасты защипал язык. Было ли это все игрой её воображения? Или девочки с Ханной тоже могли это слышать, обонять и пробовать на вкус?

Ханна пристально посмотрела на Буп.

– У тебя довольно твердые принципы о любви для того, кто утверждает, что никогда ее не испытывал.

Буп отвела взгляд и собралась с мыслями, затем снова посмотрела на Ханну.

– У меня была целая жизнь, чтобы поразмышлять об этом.

Ханна кивнула, ее любопытство на миг притихло.

– Чем бы ты занялась, если бы не забеременела? О чем ты мечтала? У тебя были какие-то планы?

Вопросы ослабили стремление Буп скрывать произошедшее тем летом за придуманной ею личной историей – о молодой женщине, которая больше всего на свете хотела быть миссис Марвин Пек, домохозяйкой и матерью. Она посмотрела на своих подруг.

Дорис пожала плечами.

– Решай сама, – ответила Джорджия.

Спустя столько лет Буп по-прежнему не знала, как объяснить необъяснимое.

– Это была другая жизнь, Ханна. Это уже неважно.

– Для меня важно. – Ханна положила руку на живот. – Для нас важно.

Буп так хотела, чтобы все это имело значение.

Время шло, и история повторялась. Судьбы людей и их действия перекликались и пересекались на протяжении многих лет. Возможно ли, чтобы пережитые Буп в восемнадцать лет испытания сейчас пошли на пользу ее внучке? Смогла бы Ханна извлечь выгоду из пережитой Буп сердечной боли?

Буп не была легкомысленной старухой, но она вспомнила легкомысленную девушку – ту, которая стремилась к безграничному будущему, пока ее надежды не рухнули.

– Ты должна хоть что-то помнить, – сказала Ханна.

Вопреки желанию своего сердца, Буп помнила все.

В конце концов, это было ее лучшее и худшее лето в жизни.

Глава 3

Бетти

Лето 1951

Бетти нужно было ускорить шаг, иначе она пропустила бы то, чего ждала целую вечность. Время близилось к полудню, и летний персонал должен был прибыть в Саут-Хейвен примерно через три часа. А теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, она перестала быть «крошкой Бетти Штерн» и смогла бы влиться в коллектив.

Теперь она была уже достаточно взрослой, чтобы участвовать в тайных вечеринках у костра, которые были не такими уж секретными; могла провести выходной, играя в карты в домиках для персонала, или отправиться на близлежащий пляж в Бентон-Харбор или Сант-Джозеф, где их никто не знал. Большинство ребят приезжали группой из нескольких машин из Мичиганского университета, расположенного примерно в ста пятидесяти милях отсюда. Анн-Арбор казался таким далеким, когда Бетти была маленькой девочкой, но с того момента, как она увидела свой первый журнал мод, примерно лет в десять, – экземпляр Harper’s Bazaar, оставленный ее матерью – Бетти хотела уехать из Мичигана в Нью-Йорк. Именно там издавались журналы. Так сказала бабушка, когда Бетти ее спросила.

Сначала она не обратила внимания на статьи и потерялась среди изображений женщин в купальниках на ветреном пляже – пляже, мало чем отличающемся от ее собственного, если не считать пальм. Позже в тот же день она прочитала статьи – так у нее была причина держать журнал открытым и на коленях. Бабушка никогда бы не запретила ей читать. Бетти хорошо умела читать, намного лучше, чем требовалось в классе. Кто-то написал эти слова о моде, тканях и стилях – конечно же, написал: ведь слова не появлялись по волшебству. Мысль о том, что это было чей-то работой, разожгла ее воображение. С того самого дня Бетти захотела стать этим человеком, иметь такую работу. И вот через несколько месяцев она должна была отправиться в Барнард-колледж в Нью-Йорк. Она не стала приписывать свои стремления матери и приписала их Диане Вриланд и журналу Harper’s Bazaar.

Единственное, за что она благодарила свою мать, – это за волосы и фигуру, но и это не было заслугой Тилли.

В один из своих визитов родители Бетти решили подарить ей куклу Салли Кинс, с мягким телом и твердой, отлитой из пластмассы головой и волосами. Бетти уже перестала интересоваться куклами, теперь ее привлекали книги и головоломки – но откуда им было знать?

Бетти листала страницы последнего выпуска журнала Seventeen, но смотрела в окно прачечной. По небу проплыло несколько облаков, но их было недостаточно, чтобы затенить его яркость или омрачить ее радостное волнение. Она положила открытый журнал поверх коробки с борным мылом, перевернула еще одну страницу и прочитала заголовок: «Ваше будущее: где оно?» Она загнула кончик страницы на потом. Затем опустила руки в карман фартука, зная, что найдет там заколки для волос и резинки, оставшиеся с прошлого лета. Кусочки ворса забились у нее под ногтями. Зажав заколки для волос между губами, она убрала волосы с шеи, собрав их в конский хвост, отвела выбившиеся пряди от лица, закрутив и заколов их.

Работу нельзя было больше откладывать. Она взъерошила стопку синих занавесок с вышивкой, которые повесят в гостевых коттеджах, как только она их отутюжит. Этот же синий цвет, по желанию ее дедушки, присутствовал на всех скатертях, салфетках и покрывалах «Летнего курорта Штернов». Даже спичечные коробки и пепельницы имели тот же оттенок. Этот цвет «был приятен для глаз и в самый раз подходил для отпуска», – говорил Зейде. Он окрестил его «королевский синий Штернов». Бетти всегда сомневалась, что он понимал иронию такого названия.

Утюг зашипел, готовый к работе, и Бетти положила льняное и кружевное полотно на гладильную доску, у которой сидела. Скользящие движения взад и вперед были гипнотическими. Последние три лета Бетти занималась глажкой в одиночестве, пока девочки-прачки не заступали на свои смены.

Воздух наполнился паром и ароматом испаряющегося крахмала. Бетти закрыла глаза и представила, будто это был еще не рассеявшийся запах потухшего костра. Все свое детство она просыпалась от этого запаха и от смеха, летевшего в окно ее спальни, выходившее на пляж. Когда ей было двенадцать, ее любопытство и подростковая влюбленность в официанта по имени Джеральд вынудили ее подойти к окну, и она поняла, что на улице гуляли не скучные взрослые, как она думала раньше. У кромки озера она увидела тени, танцующие без музыки – по крайней мере, она ничего не слышала – поднявшие руки вверх или обнявшие друг друга. Другие, тесно прижавшись, лежали поверх расстеленных на песке одеял. С этого самого момента Бетти захотелось быть той девушкой, которую дразнил красивый мальчик, гоняясь за ней по пляжу, а она в ответ дерзко смеялась, как бы бросая вызов: «Попробуй догони». Той девушкой, которая до восхода солнца танцевала медленные танцы в объятиях удалого студента, будущего юриста, и чей вечер закончился на рассвете идеальным поцелуем. Прямо как в кино.

К младшему классу средней школы, после месяца молочных коктейлей и просмотра фильмов вместе с Робертом Смитом Бетти была втайне взволнована, когда Роберт взял с собой одеяло во время их обычной прогулки по пляжу после наступления сумерек. Это было так романтично, тем более что стояла осень, и Бетти знала, что он обнимет ее. Роберт развернул одеяло, всколыхнул его, как красный клетчатый парус, и оно легло на песок. Он выбрал место подальше от окон ее дома или домов ее соседей. Вскоре его объятия привели к поцелуям, и Роберт прижался всем телом к Бетти так, что ей пришлось откинуться на одеяло. Она не прервала поцелуй, хотя от колючего шерстяного одеяла ее икры, спина и плечи чесались, как будто по телу бегала армия муравьев. Она заерзала, что каким-то образом побудило Роберта скользнуть руками по ее блузке и расстегнуть ее. Все эти ощущения, сменявшие друг друга, были странными, но не совсем неприятными.

Позже Бетти рассказала Джорджии, что разрешила Роберту прикоснуться к своей груди, потому что ей было шестнадцать и пришло время. Правда, она не призналась Джорджии, что ей это вроде как понравилось.

Неделю спустя она установила границы с Робертом, когда он расстегнул молнию на ее бриджах. Испытывая волнение и любопытство, она позволила ему сделать это; затем, несмотря на отсутствие ясности в мыслях, она подняла руку Роберта и положила ее себе на талию.

– Ну, попытка – не пытка, – сказал он.

Ощутив жгучую боль, Бетти широко открыла глаза.

– Черт! – Она прижгла нижнюю сторону предплечья передним концом утюга. Лето еще даже официально не началось! Бетти стоило бы быть более внимательной, витая в облаках.

На кухне бабушка крепко, но нежно держала Бетти за руку и круговыми движениями смазывала ожог маслом, неодобрительно хмыкая. Четкими движениями она вытерла жирные пальцы о фартук. Даже в таких мелочах бабушка была педантичной.

– Бетти, сколько раз я должна тебе говорить, чтобы ты не гладила с закрытыми глазами?

– Я закрыла их всего на секунду. – Не больше. – Я задумалась.

Бетти не хотела, чтобы бабушка знала, что она мечтала о поцелуях с объятиями, когда ей следовало бы думать о складках и сборках. К тому же Роберт бросил ее ради Джоан Кеплер, у которой грудь была значительно больше, а нравственности гораздо меньше.

– Ожог достаточно серьезный, – сказала бабушка. – О чем только ты думала? Вероятно, о мальчиках?

– Нет! Я размышляла, вернутся ли Блумфилды в этом году.

Бабушка прищурилась.

– С чего бы им не вернуться? Все возвращаются. Ты что-то услышала?

– Нет. Мне просто нравилось сидеть с их детьми по вечерам. Вот и все. – Бетти наслаждалась этими вечерами, потому что Блумфилды были красивой парой, которая заслуживала провести вечер вдвоем и отдохнуть от своих трех дочерей. Или, может быть, потому что Блумфилды давали ей чаевые, хотя в этом не было необходимости.

– Я позабочусь о том, чтобы ты была первой в списке. – Бабушка снова осмотрела руку Бетти, затем обмотала ее хлопчатобумажной повязкой, которую держала под рукой на случай ожогов на кухне. – Ты встретишь милого еврейского мальчика в Колумбии во время учебы в Барнарде. Вот увидишь. Кого-то с амбициями. Умного. Просто наберись терпения.

У Бетти были другие планы, отличные от терпения.

Бабушка положила масло в коммерческий холодильник фирмы Frigidaire, помеченный буквой «М», только для молочных продуктов. Затем она последовала за Бетти в прачечную. Бетти подняла половину стопки отглаженных штор с пола. Их тяжесть надавила на импровизированную повязку и вызвала волну покалывающей боли, поэтому Бетти аккуратно передала занавески в руки бабушки. Она не хотела гладить их снова.

Бабушка встала на цыпочки и поцеловала Бетти в лоб, покрутила пальцем в неподвижном влажном воздухе.

– Я закончу с этим, – сказала она. – Ты иди домой и приведи себя в порядок. Некрасиво будет выглядеть, если ты опоздаешь.

* * *

Час спустя Бетти вернулась. Она не надела розовую клетчатую английскую блузку с длинным рукавом, которую бабушка положила на ее кровать, но бабушка не стала бы отчитывать Бетти на людях. В тот день она должна была встретиться с некоторыми работниками из числа обслуживающего персонала, которые знали ее с тех пор, как они были первокурсниками колледжа, а ей было четырнадцать. Бетти хотела выглядеть взрослой, и чтобы ее воспринимали всерьез. Она больше не училась в средней школе, и ее внешний вид должен был говорить «студентка колледжа». Она переступила с ноги на ногу и уставилась на свои новые летние мокасины, прижимая влажную траву то в одну сторону, то в другую. Никаких двухцветных кожаных туфель, хотя они были в моде.

Бабушка и Зейде расположились на кованой железной скамейке, которая стояла на центральной лужайке под самым большим кленом на территории их владений. Каждый год они сидели здесь в ожидании работников, которые обычно приезжали до выходных, посвященных Дню поминовения.

Она послала бабушке воздушный поцелуй. Позже Бетти собиралась объяснить, что не ослушалась бабушку, надев другой наряд; она просто берегла эту блузку для другого случая и не хотела ее испачкать. Бабушка, конечно, раскусила бы обман Бетти, поскольку видела ее насквозь. Но летом бабушка обычно была отвлечена гостями, кухней и своим образом балабусты – лучшей хозяйки курортного комплекса и хранительницы домашнего очага – Саут-Хейвена. Она, возможно, даже не осознавала, что Бетти надела подарок, который получила от Тилли.

Во время одного из визитов родителей Бетти поняла, что бабушка называла их «Тилли» и «Джо», поэтому она тоже начала называть маму и папу по именам. Все думали, как это так мило, что шестилетняя девочка со светло-каштановыми, выгоревшими на солнце локонами и в платье как у Ширли Темпл называет своих родителей по именам.

Или, по крайней мере, так это запомнила Бетти, поскольку никто никогда не опровергал и не подтверждал, правдивы ли ее воспоминания. На первый взгляд, подобное решение должно было защитить ее чувства, но незнание того, куда и почему уехали ее родители, оказалось благодатной почвой для полета фантазии маленькой девочки. Однако, когда ей исполнилось десять лет, взрослые решили открыть ей правду, и она довольно сильно расстроилась, что ее родители не были шпионами или специальными агентами или что они не были похищены пиратами. На самом деле Тилли была певицей, а Джо – ее менеджером и пианистом. Они возили свою дочь с собой до тех пор, пока ей не пришло время посещать детский сад, а затем сдали ее родителям отца.

Бетти помнила почти все визиты своих родителей. Она приводила в порядок свою и их комнаты, надевала лучшее платье и ждала у двери. Многие дни, недели и месяцы до этого она принимала каждую бездетную пару на улице за своих папу и маму, слышала их призрачные голоса, видела абсурдные сны о нормальной семье. Когда они приезжали, Тилли и Джо вели себя как дальние родственники – вежливые и заинтересованные, но отстраненные. Как будто Бетти не имела никакого отношения к их жизни. Она знала, что так и было.

Бетти всегда махала рукой в окно и делала вид, что их отъезд не причинял ей боли. Она боялась, что, выдав свои страдания, она тем самым обидит бабушку и дедушку, которые хотели только одного – чтобы их внучка была счастлива. Она была обязана им всем.

Вот почему Бетти обычно упаковывала редкие и бесполезные подарки Тилли, но этот было трудно отложить в сторону – желтую блузку без рукавов со стоячим воротником, похожую на ту, которую Бетти видела в журнале Seventeen, пышную юбку из ткани «шамбре» и – самое приятное – узкий красный пояс из лакированной кожи. Тилли знала, что этот наряд будет в самый раз, потому что Бетти была очень похожа на нее: такая же превосходная кожа, голубые глаза с зелеными крапинками и светло-каштановые волосы. Знала ли Тилли, как блузка и пояс подчеркнут изгибы фигуры Бетти? Заботило ли ее это?

Бетти никогда не хотела давать бабушке и Зейде повод сожалеть о том, что они ее воспитали. Матери большинства девочек, не говоря уже о бабушках, не поддерживали своих дочерей и внучек так, как бабуля поддерживала Бетти. Она восхищалась оценками и амбициями Бетти так же сильно, как (или, может быть, даже больше) признавала красоту Бетти, пусть даже она унаследовала это от «другой стороны» семьи. Стороны, которую она не знала. В сердцах и глазах своих бабушки и дедушки Бетти не могла поступить неправильно.

Один выбор наряда не мог этого изменить, кто бы его ни отправил.

Лучшие подруги Бетти вышли из главного дома вслед за ней. Это не был дом в обычном смысле этого слова, потому что там никто не жил. Зейде купил его в двадцатые годы, тогда в нем располагался отель. Высотой в два этажа, дом был обшит белым деревянным сайдингом, у него была зеленая скатная крыша и ставни в тон. На каждом окне красовался наружный ящик для цветов, где пышно цвели бальзамин и жимолость, как только миновала угроза ночных заморозков. Веранда вела к огромной входной двери с медным молотком, которым никто не пользовался. Внутри гостей встречал вестибюль, слева располагалась просторная столовая с люстрами из хрусталя, парчовыми обоями и окнами, выходящими на пляж и территорию курорта. По правую сторону находились зал для вечерних приемов и небольшие комнаты для занятий и игр. В задней части дома своей жизнью жила кухня, там постоянно что-то шипело и гудело по восемнадцать часов в сутки, наполняя воздух аппетитными ароматами. В когда-то роскошных номерах наверху раньше размещались гости, но теперь эти комнаты использовались для хранения вещей.

Джорджия и Дорис спустились по выкрашенным зеленой краской ступенькам, подбежали к Бетти и встали рядом с ней, как часовые.

– Твоя бабушка попросила нас убедиться, что в столовой все накрыто, – сказала Джорджия. – Поскольку ты опоздала. И я вижу, почему.

– Я не опоздала, – ответила Бетти. – Мне нужно было подготовиться. – Она повернулась к Джорджии. – Зейде сказал, что нанял несколько новых будущих старшекурсников. Я просто не могла надеть тот же наряд, который носила в средней школе.

– Боже упаси! – засмеялась Дорис. На ней была блузка из лёгкой рубашечной ткани в полоску, которую Бетти видела сотни раз. Впрочем, это не имело значения. У Дорис не было никаких планов на лето, кроме хорошего загара.

– Ты уже выглядишь как модный писатель, Бетти! – сказала Дорис.

– Редактор моды, – поправила ее Бетти.

– Держите, мисс Редактор. – Дорис протянула Бетти бумажную табличку с именем и булавку. Бетти прикрепила ее на груди с левой стороны, как и другие девочки. По крайней мере, ещё на одно лето ее сердце принадлежало Саут-Хейвену.

– Это лето будет потрясающим, – заявила Бетти.

Джорджия рассмеялась.

– Ты говоришь это каждый год. И работа здесь из года в год почти одна и та же.

Дорис подняла руки над головой, изображая прыжки «ноги вместе, ноги врозь».

– И раз, и два…

– В этом году все будет по-другому, – заявила Бетти.

– С чего бы? – спросила Дорис. Она казалась младшей сестрой, которой не было ни у Бетти, ни у Джорджии, хотя она была их ровесницей. Дорис, ростом четыре фута одиннадцать дюймов, была жизнерадостной и немного наивной девочкой, которая во всем видела светлую сторону. Она дружила со всеми, и все ей действительно нравились. Бетти находила Дорис милой, но утомительной с ее романтическими представлениями о прекрасных принцах и счастье до гробовой доски. Бетти нравились мальчики – действительно нравились, – но она смотрела на вещи немного более практично.

– Помешанная на мальчиках Бетти ищет свою летнюю любовь. – Джорджия произнесла последнее слово с придыханием.

– Я уверена, что тебе будет из кого выбрать, – сказала Дорис.

– Я не ищу любви. Я просто люблю красивых парней. И я хочу повеселиться. – Чего на самом деле хотела Бетти, так это отправиться в Нью-Йорк и не выделяться там, как деревенщина.

– Я все равно не понимаю, почему ты думаешь о местных мальчиках, – сказала Дорис. – Ты встретишь парня, когда поедешь в Барнард. Студента Колумбийского университета. Может быть, кого-то, кто учится на врача или стоматолога. Или адвоката.

– Ты говоришь как бабушка, – ответила Бетти. Она покачала головой. – Я просто хочу провести чудесное лето, а что может быть великолепнее летнего романа? – спросила Бетти. Она повернулась к Джорджии. – Я бы сказала, что хочу завести интрижку, но это звучит очень грубо, – прошептала Бетти.

Джорджия кивнула, и Бетти поежилась от дуновения ветерка. Или предвкушения.

– Я встречу своего мужа в Чикаго, – заявила Дорис. В сентябре ее ждала работа продавщицей в магазине Маршалла Филда, и она собиралась жить в меблированных комнатах. – Не имеет значения, что ты будешь в Нью-Йорке. Конечно, мы по-прежнему будем подружками невесты друг у друга.

– Жизнь – это не только мальчики и замужество, – сказала Джорджия.

Дорис раскрыла рот, и, если бы у Бетти был персик, она могла бы засунуть его туда.

Джорджия, конечно, была права. Она собиралась в Северо-Западный университет в качестве слушателя подготовительных курсов при медицинском колледже. Она хотела стать врачом, и Бетти знала, что ее подруга своего добьется. Вот почему Джорджия понимала мечту Бетти о работе в глянцевом модном журнале, в отличие от других ее подруг. Дорис мечтала о работе в офисе и обручальном кольце, как и большинство девушек, которых знала Бетти.

Сначала Бетти планировала получить степень по английскому языку, а затем устроиться на работу журналистом и писать о моде в одном из журналов, которые она зачитала до дыр. Seventeen. Mademoiselle. Vanity Fair. Compact. А потом она собиралась подняться до должности редактора. Вот тогда-то у нее и появилась бы возможность высказывать свое мнение о тенденциях моды и красоты и о том, что женщины читают о них. Это был бы ее способ оказать влияние.

К тому же идея встречаться с мальчиками была для Бетти не на последнем месте. Вообще-то не с мальчиками, конечно, а с мужчинами, и, честно говоря, это было вторым по важности пунктом после ее карьеры.

Бабушка и Зейде хотели, чтобы «их девочка» получила образование и добилась успеха, даже если для этого ей пришлось бы покинуть Саут-Хейвен. Бетти и мечтать не могла о более добрых и щедрых бабушке и дедушке.

Джорджия расправила плечи, посмотрела на часы и улыбнулась Бетти, которая чувствовала себя так, будто находилась под защитой старшей сестры. Джорджия была ростом пять футов девять дюймов, и ее присутствие привлекало внимание. Ее рыжие волосы доходили до середины спины, а обруч из настоящего черепахового панциря удерживал непослушные пряди от лица, усыпанного веснушками. И глаза ее были изумрудно-зелеными, а не темно-карими. Она надела белую форму для тенниса, потому что была единственным тренером по теннису на курорте и не хотела, чтобы кто-нибудь из студенток решил, что может занять ее место.

Бетти пыталась уговорить Джорджию накрасить губы красной помадой, поскольку сегодня она не собиралась играть в теннис. «Яркий красный» от Max Factor выделил бы черты ее лица на фоне полностью белого ансамбля, но Джорджия остановилась на «Морском коралле» от Дороти Грей. Бетти вынуждена была признать, что Джорджия выглядела утонченной, и на мгновение ее кольнула ревность. Потом она вспомнила, что сама накрасила губы красной помадой. Если этот цвет вполне подходил Элизабет Тейлор, то для Бетти Штерн этого было достаточно.

Бетти не была такой же эффектной, как Лиз, но славилась привлекательной внешностью. Она слышала это всю свою жизнь. Ростом она была пять футов четыре дюйма, но больше в ней не было ничего заурядного. Ее слегка волнистые волосы не нуждались в услугах парикмахера. Хотя сегодня она собрала их в красный шарф и завязала его, как та девушка с плаката, узлом наверху, вытянув несколько прядей вперед на лоб. Женственная фигура Бетти оформилась, так сказать, в десятом классе. Особенность Бетти заключалась в том, что она при этом была очень умной, получала одни пятерки и награды за лучшую посещаемость все четыре года учебы в средней школе Саут-Хейвена. Она усердно работала над своими оценками и была благодарна за признание со стороны сверстников. Ее одноклассники выбрали ее самой перспективной и самой красивой старшеклассницей. Это окончательно утвердило ее решение. Она всегда думала, что примет участие в конкурсе «Мисс Саут-Хейвен», когда ей исполнится восемнадцать, и бабушка с дедушкой поддерживали ее мечту. С такой уверенностью, а также учитывая, что любимица города, Нэнси Грин, путешествовала по Европе, у нее действительно мог появиться шанс на победу.

Зейде считал, что она станет бесспорным победителем.

– Проиграешь ты или выиграешь, для меня ты все равно останешься красоткой в купальнике, – говорила бабушка.

Бетти верила ей и встала немного прямее, думая о наследии «Мисс Саут-Хейвен», а также о том, что у ее бабушки с дедушкой появится возможность похвастаться своей внучкой, не говоря уже о бесплатной рекламе курорта.

Три машины показались из-за угла с востока, из открытых окон гремела музыка. Лето было всего в квартале отсюда.

– Как я выгляжу? – прошептала Бетти.

– Ты выглядишь шикарно, – ответила Дорис. – Как настоящая студентка колледжа. Жаль, что мне этого не дано. – Дорис поправила короткую песочного цвета челку, опустила руку. Ее клетчатая юбка больше подходила для зимы, чем для весны, но Бетти ничего не сказала.

Вместо того чтобы беспокоиться о наряде Дорис, Бетти волновалась о своем собственном. Может быть, она оделась слишком нарядно. Будут ли старшие девочки насмехаться над ней? Отвернутся ли мальчики? Она захватила с собой шорты и теннисные туфли, чтобы переодеться позже. Ей не нужно было разгружать машины и распаковывать чемоданы, но она действительно хотела смешаться с остальными во время ужина для персонала в столовой в тот вечер.

Пять машин въехали на кольцевую подъездную дорожку курорта, и еще три вывернули из-за угла. Они выглядели более блестящими, их моторы ревели громче, чем когда-либо, а, может, Бетти просто наблюдала и слушала внимательнее, чем раньше. Может быть, следующим летом она соберётся посещать летние занятия или устроится на работу в журнал в Нью-Йорке. Возможно, это последнее лето, когда она могла воспользоваться известностью своей фамилии, со всеми ее преимуществами и недостатками.

Хром и стекло сверкали и танцевали, как озеро на закате, а выхлопные газы наполняли воздух и растворялись вместе со звуками музыки, которая гремела из радио колонок.

Припарковав машины, ребята повыскакивали наружу. Влажный, древесный аромат лосьона после бритья, смешанный с медицинским запахом лака для волос, издавал тот же аромат лета и солнцезащитного крема фирмы Коппертон. Хотя Бетти была ошеломлена и переполнена эмоциями, ей не хотелось, чтобы это зрелище заканчивалось. Но когда вновь прибывшие направились к ее бабушке и дедушке, Бетти вышла из транса. Теперь в течение следующих нескольких месяцев в семье Штернов Бетти предстояло стоять на втором месте после персонала и гостей.

Она посмотрела через лужайку на своих бабушку и дедушку, но больше не видела их в толпе. Что Бетти заметила, так это то, что ни одна из других девушек не стянула волосы шарфом. Она чувствовала себя взрослой и немного вызывающей, когда повязала его вместо предложенной бабушкой жемчужной заколки, но теперь Бетти не была так уверена. Выглядела ли она модной или старомодной? Ее охватил озноб, хотя на улице было достаточно тепло. Май в Мичигане славился переменчивой погодой. По крайней мере, снега больше не было.

Именно в тот момент, когда Бетти подумала о снеге в мае, она увидела мальчика, при виде которого ее сердце замерло. Даже издалека он был красив, как кинозвезда, – опрятный и подтянутый, как и все мальчики, но с некоторой естественной развязностью, которая привлекала ее внимание, как магнит притягивает гвозди. На нем были коричневые брюки, белая рубашка с короткими рукавами и галстук. Должно быть, он был новеньким. Она не забыла бы это лицо. Эти плечи. Но она не видела, как он выходил из машины. Был ли он видением? Воплощением ее мечты? Он отличался смелостью в выборе своего стиля. Никто из остальных мальчиков не надел галстук. Теперь она узнала его! Своими ямочками на щеках и всем остальным он напоминал молодого Уильяма Холдена.

Бетти отстегнула бейдж с именем и оторвала свое наследие, став «Бетти Ш» вместо более узнаваемого «Бетти Штерн».

– Моя помада в порядке? – Она мысленно помолилась Max Factor, чтобы все выглядело лучше, чем хорошо.

Джорджия ухмыльнулась.

– Да. Все в порядке.

Бетти скомкала оторванную часть бейджа с именем и засунула ее за пряжку ремня. Джорджия наблюдала за ней.

– Что? Я просто хочу весело провести лето перед колледжем, – сказала Бетти.

Джорджия многозначительно поиграла своими идеально выщипанными бровями.

– Он слишком взрослый для тебя.

– О ком ты говоришь? – спросила Бетти, ее сердце неистово колотилось от открывающихся возможностей.

– О том, у которого ямочка на подбородке, острячка. – Джорджия указала на него кивком головы. – Я знаю тебя, Бетти. С этим парнем у тебя будут неприятности.

– Бетти не настолько глупа, – возразила Дорис. Милая Дорис. – Что ты скажешь, если твои бабушка и дедушка увидят это? – Дорис указала на бейдж с именем. – Хочешь, принесу тебе новый? Это займет всего секунду.

– Они не заметят, – ответила Бетти. Она посмотрела на своего Уильяма Холдена, разговаривающего с другими мальчиками, но не стоящего в их кругу. Он улыбнулся и кивнул, но держался на расстоянии нескольких ярдов от остальных.

Солнце приласкало икры Бетти своими лучами, согрев их весенним теплом. Забыв об ожоге на руке, Бетти вспомнила о своих ногах. Она повернула правую пятку к своду левой ноги.

– Это не конкурс красоты, Бетти. – Джорджия указала на ноги Бетти.

– Я просто тренируюсь для «Мисс Саут-Хейвен». Ты же знаешь, что в этом году я участвую.

Дорис хихикнула.

– Ты нам сто раз об этом говорила.

Бетти завела и сцепила руки за спиной, расправив плечи, выпрямилась. Она знала, как хорошая осанка выгодно подчеркивала ее грудь даже в блузке, застегнутой на все пуговицы.

– Ты покраснела! – воскликнула Дорис. – Твоя бабушка не обрадуется, что ты флиртуешь с персоналом.

– Спустись на землю, Дорис, – приструнила ее Джорджия. – Бетти просто развлекается. Он даже не смотрит в нашу сторону.

А потом он посмотрел, но так же быстро отвернулся обратно к девушкам, которые не были Бетти. Он стоял достаточно близко, чтобы девушки могли смотреть, но не прикасаться. Бетти расслабила плечи и вытянула руки вперед, скользнув повязкой, прикрывающей ожог, по бедру. Движение вызвало волну боли, но не такую сильную, как понимание того, что ее игнорировали. Или, что еще хуже, даже не заметили.

«Повернись, повернись, повернись».

Ничего не происходило.

«Повернись, повернись, повернись».

А затем он сделал именно это. Он не только обернулся, он увидел ее и улыбнулся так широко, что девушки поблизости обернулись, чтобы посмотреть, на что или на кого он смотрит.

Мурашки побежали по шее и вниз по телу Бетти, как мелкие крупинки града.

– Он смотрит на тебя, – сказала Джорджия.

– Он даже не притворяется, что не смотрит на тебя, ах ты соблазнительница, – сказала Дорис.

Бетти посмотрела прямо ему в глаза, насколько позволяла разделявшая их лужайка. Затем она подняла обе руки и развязала узел на своем шарфе, спустив ткань к шее. Он скользнул по ее плечам, и Бетти задрожала, даже не пытаясь скрыть этого. Она повела головой из стороны в сторону, медленно высвобождая каскад локонов.

Джорджия схватила шарф, скомкала его и сжала в ладони.

– Не переигрывай, Бетти. Все знают, кто ты такая.

– Не все, – ответила она.

Глава 4

Бетти

Первые выходные лета прошли в суматохе встреч и размещения гостей. Курорт, конечно, был заполнен до отказа, и Бетти приступила к своим летним обязанностям на курорте с тем же рвением, как и в прошлом году.

Во вторник ближе к вечеру она закрыла входную дверь дома и вприпрыжку спустилась по цементным ступенькам внутреннего дворика, юбка белого платья из поплина в рубчик колыхалась вокруг ее голеней. Солнце поцеловало ее пухлые щечки, уже порозовевшие от нанесенных румян. Вечер обещал быть великолепным.

Джорджия и Дорис ждали у обочины, обе разодетые, как и Бетти, в платьях, которые они когда-то приберегли для школьных танцев. Джорджия в лилово-фиолетовом платье со скромным V-образным вырезом и зауженной талией, туго перетянутой тонким белым пояском из лакированной кожи, выглядела так, будто сошла с разворота журнала Seventeen. Голубые глаза Дорис искрились, то ли от солнца, то ли благодаря ее желтому платью из тафты, Бетти не знала. Девочки последовали ее совету и нанесли помады тех оттенков, которые гармонично сочетались с их нарядами: Джорджия – темного красновато-коричневого цвета, а Дорис – светло-розового. Бетти отлично разбиралась в цветах и брендах! Ее подруги выглядели такими взрослыми. Неужели они видели ее такой же благодаря ярко-розовым губам и платью в тон к свитеру, который она застегнула только на шее, чтобы продемонстрировать декольте?

– Нас никто не узнает, – сказала Джорджия.

– Я думаю, смысл как раз в этом, – произнесла Дорис. – Эти мальчики и их семьи – верхушка общества. Мы же хотим, чтобы они смотрели на нас не как на обслуживающий персонал, а как возможные варианты.

Джорджия похлопала Дорис по плечу.

– Ты имеешь в виду, как потенциальных жен.

– Ну и что, если так?

Бетти уперла руки в бедра. Бабушка попросила Бетти и ее подруг выступить в роли хозяек на первой летней вечеринке с коктейлями, и именно туда они и направлялись. Девушки делали это раньше, болтали с гостями, рассказывали о мероприятиях курорта и предстоящих развлечениях, выслушивали любые особые пожелания. Это мероприятие представляло собой отличное сочетание общения и выведывания нужной информации.

– Сегодня вечером, девочки, вам придется ограничить свой флирт. Мы должны поговорить со всеми. – Бетти неторопливо прошла вперед и оглянулась на своих подруг. – Это значит, не обделить вниманием мужей, жен и детей. А не только мальчиков нашего возраста.

Ее бабушка и дедушка устраивали эту коктейльную вечеринку каждый вторник в половине шестого, а затем, как обычно, подавали ужин гостям в половине седьмого. На кухне готовили ожидаемый ужин из четырех блюд. Суп, салат, четыре вида основных блюд на выбор – сколько хочешь, столько и бери – каждое с двумя гарнирами, и десертная тарелка на каждый стол. И все это подавалось до полуночного шведского стола, состоящего из выпечки, пирожных и фруктовых салатов, сложенных в арбузные лодочки, для женщин, которые притворялись, что следят за своей фигурой. Потворствуя таким ночным желаниям, кухонный персонал выставлял угощения, чтобы гости могли обслужить себя сами. Многие постояльцы заворачивали сладости в льняные салфетки и засовывали эти свертки в сумки, чтобы полакомиться ими по дороге в свои коттеджи.

«На курорте Штернов трехразовое питание плюс дополнительные закуски и десерты». Акцент на плюсе.

Выйдя на лужайку, Бетти остановилась.

– Прежде чем мы войдем туда, давайте договоримся. Если кому-то из нас нравится мальчик, остальные на него даже не смотрят, как всегда.

– Так и скажи, что ты просто претендуешь на того парня с ямочкой, – сказала Дорис. – Что, если он мне тоже нравится?

– Я постоянно вижу его в столовой, но так и не познакомилась с ним как следует. Я не могу просить своих бабушку с дедушкой представить меня, или спросить что-нибудь о нем, иначе они захотят знать, зачем мне это. По их мнению, этим летом я должна поработать на курорте и получше узнать свою соседку по комнате в Барнарде. На прошлой неделе я получила информацию о распределении. Она итальянка. Из Нью-Джерси.

– Ух ты, как экзотично, – сказала Дорис.

– Забудь об экзотических соседках по комнате, – произнесла Джорджия. – Я познакомилась с твоим Уильямом Холденом.

Бетти захлопала в ладоши.

– Его зовут Эйб Барски, и он изучает архитектуру в Мичигане. А еще он в хоккейной команде. Очевидно, твой дедушка нанял его в последнюю минуту.

– У него есть девушка?

– Он не упомянул об этом в нашем десятисекундном разговоре. Я как раз направлялась на теннисный корт. Он проходил мимо и представился. Я предположила, что он возвращался в Особняк. Это было после обеда.

Особняк был самым большим коттеджем на территории курорта, и в то же время самым обветшалым. Он представлял собой некое подобие общежития, больше похожего на казарму, для обслуживающего персонала – с двухъярусными кроватями для двадцати юношей, водопроводом, туалетами, душевыми и раковинами. Особняк разительно отличался от обычных коттеджей курорта Штернов, больше походивших на гостиничные номера, которые Бетти видела в фильмах. Замок же представлял собой примитивное общежитие для женского персонала и был отделен от Особняка столовой для персонала. Мальчикам было запрещено посещать Замок, девочкам – Особняк, но поскольку из главного дома (а именно бабушке) эти здания видно не было, и они находились в удалении от гостевых коттеджей, Бетти подозревала, что это правило никто не соблюдал.

– Так мы договорились?

– Если это касается всех нас, – ответила Джорджия.

– Конечно! Давайте поклянемся на наших сердцах. – Бетти перекрестила свое сердце. Они так клялись еще с начальной школы. Для них это было самое серьезное обещание, которое они могли дать.

– Девочки! – раздался громкий голос с другого конца лужайки. Он принадлежал шеф-повару Гэвину, который работал у Штернов с тех пор, как Бетти себя помнила. Он был высоким мужчиной с широкими плечами и большим животом, наводившим на мысль, что Гэвину нравилась собственная стряпня. Бабушка никогда не доверяла тощим поварам. Даже Мейбл, которая работала на кухне (и помогала бабушке во всем), была довольно пухлой, как матушка Гусыня из любимой детской книжки Бетти. Шеф-повар Гэвин каждое лето приезжал в Саут-Хейвен из отеля в Майами-Бич, в котором работал зимой, а Мейбл выросла в Саут-Хейвене, как и большинство кухонного и обслуживающего персонала. Бабушка составляла меню, включающее любимые блюда семьи и рецепты из популярных поваренных книг. Она управляла кухней наряду с шеф-поваром Гэвином, но также полагалась на то, что он привнесет своеобразие, присущее кухне Майами-Бич, в ее мичиганское меню. Бабушка утверждала, что это выгодно отличает курорт Штернов от других курортов и повышает его престиж.

– Что вы там стоите? Быстро идите сюда! Мне нужна ваша помощь! – Шеф-повар Гэвин замахал руками в воздухе.

Девочки побежали на кухню, сердце Бетти бешено колотилось. Что-то случилось с ее бабушкой?

– Заходите! Это катастрофа! Смотрите!

Бетти затаила дыхание и вошла в холодный цех кухни, прямоугольное пространство, уставленное столами из нержавеющей стали, которые сейчас были заставлены десятками серебряных подносов, наполненных впечатляющим ассортиментом канапе. Она пристально посмотрела на шеф-повара Гэвина.

– Вы меня напугали! Я думала, моя бабушка лежит мертвая на полу!

– Мы все умрем, если эти канапе не будут украшены в течение следующих двадцати пяти минут. Кэтрин и Хейзел не явились сегодня на работу. Берите фартуки, девочки.

– Только не сегодня, – возразила Бетти, отступая назад. – Мы отвечаем за коктейльную вечеринку. Этого хочет моя бабушка. Она не хотела, чтобы мы работали на кухне. Посмотрите на наши наряды!

– Да хоть голые тут стойте, мне все равно, но работа должна быть сделана, – сказал шеф-повар Гэвин.

– Их там по меньшей мере тысяча, – прошептала Джорджия.

Бетти не нуждалась в напоминании. Она несколько лет чистила морковку и нарезала ее тонкими пластинами для наггетсов из фаршированной рыбы. Ее пальцы много раз были исколоты пластиковыми мини-мечами, предназначенными для фаршированных чесноком оливок, или разноцветными зубочистками, на которые она нанизывала сотни коктейльных сосисок и фрикаделек в кисло-сладком соусе, не говоря уже о шпажках, которыми скрепляла коктейльные лилии: ломтики болонской колбасы, завернутые в конусообразную форму с маринованным огурцом, торчащим из середины.

Бетти думала, что сегодня вечером они с девочками будут лакомиться закусками и вести светские беседы, а не накалывать и фаршировать канапе.

– Мне еще нужно закончить с корейкой, морковным цимесом и запеченной скумбрией, а твоя бабушка будет здесь с минуты на минуту. Я не собираюсь разочаровывать ее, Бетти. Ты это сделаешь?

Бетти отбросила мечтания и смирилась со своими обязанностям внучки хозяев курорта.

– Да, – ответила она.

Шеф-повар Гэвин кивнул и направился в дальний конец кухни. Бетти никогда бы не подвела бабушку. Если бы бабушка была здесь, она первой натянула бы фартук поверх шикарного платья и украсила бы тысячу канапе. Все это знали.

Бетти сняла с крючков у двери три чистых синих фартука и вручила по одному каждой из подруг.

* * *

– Я никогда больше не буду смотреть на петрушку так, как раньше, – вздохнула Дорис. Она уселась на скамейку возле кухни и прильнула к Бетти. Джорджия, сидевшая по другую сторону Бетти, тоже наклонилась к ней. Если бы одна из них встала, остальные упали бы.

– Мы хорошо поработали, – отметила Дорис.

– Надеюсь, не слишком хорошо, – возразила Джорджия. – Напомни мне, чтобы в следующий вторник я, черт возьми, осталась дома.

– Простите, – извинилась Бетти. – Вы обе такие красивые, а теперь наши руки пахнут чесноком, и мы сидим тут вместо того, чтобы знакомиться с парнями.

– Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме мальчиков? – спросила Джорджия.

– Да, знаешь ли, думаю. У меня есть планы. Но этим летом мальчики – моя основная задача. Ах да, и завоевать титул «Мисс Саут-Хейвен». – Бетти положила голову поверх головы Джорджи на своем плече. – Я искуплю свою вину перед вами, обещаю.

– Только пусть это будут не канапе, – сказала Дорис.

Незнакомый низкий голос донесся из кухонного окна.

– Хорошо поработали сегодня вечером, девочки.

Они обернулись, но в окне никого не было.

– Вот было бы здорово, если бы это был Эйб. Правда? – прошептала Дорис Бетти.

Она скрестила пальцы.

* * *

На следующее утро, когда Бетти услышала легкие шаги бабушки за дверью своей спальни, она натянула одеяло на голову. Дверь открылась.

– Пора вставать.

Бетти кивнула, дернув одеялом. Для бабушки этого было достаточно. Дверь не закрылась, но Бетти услышала, как бабушка спустилась по лестнице. Голос Зейде прорезал сырой утренний воздух.

Как только входная дверь закрылась, Бетти вскочила с кровати. Она выглянула в окно и увидела, как бабушка и Зейде вышли из дома. В общем-то она увидела лишь зонтики – два черных круга, один немного впереди другого, потому что бабушка компенсировала свой невысокий рост тем, что шла быстрее Зейде, который, казалось, никогда не возражал. Он гордился и восхищался своей успешной женой. Бетти знала, что большинство мужчин не похожи на Зейде.

Бетти застелила постель, оделась и бросилась вниз. Она набрала номер оператора. Семьям Бетти и Джорджии повезло, что они не пользовались спаренной телефонной линией. Иначе Бетти не смогла бы позвонить. Саут-Хейвен был слишком маленьким городком, чтобы люди знали о ее делах или, скорее, узнали еще больше, чем и так было известно. Джорджия должна была уже проснуться и начать распаковать новые товары в семейном магазине, прежде чем отправиться на курорт давать уроки тенниса (при условии, что дождь прекратится).

Серое небо было затянуто дождевыми тучами, нарушая планы Бетти. Она хотела подождать на теннисном корте, чтобы «случайно» официально встретиться с Эйбом. Теперь ей придется разработать новый план, да ещё терпеть переменчивое настроение гостей из-за плохой погоды, которое могло варьироваться от очаровательно беззаботного до совершенно ворчливого.

Если бы дождь зарядил на весь день, то Бетти и другим девочкам предстояло бы играть с детьми в карты и войнушку, учить их игре «веревочка», организовать игру «микадо» и устроить импровизированные кукольные представления. Все, что угодно, лишь бы маленькие спиногрызы не раздражали своих матерей и не мешали им играть в канасту, бинго или маджонг, курить сигареты и поедать ореховую смесь в шоколаде быстрее, чем Мейбл успевала насыпать ее в хрустальные чаши.

Знакомый звон – «дз-з-зын-дз-з-зын» эхом отозвался в трубке.

– Дом семьи Лемон, – ответила Джорджия.

Бетти подождала, пока не услышала щелчок оператора, отключившегося от вызова.

– Мне нужна твоя помощь.

– Ты где? – спросила Джорджия.

– Дома.

– Твоя бабушка не сильно обрадуется, что ты опоздала на завтрак.

– Все ее мысли сейчас заняты погодой. Дождь меняет планы на весь день, ты же знаешь. Они слишком заняты, чтобы беспокоиться. Она даже не особо пыталась меня разбудить.

– Не понимаю, с чего такая суматоха; это день игр в гостиной и бесконечных закусок для гостей. Кроме того, мы нянчимся с их детьми даже больше, чем обычно. – Джорджия никогда не стеснялась в выражениях. – Что тебе нужно? Как будто мне нужно спрашивать.

Бетти выпалила, прежде чем успела передумать.

– Я хочу, чтобы ты представила меня Эйбу перед сегодняшним костром. Хочу официально с ним познакомиться.

– Просто подойди к нему и представься сама. Ты внучка его босса.

– Не напоминай мне. Я хочу, чтобы это было похоже на случайную встречу. Но она не должна выглядеть спланированной. Большая часть персонала будет находиться в главном доме во время дождя, так что все будет идеально. Мне не нужно придумывать причину, чтобы ждать на теннисных кортах. Просто смотри в оба…

– Бетти?

– Не будь занудой, Джорджия. Пожалуйста.

– Дело не во мне. Во всем виновата матушка-Природа.

Бетти резко обернулась. Гигантский солнечный луч пробился сквозь серые тучи, открыв голубизну неба за ними. Дождь больше не барабанил по подоконникам и веранде. Двое детей в шортах, рубашках и резиновых сапогах прыгали и плескались в лужах на улице. Бетти отвернулась от окна и вцепилась в телефонный шнур, слезы разочарования защипали глаза. Телефон скользнул по прямоугольному столу «Парсон», чуть не сбив бабушкину маленькую чашу «Ленокс» с золотым ободком. Бетти уронила трубку, которая закрутилась вокруг нее.

Распутав провод, Бетти невозмутимо подняла и зажала трубку между плечом и ухом.

– Что ж, – сказала она. – Тогда придется сделать это самой.

* * *

Бетти перепрыгнула через еще невысохшие лужи по дороге в столовую, затем замедлила шаг, поправила свое темно-синее платье с запа́хом и пригладила волосы, которые до этого собрала в конский хвост.

Она улыбалась, проходя мимо гостей. Сердечность, которую она чувствовала в ответ, напоминала ей, что эти люди были не просто гостями. Бетти выросла на их глазах, и они участвовали в ее жизни. Она играла, ела и развлекалась со своими сверстниками, даже когда начала работать летом. Конечно, мужья платили за благоустроенные коттеджи и дни, наполненные едой и развлечениями, но бабушка и дедушка щедро осыпали постояльцев вниманием, уделяя им свое время в дополнение к развлечениям и еде. Соответственно, искренняя близость окутывала дом, точно так же, как каждую Пасху вышитая бабушкой вручную скатерть покрывала их удлиненный обеденный стол – нечто уникальное и особенное, принадлежавшее только им.

Ее сердце замерло, когда три постоялицы прошли мимо, о чем-то тихо хихикая и улыбаясь друг к другу. Одна из дам достала пудреницу и на ходу подкрасила губы помадой. Бетти усмехнулась, зная, что сделала бы то же самое. Они напоминали Бетти ее саму с Джорджией и Дорис. Она знала, что по крайней мере они с Джорджией в ближайшее время не станут «хозяйками дома». И все же ей нравилось видеть этих женщин вместе, они, словно зеркало, показывали Бетти и ее подруг в будущем.

– Сегодня утром гимнастика на веранде, дамы, – сказала Бетти. – Газон слишком мокрый. Увидимся позже.

Они посмотрели на Бетти, кивнули и снова вернулись к своему разговору.

Когда завтрак подходил к концу, бабушка и Зейде обычно болтали с семьями, которые задерживались за чашкой кофе. К тому времени гости уже полакомились рогаликами с лососем, яичницей-болтуньей, блинами, кофейным тортом или всем вышеперечисленным сразу. Даже женщины, заказавшие дыню и творог, скорее всего припрятали в своих сумочках пару слоек. Помощники официантов начинали убирать белые льняные скатерти, заляпанные кофе и маслом, а гости отправляли своих детей к вожатым на утренние игры, художественные проекты и хоровое пение. Дети оставались там до самого обеда, пока их не сопровождали обратно к своим семьям.

Бетти подошла к столу, у которого ее дедушка громко разговаривал и эмоционально жестикулировал. Зейде рассказывал последние сплетни о местных фермерах, жалуясь на стоимость фермерской продукции и хвастаясь качеством кошерных продуктов, которые они покупали. Он также любил рассказывать о том, как они с бабушкой построили курорт Штернов «с нуля». Некоторые из давних постояльцев слышали эту историю много раз и закатывали глаза, но всегда по-доброму. Все слушали, потому что все любили Зейде. Он помнил всех и вся – от дней рождения и юбилеев до мельчайших предпочтений и проблем со здоровьем. Зейде знал о том, кто предпочитал класть в чай два, а кто три кусочка сахара. Это было одновременно и хитростью, и приятным бонусом для гостей Штернов, но не всегда для его внучки. К раздражению некоторых, он также не забывал о неоплаченных счетах и проблемах с кишечником.

Бетти заметила, что вместе с Зейде у стола стоял еще кто-то. Высокий и стройный, блестящие волосы зачесаны назад, руки в карманах. Она узнала этот профиль. Ей стоило бы обрадоваться, что она снова видела своего друга детства, с которым проводила время и играла каждое лето, но два года назад Марв Пек был влюблен в нее, а, может, это были сплетни. Он ее не интересовал в этом плане. Неловкость повисла в воздухе, омрачив остатки ностальгии по игре в прятки.

Бабушка улыбнулась и махнула ей рукой.

– Доброе утро, – поздоровалась Бетти. Она поцеловала в щеку сначала Зейде, а затем бабушку. – Здравствуйте, миссис Пек. Приятно снова видеть вас у Штернов.

– Рада снова быть здесь, Бетти. Я сказала Стэнли: «Я не собираюсь еще одно лето изнемогать от жары в Скоки». Поэтому мой Марвин предложил составить мне компанию, – миссис Пек подмигнула. Ее макияж был слегка ярким для утра, но, вероятно, причиной тому было увлечение коктейлями «Пинк Сквиррел» (с дополнительной порцией коктейльных вишен), которыми, как известно, она любила побаловаться по вечерам в баре.

– Привет, Марв. Я думала, ты сейчас работаешь в обувных магазинах своего отца. – Марву было двадцать, и он сразу же занялся семейным бизнесом, не получив высшего образования.

– Вообще-то управляю, но отец не хотел, чтобы мама оставалась одна, – ответил он.

В разгар лета на курорте отдыхало около сотни гостей, которых обслуживало полсотни человек, так что Берта Пек никогда не осталась бы одна.

– Осенью я займусь нашим новым магазином в Чикаго, – продолжил Марв.

– Если все пойдет хорошо, – прошептала миссис Пек.

Бетти не знала, было ли это предупреждением или пожеланием. Неважно. Они с Марвом играли вместе в далеком детстве. Теперь он был гостем.

– Почему бы тебе не посидеть с нами? – спросил Марв. – Твои бабушка и дедушка рассказали нам, что тебя приняли в Барнард. – Он отодвинул пустой стул справа от себя, но Бетти похлопала Зейде по плечу, и он, посмотрев на внучку, взял ее за руку. Обычно летом ее дедушка не обращал на нее особого внимания, поэтому этот жест заставил Бетти почувствовать себя так, словно она выиграла миллион долларов.

– Я собираюсь учиться в Барнарде, – сказала Бетти.

– Твои бабушка с дедушкой такие великодушные. И современные, – отметила миссис Пек.

– Это правда, – согласилась Бетти. Она надеялась, что досада, зарождавшаяся внутри нее, не прозвучала в ее голосе.

– Бетти? – Марв сел, обхватив рукой спинку соседнего стула, и похлопал по сиденью. Ей хотелось бы почувствовать нотки ностальгии, но этого не произошло. Бетти мечтала завести летний роман с парнем из колледжа, а не с Марвом Пеком. Два лета назад она пыталась убедить себя, что он ей нравится, действительно пыталась. Но не получилось.

– Спасибо, но я не могу. Мне уже пора на занятия по гимнастике. Нужно еще подготовиться. Нельзя опаздывать. – Бетти посмотрела на бабушку.

– Давай прогуляемся сегодня вечером, Бетти. – Марв поднялся со своего места, как будто это делало предложение более заманчивым.

Бетти вздрогнула и понадеялась, что никто этого не заметил.

– Я собиралась пойти с девочками посмотреть на костер.

– Отлично, мы можем составить им компанию, а потом прогуляться по пляжу.

– Это разрешено только персоналу.

– Бетти!

Даже малейший упрек со стороны Зейде был ей ненавистен. Его любимым выражением было: «Дайте гостям то, что они хотят».

– Тогда встретимся в девять? – Бетти посмотрела на Зейде, и тот кивнул.

– Не слишком ли поздно? – спросила миссис Пек.

– Я бы хотела сначала закончить ужин с бабушкой и дедушкой, сопроводить некоторых детей на их вечерние занятия и сходить домой переодеться.

– Моя Бетти – всегда такая умница, – похвастался Зейде.

– Превосходно, – ответил Марв. – Увидимся в девять.

Шикарно.

Глава 5

Бетти

Языки пламени танцевали и мерцали в ночном воздухе. Оранжевые искры взлетали вверх к иссиня-черному небу и исчезали, словно падающие звезды. Звуки смеха окутали Бетти. Она видела эти костры из окна своей спальни, сидела на крыльце, страстно желая присоединиться, но никогда не чувствовала их ритма. Поначалу Бетти подумала, что это музыка – Нэт Кинг Коул, Патти Пейдж, Тони Беннетт – доносится из колонок портативного радиоприемника, установленного на красном металлическом авто-холодильнике. Нет, это больше походило на всеобщее громкое сердцебиение, наполненное предвкушением, флиртом и беззаботной радостью. По телу Бетти побежали мурашки.

Тепло от огня согревало воздух, который в начале июня все еще мог быть довольно прохладным после наступления темноты. Бетти сняла свитер и перекинула его через руку. Марв стоял рядом с ней и не сводил глаз с костра. Сожалел ли он о том, что пришел сюда, когда никто не обращал на него никакого внимания? Бетти переводила взгляд с одного лица на другое. Она не видела Эйба. Может, так было лучше. Она могла бы завершить свою прогулку с Марвом и вернуться одна. Несомненно, Эйб будет тут позже.

Парочки уже завернулись в пляжные покрывала, отвернувшись к озеру. Некоторые смотрели друг на друга. Дорис танцевала медленный танец с одним из официантов. Джорджия стояла в кругу с другими девушками и болтала, скорее всего о мальчиках, расположившихся группой неподалеку.

Марв положил руку на плечо Бетти.

– Давай прогуляемся.

Бетти отстранилась. Она хотела остаться здесь, хотела познать и насладиться острыми ощущениями всего, что ее окружало.

– Я бы хотела остаться.

– Твои бабушка с дедушкой думают, что ты пошла на прогулку со мной.

– Ты прав. – Последнее, что Бетти было нужно, это чтобы Марв нажаловался своей матери, что Бетти не подходит для «свидания». Бетти подняла руку, чтобы помахать, но никто на нее не смотрел. Она повернулась к девушке, стоявшей рядом с ней.

– Было весело.

– Все безумство начнется позже. – Девушка прикусила нижнюю губу и затараторила. – Конечно я не имела в виду безумство как что-то неприличное. Просто больше веселья. Но, ну…

Конечно же, она знала, кем была Бетти и, вероятнее всего, боялась, что она принадлежала к тем людям, которые портят всем веселье, или была шпионом для бабушки и дедушки.

– Потрясающе, – ответила Бетти. – Я не собираюсь никого выдавать. – Она поняла, что ее бабушка с дедушкой, должно быть, уже знали о том, что происходит на пляже. Они хотели, чтобы были счастливы не только гости, но и обслуживающий персонал. «Счастливый персонал» – это тоже было частью девиза Зейде.

Девушка сжала локоть Бетти.

– Ты просто лапочка. Я – Барбара. И я знаю, что ты Бетти. А как зовут твоего милого?

– О, он не…

– Марв Пек, приятно познакомиться, Барбара. Идем, Бетти, нам пора. – Он похлопал ее по руке. Когда они отошли от костра и направились к маяку, он снял с ее руки бледно-голубой кардиган и накинул ей на плечи. Да как он посмел вести себя так, будто они были парой? Бетти сдернула свитер и перекинула его обратно через руку.

Несмотря на свое раздражение, Бетти сразу же завела разговор о новых шезлонгах и зонтиках на пляже, о музыкальном таланте одного из сотрудников обслуживающего персонала, который пел после ужина, об их любимых десертах (у Марва – яблочный пирог, а у Бетти – черничный). Она оставалась вежливой, хотя ей стало скучно, и она изнывала от желания вернуться к потрескивающему пламени и всему, что его окружало.

Бетти переоделась, сменив наряд из хлопчатобумажного сатина персикового цвета на зеленые бриджи и тонкую клетчатую рубашку, завязанную на талии. Марв снял костюм и надел повседневные коричневые брюки и классическую рубашку.

Два года назад Бетти полагала, что у них с Марвом, возможно, были какие-то общие интересы, помимо воспоминаний о детских играх. «Популярная обувь Пека» являлась, в сущности, бизнесом, ориентированным на моду. И если и было что-то, что Бетти любила и уважала, не считая, конечно, бабушки и дедушки, так это мода. Бетти попыталась описать последние весенние и летние фасоны, но Марв отказался говорить о бизнесе.

– С чего это ты так интересуешься обувным бизнесом? – поинтересовался Марв.

– Я многое знаю о модных вещах и косметике, – ответила она. – И не только о том, как их носить. Когда-нибудь я стану журналистом и редактором модного журнала. – Она была в этом уверена с девятого класса, когда написала статью о красоте в школьной газете: «Популярные образы для современных девочек».

Марв усмехнулся.

– Неужели?

Бетти захотелось дать ему пощечину.

– Да!

– К тому времени, как ты закончишь колледж, тебе будет двадцать два. Все твои подруги уже повыходят замуж.

– Ну и молодцы.

– Разве ты этого не хочешь? Мужа, дом, детей? Все девушки этого хотят.

– Конечно, – ответила Бетти. – Со временем. Но еще хочу получить образование. Сделать карьеру. Хочу счет в банке. Независимость. И тогда я смогу предложить своему мужу нечто больше, чем просто красивую улыбку и приданое.

– Между прочим, это все, чего хотят парни.

«Только не те, которые нравятся мне». Бетти развернулась.

– Я хотела бы пойти домой.

Когда Марв на следующий день пригласил Бетти на вторую «прогулку», она отказалась.

И все же сейчас она прогуливалась с Марвом Пеком.

– Ты настоящая красавица, Бетти.

Бетти посмотрела на Марва. Внимательно посмотрела на этого молодого человека, которому, казалось, действительно нравилась, хотя его слова и действия были ошибочными. Его рост составлял примерно пять футов одиннадцать дюймов. Она знала это, потому что он был чуть выше Джорджии. Рубашка свободно сидела на его узких плечах. В тот момент, глядя на него, она надеялась, что он станет крепче. Это помогло бы ему выглядеть более мужественным, более взрослым, более представительным. Ей было интересно, каким авторитетом он пользовался в сети магазинов своего отца. Бетти нравилось думать, что у него была и другая сторона, та, которая привлекла бы такую девушку, какую он хотел – с улыбкой и приданым, но без мозгов и амбиций.

– Я бы хотела этим летом просто остаться друзьями, – сказала Бетти.

– Ой. Ты действительно знаешь, как обидеть парня.

– В сентябре я собираюсь в Нью-Йорк, так что нет смысла затевать что-то другое.

– Пока.

– Нет, Марв, нет никаких «пока». Я собираюсь учиться в Барнарде и остаться в Нью-Йорке. Я не вернусь в Саут-Хейвен. – В Мичигане не было работы в журналах. Никакого Мичигана для Бетти. – Мои бабушка с дедушкой поддерживают меня. – Ей хотелось топнуть ногой, но она понимала, что это будет выглядеть по-детски и опровергнет ее точку зрения.

Он усмехнулся так же, как и раньше.

– Ладно.

Бетти зашагала быстрее – по песку это было нелегко. Марв догнал ее.

– Я всего лишь дразню тебя, Бетти. Не будь такой обидчивой.

– Я думаю, что дразнить кого-то по поводу их надежд и мечтаний – это не очень хорошо. Знаешь, как упорно я трудилась, чтобы меня приняли в Барнард? Скольким мои бабушка с дедушкой жертвуют, чтобы отправить меня туда? Ты повел себя грубо. Я сказала, что хочу остаться друзьями, хотя могла просто сказать «отвали». – Она моментально разозлилась на пренебрежение Марва, но в то же время пришла в ужас от того, что он мог оказаться прав, что она не имела права покидать свою семью, хотеть чего-то большего, чем то, что можно было найти здесь на пляже или дома.

Нет. Он ошибался. Она могла бы получить все это. Именно в это ее учили верить, и бабушка с Зейде не лгали. Даже ее вечно отсутствующие родители поддерживали данное решение, и именно это единственное, что до сих пор заставляло ее сомневаться в правильности выбора.

Вдалеке Бетти увидела отблеск костра.

– Вообще-то, Марв, я возвращаюсь к костру, но тебе не нужно меня провожать. Я вполне могу сама справиться.

* * *

Вернувшись к ребятам, Бетти увидела, что несколько парочек медленно танцевали в обнимку, что могло бы заставить Бетти покраснеть от смущения, если бы она не завидовала тому, что они уже нашли своих возлюбленных на лето. Они раскачивались из стороны в сторону, несмотря на то, что радио не работало. Другие парочки лежали на пляжных покрывалах, как когда-то она с Робертом Смитом, только здесь, казалось, никто ни на чем не останавливался. Они завернулись в покрывала и прикрылись, но тем не менее.

Марв был на полшага позади нее, а теперь встал рядом.

– Бетти, подожди, – попросил он.

Он последовал за ней. Они находились всего в нескольких футах от группы, которая не обнималась и не танцевала.

Проклятье. Она остановилась и повернулась к нему, сомкнув руки перед собой. Она делала так, когда начинала некстати нервничать.

– Прежде чем ты что-нибудь скажешь, – произнесла Бетти, – я не расскажу своим бабушке с дедушкой о том, что ты сказал. Ты им нравишься, и я не собираюсь быть той, кто это изменит.

Марв осторожно потянул ее за руки.

– Пока мы можем быть просто друзьями.

– Да ты меня не слушаешь, – возразила Бетти.

– Я полагал, что привилегия женщины – менять свое мнение.

– Так и есть. Но я этого не сделаю.

Марв провалился в песок – или каким-то образом стал казаться ниже.

– Ну и ладно. Может, пожарим зефир на костре? Как друзья?

Настроение Бетти сразу улучшилось, хотя, казалось, он слишком легко с ней согласился.

– Конечно. – Она хотела ответить ему: «Нет, черт побери», но ей приходилось считаться со своей репутацией внучки Штернов.

Три девушки держали палочки над углями, их зефир потихоньку подрумянивался. Марв и Бетти встали напротив них с другой стороны.

– Осталось две, – раздался сзади низкий голос, и между Бетти и Марвом появилась открытая бело-голубая коробка зефира для костра.

Бетти обернулась, чтобы поблагодарить принесшего зефир, и резко повернулась обратно к костру. «Святые небеса». Это был он. Эйб.

– Спасибо, – сказал Марв. Он сунул руку в коробку, затем обратился к Бетти. – Пойду возьму пару палочек. – Он отошел в сторону. Что же теперь оставалось делать Бетти? Она не должна была встретиться с этим парнем, когда была на свидании с кем-то другим. Но в том, чтобы быть вежливой, не было ничего плохого. «На добрый привет – добрый ответ», – говорила бабушка.

Бетти повернулась, чтобы высказать свою благодарность за последние две зефирки, и уставилась прямо в квадратный подбородок с ямочкой, покрытый легкой светлой щетиной. Парень придвинулся ближе. Ей следовало отойти назад, но она осталась на месте, поэтому своим телом он занял все пространство, которое должно было существовать между ними. Бетти вдохнула ментоловый запах средства после бритья, и ей захотелось задержать дыхание и удержать его внутри. Но она лишь тяжело вздохнула и произнесла: «Спасибо!» – а потом подняла глаза и оказалась так близко к нему, что даже в темноте разглядела в его голубых глазах золотые искорки. Или, возможно, это было отражение костра.

– Всегда пожалуйста.

По телу Бетти пробежал холодок, хотя голос парня звучал так, словно был согрет огнем. Он был глубже и мягче, чем тот, который она слышала из кухонного окна. Как будто тогда он прозвучал как непринужденное высказывание, а эти два слова были осознанными и взвешенными. Его тон окутал и успокоил ее, одновременно вызвав мурашки на коже. Парень улыбнулся, и на его щеках появились ямочки, словно она попросила их показаться и поиграть. На нем была классическая рубашка, небрежно расстегнутая в пляжной манере и открывавшая взору майку, будто он только что накинул ее после купания. Рубашка свободно свисала поверх шорт цвета хаки, но не скрывала его плеч, таких же широких, как у всех футболистов, каких она видела. Теплый древесный аромат огня доносился в их воображаемое укрытие. Бетти могла только улыбнуться ему в ответ.

– Я все гадал, увижу ли тебя снова, – прошептал он. Его тихий тон не изменил того влияния, которое оказывал на нее. – И не только с другого конца столовой. – Щеки Бетти зарделись румянцем, но она не могла свалить это на костер. Он заметил ее. Думал о ней. – Кажется, ты отлично оправилась после пережитого испытания с канапе.

Дорис была права – его голос совпадал с тем, который они слышали из окна кухни. Если бы это был кто-то другой, все могло показаться довольно жутким, но Бетти хотела именно этого. Чтобы он заметил ее. Она оглядела место костра в поисках Марва, тот держал зефир над огнем и разговаривал с Элеонорой Розен, вернувшейся к Штернам в качестве детского воспитателя на второй год. Элеонора пользовалась популярностью среди официантов, хотя Бетти знала, что не стоит верить кухонным сплетням.

– Твой парень выглядит увлеченным, – сказал Эйб.

– Он не мой парень. И почему все считают, что он мой парень?

– На случай, если ты не заметила, обычно люди не приходят на подобные мероприятия в одиночку. А если и приходят, то покидают их не одни. – Он вопросительно поднял брови, и Бетти отвернулась, поджав губы. Она была шокирована. Он был таким дерзким! Ей стоило бы возмутиться, что он разговаривал с ней в таком недвусмысленном тоне еще до того, как они должным образом познакомились, но ее сердце заколотилось, а по коже пробежал трепет восторга, что она находилась с ним на расстоянии прикосновения. И слышать, как он говорит о романтике вокруг них? Лицо Бетти снова вспыхнуло румянцем. «Возьми себя в руки!»

– Наверное, я об этом не подумала. – Бетти обернулась. О, все она прекрасно понимала.

Она думала об этом многие годы. Именно поэтому ей не стоило просить Марва проводить ее сюда. Возможно, она дала ему ложную надежду, но в противном случае, ей не удалось бы встретить своего «мужчину у костра». Да, это звучало более уместно, чем «зефирный мужчина». Поскольку он совсем таким не был.

Марв вернулся с одной палочкой, на конце которой было нанизано две зефирки. Он протянул их Бетти.

– Спасибо, – поблагодарила его Бетти.

Бетти пробовала зефир, плавающий в горячем какао дома у Джорджии, но она никогда не лакомилась подрумяненным на огне. Как-никак, зефир был трефной пищей, а бабушка и дедушка не могли подавать гостям курорта ничего, кроме кошерной еды, и дома его тоже не держали. Бетти поверить не могла, когда узнала, что в зефире содержится желатин, а желатин производили из свиных костей.

Но запретный плод чаще всего был самым сладким.

– Кто твой друг, Бетти? – спросил Марв, снимая с палочки ниточки расплавленного зефира, и кивнул в сторону ее «мужчины у костра».

– Эйб Барски. – Он протянул руку. – Я новый официант, помимо всего прочего.

Марв неловко повозился с палочкой и пожал руку Эйба.

– Марв Пек. Я давний друг Бетти, помимо всего прочего. – Он обнял нелипкой рукой Бетти за талию, но она скользнула в сторону, прочь от его объятий. Марв засунул руку в карман брюк. Он казался маленьким по сравнению с Эйбом, чьи руки были похожи на руки боксеров, увиденных ей однажды на показательном матче, на который ее пригласили на свидание. Свидание оказалось неудачным, но там было несколько довольно симпатичных боксеров (в смысле до матча).

– Бетти, позволь мне проводить тебя домой, – сказал Марв.

– О боже мой, она живет в двух шагах отсюда! – воскликнула Элеонора, неторопливо подходя к Марву сзади в цветастом купальнике на бретельках, ее прикрывало только полотенце, которое она обернула вокруг талии. Для купания было слишком поздно и слишком холодно, но Элеонора всегда находила подходящий момент, чтобы продемонстрировать свои изгибы и декольте. Бетти стоило бы смутиться смелым бахвальством Элеоноры, но она была очарована ее уверенностью.

Элеонора толкнула бедром Марва.

– Она уже больше не крошка Бетти Штерн, так ведь? Наша маленькая девочка совсем выросла. По крайней мере, так говорят.

Теперь Бетти уже не была так очарована резкими словами Элеоноры.

Марв и Элеонора усмехнулись. Бетти нахмурилась. Эйб покачал головой, но не столько с неодобрением, а больше как бы оценивая ситуацию и вовлеченные стороны.

– Я еще не собираюсь уходить, – ответила Бетти.

– Марв, можешь проводить меня домой, – Элеонора, чьи каштановые волосы были уложены в стиле Мирны Лой, уставилась на Бетти, ожидая, осмелится ли та возразить. Элеонора перевела взгляд на Марва, на Эйба, снова на Бетти и улыбнулась. «Да забирай его себе».

– Это будет неправильно, – ответил Марв. – Я пришел сюда с Бетти.

– Как сказала Элеонора, я живу в двух шагах, – произнесла Бетти.

Единственным местом в ее доме, где горел свет, была застекленная веранда, и она бросалась в глаза, как и прожектор маяка. Часы Бетти показывали половину одиннадцатого. Бабушка и Зейде уже отправились спать и не спросили бы ее о прогулке с Марвом. А ко времени завтрака они будут слишком заняты для расспросов.

– Тогда увидимся завтра, Бетти? – спросил Марв. Элеонора схватила его за руку, и Марв не отстранился.

– Конечно, ты увидишь ее завтра, глупенький, – сказала Элеонора и поспешила прочь, волоча за собой Марва. – Она хозяйка этого места.

– Элеонора та еще штучка, – сказал Эйб.

– Можно и так сказать. – Бетти отвернулась и посмотрела на несколько парочек, обнимавшихся на пляже. Костер затушили водой. Звезды скрылись за слоем облаков. Она повернулась к Эйбу. – Я бы сказала, что сегодня сделала хорошее дело. Как считаешь?

– Ты сыграла на руку Элеоноре.

– Может, и так.

– Ты не хотела, чтобы Марв проводил тебя домой?

– Ну, давай просто скажем, что Элеонора хотела этого больше, чем я не хотела.

Эйб засмеялся.

– Ты позволишь мне проводить тебя домой, Бетти Штерн?

Ее сердце бешено заколотилось. Правильно ли она его расслышала?

– Разве ты сюда пришел один?

– Да.

– Мне казалось, ты сказал, что большинство людей не ходят на пляжные вечеринки в одиночку.

– Я сказал, что никто не уходит один.

Губы Эйба медленно растянулись в широкой улыбке, от которой в уголках его глаз появились морщинки. Несомненно, он флиртовал. Слава богу.

Он опустил глаза и протянул согнутую руку. А затем, мгновение спустя, встретился взглядом с Бетти. Даже в темноте его глаза сверкали, когда она посмотрела в них. Смотрела ли она раньше на кого-нибудь так завороженно, прямо глаза в глаза? Если бы такое было, то, конечно же, их глаза не блестели бы, как сапфиры. Она бы это запомнила. Она бы точно запомнила.

Взяв Эйба под руку, Бетти положила ладонь на бугристые мышцы его предплечья. Кровь хлынула по ее венам, опаляя с головы до ног. Эйб непринужденно улыбнулся, и его проникновенный взгляд коснулся ее кожи, словно капельки летнего дождя.

– Я бы очень хотела, чтобы ты проводил меня домой, Эйб Барски. – Это было самое прекрасное имя, которое она когда-либо произносила вслух.

* * *

Когда они направились вверх по пляжу, Бетти репетировала про себя, как лучше сказать: «Спасибо, что проводил меня домой».

Она была согласна держать его за руку и молча прогуливаться в его компании. Затем он положил свою руку поверх ее и похлопал три раза – три! Она была уверена, что это были не платонические или братские похлопывания – она ведь смогла бы отличить одно от другого? Его рука задержалась. Случайно или намеренно? Эйб не производил впечатления человека, который делает что-то случайно. Он снова прижал руку к боку.

– Слышал, ты собираешься в сентябре в Барнард, – сказал Эйб. – Ты, наверное, очень умная.

– Наверное.

– Не скромничай, – пожурил Эйб. – Ты должна этим гордиться. В колледж тяжело поступить. Особенно девушке. А Барнард – это что-то вроде Лиги Плюща. Разве нет?

– Колледжи Лиги Плюща[9] предназначены для парней. А Семь сестер[10] их аналог, я полагаю.

– Я уверен, что это будет здорово. Ты когда-нибудь бывала в Нью-Йорке?

Теперь Бетти чувствовала себя глупо.

– Нет. Я подала заявление по почте и встретилась с однокурсницей в Чикаго. А ты был?

– Нет, – ответил Эйб. – Но это моя мечта. Я собираюсь проектировать небоскребы.

– А я собираюсь работать в одном из них! – Бетти чувствовала, что можно было довериться его честности.

Эйб рассмеялся, но не пренебрежительно, а игриво.

– Тогда, полагаю, мы отлично подходим друг другу. Может, я буду работать над небоскребом, а ты будешь работать в нем. Чем ты хочешь заняться внутри моего небоскреба, Бетти?

Сердце Бетти неистово колотилось, когда они стояли на ступеньках ее крыльца. – Я хочу писать статьи для журнала. – Она рассказала о своем плане стать редактором журнала мод.

В любой другой вечер и с любым другим молодым человеком мечтать о подобном было бы бессмысленно. Их не интересовали ее планы и мечты. Большинство были похожи на Марва – относились терпимо, но особо не вникали в ее слова. Но Эйб слушал. Эйб кивал. И Эйб не усмехался.

– У меня такое чувство, что ты станешь тем, кем захочешь. Я рад познакомиться с девушкой, которая собирается поступать в колледж не для того, чтобы найти себе мужа. – Эйб вздохнул. – Ты ведь не такая, да?

Бетти покачала головой.

– Я это вижу. В твоей голове есть место не только рецептам. Я не говорю, что замужество, дети и все прочее – это плохо. – Эйб покраснел. «Боже мой, он покраснел». – Мне стоит заткнуться.

Бетти засмеялась.

– Ты прав. У меня много планов. Но этим летом я просто хочу повеселиться. – Вот. Она это сказала. – Можно спросить, как ты оказался на этой работе?

– Мне нужны дополнительные деньги, чтобы оплатить обучение в следующем году. Я поспрашивал. Написал письмо твоему дедушке и объяснил свое положение. Прислал ему рекомендации от трех профессоров и тренера по хоккею. Твой дедушка проявил истинную доброту, наняв меня в последнюю минуту.

– В этом весь Зейде.

– Я всегда буду ему благодарен.

– Я слышала, твоя семья владеет магазином. Что это за магазин? Семья моей подруги Джорджии владеет универмагом в городе. «Универмаг Лемона».

– У нас магазин дешевых товаров, ничего особенного, – ответил Эйб.

– И ты не хотел там работать? – Бетти не хотела, чтобы это прозвучало, будто она жалеет, что он приехал в Саут-Хейвен. – Разумеется, не хотел, иначе тебя бы здесь не было. Я рада, что ты тут.

– Я тоже. Обычно я работаю на отца, но продажи немного снизились, и у нас вышла размолвка. – Эйб замолчал. – Если я не хочу, чтобы меня уволили в первую же неделю, мне стоит позволить тебе зайти в дом.

Бетти не хотела уходить. Она хотела узнать больше о его небоскребах, о его семейном бизнесе, его разногласиях с отцом.

– Может, мы скоро сможем снова поболтать? – спросил Эйб. – Очень скоро?

Она взбежала по ступенькам, но повернулась и кивнула. Он словно прочитал ее мысли.

* * *

Бетти рухнула на кровать и улыбнулась, глядя в потолок. Она не могла удержаться. Видела ли она когда-нибудь более красивый потолок? Белый и гладкий, как ее любимая глазурь, при свете лампы он приглушенно отливал янтарем, словно купался в тысяче знакомых закатов.

Оставалось ноль закатов до того, как она снова увидит Эйба Барски.

Бетти перевернулась на живот и положила подбородок на сжатые в кулаки ладони, двигая ногами, будто плыла наперегонки. Она так широко улыбалась, вспоминая высокого красавца Эйба Барски, что ее щеки заболели. Зажмурившись, она представила, как он смотрит на нее своими голубыми глазами. Предаваясь мечтам, она обычно наблюдала за собой как бы со стороны, но сейчас Бетти вообразила, будто смотрит ему прямо в глаза, как в тот раз, когда они встретились взглядами и продолжали стоять так, пока один из них не отвел глаза в сторону. Она все еще чувствовала запах его лосьона после бритья.

Он был тем самым, единственным.

Не просто кавалером на лето или мимолетным увлечением. Он был ее башерт[11], ее нареченным, посланным Богом и летней работой.

Так же случилось с ее бабушкой и дедушкой. Их семьи владели соседними фермами во Фруктовом поясе[12], так что они познакомились в начальной школе. Зейде говорил, что никогда больше не взглянул ни на одну девочку. При этих словах бабушка обычно закатывала глаза, но, когда ей было шестнадцать – она закончила школу и занялась шитьем, чтобы помочь своей семье – она вышла за него замуж.

Черт возьми, с ее родителями произошло то же самое. Джо Штерн познакомился с Тилли Фельдман однажды летом, когда ее родители приехали в Саут-Хейвен из Чикаго. Они остановились не у Штернов, но эти двое встретились в галерее игровых автоматов, целый год писали друг другу письма, а затем тайно поженились.

Может, стремление к настоящей любви была наследственной чертой.

Бетти вскочила на ноги и ухватилась одной рукой за столбик кровати, потягиваясь. Джорджии звонить было уже слишком поздно. Она подошла к столу, открыла верхний средний ящик и достала листок бумаги с монограммой и свою любимую ручку, чтобы написать своей соседке по комнате в Барнарде, итальянке из Нью-Джерси по имени Патриция Сан-Джакомо. Бетти думала, что она, наверное, общительная и необычная, и ей не терпелось с ней познакомиться.

Кто-то постучал и открыл дверь. Бетти вытянула руки и похлопала ладонями по ногам. Что она могла написать Патриции, когда все ее мысли были поглощены Эйбом?

Бабушка заглянула в комнату.

– Ты хорошо провела вечер? – В ее голосе не слышалось укора, но она не сказала «с Марвом», поэтому Бетти не пришлось лгать.

– Да, очень.

– Хорошо. Увидимся утром, дорогая. – Бабушка отвернулась и начала закрывать за собой дверь.

– Подожди, – попросила Бетти. Умалчивание было подобно лжи. И кто-то мог их увидеть. – Марв проводил домой Элеонору, поэтому Эйб Барски проводил меня.

Это была правда, по крайней мере, отчасти.

Бабушка вошла в комнату.

– Не похоже на Марва, чтобы он оставил тебя, когда сам же пригласил прогуляться.

– Я сказала, что не против. Элеоноре гораздо дальше идти, чем мне.

– Могу представить, что ты не возражала. Марв – хороший парень, но Эйб такой красавчик.

– Бабушка! – Щеки Бетти зарделись. Она сдержала улыбку и надеялась, что бабушка не услышала, как колотится ее сердце, пытаясь вырваться наружу. Бетти жутко хотелось рассказать бабушке о том, как все ее тело затрепетало от волнения, когда она встретилась взглядом с Эйбом. Поведать о вещах, которые, она знала, они скажут друг другу и которые другим не дано было понять. О том, что Эйбу присуща была не только внешняя красота. Бабушка так же говорила про нее.

– Не забывай, что ты в сентябре уезжаешь, – прошептала бабушка.

– Но ничего, если?..

– Если ты пойдешь на свидание? Да. Одно свидание. Если это не будет мешать работе и подготовке к конкурсу, то я разрешаю. Мы хотим, чтобы ты хорошо провела лето, но сейчас не время для чего-то серьезного, Бетти. Постарайся не увлекаться слишком сильно.

– Обещаю. – Она подскочила к двери и крепко обняла бабушку, пока та не передумала. Бетти закрыла дверь, сложила бумагу и ручку обратно в ящик стола. Она хотела сохранить свои мечты в секрете еще какое-то время.

Глава 6

Буп

Буп сосредоточилась на настоящем – Дорис и Джорджии, устремивших взгляды на маяк, визгах подростков, веселящихся на пляже, урчании в животе, Ханне, которая, подперев подбородок кулаком, пристально смотрела на Буп, словно ожидала услышать больше подробностей об ее прошлом.

Некоторые вещи не предназначались для посторонних ушей.

– Тебе о многом следует подумать, – сказала Буп. – Ты должна вернуться домой и поговорить с Кларком.

– Я так и сделаю, – ответила Ханна. – Но не сейчас. Сначала мне нужно разобраться во всем самостоятельно. Прости, что заставила тебя вспомнить о том, что ты хотела бы оставить в прошлом.

– Обо мне не волнуйся, я – крепкий орешек, – сказала Буп. Ханна поцеловала Буп и вошла в дом.

– Девочки? – окликнула Буп.

Джорджия с Дорис повернулись.

– Хватит о днях минувших. Завтра днем будет урок сквэр данса. Будьте готовы к до-си-до[13].

– Я не уверена, что у меня есть подходящая одежда, – сказала Джорджия.

– Да ладно, тебе не нужно ничего особенного, – возразила Дорис. – Будет весело.

– Хорошо. – Джорджия закатила глаза.

– У тебя хватило храбрости рассказать Ханне о ситуации с Марвином, – произнесла Дорис.

– Не похоже было на храбрость, – ответила Буп. – Но это казалось правильным.

К ее большому удивлению, Буп понравилось вспоминать девочку, которой она была в восемнадцать лет. Какой хуцпа[14] она была. Какой решительной. Она точно знала, чего хотела – и еще не знала, что не сможет это получить, поэтому была легкомысленной и свободной от ограничений. В то время ее чувства – любовь, страсть, волнение, надежда и гнев – овладевали ей так же быстро, как снежный ком, сброшенный с вершины холма, набирает по пути скорость и вес.

Ее шаги в спальню были такими же тяжелыми, но тихими, как и ее секреты.

Она подошла к окну, которое было изготовлено по образцу оригинального окна с двумя подъёмно-опускными створками, чтобы сохранить историческую целостность дома, построенного Зейде для своей невесты в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Оконные наличники были перекрашены в белый цвет, и спустя шесть лет по-прежнему выделялись на фоне песочных стен, как и обещал ей дизайнер. Когда Буп решила переехать из Скоки в Саут-Хейвен насовсем, она продала спальню бабушки и дедушки, выполненную из орехового дерева, и пожертвовала деньги в организацию, помогающую матерям-подросткам. Для себя она не поскупилась на мебель из светлого дуба в современном стиле с четкими линиями, характерную для пляжных домов.

Она прошлась по комнате, поправила занавески, разгладила покрывало на кровати, переставила подушки, составила список продуктов, хотя полки и шкафы на кухне были битком забиты ими. Буп вздохнула и почувствовала глубокое удовлетворение.

«Вот почему я здесь».

Это было не экзистенциальное утверждение бытия, а практическое объяснение ее решения. Она спрашивала себя: «Что я делаю в Саут-Хейвене с его холодными зимами и непостоянными соседями? Почему я живу одна в старом доме с деревянной лестницей и количеством спален, достаточным для целой семьи?»

Ханне нужно было, чтобы она была здесь. Не навсегда, но сейчас. Ханна должна была узнать кое-что о том, что произошло тем летом, так же как Буп нужно было открыть душу и даже пережить все заново. После того, как ее внучка со всем разберется и успокоится, а девочки вернутся в свои дома и к своей жизни, Буп переедет в Сан-Диего. Пока же у нее были воспоминания, которыми нужно было дорожить, обстоятельства прошлого, на которые нужно было пролить свет, и близкие люди, о которых нужно было позаботиться.

На этот раз, когда Буп предстоит покинуть Саут-Хейвен, она отправится в путь с легким сердцем.

* * *

Буп сняла синюю крышку с пластиковой коробки для хранения и осторожно достала колючие шерстяные свитера, связанные матерью бабушки, которая умерла еще до рождения Буп. Перед темно-синего свитера был обшит красными бусинами размером с рисовые зернышки, а верх бежевого – переливающимися пайетками. Бабушка надевала эти свитера по великим праздникам, и когда она умерла, Буп спрятала их подальше. Она поднесла темно-синий свитер к лицу и вдохнула. От него пахло старой пряжей. Было время, когда она уловила бы намек на гигиеническую пудру.

Под следующим свитером – белым кардиганом, который бабушка связала сама, – Буп нашла именно то, что искала: свою детскую коробку для рыболовных снастей. Когда ей было восемнадцать, это был идеальный тайник. В детстве Буп любила рыбачить с дедушкой на Черной реке. Потом она стала больше интересоваться мальчиками, чем червяками. Но Зейде понимал и не брюзжал.

Буп подошла к серо-коричневой цветочной кушетке – единственному напоминанию о спальне бабушки и дедушки, – перетянутой и поставленной по диагонали в угол у окна, забралась на нее и вытянула ноги перед собой. Ни одной варикозной вены, хотя ее кожа была нежнее и прозрачнее, чем когда-то. Она положила коробку для снастей на колени, тяжесть прошлого давила ей на ноги.

Края коробки украшала ржавчина – не потому, что она была специально состарена, а потому, что коробка действительно была старой. Буп видела подобные вещи на рынке Игл-стрит, где их покупали, а потом превращали в кашпо для комнатных растений или шкатулку для драгоценностей, или ставили на подоконник в качестве элемента винтажного украшения. Без сомнения, к этой коробке сочинили бы какую-нибудь историю, хотя в этом не было бы необходимости.

Вдалеке раздались раскаты грома, поэтому Буп отложила коробку в сторону, закрыла окна и посмотрела, как несколько машин проехали по Лейкшор Драйв, покидая пляж, хотя сейчас было самое время остаться. Озеро становилось непредсказуемым, вздымалось волнами, которые обрушивались на песок. Оно превращалось во что-то совершенно другое во время шторма – возможно, воплощало свою мечту стать океаном. Даже в темноте Буп видела, как с севера надвигался дождь. Она знала, что его потоки прорезали водную поверхность озера, словно острая бритва. Из-за шторма пляж темнел, из бежевого становясь коричневым, а наутро песок бывал плотно утрамбован, как тростниковый сахар.

Буп держала коробку для снастей на руках, словно младенца, и давно потерянная любовь возродилась в ее сердце. Его имя застряло у нее в горле, как будто она откусила слишком большой кусок от прошлого.

Им никогда не суждено было случайно встретиться, объясниться или получить второй шанс. Он никогда бы не появился в Саут-Хейвене. Сейчас ему было бы восемьдесят семь или восемьдесят восемь. Воспоминания – это все, что у нее осталось, и этим летом Буп собиралась почтить то, что так долго старалась не вспоминать.

* * *

Утром солнечный свет просочился сквозь неплотно прикрытые занавески спальни. Буп медленно, осторожно поднялась с кровати. Она прошаркала к окну, толкнула одну панель влево, другую вправо. Затем отперла замочек и нажала на оконную раму. Почувствовав легкий ветерок, снова закрыла глаза и ухватилась за подоконник, чтобы не упасть. Открыв глаза, увидела одинокую лодку, скользящую по глади озера, такой же голубой, как и небо. На юге, далеко за маяком, в воздухе парили два воздушных змея.

Буп улыбнулась, радуясь, что по-прежнему может видеть так далеко вдоль пляжа и до самого горизонта.

Ханна пробежала по улице и скрылась из виду, когда поднялась на крыльцо. Спустя несколько секунд хлопнула входная дверь. Буп не могла понять, о чем ее внучка думала, бегая вот так и толкая будущего ребенка. Надев красные саржевые бриджи и светло-голубую блузку с вышивкой, которую ей нравилось носить в семидесятые, Буп спустилась вниз и встала на пороге своей кухни.

– Что здесь происходит?

Дорис развернулась, демонстрируя свою испачканную мукой когда-то синюю рубашку, на которой красовались крупинки лимонной цедры.

– Это риторический вопрос?

– Иди, посиди со мной, выпей кофе, – предложила Джорджия. – Я перебираю чернику.

Ханна включила ручной миксер.

– Мы готовим чернично-лимонный пирог твоей бабушки, – прокричала она сквозь шум миксера. – Мы тебя разбудили?

Буп взяла кружку и налила себе кофе.

– Нет, мне пришлось встать, чтобы отведать пирог.

Ханна откинула голову назад и рассмеялась.

Буп села за кухонный стол рядом с Джорджией.

– Когда вы успели запланировать эту небольшую вечеринку с выпечкой?

– Никакого плана, – ответила Дорис. – Я рано проснулась и услышала… – Она посмотрела на Ханну.

– Она услышала, как меня тошнит, – продолжила Ханна.

Понятно.

– А пятнадцать минут спустя она уже рыскала по кухонным шкафам в поисках чего-нибудь сладенького, – сказала Дорис. – И вот мы здесь.

– К тому времени и я проснулась, – сказала Джорджия.

Джорджия отрывала стебельки и перекладывала чернику из одной миски в другую.

– Почему ты не выглядишь счастливой? Что бы там еще ни случилось, у нас будет ребенок!

Собственная незапланированная и внебрачная беременность Буп была шанда[15]; ее бабушке с дедушкой было ужасно стыдно. Такое предпочитали скрывать. Ее необходимо было прятать. А для Ханны это был повод, чтобы собраться компанией и попить кофе.

– Ханна, иди сядь, – велела Джорджия.

Ханна выключила миксер, оставила венчики на краю чаши и села за стол.

– Как мне кажется, здесь нет верных или неверных ответов, – сказала Джорджия. – Выйдешь ты замуж сейчас, позже или никогда. Главное, чтобы это подходило для тебя.

– Разве для тебя это никогда не подходило? – спросила Ханна.

Если бы Джорджия ответила, это лето официально стало бы летом открытия секретов.

– Я всегда хотела быть врачом. Не женой, не матерью.

– Не думаю, что ты когда-либо позволяла себе желать такого, – сказала Дорис.

– Возможно. Но я хотела стать врачом ради своей сестры, которая погибла, когда ей было три дня от роду. Я ее никогда не видела. Она была бы самой старшей, получается, на двенадцать лет старше меня. Всю свою жизнь я просто хотела заботиться о здоровье малышей.

Буп взяла Джорджию за руку. Как бы Джорджия хотела, чтобы поблизости была могила Имоджен, которую можно было бы посетить, но ее родители переехали в Саут-Хейвен из Детройта. К тому времени, когда они переехали, Имоджен, возможно, была бы уже замужем и у нее были бы собственные дети.

Однажды зимой, в день рождения Имоджен, Буп с Джорджией собрали замерзшие веточки поваленной сосны, перевязали их розовой лентой и положили этот пучок на лед реки, где он оставался лежать до весенней оттепели.

– Я вышла замуж в двадцать два года, – сказала Дорис. – Мои родители думали, что я останусь старой девой. Я верю, что лучшее приходит к тем, кто умеет ждать.

– Ты старая, но не дева, – сказала Джорджия Дорис. Ханна усмехнулась.

– Тогда в этом не было ничего смешного, – произнесла Буп.

– Вы о чем-нибудь сожалеете? – спросила Ханна. – Хоть одна из вас?

– Нет, – ответила Дорис. – То есть я сожалею, что мои мужья умерли и что два моих брака распались. Так что, полагаю, таков мой ответ. Но я не считаю их сожалениями, больше печальными причинами для совершенно новых возможностей.

– Возможно, я сожалею о том, что проводила мало времени со своими племянницами и племянниками. Я столько лет заботилась о детях, а когда дело касалось моей семьи, я вмешивалась только в том случае, если кто-то болел, – сказала Джорджия.

– Ты всегда хорошо относилась к нам с Эммой, – сказала Ханна.

– Мои названные внучки. – Джорджия перегнулась через стол и обняла Ханну.

– А что насчет тебя, Буп? – спросила Ханна.

Буп находилась в нерешительности, но если она хотела наконец быть честной этим летом – с Ханной и с самой собой…

– Я сожалею, что у меня не было возможности поступить в колледж и чего-то добиться. Стать кем-то кроме жены и матери. Но я не жалею, что вышла замуж за твоего дедушку, если ты об этом спрашиваешь. Иначе не было бы ни твоего отца, ни тебя, ни Эммы.

– А как ты думаешь, кем бы ты стала?

– Твоя бабушка хотела стать редактором моды, – сказала Джорджия.

– В большом модном журнале, – добавила Дорис. – В Нью-Йорке.

Ханна улыбнулась.

– Твои бабушка с дедушкой не хотели, чтобы ты взяла на себя управление курортным комплексом?

– Они никогда не давили на меня. Только не когда дело касалось моего образования. Зейде думал, что будет управлять курортом вечно. Никогда не заговаривал об уходе на пенсию. Они не рассчитывали, что целая индустрия и все курорты рухнут в конце шестидесятых.

– А что произошло?

– Автомагистрали, доступные авиабилеты, летние лагеря, работающие матери.

– Значит, тебе было бы лучше остаться в Нью-Йорке. Продажи журналов начали падать только в двухтысячных.

– Кто знает, что бы со мной случилось? – Была бы она по-прежнему воодушевлена, или перегорела бы, или изменила бы свои цели? Смогла бы конкурировать с другими девушками? Буп все так же верила, что ей бы понравился Нью-Йорк и что будущее, построенное на ее способностях, интеллекте и страсти, отличалось бы от того, которое она создала, став домохозяйкой.

Ханна высыпала чернику в тесто, перелила тесто в форму для кекса. Она поставила ее в духовку и установила таймер.

Джорджия похлопала по стулу рядом с собой.

– Брак – важное решение, и если все это неожиданно…

– Возможно, что это все неожиданно, но, может быть, ребенок – именно то, что тебе нужно, – перебила Дорис.

Джорджия шикнула на Дорис.

– Ханна, ты захотела бы выйти замуж за Кларка, если бы не забеременела?

Буп следовало бы спросить об этом самой, но она не могла. Даже услышав вопрос Джорджии. Слова подруги опалили ей сердце.

Ханна втянула голову в плечи.

– Наверное, не сейчас. Но, может быть, в конечном итоге. Мы еще не говорили о детях. Мы оба хотели их – но позже.

– Как говорится, сейчас самое подходящее время, – сказала Дорис. – Прими это как знак.

– Пожалуйста, не говори ей, чтобы она приняла одно из самых важных решений в своей жизни в качестве знака, – сказала Буп. – Это должно быть обдуманное и совместное решение. Знаешь что? Вот в чем проблема.

– В чем? – спросила Ханна.

– Речь идет не о сказке или о том, что случилось со мной. Это касается тебя и Кларка. Что бы вы ни решили, с ребенком все будет в порядке. Но ты должна быть счастлива – по-настоящему, искренне счастлива, Ханна. И, честно говоря, Кларк тоже.

– И что же мне делать, если я действительно не уверена?

– Ты должна вернуться домой и обсудить это с Кларком.

– Но только после того, как мы поедим, – сказала Дорис, когда раздался звон таймера над духовкой, и четыре женщины отодвинули свои кухонные стулья и встали.

Ханна вынула пирог из духовки и поставила его остывать на решетку. Буп почти ничего не пекла – ее безобидное сопротивление одному из пережитков домоводства, – но благодаря бабушке у нее была вся необходимая кухонная утварь. Дорис нашла нож для торта. Джорджия достала тарелки, вилки и салфетки. Буп взбила лимонный сок с сахарной пудрой, пока тот не превратился в блестящую глазурь.

Ханна полила пирог глазурью и отнесла форму с пирогом к столу. Все сели, и Ханна раздала им по куску.

– Итак, в итоге ты «составила компанию» этому парню, Эйбу? Разве не так ты это назвала?

– Да, – ответила за нее Дорис. – Он был симпатичным парнем. С ямочками на щеках. Верно?

Буп фыркнула.

– Тебе обязательно было так говорить, Дорис?

– Он таким и был, но это не имеет значения, – сказала Джорджия. – Мы были молоды. Все были красивыми или по крайней мере привлекательными. – «Неправда».

– А у тебя остались какие-нибудь фотографии? – спросила Ханна.

Буп покачала головой.

– Ни одной. – В то время она не считала это важным.

– Что произошло между вами?

Буп освежила в памяти свою пересмотренную историю.

– Все просто закончилось.

– И после этого ты стала встречаться с дедушкой?

– Верно, – сказала Дорис. – Марвин был похож на ее рыцаря в блестящих мокасинах.

– Абсолютно не согласна с тобой, Дорис, – сказала Джорджия.

Ханна улыбнулась Буп.

– Я не против. Если бы не Эйб, ты не оказалась бы с дедушкой. Не было бы ни папы, ни меня, ни Эммы, ни близнецов. Это должно было случиться, чтобы все мы были здесь.

За почти семьдесят лет Буп не думала об этом с такой точки зрения, что события того лета стали для нее окольным путем к Марвину. Что все это время он был ее судьбой.

Даже в хорошие времена – а их было много – Буп всегда считала, что они с Марвином стали друг для друга лишь поощрительным призом. Что, если она всегда ошибалась?

– Не имеет значения, как ты оказалась с дедушкой, я рада, что все так произошло. Разумеется. – Ханна рассмеялась.

– Я тоже.

– Ты знаешь, что с ним случилось?

– Что случилось с кем? – Громко произнесла Джорджия, растянув звук «м».

– С Эйбом. С кем еще?

Сердце Буп затрепетало от волнения. Упоминать Эйба в прошлом или думать о нем в своих мечтах – это одно, но говорить о нем так, будто он был частью ее настоящего? Она перестала это делать давным-давно. Она заперла эти воспоминания в своем сердце и выбросила ключ.

– Откуда, черт возьми, мне знать о нем сейчас? – спросила Буп.

– Люди все время ищут своих бывших друзей и подруг в Интернете. Я могу сделать это за тебя, если хочешь.

– Это выглядит немного излишне любопытным, Ханна. – Но это все равно пробудило интерес Буп. Было ли это неправильно? Кому это могло навредить? Глупый вопрос. Это могло бы причинить ей боль. Может быть, он забыл ее. Возможно, у него не осталось о ней никаких воспоминаний. Может, он умер. Вероятно, он уже умер.

– Для этого и существует Интернет, Буп! Разве тебе не любопытно?

– Нет, ей не любопытно, – выпалила Джорджия.

Но вопросы мелькали в голове Буп, как брошенная колода карт. Неужели все действительно так просто? Почему она не подумала об этом раньше? Она знала, как пользоваться интернетом.

– Ну, может, немного любопытно теперь, когда ты упомянула об этом. Но ничего не предпринимай. Пока я не попрошу. Последнее, что мне нужно, – очередная неожиданность.

Глава 7

Бетти

Бетти любила летние шаббаты. Аромат куриного супа с лапшой заполнил столовую, сливаясь с запахами сладкой грудинки, жареной курицы и только что испеченной халы[16]. В животе у нее заурчало, когда Бетти подошла к столу бабушки и дедушки в центре помещения, уставленному простыми серебряными подсвечниками, оловянной чашей для кидуш[17] и бутылкой виноградного вина Манишевиц Конкорд. Джорджия называла это еврейской святой троицей.

– Хорошего Шаббата, боббеле[18], – произнес Зейде.

– Хорошего Шаббата, Зейде.

– Ты сегодня очень хорошо выглядишь, – сказала бабушка.

– Спасибо. – Бетти не сочла бы свое платье цвета морской волны с пышной юбкой и белым воротником «бабочкой» стоящим внимания, но вместе с ее новыми белыми перчатками оно подходило для Шаббата. И для встречи с Эйбом было достаточно симпатичным.

– Мои девочки определенно красотки. – Зейде вытянулся в струнку, – его естественная поза – когда гости начали заполнять столовую. По Шаббатам Зейде не вел светские разговоры, или, может быть, болтал с гостями, но значительно меньше. Большую часть трапезы он проводил рядом с бабушкой, его собственной королевой Шаббата. Однажды Бетти заметила, как Зейде похлопал бабушку по ягодицам.

– Айра! – воскликнула бабушка.

– Это мицва[19] по Шаббатам, Йетта.

Она посмотрела на Зейде и погрозила пальцем. Бетти могла поклясться, что бабушка подмигнула. Прошли годы, прежде чем Бетти поняла, что имел в виду Зейде, и тогда ей уже совсем не хотелось думать о романтике между бабушкой и дедушкой, даже если это была мицва.

В этот вечер бабушка, Зейде и Бетти должны были ужинать с семьей Голдблатт – мистером и миссис Сеймур Голдблатт из Индианаполиса и их шестнадцатилетними близнецами, Маршей и Марной, которые хотели узнать все подробности выпускного года Бетти.

Миссис Элис Голдблатт, которую обслуживающий персонал прозвал миссис Желчный пузырь, верещала о своих длительных диетических ограничениях, хотя никто на курорте не наблюдал подобного в течение всех десяти лет, что она отдыхала тут в летние месяцы. И все же, когда Голдблатты приезжали на трехнедельный отдых, шеф-повар Гэвин готовил на каждый прием пищи обильные порции вареной курицы и овощей на пару, как и просили. Но каждый день, отведав пресной лечебной пищи, миссис Голдблатт доедала за своей семьей на виду у других гостей и обслуживающего персонала и даже собирала по тарелкам подливу самыми жирными кусочками куриной кожи. Каждое утро она запихивала булочку из слоеного теста в сумочку и шнекен – в вечерний клатч. Однажды летом поползли слухи о сырном блинце, найденном между простынями.

Может быть, миссис Желчный пузырь считала это мицвой.

Бетти любила это безумие так же сильно, как и знакомый вид на озеро. Это были ее люди, ее семья. Она знала их причуды и заскоки, а они наблюдали за ее взрослением – чаще, чем ее собственные родители, которые проявляли интерес лишь раз за лето, в выходные во время перерыва в их графике выступлений. Вот тогда-то они и появлялись в Саут-Хейвене, разодетые и великолепные. Они рассказывали о городах, театрах, музыкантах и даже солдатах, когда гастролировали с Объединённой службой организации досуга войск. Они разговаривали с Бетти, как будто она была чьим-то чужим ребенком, ворковали о том, какой высокой она стала, или о том, что она самая умная в семье. Пока они гостили, Зейде почти все время молчал. Он был лучшим собеседником из всех, кого знала Бетти, так что его молчание расстраивало ее. Бабушка говорила более высоким, чем обычно, голосом и соблюдала правила хорошего тона, не произнося ни одного «бабушкиного нравоучения» во время визита Тилли и Джо.

Бетти была уверена, что бабушка сделала бы все возможное, чтобы ее родители остались в Саут-Хейвене.

Но не сама Бетти.

У своих родителей она научилась одному – единственное, чего она никогда бы смогла сделать, так это бросить ребенка. Она сделала глубокий вдох и мысленно отругала себя.

«Из жалости любви не выкроишь», – сказала бы бабушка.

Бабушка, пристально рассматривавшая расшитую бутонами роз салфетку, которой накрыли халу, была права: Бетти не могла по-настоящему жалеть себя, когда у нее были любящие бабушка и дедушка, и нескончаемый поток тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер в течение трех месяцев в году.

Миссис Голдблатт сняла правую перчатку, палец за пальцем, демонстрируя браслет из двух нитей переливающегося жемчуга с бриллиантовой застежкой. Ее запястье, худое и хрупкое, как куриное крылышко, казалось слишком деликатным для ее веса, что не вязалось с репутацией миссис Желчный Пузырь. Затем она разгладила салфетку между большим и указательным пальцами, без сомнения, обдумывая свой вечерний перекус. В нескольких столиках от них Бетти заметила Марва в модном черном костюме с узкими лацканами, выглядевшего более элегантно, чем она ожидала. Он погладил подбородок. Бетти перевела взгляд на стол Тейтельбаума, чтобы уклониться от взгляда Марва и не показаться грубой, если он посмотрит в ее сторону. Она избегала Марва с тех пор, как он последовал за Элеонорой два вечера назад. Как легко мальчиков можно было отвлечь.

Благоговейный гул кружился по комнате, как далекий пчелиный рой. Вскоре все взрослые расселись по своим местам, и на детей зашикали. Предвкушающая тишина возвестила о начале Шаббата так же дерзко, как музыкальные тарелки.

Бабушка и Бетти встали.

– Хорошего Шаббата. – Бабушка повернулась, чтобы поприветствовать всех своих гостей. Она чувствовала себя в центре внимания непринужденно, как полуобнаженная девушка на плакате.

– Доброго Шаббата – разнеслось по столовой, когда все женщины и девушки отодвинули стулья и встали, чтобы произнести молитву над свечами, поставленными для каждой семьи. Это было единственное, чего не могли делать мужчины. Ой, были и другие вещи, конечно, но женщины, чиркавшие спичками по спичечным коробкам, отвлекли Бетти. Вспыхнули язычки пламени. Бабушка чиркнула спичкой и зажгла фитили гладких белых свечей. Она трижды обвела их руками и прикрыла глаза ладонями.

Сделав вид, что глубоко задумалась, Бетти покосилась на люстру-корзину, висящую над столом. Ее мысли уже унеслись на кухню, где Эйб в белом фраке официанта составлял тарелки с супом для своего стола и придерживал рукой серебряный поднос на плече. Мерцающий свет свечей отражался в хрустале, подобно игре в пинбол, от молитвы к игре и обратно. Женские голоса слились воедино, чтобы благословить субботу. Пока бабушка читала древнюю молитву на иврите, Бетти поднесла ладони к лицу и зашептала в унисон, нарушая каноны.

Дорогой Боже,

Если бы ты мог заставить Эйба подождать,

как он ждал прошлым вечером,

дальше бы я справилась сама.

И скажем «аминь».

Когда тарелки с остатками ужина были убраны, Бетти отодвинула край перчатки, чтобы посмотреть на кораллово-золотой циферблат наручных часов, которые когда-то принадлежали ее матери. Цвет напоминал Бетти смесь абрикосового и клубничного варенья – скорее оранжевое, чем розовое, или скорее розовое, чем оранжевое, в зависимости от освещения. Она не могла отрицать их красоту и не нашла в себе сил отказаться от подарка. Бетти восхищалась часами каждый раз, когда видела их на Тилли в течение последних десяти лет. Ее мать, должно быть, заметила это. Часы прибыли срочной доставкой за день до выпускного Бетти с запиской, в которой говорилось: «Время летит незаметно. Счастливого окончания школы. С любовью, Тилли и Джо».

Ее родители не отличались особой сентиментальностью, но Бетти предпочитала думать о часах «Гамильтон» как о фамильной реликвии, которой могла бы хвастаться, а не как о подержанной вещи, отданной ей.

Минутная стрелка зависла между десятью и одиннадцатью. С тех пор, как она в последний раз смотрела на часы, прошла одна, может быть, две минуты, и нужно было ждать еще целую вечность до того, как ей позволят покинуть стол в Шаббат. Пока Бетти нервно подергивала ногой, как отбойным молотком, салфетка соскользнула с ее колен. Бабушка успела подхватить ее, прежде чем она упала на пол.

– Эйб работает, – прошептала бабушка. – И раскачивание нашего стола этого не изменит.

Щеки Бетти залил румянец. Эйб поставил тарелки с яблочным пирогом и печеньем на стол в другом конце столовой. Этот стол ему предстояло обслуживать три раза в день все лето.

Первые две недели Эйб обслуживал семью Мейсонов, завтра утром они уезжали в Сент-Луис, и им на смену прибывала семья Тиш. Тиши должны были остаться вплоть до четвертого июля.

– Возможно, девочки захотят поиграть с тобой в Червы после ужина. – Бабушка кивнула в сторону близнецов. По пятничным вечерам не было ни музыки, ни пародийных сценок, ни запланированных развлечений, поэтому гости играли в карты и настольные игры или возвращались в свои коттеджи раньше обычного. Зейде говорил, что Шаббат предназначен для семейного времяпрепровождения. Если только вы не работали официантом.

– У меня на вечер есть планы, бабушка. И ты не возражала.

– У тебя есть планы? – Зейде упер руки в боки, и даже сидя его поза казалась внушительной. Или могла бы такой казаться, если бы Бетти не знала, что он был большим добряком, обожавшим ее. – Стало быть, мы перенесем нашу пятничную игру в «Эрудит» на другой раз? – спросил он.

– Ах, Зейде, мне очень жаль.

Бетти стоило извиниться и выйти из-за стола, пока все наслаждались яблочным пирогом. Она вспомнила, как Марв говорил, что это его любимый десерт. Бетти шепнула официанту, чтобы он завернул большой кусок в вощеную бумагу и передал Марву, прежде чем тот покинет столовую. Зейде бы так и сделал.

Но присутствие за столом во время обязательного кофе и сигарет привело бы к тому, что ей вообще с трудом удалось бы ускользнуть. Ей нужно было переодеться из платья для Шаббата во что-то более подходящее для того, что она запланировала.

Зейде постучал по столу.

– Все в порядке. Повеселись с друзьями. Девочки, вы можете перехватить Бетти во время одного из своих утренних занятий гимнастикой, чтобы она рассказала вам о своей успеваемости в выпускном классе. И своих выходках. – Зейде подмигнул Бетти, которая надеялась, что он просто дразнил ее.

Бетти поднялась и подошла к стулу Зейде, поцеловала его в щеку и наклонилась, чтобы слегка обнять дедушку за плечи. В летние дни он редко оставался на месте для выражения такого рода ласк.

* * *

Бетти попросила Джорджию встретиться с ней в вестибюле, так что ее подруга, конечно же, уже стояла там, прислонившись к стене и глядя вверх. Бетти схватила Джорджию за руку, потащила в кабинет Зейде и закрыла дверь на замок. Переодевшись здесь, Бетти сэкономила бы время – по меньшей мере, целых пять минут – вместо того, чтобы бежать домой и обратно.

– Ладно, теперь расскажи мне, почему я нахожусь здесь вместо галереи игровых автоматов, – потребовала Джорджия.

– Ты помогаешь мне выглядеть искушенной.

– Это имеет отношение к Эйбу?

– Конечно же, это имеет отношение к Эйбу. Расстегнешь мне платье?

Джорджия расстегнула молнию на платье, и Бетти сняла его. Джорджия подняла платье с пола, повесила на деревянную вешалку, как будто была служанкой, и хмыкнула. Она схватила комбинезон и белую хлопчатобумажную блузку со спинки стула Зейде и швырнула их Бетти.

– Напомни мне, почему ты не пошла переодеваться домой?

– Я не хотела терять ни секунды. – Бетти перестала суетиться и положила руку Джорджии на плечо. – Спасибо, что задержалась из-за меня, – сказала она, не желая воспринимать помощь Джорджии как должное.

Бетти моментально сняла шелковые чулки и атласную комбинацию и надела комбинезон. Она застегнула блузку почти до самой шеи и выправила волосы из-за воротника. Затем заправила подол блузки и добавила тонкий белый ремешок из лакированной кожи.

Джорджия поправила воротничок на блузке Бетти.

– Ты мне что-то не договариваешь.

– Я просто хочу, чтобы ты подождала со мной, вот и все.

– Эйб уже дважды провожал тебя домой. До сих пор я даже не знала о втором разе. Что произошло?

– Он проводил меня домой после костра, и снова вчера вечером после ужина.

– Поэтому ты не пошла с нами в кино?

– Пожалуй, да.

Бетти присела на табурет в углу и натянула белые носки с отворотом, сунула ноги в свои новые пенни-лоферы[20] и застегнула штанины. Она прижала локти к коленям и подперла подбородок руками.

– И мы проболтали два часа.

– Два часа? И все, что вы делали, это разговаривали? – Джорджия разгладила свою броскую юбку в горошек и одним плавным движением села на пол, обхватив колени руками. Она уставилась на Бетти, как ребенок, готовый услышать сказку.

Бетти всегда с готовностью рассказывала Джорджии обо всем, но разговор с Эйбом она укрыла в своем сердце и не хотела им делиться.

– Что ты хочешь узнать?

– Он тебя поцеловал?

– Я же сказала тебе, мы просто разговаривали.

– Я подумала, что ты шутишь.

Бетти топнула ногой, когда встала.

– Я не шутила. Это было чудесно. Может, это даже лучше, чем поцелуи. – Бетти в это не верила, но она была убеждена, что простой разговор положил начало их роману. Что было гораздо романтичнее. – Мы говорили о наших семьях и о том, что мы хотим делать со своей жизнью. Ему было интересно все, что я говорила. Каждое слово.

Джорджия встала.

– Будь осторожна. Все девушки положили на него глаз.

– Включая тебя?

– Не ворчи. Я просто рассказываю тебе, что слышала. Он важная персона в колледже в Анн-Арбор.

– Здесь тебе не Анн-Арбор, и мне не нужно быть осторожной с Эйбом. Он… – Бетти замолчала, она и так сказала слишком много. Пусть все думают, что она просто хорошо проводит время.

– Он что?

– Он другой. – Бетти не собиралась говорить Джорджии, что спустя два дня знакомства ей казалось, будто она знает Эйба всю свою жизнь. Она соскользнула с табуретки и крепко обняла свою лучшую подругу. – Не беспокойся за меня. – Бетти открыла дверь кладовки в кабинете Зейде и дернула за цепочку, свисающую с лампочки без абажура. Она посмотрела в большое зеркало Зейде и обвела указательным пальцем губы, полезла в сумочку в поисках салфетки и помады Revlon «Неистовый розовый». – Я действительно небезразлична Эйбу. – Бетти промокнула губы салфеткой. – Он не обидит меня. – Она снова промокнула губы, посмотрелась в зеркало и оглядела себя с головы до ног, покрутилась из стороны в сторону, повернулась спиной, чтобы рассмотреть свои изгибы со всех сторон. – Я подумала, что ты сегодня вечером могла бы познакомиться с ним немного поближе до того, как он пойдет провожать меня, но, может, это не такая уж хорошая идея.

– Э, нет, – возразила Джорджия. – Я думаю, это отличная идея.

* * *

Пожелав спокойной ночи бабушке и дедушке и обойдя праздношатающихся гостей в вестибюле, Бетти схватила персик из вазы с фруктами на приставном столике для закусок. Не дай Бог кому-нибудь проголодаться до полуночного фуршета. Она протянула спелый плод Джорджии в качестве мирного подношения.

– Он отравлен?

Бетти склонила голову набок.

– Такое бывает только с яблоками, глупышка.

Джорджия взяла персик, но положила его обратно в вазу и схватила Бетти за руку.

– Не сердись на меня за то, что я присматриваю за тобой.

– Тебе не нужно защищать меня от Эйба. Но я обожаю тебя за это, честное слово. А теперь идем со мной и поздороваемся.

– А потом я могу уйти?

– Да. В любом случае, разве тебя не ждут в галерее игровых автоматов?

– Никто не будет по мне скучать, если ты захочешь, чтобы я осталась.

Бетти помотала головой, сжав руку Джорджии, а потом отпустила ее и открыла входную дверь. Солнце уже село, и сине-фиолетовое небо постепенно становилось чернильным.

Эйб стоял на нижней ступеньке, как и надеялась Бетти. Как и молилась. Улыбка облегчения и радости тронула ее губы. Он непринужденно прислонился к железным перилам, засунув руки в карманы брюк и скрестив ноги в лодыжках. Он смотрел в сторону пляжа, затем откинулся назад и рассмеялся, его голос звучал как песня о любви. Держался он обходительно и серьезно, но вместе с тем жизнерадостно – как мужчины в рекламе сигарет.

Эйб отступил чуть в сторону.

Там стояла Элеонора. Опять. Бетти слышала, как ребята за глаза называли ее доступной. От подобных оскорблений Бетти становилось не по себе, и она отказывалась принимать в этом участие или повторять подобные слова – до тех пор, пока Элеонора держалась на почтительном расстоянии от Эйба.

– Что ж, вот и она. – Голос Элеоноры разносился по воздуху подобно китайским колокольчикам и был таким же раздражающим. – А мы тебя ждали.

Эйб повернулся и улыбнулся Бетти. Она провела пальцами по завиткам волос, обрамляющим ее лицо.

– Ты пропала, – прошептала Джорджия так тихо, что, если бы Бетти не стояла достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание, она вообще не услышала бы свою подругу. – Я уйду, только когда она уйдет.

Бетти обернулась и произнесла одними губами:

– Спасибо.

Когда Бетти снова посмотрела на Эйба, он протянул к ней руку ладонью вверх, как будто показывал какое-то крошечное сокровище. Она видела мускулы на его предплечьях и затрепетала, вспомнив мягкость его кожи, твердость мышц под ней.

– Чего ты ждешь? – прошептала Джорджия и пихнула Бетти в спину. Она обернулась и увидела, как накрашенные персиковой помадой губы Джорджии растянулись в широкой улыбке, а глаза немного прищурились.

Бетти вприпрыжку сбежала по ступенькам к Эйбу, и ей казалось, будто она парила. Подойдя ближе, она немного прильнула к нему, зная, что однажды будет вполне естественно приподняться на цыпочки и поцеловать его дневную щетину или ямочку. Нет, она бы поцеловала и то и другое. Она с трудом сглотнула, представляя его шероховатую линию подбородка под своими губами. От него пахло насыщенным ароматом сандалового дерева, смешанного с запахом свежего озерного воздуха. Аромат был нежным, но в то же время теплым и безопасным, и подходил Эйбу. Бетти хотела, чтобы Элеонора исчезла, и даже Джорджия, хотя это желание вызывало у нее чувство вины. Когда Джорджия кого-нибудь встретит, она это поймет. Все, чего хотелось Бетти – глубоко вдохнуть этот запах, такой же жизненно важный, как кислород. Оказавшись наедине, они с Эйбом смогли бы вернуться к той гармонии, которую нашли. Бетти хотела знать, как он провел день, со всеми мельчайшими подробностями. Случилось ли что-нибудь забавное сегодня вечером на кухне? Слышал ли он какие-нибудь сплетни, обслуживая гостей? Смог ли вздремнуть? Поменялся ли сменой? Получил ли письмо от родителей? Она хотела рассказать ему о миссис «Желчный пузырь», о том, как Бетти заменили мать наручные часы, как его протянутая рука уже расположила Джорджию к нему. Вместо того чтобы заговорить, Бетти переплела свои пальцы с пальцами Эйба, пока Элеонора наблюдала. «Он мой».

Эйб сжал ее руку.

– Элеонора только что рассказывала мне о своем вчерашнем свидании с твоим другом Марвом.

– Неужели?

– Да. Мы ходили поесть мороженое в молочный бар Шермана, а потом прогулялись по пляжу, – сказала Элеонора.

– Что ж, рада за вас.

Элеонора заложила руки за спину и переминалась с ноги на ногу, как будто испытывала застенчивость. Но Бетти видела, как Элеонора прищурилась, посмотрев на Джорджию, и трижды моргнула, когда перевела взгляд на Эйба.

– Ты ведь знаешь Джорджию Лемон, Эйб? Она родом из Саут-Хейвена, и она, можно сказать, почетный член семьи Штерн, не так ли, Джорджи? – спросила Элеонора.

– Джорджия, а не Джорджи, – в один голос сказали Бетти и Джорджия.

– Конечно, мы уже встречались, – ответил Эйб. – Приятно снова тебя видеть.

– Я тоже рада тебя видеть. – Джорджия встала рядом с Элеонорой, которая посмотрела на нее снизу вверх. Рыжие волосы Джорджии были завиты, половина заколота вверх, остальные распущены – немного вычурно для игровых автоматов, если только она не положила на кого-то глаз. Неужели осторожная, умная Джорджия кем-то увлеклась?

– У меня сегодня машина в распоряжении, – сказала Джорджия. – Давай оставим этих двоих. Я подброшу тебя до галереи игровых автоматов или где там тебя ждет Марв.

Элеонора не сдвинулась с места.

– Элеонора? – позвала ее Джорджия. – Ты меня слышала?

– Ой, ты это мне сказала?

Джорджия схватила Элеонору за руку и повела прочь.

– Да, тебе.

Глава 8

Бетти

Больше получаса Бетти с Эйбом стояли в стороне от крыльца и разговаривали. Гости кивали, улыбались и останавливались, чтобы поболтать. Бетти была одной из Штернов, ее не могли не заметить.

– У тебя когда-нибудь было нормальное лето? – спросил Эйб.

– Это нормальное лето.

– Я говорю о том, когда ты находишься в трехмесячном отпуске.

– По-твоему, мое лето проходит не так?

– Разве так?

– Я знаю, что все так считают. Мой дедушка говорит: «Пусть они так думают». – Но Бетти не хотела никакого недопонимания с Эйбом. – А ты знал, что мы начинаем готовиться за месяц до прибытия обслуживающего персонала? Мне приходится перегладить не только все комплекты штор для каждого коттеджа, но и расправить и пришпилить тюлевые занавески, чтобы они высохли, после того, как бабушка их почистит. И когда я говорю – пришпилить, я имею в виду сотнями булавок. Мы сами убираем коттеджи для гостей. И выполняем большую часть благоустройства и озеленения территории. И, хотя ты можешь полагать, что вести уроки гимнастики легко, ведь все эти женщины следуют всем моим указаниям, как будто мы играем в игру «Саймон говорит». Но при этом они обвиняют меня, когда не могут влезть в вечернее платье, поскольку всю неделю наворачивали, как свиньи у корыта! Да, и не стоит забывать, что в пять утра мы с дедушкой чистим канализацию в туалете, потому что он не желает платить сантехнику или отменять планы, если кто-то заболеет или уволится. В прошлом году я была горничной весь август.

– Я об этом не знал, – сказал Эйб.

– Никто не знает.

– Но ведь для этого и существует семья? Я сделаю все, о чем попросит мать. – Эйб провел пальцем вниз по ее носу к верхней губе. Все ее тело затрепетало от головы и до кончиков пальцев на ногах, и по коже побежали мурашки. – Прости, – произнес он. – Я знаю, что ты выросла без родителей.

– У меня было прекрасное детство. Иногда мне кажется, я этого не заслуживаю.

– Ты имеешь право быть счастливой и иметь все, что пожелаешь.

Эйб притянул ее к себе, и Бетти хотела стоять вот так вечно.

– Честно говоря, иногда я забываю, что бабушка с дедушкой не мои родители.

Это была ложь, выдававшая желаемое за действительное. Последние четырнадцать лет Бетти лишь притворялась, будто забыла, что два человека, которые должны были любить ее больше всего на свете, бросили ее. Однажды она собиралась рассказать Эйбу, как в течение многих лет искала своих родителей повсюду – в толпе на пляже, во время службы в Дни Трепета, на прогулках, в своих снах, которые уносили ее под воду и высоко в небо. Она искала Тилли и Джо в каждом человеке, особенно в незнакомцах, которые со спины были похожи на них телосложением и ростом.

Этим летом она по-прежнему оставалась без родителей, но у нее был Эйб. Внимательный, заботливый, умный, романтичный Эйб. Между ними что-то зародилось. Что-то серьезное. Она не собиралась позволить своим родителям испортить сегодняшнее настроение.

– Ты прогуляешься со мной? – Бетти протянула руку, и Эйб сжал ее.

Она повела его через лужайку к пляжу. Они рванули к песку, и он рассыпался у их ног, будто расчищая путь. Позади раздался смех. Лунный свет и сияние соседнего отеля освещали путь, пока они убегали вдаль от огней, звуков и доброжелательных прохожих, заполнявших жизнь Бетти. Уединение было труднодостижимым, но не невозможным.

– Куда мы идем? – спросил Эйб.

– В одно из моих самых любимых мест на земле.

Бетти и Эйб взобрались на дюны, которые тянулись на восток позади коттеджей, теннисных кортов и стоянки для персонала. Большинство людей не знали, что это часть собственности ее бабушки и дедушки. Будучи естественной границей между курортом ее семьи и отелем «Атлантик», дюна оставалась неухоженной и заросшей. Именно это делало ее идеальным детским убежищем, там Бетти играла в дочки-матери среди кустов ежевики, там у нее была мама, которая ждала ее дома после школы, и отец, который читал ей сказки на ночь.

Она продиралась сквозь низкий кустарник и траву, горя желанием показать Эйбу свое собственное убежище. Наступая на опавшие сучья, она отпихивала их с дороги. На вершине она развернулась лицом к озеру и села на песок.

Эйб усмехнулся и сел рядом.

– Ты могла бы сесть и на пляже.

– Но тогда я не смогла бы увидеть это.

Неполная луна висела, словно на веревочке, отбрасывая на воду блестящую вертикальную полосу. Курорты, оставшиеся далеко позади, купали их в приглушенном свечении, и Бетти знала, что без этого слабого мерцания воздух вокруг них был бы таким же темным, как печенье Мейбл с патокой из темного шоколада. Бетти, не раздумывая и не спрашивая разрешения, положила голову Эйбу на плечо и указала прямо перед собой.

– В детстве я часто тут играла. – Бетти откинула голову назад, и Эйб слегка повернулся, недостаточно, чтобы видеть, но она поняла, что он слушает. – Я играла в «дочки-матери» и «школу», но моей любимой игрой были «казаки-разбойники». Я была и теми, и другими.

Эйб положил свою руку поверх ее руки.

– Ну, разумеется.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это неожиданно, как и все в тебе.

Бетти никогда не слышала, чтобы ее так характеризовали. Всю свою жизнь она старалась делать то, чего от нее ожидали, – и даже больше, чем ожидали. Она не могла рисковать тем, что ее бабушка и дедушка передумают. Что бы тогда с ней стало?

Да, бабушка и дедушка обожали ее, она никогда не думала, что они испортят с ней отношения, но Бетти никогда не была склонна рисковать. Она хорошо училась, поступила в отличный колледж, соблюдала приличия, помогала с курортным комплексом, заправляла свою постель, была вежливой и дружелюбной.

– А что там позади? – спросил Эйб.

– Думаю, заросли кустарника. Я не была здесь уже много лет. – Бетти вскинула голову. – Раньше там был зеленый островок. Я устраивала там пикники. Воровала печенье из банки, хотя потом всегда сознавалась. Интересно, там все заросло? Сейчас слишком темно, чтобы проверить.

– В следующий раз возьмем с собой фонарик, – сказал Эйб.

Следующий раз.

Эйб притянул Бетти ближе, чтобы она повернулась к нему.

– Тебя не смутило, что Элеонора хвасталась своим свиданием с Марвом?

– Смутило? Боже, нет. Почему это должно меня смутить?

– Думаю, он неравнодушен к тебе.

Бетти совершенно не волновало, было ли это правдой или нет.

– Я знаю Марва с детства. Мы с ним просто друзья.

– Значит, ты не расстроена, что они вместе?

Бетти раньше не задумывалась об этом.

– Я счастлива, что они нашли друг друга.

– А за нас ты счастлива?

Бетти глубоко вздохнула и посмотрела на свои туфли – блестящие монетки в один цент в ее летних лоферах смотрели на нее, как друг с широко раскрытыми полными надежды глазами.

– А есть мы?

– Для меня есть.

Бетти охватила застенчивость. Она ничего не сказала, словно ей нечего было сказать. От нахлынувших чувств сдавило грудь, и ей стало трудно дышать, как будто она наглоталась озерной воды. Боль была доказательством. Это происходило на самом деле.

Бетти подняла голову и снова посмотрела в голубые глаза Эйба. Никто из них не отвел взгляда. Она чувствовала себя в безопасности, глядя на него, сидя рядом с ним. Она не рисковала потерять часть себя или того, чего хотела. Эйбу нравился ее характер, ее амбиции, ее непредсказуемость.

Золотистые крапинки окаймляли радужки его глаз. Нос был немного искривлен из-за падения с велосипеда в детстве. Чувственные, совсем не тонкие губы были бледно-розовыми… Такой цвет она выбрала бы для своей шелковой комбинации. Эйб положил руки ей на талию и погладил большими пальцами. Сдержанность Бетти рассеялась. Ее застенчивость сменилась желанием. Она положила ладони на грудь Эйба. Он улыбнулся, сверкнув ямочками на щеках, отчего ее желание усилилось.

Когда же он перестанет быть таким джентльменом?

Эйб наклонился к ней. И поцеловал ее прямо в губы, неторопливо и нежно. Прикосновение было ласковым и непривычным, но каким-то знакомым. Затем он отстранился.

«Не останавливайся». Сожалел ли он о случившемся? Бетти уставилась на улыбку, озарившую его лицо. Она поняла: он не сожалел о том, что поцеловал ее. Она улыбнулась, глядя ему в глаза. Скользнула руками вверх по груди Эйба и обняла его за шею. На этот раз он приоткрыл губы, целуя ее. Бетти прижалась к нему, когда нежный поцелуй наполнился страстью. Эйб был умелым и страстным, а не по-мальчишески неуклюжим.

Бетти казалось, что она парит, забыв о времени, не замечая окружающего. Она узнала этот вкус. Мята.

Сердце Бетти затрепетало. Все это время Эйб планировал поцеловать ее.

Она отстранилась и поцеловала Эйба в щеку, в подбородок, в кончик носа. Она положила голову ему на грудь. Эйб лег на песок, и Бетти прислушалась к биению его сердца. Неужели все сердца колотились так громко?

Впереди Бетти ждало целое лето, но в то же время сезон был совсем не длинным – всего три месяца. Как могло случиться, что всего через несколько дней после того, как она встретила его, она нашла кусочек своей головоломки? И не просто какую-то деталь, а главную, которая связывала ее со всем остальным в ее жизни.

И тут она поняла.

«Я люблю его».

Это чувство было таким, каким она и предполагала. Надежным и сильным. Волнующим и смиренным. Всепоглощающим и дающим свободу.

Он провел рукой вниз по ее спине. Она положила руку ему на плечо, притянув Эйба как можно ближе. Ее следующий вдох прозвучал как вздох. Она могла бы стать к нему еще ближе.

Это не произойдет сегодня вечером, но это обязательно случится. Эйб станет ее первым мужчиной.

Она хотела, чтобы он стал ее единственным.

Глава 9

Бетти

В субботу вечером в столовой, на время ставшей ночным клубом, можно было уловить легкий аромат духов и лака для волос. Сигаретный дым клубился в воздухе, как утренний туман. Бриллианты сверкали на запястьях и шеях, атлас переливался на корсажах и лацканах. Все это сопровождалось живой музыкой: громко квакали трубы, стонал саксофон, гремели барабаны.

Бетти завела руки за спину, затянутую в бледно-голубое платье из тафты. Она сцепила пальцы и отступила к стене. Всего один танец с Зейде, а потом она сможет уйти. Бабушка обещала, что Бетти сможет уйти до полуночи.

Ее бабушка и дедушка кружились по танцполу, словно дублеры Фреда Астера и Джинджер Роджерс, хотя в центре внимания затемненного зала был оркестр Руди Мейзера. Бабушка и Зейде иного не допустили бы. Они провели межсезонье, ангажируя первоклассные развлечения. Владельцы других курортных комплексов проклинали бабушку за ее обаяние, а Зейде – за его расчетливость, но постояльцы хвастались перед своими друзьями, родственниками и незнакомыми людьми на пляже. «Хвастовство способствует развитию бизнеса», – часто говорил Зейде.

Бетти представила, как через несколько десятков лет они с Эйбом могли бы танцевать вот так, как сейчас бабушка с дедушкой, прожив вместе целую жизнь. Она представила себе его, широкоплечего, в отлично сидящем смокинге, предназначенном для танцев, а не обслуживания столиков, а себя в красновато-лиловом платье из органзы с юбкой-годе и украшенной шифоном горловиной. Такой вырез казался одновременно соблазнительным и изысканным. Подобное она видела в журнале Vogue. Как только она поступит в колледж, не будет больше никаких скромных платьев в пастельных тонах с многочисленными слоями нижних юбок, как бы прекрасно они не подчеркивали ее фигуру. Бетти начала отбивать ритм ногой и закрыла глаза, притворяясь завороженной музыкой.

Она представила себе, как Эйб наклоняется, чтобы поцеловать ее, и как его губы остаются приоткрытыми, когда она целует его в шею. Сердце Бетти неистово заколотилось, и кровь побежала по венам. Она вспомнила пронзительные взгляды, которыми они обменялись днем на лужайке, в главном доме и у теннисного корта.

– Могу я пригласить тебя на танец?

Этот голос принадлежал не Зейде.

Бетти открыла глаза.

– Нет, спасибо, Марвин.

Он все равно улыбнулся. Покраснела ли она? Мог ли он знать, о чем она сейчас думала?

– Марвином меня зовет только мать…

– Нет, спасибо, Марв. Если честно, я кое-кого жду.

Марв повернулся к танцполу, снова посмотрел на Бетти. Зейде вальсировал с миссис Левин.

– Поскольку обслуживающий персонал, не занятый на работе, не допускается на танцы, а твой дедушка, кажется, занят… – Марв наклонил голову. – Я уверен, что Эйб не стал бы возражать, если два старых друга потанцуют вместе.

Бетти была бы против, но она услышала голос Зейде у себя в голове: «Дай гостям то, что они хотят». Кого-нибудь вообще волновало, чего хочет она?

– А что насчет Элеоноры?

– А что насчет нее?

– Она не будет возражать?

Марв покачал головой и улыбнулся, но не ухмыльнулся.

– Нет, она не будет против. – Его тон был спокойным, без каких-либо намеков или требований. Он протянул ей руку. – Пожалуйста.

Бетти кивнула. Это был всего лишь один танец.

* * *

И это был один танец с Марвом. Они закружились по танцполу под песню «До скончания веков». Эта была одна из любимых песен бабушки, но немного старомодная по мнению Бетти. Живой оркестр играл и современную музыку, но в основном удовлетворял требования гостей возраста ее родителей и бабушки с дедушкой.

Когда песня закончилась, Зейде подошел к ним в своем новом темно-синем полупарадном смокинге, который отлично сочетался по стилю с сине-зеленым платьем бабушки, и это было заметно, даже когда она находилась в другом конце комнаты, давая указания официантам, разносящим коктейли.

Он возвышался над толпой, гости расступались перед ним, как будто их подталкивали. Не было ни одного косого взгляда или оскорбительной усмешки. Конечно, ее дедушка был красив, но для Бетти в этом было нечто особенное. Она видела реакцию на его рост и привлекательную внешность, понимала, что даже в шестьдесят два года он привлекал внимание мужчин и притягивал восхищенные взгляды женщин. Группа постояльцев – женского пола – расступилась перед Зейде, как будто им доставляло удовольствие прекратить разговор и, прижавшись друг к другу, помять свои вечерние платья, как какие-то тряпки. Бетти подумала, что, возможно, так оно и было.

– Вернетесь и выпьете с нами? – спросила одна женщина. А почему бы и нет? У Зейде всегда был веселый анекдот или доброе слово для каждого гостя. Женщин он осыпал комплиментами с той же легкостью, с какой Бетти ежедневно насыпала корм для карнавальной золотой рыбки.

Зейде промокнул пот со лба и сунул носовой платок в карман, похлопал мистера Горовица по плечу, как будто они были старыми приятелями по колледжу.

Эйб будет таким же галантным, когда станет старше, Бетти была в этом уверена.

– Могу я украсть ее у тебя? – спросил Зейде.

Марв чуть отстранился от Бетти, вложил ее правую руку в левую руку дедушки. Даже несмотря на доставивший удовольствие линди хоп, Бетти почувствовала отвращение, которое осело в желудке, словно прокисшее молоко. Марв повел себя не по-собственнически, а благородно. Разве нет? Он хотел, чтобы они были друзьями.

– Спасибо за танец, Бетти, – произнес Марв.

Она задалась вопросом, не собирался ли он на свидание с Элеонорой.

– Не за что.

Марв кивнул Зейде.

– Хорошего вечера, сэр. – Он направился к двери, когда музыка заиграла громче, и Бетти начала заученно танцевать с Зейде фокстрот.

Как повезло Марву, что он все лето отдыхал, вдали от своей работы и обязанностей. Означало ли это, что его присутствие не было важным для отцовского бизнеса? Эта мысль пронеслась в голове Бетти, когда они с Зейде танцевали.

Он наклонился к ее уху.

– Ты выглядишь немного рассеянной, боббеле. В чем дело?

– Я просто думала о конкурсе «Мисс Саут-Хейвен». – Лучше было отвлечься конкурсом красоты, чем каким-то мальчиком. По крайней мере, так считал Зейде. – Нэнси Грин сейчас в Европе.

– Я об этом слышал.

– Как считаешь, у меня есть шансы? В смысле, я буду участвовать в любом случае, но, ах, Зейде! Я действительно хочу победить. Было бы так здорово это сделать перед моим отъездом в Барнард. Разве нет?

– Мы с бабушкой очень гордились бы тобой.

– Мы бы получили много бесплатной рекламы. Так ведь?

– По крайней мере, так говорят.

– Я сделаю все от меня зависящее. Обещаю.

– Ты красивая девушка, и судьи будут дураками, если не увидят этого, независимо от того, участвует Нэнси Грин или нет. – Зейде улыбнулся, покружил Бетти и прошептал ей на ухо: – Думаю, что кто-то ждет тебя у двери.

Бетти вытянула шею, но из-за танцующих и отдыхающих гостей и слабого освещения было трудно отличить один черный или синий смокинг от другого. И все же сердце Бетти замерло, она снова почувствовала себя маленькой девочкой, как в те времена, когда вставала на ноги Зейде, и они кружились в такт музыки. Зейде улыбался. Он одобрял. Она оглядела окутанное дымом пространство до двери и углы, Эйба нигде не было.

– Не дразни меня, Зейде.

– Смотри.

Зейде повел подбородком и, как будто он был дирижером, музыка прекратилась. Зейде поцеловал Бетти в макушку, обнял за плечи и развернул к выходу.

– Он хороший парень. Иди, повеселись.

Именно тогда она увидела Марва, появившегося в дверях вестибюля.

Неужели Зейде думал, что она встречается с Марвом? Неужели кто-то еще так считал?

* * *

Бетти жалела, что не могла сказать Зейду, что ей не нравится Марв. Не так, как он бы того хотел. Зейде подтолкнул ее прочь с танцпола, поэтому Бетти выскочила через двери столовой. Марв расхаживал по вестибюлю, подбрасывая и ловя персик, как бейсбольный мяч.

Он вел себя непринужденно и беззаботно, что не сочеталось с его прилизанными назад волосами и сшитым на заказ полупарадным смокингом. Но Бетти должна была признать, что выглядел он холеным и ухоженным. И был приличным танцором.

Бетти отвернулась к окну, прежде чем Марв посмотрел на нее. За окном свет лился на ступеньки и газон.

Лунный свет озарял небо до голубовато-серого, а фонарь на маяке Саут-Хейвена горел, словно пламя, заговаривая воду.

Бетти прикрыла ладонями глаза от яркого света. Ей не нужно было прищуриваться и напрягать зрение, чтобы понять, что Эйб уже не ждал ее; она опоздала больше чем на час. Волна печали накатила на нее, острая боль пронзила грудь. Она положила руку на сердце и почувствовала, как оно бешено колотится. Завтра. Она мельком увидит его завтра. Бетти не хотела быть одной из тех девушек, которые распускали нюни, когда ее парень скрывался из виду. Она собиралась пойти домой, завить волосы и лечь спать, в то время как оркестр продолжал играть свинг и джаз, а гости пить коктейли «Манхэттен» и «Виски сауэр».

Бетти надеялась, что Эйб объяснит ей, почему ушел. Она обязательно извинилась бы за опоздание, хотя, он, скорее всего, сказал бы, что ей не нужно ни за что извиняться. Он понимал, что она была предана своей семье, потому что он был предан своей. Она просто выполняла свою работу, не имевшую ничего общего с отпуском, в качестве внучки Штернов.

Бетти потянула за пальцы левой перчатки, сдернула ее, следом правую. Черт возьми, она оставила клатч на столе в столовой. Она сунула перчатки в одну руку. Ей не нужна была помада, поскольку вечер закончился, или ключ, потому что входная дверь в их доме всегда была не заперта.

– Я сказал матери, что провожу тебя домой.

Бетти перевела взгляд и увидела в окне отражение Марва позади своего собственного. У нее не было настроения для вежливой светской беседы.

– Зачем ты это сделал?

– Ты ей нравишься.

Бетти потеребила перчатки.

– Приятно слышать, но, пожалуйста, не выдумывай историй обо мне.

– Это не будет выдумкой, если позволишь проводить тебя домой.

– Я думала, мы можем быть друзьями. Мы потанцевали, и это было здорово. Но если ты не против, я сама дойду до дома.

– Это всего полтора квартала, Бетти, но, если бы я был твоим парнем, я бы не отпустил тебя одну.

– Что ж, ты не мой «парень». – Она не собиралась огрызаться, но как он посмел? Он ничего не знал об Эйбе.

Марв поднял руки в знак примирения.

– Я просто пытаюсь быть джентльменом, вот и все.

Бетти закатила глаза.

– Мне кажется, это последнее, что ты пытаешься делать.

– Бетти Клэр Штерн!

Бетти резко развернулась.

– Бабушка, я не знала, что ты там.

– По всей видимости, нет!

Марв повел бровями. Бабушка была вне поля зрения Бетти, и он об этом знал.

Бабушка вложила в руки Бетти белый, расшитый бисером клатч.

– Думаю, ты должна извиниться перед Марвом.

– Но…

– Никаких но. И я считаю, что было бы неплохо, если он проводит тебя домой. Ведь тебя никто не ждет?

Как будто Бетти нуждалась в напоминании.

– Нет, бабушка.

– Тогда решено. Спасибо, что ты такой заботливый, Марвин. – Бабушка одарила Бетти многозначительным взглядом и вернулась обратно в столовую.

– Не обижайся из-за того, что я предложл проводить тебя домой. Я хороший парень. Спроси Элеонору.

– Думаю, мы по-разному понимаем, что значит хороший парень.

– Ты ранила меня прямо в сердце. – Марв придержал дверь открытой.

– Спасибо. – Бетти вышла на улицу. – Значит, теперь это официально?

– Что официально?

Бетти сбежала по ступенькам.

– Ты и Элеонора.

Марв пожал плечами. Он снял пиджак и перекинул его через плечо, удерживая на одном пальце, ослабил галстук.

– Мир? – спросил он.

– Ты не ответил на мой вопрос по поводу Элеоноры.

– Почему тебя это так заботит?

– Эй, я просто пытаюсь быть дружелюбной. Не хочешь, не отвечай. – Бетти могла вытянуть из Мейбл или девочек любую сплетню, о которой судачил персонал, независимо от того, что рассказал или не рассказал ей Марв.

Не имело смысла становиться его врагом – бабушка и дедушка не допустили бы этого, потому что он был гостем. Бетти кивнула Марву и пошла рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. До ее дома оставалось всего полтора квартала.

Они перешли улицу и пошли по тротуару вместо пляжа. Туфли и чулки Бетти были созданы для красоты, а не песка.

Марв обошел Бетти и пошел ближе к обочине. Галантный даже по меркам Бетти.

– Я не так уж плох, когда ты узнаешь меня получше, – сказал он.

Бетти улыбнулась. Это была полуулыбка, но в этот момент он пытался быть милым.

– Я поверю в это, когда увижу.

– О, принцесса Бетти дает мне шанс проявить себя?

Бетти остановилась и топнула ногой.

– Я не принцесса! – она рассмеялась и разрядила обстановку.

– Вообще-то так и есть, – произнес Марв. – Барски лучше бы обращаться с тобой, как с принцессой.

Бетти не была уверена, комплимент это или оскорбление. Последние сто ярдов они прошли в молчании и остановились у подножия крыльца.

– Мы могли бы посидеть и поболтать, – предложил Марв.

Бетти хотела болтать с Эйбом. Она покачала головой, почти извиняясь, но ей не было жаль.

– Ну попытка – не пытка.

Бетти улыбнулась. Марв не вызывал в ней волнения или интереса, как другие парни, как Эйб, но он казался искренним. Он мог бы быть неприветливым, дерзким или распускающим руки, но Марв таким не был. Возможно, они могли бы стать друзьями. Ей не помешал бы еще один друг. Теплый свет на крыльце усмирил ее мятежную душу и смягчил ее мировоззрение.

– Ну, как ты думаешь, где они?

– Кто? – Марв нахмурился.

– Эйб и Элеонора. – Ее только что осенило. – Ни одного из них не было там, где они сказали, что будут. – Она не хотела намекать, что они были вместе, просто они могли быть в одном и том же месте. Многие парни и девушки тусовались далеко за полночь. Бетти сглотнула. Она знала, что происходит, когда молодежь «тусуется».

Марв вытащил из кармана кожаную ключницу и помахал ей, как гипнотизер карманными часами.

– У меня есть машина. Мы могли бы поехать их поискать.

– Разве это не похоже на слежку? – Как ни странно, она была заинтригована. Марв пожал плечами.

Она действительно хотела знать, куда делся Эйб, и могла бы оправдать эту вылазку тем, что помогала Марву найти Элеонору. И никому не обязательно было знать; это могло быть их секретом. Секрет между друзьями. Бетти приподняла юбку в притворном реверансе.

– Ты имеешь в виду прямо сейчас?

– У тебя есть предложение получше на сегодняшний вечер?

У Бетти его не было.

Глава 10

Бетти

Бетти протянула Марву фонарик. Он направил его вниз и вперед. Они присели на корточки под все еще открытыми окнами главного дома и прошмыгнули ближе к зданию, когда оркестр заиграл оживленную мелодию «Медовый месяц Аба Даба». Бетти обожала эту песню, но не настолько, чтобы отвлечься. Музыка стихла, когда она повернула к задней части дома и прошла мимо кухни. Они с Марвом передвигались на корточках тихо и незаметно дольше, чем это было необходимо. Бетти чувствовала себя Нэнси Дрю. «Тайна пропавшего парня». Хорошо, что она переоделась. Платье путалось бы под ногами, а бриджи позволяли ей принимать эти неприличные позы и сохранять достоинство. Туфли-лодочки с открытыми мысками замедлили бы ее шаг. Она собрала волосы в пучок на затылке. Конский хвост развевался бы из стороны в сторону.

С каждым шагом Бетти повторяла себе, что доверяет Эйбу. Но было ли это правдой? Недостаточно, чтобы подавить ее любопытство. К тому же ей было скучно. Она весь вечер ждала радостной встречи с ним только для того, чтобы разочароваться.

В прошлом году субботних танцев было бы достаточно, чтобы Бетти охватили восторг и фантазии. Но ее восхищение блеском и гламуром было утрачено из-за летнего романа. Да и как могло быть иначе? Блеск в глазах Эйба затмевал хрустальные люстры, а мелодия слов, которые он шептал ей на ухо, была более гипнотической, чем музыка. Его губы были мягче, чем ткань любого коктейльного платья. Бетти сглотнула, кожу покалывало, как будто ее обсыпали песком, хотя она и не хотела его смахивать. Она бы с радостью осталась с этим ощущением на всю оставшуюся жизнь.

Прошло всего две недели. Даже нет. Всего десять дней назад она впервые увидела Эйба на лужайке. Три дня с тех пор, как она позволила ему проводить ее домой, и двадцать четыре часа с их свидания в дюнах. Время казалось малозначительным неудобством. Бетти могла поклясться, что прошли годы.

Еще несколько футов, и они с Марвом окажутся в безопасности, достаточно далеко от окон главного дома и коттеджей.

Ей было нелегко остаться незамеченной в Саут-Хейвене, не говоря уже о территории курорта, но постояльцы и бабушка с дедушкой все еще пили и танцевали. Что еще важнее, ее никто не искал.

Бетти и Марв наконец-то поднялись на ноги.

– А ты неплохо двигаешься. – усмехнулся Марв. – Бетти Боп. Почти как Бетти Буп.

– Очень смешно.

– Я думаю, тебе идет это прозвище, – отметил Марв. – Посмотрим, есть ли его машина здесь, на стоянке. Если нет, мы возьмем мамину машину и прокатимся по городу. У меня есть идеи, где они могут быть.

Бетти сделала огромный шаг вперед.

– Я передумала.

Марв остановился, и Бетти встала рядом с ним.

– Почему?

– Просто не думаю, что нам стоит шпионить. Это неправильно. – Что, если она застанет Эйба с кем-то другим? Ей придется пережить не только разбитое сердце, но и унижение от того, что Марв в курсе ее дел.

– Мы не шпионим, мы ищем. Просто пытаемся найти наших…

Бетти тоже не знала подходящих слов. Они с Эйбом признали свои отношения и их стремительно установившуюся связь, но не было похоже, чтобы он связал ее обещанием или попросил стать его единственной.

– Разве ты не хочешь узнать, закутил ли Эйб с Элеонорой?

– Он не «закутил с Элеонорой». – И уж точно не на ночь.

– Откуда ты знаешь?

– Он бы такого не сделал.

Марв пожал плечами и снова зашагал.

– Тогда его машина будет на стоянке, и когда мы подойдем к общежитию, он будет играть в покер с парнями или крепко спать, как ангелочек. – Марв нарисовал нимб в воздухе над головой.

Бетти догнала его и на этот раз не отставала, шаркая по траве и радуясь, что надела свои старые кожаные двухцветные туфли.

– Я не говорила, что он ангел. Я просто имею в виду, что доверяю ему. Я пришла намного позже, чем обещала. – Бетти почувствовала то же напряжение в шее, какое обычно охватывало ее, когда бабушка сообщала о ежегодных визитах Тилли и Джо.

Марв остановился и осветил фонариком группу машин. Неухоженная, местами заросшая травой парковка для персонала разительно контрастировала с идеальной лужайкой курорта. Эта территория даже не была засыпана гравием, как она видела на других курортах, или покрыта выцветшим потрескавшимся гудроном, как на погрузочных площадках. Не парковка, а забытый участок земли.

– А какая у него машина? – спросил Марв.

– Не имеет значения.

– Мы уже здесь, несложно ведь просто посмотреть.

Бетти повернула налево, на запад, к озеру, хотя и не могла его видеть. К этому времени они были всего в одном или двух кварталах от него. Она откинулась назад на синюю машину и приподнялась, чтобы сесть на капот. Холодная сталь обожгла ее руки и тыльную сторону голеней, даря и вполовину не такой сильный холод, как порыв ветра, который, казалось, пронзил ее до костей, хотя воздух был неподвижен. Так близко к озеру это обычно означало, что шторм грозил обрушиться без предупреждения, но усыпанное звездами небо, подобно забрызганной белыми точками черной ткани, и «Вестник Саут-Хейвена» ратовали за солнечную погоду завтра. Они редко ошибались.

– Это неважно, потому что его машины тут нет, – сказала Бетти.

Марв облокотился на автомобиль и отвернулся от Бетти, глядя на бесконечные ряды машин, до которых ей не было дела.

– Мне жаль, – произнес он.

– Нет, не жаль.

Марв повернулся к Бетти.

– Думаешь, ты знаешь меня, Бетти. Но это не так. Мне действительно жаль. Ради твоего же блага, я хотел бы ошибаться.

– Это ничего не доказывает.

– Ладно, ты права. Твой парень сказал, что встретит тебя, он забил на тебя, и теперь ты не можешь найти ни его, ни девушку, которая, как мы знаем, с радостью сделала бы то, на что ты не согласишься.

– А ты довольно дерзок.

Марв отвернулся. Бетти была рада, что не видела его лица, и представила себе его самодовольную улыбку. Ее щеки вспыхнули, но она задрожала.

– Если ты считаешь Элеонору такой, зачем встречаешься с ней?

Марв ничего не ответил, подтвердив тем самым то, что она подозревала. Она не была наивной… ну, может, немного. Но она была очень оптимистична.

– Держу пари, она влюбится в тебя к концу лета.

Марв расхохотался.

– Не думаю, что Элеонора из влюбчивых.

– Каждая девушка влюбчива.

Это прозвучало в стиле Дорис, и Бетти усмехнулась. Но слова слетели с ее губ, и она им поверила.

– Правда? Буду иметь это в виду.

– Тебе бы стоило.

– Ты влюблена в Барски?

Она спрыгнула с машины и поковыряла носком туфли одинокий пучок травы.

– Не думаю, что это твое дело.

Марв прошелся вдоль ряда машин и обратно.

– Знаешь, это ничего не значит, что его машины здесь нет, – сказал он. – Он мог бы поехать покататься с кем-нибудь из парней, даже отправиться на луг. Твои бабушка и дедушка пришли бы в ярость, если бы поймали кого-нибудь за распитием алкоголя, и никто не хочет терять работу.

– Тебе стоит поискать Элеонору. Девушки любят, когда их добиваются.

Марв усмехнулся.

– Что означает этот взгляд?

– Ты удивляешь меня, Бетти Буп, ой, прости, просто Бетти. У тебя очень консервативные взгляды о том, что должны делать девочки и мальчики. Я считал тебя современной и искушенной, может, даже своего рода бунтаркой, но я ошибался. Ты милая девушка до мозга костей. Барски не знает, во что он ввязался.

– Что это значит?

– Всего лишь то, что милые девушки разбивают сердца, а поскольку этого не ожидаешь, то это чертовски больно. Прости за мой язык.

– Так вот почему у тебя никого нет? Ну, помимо Элеоноры? Какая-то милая девушка разбила тебе сердце?

Марв отвел взгляд, и Бетти пожалела о своих обличительных словах. Она не хотела, чтобы они были обидными, даже если ей самой было больно.

– Мне не следовало этого говорить. Это не мое дело.

Он подошел ближе к Бетти, но не прикоснулся к ней и не взглянул на нее.

– Если хочешь знать, у меня нет девушки, потому что еще месяц назад у меня была невеста.

Бетти ахнула. Она знала о Марве Пеке не так много, как полагала.

Они вернулись по своим следам в вежливом молчании, ни от кого больше не прячась.

На углу Лейкшор и Эйвери они остановились. Бетти повернулась к Марву.

– Хочешь об этом поговорить?

Марв пожал плечами.

– Почему бы и нет. Ее звали Дебби. Мы встречались целый год и были помолвлены в течение двух месяцев. До прошлого месяца.

– Что произошло? Если, конечно, хочешь мне рассказать.

– Она сказала, что не любит меня настолько, чтобы выйти за меня замуж, вернула мне обручальное кольцо, и я больше никогда ее не видел. Неделю спустя я позвонил ее родителям, узнать, не передумала ли она. Сказал им, что подожду, пока она полюбит меня. Что у меня много терпения, и у нас все получится.

– Она на это не купилась.

Марв покачал головой.

– Я не знаю, что сделал неправильно. Однако мой отец поделился со мной большим количеством идей.

Бетти обнаружила, что ей жаль Марва, она не верила, что он сделал что-то не так.

– Не слушай его. Ты не сделал ничего плохого. Тебе повезло.

– О чем ты говоришь? Дебби была единственной девушкой, которую я любил. – Голос Марва понизился до еле различимого шепота. Бетти понимала, что он не хотел казаться таким уязвимым. – Прости. Ты мне действительно нравишься, Бетти, ты знаешь об этом. Ты нравишься мне больше, чем следовало бы, учитывая, что ты без ума от Барски, а я продолжаю выглядеть дураком. Кому нужен дурак?

– Ты не дурак. – Бетти мимолетно коснулась руки Марва. – Она была дурой. Если она не могла посвятить себя тебе, будучи твоей невестой, она не стала бы хорошей женой. Большинство девушек, я знаю, умирают от желания заполучить кольцо на палец и мужа. Они сделают все, чтобы заполучить такого парня, как ты.

– Но не ты.

– Не я. – Бетти прошептала эти слова, чтобы они не казались слишком резкими. Она хотела быть честной, но не злой.

– Когда ты решишь завести семью, Бетти, этот парень будет счастливым сукиным сыном, даже если это Барски. Мне кажется, Дебби была моим последним шансом.

– Из жалости любви не выкроишь.

– Что?

– Из жалости любви не выкроишь. Так бы сказала бабушка. Как ты собираешься привлечь жену, если все, что делаешь, это ноешь и принижаешь себя? Пора оставить Дебби в прошлом.

– Это твой дружеский совет?

– Да.

Необузданное чувство справедливости охватило мысли Бетти. Она знала, что чувствовал Марв, каково это – быть брошенным. Неуверенность, вызванная тем, что родители оставили ее, преследовала Бетти всю жизнь, даже после того, как бабушка и Зейде занялись ее воспитанием и отлично с этим справлялись. Рана на сердце Марва от потери Дебби всегда будет болеть, независимо от того, кого еще он полюбит. Даже если он запрячет эту боль глубоко внутри себя, она все равно будет существовать в каждом аспекте его жизни, как часть ее основы, и иногда будет просачиваться наружу.

– Я рада, что мы друзья, – сказала Бетти.

– Теперь, когда узнала, что меня бросили.

– Нет, потому что ты хороший парень. Ты встретишь кого-то другого. Того, кто даст обещание и сдержит его.

Марв сжал губы, выдохнул.

– Твои бы слова да Богу в уши.

– Ты слишком много времени проводишь со своей мамашей. – Они рассмеялись.

– Возможно, ты права. Если тебе когда-нибудь что-то понадобится, просто попроси меня, хорошо, Бетти? У меня есть не только симпатичное личико. Я могу стать очень хорошим другом, если ты мне позволишь. – Он подмигнул, и Бетти снова засмеялась.

– Можешь звать меня Бетти Буп. Но не на людях. А теперь иди и найди Элеонору. Сделай из нее приличную девушку.

Марв откинул голову назад и засмеялся, тяжело вздохнул, когда в поле зрения появился дом Бетти.

– Он здесь. – Ее слова вырвались вздохом облегчения, когда она увидела припаркованный через дорогу форд «Санлайнер» Эйба.

– Будь я проклят, – произнес Марв. Бетти повернулась к нему и нахмурилась, отчасти в шутку. – Иди, но, если он тебя обидит, ему придется отвечать передо мной.

– Ты такой милый, – ответила Бетти. – Но тебе не стоит волноваться.

Глава 11

Бетти

Бетти увидела Эйба, который сидел на верхней ступеньке крыльца, вытянув длинные ноги и скрестив их в лодыжках. На этом крыльце, будучи ребенком, Бетти играла в классики, будучи подростком – ждала свиданий. Здесь она каждый год наблюдала, как ее родители уезжают, и здесь же стояла, чтобы поприветствовать их, обремененная нежеланной тоской, обязательствами и правилами хорошего тона. Она так часто наблюдала закат с этого крыльца. Она всегда думала, что это делается специально для нее – возможно, эгоистичное убеждение, но что еще она должна была думать? Горизонт простирался прямо за ее домом, отделяя озеро от неба. Теперь она понимала, что все это было иллюзией.

Но Эйб был настоящим.

Бетти стояла, царапая носками кожаных туфель нижнюю ступеньку. Она находилась достаточно близко, чтобы почувствовать запах крема для волос Эйба и увидеть ямочки на его щеках, когда он улыбнулся. На нем были темно-синие рабочие штаны, выцветшие и потертые на коленях, как будто он носил их годами. Коричневый ремень, затянутый на талии, выглядел поношенным и его длинный конец не был заправлен в шлевки. В этом наряде Эйб напоминал водителя-экспедитора или работника заправочной станции, а не обслуживающего персонала курорта. Он не соответствовал представлению Бетти о студенте колледжа.

Его белая рубашка с короткими рукавами не была помятой, а мягко облегала торс. Она отличалась от традиционных накрахмаленных белых рубашек с длинными рукавами, сшитых на заказ, которые он носил, обслуживая столики. Сколько времени ей бы потребовалось, чтобы расстегнуть ее?

«Перестань».

Бетти сглотнула. Возможно, она и была влюблена, но не собиралась быть марионеткой в чьих-то руках. Даже Эйба. Если он не разделял ее чувств, она бы скорректировала свои мечты и растущие ожидания.

– Не ожидала тебя здесь встретить. – Слова прозвучали беззаботно, без намека на обвинение. Эйб был чисто выбрит, и его кожа пахла тальком и сандаловым деревом. Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, как будто сидящий в полночь на крыльце мужчина был обычным явлением, но Эйб повернулся к ней, так что поцелуй пришелся на его губы.

Бетти отпрянула или попыталась, когда Эйб обхватил ее лицо руками и притянул к себе в требовательном поцелуе. Ну, конечно, – карамель! На вкус он был как ее любимая конфета – теплый, сладкий и почти маслянистый. Бетти удержалась на ступеньке, все больше и больше растворяясь в каждом прикосновении языка Эйба к своему собственному.

– Мои бабушка с дедушкой. Они скоро вернутся домой. – прошептала Бетти в губы Эйба. Он кивнул и нежно отпустил ее. Он провел пальцем по ее губам. Бетти села рядом с ним, обхватила себя руками. Это ничего не меняло. Не имело значения, насколько восхитительным он был на вкус. Неважно, как сильно она хотела, чтобы ее жизнь была наполнена поцелуями Эйба. Она не хотела стать одной из тех девушек, про которых говорили: «Поматросил и бросил», за которыми ухаживали на одной стороне улицы и смеялись на другой.

Бетти смотрела прямо перед собой. Не глядя на него, ей проще было задать трудный вопрос. Кроме того, так было легче услышать ответ. Она никогда не терпела пустой болтовни. И как бы сильно ни колотилось ее сердце, она не собиралась начинать сейчас.

– Эй, посмотри на меня, – велел Эйб.

Бетти помотала головой.

– Где ты был?

– В этом все дело? Ты вернулась домой с Пеком, потому что я тебя не ждал?

Бетти уставилась через темноту в стену ее соседей. Она была покрашена в белый цвет – чистый лист для ее мыслей.

– Я попросил Элеонору передать тебе, что задержусь сегодня вечером, – сказал Эйб. Бетти захохотала.

– Что это значит?

Если он не понимал, что Элеонора бросила бы Марва в ту же секунду, Бетти не собиралась открывать ему на это глаза.

– Ничего. – Она скрестила руки на груди.

– Мне жаль, что рассердил тебя. Честно слово, жаль. Мне нужно было кое-куда съездить. – Он обнял ее за плечи, и его рука замерла возле ее груди. Сердце Бетти заколотилось ещё сильнее. – Я бы не бросил тебя вот так, – продолжил он. – Ты мне очень дорога.

Горло Бетти сжалось. Она повернулась и посмотрела Эйбу в глаза, в которых читалось так много.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь, иначе не пошла бы на свидание с Пеком.

– Я не ходила с ним на свидание. Он проводил меня домой, когда тебя не оказалось рядом. – Она упустила тот факт, что бабушка не дала ей выбора. – Затем я переоделась, и мы просто прогулялись, вот и все. Поскольку я не получила никакого сообщения от Элеоноры, я не знала, где ты.

– Ты что, искала меня?

Она не могла лгать. Ну, могла бы соврать, но не хотела.

– Да. Я беспокоилась. И Марв тоже не знал, где Элеонора. Мне кажется, она ему действительно нравится. – Но кто нравился самой Элеоноре?

– Речь не о них. Это касается нас. Ничего не получится, если ты мне не доверяешь.

Всё-таки были «мы» и «это».

– Прости, что я сомневалась в тебе. Ты не такой, как другие.

– Ты имеешь в виду, я не такой как Пек?

– Марв – отличный парень, хочешь верь, хочешь нет.

Если Эйб не хотел дружить с Марвом, ничего страшного, но два хороших еврейских парня должны были найти какие-то общие интересы. Что-то помимо Бетти.

– Так ты можешь сказать, где был сегодня вечером?

– Это неважно.

Бетти потянулась к руке Эйба. Теоретически говорить правду было легко. На практике – намного сложнее.

– Все, что ты делаешь, важно для меня.

Эйб улыбнулся.

– Для меня тоже.

Сердце Бетти готово было взорваться от нахлынувших чувств. Она положила голову на плечо Эйба, сначала осторожно, потом расслабилась, позволяя ему принять на себя ее вес. Эйб был крепким и сильным. Он мог выдержать этот вес.

– Я хочу, чтобы ты знала, что я тебе не лгал, поэтому скажу, где я сегодня был. Где собираюсь проводить шесть вечеров в неделю, – сказал Эйб. Он провел рукой по ее волосам, все ещё собранным в пучок. – Но тебе это не понравится.

Они устроились на диване-качелях на застекленной веранде. Бетти прижалась к Эйбу, их тела отлично подходили друг другу, как кусочки головоломки.

– Ты можешь рассказать мне все что угодно.

Ее голова покоилась у него на груди. Ноги вытянуты вдоль дивана. Эйб обнимал ее левой рукой, нежно положив ладонь ей на бедро. Его сердце билось в ритме, который мог бы убаюкать Бетти, если бы она не горела желанием вновь насладиться его поцелуями.

Она провела подушечкой указательного пальца по одной из пуговиц его рубашки и задалась вопросом, что скрывается под ней: гладкая или покрытая волосами грудь.

Эйб повернул запястье, не отпуская руку Бетти.

– Я не смогу больше провожать тебя домой.

Она вспотела. Неужели бабушка с дедушкой были против? Неужели кто-то увидел их и настучал?

– Почему?

– Я нашел вторую работу. Буду забивать полки продуктами в бакалейной лавке по ночам. И выполнять другую работу, которой они не хотят заниматься в рабочее время. Это было единственное время, когда владелец мог показать мне, что делать. Я начинаю в понедельник после своей вечерней смены.

Бетти отвела взгляд, когда у нее в горле образовался комок. Их вечера. Больше не будет ни прогулок, ни дюн, ни объятий на крыльце.

– Ох.

– Эй, все не так уж плохо. Я буду заканчивать до полуночи. Мне нужны дополнительные деньги, чтобы отправлять домой. Ну, мне не нужно это делать, но я хочу.

В голосе Эйба звучали в равной степени печаль и гордость. Бетти обняла его, не зная, что сказать.

– По воскресеньям поставок нет, так что завтра вечером я свободен, – сказал Эйб. Бетти посмотрела на него и приподняла брови в немом вопросе.

– Я знаю, что ты должна остаться на развлекательное представление после ужина, но как насчёт встретиться позже? Мы могли бы сходить в игровые автоматы или прогуляться по пляжу?

– Конечно, – ответила Бетти. Но она не хотела делать ни то, ни другое. Она хотела остаться с Эйбом где-нибудь наедине, где они могли бы шептаться обо всем, не наблюдая часов. Где они могли обниматься и целоваться, не боясь, что ее бабушка с дедушкой проснутся или застукают их.

– Если хочешь, можем пойти на двойное свидание. Позвать Марва с Элеонорой? – предложил Эйб.

– Я подумала, может, мы могли бы вернуться… – Щеки Бетти вспыхнули.

Она сжала губы и улыбнулась. Она была уверена, что Эйб увидел, как она покраснела в свете фонаря на крыльце.

– К дюнам? – спросил он.

Бетти кивнула. Она знала, какую именно блузку наденет. С круглыми жемчужными пуговицами, которые легко проскальзывали в петлицы.

Она села ровнее, но все еще прижималась к Эйбу. Он оттолкнулся ногами от пола так, что качели заскользили взад-вперед. Несколько мгновений они сидели молча. Молчание с Эйбом так же успокаивало, как их разговоры.

– А что твой отец говорит по поводу твоей новой работы? – спросила она.

– Если честно, я с ним не разговариваю, – ответил Эйб. – Но ему бы это не понравилось.

– Я думала, ты делаешь это, чтобы помочь своей семье.

– Маме. Я делаю это, чтобы помочь ей. Но ей я тоже не рассказал. Она хочет, чтобы все деньги шли на оплату последнего курса колледжа.

– Не хочу совать нос не в свое дело, – сказала Бетти. – Но у вас нет других родственников, которые могли бы ей помочь?

– Ты не лезешь не в свое дело. Моя семья владеет магазином, но он не такой, как магазин семьи Джорджии. Это магазин дешевых товаров по пять-десять центов, и мы сводим концы с концами. Я получаю стипендию. Но это не окупает все мои сборы и выпускные мероприятия. И, к сожалению, богатые родители матери с ней не разговаривают. Если честно, я никогда с ними не встречался.

Бетти знала, что встречалась с семьей Тилли, когда была совсем маленькой, но только благодаря фотографиям, которые являлись доказательством этой встречи. Тилли отдалилась от своей семьи в Чикаго, а они никогда не пытались установить контакт с Бетти. Она старалась об этом вообще не думать.

– Семьи – сложная штука. Они не должны быть такими, тебе так не кажется? Но это правда. Моя мать тоже не общается со своей семьей. – Ну, насколько знала Бетти.

Эйб начал нервно дергать ногой.

– Родители моей матери отреклись от нее. В буквальном смысле вычеркнули ее из завещания и все такое. Мы с братом никогда их не видели.

– Боже мой, это ужасно. – Независимо от того, что Бетти знала о напряженных отношениях в семье, отречься от кого-то казалось намного хуже, чем оставить его на попечение состоятельных бабушки и дедушки. – Почему они отреклись от нее? Что твоя мама сделала? – Несомненно, у родителей была причина для такого окончательного решения.

– Она вышла замуж за моего отца, – сказал Эйб.

Святые небеса. Бабушка не была большой поклонницей Тилли, но она бы никогда не отреклась от Джо, своего собственного сына. Все, чего когда-либо хотели бабушка с дедушкой – это чтобы Тилли и Джо отказались от своей жизни на колесах и поселились в Саут-Хейвене, помогали в семейном бизнесе и растили дочь.

– Почему они не одобрили твоего отца?

– Потому что он еврей.

Слова прокатились по Бетти с грохотом шара для боулинга. Почему быть евреем – плохо? Он что, был каким-то неправильным евреем?

Консервативный в отличие от их ортодоксальности? Возможно, формальный еврей? Но такими были большинство постояльцев Штернов. И они по-прежнему оставались евреями.

– Я не понимаю.

– Моя мать выросла католичкой.

Образы Рождества с семьей Джорджии всплыли перед глазами Бетти. Новогодняя елка, не кошерные блюда, полуночная месса, подарки, статуи, святые, крестное знамение.

Ошеломленная пониманием, Бетти кивнула. Его мать пожертвовала всем ради любви.

Но иудаизм был основан на матриархальном происхождении, и матриарху семьи Бетти это ни капельки не понравится. Если мать Эйба не была еврейкой, то и Эйб не был евреем.

– Ты не еврей? – Бетти хотела, чтобы Эйб поправил ее, процитировал какое-нибудь правило или закон, которые сделали бы его таковым. – Неужели ты солгал моему дедушке? Он нанимает только еврейских парней.

– У меня еврейское имя, поэтому люди предполагают, что мои родители оба евреи. И если бы я не увлекся тобой, это не имело бы значения. Я бы уехал в конце лета. Ничего страшного. – Эйб махнул рукой, как бы отмахиваясь от беспокойства Бетти. – А для тебя это имеет значение?

Бетти хотела выпалить «Нет!», но слова застряли в горле. Она не знала никого, кто вышел бы замуж за нееврея. Она не знала, как вообще заключались браки между евреями и неевреями. Возможно, с помощью судьи. Наверняка втайне. Несколько еврейских девочек в ее классе встречались с мальчиками-неевреями, но даже это привлекало взгляды и перешептывания с обеих сторон.

– Нет, – ответила Бетти. – Для меня это не имеет значения. – Она любила его, поэтому хотела, чтобы это было правдой.

– Однако это будет иметь значение для твоих бабушки и дедушки. Весь их источник дохода основывается на еврейских семьях. И студентках. Мне жаль, что из-за меня ты оказалась в таком затруднительном положении. Но, если бы я рассказал твоему дедушке, он не нанял бы меня, и я не встретил бы тебя. И я не сожалею об этом.

Злость Бетти, смешанная с болью, улетучилась.

– Я пойму, если тебе нужно им рассказать. Я имею в виду то, что я ненастоящий еврей. Я вырос, ходя в синагогу и празднуя Дни Трепета, если это поможет. Мама делала это ради отца, хотя он и не заслуживал. Очень жаль, что полуеврей никого не устраивает.

Бетти знала, что такого понятия, как полуеврей, не существует. Ты либо был им, либо нет.

Глядя на Эйба, она поняла, что их общие интересы и связь выходят за рамки их крови, их происхождения. У них были схожие ценности, общее понимание целей. Они были похожи больше, чем кто-либо из тех, кого она когда-либо знала.

Бетти не возражала бы, если бы Эйб сказал, что вырос с Санта-Клаусом и пасхальным кроликом, живущим у него на заднем дворе. Она посмотрела в глаза Эйбу и не отвела взгляд.

Бетти заметила, что глаза Эйба заблестели, как будто он собирался заплакать. Он повел себя так храбро, рассказав ей правду. Он хотел, чтобы она все о нем знала.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Твой отец ведь еврей? Это должно что-то значить.

Эйб уставился на нее.

– Мой отец не такой уж хороший парень.

– Но он еврей. – Вот что было бы важно для ее бабушки и дедушки.

– Полагаю, это светлая сторона.

Эйб был светлой стороной Бетти.

Они говорили о магазине Эйба, о его иногда отсутствующем отце и его старшем брате, Аароне, который не учился в колледже и был призван в армию спустя всего шесть недель после того, как женился на своей школьной возлюбленной.

Бетти не видела в этом никакой светлой стороны. Она поделилась историей о том, как Тилли и Джо «отдали» ее бабушке, Зейде и Саут-Хейвену.

– Никому из нас не повезло с родителями, полагаю, – сказала она.

Эйб взял ее руки в свои.

– Никто никогда не понимал этого так, как ты. – Связь между ними была уникальной и жизнеутверждающей. Эйб сглотнул, прежде чем поцеловать ее. Он поспешно отстранился. – Я люблю тебя, Бетти.

Она улыбнулась, ничего не могла с собой поделать, пусть даже это была глупая улыбка, от которой ее щеки растянулись, став похожими на беличьи. Ее окутало спокойствие. Оно согревало ее больше, чем нужно в летнюю ночь, но она ничего не изменила бы.

Она нежно поцеловала Эйба в губы.

– Я тоже тебя люблю.

Эйб продолжал смотреть ей в глаза.

– Когда я окончу колледж в мае, я перееду в Нью-Йорк…

Бетти кивнула.

– Ты будешь проектировать небоскребы.

– Ты будешь продолжать учиться в Барнарде, и когда окончишь учебу, мы поженимся. Ты будешь работать в женском журнале в одном из этих небоскребов.

Неужели Эйб только что сделал ей предложение? Или он пообещал сделать предложение? Это все, чего она хотела, все, чего хотели ее бабушка и дедушка для нее. Полуеврей подошёл бы.

– Мы станем знаменитостями Нью-Йорка!

– Будем приезжать сюда, в Саут-Хейвен, в отпуск, – сказала Бетти. – Уверена, бабушке с дедушкой это понравилось бы.

– Как обычная еврейская пара во время летнего отдыха, – сказал он. Они засмеялись, и Бетти поняла, что они никогда не будут обычными.

Она представила себя постояльцем Штернов, таким же гостем, как ее родители. Она никогда не думала, что вернётся сюда после колледжа или займётся семейным бизнесом. Это не входило в ее планы, и бабушка с дедушкой планировали для нее другое будущее.

Эйб коснулся Бетти, и она очнулась от своих мыслей.

– Разве ты не хочешь, чтобы мы растили наших детей здесь?

Ее сердце затрепетало.

– Карьера, которую я хочу построить, в Нью-Йорке. В Мичигане нет индустрии моды и глянцевых журналов. Что касается моих детей… – в этот момент Бетти поняла, что Эйб сказал – наши дети – и скрытый смысл этих двух слов. Он добавил их в их совместное будущее. В то, где она была женой с карьерой.

Она игриво ткнула его пальцем в грудь.

– Я буду воспитывать их там, где их отец.

Эйб озорно усмехнулся.

– Я полагаю, ты захочешь выйти за меня замуж.

Она была довольна и намеком, совершенно не ожидая, что он произнесет эти слова. Бетти кинуло в жар, ее лицо вспыхнуло. Затем она закатила глаза.

– Ну, наверное… ради детей.

Эйб поцеловал ее.

– Твои бабушка и дедушка не одобрят эти планы. Я лишь наполовину еврей, и мешаю твоему будущему.

– Ты мое будущее.

Ничто и никто не сможет изменить это.

Глава 12

Буп

На следующий день Ханна отвезла Буп и девочек в маникюрный салон, прежде чем отправиться обратно домой в Каламазу.

– Если я хочу уладить дело с Кларком, я должна быть с ним честна, несмотря ни на что, – сказала Ханна. – Я дам тебе знать, как все пройдет.

– Я хочу того, чего хочешь ты, – сказала Буп. Джорджия похлопала Ханну по плечу.

– И я.

– Честность всего дороже, – сказала Дорис.

Буп вздохнула и начала выбираться из машины, сидевшие сзади девочки последовали ее примеру.

Дорис была милой и преданной, но иногда могла ляпнуть не подумав.

Буп отогнала в сторону мысли о затруднительном положении Ханны после того, как повторила про себя короткую молитву о том, чтобы в будущем Ханне было легко – с Кларком, с ребенком и в жизни.

– Тебе надо перестать выглядеть такой недовольной, – сказала Дорис. – А то такой и останешься.

– Ничего подобного, я просто сосредоточена. – Буп натянуто улыбнулась. Она протянула Дорис флакончик лака для ногтей «Балетные туфельки», себе схватила «Красный-Потрясный» и выбрала «Парим над дымкой» для Джорджии, которая уже отмачивала ноги.

Девочки сидели на черных креслах для педикюра из искусственной кожи, установленных в ряд в передней части салона, и один за другим мастера педикюра садились на вращающиеся стулья у ванночек для ног.

Натали делала Буп маникюр каждое лето с того момента, как открыла салон пять лет назад, и каждую неделю с тех пор, как Буп переехала в Саут-Хейвен насовсем.

Буп восхищалась ей с того самого дня, как вошла в салон без предварительной записи, привлеченная вывеской «Официальное открытие». Натали не только самостоятельно открыла бизнес, но и была матерью-одиночкой девятилетней дочери. Хотя Пайпер периодически проводила время со своим отцом в Ист-Лансинге, Буп знала, что Натали взяла на себя большую часть родительских обязанностей. Она всегда оставляла хорошие чаевые Натали, и недавно подружилась с Пайпер настолько, насколько это позволяла четырнадцатилетняя девочка.

Салон гудел от дружеского подтрунивания и местных сплетен, прямо как в салоне красоты в Скоки, который она посещала раньше.

– Опять горячая пора, – сказала Буп.

– Слава богу, – Натали подняла глаза и улыбнулась.

– Напомни мне, что Пайпер делает этим летом? – спросила Буп. Она часто слышала музыку, доносящуюся – или гремящую – из задней комнаты. Благодаря еженедельным встречам у них установились дружеские отношения. Она знала об увлечениях и оценках Пайпер, а также о некоторых авантюрных свиданиях Натали.

– Она проводит большую часть времени со своим отцом, но на этой неделе Пайпер в Чикаго с моими родителями. Им нравится баловать ее, а мне необходимо было дополнительное время для работы над новым проектом.

– Как интересно, – произнесла Буп.

– Я все вам расскажу, но сначала давайте посмотрим на ваш цвет. – Натали взяла флакончик с лаком из рук Буп. – Красный. Мило. Добавлю в свою заначку.

– Вашу заначку? – Дорис наклонилась к ним со своего кресла.

– По понедельникам с утра Натали посещает дом престарелых в Мейплвуде и берет с собой цвета, которые я рекомендую. Так ведь? Похоже, я в этом мастер.

– Это точно. – Натали широко улыбнулась, отчего ее щеки немного надулись. Она была красивой молодой женщиной – немного более измученной и усталой на вид, чем внучки Буп, и постоянно хмурящейся. Свой бизнес и материнство лишили ее части беззаботной юности, но Буп полагала, что взамен она получила намного больше. У нее росла дочь.

Глаза у Натали были большими, круглыми и карими, обведенными темной подводкой и тушью, искусно нанесенной на верхние и нижние ресницы. Серьги усеивали часть ее мочек, Буп и подумать не могла, что они предназначались для пирсинга. Натали было тридцать пять лет, она была такого же роста, как и Буп, но более упитанной, при этом фигуристой. На ее икре красовалась татуировка в виде букета цветов. Буп не могла рассмотреть, каких именно, но они были похожи на маки. Натали и Пайпер жили в квартире над салоном.

Буп обожала Натали за ее силу духа не меньше, чем за еженедельную заботу и беседы.

– Итак, что там за новый проект? – спросила Буп.

Натали стянула перчатки и встала. Она потянулась за стопкой бумаг на полке под стойкой администратора справа от нее.

Натали раздала листовки всем женщинам в салоне. Буп собиралась поддержать Натали любым способом. Она посмотрела на листовку.

Ищем следующую «Мисс Саут-Хейвен»!

Принимаются конкурсантки:

Девушки в возрасте 18–22 лет

Вас ждут обязательные конкурсы талантов, нарядов и осанки.

Зарегистрируйтесь лично в маникюрном салоне Натали, конкурс спонсирует Торговая палата Саут-Хейвена

Боковым зрением Буп заметила, что Джорджия и Дорис пристально смотрят на нее. Буп не сводила взгляда с листка, на котором лежал груз ее прошлого, один-единственный розовый листок бумаги, три слова, наполненные воспоминаниями: «Мисс Саут-Хейвен». Сердце гулко застучало, и Буп охватил озноб, как будто холодный ветер пронзил ее до костей. Она сложила листовку и передала ее Натали, которая продолжала щебетать, не замечая, что Буп стало не по себе.

– Они всегда проводили конкурсы «Черничная принцесса» и «Королева отдыха», но «Мисс Саут-Хейвен»? – Натали наклонилась вперед, словно это могло дать им немного уединения. – Конкурс «Мисс Саут-Хейвен» не проводился с тысяча пятьдесят первого года. Можете в это поверить? По записям не все понятно, но там был какой-то скандал.

– Это просто смешно, – возмутилась Дорис.

– Я уверена, это оправдание, потому что кто-то потерял записи из городского архива, – сказала Джорджия.

Буп повернулась к своим подругам, но не подняла на них глаз, а лишь улыбнулась и кивнула. На языке был привкус олова, а во рту все пересохло, как будто она набила рот ватой.

– Не знаю, – продолжила Натали, ее тон звучал уверенно, словно она была готова поспорить. – На заседании палаты все, казалось, были уверены, что что-то случилось с победительницей, и спонсор выбыл. Но если и существовал какой-то городской мораторий на титул, то он закончился.

– И кто это сказал? – Буп не собиралась бросать вызов, но она хотела знать.

– Я. – Натали села прямо и расправила плечи. – Я подумала, что конкурс улучшит бизнес этим летом, что мне крайне необходимо сделать в этом году. Я спросила, почему не проводился конкурс «Мисс Саут-Хейвен», и никто не мог ответить ничего конкретного. Так что, проведем «Мисс Саут-Хейвен». Похоже, это легкая задача.

– Город отлично обходился и без него, – сказала Буп.

– Может быть, это именно то, что мне нужно.

– Как так? – спросила Дорис.

Натали оглядела салон.

– Летом бизнес процветает, но в остальное время года дела идут не очень. И чтобы покрыть убытки в «тихие» месяцы, мне нужно подкопить до Дня труда.

– И маникюр нескольким девушкам что-то изменит? – спросила Джорджия.

– Да, но и это еще не все, – ответила Натали. – Мое имя будет на каждой листовке, плакате, в каждой программке и рекламном объявлении. Я не смогла бы заплатить за такого рода рекламу.

Буп хотелось возразить, что Натали ошибалась.

– А теперь мне еще и любопытно, – продолжила Натали. – Что такое ужасное могло произойти, что весь конкурс красоты был стерт из истории Саут-Хейвена? – Натали повела Буп от педикюрного кресла к своему маникюрному столу. – Вы и ваши подруги выросли здесь – вы что-нибудь знаете о том, что произошло?

Джорджия последовала за ними и села у маникюрного стола рядом с Буп.

– Это было очень давно. Но если что-то вспомним, то дадим вам знать.

– Да в общем не так это и важно. – Натали разглядывала ногти Буп, как будто в них скрывался ответ. – Это дела давно минувших дней.

Ее голос звучал приглушенно. Буп погружалась в воспоминания.

* * *

Поездка домой на такси проходила в молчании, пока Буп не шмыгнула носом.

– Ты в порядке? – спросила Джорджия.

Буп пожала плечами. Она чувствовала себя растерянной и разбитой, как будто воспоминания грубо атаковали ее, а не были напечатаны на листе розовой бумаги.

– Мне жаль, что ваш визит оборачивается таким образом. Мы должны были веселиться, как веселились в молодости.

Дорис усмехнулась.

– Это бы нас убило.

– Ты знаешь, о чем я. – Буп улыбнулась. – Мы погрязли в проблемах Ханны и моем прошлом.

– Когда нам было веселее всего в те времена? – спросила Джорджия. – Когда мы прятались в твоей спальне и болтали. О школе, о мальчиках, об одежде, о наших родителях.

– Мы вместе. Это самое важное, – добавила Дорис.

– Я знаю, – сказала Буп. – Но вы обе вернулись после стольких лет, и именно сейчас моя жизнь летит к чертям! Такое чувство, что Вселенная сговорилась против меня.

Дорис откинула голову назад и усмехнулась.

– Ты же не думаешь, что время выбрано случайно? Вселенная не сговаривалась против тебя. Вот уж нет. Вселенная вооружила тебя.

* * *

Вернувшись домой, Буп извинилась и удалилась в свою спальню. Она вставила медный крючок в проушину на дверном косяке, хотя это служило скорее задержкой, чем запором. Любой, кто повернул бы ручку и толкнул дверь, столкнулся бы лишь с легким сопротивлением, что ее вполне устраивало. Жизнь в одиночестве была опасной по своей природе. Буп была независимой, но не безрассудной. Если бы возникла чрезвычайная ситуация, кто-нибудь мог бы войти внутрь, чтобы спасти ее.

Говорить об Эйбе с Ханной и девочками – это одно. Она могла приукрасить рассказ, опустить детали. Но кто мог защитить ее от воспоминаний о давнем конкурсе «Мисс Саут-Хейвен», который стал поворотным моментом в ее жизни?

Она никогда не радовалась, что Марвин умер, но теперь, да поможет ей Бог, она почувствовала облегчение, что его больше нет, и он не услышит о новом конкурсе. В первые годы их брака любое упоминание о конкурсе красоты приводило его в дурное настроение, как будто ему необходимо было напомнить Буп о прошлом, не упоминая о нем. Позже телевизионные конкурсы «Мисс Америка» и «Мисс Вселенная» не поощрялись в их доме, и Марвин всегда фыркал при мысли, какая девушка захочет участвовать в этом. Он знал, что Буп была такой девушкой, но она сдержала свое обещание и никогда не упоминала о том, как на протяжении всего своего детства мечтала о титуле «Мисс Саут-Хейвен». Как бы то ни было, Марвин был добрым мужем, и у нее не было причин расстраивать его, даже когда он вмешивался во все стороны ее жизни – за исключением ее поездок в Саут-Хейвен.

Он покупал ей одежду в универмаге «Маршалл Филдс» на Стейт-стрит и предпочитал, чтобы по вторникам Буп готовила мясной рулет, по средам запеканку из тунца и жареного цыпленка по субботам. Это были его любимые блюда. Но, в защиту Марвина, он всегда хвалил ее стряпню и ее внешность, так что Буп не видела в этом ничего плохого. Марвин с безграничным энтузиазмом поощрял Буп проводить свое свободное время за такими занятиями, как бридж и канаста, делая ей такие подарки, как лучший стол и стулья для бриджа, какие только мог купить. Он обеспечил ее солидным счетом, благодаря которому она могла обзавестись очередной кулинарной книгой или даже обслужить прием ее подруг, которые завидовали ее счастью, тому, что она смогла заполучить щедрого и состоятельного мужа.

Она была счастливицей.

Буп всегда помнила слова бабушки.

Компромиссом для Буп было то, что Марвин никогда не препятствовал ей проводить лето в Саут-Хейвене со Стюартом, или выходные в одиночку, когда она сбегала от пригородной суматохи или испытаний материнства, иногда оставляя Стюарта своей свекрови.

Она никогда не говорила, что хочет уехать, но что ей нужно уехать. Эти слова всегда успокаивали ее пытавшееся вырваться наружу чувство протеста.

Марвин не знал об этом, но в день их свадьбы Буп стояла за дверью кабинета Зейде, одетая в свой роскошный наряд. Она подслушала, как Марвин и Зейде кое-что обсуждали, или скорее кое-кого. Ее!

– Она будет хорошей женой и матерью, но она должна иметь возможность приезжать сюда, когда захочет. – Голос Зеиде был низким, но мягким. В отличии от бабушки, дедушка был несерьезным, но благополучие его внучки имело важное значение для него, даже после того, как она разочаровала своего дедушку. Затем она услышала шлепок, который, как ей показалось, был рукопожатием, решившим ее судьбу.

– Да, сэр, – решительно и по-мужски ответил Марвин. Как муж.

– После свадьбы я поговорю с твоим отцом о повышении, которое он тебе обещал. Может, смогу помочь ускорить этот процесс. И мы с Йеттой поможем тебе с покупкой дома. Только убедись, что он понравится Бетти, что она сможет чувствовать себя в нем как дома. Все, что тебе нужно сделать, это выполнить свою часть сделки. Все, о чем договаривались.

В тот момент и на последовавшей за этим свадьбе Буп старалась не думать о том, что ее брак был не просто ее соглашением с Марвином, а сделкой между ним и ее бабушкой и дедушкой. Она повернулась и направилась на кухню. Затем развернулась и снова прошла мимо кабинета, притворившись несведущей, когда Зейде открыл дверь. Он и понятия не имел, что его внучка знала, какую он устроил для нее удобную возможность избежать скандала.

Кто-то постучал в дверь ее спальни. Буп не хотела разговаривать о воспоминаниях, которые всколыхнул в ней какой-то жалкий листок бумаги. Теперь она не имела никакого отношения к конкурсу. Она могла бы избегать этой темы дома и в маникюрном салоне. Черт возьми, она уклонялась от этой темы почти семьдесят лет.

Буп открыла дверь.

– Нам нужно поговорить, – сказала Джорджия. И они с Дорис вошли в комнату.

Они сели на кровать Буп. В молодости девочки бы запрыгнули на нее в ожидании рассказа о свидании или танцах. Сегодня вечером они осторожно опустились. Дорис заломила руки.

– Я не знала, что Марвин не позволял тебе говорить о конкурсе, – сказала она.

Буп уставилась на Джорджию широко раскрытыми глазами.

– Что? – спросила Джорджия. – Дорис хотела знать, почему тебя так смутил новый конкурс красоты, когда Натали о нем упомянула. Я рассказала ей, что Марвин запретил тебе говорить об этом.

– Он мне не запрещал. Я согласилась не упоминать о нем, потому что это его беспокоило. Мы сосредоточились на том, что произошло после того дня, а не до него, – сказала Буп.

– Но тот день был так важен для тебя, – возразила Дорис. – Разве это не делало его важным для Марвина?

– Он не хотел, чтобы ему напоминали о том времени, когда мы не были вместе, вот и все.

– Прости, что я не понимала. Я думала, ты была так счастлива, что это просто больше не имело значения, и именно поэтому ты не упоминала о нем. Ты выиграла главный приз! Ты вышла замуж!

Дорис была мастером забывать неприятные детали.

– В то время это было правильным, – сказала Джорджия. – Но, думаю, времена меняются.

– Что, если я накрою обед на крыльце? – Дорис встала и направилась к двери. – И о чем бы ты ни хотела поговорить, мы не против.

Джорджия осталась сидеть на кровати.

– Спасибо, все это звучит замечательно, – сказала Буп.

После того, как Дорис покинула спальню, Буп подождала, пока звук шагов на лестнице не стих и перешел в лёгкий топот по деревянному полу, а затем перестал раздаваться совсем. И повернулась к Джорджии.

– Он ничего не заставлял меня делать, – сказала Буп. – Я согласилась молчать. Но Марвина больше нет. Может, пора моей семье узнать всю историю.

– Спустя столько лет ты собираешься пойти против его желаний?

– Я устала утаивать часть своей жизни. Тот день на конкурсе красоты сделал меня такой, какая я есть – или, по крайней мере, какой была. Он повлиял на мой брак. Тот день является частью меня даже сейчас. Не дай Бог, я завтра умру, разве моя семья не должна узнать всю правду или, по крайней мере, столько, сколько знаю я?

– Я всегда считала, что тебе лучше обо всем забыть, но в этом-то и дело. Так ведь? Ты никогда не забывала.

– Да. – Буп не собиралась сводить на нет ее жизнь с Марвином, но настало время признать, что она была кем-то до того, как стала Буп Пек. Она была Бетти Штерн – умной и дерзкой девушкой. Красоткой в купальнике.

– Знаешь, дело ведь не только в твоей семье. Твоя маникюрша очень интересуется последним конкурсом «Мисс Саут-Хейвен». Я думаю, она не остановится, пока не докопается до правды, – сказала Джорджия.

– Она будет слишком занята организацией конкурса и препирательствами со всеми этими конкурсантками, чтобы задумываться о том, что произошло в прошлом.

* * *

Тем вечером Буп нашла свою коробку для рыболовных снастей в том же месте, где оставила ее, небрежно спрятав так, что любой смог бы найти, если бы искал. Она достала коробку и та, как и ее сердце, показалась Буп слишком маленькой, чтобы вместить все внутри. Поэтому Буп положила коробку на кровать на случай, если ее содержимое вырвется наружу.

В ночной рубашке, затегнутой до самой шеи и в флисовых тапочках, несмотря на то, что стоял июнь, Буп потеряла решимость открыть коробку и отпрянула назад. Действительно ли настало время раскрыть секреты прошлого? Прикоснуться к нему вместо того, чтобы просто говорить о нем? Она всегда считала себя храброй, но, когда этот подвиг предполагал, что ей придется открыть свою душу, она заколебалась. Буп заметалась по комнате, переставляя пустые декоративные флаконы из-под духов на комоде, проведя рукой по спинке кресла-качалки, принадлежавшего ее прабабушке, которую она никогда не встречала. Она поправила тюль на окне, и едва видимые ворсинки разлетелись в воздухе, как волшебная пыль. Небо было иссиня-черным и усеянным звездами, оно напомнило Буп темно-синий сарафан в горошек, который она носила в детстве, когда ее будущее было открыто, а возможности безграничны.

Буп посмотрела на коробку и представила себе мир, который она олицетворяла. Была ли она единственной, кто дорожил этими воспоминаниями? Рассказал ли Эйб кому-нибудь о лете, которое они провели вместе, о ней?

Буп усмехнулась своему собственному тщеславию.

Если Эйб сохранил здравый рассудок с возрастом, он не стал бы думать о девушке из Саут-Хейвена. Она ахнула и прикрыла ладонью рот. Она никогда не думала о том, что он постарел. Она всегда представляла его молодым и красивым, с ямочкой на подбородке, которая появлялась, когда он улыбался. Если он был жив, ему бы уже было под девяносто.

«Если».

– Боже милостивый, я надеюсь, что Эйба всегда окружали люди, которые любили его. И он не испытывал страданий при жизни. – Буп знала, что такая вероятность могла быть. – Или после смерти. Аминь.

Буп услышала стук в дверь. Она отперла и распахнула ее. Это была Джорджия.

– Дорис вырубилась. У тебя все хорошо?

– Я не уверена, – ответила Буп. – Думаю, пора встретиться со своим прошлым лицом к лицу, или настолько, насколько смогу. – Она указала на коробку. – Похоже, я не в состоянии ее открыть.

– Это то, о чем я думаю?

Буп кивнула.

– Она была у тебя все это время.

– Да.

– Если хочешь, я могу открыть ее за тебя, – предложила Джорджия.

– Хочу.

С этими словами Джорджия щелкнула замком на коробке для снастей, но оставила крышку закрытой.

– Готова?

Буп поверить не могла, что боялась, как будто физическое напоминание могло иметь больший вес, чем эмоциональное. Она так же нервничала, как когда-то, когда раскрутила ручку табакерки с выпрыгивающим чертиком. Но в этой коробке она спрятала свои самые счастливые и самые печальные воспоминания – что оказалось одним и тем же. Любовь и потеря, комедия и трагедия, прошлое и будущее. У всего этого было одно лицо, один голос, одно прикосновение – вот что должно было выскочить на этот раз.

В тот день много лет назад они с Джорджией надежно спрятали эту коробку. Спустя годы Буп перепрятала ее, обращаясь с ней так осторожно, будто она была хрупкой и бесценной, как яйцо Фаберже. Ведь, как говорят дети, всякое бывает. Большинство людей, возможно, были бы удивлены тем, что она хранила, и сочли бы это сомнительным тотемом. И все же это привело Марвина в ярость.

Буп крепко зажмурилась, чтобы не вспоминать о вспышках фотоаппаратов и ярком солнечном свете. Она закрыла уши руками, чтобы не слышать слов осуждения и разочарования. Затем Буп позволила себе заглянуть в свое прошлое за мгновение до того, как ее мир перевернулся. Духи. Красивые платья. Фиолетовый купальник.

Она открыла глаза. Чего она ждала? Буп сделала глубокий вдох.

– Я сделаю это.

Она подняла крышку, и коробка открылась, как детская книжка-раскладушка. В верхнем лотке было меньше приманок, чем она ожидала. Во втором лотке лежало несколько центов. Все это казалось незнакомым, хотя с другой стороны, иногда она забывала, что хранила в своих кухонных шкафчиках.

Но это она бы не забыла. Горло Буп сжалось. В нижней части лежала коробка с карандашами двадцати четырех цветов и разорванные кусочки картона всех цветов радуги, настолько выцветшие и потрескавшиеся, что казалось, они рассыплются, если на них подуть. Буп вытащила карандаши и лихорадочно выгребла картонные кусочки. Под ними она нашла пластиковый транспортир, шестидюймовую деревянную линейку, отрезки голубой и желтой пряжи разной длины, ложки для языка и банку резинового клея. Это была не ее коробка. Буп закрыла ее и перевернула вверх дном.

В углу булавкой были нацарапаны ее инициалы «БКШ». Это была ее коробка.

– Что это за барахло? Ты знала, что оно там было? – спросила Джорджия.

– Нет! – Буп вытряхнула содержимое коробки для рыболовных снастей на свою кровать, разровняла их рукой, перевернула коробку вверх дном и потрясла, надеясь, что ее памятный сувенир материализуется как по волшебству. Но этого не произошло. Ее кровать была завалена принадлежностями для творчества, которые юная Ханна или Эмма могли собрать, а потом забыть о них к следующему лету.

Буп заметила обрывки шелковой нити, застрявшие в петле. Она выдернула их и поднесла к свету своего ночника. Она выдохнула, и полупрозрачные розовые волокна затрепетали от ее дыхания.

Коробка была полной, но лишенной смысла.

Буп сомкнула руки вокруг тонких волокон и в очередной раз помолилась, чтобы найти то, что потеряла.

Она копалась в своих воспоминаниях с тем же рвением, с каким Марвин листал свой вращающийся каталог с карточками, содержащими контактную информацию, когда хотел заключить сделку или обойти своего конкурента. В последний раз она видела содержимое коробки в выходные, в десятую годовщину их свадьбы.

Обычно Буп и Стюарт проводили лето в Саут-Хейвене, в то время как Марвин оставался в Скоки. Он был привязан к своей работе, управляя пятью магазинами «Популярная обувь Пека» на Северном побережье. Он был трудоголиком еще до того, как Буп узнала, как это назвать, а еще она знала, что он не разделял привязанности Буп к курорту и дому ее бабушки и дедушки. Она тосковала по знакомой еде, пейзажу и скрипу ступенек на лестнице. Она наслаждалась, наблюдая, как Стюарт играет с детьми тех, кого она знала детьми, когда росла в этом городе и на этом курорте. Он повсюду следовал за Зейде, и ее бабушка с дедушкой выделяли время, чтобы побаловать его.

Буп не возражала против того, чтобы проводить время отдельно от Марвина. Ей это казалось нормальным. Жены проводили лето у Штернов в основном без своих мужей, которые присоединялись к ним по выходным.

Но летом шестьдесят первого Марвин стал исключением из этого правила, отступив от нормы, рутины и непонятного комфорта, который Буп испытывала, находясь вдалеке от мужа. Он оставил магазины на попечение своего отца и провел в Саут-Хейвене целую неделю, включая выходные в начале и в конце. Каждый раз, когда Буп оборачивалась, он оказывался позади нее. На пляже, на кухне курорта с Мейбл, в саду, даже когда она заправляла кровати. Поначалу она находила это очаровательным, даже романтичным. Но потом поняла: Марвину было скучно. В Скоки он делил свое время между магазинами, гольфом, играми в карты и работой в качестве начальника дружины бойскаутов, в которой состоял Стюарт. По субботним вечерам они вместе общались с соседями или другими прихожанами синагоги. Но в Саут-Хейвене из-за отсутствия списка дел Марвин начинал нервничать.

– Я возьму Стюарта на рыбалку. Тут должны быть рыболовные снасти, – сказал Марвин, барабаня пальцами по брюкам. – Ты знаешь, где твой дедушка их хранит?

– С каких это пор ты рыбачишь?

– С сегодняшнего дня.

Буп разливала тесто для желтого торта, сделанное из смеси фирмы «Дункан Хайнс», в две круглые формы, смазанные маслом «Криско». Она не унаследовала бабушкин талант печь пироги без полуфабрикатов, но ей хотелось приготовить что-нибудь по случаю визита Марвина.

– Ты же часто ходила на рыбалку со своим дедушкой, и я знаю, что ты не выкинула бы ничего из того, что он тебе подарил, – сказал Марвин.

Буп вытерла руки о фартук.

– Пожалуйста, дай мне минуту. Я сделаю это, как только поставлю торт в духовку. – Буп не хотела, чтобы Марвин рылся в вещах ее дедушки и бабушки. В ее вещах. Она перенесла свою коробку для снастей в сарай, когда заполнила шкаф в своей старой спальне упакованными детскими вещами, которые, как она думала, однажды ей снова понадобятся. На тот момент ей было всего двадцать восемь, и она еще надеялась на второго ребенка.

– Хорошо, – сказал Марвин и посмотрел на нее с подозрением.

Бетти внутренне содрогнулась, но не отвела взгляда.

– Пойду починю окно в комнате Стюарта, – сказал он.

Марвин нашел Буп в сарае на заднем дворе перед открытым металлическим шкафом для хранения вещей. За это время Буп как раз успела закончить с тортом, Стюарт и его летние друзья вылизали миску и деревянные ложки, и она нашла то, что ей было нужно. Но ей не хватило времени снова это спрятать.

Она чувствовала себя ребенком, которого поймали за руку в вазе с конфетами, хотя на самом деле Буп была двадцативосьмилетней замужней женщиной и матерью маленького мальчика. Тем не менее, Марвин потребовал, чтобы она открыла коробку со снастями, как будто он знал, что внутри. Он ведь знал? Он взглянул на коробку, затем пристально посмотрел в глаза Буп. Марвин не повысил голоса; он никогда этого не делал.

– Я возьму это. – Марвин протянул руки.

– Здесь все старое, – возразила она. – Тебе стоит свозить Стюарта в магазин рыболовных снастей. Там тебе могут дать несколько советов.

– Отдай мне коробку. Нет необходимости ее хранить, если она старая.

Буп захлопнула крышку и защелкнула замочек. Горло обожгло болью от сдавленного вопля или приглушенного крика, или того и другого. Она разозлилась на Марвина впервые за долгое время, может быть, за многие годы. Последние десять лет она делала так, как ее просили. Она выполняла свои обязанности как мать, хранительница домашнего очага и жена. В тот день в сарае слезы капали на ее хлопковую клетчатую юбку-брюки. Она опустила голову, возможно, в попытке быть покорной или в знак уважения, а может быть, потому что не знала, что произойдет дальше.

– Прости, Марвин. Но это все, что у меня есть. – Она не выпускала коробку из рук, пока он не развернулся и не вышел из сарая.

Они никогда больше не упоминали об этом происшествии – и о коробке со снастями.

И вот, десятилетия спустя, она с той же коробкой в руках. Эта вещь была настолько важной, что разгневала ее мужа, или, возможно, разбила ему сердце точно так же, как сейчас разбивала сердце Буп.

Буп посмотрела на Джорджию.

– Это все, что у меня было.

Глава 13

Бетти

В следующую субботу вечером Бетти устроилась на подоконнике в своей спальне. Она обхватила руками колени и пошевелила пальцами ног, чтобы полюбоваться ногтями на ногах, покрашенными лаком «Розовый лепесток». Она уставилась в темную, безоблачную ночь. Звезды сверкали, как стразы, ярко сияя на севере и бледно мерцая на юге над маяком, как будто так было задумано. Бетти полагала, что так оно и было.

Через два часа она будет смотреть на это небо, положив голову на плечо Эйба… ее сердце бешено колотилось, шепча тысячу желаний.

Бетти взглянула на подруг, которые лежали поперек ее кровати – как обычно – по-прежнему листая экземпляры журналов Vogue, Seventeen и последний выпуск каталога одежды Spiegel, которые она вручила им полчаса назад. Звучали такие слова, как подол, вырез горловины и обхват груди, а еще вискоза, шелк и тюль. Девочки не сильно разбирались в моде, но они знали, что для Бетти это важно.

Дорис перевернулась на живот.

– Поверить не могу, что ты до сих пор не определилась с платьем или купальником. – Она постучала по странице в журнале Vogue, как будто была учителем, указывающим на урок в учебнике. – Вот это выглядит изысканным. – На фото была представлена элегантная модель со светлыми волосами в черно-белом вечернем платье из тафты, совершенно не похожим на то, что нужно было Бетти для конкурса «Мисс Саут-Хейвен».

Бетти пожала плечами.

– Еще куча времени.

– Куча времени? – переспросила Дорис. – Я думала, что именно поэтому мы здесь. Конкурс состоится в августе!

Дорис закрыла журнал и встала с кровати. Она взяла словарь со стола Бетти и протянула ей.

– Для тренировки осанки.

Джорджия схватила книгу и положила ее себе на голову. Она раскинула руки в стороны и выглядела грациозно, как балерина, хотя Бетти знала, что ее подруга никогда не посещала уроки танцев. Пальцы Джорджии были длинными и изящными, двигались без усилий, репетиций или знаний. Эти руки однажды спасут жизни, Бетти была уверена в этом. Джорджия шла, как цирковой артист по натянутому канату, и книга не упала, пока она не наклонила голову.

Бетти взяла книгу в руки, но положила на колени. С ее осанкой все было хорошо.

Дорис закрыла журнал Seventeen и встала. Она разгладила свои шорты и села рядом с Бетти.

– Поверить не могу, что ты без памяти влюбилась в парня, который даже не пригласил тебя на нормальное свидание в субботу вечером. А потом ты отказалась от танцев ради этого?

В течение многих лет Бетти ждала летних субботних вечеров с нетерпением ребенка, заходящего в воду с поднятыми руками и ожидающего, когда обрушатся волны. Но она не скучала по танцам. Не сегодня. Нисколечко.

– Похоже, сегодня вечером мы все предоставлены сами себе, – сказала Бетти.

– Ты попросила нас прийти, – сказала Джорджия.

– Могли бы отказаться! Я не хотела, чтобы вы отменили свои свидания или планы ради меня.

– Не переживай, у меня не было свидания, – сказала Дорис. – Может, на следующей неделе. – Из их троицы Дорис всегда была самой романтичной и питающей надежды. Хотя Бетти, казалось, быстро догоняла ее.

– Да ладно, я просто шучу, – сказала Дорис. – Первым делом подруги, верно? Она взяла руку Бетти в свою. Они обе протянули руки к Джорджии, как в детстве.

Сердце Бетти наполнилось благодарностью. Она сжала руки своих подруг, и они ответили ей тем же.

– У меня есть секрет, который я должна вам рассказать, – сказала Бетти. Дорис отпустила руку Бетти.

– Я так и знала.

– Тихо, – велела Джорджия.

– Никому не рассказывайте, – попросила Бетти.

Без лишних слов девочки положили руки на свои сердца и поклялись молчать.

Совесть Бетти успокоилась. Джорджия и Дорис сказали бы, что все в порядке.

Они бы об этом позаботились.

– Эйб на самом деле не еврей, – призналась Бетти.

Дорис прижала руку ко рту и выпучила глаза.

– Ой гевальт[21] – произнесла Джорджия. – Он солгал, чтобы получить работу?

– Нет, его отец еврей, – ответила Бетти. Ее объяснение казалось неубедительным и оправдывающимся.

– Значит, он солгал. Ты же знаешь, что его отец не в счет. – Дорис положила руки на бедра, затем скрестила их на груди, потом обхватила себя руками, все время постукивая ногой. Она старалась выглядеть спокойной и беззаботной, но дрожь выдавала ее волнение.

– А что говорят твои бабушка с дедушкой? – спросила Джорджия.

Бетти выглянула в окно, как будто они могли заглянуть на второй этаж и подслушать.

– Они не знают. И они не знают, что у нас… все серьезно.

– Что значит – у вас все серьезно? – Джорджия поджала губы.

– Мы говорили о будущем. О нашем будущем.

Джорджия заходила по комнате.

– Твое будущее в Барнарде.

– И Эйб не хотел бы, чтобы было по-другому. Он собирается переехать в Нью-Йорк, когда окончит колледж.

– Нееврей, – прошептала Дорис. – Думаю, именно поэтому он такой красивый. Он не похож ни на одного еврейского парня, которого я знаю.

– Не будь ребенком, – сказала Джорджия. – Еврейские парни – еврейские мужчины – очень красивы. Посмотри на мужей, которые приезжают сюда каждые выходные.

– Фу, они старые. – захихикала Дорис. – Но ты права, некоторые из них в плавках очень даже ничего.

Бетти закатила глаза.

– Меня не волнуют постояльцы. Что мне делать с Эйбом?

– Думаю, ты должна покончить с этим, – сказала Дорис.

Джорджия замотала головой.

– Если ты хочешь быть с ним, даже если знаешь, что это неправильно, есть только одно, что я могу тебе посоветовать.

– Все, что угодно, – сказала Бетти.

– Сделай вид, что ты об этом не знаешь, – сказала Джорджия. – Иногда это помогает.

– Ты хочешь, чтобы я солгала?

– Она не должна лгать, – возразила Дорис.

– Это не ложь, если ты не знала. Ты же хочешь быть с ним до конца лета? Верно?

– Верно.

– И не хочешь, чтобы твои бабушка с дедушкой вмешивались.

– Не хочу.

– Тогда забудь о том, что он тебе сказал.

– Но Эйб хочет знать, что я не против.

– То, что ты не против, и одобрение твоих бабушки и дедушки – две разные вещи. Я бы не хотела идти против твоей бабушки, если она узнает, что ты планируешь свое будущее с парнем, который не является евреем, – сказала Джорджия.

Дорис кивнула.

– Я бы не хотела находиться рядом, когда она узнает про ваше целовашки-обнимашки, не говоря уже об этом!

Чувство вины закралось в сердце Бетти. Она была обязана бабушке с дедушкой всем. Но именно для этого и нужен был конкурс красоты. Если бы она выиграла, им было бы чем хвастаться, пока Бетти училась в Барнарде. Это был ее способ внести свой вклад в бизнес, пока она не вела занятия по гимнастике или не гладила занавески.

Поцелуи и объятия с нееврейским мальчиком ничего из этого не изменили.

Что касается чувства вины за то, что она осталась дома в тот вечер, то она только наполовину солгала, чтобы убедить своих бабушку и дедушку. Бетти действительно хотела выбрать себе платье и купальник для конкурса, и это был единственный вечер, когда она и ее подруги одновременно были свободны от работы. Бабушка и Зейде посчитали это прекрасной идеей. Они все были за то, чтобы иметь преимущество, когда дело касалось конкурса, и, как сказал Зейде: «Одна голова хорошо, а три лучше».

Бетти почувствовала укол совести – напоминание о том, что она как бы случайно опустила еще одну причину, по которой хотела остаться дома. Эйб. Притягательность танцев, ритм и мелодия музыки, изысканные украшения и наряды – да, даже модные наряды – не имели для нее значения без Эйба. Если он не мог быть там, она бы ни за что не потратила полтора часа на прихорашивание или танцы с гостями – даже со своим новым старым другом Марвом Пеком.

Из окна Бетти могла видеть огни в главном доме, но музыка приглушенно звучала вдалеке. Бетти плюхнулась на кровать рядом с Дорис. Затем открыла журнал, и не глядя, начала перелистывать страницы по одной. Бетти не читала слов и не замечала рекламы. Она считала минуты до прихода Эйба.

* * *

Дедушка редко вызывал Бетти к себе, особенно летом в воскресенье в середине дня. Летом бабушка и Зейде были заняты обслуживанием постояльцев, мелким ремонтом на территории курорта и обеспечением их социального статуса – все это само по себе было полноценной работой.

Бетти сделала глубокий вдох и встряхнула руками, чтобы не ерзать на месте, как только войдет внутрь. Она постучала в дверь.

– Войдите. – Голос Зейде прозвучал отчетливо, как будто между ними не существовало барьера из шестипанельного массива дерева.

Бетти повернула ручку и приоткрыла дверь, чтобы просунуть голову.

– Ты хотел меня видеть? Если ты занят…

Зейде поманил ее пальцем, и Бетти почувствовала, как будто к ее совести была привязана струна, и каждое движение ослабляло ее решимость.

Бетти сглотнула. «Отрицай, отрицай, отрицай». Джорджия не стала бы направлять ее по неправильному пути. Бетти вошла в кабинет и закрыла дверь. На ней по-прежнему была униформа обслуживающего персонала – шорты и белая блузка с вышитым на левом нагрудном кармане именем поверх эмблемы Штернов на синем фоне.

– Если хочешь, я могу сначала переодеться.

Зейде указал на капитанское кресло из орехового дерева и кожи, стоявшее перед его столом.

– Сядь, боббеле. – Бетти выдохнула с облегчением. Он не назвал бы ее так, если бы злился. – Последнее время ты была очень занята. Верно? – спросил Зейде. Бетти не знала, был ли это вопрос с подвохом.

– Не больше, чем обычно.

Может быть, ей стоило сказать «да, очень занята».

– Что ж, это не имеет значения. Я хочу тебе кое-что показать. – Зейде наклонился вправо. Большой нижний ящик стола со щелчком открылся и заскрипел, выдвигаясь на направляющих. Зейде нагнулся и, казалось, вытащил что-то из ящика одной рукой.

Бетти нервно постукивала ногой в такт с биением сердца. Она не была лгуньей. Если бы Зейде спросил об Эйбе, она бы ему все рассказала. Нет, его мать не была еврейкой. Да, она не отвлекалась от цели, как любил говорить Зейде, хотя Бетти не всегда была уверена, о какой цели шла речь – его или ее. Нет, она не пренебрегала своими обязанностями на курорте. Так ведь? Да, она по-прежнему понимала, что значит быть Штерн из Саут-Хейвена.

С силой дернув ящик, Зейде положил на стол коробку с помятым розовым бантом и подвинул ее к Бетти. Она тяжело дышала, как иногда бывало после занятий гимнастикой. Это был подарок, а не наказание.

– Конкурс приближается, и ну… как вы там, дети, говорите? Я хочу, чтобы ты чувствовала себя изумительно, когда будешь состязаться с другими девушками.

По коже Бетти побежали мурашки.

Зейде снова подтолкнул коробку.

– Я знаю, что ты работаешь больше, чем в прошлые годы, и готовишься к учебе в Барнарде, и встречаешься с Эйбом Барски. Ты уже больше не ребенок. – Голос Зейде дрогнул.

Горло Бетти сжалось от боли, когда она проглотила свои претензии, сожаления и почти признания. Она расправила бант, прежде чем развязать его, и положила себе на колени. Бетти взглянула на Зейде, который улыбался ей, прищурившись и сморщив нос.

– Ну давай, открывай, – сказал он.

Бетти отложила крышку в сторону и развернула два слоя белой папиросной бумаги, словно это были страницы в книге, которой она дорожила. Затем она достала и развернула на вытянутых руках содержимое коробки.

– Зейде, тебе не следовало этого делать. – Боже, но она была рада, что он это сделал! Бетти прижала к груди самый эффектный слитный купальник, который когда-либо видела. Она вытянула руки вперед, чтобы посмотреть на него, и он снова принял форму песочных часов. Купальник был фиолетового цвета, но не такого, как виноградный сок, подаваемый во время Шаббата, а насыщенного лавандового оттенка, с блестящими серебряными лямками и таким же декоративным украшением на груди. Бетти предполагала, что примет участие в конкурсе «Мисс Саут-Хейвен» в своем любимом желтом купальнике в белую полоску. Она никогда еще не была так рада ошибиться.

Бетти положила шелковистый, но жесткий на ощупь купальник поперек коробки и отодвинула стул. Когда она встала, розовая лента, извиваясь, упала на пол. Бетти обошла стол и забралась Зейде на колени, как делала, когда была маленькой и хотела, чтобы он прочитал ей сказку. Он всегда подчинялся. Благодаря Зейде она всегда чувствовала себя особенной, защищенной и любимой, пусть даже не была обычной девушкой, которая желала заполучить мужа и дом. Дедушка любил ее безоговорочно. Тогда, сейчас, всегда. Она обняла его за шею. В тот момент она любила его больше, чем кого-либо, потому что он понимал, что для нее важно, и не преминул показать ей это. Как она вообще могла покинуть дом и уехать в Нью-Йорк? Как она могла лгать ему об Эйбе?

Бетти прогнала эти мысли.

– Ты лучший, Зейде. Я никогда не думала…

Зейде отстранился и посмотрел ей в глаза.

– Если бабушка спросит, ты заказала его у Лемона с моего разрешения.

Бетти кивнула.

– Но откуда он взялся?

Зейде прошептал:

– Одна из девушек знала, в какой магазин нужно позвонить. «Абрахам энд Страус».

– В Нью-Йорке!

– И как теперь судьи смогут устоять перед моей красоткой в купальнике?

Бетти снова обняла Зейде. Она сделала бы все возможное, чтобы он ей гордился.

Глава 14

Буп

На следующий день Буп, Джорджия и Дорис вошли в салон Натали. Буп собиралась подготовиться к этому конкурсу красоты так же, как готовилась раньше – со знанием потенциальных проблем.

Натали стояла за стойкой регистрации.

– Что-то не так с маникюром? – спросила Натали.

Буп посмотрела на свои ногти.

– Да нет. Я тут подумала… – Она переступила с ноги на ногу. – Что тебе может понадобиться какая-то помощь с организацией конкурса. Я могла бы помочь с регистрацией участниц и даже расклеить плакаты на витринах местных магазинов.

– Нельзя отказывать пожилой даме, – сказала Джорджия. – И мы с Дорис пробудем здесь всего несколько дней.

Буп нахмурилась, но неохотно согласилась.

– Я подыскивала себе какое-нибудь занятие, и думаю, мы могли бы отлично сработаться вместе.

– Согласна, – ответила Натали. – Было бы здорово. Теперь вы официально моя сопредседательница!

– Вот так просто? – спросила Буп.

Натали протянула руку, и Буп пожала ее.

– Честно говоря, я думала, что Пайпер, возможно, повеселилась бы, помогая мне, но она должна провести большую часть лета у отца, и она закатила глаза, когда я спросила.

Натали пожала плечами.

– Ой! Поскольку мы теперь напарники, я должна показать вам это. Помните, я спрашивала у вас о последнем конкурсе «Мисс Саут-Хейвен»?

– Да, – ответила Буп.

– Это было так давно, – добавила Джорджия.

– Ну, я нашла фотографию в Интернете.

– Правда? – сказали Буп и Джорджия в один голос. Пульс Буп участился, и ладони вспотели.

– Да, но только одну. Она зернистая, из газеты «Бентон Харбор». В газете «Саут-Хейвен» вообще ничего не упоминалось. Странно, вы не находите? – Натали полезла в свой кейс и достала листок бумаги, который Буп никогда раньше не видела. – Победительница даже в объектив не смотрит, – сказала Натали. – К этой фотографии прилагается небольшая статья. Но это все. Больше ничего о ней нет. Я не смогла найти в Интернете ничего, кроме ее имени.

– Боже правый, – произнесла Джорджия.

– Знаю, здорово, правда? Все, что нужно знать – это где искать, а в Интернете можно найти все что угодно. – Натали протянула Буп вырезку из газеты.

Внучка Штернов выиграла титул «Мисс Саут-Хейвен»

Саут-Хейвен, 13 августа

Мистер и миссис Айра Штерн, владельцы элитной недвижимости Саут-Хейвена «Летний курорт Штернов» просто сияли от радости и гордости в этом году и имели на это полное право.

Их восемнадцатилетняя внучка, жительница Саут-Хейвена Бетти Клэр Штерн, с отличием окончила среднюю школу Саут-Хейвена в мае и планирует поступить в колледж Барнард в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, в сентябре.

Вчера темноволосая, голубоглазая Бетти выиграла инкрустированную хрусталем корону и розовую атласную ленту, которые каждый год вручаются нашей «Мисс Саут-Хейвен». Бетти смогла обойти девятнадцать других очаровательных девушек, представляющих местные курорты.

Ежегодный конкурс красоты по избранию летней любимицы Саут-Хейвена проходил в павильоне Северного берега, и его спонсором стал Бней-Брит[22].

К большому испугу толпы, сразу после того, как была сделана эта фотография, наша новоиспеченная королева красоты быстро сбежала со сцены и упала в обморок на пляже. Нам сказали, что к тому моменту, как эта статья была опубликована, она спокойно отдыхала дома от последствий переутомления. Быть выдающейся красоткой в купальнике – действительно тяжелая работа.

Мы выражаем прекрасной Бетти наши наилучшие пожелания скорейшего выздоровления.

Читая статью, Буп произносила слова одними губами. Она почувствовала, как Джорджия обняла ее одной рукой. Слышала дыхание Дорис. Буп пристально смотрела на фотографию девушки, которую все считали красивой, и не почувствовала с ней никакой связи. Это был совершенно другой человек, что казалось неправильным. У нее возникло такое чувство, что ее жизнь разделилась на то, что было до, и то, что после. На фотографии была запечатлена середина, которую нельзя было определить.

Буп увидела четкие линии, фиолетовый купальник из нью-йоркского бутика и розовую ленту вместо зернистых оттенков черного, серого и белого.

Конечно же, это была единственная фотография или упоминание о ней, бабушка с Зейде позаботились бы об этом. Они даже не объявили в газете о ее помолвке или браке с Марвином.

– Слишком много вопросов и недостаточно ответов, – сказала бабушка. Поползли слухи. Распространилась ложь.

Буп провела пальцем по ленте, которая на фото казалась блеклой и заурядной.

– Вы что-нибудь помните? – спросила Натали.

– Купальник был фиолетовым.

– Как замечательно. Значит ли это, что вы там были? Вы знали эту девушку?

Джорджия обняла ее крепче, и Буп не знала, была ли это попытка поддержать или воспрепятствовать тому, что должно было произойти дальше.

Расплывчатые воспоминания снова всплыли в ее сознании. Ее родители среди зрителей. Марвин тоже. Пляж. Все образы в ее голове казались поблекшими от солнечного света.

– Я та девушка, Натали. – Она сложила листок и вернула его. – Я и есть сбежавшая красотка в купальнике. Или была. – Даже для Буп трудно было в это поверить. Девушка на снимке была стройной, подтянутой и счастливой. Ее переполняли мечты и ожидания. Глядя на ее взъерошенный вид на фотографии, создавалось впечатление, что она уже знала, что дальше произойдет. Натали ахнула, перегнулась через стойку и обняла Буп.

– Я на такое даже не надеялась. На следующем заседании палаты никто не поверит, когда я скажу, что моя подруга, Буп Пек, была последней «Мисс Саут-Хейвен». Можете мне рассказать, что произошло в тот день? Но, если это слишком тяжело для вас, или вы хотите, чтобы я никому об этом не говорила, я так и сделаю.

– Больше никаких секретов, – ответила Буп.

– Она страдала от последствий переутомления, – сказала Джорджия.

– Ой, это ужасно, – воскликнула Натали.

– Согласна, – произнесла Буп.

Прежде чем она успела еще что-нибудь сказать, девочки увели ее прочь.

* * *

Следующие несколько часов прошли в водовороте воздушных змеев, пляжных зонтиков и огромных внедорожников, из-за которых Буп не могла видеть озеро. И в воспоминаниях о конкурсе красоты «Мисс Саут-Хейвен», где нити, скреплявшие ее жизнь воедино, распутались быстрее, чем клубок шерсти, гоняемый неугомонным котенком. Именно тогда, в тот самый день ее жизнь была разрушена, пусть и ненадолго, а затем полностью поменяла свое направление. Как в таких случаях говорит молодежь? «Лови момент». Тем не менее, это были ее перемены, ее жизнь, которую она прожила. Мысли Ханны о том, как Эйб привел ее к Марвину, относились и к конкурсу тоже. Возможно, каждому событию суждено было случиться. Ей не были предначертаны судьбой другая жизнь или другая любовь. Может быть, даже, если не было бы беременности, это все равно закончилось бы – Эйб, конкурс красоты, Барнард. Но если это так, то тоска, запрятанная в глубине ее души, не дала бы снова о себе знать. А воспоминания не защемили бы сердце. И она не стала бы в свои восемьдесят с хвостиком задаваться вопросами «А что, если».

Дорис вышла на крыльцо и накинула на плечи Буп легкую шаль. Следом за ней вышла Джорджия с чашкой чая. Буп не хотелось чая. Они думали, что Буп заболела.

– Я знала, что рыться в прошлом было ошибкой, – прошептала Джорджия.

– Может, нам стоит позвонить Ханне? Или Стюарту? – спросила Дорис.

– Я позвоню им позже, – сказала Буп. – Я в порядке. – С ней все будет хорошо. Разве не так было всегда?

Собрав концы шали одной рукой, она почувствовала, что пряжа истерлась от времени, а вязка стала менее плотной. Бабушка связала себе эту шаль крючком, когда Буп было семнадцать. В течение многих лет Буп хранила ее в плотно закрытой пластиковой коробке для рубашек, переложенной слоями белой папиросной бумаги и посыпанной шариками нафталина. Всякий раз, когда она открывала коробку, резкий и неприятный запах означал, что шаль в целости и сохранности, что Буп может обернуть ее вокруг себя и почувствовать объятия своей бабушки. Сейчас ей было больше лет, чем когда-либо бабушке, но иногда Буп чувствовала себя все той же юной девушкой – в последнее время больше, чем обычно, или, может быть, больше, чем было необходимо.

Тяжесть шали всколыхнула воспоминания, и мысли о бабушке закрутились в голове Буп. Ее бабушка вязала, шила, готовила, пекла, управляла курортом, поддерживала и сохраняла брак, вырастила сына, наблюдала за тем, как он покинул дом и редко навещал их, а потом вырастила свою внучку. Йетта Штерн была невысокого роста, сильной гранд-дамой Саут-Хейвена, которая много добилась и которая осмелилась мечтать от имени своей внучки. Так было до тех пор, пока их с Зейде наставничество не пошло наперекосяк.

Буп попыталась исправить ошибки прошлого. Преподать Ханне урок, который Буп сама хотела бы выучить.

В ней кипела энергия. Внезапно ее озарило понимание, ведь раньше она не была такой, раньше она не забывала о своих чувствах.

«Не Ханне надо учиться на ошибках прошлого, а мне».

Буп стоило воспользоваться этим давним опытом как способом понять, что Ханне было нужно от нее. А не то, что Ханна должна была делать, думать или чувствовать. Если они хотели пожениться, Буп должна поддержать их. Кларк был хорошим молодым человеком, каким когда-то был Эйб, возможно не тем, кого она выбрала бы для Ханны, но не ее это дело.

Буп оставила шаль на спинке кресла и вошла в дом. Девочки последовали за ней.

Она взяла свой сотовый телефон с журнального столика.

– Кому ты звонишь? – поинтересовалась Джорджия.

Буп приложила указательный палец к губам и повернулась к окну. Чайки ныряли в воду, взлетали и кружились, как будто она сидела в первом ряду птичьего балета. В телефоне раздался сигнал соединения.

– Привет, Буп, – прошептала Ханна. – Прости, что не позвонила, но я как раз собиралась.

– Я на громкой связи?

– Нет.

– Тогда включи ее. Думаю, Кларк должен услышать это.

– Он ушел.

– Когда он вернётся, передай ему, что я поняла.

– Что поняла?

– Моя семья встала между мной и Эйбом. Я не буду тебе мешать. Я связала свое прошлое с твоим будущим, и это было неправильно. Если жизнь ведёт тебя этим путем, Ханна, я поддержу тебя всем, чем смогу. И могу поспорить, что твой отец и Эмма со мной согласятся.

Позади Буп девочки тихо захлопали, но громко захихикали. Ханна ахнула на том конце, а потом умолкла. Она плакала.

– Ах, Ханнали, прости меня. Я сразу должна была сказать тебе это. Ты просто застала меня врасплох и пробудила так много воспоминаний. Но это было мое прошлое, Ханна. Оно не имеет никакого отношения к твоему будущему.

– У нас нет будущего, – сказала Ханна. – Кларк передумал.

– Тогда скоро увидимся, – сказала Буп и нажала кнопку завершения вызова.

– Что происходит? – спросила Джорджия.

– Кларк бросил ее, – ответила Буп. – Он передумал.

– Да как он смеет, – возмутилась Дорис. – У них будет ребенок.

– В каждой истории есть две стороны, – сказала Джорджия.

– Ты на чьей стороне?

– Я на стороне Ханны. Я просто говорю, что мы не знаем, что произошло.

– Произошло то, что она отправилась домой, чтобы сказать ему, что любит и хочет выйти за него замуж, а он отказался.

Джорджия покачала головой.

– Готова поспорить, что все было намного сложнее.

– Бедняжка Ханна, – сказала Дорис. – Что мы можем сделать?

Буп поспешно прошлась по гостиной, собирая фотографии в рамках с журнального столика, книжных полок и снимая некоторые со стены.

– Мы можем уничтожить факты. – Она направилась в старый кабинет Зейде.

– Что ты делаешь? – закричала Джорджия.

Буп появилась из кабинета, держа в руках все фотографии Ханны с Кларком, какие только могла унести. Если Ханна дарила ей какой-нибудь снимок, Буп обязательно его выставляла напоказ. Ханна с Кларком в Мехико. Ханна и Кларк в байдарках. Ханна и Кларк катаются на лыжах, работают в саду, позируют с глупыми лицами. Теперь все это напоминало бы об их расставании – как будто ее живота недостаточно.

– Ты собираешься выкинуть все эти фотографии? – спросила Дорис.

– Да. – Буп кивнула головой в сторону застеклённой веранды, чтобы девочки следовали за ней. – Но не те, где есть Ханна.

Расположившись на веранде, Буп, Джорджия и Дорис согнулись над коленями, но больше от напряжения, чем от возраста. Они разрезали фотографии, иногда вырезая изображения Ханны, как будто играли в бумажных кукол, иногда просто обрезая голову Кларка, чтобы сохранить пейзаж.

– Что вы делаете?

«Ханна?» Они подняли головы. Буп, Джорджия, за ними Дорис. Буп стряхнула обрезки с колен, как будто смахивала крошки, и встала. Она обняла Ханну и повернулась так, чтобы ее внучка не смотрела на девочек. Буп помахала рукой вперед-назад, надеясь, что они догадаются спрятать улики. Джорджия смела обрезки в плетеную корзину для мусора, а Дорис засунула несколько штук себе под зад. Как раз вовремя. Ханна отстранилась и резко развернулась.

– Я думала, что ты приедешь сегодня вечером, – сказала Буп.

– Я сказала – скоро. Я не хотела, чтобы ты волновалась, но я уже была в машине, когда ты мне звонила.

– Теперь ты с семьей, – сказала Дорис. – Мы приведем тебя в полный порядок. Я уезжаю утром, но у нас еще много времени.

Ханна протянула руку, и Дорис схватила ее.

– Все нормально, – произнесла Ханна. – Я рада, что смогла повидаться с тобой. – Она огляделась вокруг. – Что вы делаете?

– Ничего, – ответила Буп. Она бы никогда не начала это, если бы знала, что Ханна приедет и поймает их. Эти изменения должны были остаться едва заметными. В Саут-Хейвене не осталось бы напоминаний о Кларке. Для Ханны это стало бы безопасным местом, тут она смогла бы исцелить свое разбитое сердце.

Ханна вытащила выброшенный клочок фотографии из мусорного ведра.

– Что ты делаешь? – закричала она.

Буп схватила снимок.

– Я не собираюсь хранить фотографии Кларка в доме. Тебе не нужно их видеть.

– Это мои воспоминания!

– Я же говорила, что нам не стоит это делать, – сказала Джорджия. Прищурившись, Буп хмуро посмотрела на свою лучшую подругу.

Ханна вытащила шесть снимков Кларка и развернула их, как игральные карты.

– Вы не можете просто взять и выбросить его. Господи, бабули, переверните фотографии лицевой стороной вниз, уберите их в ящик. Но не надо вырезать головы!

– Это была ее идея, – призналась Дорис.

Буп положила руки на бедра.

– Лучшая за весь день. Да как он посмел вот так бросить тебя и ребёнка?

– Он не бросал ребенка. Он сказал, что сейчас не хочет обручаться.

Буп обмякла. Она запаниковала. Слишком бурно отреагировала.

– Ты это как-то упустила.

– Мне и в голову не пришло, что пока я еду сюда, ты организуешь уничтожение фотографий.

Помолчав какое-то время, Ханна прикрыла рот рукой с зажатой фотографией и усмехнулась. Нервничая, что она снова могла неправильно понять происходящее, Буп тоже молчала. А потому Дорис икнула и рассмеялась, а Джорджия откровенно загоготала. Только тогда Буп присоединилась к ним, собрав кусочки Кларка из мусорного ведра и разложив их на подлокотнике дивана-качели. Они найдут способ склеить все обрезки.

Тем вечером они собрались за кухонным столом, чтобы полакомиться китайской едой из «Восхитительного Будды».

– Как насчёт супа? – спросила Дорис, переливая Ханне суп вонтон из картонной коробки в небольшую чашу.

Джорджия высыпала из пакета на стол пять печений с предсказаниями. Дорис потянулась за одним, но Джорджия покачала головой.

– Беременные выбирают первыми.

Ханна выбрала печенье, но не стала вскрывать его, поскольку знала правила – у каждого должно быть по печенью, прежде чем кто-то откроет свое. Буп и Марвин придумали это правило вместе со Стюартом, и теперь оно стало частью семейного предания Пек.

– Ты выбирай, – сказала Ханна.

Буп потянулась к целофановому пакету, стоявшему дальше всех от нее.

– Твоя очередь, Дорис.

Дорис выбрала одно, и два осталось для Джорджии.

– Открываем на счёт «три», – сказала Буп. – Один, два, три.

Ханна рассмеялась, когда они вытащили листочки. Если глупая игра с бумажными предсказаниями судьбы могла вызвать у нее улыбку, Буп была в деле.

– Если смогу разобрать свое, то прочитаю. – Джорджия прищурилась. – «Никогда не забывай, что полуправда – это целая ложь».

– Ну, конечно же, это так, – сказала Дорис. – Послушайте мое. «Большие путешествия начинаются с одного-единственного шага». – Она подняла глаза, широко раскрыв их от удивления. – Думаю, это связано с моим браком с Саулом.

Буп покачала головой.

– Я открываю последней.

– Почему? О чем в твоем говорится? – Ханна выхватила предсказание из рук Буп и прочитала, – «По-настоящему богатая жизнь содержит в избытке любовь и искусство». – Она разорвала маленький листочек пополам. – В моей жизни больше не будет искусства. Не так, как раньше. Не знаю, почему их вообще называют гаданиями. Гадание – это предсказание будущего, а не просто цитата. Извините, мне нужно в туалет. – Ханна встала из-за стола. Минуту спустя дверь ванной закрылась.

– Нам нужно сменить тему, – предложила Буп. Она собрала крошки от печенья в пустой пакет «Восхитительный Будда».

– Она расскажет, когда захочет, – сказала Джорджия.

Дорис выставила контейнеры с едой, а Джорджия расставила тарелки. Она подобрала белый листочек бумаги с пола. Предсказание Ханны.

– Что в нем написано? – спросила Джорджия. – «Те, кому не все равно, приложат усилия».

– Ах, она бедняжка. Хотела бы я знать, что произошло, – сказала Буп.

– У нее светлая голова, – сказала Дорис.

– Это не всегда помогает, – возразила Джорджия.

Дверь ванной со скрипом открылась. Буп и девочки открыли картонные контейнеры с едой и начали наполнять свои тарелки.

– Посиди с нами, даже если не голодна. Если только запах тебя не беспокоит, – предложила Джорджия.

Ханна закрыла лицо руками.

– Я не знаю, как это произошло.

– Хочешь рассказать нам об этом? – Буп обняла Ханну за плечи.

– Думаете, он простит меня? – спросила Ханна.

Девочки молчали, пока Буп с большой осторожностью подбирала слова.

– За то, что ты решила сначала подумать о замужестве? Будем надеяться, Ханна. Не все сразу соглашаются, особенно, когда он застал тебя врасплох своим предложением.

Ханна подняла глаза на Буп.

– Ты не понимаешь.

Буп заметила, как Джорджия поджала губы, а Дорис уставилась на свой ло-мейн.

Это была работа Буп.

– Тогда объясни мне.

– Кларк передумал, потому что я рассказала ему о том, что встретила другого.

Буп почувствовала легкое головокружение, и кухня закачалась из стороны в сторону. Буп схватилась за край своего стула.

– Что ты сказала?

– Что значит, ты встретила другого? – спросила Дорис.

– Я познакомилась с парнем. По интернету. Мне он действительно нравился. Или я так думала.

Джорджия встала и взяла свою тарелку со стола. Дорис последовала ее примеру.

– Мы будем на крыльце, если мы вам понадобимся.

Именно сейчас девочки предоставили им уединение? Когда Буп была бы не против небольшой поддержки? Мысли в ее голове путались. В жизни Ханны было двое мужчин?

Входная дверь закрылась.

– Я думала, ты сказала, что ребенок от Кларка.

– Ребенок от Кларка, – подтвердила Ханна. – Он или она не может быть чьим-то еще. Я просто подумала, что должна быть честна с Кларком, что у меня была… полагаю, можно было бы назвать это эмоциональной связью с кем-то другим. Он хотел большего, но я поняла, что не хочу. Я просто подумала, что должна сказать правду.

– Это случилось, пока ты жила с Кларком?

Ханна кивнула.

– Значит, это было похоже на влюбленность.

– Это была не влюбленность.

– Что это значит?

– Мы были очень хорошими друзьями, но я понимала, что он хочет большего. – Ханна отвела взгляд. – Мне нравилось внимание. Дело в том, что я лгала Кларку о том, с кем переписывалась по телефону или с кем была, когда иногда уходила прогуляться.

– О, Ханна.

– Знаю, знаю, это ужасно. Но я никогда даже не целовалась с ним, и мы всегда встречались в людных местах, в одном кафе. А потом внезапно все изменилось. Он как будто меня никогда не слышал. Он захотел, чтобы я рассталась с Кларком и была с ним, и я запаниковала. Я положила конец нашей дружбе. Мне не следовало говорить, что иногда я скучаю по нему. Думаю, именно это стало решающим фактором. И я больше не хотела лгать Кларку. Или себе.

– Ты ведь понимаешь, что своими словами заставила Кларка сомневаться в себе? Он переживает, что ты его заменишь.

– Да это смешно. Я напомнила ему, что никто и никогда не сравнится с ним. Именно он подтолкнул меня получить степень магистра. И как я обожаю ходить с ним на выставки ремесел и слушать о том, как он рассказывает о своих скульптурах. Он такой талантливый, и я так им горжусь, как будто приложила к этому руку. Он помнит все, что я рассказываю ему о моих учениках. Он – мой лучший друг, Буп. Что мне, по-твоему, делать без него? – Ханна закашлялась и всхлипнула. – Я считала, что поступаю правильно, открыв ему правду.

– Что он сказал, когда ты рассказала ему все это?

Ханна с трудом ответила сквозь рыдания:

– Что он почувствовал себя безопасным вариантом, а не страстным и любимым избранником. Но он ошибается. Он – мой единственный. Но, возможно, он больше никогда не сможет мне полностью доверять.

Буп не собиралась говорить Ханне, что все будет хорошо – с Кларком или без него – ее жизнь будет полна любви и счастья, даже если начнется все с разбитого сердца.

Сейчас было неподходящее время для признаний. Настало время действовать.

Глава 15

Буп

Ханна рано отправилась спать. Буп и девочки сидели за кухонным столом среди остатков еды и незавершенного разговора.

– Я приберусь, – сказала Буп. – Это помогает мне думать.

– Я считала, глажка белья помогает тебе думать, – уточнила Дорис.

– Я не бралась за утюг, наверное, с восьмидесятых? – задумалась Буп. – В последнее время довольствуюсь сушкой посуды вручную.

Джорджия оставила тарелки у раковины.

– Мы можем помочь.

– Я бы предпочла побыть в одиночестве.

– Я знаю, ты думаешь об Эйбе, – сказала Джорджия.

– Как же мне не думать? Я простила бы ему все, что угодно. И посмотри на Марвина и его способность прощать и принимать. Знаю, он не был идеальным, но любить – значит давать кому-то второй шанс. Может, третий. Если Кларк не понимает этого…

Джорджия кивнула.

– Тогда, возможно, на этот раз ребенок – неподходящая причина.

– Вот именно.

* * *

Когда посуда высохла, Буп и девочки устроились на крыльце, чтобы полюбоваться закатом. Но они были не одни. Более десятка человек прошли мимо и помахали рукой по пути к пирсу – лучшему месту в городе для наблюдения за небом, если, конечно, у вас не было веранды.

Шлюп направлялся на север, к маяку. Судно двигалось по ветру, паруса повернуты вперед. Оно было похоже на своего предшественника, который, возможно, сотни лет назад, будучи торговым судном, перевозил меха и, будучи военным кораблем, участвовал в войне тысяча восемьсот двенадцатого года, до того, как был захвачен англичанами и позже сожжен.

Боже, Буп столько всего помнила с уроков по обществознанию в начальной школе.

В тот день торговый шлюп «Друзья доброй воли» огибал пирс под радостные возгласы собравшейся толпы, небо пылало огнем.

Не забывая о его прошлом, судну решили подарить новую жизнь, новое предназначение в качестве достопримечательности для туристов и школьников. Никто не стирал и не забывал злополучные ошибки прошлого, как это сделала Буп. Эти предания были частью его наследия; благодаря им история судна выглядела законченной.

Невзгоды в жизни Буп делали ее цельной.

Небо цвета медовой дыни у поверхности озера потемнело до цвета яблочного сидра. Буп отвела взгляд в сторону и посмотрела на подруг. Дорис собиралась уезжать утром. Пришло время поторопить события.

* * *

На следующее утро Буп потрясла Ханну, укрытую ярко-желтым одеялом, за ногу.

– Проснись и пой, соня. Уже почти девять. Скоро приедет такси за Дорис, чтобы отвезти ее в аэропорт. Иди попрощайся.

Не открывая глаз, Ханна ответила:

– Я не сплю. Просто отдыхаю. – Она села в кровати.

– Дорис заслуживает настоящего прощания. А потом мы с тобой и Джорджией отправимся куда-нибудь на поздний завтрак.

Стройная фигура Ханны и тонкая хлопковая ночная сорочка не скрывали округлости – «животика». Буп слышала, что его так называли. Слава Богу, Ханна была уже на втором триместре. С этого момента изменения будут быстрыми. Буп хотела, чтобы Ханна наслаждалась каждым моментом, чтобы ни о чем не думала, кроме будущего.

Буп когда-то была вынуждена скрывать перемены своего настроения и тяжесть симптомов из опасений, что они станут подтверждением того, что все и так подозревали: она была беременна до того, как вышла замуж за Марвина. То, что это было правдой, – это одно. А вот признание этого факта было бы шанда, бесчестием, а позор нелицеприятно сказался бы на репутации Штернов в Саут-Хейвене.

Ханна не будет стыдиться. Ни ребенка, ни каких бы то ни было ошибок или сомнений Кларка. Уж Буп позаботится об этом. Она достала единственное платье, висевшее в шкафу, и разложила его на краю кровати. Темно-синее, трикотажное, с ярко-розовыми розами, зелеными стеблями и листьями, которые украшали верх платья с бретелькой через шею.

– Как считаешь, это подойдет?

Ханна пожала плечами и взглянула на свою грудь, когда встала.

Буп потянула ткань в стороны.

– Оно немного тянется. Иди в ванную, умойся и примерь его.

Скоро Ханна будет носить одежду, подчеркивающую ее фигуру и привлекающую внимание к предстоящему появлению ребенка, совсем не такие, как платья-колокол, которые приходилось носить будущим матерям во времена Буп. Буп вынуждена была отказаться от своей любви к цвету, принтам, поясам и декольте ради серых широких платьев, скромности и больших бантов, которых требовала одежда для беременных. Те наряды, в которые она облачалась, когда была беременна Стюартом, вызывали в ней и печаль о том, что она потеряла, и радость от того, что должно было произойти. Для Ханны она хотела только радости.

Буп заправила волосы за одно ухо, зная, что асимметрия подчеркивала достоинства ее лица, поскольку ее щеки были более обвисшими, чем ей хотелось бы, и никакое количество косметики не могло скрыть этого факта.

Ханна плюхнулась обратно на кровать и юркнула под одеяло.

– У меня нет аппетита, так что идите без меня.

Буп обычно избегала давить на совесть разговорами о старости, но пользовалась этой тактикой как раз в таких случаях.

– Ты же знаешь, что можешь никогда больше не увидеть бабушек? Ты будешь жалеть, если в следующий раз увидишь их на похоронах.

– Не говори так.

– Мы ведь понимаем, что это скорее всего последний раз, когда мы собираемся вместе, особенно здесь.

Ханна села и свесила ноги с кровати.

– Я понимаю, но я не…

– Не некай мне тут, Ханна. Девочки хотят увидеть тебя до своего отъезда, и не лежащей в кровати. Сегодня речь идет не о тебе.

Ханна откинула одеяло.

– Ты права. Я примерю платье. В какой ресторан мы собираемся?

– Это сюрприз.

Ханна сняла платье с вешалки и отнесла его в ванную. Когда дверь за ней закрылась и звук льющейся по трубам воды отразился от стен, Буп выглянула в окно. Она задернула шторы, хотя они были из чистого льна, потому что хотела сосредоточиться только на том, что происходило в этой комнате. Буп взбила подушки, расправила простыни и разгладила одеяло. Она аккуратно разложила три подушки и посадила перед ними плюшевого кролика. Ни единого шанса, что Ханна вернется в постель или откажется от того, что запланировано дальше.

* * *

Платье село идеально.

Ханна покружилась. Они с Буп рассмеялись, когда юбка покрутилась вокруг нее. Когда Ханна и Эмма были маленькими девочками, они играли в переодевания в шкафах спальни Буп в Скоки и в Саут-Хейвене и кружились во всех платьях. Они появлялись в гостиной переодетыми, неуклюже шаркая в туфлях Буп на высоких каблуках. Они украшали себя ожерельями, серьгами-клипсами, шалями и шляпками. Буп и Марвин смотрели показы мод так, будто их привезли в Париж на Неделю моды. Марвин свистел, сунув два пальца в рот, под восторженные визги девочек и их театральные и очаровательные реверансы.

Буп взяла с комода массажную щетку для волос.

– Я могу причесать твои волосы?

– Я больше не маленькая девочка. Но можно.

Буп расчесала кончики волос Ханны, слегка надавила на макушку и потянула расческу вниз.

– Я знаю, но очень важно позволить другим побаловать себя. И самой поухаживать за собой. Вон там на подносе есть несколько помад.

– Буп, я ведь не пользуюсь косметикой.

– Немного помады еще никому не повредило. – Сегодня выбор никому не причиняющей вреда помады пал на «Экзотическую орхидею».

Ханна вздохнула, отошла и взглянула в зеркало над комодом. Она наклонилась вперед, не прижимаясь животом к ящикам, провела пальцами под глазами и по щекам, потом нанесла на губы прозрачно-розовую помаду в один, затем в два слоя.

Не так уж много, но Буп согласна была довольствоваться малым. Это касалось и помады, и жизни.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Буп.

– Нормально. Спасибо тебе за это.

– Ты выглядишь лучше, чем просто нормально. Ты прекрасна.

– Спасибо, Буп.

– Теперь, я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. – Буп подвела Ханну к кровати, и они сели. – Я хочу, чтобы ты продолжила чувствовать себя хорошо, вернулась в Каламазу и повторила Кларку все, что сказала нам прошлым вечером. Ты обязана сделать это ради себя, напомнить ему, как хорошо вам вместе. Что то, что у вас есть, намного сильнее всего остального, что для тебя он не является безопасным или запасным вариантом.

– Кто ты и что ты сделала с циничной, сомневающейся в Кларке Буп?

– Ты должна воспользоваться возможностью, которой у меня не было.

– О чем ты говоришь?

– У меня никогда не было возможности рассказать Эйбу все. – Буп сглотнула. – Но все, что ты сказала прошлым вечером о Кларке, это то, что я чувствовала к Эйбу.

Ханна накрыла руки Буп своими.

– Ты любила его, правда?

Буп отвела взгляд в сторону.

– Да, любила.

– А брак с дедушкой был безопасным вариантом.

Буп отвела взгляд и кивнула, снова посмотрела Ханне в глаза.

– Это было единственное, что я могла сделать. Хотя я действительно любила его. Ты должна это понимать.

– Я понимаю. Но Эйб был тем, кто ушел.

– В каком-то смысле да. Именно поэтому, если ты любишь Кларка так, как я думаю, ты обязана ради себя, ради него и ребенка рассказать о том, что чувствуешь. Если это не сработает, или он не испытывает тех же чувств, ты всегда будешь знать, что пыталась бороться за любовь.

– А что, если он не простит меня?

– Если он любит тебя так же, как ты его, это станет всего лишь мелкой неприятностью. Одной из многих, если тебе посчастливится. – Буп простила бы Эйба за то, что он уехал, что оставался в стороне, что не вернулся.

Ханна поцеловала щеку Буп.

– Могу я кое-что у тебя спросить?

– Конечно, но потом нам лучше спуститься вниз.

– Почему твои бабушка с дедушкой не одобряли Эйба?

– Сейчас это кажется глупым, но он не был евреем. В те времена это имело огромное значение.

– Ты только что окончила школу. Вы же не собирались сбежать с Эйбом и пожениться. – Ханна ахнула. – Когда ты начала встречаться с дедушкой?

Буп внутренне содрогнулась, как от вспышки холода во время климакса. У всех ее подруг были приливы жара. Но не у Буп. Во время климакса Буп превратилась в подобие морозилки.

– Я точно не помню.

– Нет, помнишь. Это был бурный роман, а потом вы поженились.

Буп посмотрела на желтое одеяло, цвет которого, как и мятно-зеленый, подходил как для мальчика, так и для девочки.

– Ты же знаешь эту историю.

Буп чувствовала на себе пристальный взгляд Ханны, ее внучка понимала кое-что и без слов.

Внизу громко хлопнула входная дверь.

– Такси приехало, – крикнула Джорджия.

– Мы еще не закончили, – сказала Ханна.

– На данный момент закончили.

На лестничной площадке второго этажа возле спальни Буп схватила свою трость и взяла Ханну под руку. Она держалась за перила с одной стороны и за руку Ханны с другой. В свои восемьдесят четыре Буп, возможно, и была в хорошей форме, но лестница могла оказаться непростой задачей.

Левая нога на ступеньку, затем правая. Левая нога, правая нога. Левая нога, правая. Ханна шла с ней в ногу – терпеливая, понимающая и сильная.

Она станет прекрасной матерью.

* * *

На заднем дворе они все обняли Дорис, пока таксист укладывал ее чемоданы в багажник.

– Позвони нам, когда доберешься домой, – попросила Буп.

Дорис подняла большой палец вверх в знак «хорошо». По крайней мере, так подумала Буп.

– Езжай и верни его, Ханна, – велела Дорис с заднего сиденья.

Буп, Джорджия и Ханна махали руками, пока такси не свернуло за угол и не скрылось из виду. Она может никогда больше не увидеть Дорис. Такая вероятность существовала всегда, но теперь, когда они достигли отметки в восемьдесят с половиной, она казалась более ощутимой. Даже если все они еще поживут, в какой-то момент кто-то из них может потерять связь с реальностью или контроль над мочевым пузырем. Или еще хуже.

– Буп? – позвала Ханна.

– Возвращайся домой. Устроим поздний завтрак в другой раз.

– Ну, меня-то здесь уже не будет, – произнесла Джорджия. – Прогуляешься со мной до своего отъезда?

– Конечно, – ответила Ханна. – Ты уверена, что не будешь против, если я пропущу поздний завтрак? Я просто хочу вернуться домой.

– Мы с Джорджией это переживем, и она уезжает завтра. Тогда я и позвоню твоему отцу и начну планировать свой переезд. Но до тех пор я не собираюсь об этом думать.

Ханна и Джорджия взялись за руки.

Женщины, которых она любила больше всего, любили друг друга. Неважно, сколько еще им отведено на этой земле, никто не сможет отнять у них этой любви. Буп вошла внутрь и заварила кофе. Они с Джорджией смогут снова обсудить все, что произошло с Ханной, романтическую жизнь Дорис и прогноз погоды.

Все что угодно, лишь бы не говорить об отъезде Джорджии.

* * *

Несколько минут спустя Буп едва успела устроиться в кресле на веранде, как Ханна вбежала через кухонную дверь одна.

– Идем со мной, – закричала она. – Мы должны ехать в больницу.

Буп вскочила на ноги.

– Что-то с ребенком? – Срок был слишком маленьким. Буп никогда даже не думала…

– С ребенком все в порядке, – ответила Ханна дрожащим голосом, ее глаза расширились. – Это Джорджия.

Глава 16

Бетти

Машина показалась из-за угла и поехала по Лейкшор. Бетти прислонилась спиной к дому и засунула руки в карманы бриджей. Она посмотрела вниз: дубленая кожа ее пенни-лоферов была начищена до блеска, носки аккуратно подвернуты. Она закинула левую ногу на правую и посмотрела на юг в сторону маяка и рассеивающейся толпы отдыхающих, собравшихся полюбоваться закатом, который они с Эйбом пропустили.

Каким-то образом она знала, что это не Эйб, и все равно скрестила пальцы в карманах, а мысленно прошептала «пожалуйста». Он опаздывал на пять минут.

Машина, направлявшаяся на юг, остановилась перед ее домом с незаглушенным двигателем. Бетти повернула голову и посмотрела прямо на Марва, высунувшего левую руку и голову из открытого окна машины.

– Привет, Бетти Буп, я подумал, что могу найти тебя здесь. Мы собираемся поесть мороженого, а затем отправиться в игровые автоматы. – Он постучал по двери своей машины, как по барабану бонго. – Запрыгивай.

Бетти подошла ближе к краю крыльца.

– Нет, спасибо, я жду Эйба. – Она наклонилась вперед и помахала Марву, не глядя на Элеонору. Она так никогда и не высказала своего недовольства по поводу непереданного сообщения от Эйба или ее флирта с ним.

– Он может встретиться с нами там, – настаивал Марв.

Элеонора повернула голову к пассажирскому окну.

– Вы езжайте. – Бетти сказала бы «повеселитесь», но она не могла заставить себя быть милой с Элеонорой.

– Все там будут.

– Тогда я вам не нужна. – Она не хотела язвить. Марв пытался помочь ей влиться в компанию. Разве не об этом она всегда мечтала? – Может, в следующий раз.

Марв убрал руку внутрь машины, схватился за руль, слегка передвинулся, и положил правую руку на спинку сиденья.

Элеонора подвинулась к нему и выглянула в окно со стороны водителя.

– Не жди слишком долго, – сказала она. – Это может быть неправильно истолковано. – Она положила голову на плечо Марва, и они уехали.

Элеонора знала, что сказать, чтобы накрутить Бетти. Что, если Эйб прокатил ее? Может, он передумал и все-таки не любит ее? Это мальчики всегда отличались несерьезностью, а не девочки.

Бетти глубоко вздохнула. Нет. Такая любовь, как у них, длилась вечно. У него наверняка было объяснение. Он задерживался всего на несколько минут, и все же его опоздание давило на нее тяжелым грузом, как первые дни простуды или гриппа.

И в этот момент две фары прорезали сгущающуюся темноту. Бетти повернулась в сторону улицы и скрестила руки на груди, но передумала и опустила их по бокам, чтобы не привлекать лишнего внимания к зоне декольте. Сейчас было неподходящее время.

Она поклялась, если это не Эйб, тогда она пойдет прямиком в дом и напишет еще одно письмо соседке по комнате. У них будут грандиозные приключения в Барнарде. Да и кому вообще нужен парень?

Ей.

Раздался автомобильный гудок, машина замедлила ход и остановилась. Сердце Бетти бешено колотилось в груди, а горло горело, пока она пыталась сдержать ярость. В глубине души зарождалось облегчение.

Бетти скользнула на пассажирское сиденье и закрыла дверь. Она разгладила края темно-синей ткани по бедрам, словно прихорашиваясь, когда на самом деле вытирала свои вспотевшие ладони. Она сложила руки на коленях, но не подвинулась к Эйбу и не наклонилась для поцелуя. Хотя игра в молчанку была не совсем в ее стиле, она не знала, что сказать. Единственные слова, которые вертелись в голове, были злыми и грубыми. Неужели она не могла проявить терпимость или снисходительность? Он опоздал-то всего на десять минут.

В голове раздался голос бабушки: «Всегда приходи вовремя. Пунктуальность – это знак уважения».

Но то было старомодное восприятие, а это были современные отношения. Конечно, у него имелась причина для опоздания, и она не понимала, почему чувствовала такое беспокойство.

Марв, барабанивший по двери. Смеющаяся Элеонора. И почему всем обязательно надо было узнать, что Эйб опаздывал, а она стояла на крыльце, поглядывая на часы?

Раздражение пронизывало ее мысли, гнев струился по венам. Она хотела, чтобы это было не так, но каждая мелочь имела значение. Как она смогла бы убедить бабушку и Зейде, что Эйб подходящий для нее парень, если такое поведение продолжится?

Бетти до боли стиснула зубы. Она содрогнулась от страха. Означало ли это, что между ней и Эйбом все кончено? Совместима ли любовь с гневом и разочарованием? Она всегда была осторожна, чтобы не раздражать дедушку и бабушку. Они любили ее, но она не хотела рисковать.

– Прости, я опоздал. – Эйб сложил руки на руле. – Ты хочешь узнать, почему я опоздал?

Пульс Бетти участился. Она зажала штанину между пальцами, чувствуя себя очень неловко и изо всех сил стараясь не расплакаться… Она посмотрела на Эйба.

– Мне было очень стыдно, когда Марв и Элеонора подъехали и пригласили меня поехать с ними в игровые автоматы. Я просто стояла здесь, ждала тебя, не зная, появишься ли ты вообще. Я постаралась прикрыть тебя. Ты же знаешь, я не очень хорошо умею врать. Уверена, что твоей подруге Элеоноре это доставило истинное наслаждение.

– Я бы никогда тебя не кинул. Я разговаривал по телефону с мамой.

С мамой… Он разговаривал по телефону с матерью. Такого с Бетти никогда не случалось, даже в ее день рождения.

* * *

Проведя час за играми в игровых автоматах и съев двойную порцию шоколадного пудинга на двоих, Бетти сплела пальцы с Эйбом, когда они пошли по песку. В другой руке Эйб сжимал большой фонарь, похожий на контейнер для обеда, и размахивал им. Зейде делал то же самое, когда они с Бетти ходили к Черной реке перед рассветом, с удочками за плечами, коробками со снастями, набитыми припасами. Она уже много лет не рыбачила с Зейде, но в коробке для снастей хранились одни из ее самых теплых воспоминаний. Эйб направил луч фонаря в сторону озера, позади курорта, осветив ярким светом дорожку, как будто тянувшуюся в неизвестность, где все снова погрузилось во тьму. Чем дальше они шли, тем большую территорию фонарь освещал.

– Я знаю, ты об этом не просила, но я рассказал маме о тебе, – сказал Эйб. – Она спросила, хорошенькая ли ты, но я ответил ей «нет».

Бетти остановилась.

– Что, прости?

Эйб запрокинул голову назад и засмеялся низким и громким смехом. Он посмотрел на Бетти, положил руку ей на щеку. Затем опустил фонарь на песок и уже двумя руками обхватил ее лицо.

– Я сказал ей, что ты самая красивая девушка в мире. И так же прекрасна твоя душа. – Он поцеловал ее в лоб, вновь взял за руку, поднял фонарь и снова зашагал. Они направлялись к своим дюнам.

Бетти была рада прогулке в тишине, во время которой могла собрать воедино фрагменты истории Эйба. Междугородние телефонные звонки стоили больших денег. Мать Эйба не просто позвонила, чтобы поздороваться, когда почтовые марки стоили по пять центов.

– Знаешь, ты можешь говорить мне все, что угодно, – сказала Бетти.

Эйб не повернулся. Он пошел быстрее, держа фонарь на уровне плеча, как будто ответ был где-то там.

– Она хотела рассказать мне об отце.

– А что с твоим отцом?

Эйб опустил руку, и свет падал лишь небольшим кругом перед их ногами. Мышцы его предплечья напряглись, когда он сжал ручку фонаря.

– Он снова уехал.

– Что это значит?

– Это значит, что он взял деньги из кассы магазина и вернется, когда они закончатся.

– А куда он уехал? Что он делает?

– Кто его знает?

Бетти поежилась.

– Должно быть, ужасно так волноваться за мать. Может, ты хочешь еще что-нибудь мне рассказать?

– Только то, что я не такой, как отец.

Как и Бетти не была такой, как ее мать. Ей было интересно, похож ли Эйб на своего отца внешне, как она на Тилли. Было ли это так же неприятно для Эйба, как и для нее? Бетти предпочла бы не выглядеть как мать, бросившая ее, хотя она и представить себе не могла, что сделает что-то подобное.

– Я знаю, что ты не такой, – сказала она.

Держась за руки, они продолжили идти по пляжу.

Словно прочитав ее мысли – а она была уверена, что он мог это сделать, – Эйб посмотрел на Бетти, словно напоминая себе, что она здесь. Он смотрел ей в глаза, не моргая, а потом притянул ее к себе для поцелуя. И время остановилось. Когда они добрались до подножия дюн, Бетти отпустила руку Эйба и сняла туфли и носки. Она сложила один носок в другой, как будто бабушка наблюдала за ней, спрятала их в мокасин и поставила на островок высокорослой травы. Ноги в песке лучше, чем песок в ботинках, как сказала бы бабушка.

Молча они следовали за лучом фонаря вверх по склону, ступая и проваливаясь в песок, перешагивая через заросли травы и кусты чертополоха. Если кто-нибудь когда-нибудь расчистил бы это место, то вид сверху был бы бескрайним и захватывающим, как в экзотических местах, которые она видела в журналах Vogue и Seventeen. Ее сердце бешено колотилось при мысли об уединении. Если бы она не любила Эйба и не доверяла ему, то приняла бы свое сердцебиение и дрожь за страх.

Когда они почти добрались до вершины, Бетти заметила аккуратно сложенный кардиган на клочке пляжной травы. Эйб посветил на него фонариком. Цвета морской волны с жемчужными пуговицами. Она видела его раньше, но в этом сезоне, согласно журналу Seventeen, это был популярный цвет. Кардиган мог принадлежать кому угодно.

Затем Бетти услышала неразборчивый звук. Глубокий голос. Гортанный. Животное? Это больше походило на утробный возглас или пыхтение, чем на вой дикой кошки или скулеж потерявшейся собаки. Сделав еще один шаг, Эйб упал на живот, как будто прятался в лисьей норе, и посветил фонарем на укрытие. Бетти опустилась рядом с ним и увидела две пары ног – человеческих ног. Колени, бледная кожа, голый зад? Она зажмурилась и закрыла уши руками.

– О боже! – прошептала Бетти. – Они…

– Занимаются любовью. – Эйб поцеловал ее в щеку и прижался губами к ее руке. Бетти опустила руку, но глаза не открыла. Она была в ужасе. Они занимались этим на улице? На земле?

– Они ушли?

Эйб усмехнулся.

– Они смылись, как только увидели свет. Думаю, это неплохой способ забыть о том, что происходит дома.

Бетти открыла сначала один глаз, следом второй и перекатилась на спину.

– Да как они посмели! – Они испортили ей вечер и ее любимое место.

– Как ты думаешь, кто это был? – спросил Эйб.

– Марв и Элеонора.

– Почему ты так думаешь?

Кто еще это мог быть? Хотя кардиган цвета морской волны казался немного скромным для Элеоноры. И разве она не была одета во что-то розовое? Бетти уставилась сквозь листья и сломанные ветки. Звезды ярко сверкали и казались просто недосягаемыми. Иногда она чувствовала то же самое по отношению к Эйбу.

– Это должны быть они, – сказала Бетти. – Марв вырос, проводя каждое лето у Штернов. Не так много людей знают об этом месте. Кто еще это мог быть?

– Да кто угодно, – ответил Эйб.

– Не здесь. Это должен был быть Марв. Разве ты не видел, кто это был?

Эйб рассмеялся, но его смех не был злым.

– Я пытался не смотреть!

Щеки Бетти пылали от смущения, при этом она понимала, что Эйб смеялся не над ней. Ее сердце было в надежных руках.

– Они даже не любят друг друга. Не по-настоящему, – сказала Бетти.

Взявшись за руки, они начали спускаться вниз по дюне в темноте.

– Я бы хотела вернуться домой, – сказала она. – Думаю, что для одного вечера достаточно. – На самом деле она имела в виду совсем не это, но Эйб не стал спорить. И он не отпустил ее руку.

Если бы она занялась любовью с Эйбом, стали бы все шептаться о ней так же, как она только что о Марве и Элеоноре? Что, если бы они целовались, и кто-нибудь их увидел? Стала бы она еще одной девушкой, соблазненной летним романом, или все было бы по-другому, потому что они с Эйбом были влюблены и планировали будущее?

Эйб сжал ее руку.

– Давай притворимся, что сегодняшнего вечера никогда не было. – После короткой размолвки они разговаривали, смеялись, целовались и делились мороженым. Она узнала о его отце. Они сблизились, их связывало разочарование. Она не была уверена, что смогла бы забыть такой чудесный вечер, даже если бы попыталась.

* * *

На следующий день вместо того, чтобы обедать с бабушкой и дедушкой, Бетти отправилась в фойе их дома, лизнула языком одну из трехцентовых марок, которые нашла в ящике стола Зейде, и наклеила ее в углу конверта, адресованного Патриции в Нью-Джерси.

Письмо было написано на обеих сторонах плотной бумаги кремового цвета с гравировкой и монограммой Бетти. Под черной выгравированной завитками надписью «БКШ» каллиграфический почерк Бетти заполнял страницу. Она немного приврала о своих приготовлениях к Барнарду – о книге, которую читала, об одежде, которую упаковывала, о предвкушении, которое испытывала. По правде говоря, Бетти вообще не думала о том, чтобы уехать из Саут-Хейвена, потому что это означало оставить Эйба.

Бетти выглянула в окно, открыла дверь.

– Я думала, ты никогда сюда не доберешься.

– Не все могут приходить и уходить, когда захотят, как ты, – сказала Джорджия. – Мы работаем на настоящих работах.

Бетти фыркнула и раздула ноздри. Джорджия могла быть такой врединой.

– Оставь ее в покое, разве ты не видишь, как она взволнована? – Дорис повернулась к Бетти. – Теперь мы тут. Чем мы можем помочь?

Бетти кинула конверт на журнальный столик «Парсона» и повела своих подруг наверх, где на кровати Бетти лежали три юбки и три блузки разных оттенков, узоров и сочетания красного, белого и синего. Бетти, Джорджия и Дорис встали напротив модной коллекции в патриотическом стиле.

– Ты в порядке? – спросила Джорджия.

– Почему ты спрашиваешь? – ответила вопросом на вопрос Бетти.

– Ты ни слова не сказала о своем свидании, поэтому я подумала, что оно было не очень удачным.

– Все было просто восхитительно. – Бетти не собиралась никому не рассказывать об инциденте в дюнах. Она никогда больше не хотела вспоминать об этом.

– Восхитительно? И это все? Это на тебя не похоже, – возразила Дорис.

– Ну. – Бетти постучала ногой по полу. – Видимо, сейчас я просто сосредоточилась на этих нарядах. – В это ее подруги поверили бы.

– Они все красивые, – сказала Дорис. – Мне не очень приятно это говорить, но имеет ли это значение? Ты будешь выглядеть потрясающе, что бы ты ни надела.

– День независимости – не праздник моды, ты ведь это знаешь? – уклончиво спросила Джорджия, в ее голосе звучало извинение, а не констатация факта. – Речь идет о независимости.

Точно.

– Все связано с модой. Или ты забыла?

Джорджия засмеялась и откинулась на подушки.

– Прости меня. – Она указала. – Вот это и это.

Бетти подпрыгнула и захлопала в ладоши, схватила темно-синюю юбку с золотыми пуговицами и белую в синюю полоску матросскую блузку, тоже с золотыми пуговицами. Она показала Дорис и Джорджии маленький красный якорь, вышитый на нагрудном кармане.

– Что ж, тогда ты готова. Красный, белый и синий, – сказала Дорис.

Бетти приложила блузку к себе под горло, а юбку к талии и покружилась.

– А что сделать с волосами?

– И с каких это пор тебя заботит прическа на Четвертое июля? – спросила Джорджия. – Мы собираемся подать тысячу хот-догов и гамбургеров на лужайке, играть с детьми в игры, а потом любоваться фейерверком на пляже. Как делаем каждые два года.

Дорис пихнула Джорджию в плечо.

– Не глупи. На этот раз все по-другому.

– А, из-за него. – Джорджия улыбнулась и закатила глаза.

Бетти принялась убирать одежду обратно в шкаф.

– Дело не только в Эйбе, – сказала она. – Если я, наконец, собираюсь участвовать в конкурсе «Мисс Саут-Хейвен», мне следует более внимательно следить за тем, как я выгляжу, независимо от того, какой сегодня день. Разве не так?

Дорис взъерошила ей волосы.

– Ты ослепительна. А я обречена до конца своих дней быть просто миленькой. И то если мне повезет.

– Вы обе само совершенство, – сказала Бетти. – Любой парень будет счастлив быть с вами. Я спросила лишь потому, только никому не говорите, что мы с Эйбом собираемся улизнуть и посмотреть фейерверк вдвоем.

Джорджия закатила глаза.

– Не будь ты нытиком, – сказала Дорис. – Это романтично. Надеюсь, что в моей жизни будет хотя бы один потрясающий роман, иначе какой в ней смысл?

– Какой смысл? Смысл в том, чтобы чем-то заниматься, независимо от того, есть в твоей жизни мужчина или нет, – возразила Джорджия.

Дорис повернулась к Бетти и покрутила указательным пальцем у виска.

– Мне нравится идея любовной связи, не поймите меня неправильно. Я просто считаю, что в жизни есть что-то большее, – добавила Джорджия.

– Я сказала – роман, а не связь. Это две разные вещи.

Джорджия усмехнулась, но в игривой манере.

– Откуда тебе знать?

Дорис фыркнула.

Бетти засмеялась, вернулась к шкафу и порылась в своих вещах.

– Примерь это. – Она пихнула в руки Дорис белый хлопковый сарафан из ткани «шитье». – Думаю, что он тебе подойдет. Ты можешь надеть свои синие кеды и накрасить губы красной помадой, может, приколоть значок с флагом на лямке. Я уверена, что у меня или у бабушки такой есть.

– Ты просто душка. Я его примерю.

– У тебя в этом шкафу нет ничего, что подошло бы мне, – сказала Джорджия.

– Тебе ничего и не нужно, и любой парень, который не считает тебя сногсшибательной с такими ногами, нуждается в новых очках.

Щеки Джорджии залились румянцем.

– Ты покраснела. Ты никогда не краснеешь. – Бетти уперла руки в боки. – Рассказывай!

Джорджия вопросительно выгнула брови, подошла к шкафу. Она просматривала одежду, как страницы в книжке, которую не хотела читать.

– Не о чем рассказывать.

– О боже! Тебе кто-то нравится. Кто он? – Бетти порылась в памяти. – Кто-то из парней, берущих уроки тенниса? Из обслуживающего персонала? Джери? Сол? Боб? Герман?

Джорджия обернулась, ее щеки были темно-красными, как свекольный борщ бабушки, глаза широко распахнулись и блестели.

– Никто из них.

Дорис влетела в комнату.

– Как я выгляжу?

– Ты выглядишь потрясающе, – ответила Джорджия.

Бетти потянула Дорис за талию.

– Не знаю, почему я не подумала об этом раньше. – Она обняла Дорис за плечи и повернула ее к комоду, спиной к Джорджии. – Возьми мой красный лакированный пояс. Он затянет твою талию и добавит дополнительный шарм.

– Ты лучшая, – сказала Дорис и взглянула на свои часы. – Могу я забрать это позже? Мне нужно возвращаться. Я веду детей на пляж после обеда и хочу заглянуть на кухню и захватить бутерброд. Ты идешь, Джорджия?

Как только Джорджия сказала «да», зазвонил телефон. Девочки побежали вниз по лестнице.

– Джорджия, мы еще не закончили! У тебя не может быть тайной влюбленности.

Джорджия откинула голову назад и рассмеялась, как будто Бетти рассказала самый смешной анекдот.

Телефон снова зазвонил, и Бетти ответила.

– Алло?

– Зайди ко мне в кабинет, боббеле. Я буду тут еще полчаса.

– Зейде, что случилось?

– С твоим планом возникла небольшая проблема.

Бетти повесила трубку, во рту пересохло, а голова начала болеть. Какой план? Если бы только Бетти знала, о каком плане говорил Зейде, она могла бы подготовиться. Неужели она забыла сделать что-то, что обещала? Должна ли она готовить аргументы в защиту своих отношений с Эйбом? Видел ли кто-нибудь еще Марва и Элеонору и заметил, как Бетти убегает? Или, может быть, ему нужна была помощь в прочистке канализации в туалетах.

На этот раз Бетти надеялась именно на это.

Несколько минут спустя Бетти прислонилась к стене возле кабинета Зейде, ее мысли путались, руки и пальцы покалывало от холода, хотя потолочные вентиляторы создавали теплый и приятный ветерок в вестибюле. Она постучала в дверь, открыла ее и вошла внутрь.

Послеполуденное солнце пробивалось сквозь закрытые жалюзи. Ее бабушка и дедушка не хотели, чтобы кто-то заглянул в окно и увидел их совещание. Зейде перетасовал стопку розовых счетов и отложил их в сторону. Бабушка кивнула и закрыла ящик картотечного шкафа. Что бабушка делала в кабинете? Она должна была присматривать за кухней или расхаживать по покерной, болтая с дамами. Бетти вошла в середине разговора. Это не к добру.

– Я уверен, что семья Нэнси рада ее возвращению. Ее не было сколько? Шесть месяцев? Без всякой причины? Мешага![23] – воскликнул Зейде. – Было сказано, что это шанс.

– Какой, к черту, шанс? – возмутилась бабушка. – Есть только одна причина, по которой девушка уезжает на шесть месяцев.

– О ком вы говорите? – Бетти замахала руками, чтобы привлечь внимание ее бабушки и дедушки. – Кто вернулся? Откуда? И какое это имеет отношение ко мне?

– Нэнси Грин вернулась из Европы, – ответил Зейде. – И она участвует в конкурсе «Мисс Саут-Хейвен». Ее дядя сказал мне об этом.

Бетти плюхнулась в капитанское кресло напротив дедушкиного стола.

– Я обречена!

– Не паникуй, – велела бабушка. – Мы просто хотели, чтобы ты знала, поскольку понимали, что это будет сюрпризом. Нет никаких причин, по которым ты не можешь победить.

– Никаких причин? Она выигрывала титул два года подряд. Почему в этом году все может быть по-другому? – спросила Бетти. Теперь ей уже никогда не выиграть. Нэнси Грин была само совершенство.

– Ты не завоевывала этот титул, потому что была слишком молода, чтобы участвовать в конкурсе, – отметил Зейде.

– Мне стоит просто отказаться от участия, потому что я не могу конкурировать с девушкой, которая выглядит, как Лана Тёрнер.

– Ты не откажешься от участия, – сказала бабушка. – С этим модным купальником, который купил тебе Зейде, у судей не будет выбора, кроме как изменить решение о всеобщей любимице, участвующей в конкурсе.

Бетти прикусила нижнюю губу, и Зейде усмехнулся.

– От нее ничего не скроешь.

– Настало время кому-то новому выиграть эту ленту и корону, – продолжила бабушка. – Тому, кому не нужно было уезжать в Европу.

Никому не нужна была дорогостоящая поездка, но как это, должно быть, было очаровательно для Нэнси. Какой взрослой она, должно быть, казалась сейчас, полная континентального шарма и утонченности. Зачем она вообще хотела быть «Мисс Саут-Хейвен»?

Бетти развернулась и посмотрела в маленькое висевшее на стене зеркало, в котором Зейде проверял свой галстук. Она была красивой девушкой с классическими чертами лица. «Бомба», – говорили некоторые. Она отступила на достаточное расстояние, чтобы увидеть часть своей груди, немаленькой по сравнению с подругами, но меньше, чем у бабушки. Улыбка тронула уголки ее губ, и усилием воли она сдержала ее.

– Но у меня действительно есть несколько советов, – сказала бабушка.

Бетти развернулась.

– Все, что угодно.

– Если это так важно для тебя, как ты говоришь, обязательно хорошенько высыпайся. Я уверена, что у Нэнси Грин было много проблем, но держу пари, что у нее нет кругов под глазами из-за поздних ночей на крыльце.

Щеки Бетти запылали. Она с трудом сглотнула, но не отвела взгляда. Она не сожалела о ночных часах, проведенных с Эйбом, когда они делились историями, мечтами и поцелуями.

– Я чего-то не знаю? – спросил Зейде.

– Похоже, Бетти встречается с Эйбом Барски.

– Ты сказала, что я могу встречаться с ним. – Бетти молилась, чтобы ее щеки были не таким красными, какими ощущались.

Бабушка погрозила указательным пальцем.

– Я имела в виду одно свидание, а не «встречаться» – так вы, молодежь, это называете, верно? Я вижу, как ты смотришь на него, но он не тот, кто тебе нужен, Бетти.

– Сейчас лето, Йетта, оставь ее в покое. Ты ставишь ее в неловкое положение. Она уедет в колледж и встретит хорошего врача-еврея. Если нет, ты можешь поиграть в йенту[24] и найти ей кого-нибудь подходящего.

– Он хороший парень, бабушка. Тебе бы он понравился, если бы ты узнала его поближе.

– Я никогда не говорила, что он мне не нравится, только то, что он не для тебя.

Зейде обошел свой стол и протянул руку. Бетти взяла ее, и он сжал внучку в объятиях, что было ему несвойственно.

– Общение – это прекрасно. Мы тебе доверяем. Что касается конкурса, то, если ты не выиграешь, всегда есть следующий год.

Волна облегчения сменилась беспокойством. Бабушка и Зейде знали, что она может не вернуться следующим летом. Или в любое другое лето. Так ведь? Или они не хотели признавать очевидное? На протяжении всей учебы в школе они поддерживали ее желание обеспечить свое будущее, а затем помогли осуществить ее мечту, предложив поступить в колледж, где по окончанию она получила бы степень, а не только перспективного мужа, о чем мечтало большинство ее сверстниц. Они знали, что она не вернется. Но, если они хотели притворяться, кто она такая, чтобы их останавливать?

Но Барнард-колледж и Нью-Йорк – эти места изменили бы для Бетти практически все. Ее отношения с Эйбом изменили бы все остальное.

Она на это рассчитывала.

Глава 17

Бетти

Бетти никогда не разочаровывала бабушку и дедушку, и не собиралась начинать. Всю следующую неделю она ходила по территории курорта, расправив плечи и держа голову прямо. После занятий гимнастикой Бетти вышагивала между женщинами модельной походкой под аплодисменты и добрые пожелания.

Дома Бетти надела туфли на высоких каблуках и старый купальник и продефилировала к напольному зеркалу в спальне бабушки. Затем повторила это снова. И снова. И еще раз. Она вдохнула, втянула живот и выпятила грудь.

Так лучше.

Она улыбнулась своему отражению, пытаясь увидеть то, что увидели бы судьи, и оценить, как она могла бы выглядеть по сравнению с другими девушками.

Ее кожа была светлой и без единого изъяна. Глаза – симметричными, ярко-голубыми, обрамленными темными ресницами. Ее брови были ухоженными, нос и рот маленькими и женственными, а помада «Клубничный поцелуй» придавала губам идеальный оттенок, который настаивал «посмотрите на меня», но не вызывал насмешек. Волосы Бетти волнами рассыпались по плечам, как тягучая карамель. Ее фигура была пропорциональной, но не особенно эффектной.

Может, она все-таки сможет победить.

* * *

Для Бетти празднование Дня независимости было скорее символическим, чем буквальным. Целый день она провела с детьми: играла в шашки и бадминтон, водила хороводы, судила конкурс по поеданию черничных пирогов и следила за хронометражем во время ежегодной пробежки по пляжу. Вечером Бетти достала из сарая ведро, полное бенгальских огней. Держа его за металлическую ручку, она старалась не размахивать им слишком высоко, пока бежала по траве к кухне. Последнее, что ей было нужно, – это собирать десятки рассыпанных бенгальских огней и задержать тем самым свои планы с Эйбом.

Бетти прошагала по тускло освещенной кухне, начищенные и вымытые поверхности которой не имели разводов и сияли, как зеркала. Посудомоечная машина, миксеры и электрические ножи молчали. Никакого отбивания теста о рабочий стол из нержавеющей стали, никакого грохота кастрюль и сковородок на конфорках и в духовке, никакого разбрызганного супа. Единственным намеком на то, что это помещение было шумной кухней, на которой готовились тысячи блюд в неделю, были крючки, где сиротливо висели фартуки и китель шеф-повара. Они заколыхались, когда Бетти прошла мимо. Их не наденут снова до утра.

В тот вечер полуночного фуршета не планировалось, несмотря на ежегодное ходатайство миссис Желчный Пузырь. У Мейбл и шеф-повара Гэвина был выходной, чтобы они могли насладиться праздником. На пустой кухне некому было задержать Бетти комментариями или вопросами. Правда, это также означало, что там не было ни теплого печенья, ни супа, ни кусочков грудинки, которые она могла по-тихому стащить с флейшиг – разделочной доски, используемой только для мяса.

Бетти выбежала из кухни, обогнула непокрытые скатертями столы в столовой, по диагонали пересекла вестибюль. Она обошла мраморный стол, расположенный в центре, и не опрокинула на пол роскошную композицию с белыми гортензиями и американскими флагами, которую собрала бабушка. Наконец Бетти прислонилась спиной и толкнула огромные двери, которые вели на пляжную сторону главного дома. «Денежная сторона», – называл ее Зейде в узком кругу.

Бетти выдохнула, выйдя на веранду. Бабушка запрещала им называть ее задним двориком. Это звучало слишком просто, а веранда могла приносить дополнительный доход! Как бы они ее не называли, главное, что это место, относящееся к ее семейным владениям, выходило на огромный кусок Северного пляжа и водную гладь ее озера. С любой точки зрения здесь открывался беспрепятственный вид на Южный пирс и маяк, а следовательно, и на сегодняшний фейерверк.

Бетти откинула волосы назад через правое плечо, затем через левое. Кто-то потянул за ведро.

– Помочь тебе с этим?

Бетти повернулась к Марву.

– Все в порядке. Я справлюсь. – Она вывернула ведро из его рук. Он сунул руку в ведро и вытащил пригоршню бенгальских огней. Бетти постаралась выбросить из головы образы Марва и Элеоноры на дюнах, на песке, без одежды. Это было их дело, ее оно не касалось, но она не могла не думать, что он мог бы найти себе пару получше.

Бетти и Марв разложили бенгальские огни на одной стороне стола, рядом с тарелкой, на которой высокой кучкой было сложено сахарное печенье в форме звезд с ванильной глазурью, и чашей красных лакричных палочек. На другом конце стола стояли кувшины с лимонадом и чаем со льдом, а также алкоголь. Каждое лето это был единственный вечер, когда Зейде выступал в роли бармена. Бетти взяла соломинку для коктейлей и повертела ее в пальцах, как миниатюрный жезл.

Марв облокотился к ограждению и посмотрел в сторону пляжа.

– В последнее время я тебя редко видел.

Она вспомнила тот вечер в дюнах. «Я насмотрелась на тебя вдоволь».

– Я была здесь. Просто слишком занята, думаю. Где Элеонора?

Марв кивнул в сторону пляжа.

– С твоим парнем.

Бетти усмехнулась.

– Она не с ним, они играют в волейбол.

– У вас двоих все хорошо?

– А почему должно быть иначе?

– Не знаю, тем вечером, когда он не появился, я просто предположил…

– Он появился, поэтому не надо ничего предполагать. – Бетти швырнула соломинку для коктейлей обратно на стол и ушла. Почему он подкалывал ее?

– Я не имел в виду ничего плохого. – Марв следовал за ней. – Я забочусь о тебе. Вот и все.

Бетти посмотрела на Марва.

– Сделай мне одолжение и позаботься о своей девушке. А не обо мне.

– Вообще-то она не моя девушка.

– Тебе должно быть совестно. – Бетти зашагала вперед, возмущенная нахальством Марва. Возможно, Элеонора ей не сильно нравилась, но если он был не прочь заняться с ней любовью в дюнах, то самое меньшее, что мог сделать, это назвать ее своей девушкой. Бетти протиснулась в двери и быстро остановилась, прежде чем столкнуться с мистером и миссис Блумфилд.

– О боже. – Миссис Блумфилд рассмеялась. Даже смущаясь, Тэмми Блумфилд сияла румянцем на щеках, а ее зеленые глаза сверкали.

От столкновения очки мистера Блумфилда съехали на бок.

– Мне так жаль, – произнесла Бетти. – Я не смотрела, куда иду.

Марв стоял рядом с ней.

– Спешите покинуть лучшее в городе место для фейерверков? – спросил мистер Блумфилд.

– Мы с друзьями собираемся на дюны, – ответил Марв. Он посмотрел на Бетти и вопросительно поднял брови.

На дюны? Серьезно?

– Убегаете от взрослых, чтобы немного уединиться, полагаю. – усмехнулся мистер Блумфилд.

– Сэм, не дразни их. – Миссис Блумфилд похлопала себя по выпирающему животу. – Развлекайтесь, ребятки, пока можете.

Три девчушки Блумфилдов пронеслись мимо и выскочили на веранду. Это, казалось, послужило сигналом для толпы гостей, проходящих через вестибюль. Люди двигались в их направлении, желая полюбоваться фейерверками и насладиться коктейлями Зейде.

Миссис Блумфилд указала на двери.

– Мне лучше пойти и проследить, что они не спалили это место дотла. Сэм, ты идешь?

– Прямо за тобой. – Мистер Блумфилд остался стоять, когда его жена вышла на улицу.

Бетти не знала, что сказать или как выпутаться из этого неловкого момента. Марву стоило бы пойти поискать Элеонору, а мистеру Блумфилду – присмотреть за своей женой.

– Пойду проверю кое-что для бабушки и дедушки. – Они стояли на другом конце вестибюля, болтая с гостями. Бетти нужно было смыться до того, как они увидят ее. – Прошу меня извинить.

– Она встречается со своим парнем, – сказал Марв.

– И не хочу опаздывать. Такое случается только один раз.

– Идите, – сказал мистер Блумфилд. – Тэмми права. Наслаждайтесь этим, пока можете. – Он хлопнул Марва по плечу. – Не успеешь оглянуться, как у тебя будут жена и дети, и отдаться веселью будет уже не так просто.

Мистер Блумфилд был той еще крысой. Бетти отошла и выскользнула через парадную дверь. Небо окрасилось в сумерки. Она не была уверена, что фейерверк может что-то улучшить.

Эйб был там, где и обещал, – сидел на капоте своей машины. Бетти выдохнула, как будто задувала сотню свечей на день рождения.

Хотя Эйб был одет непатриотично – в белую рубашку с короткими рукавами и коричневые брюки – от его стиля у Бетти задрожали колени. Она всегда сходила с ума по самым хорошо одетым мальчикам в средней школе Саут-Хейвена. Может быть, потому что Зейде всегда носил сшитые на заказ костюмы, или потому что, когда она видела Джо, он был одет по последней моде, в точности как мужчины в каталоге «Сирс». Грубоватый и неопрятный внешний вид работяг и неприятные запахи, исходящие от садоводов, не будоражили ее, как некоторых из ее подруг. Каждому свое.

Рубашка Эйба с узким воротником и брюки с манжетами, зачесанные назад волосы напоминали Бетти образы мужчин из рекламы сигарет и мясных закусок в ее любимом журнале. Ее сердце бешено колотилось. Когда Бетти подошла ближе, она почувствовала запах сандалового дерева в его лосьоне после бритья. Эйб улыбнулся ей, показывая ямочки и морщинки вокруг глаз, которые она любила разглаживать пальцами. Бетти прижала руки по бокам. Она не собиралась бежать к нему или махать рукой, выставив себя дурой.

Вместо этого она подняла руку до талии и украдкой пошевелила пальцами в приветственном жесте.

Бетти села рядом с Эйбом и обняла его за талию. Она прижалась к нему, и когда наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, он повернул голову и поцеловал ее в губы. Она хихикнула, что попалась на эту удочку. Тем не менее Бетти оттолкнула его, но оставила руку на его груди.

– Не здесь.

Эйб огляделся по сторонам. Некоторые парочки обнимались и целовались на виду у всех.

– Тебе решать, ты же знаешь.

Лучше бы Эйбу не думать, что она ханжа. Ведь они уже целовались, ласкали друг друга через одежду, и она почти позволила ему залезть к ней в трусики. Бетти наклонилась так, что ее грудь прижалась к его руке. Он бы не принял это за случайность. Многое из этого было для нее впервые, но Бетти не была глупой. Она намеренно потянулась, чтобы поцеловать его, но сомкнула губы, а затем медленно отстранилась.

– Просто я предпочитаю уединение.

– Жаль, что нам редко удается уединиться.

Он был прав. Их единственный укромный уголок был запятнан Марвом и Элеонорой. По крайней мере, для Бетти.

Мысли Бетти путались. Ее дом был свободен. Бабушка и дедушка не смогли бы покинуть веранду еще, по крайней мере, час. И если бы они заметили ее отсутствие, кого бы они спросили? Что бы они сделали?

Да кого она обманывала? Этим вечером они ничего бы не заметили.

Бетти слезла с машины и протянула руку. Эйб сжал ее пальцы.

– Идем со мной, – сказала она. – Я знаю, откуда лучше всего любоваться фейерверком.

Эйб спрыгнул с капота рядом с ней.

– И где же это?

– Ты мне доверяешь?

Он кивнул. Бетти потянула его за руку, и Эйб последовал за ней.

Любой, кто заметил бы их, подумал бы, что Бетти и Эйб направились к Южному пирсу или к смотровой площадке на пляже. Если бы кто-то увидел, как они вошли в дом, они бы решили, что Бетти собиралась захватить свитер, или шаль, или взять что-то для бабушки. Бетти ускорила шаг, затем замедлила его. Чем беззаботнее они с Эйбом казались, тем лучше.

В последний момент она повела его к задней двери вместо парадной. Небольшая осторожность не повредила бы.

– Ты с ума сошла? – спросил он.

Бетти повернулась и посмотрела Эйбу в глаза. Она могла поклясться, что видела, как они сверкали. Слова «я люблю тебя» эхом отдавались в ушах Бетти, как если бы кто-то громко крикнул в пещере. Если в тот момент ночной воздух наполняли какие-то другие звуки – грохот первых фейерверков, детский смех, мяуканье котов, хлопанье дверей – Бетти не слышала их.

– Да. Я без ума от тебя. Мы сможем побыть наедине по меньшей мере час, может быть, больше. – Она приподняла бровь, чтобы Эйб понял, что она имела в виду в тот момент, когда соскользнула с капота его машины.

Она была уверена в своих намерениях, когда поспешно собирала бенгальские огни, когда тем утром переоделась в новое нижнее белье, когда заснула прошлой ночью и когда засыпала каждую ночь в течение последних двух недель.

Бетти открыла дверь и поспешила внутрь, и Эйб последовал за ней на кухню. Не говоря больше ни слова, но с явной решимостью, она провела Эйба через гостиную, и, не останавливаясь, они поднялись по лестнице.

Когда Бетти приоткрыла дверь в свою спальню, небо, видневшееся через открытое окно, заискрилось от первых взрывов и вспышек фейерверков. С улицы доносились возгласы удивления и радости.

Эйб обнял Бетти и прошептал на ухо:

– Я всегда буду любить тебя.

По ее коже побежали мурашки, а внутри все затрепетало. Бетти ощущала благодарность, головокружение, ужас и облегчение. Эйб взял ее руку, как будто она была хрупким цветком, и поцеловал ее. Бетти приняла правильное решение. Он был правильным выбором.

– Ты уверена? – прошептал Эйб. Бетти с трудом сглотнула, но кивнула. – И ты уверена, что мы одни?

– Да, уверена.

– Тогда я сейчас вернусь.

Эйб выскочил из комнаты и сбежал по лестнице так быстро, что Бетти не успела его остановить. Ее сердце неистово забилось, как будто ее окатили льдом. Что она сделала не так? Была ли слишком напористой? Недостаточно прямолинейной? Может, его беспокоила мысль, что они находились в ее детской спальне? Затем она услышала, как захлопнулась задняя дверь. Нет!

Бетти надела туфли, не уверенная, должна ли последовать за ним, и, если да, что ее ждет. И тут снова хлопнула дверь, затем послышались тяжелые громкие шаги на лестнице – он поднимался по лестнице, перешагивая через две-три ступеньки за раз. Эйб возвращался. Возвращался в ее комнату и к ней. И вот он стоял в открытом дверном проеме. Его дыхание было учащенным, но он не запыхался. В руках он держал белый клочок ткани – свой носовой платок – обернутый вокруг стебля одной из самых больших цветущих вьющихся бабушкиных роз цвета фуксии с кораллом. Он положил ее на прикроватную тумбочку Бетти так, чтобы цветок был обращен к кровати.

– Ты заслуживаешь целой дюжины, – признался Эйб. – Но это лучшее, что я мог найти за такое короткое время.

– Как? – Эти розовые кусты были усеяны шипами. Эйб похлопал по своему карману.

– Карманный нож.

Бетти встала на цыпочки и поцеловала его. Они прошли дальше в ее комнату и направились прочь от окна, к изножью ее кровати. Не было нужды тратить время на подшучивания или флирт; они были влюблены и устраивали собственные фейерверки.

* * *

Двадцать минут спустя фейерверк закончился, и Бетти лежала обнаженная под своим розовым покрывалом, положив голову на голую грудь Эйба. У них еще оставалось время, вечеринка на веранде должна была продлиться еще по крайней мере полчаса, ее бабушка и дедушка принимали гостей и выкладывались по полной. Вечеринка Штернов на Четвертое июля была широко известной. Она никогда не заканчивалась раньше времени.

Она подняла голову.

– Ты что-то сказал?

– Я ничего не говорил. – Эйб провел пальцами по ее спине, и Бетти захихикала.

Хлопнула задняя дверь.

Бетти толкнула Эйба так сильно, что он скатился с кровати.

– Спрячься в шкафу. – Не имея времени, чтобы одеться или хотя бы собрать свою одежду, он открыл дверцу шкафа, залез внутрь и закрыл ее. Бетти пихнула его одежду под кровать, когда шаги на лестнице раздались ближе. Теперь уже из этого не выпутаться. Она поставила себя в неловкое положение и опозорила своих бабушку и дедушку. Эйба уволят. О Боже. Он был голый!

– Бетти! – Громкий шепот донесся до нее. Это был не Зейде и не бабушка.

Это была Джорджия.

Она стояла в дверях и оглядывала комнату, ни разу не взглянув Бетти в лицо, но определенно заметив смятую постель и платье, которое Бетти соорудила из цветочной простыни.

– Твои бабушка с дедушкой спрашивают про тебя. Я сказала, что найду тебя, что ты, скорее всего, на пляже, любуешься звездами. Но я видела, как ты убегала с парковки час назад, так что, наверное, не я одна это видела. Тебе лучше поспешить.

У Бетти перехватило горло, словно она наглоталась песка.

– Спасибо, – одними губами произнесла она.

– Ты в порядке? – прошептала Джорджия.

На щеках Бетти выступил румянец. Она кивнула и пригладила волосы. Они были растрепаны, и она почувствовала неловкость за их вид и за свое самодельное платье.

– Я вернусь и скажу им, что ты придешь через несколько минут, – сказала Джорджия. – Скажу, что им не стоит волноваться, что я видела, как ты возвращалась с Южного пляжа. Пожалуйста, убедись, что одета в точности как раньше. Ты же знаешь, что твоя бабушка поймет.

– Так и сделаю.

– И если ты обидишь мою подругу Бетти, то ответишь передо мной, слышишь? – добавила она в полный голос, громче, чем следовало.

– Слышу. – раздался из шкафа приглушенный голос Эйба.

– Я ухожу. – Джорджия шагнула к шкафу. – Я знаю, что долг платежом красен, но, пожалуйста, оставайся там, пока я не уйду. А потом поторопитесь. – она посмотрела на Бетти. – Надеюсь, он этого заслуживает.

Бетти улыбнулась.

– Да.

Джорджия вышла из комнаты и из дома, а Бетти открыла дверцу шкафа и сунула Эйбу его одежду.

– Одевайся.

Не эти слова она представляла, как будет шептать в конце их ночи, но в данный момент самым важным было замести следы. Даже если следующий год им суждено было провести порознь, впереди их ждала целая жизнь, где они могли заниматься любовью и валяться в постели. Жизнь, в которой никому не пришлось бы прятаться.

Эйб вышел первым, через заднюю дверь. Она не спросила, куда он направляется. Бетти умылась, оделась, освежила лицо и застелила постель – на все это ей понадобилось меньше десяти минут. Ее тело болело, как никогда раньше, но Бетти не возражала, потому что ей казалось, что Эйб все еще был с ней.

Бетти знала, что скажет. Они с Эйбом улизнули на Южный пляж, чтобы посмотреть фейерверк, и потеряли счет времени. Она собиралась извиниться за свою беспечность и эгоизм. Пляжи были заполнены местными жителями и отдыхающими, поэтому бабушка могла бы поверить, что они с Эйбом не занимались никакими глупостями – что вечер прошел именно так, как она описала.

Бетти сделала глубокий глоток ночного воздуха и сосчитала до десяти, стараясь вновь стать той девушкой, которую знали ее дедушка и бабушка. По крайней мере, с виду. Она сбежала по ступенькам, но, вздрогнув от боли, перешла на шаг. Через несколько минут ей предстояло держать в руках шипящий бенгальский огонь и заверять бабушку с дедушкой, что в ее жизни все было по-прежнему хорошо.

Глава 18

Буп

Доктор сказал, что у Джорджии было кровоизлияние в мозг, сломана правая скула и двойной перелом таза. Ее лицо покрывали огромные синяки, а поведение было немного странным. Все, что кто-либо мог сказать, – она оступилась о бордюр и упала так быстро, что Ханна не успела ничего сделать. Доктор сказал, что ей повезло. Буп не хотела представлять, как могла бы выглядеть Джорджия, если бы ей не повезло, и какой была бы жизнь Буп без Джорджии.

А если бы Джорджия умерла – и почему в больнице было так холодно, черт возьми? Волоски на руках Буп встали дыбом. Ханна вошла в палату с голубым одеялом в руках и накинула его на плечи Буп, словно подслушала ее мысли.

Укрытая от холода, Буп внимательно посмотрела на Джорджию. На ее щеке уже выступил огромный фиолетовый синяк, обещавший в дальнейшем сменить множество цветов. Буп всегда предполагала, что у нее будет время попрощаться со своими самыми дорогими друзьями так же, как было два года, чтобы попрощаться с Марвином. Она была самонадеянна, наивна или, возможно, просто безгранично полна надежд. Только что Джорджия отправилась на прогулку и болтала с Ханной, поправляя свою бирюзовую поясную сумку с принтом фламинго, а в следующую минуту она была в машине скорой помощи. А если бы Буп стояла не у ее кровати в отделении неотложной помощи, а у каталки в морге? Это вполне возможно, но ее время еще не пришло. Пока нет.

Джорджия лежала в кровати. Джорджия дышала. Врач сказал, что это неопасные для жизни травмы.

Но так было не всегда, верно? Иногда люди уезжали, вы думали, что они вернутся, а потом они не возвращались.

Буп отогнала мрачные мысли.

– Ты действительно не помнишь, как упала?

– Нет, – ответила Джорджия.

– Я должна была поймать ее, я должна была знать, – сказала Ханна. – Но мы разговаривали, и, наверное, я отвернулась, а потом услышала, как она упала на землю.

– Это не твоя вина, – сказала Буп. – Когда кто-то падает, мало что можно сделать, чтобы предотвратить это. Слава богу, ты была рядом и вызвала скорую.

– Я просто рада, что упала в сторону, а не на тебя, – произнесла Джорджия. – Такое падение навредило бы ребенку.

Буп выдохнула с облегчением. Джорджия помнила о беременности Ханны. Это должно было быть хорошим знаком, даже если она не помнила, как упала, что было плохим знаком.

– По крайней мере, я не пропустила свой самолёт, – сказала Джорджия.

– Ты никуда не поедешь. Во всяком случае в ближайшие несколько дней, – сообщила Буп.

Джорджии давали обезболивающее, и она ещё не видела себя в зеркале.

– Доктор сказал, что нужно понаблюдать за тобой три-четыре дня стационарно, а затем пройти курс реабилитации, – добавила Ханна.

Буп вложила свою руку в руку Джорджии. Любые другие планы могли подождать.

– Это всего лишь небольшая травма. – Джорджия пошевелила рукой и поморщилась, опровергая свой позитивный настрой.

– Довольно большая, – возразила Ханна.

– Я поухаживаю за тобой, – сказала Буп.

Джорджия повернулась к Буп.

– Ты слишком старая, чтобы ухаживать за мной.

Вот эту Джорджию она знала.

– Ну надо же, ты сегодня просто фонтанируешь комплиментами.

– Я разговаривала с социальным работником, – сказала Ханна. – Вам предоставят сиделку на дому.

Буп сжала руку Джорджии.

– Твоя задача – поправиться. Остальное предоставь мне.

Голос Джорджии был тихим и хрипловатым.

– Ханна, милая, ты не возражаешь, если я поговорю с твоей бабушкой наедине?

– Конечно, нет. – Ханна вышла из палаты. Буп знала, что после разговора с Джорджией найдет свою внучку сидящей в зале ожидания на неудобном пластиковом стуле.

Джорджия сложила руки на груди.

– Не так ты собиралась провести следующий месяц или два. Тебе надо готовиться к переезду в Калифорнию.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – ответила Буп.

Джорджия схватила Буп за руку обеими руками.

– Я думала, что умру, – призналась она.

«Я тоже». Казалось, все двигалось как в замедленной съемке, и слова Буп – те, о которых она подумала, и те, которые произносила, звучали по-мультяшному растянуто.

– Ты ошиблась.

– Когда я ехала в машине скорой помощи, я могла думать только о двух вещах. Что снова увижу своих сестер…

– Джорджия, замолчи! Ты немного помята, но очень даже живая.

– Моя вторая мысль была о тебе.

Буп с трудом проглотила образовавшийся в горле комок.

– Перестань. Я ещё не готова к проявлению чувств Джорджии на смертном одре.

– Я дала обещание Богу.

– Все так делают. Знаешь, сколько я дала обещаний тем летом, когда узнала о своей беременности? А когда Марвин заболел? Думаю, Бог ожидает, что все эти обещания будут нарушены.

– Католический комплекс вины. – Джорджия прикрыла рот рукой, и Буп впервые заметила, какими морщинистыми были ее пальцы и как неестественно вывернуты некоторые из суставов. Все это бросалось в глаза, поскольку Джорджия неподвижно лежала в кровати, а не находилась в постоянном движении. Она проговорила сквозь пальцы, как человек, пытающийся спрятать гнилые зубы. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Прямо сейчас? Разве это не может подождать, когда ты будешь чувствовать себя лучше? У нас будет уйма времени на разговоры, когда ты переедешь. Уверена, Бог не против небольшой отсрочки.

– Может, ты будешь против. Думаю, тебе лучше сесть.

Буп придвинула стул, легко заскользивший по линолеуму. Она устроилась как можно ближе к кровати. Джорджия вздохнула и сложила руки на груди, почти как покойница.

– Ладно, что же такого важного ты хотела мне сказать? – Буп знала, что неуверенность Джорджии, граничащая с заблуждением, могла появиться в любой момент. Она была готова ко всему.

– Ты моя лучшая подруга, – начала Джорджия.

– А ты моя, Джорджия. Можем поговорить об этом в другой раз.

– Помолчи. Дай мне сказать.

Буп сделала вид, что закрывает рот на замок.

Джорджия откашлялась.

– Когда я находилась в машине скорой помощи, я вспоминала, как была рада, что вы с Марвином жили в Скоки, пока я училась в Северо-Западном университете, а потом в медицинской школе. Я никогда не проводила каникулы в одиночестве – даже когда не ездила домой на Рождество. Помнишь, как ты украдкой протащила маленькую елку в ваш дом на Эвклид-авеню? Вы с Марвином относились ко мне как к члену семьи.

– Ты всегда была членом семьи. И сейчас остаешься.

– Твоя жизнь наладилась. Ты была счастлива.

– Разумеется, так и было. Конечно, я была счастлива. – Несмотря на то, что этим летом воспоминания накатывали на Буп нескончаемым потоком, вызывая в памяти то время, когда она мечтала о другой жизни и другой любви, сейчас был не лучший момент спорить с Джорджией или обсуждать это. Однажды Ханна найдет какую-нибудь информацию об Эйбе, и Буп, успокоившись, снова запрет эти воспоминания глубоко в сердце.

– Я сделала бы что угодно, чтобы защитить тебя. – произнесла Джорджия твердым голосом, ее слова прозвучали так, будто она оправдывалась.

– Защитить от чего?

– От всего, что могло причинить тебе новую боль.

Буп похлопала Джорджию по руке.

– Я знаю.

– Но ты должна узнать правду, прежде чем я умру. Прежде чем ты умрёшь. – Буп вовсе не собиралась умирать в ближайшем будущем. Ей ещё предстояло посетить конкурс красоты, поняньчиться с правнуком и переехать на другой конец страны.

– Ты не умираешь, Джорджия. Доктор говорит, ты будешь как новенькая. Или как старенькая, в зависимости от обстоятельств.

– Все равно ты должна узнать правду.

– Хорошо, уговорила. Что я должна знать?

– Помнишь, ты спросила меня, мог бы Эйб вернуться, чтобы найти тебя?

– Да, знаю, дурацкая была мысль, но мы собрались вместе, и все эти воспоминания…

– Бетти!

Буп притихла и стала внимательно слушать. Никто больше не называл ее Бетти.

– Он приезжал, – сказала Джорджия.

– Кто – он?

– Эйб.

Голос Джорджии звучал как будто издалека, но отчетливо. Она говорила медленно и громко, словно чувствовала замешательство Буп. Или, возможно, чтобы не пришлось повторять это снова.

– Что Эйб сделал?

– Эйб вернулся.

Если Джорджия и говорила что-то после этого, Буп не услышала ни одного слова. Ей стало плохо. Бросило в жар. В холод. В жар. Снова в холод. Она задрожала от охватившего ее холода.

Эйб вернулся. Чтобы рассказать свою версию случившегося? Чтобы извиниться? Чтобы начать все сначала?

– Ты уверена? – В конце концов, у Джорджии была травма головы.

– Да, уверена.

– Когда это было?

– В день твоей свадьбы.

Буп сделала глубокий вдох и сказала что-то неразборчивое. Образ Джорджии расплылылся из-за выступивших на глазах слез.

– В день моей свадьбы? – прошептала ли Буп эти слова, сказала или прокричала? Она не знала. Может быть, она вообще ничего не сказала. Голос Джорджии эхом отозвался в сознании Буп.

Разумеется, она ослышалась или, по крайней мере, не так поняла. Быть такого не могло, чтобы Эйб вернулся, и никто ей об этом не сказал. Ее лучшая подруга, которой Буп доверяла все свои тайны, ни за что не стала бы скрывать от нее эту информацию в течение почти семидесяти лет. Эта мысль казалась нелепой. Джорджия была прямолинейной, веселой и рассудительной. Она не была лгуньей или хранительницей секретов.

Буп вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она снова услышала жужжание аппаратов, пиканье монитора для контроля жизненных показателей Джорджии, ощутила запах больничного воздуха, проникавшего под ее одеяло-шаль.

– Мне показалось, ты сказала, что Эйб приходил повидаться со мной в день моей свадьбы. – Она с силой махнула рукой. – Но, безусловно, это не может быть правдой.

Словно в замедленной съемке, или, может, это все, на что она была способна, дрожащим указательным пальцем Джорджия нарисовала в области сердца невидимый крест.

Детская клятва, давно позабытая Буп, воскресила девичьи обещания. Никто не стал бы клясться шутки ради.

– Ты это не серьезно.

Джорджия продолжала молчать и отвела взгляд, снова прикрыв рукой рот. Отсутствие ответа было достаточным доказательством.

Эйб вернулся.

Горло Буп сжалось. Если бы она раскрыла рот, то закричала бы или заплакала. Она не собиралась устраивать сцену. Только не в больнице. Она держала все упреки и вопросы в себе. Буп не хотела видеть Джорджию, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ней. Не теперь, когда всего несколько минут назад Буп была раздавлена мыслью о том, что ее лучшая подруга умрет, и она в очередной раз останется одна. Ей не терпелось покинуть Джорджию как можно быстрее. Эта новость, эти чувства разрушили все, что, как думала Буп, она знала о себе и о Джорджии. И все это было неправильно.

– Как ты могла! – прошептала Буп, но ее голос был ледяным и обвиняющим. – Я прямо спросила тебя про него, а ты промолчала.

Джорджия по-прежнему не смотрела ей в глаза.

– Мне жаль, но при этом я не сожалею. У тебя была прекрасная жизнь.

Именно эти слова Джорджия говорила ей в течение многих лет. Буп полагала, что это было всего лишь замечание любящей подруги, но если новость об Эйбе была правдой, то это утверждение становилось лишь поводом избавить собственную душу от терзавшего ее чувства вины.

Буп затрясло.

– Когда это вообще могло случиться? Ты была рядом со мной почти до начала церемонии.

– Раздался звонок в дверь…

Желчь подступила к горлу Буп.

– И ты спустилась вниз, чтобы открыть дверь.

Джорджия кивнула.

– Но твой дедушка подошел раньше и прогнал его, сказав, что ты выходишь замуж, и чтобы он тебя больше не беспокоил. Твой дедушка увидел меня и велел ничего тебе не рассказывать. Он сказал, что Марвин обеспечит тебе и ребенку ту жизнь, которую вы заслуживаете. – Джорджия тяжело дышала, произнося слова между вдохами. Буп совершенно не волновало, что Джорджия была огорчена или плохо себя чувствовала. В тот момент здоровье ее подруги перестало иметь значение. – Я поверила ему.

Буп не могла сдвинуться с места, хотя ей отчаянно хотелось убежать. Глаза защипало, когда они наполнились слезами, и она попыталась сдержать их, но безрезультатно.

– Он тебя видел? Он тебе что-нибудь сказал?

– Это не имеет значения, – ответила Джорджия.

– Не тебе это больше решать! Он что-нибудь сказал?

Джорджия кивнула.

– Он сказал: «Передай Бетти, что я ее люблю».

Буп согнулась пополам, сердце сжалось от нестерпимой боли, послав ее по венам жгучим безудержным пламенем, подобным лесному пожару.

– Почему ты не пошла за ним? – закричала она.

– Ты выходила замуж.

Буп закрыла лицо руками.

– Я выходила замуж, потому что думала, что он меня не любит.

Когда Буп опустила руки и посмотрела на Джорджию, то увидела, что лицо ее подруги было в слезах.

– Мне жаль, – произнесла Джорджия.

– Неправда. Это ведь часть моей замечательной жизни. Разве нет? – Буп встала и попятилась назад. – Ханна! – крикнула она.

Ханна вбежала в палату Джорджии.

– В чем дело? Тебе нужно, чтобы я позвала медсестру?

– Нет. Я хочу, чтобы ты нашла психиатра. Джорджия сошла с ума.

Глава 19

Буп

Вернувшись домой, Буп вытащила из шкафа свой чемодан, сняла с вешалок рубашки, платья и брюки и запихнула их внутрь. Она не стала раскладывать наряды на заранее продуманные комплекты или в соответствии с цветом помады. Буп достала свою пустую коробку для рыболовных снастей и запихнула ее в отделение для обуви, или фена, или ещё какого-то громоздкого предмета первой необходимости. Она могла бы снять фотографии со стен или запихнуть туда старый фотоальбом или книгу кулинарных рецептов бабушки, но она хотела коробку.

Теперь это единственное, что у нее осталось.

Буп не хотела оставаться в доме, где Джорджия предала ее в прошлом и еще раз в настоящем. Зачем она рассказала Буп об этом сейчас? Видимо, чтобы загладить свою вину. Чтобы попасть на небеса. Скрывать правду изначально было трусливо. А рассказать о ней десятилетия спустя – эгоистично.

– Что ты делаешь? – Ханна вошла в комнату и вытащила вещи из чемодана, одну за другой. Буп вернула их обратно, одну за другой.

– Уезжаю, – ответила Буп.

– И куда отправишься?

Буп замерла на месте с охапкой брюк в руках. Лен, хлопок, муслин. Эти ткани напомнили ей, что она всегда быстро и охотно принимала модные тренды – учитывая времена, ситуацию, погоду.

Но куда она собиралась поехать, и что ей там могло понадобиться? В последний раз, когда она покидала Саут-Хейвен, ей было сказано, что взять с собой. У нее было приданое и большой квадратный чемодан с платьями, комбинезонами, туфлями и аксессуарами, выбранными бабушкой. Буп настояла на том, чтобы взять с собой шкатулку для украшений с танцующей балериной сверху и папку с собранными рецептами, которой она редко пользовалась.

– Как я могу остаться? – Она посмотрела на Ханну, ожидая ответа. Джорджия не только разбила сердце Буп, но и разрушила их дружбу. Буп чувствовала разочарование и злость – и боль, даже, может быть, сильнее той, какую она испытала бы, если бы Джорджия умерла. По крайней мере, тогда она не вычеркнула бы себя из жизни Буп намеренно. И в довершение всего, Буп понимала, что будет скучать по Джорджии. Будь она проклята!

Ханна забрала стопку брюк из рук Буп.

– О, Господи, – воскликнула Буп. – Ты должна была вернуться домой и поговорить с Кларком.

– Я никуда не поеду.

– Ты должна поехать. Ты обязана. Я упустила свой шанс, но тебе не стоит делать того же.

– Я написала Кларку сообщение и рассказала о том, что случилось. Сказала, что хочу поговорить с ним, когда вернусь домой. Этого вполне достаточно.

– Вполне достаточно, но не для тебя. Я хочу, чтобы ты уехала.

Естественно, она опять останется одна. Буп хмыкнула лишь потому, что всегда переключала радио в «кадиллаке», когда слышала песню с таким же названием, поскольку слова и мелодия были мрачными. Теперь ее жизнь снова станет такой.

Она уже отвыкла быть одна.

Как быстро Буп привыкла разговаривать с девочками, а не с собой, резервировать столик на троих, четверых или пятерых, вместо того, чтобы заказывать еду на вынос из «Восхитительного Будды», прогуливаться компанией, обмениваясь воспоминаниями и личными шутками. Ее щеки до сих пор болели от того, сколько она улыбалась. Эти недели наполнили часть ее души, о пустоте которой она даже не подозревала, и эта часть быстро истощалась. У нее оставались занятия и встречи, но они не могли заменить живого человека с его привычками и недостатками. Того, кто велел бы ей поднять руки вверх, если бы она закашлялась, пускай даже этот способ (хоть он и работал) не имел никакого медицинского обоснования.

Ханна расстегнула молнию дополнительного отделения в чемодане и вытащила коробку для снастей. Буп ахнула, как будто не сама ее туда положила.

– Я помню эту штуку. – Ханна щелкнула замочком и открыла коробку.

– Помнишь? – Буп отпрянула назад, боясь, что воспоминания хлынут наружу, но, когда наклонилась и заглянула внутрь, там было пусто.

Буп забрала коробку из рук Ханны, и слова слетели с ее губ свободно, как цветные карандаши высыпались до этого из коробки.

– Я использовала ее, как тайник. Но, должно быть, все выкинула, потому что, когда проверила ее, коробка была пустой. Ну, не совсем пустой, но там не было моего самого драгоценного памятного сувенира. Он был единственным напоминанием о лете, которое я провела до того, как вышла замуж за твоего дедушку.

Ханна продолжала молчать, пристально глядя на бабушку. Буп знала, что ее не осуждают.

– Я выиграла конкурс красоты «Мисс Саут-Хейвен», когда мне было восемнадцать, – сказала Буп.

–. Я все думала, когда же ты мне расскажешь.

– Ты знала? – Неужели у всех были от нее секреты? Какие лицемеры! – Натали переживала, что расстроила тебя той статьей. Она нашла меня через Интернет и написала сообщение. Почему ты нам никогда не рассказывала?

– Я пообещала твоему дедушке, что вычеркну из того лета все, что не имело к нему отношения.

– Ах, Буп, мне так жаль.

– Что сделано, то сделано. Хотя мне бы хотелось снова увидеть ту ленту, особенно учитывая новый конкурс красоты этим летом. Столько воспоминаний. – Буп засмеялась. – Например, как я ходила по дому с книгой на голове.

– Ты могла это делать?

– Разумеется, могла, но у Джорджии это лучше получалось. – Буп позволила своим словам сорваться с языка. – Лето пятьдесят первого было по-настоящему особенным. Во многих отношениях.

– И они вручили тебе розовую ленту с вышитой черным надписью «Мисс Саут-Хейвен 1951»?

– Откуда ты знаешь?

– Дедушка подарил ее нам с Эммой однажды летом. Он велел нам добавить ее в наш сундук с нарядами.

Холод моментально сковал тело Буп. Еще одно предательство. Когда же это закончится? Горло сжалось от горя и ярости.

– Дедушка подарил вам мою ленту?

– Мы были маленькими девочками. Мы ведь не знали. Мне очень жаль.

– И никто не додумался спросить о ней?

– Тем летом мы поехали домой к нашей маме. Думаю, она посчитала ее просто подарком на память.

Лента была единственным напоминанием о счастливых временах того лета, прежде чем Буп жизнь разделилась на «до» и «после». И Марвин просто отдал ее.

Он думал, что это останется тайной, как думала и Джорджия.

– Он не имел права отдавать ее. Она олицетворяла детские мечты. Планы на колледж. Карьерные цели. Летнюю любовь. Я ведь никому не причинила зла, сохранив ее.

Ханна склонила голову набок. Буп была неправа. Она причиняла боль Марвину, лелея эти вспоминания. Буп предположила, что это была своего рода тихая месть Марвина. Она поняла, что эти поступки не характеризовали их совместную жизнь.

– Ты должна поговорить с Кларком, – произнесла Буп. – Выяснить, чего больше в ваших отношениях: хорошего или плохого.

– На этой неделе он в Траверс-Сити на выставке ремесел.

– Это не так уж и далеко.

– Да, недалеко, но я не оставлю тебя одну. И поскольку он занят, все очень удачно складывается.

Такое редко бывало, поэтому Буп была согласна и на это.

* * *

Позже Буп спустилась вниз и пересекла гостиную, где Ханна дремала, растянувшись на диване.

Буп разгладила ткань своих фиолетово-голубых шорт, которые в этом не нуждались. Немнущиеся ткани были бы дарами небес на курорте Штернов. Она оглядела привычную обстановку, на которую смотрела каждый день, но не всегда видела. Буп выбрала банальный (и несколько небрежный) морской стиль, темно-синюю и белую мебель и аксессуары. На старинных деревянных столах, сохранившихся еще с ее детства – вмятины и царапины на них служили тому доказательством, – стояли книги и свечи, статуэтки и поделки, сделанные своими руками. Небольшие ковры скрывали самые протертые места на полах из массива дуба. Их никогда не меняли, хотя местами полы были неровными и некоторые доски прогибались, но все научились обходить их. Буп подошла к буфету и постучала по фотографиям бабушки и дедушки, которые стояли рядом с фотографиями ее правнуков. Столько безделушек, некоторые дешевые, но ценные, другие дорогие, но ничего не значащие. Что из этого было важнее всего?

Буп устроилась за кухонным столом, по-прежнему невысказанные вопросы тяжелым грузом давили на нее.

Ханна вошла на кухню и положила на стол купленное в магазине печенье с шоколадной крошкой. Бабушку покоробило бы от такого. Буп взяла себе два.

Ханна села напротив Буп.

– Я должна тебя спросить. Как ты думаешь, ты бы сбежала с Эйбом? Если бы знала?

Буп много раз мечтала о таком развитии событий. Ответ всегда был неоднозначным.

– Честно?

– Да.

В то время Буп была слишком молода и напугана, и ее сердце разбито несколько раз.

– Не знаю, сделала бы я это или нет. Но я бы хотела.

Ханна нахмурилась и покачала головой.

– Даже несмотря на то, что ты была беременна?

Ответив на этот вопрос, Буп раскрыла бы остальные секреты, которые хранила на протяжении всей жизни.

– Я бы хотела этого, потому что была беременна. Ханна…

Взгляд Ханны метался туда-сюда между печеньем и Буп. Она еще больше нахмурилась, широко раскрыла глаза. Буп знала, что за этим последует.

– Ребенок был от Эйба. Так ведь? – спросила Ханна, но Буп знала, что это риторический вопрос.

Буп почувствовала одновременно облегчение и стыд. Она кивнула, и внутри нее все сжалось, вызвав призрачные воспоминания о шевелении того ребенка и в то же время вскрыв на сердце давнюю рану. Между ними повисло долгое молчание. Ханна не кричала и не хмурилась. На ее лице отразились участие и понимание. Буп испытывала благодарность за сострадание, которое увидела во взгляде внучки и услышала в ее голосе миг спустя.

– И Эйб не знал об этом. Да?

– Они не позволили мне рассказать ему. Боже, я пыталась.

– А дедушка знал?

– Разумеется. – Несомненно, Ханна предполагала, что Буп была честна. Но в какой-то мере это было не так.

– Это значит, дедушка не был моим…

– Перестань, Ханна. Он был твоим дедушкой, и не смей говорить обратное!

– А папа об этом знает?

Буп покачала головой.

– Нет, но…

– Никаких но, Буп. Он заслуживает того, чтобы знать, что дедушка не был его биологическим отцом.

Буп всхлипнула, и ее глаза наполнились слезами. Всё было не так просто, но Буп не могла говорить об этом. Пока нет. Может быть, никогда.

– Я поговорю с твоим отцом, Ханна. Но не сегодня.

* * *

Следующие пару дней Буп не звонила ни Стюарту, ни Джорджии, и Ханна любезно держалась в стороне. Буп подслушала разговор Ханны, когда та звонила в больницу, и узнала, что Джорджия жива и идёт на поправку.

Когда Ханна повезла Буп к Натали на еженедельный маникюр, они остановились перед разводным мостом на Дайкман-авеню, ожидая, когда тот откроется. Два парусных судна медленно проплывали к озеру. Буп уставилась вперед на поднятую часть дороги.

– Я должна тебе что-то сказать, – начала Ханна.

– Знаю, я обещала поговорить с твоим отцом, и я это сделаю. – Буп понимала, что просто тянула время. Раскрытие секретов, возможно, и было своего рода очищением, но в то же время ужасно выматывало.

– Здорово, но я не об этом хотела с тобой поговорить. Не в этот раз.

– Правда?

– Сегодня утром звонила Джорджия, – сказала Ханна. – Ее переводят в реабилитационное учреждение.

– Прошло всего несколько дней.

– Врачи говорят, она готова туда перебраться. И поскольку ты отказываешься ее навещать, твоего мнения никто особо не спрашивает.

– Я всегда могу высказать свое мнение. Куда они ее отправляют?

– В Лайтхаус. Слышала о таком?

Реабилитационный центр «Лайтхаус» представлял собой специализированное учреждение для людей пожилого возраста, последней остановкой перед домом престарелых. Он специализировался на тех пожилых людях, которые не могли полностью восстановиться после перенесенных травм.

– Я рада, что ее выписывают из больницы, – сказала Буп.

– Правда?

– Что значит «правда»? Я же не чудовище.

– Хочешь навестить ее?

– Нет.

– Я не понимаю. Она, кажется, понимает, а я нет.

– Она скрыла от меня кое-что очень важное.

– Чья бы корова мычала.

– Очень смешно, Ханна.

Разводной мост опустился, загорелся зеленый свет, и Ханна поехала вперед. Она включила поворотник и повернула направо на Бродвей-стрит, затем снова направо на Феникс-стрит, где было полно туристов. Никто из них никогда не слышал о Бетти или летнем курорте Штернов.

Буп была рада отвлечься на летнюю суету, она всегда так делала. Даже несмотря на то, что не увидела бы ни одного знакомого лица, кроме Натали. Когда она действительно этого хотела, каждый приезжий в Саут-Хейвене напоминал ей о приветливых объятиях бабушки и веселости верного Зейде. Они относились к каждому гостю, как к члену семьи, и к любому, кого встречали, как к предполагаемому другу. Возможно, это объясняло ту теплоту, которую Буп и теперь чувствовала к туристам, хотя не получала никакой выгоды ни от их присутствия, ни от кошельков.

Ханна припарковалась перед салоном.

– Ты должна простить Джорджию. Я думаю, что все хорошее, что было между вами, перевешивает боль.

– Не используй мои собственные слова против меня. – Буп открыла дверь. – Мне пора, не хочу опаздывать. – Она вылезла из машины и, опираясь на трость, отступила. Затем повернулась обратно. – Я злюсь на Джорджию не потому, что вышла замуж за твоего дедушку. А потому, что она не доверила мне сделать свой собственный выбор.

Ханна помахала машинам позади нее.

– Неважно, что она сделала или не сделала, я думаю, вы обе заслуживаете разговора по душам.

– Да как такое вообще возможно, когда Джорджия только что открыла такой секрет?

– Все возможно.

Глава 20

Бетти

Бетти поспешила в свою спальню вместе с подругами. Бабушка сидела за швейной машинкой, постукивая ногой по полу, будто отсчитывала секунды.

– Везет тебе, твоя бабушка умеет шить, – сказала Дорис. – Моя и пуговицу пришить не смогла бы.

– Мне действительно повезло, – сказала Бетти. Она понимала, что подлизывается, но дополнительное расположение бабушки было бы не лишним. Особенно, когда Бетти собиралась попросить ее сделать талию платья чуть уже, а декольте чуть ниже. Раз Бетти чувствовала себя смелой в дополнение к везучести, она планировала упомянуть об Эйбе – о том, что у них все серьезно – хотя это и так уже случилось.

Они украдкой целовались возле теннисного корта, пока Джорджия стояла на стреме. Слегка касались друг друга каждый раз, когда проходили мимо друг друга в течение дня. Каждый вечер после его смены в бакалейной лавке Эйб и Бетти сидели на крыльце, наблюдая за небом, слушая звуки озера и целуясь, пока ее бабушка и дедушка спали наверху. Несколько раз они тайком пробирались к его машине, стащив из подсобки одеяло и подушку, чтобы заняться любовью на заднем сиденье, что оказалось вовсе не так удобно, как думала Бетти. Там же, в машине, они планировали свои будущие встречи, пока одевались, хихикая и перешептываясь, как будто им что-то сошло с рук – и ведь так и было. Они решили, что увидятся на каникулах в День благодарения, когда Эйб приедет на день в Саут-Хейвен. К тому времени бабушка с дедушкой пришли бы в себя и смирились бы с мыслью о том, что Бетти и Эйб стали парой. Затем, на рождественских каникулах, Бетти отправилась бы на неделю в Детройт. Они строили планы, когда могли бы сесть на поезд, встретиться на полпути – в Кливленде – и остановиться в гостинице под вымышленными именами! Зима была сезоном хоккея, поэтому найти возможность для встреч было бы сложнее, но после окончания колледжа в июне Эйб переехал бы в Нью-Йорк насовсем. И ждать этого оставалось меньше года. Возможно, они бы поженились, пока Бетти еще училась в колледже. Почему бы и нет? Он ведь не настаивал, чтобы она сидела дома, пекла печенье и рожала детей. Не сразу. И не в ближайшее время.

Бабушка отвлеклась от своего шитья, посмотрела на Бетти и покрутила указательным пальцем в воздухе.

– Хватит витать в облаках. Давай начнем. У всех есть еще другая работа.

Джорджия взглянула на свои часы.

Бабушка сняла платье Бетти с деревянной вешалки и придержала его за бретельки, украшенные сверху голубыми атласными лентами, завязанными бантом в тон нежно-голубому верху юбки.

Бетти сняла с себя синюю спортивную форму, которую иногда надевала на занятия гимнастикой, и та упала к ее ногам. Бабушка передала платье Дорис, которая придерживала его, чтобы Бетти было удобнее его надевать. Она вытянула руки, и девушки подтянули платье вверх по ее телу, а затем накинули бретельки на плечи, как синие птички в сказке про Золушку, правда, тогда бабушка должна была быть одной из мышей. Дорис застегнула молнию сзади и затянула такого же цвета пояс спереди.

– Сидит как влитое, – сказала Джорджия.

Бабушка вытащила булавку из игольницы и заколола часть ткани на талии Бетти.

– Почти.

– Перчатки! – Бетти отстранилась от бабушки и поспешила к своему комоду. Она открыла верхний ящик, вытащила узкую золотую картонную коробку, достала пару белых перчаток из-под слоя защитной бумаги и натянула их. – Они почти новые. – Бетти замерла, как в детской игре «Чай-чай, выручай». Она посмотрела на бабушку, и та кивнула.

– Ты никогда не ошибешься, надев белые перчатки, – сказала она. – А теперь подойди сюда и позволь мне закончить, чтобы мы все могли вернуться к работе. На безделье времени нет.

Следуя указаниям бабушки, Бетти стояла, вытянувшись в струнку, пока бабушка опустилась на колени, затем потянула, подвернула и заколола подол платья.

– Мне кажется, оно немного свободно в талии, – произнесла Бетти.

– Ты сможешь победить, не выставляя себя напоказ больше, чем необходимо.

Дорис кивнула, а Джорджия прикрыла рот рукой, поняв, что план Бетти не сработал, и снова посмотрела на свои часы.

– Мне нужно идти.

– Куда? – спросила Бетти.

– В Тимбукту, – ответила Джорджия. – Как ты думаешь, куда? У меня урок тенниса. Каждый гость заслуживает особого внимания.

– И кто же этот студент – звезда? – спросила Дорис.

– Не звезда, Сэм… мистер… Блумфилд. Он хочет научиться играть в теннис со своими дочерями, поэтому удвоил количество уроков по выходным.

Бабушка убрала булавку, зажатую между губ.

– Это ему на пользу, Джорджия. И все благодаря тебе. Блумфилдам повезло, что у них есть ты.

Джорджия покраснела.

– Спасибо. Увидимся позже, девочки?

– Разумеется! – в один голос ответили Дорис и Бетти.

– Дорис, не могла бы ты помочь Бетти снять платье, чтобы она не заколола себя булавками? А потом просто оставьте его на кровати. – Бетти взяла бабушку за руку и помогла ей подняться на ноги. – Джорджия, дорогая, я вернусь с тобой. Айра, должно быть, гадает, куда я подевалась, и уже пора проверить, как дела на кухне. – Она поправила темно-синюю английскую блузку.

Джорджия отступила в сторону и позволила бабушке первой выйти из спальни и спуститься по лестнице.

Когда они скрылись из виду, Бетти схватила Дорис за руку.

– Могу я попросить тебя кое о чем?

– Конечно. Но давай сначала снимем с тебя это платье.

Бетти осторожно освободилась от заколотого булавками платья и в одном бюстгальтере и нижней юбке примостилась на край кровати рядом с ним. Она заломила сложенные на коленях руки.

– Что тебя так взволновало?

– Моим бабушке и дедушке это не понравится.

– Ты меня убиваешь, Бетти. Выкладывай уже.

– Я тут думала о своих родителях. Может, я приглашу их на конкурс красоты?

– А что скажут твои бабушка с дедушкой?

– Они всегда рады повидаться с Джо, но я подумала, что не буду упоминать об этом. Вдруг они будут против, и, скорее всего, так и будет. Я могла бы просто написать родителям. Тогда никто ничего не узнал бы. Как думаешь, что я должна сделать?

– Разве это действительно имеет значение?

Нет, но Бетти была признательна, что Дорис позволила ей болтать. Если бы ее родители согласились приехать, Тилли и Джо смогли бы увидеть, какой взрослой она стала. Возможно, им бы даже понравился Эйб, и чтобы завоевать расположение Бетти, они, может быть, смогли бы убедить бабушку и Зейде, что наполовину еврей – это тоже неплохой выбор, пусть даже эта половина была, на их взгляд, неправильной. Даже если у нее с Эйбом не получилось бы заручиться их поддержкой, они все равно смогли бы увидеть, как она одержит победу на сцене, прежде чем отправится в Нью-Йорк, следуя за своей мечтой, как они следовали за своими. С той лишь разницей, что она не бросала ребенка, чтобы добиться этого.

* * *

В течение следующих недель дни Бетти стали предсказуемыми, но в то же время поражающими воображение. Эйб мог появиться из-за угла в любой момент – что он и делал. Впрочем, работа в прачечной давала ей короткую передышку, и, хотя ей не хватало ощущения удовольствия, вызываемого ожиданием, ритм машин успокаивал Бетти, напоминая ей о ее происхождении. Машины стучали, вращались и жужжали, и никто из прачек не обращал внимания на Бетти. Ей нравилось проводить здесь время. Тут Бетти знала, чего от нее ждут, и ей не нужно было всегда оставаться собранной, причесанной или неизменно вежливой. Однажды она услышала, как девушки громко матерились, абсолютно не волнуясь о том, что она была поблизости. Как будто Бетти не была внучкой их боссов. Поскольку летом жизнь Бетти была в центре внимания и подчинялась правилам приличия, ей нравилось немного сутулиться, когда она наклонялась во время работы, и вытирать пот тыльной стороной ладони вместо носового платка. Она хотела рассказать бабушке и дедушке, какие глубокие чувства испытывала к Эйбу, но время, казалось, всегда было не самым подходящим для этого – для спора. Она обещала себе, что не «перегнет палку», но именно это и сделала. Ринулась сломя голову, как будто нырнула под вызванную ветром волну.

Бетти налила отбеливатель, засыпала порошок в стиральную машинку, сложила туда белые хлопчатобумажные салфетки и скатерти. Франсин прокрутила сложенную простынь через вращающуюся гладильную машину десятилетней давности, подняла глаза.

– Как дела у твоего парня? У этого красавчика официанта. Эйб, кажется?

Бетти хотелось ответить, что Эйб был замечательным, заботливым, нежным и любящим, но не хотела хвастаться. Или показаться влюбленной дурочкой.

– У него все отлично. Спасибо, что спросила.

– Некоторым девушкам всегда везёт, – пробормотала Франсин.

Неужели то, что она чувствовала, было удачей? Воодушевление, которое заставляло Бетти бегать вприпрыжку вместо размеренной ходьбы, напевать веселые мелодии и витать в облаках дни напролет? Нет, это была не удача. Это была любовь.

Мейбл влетела в прачечную, ее фартук был весь в пятнах от масла и муки.

– Бетти, твоя бабушка хочет видеть тебя в кабинете.

– Что случилось?

– Я просто передаю сообщение и надеюсь, что шнекены не пригорят, иначе мне придется испечь другой вид булочек на десерт.

Бетти не собиралась уклоняться от своих обязанностей. Не тогда, когда Франсин и другие прачки ждали ее ответа.

– Я приду, как только закончу. – Что им теперь было нужно? Сердце Бетти бешено колотилось, пока она размышляла об Эйбе. Что она могла сказать. Как она могла это сказать.

Мэйбл повернулась, чтобы уйти.

– Только давай побыстрее.

Развесить белье сушиться – не такое уж быстрое занятие, но бабушка и дедушка разрешали пользоваться электрической сушилкой для белья только в том случае, если на улице было слишком холодно или слишком сыро, а сегодня стояла отличная погода. Бетти знала, что они хвастались тем, что владеют одной из первых коммерческих сушилок, но это не означало, что они ей пользовались. Она сложила простыни в корзину и подняла ее на руки.

– Иди, – сказала Франсин. – Будешь мне должна.

– Ты просто душка, – ответила Бетти. Она поставила корзину на пол и подавила желание обнять Франсин, которая, по всей видимости, предпочитала рукопожатия. Ее доброта не вызывала сомнений, но Бетти совсем не хотелось торопиться. Вряд ли бабушка вызвала ее по уважительной причине. Верно? Неужели они с Эйбом вели себя чересчур открыто? Слишком дерзко? В высшей степени безрассудно? Или это как-то связано с Барнардом? Конкурс «Мисс Саут-Хейвен» должен был состояться через две недели – появились какие-то новости о Нэнси Грин? Мечты о победе в конкурсе и получении титула «Мисс Саут-Хейвен» приводили Бетти в трепет. Если бы она победила, то стала бы частью истории Саут-Хейвена, помимо широко известного имени ее семьи и курорта. Где бы Бетти ни училась, куда бы ни отправилась в путешествие, где бы ни жила всю оставшуюся жизнь, она навсегда осталась бы «Мисс Саут-Хейвен пятьдесят первого года». Бесплатная реклама? Начас?[25] Это должно было стать ее подарком бабушке и дедушке.

Когда Бетти оторвалась от своих мечтаний, все девушки-прачки уставились на дверь.

В дверях стояла бабушка в английской блузке зеленого цвета. Ее волосы были собраны в тугой пучок, по бокам вились каштановые с проседью пряди, которые выбились из прически из-за порыва ветра или быстрой ходьбы, а не потому, что так было задумано. Только не в будний день. Она поманила Бетти указательным пальцем. Выражение ее лица было сдержанным – ни улыбки, ни хмурого взгляда, – но это ничего не значило. Бабушка очень редко давала волю эмоциям.

Сердце Бетти сжалось, и она покачнулась, почувствовав лёгкое головокружение. Это не предвещало ничего хорошего. Что-то было не так.

* * *

Может, бабушка и была меньше пяти футов ростом, но она шла по лужайке широкими шагами.

Бетти поспешила, чтобы не отставать, но ее ноги дрожали от страха. К чему такая спешка, если бабушка могла бы накричать на нее прямо там? Разве только она хотела уединения.

– Бабушка, пожалуйста. Ты собираешься сказать мне, в чем дело?

– Просто поторопись.

Бабушка больше ничего не сказала и толкнула дверь в кабинет Зейде. Он сидел за столом, а Эйб стоял перед ним, одетый в рубашку и галстук, которые были на нем в тот день, когда Бетти впервые увидела его. Потертый чемодан стоял на полу рядом с Эйбом.

Ноги Бетти подкосились, и она упала на колени.

«Куда он собрался? Что происходит?»

Это было какое-то недоразумение, вопиющая ошибка в суждении. Бетти была готова взять вину на себя за все, в чем ее бабушка с дедушкой обвиняли Эйба, заставив его уехать. Она бы держалась от него подальше, лишь бы он смог сохранить свою работу. Ему нужна была эта работа.

– Не драматизируй, Бетти, – сказала бабушка. Бетти поднялась на ноги.

– Мы оставим вас двоих наедине, – сказал Зейде, обойдя стол. Он пожал руку Эйба и похлопал его по спине. Это было странно.

– Мы будем прямо за дверью, – добавила бабушка.

Как только дверь закрылась, Эйб протянул руку, и Бетти бросилась к нему. Они уволили его, она была в этом уверена. Но они не выглядели сердитым и не смотрели на них с обвинением.

– Скажи мне, что происходит. Они знают о нас? – Бетти отстранилась от Эйба. – Я скажу им, что это была моя идея… Или еще лучше, скажи им, что ты любишь меня, что мы собираемся пожениться.

– Бетти, это не имеет к нам никакого отношения. И к твоим бабушке и дедушке тоже. – Эйб взял Бетти за руки и посмотрел ей в глаза. Он плакал. И сейчас снова заплакал. Бетти потянулась и коснулась его лица, и мальчик, которого она любила, зарыдал в ее обьятиях.

– Я должен уехать. Мой брат… – сказал он. – его убили.

* * *

Эйб забрался на водительское сиденье своей машины. Бетти закрыла дверь, и он опустил окно.

– Я очень сожалею по поводу Аарона, – сказала Бетти. – Пожалуйста, езжай осторожно. – Она наклонилась к открытому окну и поцеловала Эйба в щеку. – Я люблю тебя, – прошептала она, не заботясь о том, увидит ли их кто-нибудь или услышит.

– Я тоже тебя люблю, – произнес Эйб. Он посмотрел в сторону Бетти, но не прямо на нее. Его голос был печальным, слова медленными и наполненными беспокойством.

Она не сказала «возвращайся быстрее» и «я буду скучать по тебе»; обстоятельства были неподходящими. Эйбу предстояло позаботиться о матери, выполнить все необходимые приготовления, взять на себя роль главы семьи. Бетти переполняла гордость за его чувство ответственности, хотя, скорее всего, это была неподходящая реакция для такого печального дня.

Когда Эйб отъехал, Бетти сделала глубокий вдох, как если бы вынырнула из озера, воздух в ее легких вызвал новое, спасительное ощущение – желанное чувство жжения. На фоне этого знакомого чувства искаженные факты смешались воедино.

Парни из числа работающих у Штернов не призывались в армию, поскольку учились в колледже. Большинство обслуживающего персонала были женщинами. Приезжие мужья были либо слишком старыми, либо уже отслужили на войне, а это означало, что они не подлежали призыву на военную службу. Это она знала, потому что ее ровесники иногда говорили об этом.

Бетти не знала, почему президент Трумэн отправил войска в Корею или как долго продлится этот конфликт. Знал ли Зейде? Обсуждали ли мужья политику между играми в пинокль, или были слишком отвлечены своими выходными, полными пафоса и обжорства? А когда они возвращались в свои дома и к своим работам, говорили ли они об этом?

И почему жены, которых Бетти видела за каждым приемом пищи, на пляже, на занятиях гимнастикой, на каждом мероприятии Штернов, не обсуждали политику наряду с хвастовством своими детьми, фигурами и мастерством ведения домашнего хозяйства? Потому что они жили в пузыре культурного невежества. Как и Бетти.

Бетти поежилась, осознав, насколько ограничен круг ее забот. Она могла бы интересоваться модой, заботиться о семье и в то же время не оставаться равнодушной к текущим событиям в мире. Разве нет? Счастливая судьба должна была побудить ее больше интересоваться происходящим в мире, а не наоборот. Но все еще можно было исправить. В Нью-Йорке Бетти собиралась снять свой венец привилегий и выйти за пределы своей сдержанности – рядом с Эйбом.

* * *

Четыре дня спустя Эйб позвонил на курорт. Бетти прижала ухо к трубке, как будто иначе его слова могли ускользнуть.

Она узнала, что Аарон Барски служил в 24-й пехотной дивизии, но остальные детали не поняла – еще один пример неосведомленности. Сейчас было неподходящее время просить Эйба объяснить или расспрашивать его о чем-либо. Но это не мешало Бетти надеяться, что он скоро вернется.

– Я должен уладить кое-что. Проблем больше, чем я предполагал, – сказал Эйб. – Я не знаю, когда смогу вернуться.

Что это значило? Еще неделя? Две? Слова остались невысказанными, но эгоизм омрачил мысли Бетти настолько, что беспокойство вышло на первый план.

– Я должен повесить трубку, – сказал Эйб. – Я люблю тебя.

Бетти сглотнула и освободилась от сдерживаемого страха. Кровь бурлила в ее венах. Неужели она действительно считала, что он разлюбил ее за несколько дней? Она хотела, чтобы он повторял эти слова снова и снова. Она скучала по их беззаботными признаниям в любви, которые были наполнены надеждой, обещаниями и поцелуями. Она скучала по трем неделям пылких и тайных занятий любовью. Усилием воли она подавила неуместный приступ желания.

Бетти хотела сказать что-то ласковое, спросить, получил ли он ее письма, передать привет его матери – но прежде чем успела заговорить, связь прервалась.

– Я тоже тебя люблю. – Бетти закончила разговор, хотя ее слушал только телефонист.

Глава 21

Бетти

Бетти гоняла вилкой по тарелке вареную морковку, нарезанную кружочками. Этой тактикой она теперь пользовалась, чтобы создать видимость, что поела. В любой момент бабушка могла сказать ей, чтобы она прекратила играть с едой, но это все, на что Бетти была способна. Прошло несколько дней с единственного телефонного звонка Эйба, и, хотя она писала ему каждый вечер, Бетти получила лишь одну почтовую открытку с восьмью словами в ней.

Восемь слов, которые она прочла тысячу раз.

Прочитал твои письма.

Скоро позвоню.

Люблю тебя,

Эйб.

Бетти продолжала возиться с кружочками морковки, пока они не выстроились в ряд, как солдатики. О боже. Все что угодно, только не солдаты.

Бабушка положила руку на предплечье Бетти. «Начинается. Бабушка собиралась сказать мне, чтобы я забыла его».

– Ты делаешь Эйбу только хуже, моря себя голодом. Или прячась от своих подруг.

– Я хочу побыть одна, – ответила Бетти. – И я не голодна. – Она не хотела есть уже несколько дней. Ее вполне устраивали тосты из ржаного хлеба без масла или джема. Сначала Мэйбл отказывалась готовить их, но потом смирилась и пошла Бетти навстречу.

Бабушка погладила Бетти по руке.

– Он со своей семьей, Бетти. Где и должен быть.

Бетти хотелось сказать, что она была семьей Эйба, но она проглотила эти слова. Бабушкина доброта являлась доказательством, что она не ненавидела Эйба. На данный момент этого было достаточно.

– Знаешь, этот купальник само по себе не заполнится, – сказала бабушка.

Бетти не нужно было снова повторять, что купальник от Каталины стоил четыре доллара. Она взяла вилку, зачерпнула немного картофельного пюре, открыла рот, засунула вилку внутрь и обхватила ее губами. После этого она вытащила вилку и, проглотив пюре, уставилась на чистые зубцы. Ее желудок скрутило, угрожая рвотными позывами.

– Я знаю, что купальник и платье стоят много денег, – сказала Бетти. – Я найду способ вернуть вам эти затраты. Но не думаю, что смогу сделать это – я не могу участвовать в конкурсе красоты. Теперь это кажется глупым.

– Не будь смешной. Нет ничего глупого в давней традиции, – ответила бабушка.

– Да, мы с таким нетерпением ждем этого события, – вставила миссис Левин с дальнего конца стола. – Мы никогда не присутствовали на конкурсе красоты. И твое участие в нем делает его особенным.

Бетти возмутилась тем, что ее жизнь превратилась в повод для сплетен в столовой. Где же пропадал Зейде, когда был ей так нужен с одной из своих историй, чтобы отвлечь очередную любительницу совать нос в чужие дела? Бетти посмотрела на миссис Левин, которая уже занялась отделением мяса от куриной бедренной кости, не обращая внимания на своих сыновей, которые цеплялись друг к другу.

Бетти наклонилась к бабушке, но заговорила, глядя в свою тарелку:

– Я не могу.

Бабушка зашептала Бетти на ухо, хотя Зейде находился в другом конце столовой, болтая с другими гостями:

– Я не вчера родилась. Я знаю, что вы влюблены друг в друга. И я понимаю, что ты хотела бы, чтобы он был здесь, поскольку половина лета уже закончилась.

Щеки Бетти вспыхнули, как от лихорадки. Они, должно быть, были свекольно-красными. Что еще бабушка знала?

– Продолжая жить, ты показываешь ему, что можешь позаботиться о себе. Не заставляй этого бедного мальчика переживать еще и за тебя, когда у него только что умер брат.

Бабушка была умной. Это был хороший совет. Она не просила Бетти расстаться с ним или забыть его, а лишь изменить свое поведение ради Эйба.

– Я постараюсь вести себя как раньше, – ответила Бетти. – Ты права.

Бабушка склонила голову набок.

– И это тебя удивляет?

– Нет. – Она не осмелилась сказать «да». Бабушка отнеслась с пониманием к тому, что они вместе. Впервые за эту неделю Бетти смогла улыбнуться.

* * *

Дни проходили в обычной суете курортной деятельности, и поведение Бетти стало прежним. Каждый мазок губной помады, завиток волос и отсчет прыжков в гимнастике означали, что она снова будет выглядеть как девушка, которую любил Эйб. Она знала, что в мире происходят более важные вещи – и в мире Эйба тоже, – но эту часть своей жизни она могла контролировать. Она хотела, чтобы ее щеки были розовыми даже без румян, улыбка отражала настроение, а быстрая походка означала, что она верит в будущее. Она больше не собиралась быть неряшливой двойняшкой прежней Бетти. Глядя в зеркало туалетного столика в своей спальне, Бетти снова и снова расчесывала волосы. Она задавалась вопросом, действительно ли блестящие волосы и элегантная внешность скрывали то, что она чувствовала. Зейде говорил, что сомнения и страхи просачиваются через поры человека, как чесночный запах. Бетти распылила духи «Английская лаванда» в воздухе и скользнула сквозь ароматное облако, пока оно опускалось на пол.

– Интересно, почему он тебе не пишет, – проговорила Дорис, наклоняясь, чтобы собрать скомканную бумагу с пола спальни Бетти.

Бетти швырнула расческу на туалетный столик и вскочила со стула.

– С чего ты взяла, что он не пишет? – Она выхватила из рук Дорис смятый, испачканный чернилами листок бумаги.

– Я не стала бы их читать. – Дорис сложила руки перед собой и отвернулась, как будто обиделась. Она примостилась боком на подоконнике. Дневной свет снаружи постепенно угасал. – Я просто спросила.

– Ты же знаешь, что у него умер брат. Я не хочу, чтобы он беспокоился за меня.

– Мы не хотим, чтобы ты страдала, – произнесла Джорджия, появившись в дверях. Слишком поздно. – Бетти, прошло две недели.

Скрытый смысл слов Джорджии дошел до Бетти. Ее подруга не хотела, чтобы сердце Бетти разбилось, и его осколки разлетелись повсюду, как их с Эйбом одежда на Четвертое июля.

Бетти снова села на стул у туалетного столика, повернулась к зеркалу и продолжила расчесывать волосы. «Раз. Два. Три. Четыре». Зубцы расчески массировали ее голову, царапали плечо. «Пять. Шесть. Семь. Восемь».

– Я не хочу слышать ничего плохого. От этого меня начинает тошнить. – «Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать». – Его брат погиб, служа нашей стране. Эйбу нужно было организовать поминальную службу, потом они сидели шиву[26], и теперь он стал главой семьи… – Бетти поджала губы. «Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать». Она сболтнула лишнего. Семья и дом Эйба были частным делом. «Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать».

– У него нет отца? – ахнула Дорис.

– Его отец – мерзавец. А Эйб – настоящий мужчина.

Бетти открыла средний ящик и положила внутрь свою посеребренную расческу. Затем со стуком задвинула его.

– Буду вам благодарна, если вы не станете распространять сплетни. И чтоб вы знали, он прислал мне две открытки.

Джорджия и Дорис переглянулись и пожали плечами.

– Если я не могу заручиться поддержкой двух своих лучших подруг, то к чему катится этот мир? – Горло Бетти сжалось. Слезы угрожали подорвать ее уверенность. – Он любит меня. – Твердое заявление, но ее голос был на грани срыва.

– Хотелось бы на это надеяться, – ответила Джорджия.

– Я думала, что ты, возможно, влюблена, – сказала Дорис, постукивая указательным пальцем по виску. – В таких вещах у меня срабатывает интуиция.

Бетти хотела, чтобы Дорис ушла, и она смогла бы поговорить обо всем с Джорджией. Разумеется, Джорджия знала, что произошло Четвертого июля – она практически застукала их – но Бетти никому не рассказывала об их планах относительно Нью-Йорка, женитьбы и детей. И в тот момент ей показалось, что она сейчас лопнет, если не расскажет.

– По правде говоря, – сказала Бетти, – я не удивлюсь, если он вернется как раз к «Мисс Саут-Хейвен». – Конкурс должен был состояться в следующее воскресенье.

Дорис обняла Бетти за плечи.

– Если ты его любишь, тогда и мы его любим. – она хихикнула. – Ты знаешь, что я имею в виду.

Джорджия выглянула из окна спальни.

– Все начинают подтягиваться к пирсу. Пойдем полюбуемся закатом, как летние туристы. Давай, будет потрясающе. Выброси все из головы.

Джорджия была права – если Бетти сосредоточится на своих подругах, то хотя бы на какое-то время отвлечется от мыслей о себе. Всего через несколько дней она начнет всерьез готовиться к «Мисс Саут-Хейвен» и заставит своих бабушку и дедушку гордиться ей.

Девушки сбежали по ступенькам, Дорис бормотала что-то о своем идеальном мальчике. Все, начиная от характера и любимой еды и заканчивая цветом глаз. Слишком много «он должен», чтобы Бетти могла уследить. Выйдя на крыльцо, Джорджия сказала:

– Мне нужен кто-то интеллигентный и умудренный опытом.

– Неужели? – Бетти ткнула Джорджию локтем в ребра.

– Прекрати, – велела Джорджия.

– Ну, я думаю, все становятся такими после того, как выходишь за них замуж. – Дорис засмеялась; ее романтизм, казалось, был приправлен нотками реализма.

Девушки помчались по Лейкшор-драйв, их юбки колыхались, волосы развевались. Несколько сотен ярдов они болтали, потом взялись под руки и пошли в ногу. Окруженная лучшими подругами, Бетти ощутила спокойствие и безопасность. Эти чувства согревали душу сильнее, чем летний ветерок, и были надежнее, чем свет маяка. Она столько раз испытывала их раньше. Это тоже была своего рода любовь. Любовь двух людей, которые не обязаны были ее любить. Они оставались с Бетти, несмотря на ее склонность играть на публику, пусть даже все свое внимание последний месяц она уделяла Эйбу, и последние две недели была жутко раздражительной. И она искренне любила их в ответ.

Несмотря на то, что они говорили это уже тысячу раз, именно тем вечером, когда небо окрасило ее подруг величественным багряным сиянием, Бетти поняла, что, даже если не учитывать их клятвы на мизинцах и сердцах, они навсегда останутся друзьями.

– Мы не успеем дойти до пирса, – сказала Бетти. – Давайте просто посидим на пляже прямо здесь, чтобы не пропустить закат. Можем поискать мальчиков попозже. – Она прильнула к Джорджии. – Хотя на самом деле я не думаю, что ты этого хочешь.

Джорджия, казалось, хотела что-то сказать, но передумала. Бетти заметила, как ее подруга с трудом сглотнула.

Затем Джорджия потянулась за рукой Бетти и сжала ее.

– Я сожалею о том, что сказала раньше, – прошептала она. – Если Эйб любит тебя, он вернётся.

Единственное слово, которое услышала Бетти, было «если».

* * *

Бетти убедила себя, что, хотя в следующей открытке Эйб не упомянул о конкурсе «Мисс Саут-Хейвен», он собирался присутствовать на нем. Она не хотела, чтобы он уклонялся от своих обязанностей по дому и не желала выглядеть требовательной или надоедливой… Но, боже! Как же ей хотелось, чтобы он был там.

Она откинула прядь волос за плечо и сделала ещё один глубокий вдох. Задержала дыхание, снова вдохнула, но как бы сильно бабушка ни утягивала талию Бетти, молния не желала застёгиваться. На другом конце комнаты стояли ее подруги, сжав губы в тонкие линии и надув щеки, как бурундуки.

Бетти сложила ладони вместе, словно в молитве.

– Пожалуйста, дышите. Если вы умрёте, я потеряю часть своей группы поддержки.

Девочки выдохнули, их беспокойство передалось Бетти, но она отмахнулась от него.

– Может, мне не следовало поощрять тебя столько есть, – сказала бабушка. – Или я сняла неправильные мерки. – Она покачала головой. – Этого не может быть. Я велела девушкам из прачки заняться шитьем. Должно быть, в этом все дело.

– Попробуй ещё раз, – попросила Бетти.

– Это бесполезно. Тебе придется выбрать другое платье.

– Но я не хочу другое платье. Ты говорила, что это подходит к цвету моих глаз. И оно стоило одиннадцать долларов.

– Бетти, я не волшебница. Я не могу исправить то, что неисправимо.

Две недели назад это платье с длинным узким лифом и заниженной талией сидело на женственной фигуре Бетти как влитое, словно было сшито на заказ. Вырез «лодочка» демонстрировал ее ключицы и подчеркивал грудь в достаточной степени, чтобы заинтересовать судей, но не настолько, чтобы унизить бабушку и дедушку. Две недели назад она в последний раз видела Эйба.

Бетти посмотрела вниз.

– Попробую другой бюстгальтер, этот не подходит.

* * *

На следующий день, за восемь часов до начала конкурса, Бетти подготовилась морально и физически. Она стояла посреди спальни в платье, натянутом и застегнутом до талии, с полочками лифа, раскрытыми и поникшими вокруг живота, бедер и ягодиц, как лепестки цветка.

Когда Джорджия и Дорис вошли, Бетти указала на свой комод. На нем лежала катушка синих хлопчатобумажных ниток с тремя торчащими иголками. На спинку стула были накинуты тонкие лоскутки ткани синих оттенков. Будучи заядлой и запасливой швеей, бабушка всегда хранила остатки тканей.

– Чего вы ждёте? – спросила Бетти. – Сшейте его на мне.

Час спустя синее платье мечты Бетти и бабушки, раскроенное, лежало кусками на полу спальни.

– Мы пытались, – сказала Джорджия.

– Интересно, что ты такое ела, – произнесла Дорис.

– Почему?

– Потому что единственное, что в тебе увеличилось, это грудь.

Бетти посмотрела вниз, неуверенная, ошибалась ли Дорис или была права. Затем она развернулась и посмотрела на свой будильник.

– Ты знаешь, который сейчас час? – спросила она.

Джорджия засмеялась.

– Конечно, знаю. Пора выбрать другое платье.

Глава 22

Бетти

Бетти разгладила на себе ленту с надписью «Мисс летний курорт Штернов». Она натянула ее посильнее – складки были неприемлемы – даже если это означало, что слово «курорт» сместилось на бедро и скрылось под левой рукой.

Она подняла голову и расправила плечи. Никакой сутулости. Руки по бокам, ладони повернуты вперед, как у балерины. Бетти сделала глубокий, успокаивающий вдох. Когда выдохнула, очередь, в которой она стояла, начала двигаться вперед. Четвертая в процессии из двадцати девушек в купальниках, Бетти следовала инструкциям и вошла в павильон Северного берега в двух шагах позади «Мисс курорт Глассмана» и в двух шагах перед «Мисс отель Мендельсон Атлантик», надпись на ленте которой была неразборчивой из-за букв, пришитых близко друг к другу.

Подойдя к предназначенному для нее месту на сцене, Бетти улыбнулась и повернулась лицом к зрителям. Она смотрела этот конкурс каждое лето. Неужели в павильоне всегда было так многолюдно?

Женщины обмахивались буклетами. Дети ерзали на стульях. Мужчины наблюдали и ждали, поглядывая на наручные или карманные часы. Миссис Марта Букбиндер, ведущая конкурса, постучала по микрофону. Пришло время.

Миссис Букбиндер представила пять членов жюри из Бней-Брит, что казалось Бетти логичным, поскольку еврейская общественная организация выступала спонсором данного конкурса и являлась самой активной общественной группой в Саут-Хейвен. Бетти не знала, как эти люди получили такое завидное назначение. Ее судьба была в их руках. В буквальном смысле. Члены жюри держали в руках карандаши и планшеты, в которых собирались записывать произведенное девушками впечатление, а также их оценки за конкурс купальников и вечерних платьев.

Разумнее было не рассматривать жюри, поэтому Бетти посмотрела прямо вперед, в конец павильона, где за последним рядом сидений стояли люди. Она устремила взгляд поверх голов присутствующих. Бетти знала, что Эйба там не было. Если бы он появился, ей не пришлось бы его искать, она бы почувствовала его присутствие. Но в ее душе поселилась пустота, Бетти не ощущала волнительного предвкушения, не трепетала от неописуемой радости. Он не приедет. Микрофон издал громкий треск.

– Добро пожаловать на ежегодный конкурс «Мисс Саут-Хейвен», – произнесла миссис Букбиндер. Толпа захлопала, несколько мальчишек засвистели. – Ну-ну. Придержите свои аплодисменты. Сегодня мы выберем нашу «Мисс Саут-Хейвен пятьдесят первого года». – Миссис Букбиндер кратко рассказала обо всех комитетах и мероприятиях Бней-Брит, расписании субботних служб в синагоге и напомнила о встрече Корпорации развития Израиля. Затем миссис Букбиндер наклонилась к микрофону. – Теперь можете похлопать.

Ее слова словно повернули выключатель. Большей частью благовоспитанная толпа разразилась бурными овациями. Некоторые парни и мужчины выкрикивали радостные приветствия и свистели, хотя конкурсантки еще ничего не сделали. Создавалось впечатление, что всех присутствующих целое лето держали взаперти, когда на самом деле летнее время в Саут-Хейвене ассоциировалось с развлечениями, возможностями и пляжами, заполненными красотками в купальниках.

Красивые девушки делали из взрослых мужчин дураков.

Так бы сказала бабушка, но Бетти подумала об этом сама. И все же капельки пота стекали по спине Бетти. Ее не волновало, как она себя чувствовала, главное, чтобы никто этого не видел. Важно было лишь то, как она выглядела.

Первой вызвали Альму Голдберг, «Мисс курорт Фидельмана». Она вышла на середину сцены, остановилась, затем прошла по подиуму, который тянулся вдоль десяти рядов, возвышаясь над зрителями. Она остановилась, развернулась и вернулась на свое место в ряду. Все это время объявлялись ее имя, параметры, какую школу она окончила и как стремится стать образцовой женой и матерью, хотя Бетти сомневалась, что из-за громкого шума в павильоне что-то из этого было слышно.

Члены жюри посмотрели на нее и сделали какие-то записи. Затем снова посмотрели и еще что-то записали. Сердце Бетти неистово колотилось. Она не ожидала, что будет так нервничать, но из-за напряжения Бетти пропустила большую часть представлений о «Мисс коттеджи Келлмана» и «Мисс курорт Левина». Каждая из девушек прошлась по подиуму в туфлях с открытым носком и купальнике, который подчеркивал ее округлости. На них были обычные купальники – один в желтую клетку, другой в морскую полоску. Блестящий фиолетовый купальник Бетти, возможно, был слишком модным для этого показа.

Далее пригласили «Мисс летний курорт Штернов». Бетти услышала эти слова. Но ее сознание затуманилось, и словно из ниоткуда накатила тошнота. Глубокий вдох. Еще один.

«Мисс курорт Левина» прошептала, вернувшись на свое место:

– Это ты, иди.

Бетти вышла вперёд.

* * *

На западной стороне павильона Северного берега, в зале для игры в бинго, превращенном в раздевалку, девушкам было предоставлено десять минут, чтобы переодеться из купальников в вечерние платья и освежить макияж. Бетти натянула перчатки и надела розовые атласные туфли-лодочки с выпускного вечера, которые достала из глубин своего шкафа. Туфли гармонировали с платьем Бетти, словно их специально покрасили в тон.

– Хочешь, чтобы я завязала твой бант?

Бетти обернулась и увидела Нэнси Грин, «Мисс курорт Гроссингера», действующую «Мисс Саут-Хейвен» в бледно-зеленом платье из тафты с заниженной талией и волнистым подолом, который едва прикрывал колени. Глубокое круглое декольте было отделано золотом, подчеркивая медные крапинки в карих глазах Нэнси. Ее кожа была чистой и нежной, подводка для глаз – аккуратной, а коралловая помада к лицу. Довольно откровенное декольте Нэнси должно было несомненно повлиять на жюри.

Нэнси была не только сексуальной, но и очаровательной и утонченной.

И она была милой. Бетти застонала, но скрыла это кашлем.

Бетти приподняла оба конца ленты у себя на талии.

– Спасибо. – Она никак не смогла бы завязать красивый бант у себя на спине. – Я это как-то не продумала.

Нэнси встала позади Бетти и потянула за широкие концы ленты.

– Вот так. Ты прекрасно выглядишь в розовом.

– Изначально я хотела надеть не это платье, но все равно спасибо, – сказала Бетти. – С синим произошло небольшое недоразумение.

Нэнси наклонилась ближе.

– Открою тебе секрет. Это платье тоже не было моим первоначальным выбором. У меня был прелестный персиковый наряд, который я приобрела в бутике в Париже.

Бетти наклонилась, сгорая от нетерпения услышать рассказ о парижской моде.

– Почему ты его не надела?

– Проблема в том, что оно мне маленькое. Даже спустя месяцы оно по-прежнему на мне не сходится. Я тоже набрала в груди, – прошептала Нэнси и опустила взгляд на свою грудь.

Бетти не понимала, почему Нэнси была такой добродушной и зачем рассказала столь личную информацию.

– Пора снова занять свои места, – сказала она.

Девушки встали в том же порядке, как и раньше, кроме Нэнси, которая придвинулась ближе к Бетти. Все поправили свои ленты.

– Я пожелала бы тебе удачи, но сама хочу победить, – прошептала Нэнси. – Это мой последний шанс.

– И мой тоже.

– Точно. Я слышала, что ты собираешься уехать в колледж.

– Да, собираюсь. В Нью-Йорк.

– Я знакома с другими девушками, которые говорили, что собираются учиться в колледже.

– Я поеду в колледж, – настаивала Бетти.

– Что ж, рада за тебя, – сказала Нэнси. – Надеюсь, у тебя все получится.

По какой-то причине Бетти поверила ей.

Нэнси вздохнула.

– Знаешь, если я сегодня одержу победу, то стану единственной девушкой, которая завоевала этот титул трижды. Этот день стал бы лучшим в моей жизни. – Ее голос звучал тихо и мечтательно.

Бетти хотела победить, но даже если бы сегодня завоевала корону и ленту, ее лучшие дни были ещё впереди.

Нэнси посмотрела в пол, повела плечами и наклонилась к Бетти. Так близко, насколько это было возможно.

– Тошнота пройдет, – прошептала она. – Попробуй соленый крекер.

– Ладно, – ответила Бетти, но у нее не было ни времени, ни желания разгадывать, что Нэнси имела в виду.

Когда настала ее очередь снова идти по подиуму, Бетти посмотрела по сторонам и выбрала несколько зрителей из зала, которым улыбнулась. Она сосредоточилась на них, что помогло сдержать слезы. С каждым шагом ее ноги слабели. Его не было в зале. Глупо было на это надеяться. А если он вообще никогда не вернется? Делая шаг за шагом, она повторяла про себя: «Он любит меня».

Марв сидел между матерью и Элеонорой. Он был порядочным парнем и таким же хорошим другом. Он заслуживал более милую девушку, чем Элеонора, и не такую резкую. Девушку, которая не желала кого-то другого. Бетти улыбнулась ему, и, прежде чем она развернулась на краю подиума, Марв улыбнулся в ответ.

Взглянув на каждого из судей, Бетти улыбнулась и слегка кивнула, а потом, как Нэнси, подмигнула.

Встав на место под звуки аплодисментов, она заметила в конце второго ряда справа бабушку и дедушку, которые громко хлопали и широко улыбались. Рядом с ними сидели родители Бетти, они тоже улыбались. Они приехали! Все гордились ей, как она себе и представляла. И как она надеялась, этот день был почти идеальным.

* * *

Миссис Букбиндер порылась в бумагах, посмотрела на жюри и улыбнулась. Она стояла справа от конкурсанток, и четыре букета красных роз, один больше другого, лежали на сцене, перевязанные розовыми лентами. Она подняла первый букет.

– Итак, наша третья вице-мисс… «Мисс курорт Глассмана»

Толпа зааплодировала. Все девушки тоже захлопали в ладоши, как их проинструктировали, а третья вице-мисс забрала свой букет и встала рядом с миссис Букбиндер. Бетти казалось, что ее сейчас вырвет. Она так долго хотела этого, что от одной только мысли о том, что ее мечта может стать реальностью, у нее закружилась голова.

– Наша вторая вице-мисс… «Мисс курорт Фидельмана». – Бетти захлопала в ладоши и улыбнулась, но все звуки затихли, как будто она зашла в свою спальню и закрыла дверь и все окна.

Удерживая в руках по меньшей мере дюжину роз, миссис Букбиндер произнесла:

– «Мисс курорт Гроссингера» – наша первая вице-мисс.

Нэнси не победила!

Толпа зааплодировала. Бетти сжала руку Нэнси. Было ли это поздравление или проявление сочувствия? Бетти не знала, но наклонилась и поцеловала Нэнси в щеку. Нэнси улыбнулась и помахала зрителям. Бетти знала, что улыбка была фальшивой, а приветствие рукой – заученным жестом.

Но это ничего не значило. На сцене стояло еще семнадцать красивых девушек, и все они подготовились и навели красоту. Все они хотели заполучить титул по любой из сотен причин. Может, Бетти стоило отступить? У нее уже столько всего было – заботливые бабушка с дедушкой, молодой человек, который ее любил, друзья, которые ценили ее, образование и будущее, которое было у нее почти в кармане. Она сделала глубокий вдох, и ее сердце наполнилось благодарностью за свою счастливую судьбу. Что бы дальше не произошло, Бетти собиралась запомнить это чувство покоя и благодарности на всю оставшуюся жизнь.

Затем, без лишних слов – или паузы – миссис Букбиндер постучала по микрофону. Ей нравилось постукивать по микрофону. Она хлопнула в ладоши, как учитель, требующий внимания непослушных детей. Вся эта суматоха на мгновение вселила в Бетти надежду – да, она желала победы, может, даже больше, чем остальные девушки. У нее было право находиться здесь. Бетти провела руками по платью сзади и скрестила пальцы.

Миссис Букбиндер откашлялась.

– Я безумно рада объявить, что «Мисс Саут-Хейвен пятьдесят первого года» стала… – Она повернулась и улыбнулась Бетти, затем вернула свое внимание к зрителям. – «Мисс летний курорт Штернов», мисс Бетти Штерн!

Вспышки фотоаппаратов озарили зал. Бетти видела только яркие огни. Она была в шоке – но так ли это было на самом деле? Она потеряла дар речи, кто-то снял с нее ленту с надписью курорта Штернов – подождите! Может быть, она хотела оставить ее себе – и накинул другую через голову, на плечо и поперек груди и бедер, затем разгладил ее. Бетти понятия не имела, кто прикасался к ней, но решила, что это не имеет значения. Она выиграла титул.

Бетти стала «Мисс Саут-Хейвен».

Кто-то вложил ей в руки букет по меньшей мере из двух дюжин красных роз, а еще кто-то надел что-то ей на голову. Боже! Диадема! Бетти чуть приподняла подбородок, чтобы диадему было видно на всех фотографиях. Ведь эти фотографии должны были напечатать во всех газетах, которые непременно упомянули бы о курорте ее бабушки и дедушки. Ей хотелось бы увидеть их реакцию.

Бетти вышла на середину подиума. Вот что значит быть кинозвездой или королевой Елизаветой? Ее мысли резко перескочили на Нэнси Грин и ее поездку в Европу или ту Европу, которую она представляла себе по книгам и фильмам. В следующий момент ее словно окатили ледяной водой, она замерла от шока и почувствовала головокружение. Бетти повернулась и с удивлением посмотрела на Нэнси.

Волна тошноты подступила к горлу Бетти. «Тошнота пройдет». Откуда Нэнси узнала, что Бетти тошнило?

К тому же у нее кружилась голова, и новое платье не подходило по размеру. Если подумать, то большинство ее блузок стали тесными в груди.

«Нет, пожалуйста, нет!»

– Извините, мне нужно уйти, – сказала Бетти. Она резко развернулась. Подставка для микрофона закачалась, когда она пихнула свой букет Нэнси, не зная и не заботясь о том, упал ли он на пол.

Когда у нее была последняя менструация?

Бетти вырвалась из чьих-то незнакомых рук, пытавшихся удержать ее.

– Мне нужно уйти. – Ее вот-вот стошнит. Бетти оттолкнула толпу доброжелательных девушек, которая становилась все больше. Она бросилась вниз по ступенькам со сцены. Диадема соскользнула, но Бетти не остановилась, чтобы поднять ее. Да, ее сейчас стошнит.

– Бетти! – крикнул то ли Зейде, то ли Джо. Она не могла сказать. Их голоса – единственное, в чем они были похожи.

Бетти скинула туфли-лодочки и побежала по проходу к выходу из павильона. Когда она достигла двери и выскочила наружу, то услышала нечеткие глухие удары, словно кто-то постучал по микрофону.

Бетти добежала до края пляжа и резко остановилась. Ее вырвало прямо на землю. Когда желудок опустел, ей стало легче: больше не мутило, и голова не кружилась. Бетти шагнула на песок, больше не светлый, теплый и мягкий, как раньше, убаюкивавший ее, если она приляжет. Он был холодным и влажным, похожим на зыбучие пески, готовые поглотить ее. Озеро впереди выглядело спокойным, но зловещим, а не чудесным. Бетти уставилась на маяк, который служил путеводной звездой не только кораблям. Если бы она продолжала смотреть на его несокрушимую мощь, возможно, земля перестала бы шататься у нее под ногами. Бетти покачнулась, ее ноги подкосились, и она опустилась на землю, песок прилип к рвоте на ее подоле. Бабушка разозлилась бы. Бетти услышала голос Эйба, отдавшийся далеким эхом позади нее, и маяк распался на куски, как будто она смотрела на него сквозь сложные цвета калейдоскопа. Яркий солнечный день, голубое небо над головой – все потускнело до зловещего серого.

И погрузилось во тьму.

Глава 23

Буп

Буп надела белые льняные брюки и намеренно измятую тунику лавандового цвета. Мятый хлопок вызывал у нее желание немедленно взяться за утюг, но выглаженная, гладкая, жесткая ткань была не свойственна ее стилю. Она нанесла на губы бледно-розовую помаду, достаточно яркую для лета, но не настолько бледную, чтобы губы слились с кожей на лице. Она увидела такой образ в одном журнале и подумала, что модели выглядят блеклыми.

– Ты такая красивая, – сказала Ханна, входя в гостиную. Ее длинные волосы были подстрижены в прямую стрижку, и она позволяла им высохнуть естественной волной, но при этом они не выглядели растрепанными. На ее свободном трикотажном темно-синем платье-футболке не было дырок. Буп не собиралась озвучивать это, но Ханна уже была похожа на будущую мамочку.

– Ты принарядилась, – заметила Ханна.

– Ничего нарядного. Не совсем. – Буп вспомнила времена чулок и туфель на каблуках, атласа и шелка. – Я подумала, что ты могла бы подбросить меня до Джорджии, а потом смотаться отсюда и отправиться домой к Кларку. Как я понимаю, он уже вернулся в Каламазу.

– Да, вернулся. – Ханна улыбнулась.

– Что ж, ты была права. В случае с Джорджией хорошее перевешивает боль. И я уже потеряла достаточно любимых людей. – Бабушку, Зейде, Марвина и слишком много друзей. Когда она была маленькой, она потеряла Тилли и Джо. Буп не собиралась терять еще и Джорджию. Не теперь, когда у нее был выбор.

– Это одна из хороших новостей за сегодняшнее утро. Вот еще одна. – Ханна положила на колени Буп маленький сверток, завернутый в тонкую розовую оберточную бумагу.

– Что это? – Пульс Буп участился. Она знала.

– Открой его, – велела Ханна.

Буп понадобилось отвернуть лишь один край обертки и увидеть розовый кусочек ткани с фрагментом вышивки, чтобы убедиться наверняка. Это была ее лента «Мисс Саут-Хейвен 1951». Несмотря на сильное желание, она не решалась взглянуть на нее, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ленте. Буп положила руку на грудь, словно давая клятву верности флагу, и ее сердце забилось, может быть, так же быстро и сильно, как в тот день, когда объявили ее имя, и ее мечта осуществилась. А вдруг, это все-таки было ошибкой. Была ли Джорджия права с самого начала?

– Где, черт возьми, ты ее нашла?

– Ты ведь знаешь нашу Эмму. Она ничего не выкидывает. Я заставила ее сразу же прислать это.

Буп полностью раскрыла оберточную бумагу, но не взяла ленту в руки.

– Дедушка не должен был отдавать ее нам. Эмма почистила ее. Она выглядит как новая, но это твоя лента. Хочешь, чтобы я ее развернула?

Буп сложила руки поверх прохладного атласа, неровные края вышивки ласкали ее ладони. Она покачала головой.

– Пока нет.

– Ты должна принимать свою жизнь любой, ценить как хорошее, так и плохое, – сказала Ханна. – Именно такой опыт делает тебя той, кто ты есть.

Несмотря на ее неопределенные отношения и интересное положение, Ханна была храброй и не боялась правды.

У своей внучки Буп многому могла научиться.

Она сжала руки в кулаки, но не в знак выражения гнева, а чтобы собраться с силами.

– Ты действительно так считаешь?

– Конечно, да.

– Тогда я хочу, чтобы ты нашла Эйба. Даже если это некролог, я хочу знать.

– Ты уверена?

Буп нуждалась в определенности, даже если она не сопровождалась ответами.

– Уверена. И есть еще кое-что, не подлежащее обсуждению.

– Что же?

– После того, как подбросишь меня до Джорджии, езжай прямиком домой. Настало время получить ответы нам обеим.

* * *

Не случайно фиолетовая трость Буп сочеталась с ее лавандовой туникой – не то чтобы ей когда-либо требовался повод для ношения аксессуаров. Буп не только нуждалась в трости, чтобы преодолеть бесчисленные коридоры реабилитационного центра «Лайтхаус», но и должна была выглядеть модно, чтобы ее не приняли за пациента. Буп шла медленно и неторопливо, опираясь на трость, чтобы не упасть и чтобы немного ослабить давление на ногу. Она прошла один коридор, следом другой, мимо рядов инвалидных колясок и небольшой группы ходунков с теннисными мячами, прикрепленными к ножкам.

Пока еще Буп не нуждалась ни в одном из этих приспособлений. Она с благодарностью принимала свою старость. Была рада, что стареет. Она пережила Марвина и большинство своих друзей. Тот факт, что Джорджия и Дорис все еще живы, был аномалией. Она это понимала и не хотела принимать как должное, тратить время впустую или на сожаления. Если бы Буп была католичкой, она бы перекрестилась, но сейчас лишь смотрела вперед и уверенно двигалась дальше, как посетитель с определенной целью.

Она была нужна Джорджии.

И она нуждалась в Джорджии. Независимо от того, что Джорджия сделала или не сделала, они были семьей. Буп не отворачивалась от семьи.

Буп остановилась и посмотрела на свое отражение в стекле какой-то цветочной репродукции в рамке. Она соблюдала подобный ритуал каждый день, прежде чем зайти к Марвину, когда навещала его в доме престарелых. Даже когда он перестал узнавать ее, Буп всегда настаивала на том, чтобы посмотреть на себя.

Несколько секунд спустя, поборов свой гнев – возможно, отпихнув его в сторону – Буп закинула сумку за спину и встала у открытой двери. Джорджия лежала в кровати, откинувшись на груду подушек. Она была одета в персиковый махровый халат на молнии, хотя еще не было шести часов. Ее волосы были расчесаны, но не уложены. Она выглядела бледнее, чем обычно, и к тому же худее. Как такое могло быть? Прошло всего несколько дней. Они ее не кормили, что ли?

Джорджия посмотрела на Буп и улыбнулась.

– Я не была уверена, что снова увижу тебя.

– Я тоже. – Буп улыбнулась. – Ты ужасно выглядишь.

Джорджия провела рукой по волосам и рассмеялась.

– Я знаю.

Буп вошла в палату. Помещение было просторнее, чем больничная палата. Хотя у кровати по-прежнему имелись боковые панели, здесь не было ни мониторов, ни аппаратов, ни капельниц. На стене висел телевизор, закрепленный на металлическом каркасе. В комнате стояли три строгих стула с мягкой обивкой, небольшой комод и прикроватная тумбочка. Через два широких окна с вертикальными жалюзи в помещение проникали последние лучи летнего дня. Не говоря ни слова, Буп положила книгу в мягкой обложке на прикроватную тумбочку возле ряда запечатанных стаканчиков с желе, а затем устроилась на стуле у изножья кровати Джорджии.

– Тебе стоило бы сказать им, что ты не любишь зеленое желе, – сказала Буп.

– А кто-нибудь вообще его любит?

Много лет назад Буп проглотила бы его без ложки, просто потому, что это было запрещено. Как только они с Марвом согласились, что не будут соблюдать традиции кошерной еды дома, Буп научилась тонкому искусству приготовления желейных салатов из фруктов, зефира и разноцветного слоеного желе различных форм.

– Что говорит доктор? – спросила она Джорджию.

– Что я проведу здесь от двух до четырех недель, в зависимости от состояния.

Джорджия выздоровеет. Может, ее выпустят раньше за хорошее поведение, как делают в тюрьме. Буп села прямее.

– И что потом?

– Я не знаю.

– Что значит, ты не знаешь? Они просто выставят тебя в вестибюль и посоветуют быть осторожнее на выходе, чтобы не получить дверью по заднице? Должен быть какой-то план.

У Джорджии всегда был план… и запасной план.

– Мой единственный план – это еще раз попросить прощения. И загладить свою вину перед тобой, если получится. Ты сможешь простить меня?

– Меня бы здесь не было, если бы не смогла.

Джорджия всхлипнула и сделала такой глубокий вдох, что все ее тело напряглось.

А затем заплакала.

И хотя предательство упорно прилипало к Буп как колючий репей, она продолжала отрывать его каждый раз, когда замечала.

– Перестань плакать, – велела Буп, протянув Джорджии салфетку.

– Я просто очень рада, что получила второй шанс.

– Тебе понадобится больше, чем это – тебе понадобится место, где ты сможешь идти на поправку и отдыхать, когда они закончат с тобой.

– Я вернусь домой. Уверена, что смогу попросить кого-нибудь из друзей помочь мне. Могу нанять кого-нибудь.

– Ничего подобного ты не сделаешь. Ты поедешь домой со мной.

Джорджия не могла вернуться в Бока, где у нее не было семьи. Буп была ее семьей. Ей придется отложить свои планы на переезд, пока Джорджия в буквальном смысле не встанет на ноги.

– Мы переделаем телевизионную комнату в спальню для тебя, и ты останешься там столько, сколько тебе понадобится.

Джорджия положила руку на сердце.

– Ты уверена?

Буп кивнула, к горлу подступил комок, а сердце сжалось от воспоминаний, как они были маленькими девочками и думали, что вырастут и будут жить в соседних домах. Теперь они будут жить в одном доме.

Джорджия закрыла глаза, и ее грудь начала подниматься и опускаться с медленными, глубокими вдохами. Буп наблюдала за своей подругой так же, как она наблюдала за спящим новорожденным Стюартом в пятьдесят втором и за их пятнадцатилетней собакой Лиззи в семидесятые годы.

Как только Буп убедилась, что дыхание не остановится, она поставила свою сумку на колени и заглянула в ее бездонные недра. Кошелек, расческа, колода карт, салфетки, освежающие драже «Тик-Так», леденцы в виде спасательных кругов «Лайф Сейвер», компактная пудра, расческа. Она положила сумку на прикроватную тумбочку, затем засунула внутрь руку, порылась на дне и вытащила два забытых тюбика помады. Она вертела их в руках, ожидая, когда Джорджия проснется.

Несколько минут спустя Джорджия открыла глаза.

– Ты все еще здесь.

– Ясное дело, я здесь. – Буп протянула помады Джорджии. – Выбери одну.

Она положила тюбики на кровать, и Джорджия отрыла каждый, внимательно изучая цвета. Одна – нейтрально розовато-лиловая. Вторая – сверкающий персик. Буп было все равно, какую выберет Джорджия. Суть заключалась не в этом.

– Если ты хорошо выглядишь, то будешь чувствовать себя хорошо, или, по крайней мере, лучше. – Буп верила в это. – Кстати, когда ты в последний раз делала маникюр?

* * *

Поначалу ежедневные визиты в реабилитационный центр «Лайтхаус» были посвящены исключительно Джорджии. Буп присутствовала на консультациях с терапевтами и врачами. Они прогуливались по коридорам, и Буп приносила черничные кексы, чтобы угостить персонал. В другой раз она заказала еду из «Великолепного Будды», чтобы дать Джорджии отдохнуть от больничной пищи.

– Ты уже столько всего сделала для меня. Но не могла бы оказать мне одну услугу? – спросила Джорджия после того, как выиграла очередную раздачу в Джин Рамми.

В серьезные моменты Буп была склонна к сарказму, «Да я только что сделала это», пронеслось у нее в голове. Но из уважения к обстоятельствам она сдержалась.

– Конечно.

– Я абсолютно уверена, что Шарлотте из палаты № 209 не помешало бы немного «Лилового сияния». И, возможно, дружеского общения.

Джорджия всегда умела общаться с людьми и хорошо запоминала имена, но сейчас она ещё и название помады вспомнила. Просто бальзам на душу Бетти.

– Это и есть услуга?

– Да. Она находилась тут ещё до того, как меня положили, и ее почти никто не навещает. Я повстречалась с ней в физиотерапевтическом кабинете. Милая дама. Возможно, немного бледная. Я не сомневаюсь, что ты точно знаешь, что нужно сделать, чтобы поднять ей настроение.

* * *

– Тук-тук, – сказала Буп через открытую дверь палаты № 209. Она заглянула внутрь.

На кровати сидела женщина, накинув на ноги бежевое вязаное английской резинкой покрывало. Ханна принесла лёгкое стёганое одеяло с цветочным рисунком и такие же наволочки для кровати Джорджии, чтобы немного украсить ее комнату. Никаких бежевых вязаных покрывал для Джорджии.

– Входите, входите, – сказала женщина. – Я – Шарлотта Леви, у меня разрыв мениска.

– Я – Бук Пек…

– Та, что с помадой, да, я знаю. У меня есть шанс прилично выглядеть? – Шарлотта указала на свое лицо, как будто была Кэрол Меррилл из телевизионной игры «Давайте заключим сделку».

– Я всего лишь принесла помады, чтобы Джорджия почувствовала себя лучше, – сказала Буп.

– Нужно попросить свою племянницу принести мне что-нибудь поприличнее.

– От этого вам станет веселее.

Буп поняла, что именно об этом и просила Шарлотта, о средстве «почувствовать себя лучше» по мере того, как она выздоравливала. Никто здесь не относился к этому человеку из 209-й палаты как к женщине, а только как к пациентке. Буп вытащила из своей сумки футляр на молнии.

– Я протёрла их спиртом перед своим приходом. Пробуйте то, что вам нравится. – Буп поставила маленькое увеличительное зеркальце на поднос у кровати.

– Серьезно? – Шарлотта сняла крышку с каждого тюбика помады и внимательно рассмотрела их. Затем просмотрела помады по второму кругу, прежде чем нанести на губы, как и предсказала Джорджия, «Лиловое сияние».

– Благодаря цвету этой помады ваши щеки кажутся розовыми, – сказала Буп.

– Тут это просто необходимо.

– Если для вас имеет значение собственное самочувствие и вам нравится, как вы выглядите с этой помадой, тогда вы правы. Оставьте ее себе. Это не мой цвет. – Безусловно, это был ее цвет. – Итак, как прошел ваш день? Вас кто-нибудь навещал?

– Да. Вы. – Шарлотта улыбнулась.

* * *

На следующий день после того, как она навестила Шарлотту, и затем каждый день в течение двух недель, Буп появлялась в реабилитационном центре «Лайтхаус» с волшебной сумкой, как у Мэри Поппинс. Буп совершала свой собственный обход, стараясь не путаться под ногами у медсестер, терапевтов, врачей, диетологов, посетителей и незаинтересованных пациентов.

Однажды, как только Джорджия отправилась на физиотерапию, Буп одолжила Поппи Миллер из 226-й палаты шелковый шарфик с ручной росписью и показала ей, как завязать его в идеальный пышный бант вокруг шеи, затем в богемный головной убор, а потом как накинуть на плечи в качестве шали, но так, чтобы она не спадала.

Для Шарлотты Буп развернула хлопчатобумажный плед и повесила его на спинку кровати. Он был голубого цвета с подсолнухами. Несомненно лучше, чем бежевая английская резинка.

Непокорные седые пряди Морин Тернер из палаты № 202 вели себя так же, как чуб Стюарта, когда он был мальчиком. Буп предпочитала не ассоциировать слово «непокорные» с семидесятидевятилетней Морин и ее переломом бедра. К счастью, Буп обнаружила набор изящных заколок с цветочками, которые решили проблему ее волос.

Именно в тот день Буп узнала, что у них с Морин было намного больше общего, чем любовь к «Персиковому пуху» от L’Oréal (этот цвет больше подходил Джорджии, но Буп знала, что она не прочь поделиться «образом»). Морин была армейской медсестрой и вдовой участника войны. Она выросла в Детройте, а затем переехала в пригород, когда вышла замуж – и, как и Буп, поселилась в Скоки.

Детство в Детройте в тридцатые и сороковые годы для мичиганца было довольно обычной историей происхождения. Это крупнейший город штата с самым большим количеством рабочих мест. Или когда-то таким был.

Если бы все сложилось по-другому, Буп могла бы оказаться в Детройте вместе с Эйбом. Хотя они планировали покорять Нью-Йорк, Буп обладала умением оценивать вещи с высоты прожитых лет. Она понимала, что, если бы они были вместе, их жизнь могла бы сложиться иначе, чем ожидалось. Вопрос «что, если» был единственным, на который невозможно было дать достаточный ответ, потому что его никто не знал. Никто не мог знать. Но, может быть, Буп могла бы приблизиться к разгадке.

– Вы когда-нибудь слышали о магазине, которым владела семья по фамилии Барски? – спросила она.

– Баркси? Нет, думаю, не слышала. А что? – спросила Морин.

– Не так, правильно Барски. Б-А-Р-С… Ладно, забудьте. Просто воспоминание. Это неважно.

– Все наши воспоминания важны. Вы должны держаться за них как можно дольше, вам так не кажется?

Буп понимала, что Морин была права. Но она пришла сюда не для этого.

– Почему бы вам не попросить свою невестку принести вам какую-нибудь другую одежду? Разве вам не хотелось бы снять этот халат? Я уверена, что в вашем гардеробе есть что-нибудь, что не выглядит как Пепто-Бисмол. – Они засмеялись.

Давным-давно, ещё до того, как она стала невестой, домохозяйкой и матерью, Буп мечтала поделиться своей страстью и знаниями об одежде и макияже с другими. В своем юном воображении она представляла звук высоких каблуков и стук клавиш пишущей машинки. В реальности она слышала шарканье тапочек и включенные на большую громкость телевизоры.

Мода всегда была источником счастья для Буп, и она всегда верила, что это принесет радость и другим.

Лучше здесь и сейчас, чем никогда.

* * *

Следующий день был днем маникюра.

Буп вышла из палаты Джорджии и посмотрела в конец коридора. Она не увидела никого, кроме мистера Марко с ходунками, которые он называл Люсиль.

– Надеюсь, с Натали ничего не случилось, – прошептала Буп. Она села на стул, который привыкла считать «своим» и на спинку которого повесила кардиган на случай прохлады. – Она никогда не опаздывает.

– Я здесь! – Натали ворвалась в палату и прямиком направилась к краю кровати Джорджии. – Простите за опоздание. Это непрофессионально. Просто Пайпер вернулась домой на день раньше, и это здорово, потому что я смогу ее видеть, но я заканчиваю программу конкурса красоты и работаю над расписанием на тот день, а это отнимает намного больше времени, чем я думала.

– Как я могу помочь? – поинтересовалась Буп. – Запечатывать конверты? Накричать на кого-нибудь?

Натали хихикнула и покраснела до цвета розовых пионов.

– Вы не согласитесь подняться на сцену, чтобы короновать новую «Мисс Саут-Хейвен»?

Буп уставилась на Натали, а Джорджия уставилась на Буп. Выйти на сцену во время конкурса «Мисс Саут-Хейвен»? Буп не была уверена, что сможет это сделать.

– Должен быть кто-то получше меня. Местная знаменитость? Мэр?

– Я думаю, ты – местная знаменитость, – произнесла Джорджия. – Если ты этого хочешь.

– Подумайте об этом, – попросила Натали. – Последняя «Мисс Саут-Хейвен» коронует нынешнюю. Думаю, это было бы идеально. И мне не помешал бы резонанс, как эгоистично это не звучало бы.

– Что это значит? – спросила Буп.

– У меня только что состоялась очередная встреча с моим бухгалтером. Похоже, это лето станет последним для салона. – Натали откинула вьющиеся черные волосы от своего круглого лица, в глазах заблестели слезы.

Буп расстегнула чемоданчик Натали и достала мерцающий лак для ногтей цвета шампанского для Джорджии. Она встряхнула флакончик, протянула его Натали.

– Что случилось?

– У меня недостаточно прибыли, чтобы платить аренду за салон и квартиру над ним с октября по май. И согласно прогнозным показателям я не смогу заработать за оставшуюся часть лета необходимую сумму, чтобы это компенсировать. В прошлом году было трудно, но я смогла. Я правда не хочу переезжать, пока Пайпер не закончит десятый класс, но дети быстро приспосабливаются к новому, так ведь?

– А есть другие варианты? Не может это быть таким черно-белым, – возразила Джорджия.

Она была права. Проблема была средней тяжести.

– Мне придется устроиться на работу, но после того, как продам мебель и оборудование, мне хватит на несколько месяцев, и родители немного помогут. Самое главное, чтобы у Пайпер была стабильность. Если бы дело касалось только меня, я могла бы жить где угодно. На диване у подруги, в подсобке салона, но не с Пайпер. Ей нужен дом.

– Ты ее дом, – сказала Буп. – Но у меня есть идея. Она прошептала что-то Джорджии. Та прошептала что-то в ответ.

– Переезжай жить к нам, – сказали они в унисон.

– Что? – воскликнула Натали.

– Переезжай. Жить. К нам, – медленно произнесла Джорджия, как будто Натали не поняла этих слов.

– У меня полно свободного места, – сказала Буп.

– Ты видела этот просторный старый дом? – спросила Джорджия. – Ты бы оказала Буп услугу. Даже нам обеим. Я переезжаю к ней на какое-то время.

– Вы меня едва знаете. И у меня дочь-подросток. – Натали сглотнула. – Зачем вам это делать?

Буп хотела, чтобы ее дом снова был полон, теперь это могло произойти.

– Ты мне нравишься. Всегда нравилась. Ты добрая и великодушная, ты мать-одиночка, которой нужна передышка, а подростки меня не пугают.

Сан-Диего придется подождать.

Глаза Натали наполнились слезами, пока она подпиливала ногти Джорджии.

– Вы – моя спасительница. – Она откашлялась, когда ее голос сорвался от грусти и благодарности. – Но вы точно уверены, что не против помочь нам?

– А ты не против помочь нам? – спросила Буп в ответ. – Мы две довольно дерзкие старушки.

Натали засмеялась, вытирая слезы и следы потекшей туши.

– Конечно же, нет, – ответила она. – Для этого и существуют друзья.

Глава 24

Бетти

Легкое покрывало казалось Бетти тяжелым, ее ноги словно были погребены под песком. Она откинула розовое одеяло и увидела, что ее туфли и чулки сняты. Бетти села. Как она сюда попала? Почему у нее болела голова?

– Я в порядке.

Она знала, что с ней не все в порядке, но окружающим говорили именно так.

Бабушка легонько толкнула ее в плечо, и Бетти снова легла.

– Забудь о том, что ты сбила с ног половину девушек и сбежала со сцены. Тебя вырвало, потом ты потеряла сознание. Тепловой удар – возможно. Переутомление – определённо. – Бабушка воображала себя превосходным специалистом по постановке диагнозов. – Доктор Сильвер скоро прибудет.

– Мне не нужен врач, мне нужен Эйб. – «Пожалуйста, не присылай ко мне доктора». Слова Нэнси Грин эхом отдавались в голове Бетти. Если Нэнси была права… нет. Нэнси просто хотела в это верить. Но зачем желать такое кому бы то ни было? – Пожалуйста, просто позови Эйба. Мне нужно с ним поговорить.

Бабушка покачала головой.

– Что значит, нет? Где Эйб? Разве он не последовал за нами в дом?

– Его здесь нет, дорогая, и не было.

– Я тебе не верю. Я слышала его голос, когда бежала на пляж.

– Он дома, со своей семьёй, в Детройте. Помнишь?

– Он не вернулся? – Что же тогда Бетти слышала? Его голос был слуховой галлюцинацией, иллюзией?

Бабушка убрала пряди волос со лба Бетти.

– Он не вернулся.

Бетти отвернулась, слезы капали на подушку и затекали ей в ноздри.

– Летние романы заканчиваются, милая. Такова уж природа подобных вещей. Ты встретишь в Барнарде другого юношу, а все это останется приятным воспоминанием, обещаю.

– Приятным воспоминанием? – Бетти посмотрела на бабушку. – Это был не просто летний роман! Эйб должен заботиться о своей матери. Его брат недавно погиб. Однажды мы с ним поженимся.

Бетти думала, что эта новость подвергнет бабушку в шок, но та вовсе не выглядела удивленной.

– Знаю, ты так думаешь. – Бабушка похлопала Бетти по руке. – Но этого никогда не произошло бы.

– Ты ошибаешься. – Бетти уткнулась лицом в подушку. Ту самую, которую она однажды делила с Эйбом. Ей хотелось, чтобы подушка все ещё пахла им. Осталось ли у нее что-нибудь с его запахом? Бетти закрыла глаза, чтобы вызвать в воображении запах талька, крема для волос и средства после бритья с ароматом сандалового дерева.

Они должны были позволить ей поговорить с ним.

Бетти вытащила руку из-под подушки и положила себе на лоб. Она открыла глаза и заметила ленту с надписью: «Мисс Саут-Хейвен», сложенную на туалетном столике. Она так сильно хотела ее заполучить – но теперь эта лента не имела значения. Бетти испортила день и конкурс себе и всем остальным. И теперь эта глупая лента – все, что у нее осталось от сладкой и давней мечты, которая сбылась.

– Мне нужно поговорить с Эйбом.

Бабушка покачала головой.

– Этому не бывать, Бетти. Даже если бы он вернулся, ваши отношения должны были закончиться.

– Ничего не закончится. Он собирается переехать в Нью-Йорк, когда окончит колледж, чтобы мы были вместе.

– Мы с Зейде никогда бы не одобрили ваши отношения.

Бетти не хотела говорить, что ей на это наплевать, но пристальный взгляд бабушки, говорил, что она знала.

– Какой бы влюбленной ты не была, Бетти, этому не суждено случиться. Он – шейгец[27].

Она никогда не слышала, чтобы бабушка так мерзко отзывалась о мальчике – нееврее.

– Как ты об этом узнала?

– Думаешь, что мы не знаем всего о наших работниках?

«Очень жаль, что ты не все знаешь о своей собственной внучке».

– Но ты не могла знать. Ты наняла его.

– Зейде нанял его. Я не стала его останавливать.

– Почему же ты позволила мне с ним встречаться?

– Я хотела, чтобы ты была счастлива. И, если бы я запретила, то по какой причине? Потому, что он не был евреем? Зейде пообещал мне, что проблем это не вызовет.

– Эйба воспитывали, как еврея. Его отец – еврей.

– Ты же знаешь, что в глазах Бога он не еврей, если его мать не рождена еврейкой.

– Да ты даже не религиозна. Почему тебя это вообще волнует?

– Такова жизнь. Может быть, мы с Зейде были не слишком строгими этим летом, но мы хотели, чтобы ты чувствовала себя взрослой, пока мы все еще могли присматривать за тобой. Моя мать даже не позволила бы мне встречаться с парнем, который не был евреем. Она бы прибила меня только за то, что я посмела об этом подумать.

– Ужасно.

Бабушка сложила руки на коленях.

– Что не ужасно, так это то, что мы владеем кошерным курортом, а наши клиенты – еврейские семьи. Хорошие еврейские семьи, которые хотят быть со своим народом. Эти люди доверяют нам и уважают – вот почему у тебя есть все, что пожелаешь.

– Что бы сказали люди, если бы у моей внучки был молодой человек, не имеющий отношения к евреям, или еще хуже – не дай Бог? Твое сердце исцелится, и ты встретишь хорошего еврейского мальчика в Колумбийском университете, который по достоинству оценит такую современную, красивую девушку, как ты. Ты получишь диплом – первый в семье – сделаешь карьеру и заведешь семью. – Бабушка похлопала Бетти по руке. – Я вот что тебе скажу – поскольку ты расстроена, мы даже не будем обсуждать, что случилось с синим платьем, которое я нашла разорванным в клочья, или как ты пригласила своих родителей, никому не сказав об этом.

Бетти ошеломленно молчала. На людях она всегда уважала и слушалась бабушку и дедушку. Но в ее спальне никого не было. Что бы сказала бабушка, узнай она о том, что произошло прямо на этой кровати? О том, что могло происходить внутри Бетти?

* * *

– Тук-тук, – раздался голос Тилли.

Бетти совсем забыла о своих родителях. Как бы сильно она не мечтала об их присутствии, ещё больше ей хотелось, чтобы они уехали. Она хотела произвести на них впечатление, а не унизить себя.

Тилли стояла в дверях с подносом еды в руках. Единственный раз, когда Бетти попросила ее приехать в Саут-Хейвен, и вот она здесь, изображала материнскую привязанность. Или, может быть, присутствие на конкурсе красоты символизировало проявление материнских чувств, хотя Бетти сделала вывод, что Джо и Тилли скорее всего решили, что в любом случае пришло время для их ежегодного визита. Стоя с подносом, Тилли выглядела, как продавщица папирос, но в более длинной юбке. Бетти никогда не видела, чтобы ее мать занималась какими-то домашними делами, и в то же время она слишком напоминала Тилли, чтобы казаться незнакомкой. Будет ли Бетти похожа на свою мать, когда станет старше? Обретет ли эти точеные скулы – сейчас ее щеки по-прежнему оставались девичьи пухлыми? Бетти была совсем не против стать похожей на свою мать. В конце концов, это помогло ей победить на конкурсе красоты. Но Бетти собиралась с возрастом избавиться от своего легкомыслия. Она никогда бы не поставила свои мечты выше основных потребностей собственного ребенка.

Ее ребенок.

Бетти снова вспомнила лицо Нэнси. Она ошибалась. Нэнси не знала ее. Бетти поправилась из-за большого количества сладкой выпечки с разной начинкой. Она не была одной из тех девушек, которым требовалась «поездка в Европу». К тому же они с Эйбом были осторожны.

– Питание для королевы красоты, – сказала Тилли.

Когда Бетти перевернулась на спину, у нее скрутило желудок от запаха яичницы-болтуньи.

– Я не голодна.

Тилли поставила поднос на комод. У постели Бетти ее мать наклонилась и уперлась ладонями в колени.

– На нем свет клином не сошелся. – Она осторожно убрала волосы с лица Бетти.

Тошнота подступила к горлу. Бетти хотелось закричать.

Заплакать. Нет…

Бетти вскочила с кровати, оттолкнула Тилли в сторону и побежала по коридору в ванную комнату, где ее стошнило в унитаз.

Бетти осталась одна, ее бросало то в жар, то в холод. Она переживала самый худший день в своей жизни.

«Соленый крекер».

* * *

Бетти переоделась в свой голубой махровый халат, который висел на двери ванной комнаты. Вернувшись в спальню, она заметила, что кто-то поставил ведро у ее кровати. В желудке уже ничего не осталось.

Не сказав ни слова ни бабушке, ни Тилли, она залезла в кровать и укрылась одеялом, но чувствовала на себе пристальный взгляд Тилли. Бетти взглянула на мать, та отвела взгляд в сторону.

– Я спущусь вниз и подожду врача, – сказала Тилли. – Или ты хочешь, чтобы я осталась?

Бетти покачала головой, и Тилли ушла, звук ее шагов постепенно затих, когда она спустилась по лестнице.

– Я знаю, что ты разочарована, – сказала бабушка. – И знаю, что в это трудно поверить, но ты забудешь его.

Разочарована? Бабушка серьезно так думала? Бетти была убита горем. Опустошена.

Растеряна. Напугана. Страдала от тошноты.

– Как только почувствуешь себя лучше…

– Ты позволишь мне ему позвонить? Я обещаю, что не буду долго разговаривать.

– Нет, я не это собиралась сказать. Прежде, чем уедешь, ты извинишься перед миссис Букбиндер за свое поведение. – Бабушка выпалила слова, как будто они обжигали ей язык.

Бетти упала в обморок, и ее тошнило, а бабушку волновало только это?

* * *

В комнату вошёл доктор Сильвер. Джо подошел к Бетти и поцеловал ее в лоб. Бетти отвернулась.

Почему ее родители вообще беспокоились?

Доктор Сильвер пододвинул стул, стоявший у туалетного столика, к кровати Бетти и сел.

– Я слышал, у тебя был короткий обморок. И тошнота.

Бетти кивнула.

– Я не завтракала.

– Давай просто убедимся, что это не инфекция. – Он вытащил из кармана рубашки ложечку для языка. – Скажи «А-а-а».

Бетти открыла рот и высунула язык, хотя уже все больше убеждалась, что так он не узнает то, что им нужно знать.

Доктор Сильвер повернулся к родным Бетти.

– Бетти уже восемнадцать. Оставьте нас одних. Я дам вам знать, что обнаружу.

Доктор не спешил с диагнозом, и Бетти не стоило. Загадочная природа его медицинского черного чемоданчика и стетоскопа, перекинутого через шею, ослабили ее переживания.

Бабушка выпроводила остальных за дверь.

– Вы тоже, Йетта, – сказал доктор Сильвер. – Никаких исключений.

Бабушка начала возражать, но доктор не уступил. Бабушка закрыла за собой дверь, и Бетти понадеялась, что та не стоит под дверью, подслушивая.

Доктор Сильвер смотрел, слушал, постукивал и нажимал. Звучало ли ее сердце по-другому теперь, когда бабушка его растоптала, а Эйб, возможно, отверг?

Доктор наклонился к Бетти и нахмурил свои густые брови, которые выглядели так, словно у него на лбу сидела огромная гусеница.

– Скажи мне, – спросил доктор Сильвер. – Когда у тебя была последняя менструация?

Бетти почувствовала, как горлу подступили рыдания. Он знал. «Он не мог знать».

– По правде говоря, я не слежу за этим. В июне, может быть? В конце мая? – Она прокручивала в голове недели, пытаясь вспомнить. – Возможно, в середине июня?

– Бетти, ты могла забеременеть?

– Нет! – Она закрыла лицо руками, когда пустой желудок снова скрутило.

– Я не хочу тебя расстраивать. Я задам тебе ещё один личный и очень конкретный вопрос, и крайне важно, чтобы ты ответила честно. Даже если тебе будет неловко. Ты понимаешь?

Бетти кивнула. Что может быть более неловким, чем расспросы о ее менструации?

– У тебя были сексуальные отношения в последние несколько месяцев?

Бетти отвела руки от лица и резко выпрямилась. Она хотела сказать «нет», сохранив свою репутацию, и ей хотелось сказать «да», чтобы подтвердить их с Эйбом любовь, но в тот момент она поняла, что ее слова не имели значения. Если бы это было правдой, она не смогла бы ее долго отрицать.

Бетти слышала перешептывания о том, что случалось с девочками, которые попадали в неприятности. Она не обращала на эти сплетни особого внимания, разве что хихикала и закатывала глаза. Незаконнорожденные дети были скорее теоретическое понятие, чем реальность. Один день девочка была в школе, на следующий ее уже не было. И никто не задавал вопросов.

Потом девочка возвращалась в школу через шесть месяцев или в следующем семестре.

Никто не упоминал о ребенке.

Эта шанда никогда не касалась круга ее родных и друзей. Ну, из тех, кого она знала. До настоящего момента. Но, как только Эйб узнает, он приедет.

Доктор Сильвер прочистил горло.

– Мы сможем подтвердить это анализом крови, конечно же.

– Я не могу рассказать бабушке с дедушкой.

– Им нужно рассказать. Хранить такое в тайне не пойдет на пользу ни тебе, ни твоему ребенку.

Бетти никогда не рассказывала бабушке, что целовалась с мальчиком, а теперь ей придется признаться в этом? Что могло быть хуже?

– Вы скажете им, доктор Сильвер?

Он кивнул без малейшего колебания, и Бетти поняла, что он, скорее всего, делал это раньше. По крайней мере, теперь у бабушки не будет выбора, кроме как позволить ей позвонить Эйбу.

* * *

Кто-то постучал в дверь. Сердце Бетти заколотилось в бешеном темпе, и она вздрогнула. Она не была готова – ни к чему из этого, и уж точно не к встрече с бабушкой.

– Бетти, это мы. Мы можем вернуться позже, если хочешь. – Голос Джорджии был по-летнему беззаботным, как будто ее ничто не волновало. Так и было.

– Не уходите!

Дверь открылась, и словно по волшебству появились подруги Бетти, как феи-крестные из сказки. Свет в коридоре окутал Джорджию и Дорис мерцающим сиянием танцующих пылинок.

– Мы повстречали доктора Сильвера на лестнице. Он говорит, что тебе нужен отдых. Твоя бабушка сказала, что у тебя переутомление и солнечный удар. Это правда? – спросила Джорджия. Она схватила Бетти за руку и прощупала пальцами пульс на запястье, как будто это имело значение. Бетти понимала, что однажды это будет важно.

– Это не совсем переутомление, – призналась Бетти, отняв руку от Джорджии.

– Ты нас пугаешь, – сказала Дорис.

– Нас таких трое. – Или теперь четверо? Бетти нужно было сказать это вслух. Ее сердце почти выпрыгивало из груди и стучало так громко, что заглушало даже ее мысли.

– Думаю, у меня будет ребенок.

– Нет! – воскликнули Дорис и Джордия в унисон.

– Да.

– Вы занимались этим? – спросила Дорис.

– Ясное дело, – сказала Джорджия. Она притянула Бетти к себе и крепко обняла.

– Что я могу для тебя сделать?

«Именно это», – подумала Бетти. Она прижалась к Джорджии, которая покачивала ее. Вперёд-назад, туда-сюда.

– Что ты собираешься делать? – Дорис сложила руки перед собой, словно защищаясь, а потом развела их в стороны и наклонилась к Джорджии для группового объятия.

– Я собираюсь рассказать об этом Эйбу, – сказала Бетти. Они отстранились друг от друга.

– И ты думаешь, что вы поженитесь? – уточнила Джорджия. Бетти кивнула. Другого выхода не было.

– Но ты ведь говорила, что он нееврей, – возразила Дорис.

– Ты говоришь прямо, как бабушка. Она передумает. Ей придется это сделать.

Джорджия хотела закричать, но промолчала.

Бетти знала, что ирландцы женились на ирландках. Итальянцы на итальянках. Католики на католичках (при условии, что родители их родителей были выходцами из одной страны). А евреи женились на еврейках.

– Мне все равно, – сказала Бетти. – Мне это не кажется неправильным, пусть даже оно противоречит всему, что меня с детства учили считать правильным.

Джорджия опустила руки на колени и сделала глубокий вдох.

– Я тебя полностью понимаю. Иногда связь между двумя людьми намного сильнее любой логики и здравого смысла.

– Да!

– Вы чокнутые! – воскликнула Дорис.

– Подожди, пока не влюбишься, – ответила Джорджия. – Это не всегда происходит по плану.

В этот момент непринужденность Джорджии растворилась в неподдельной печали, что было совершенно нехарактерно для той Джорджии, которую знала Бетти.

Дорис обняла Бетти.

– Мне нужно возвращаться, но я навещу тебя завтра. – Бетти кивнула.

– И если кто-нибудь спросит… Я знаю… ты переживаешь последствия переутомления.

Она сбежала по лестнице, и Бетти знала, что напугала свою подругу, но Дорис сохранила бы ее тайну ценой собственной жизни. Бетти повернулась к Джорджии.

– Пожалуйста, скажи, что с тобой происходит, – попросила Бетти.

Джорджия покачала головой в безысходном «нет».

– У тебя и так полно забот.

– Что-то мне подсказывает, что как только бабушка с дедушкой узнают о моем положении, проблем у меня прибавится. Отвлеки меня. Расскажи о своем парне. Джорджия, я знаю, что он у тебя есть. И он тебя расстраивает. Кто он такой?

– Я не могу рассказать тебе. Это слишком ужасно. Ты меня возненавидишь.

– Я только что призналась тебе о своей беременности. Ты можешь рассказать мне все, что угодно. Ничто и никогда не заставит меня возненавидеть тебя.

– Тебе не понравится то, что я скажу.

– Позволь мне самой решать. Ты его любишь?

– Да. – Кивнула Джорджия.

– А он тебя любит?

– Наверное.

«Наверное» – никогда не было правильным ответом.

– Ты с ним спала?

Лицо Джорджии покраснело.

– И ты не рассказала мне об этом?

– Я думала, что ты знаешь и ничего не говоришь, потому что осуждаешь.

– Как я могу знать?

– Потому что ты видела нас вместе.

– О чем ты говоришь?

– Той ночью на дюнах были не Марв с Элеонорой. Я поверить не могла, что ты не узнала кардиган.

Кардиган был цвета морской волны, с жемчужными пуговицами и аккуратно сложен, как будто сделал это кто-то специально обученный для работы в универмаге. Универмаг семьи Джорджии. По телу Бетти побежали мурашки.

– Боже мой! Это была ты. Это тебя мы видели на земле… Ты влюблена в Марва Пека?

Джорджия шлепнула Бетти по руке.

– Это был не Марв. – Джорджия посмотрела по сторонам и оглянулась назад. – Это был Сэм Блумфилд, – прошептала она.

– Сэм Блумфилд? – воскликнула шепотом Бетти, пытаясь сопоставить имя с лицом. – Ты говоришь о мистере Блумфилде? Боже мой, он же старый!

– Он не старый, ему тридцать два. Он зрелый и опытный. Я люблю его.

– Он же женат! У него дети. И скоро будет еще один. Ах, Джорджия. Ты слишком умна, чтобы сделать такое.

– По-видимому, нет.

– Блумфилды уехали, – сказала Бетти. – Они не вернутся до следующего года. И на чем вы расстались?

– Он сказал мне, что я ему небезразлична, и что мы хорошо повеселились, но все кончено. – Джорджия положила голову Бетти на колени, и Бетти погладила ее по волосам.

Несколько месяцев назад Бетти, возможно, молча осудила бы Джорджию, как того требовали традиционные нормы, но теперь ее мнение изменилось. Оскорбительные мысли о мистере Блумфилде пронеслись в голове Бетти, но ее подруге не нужно было их знать. Бетти просто обняла Джорджию и покачала.

– Полагаю, мы обе потеряли нашу первую любовь, – сказала Джорджия.

Бетти отпустила свою подругу.

– Я не потеряла Эйба. Он ничего не знает. – Впервые с самого утра Бетти ощутила всплеск адреналина. – Джорджия, отвези меня к нему. Отвези меня в Детройт. Или на автовокзал, и я отправлюсь в Детройт на автобусе. Как только он меня увидит и узнает о ребенке, все наладится.

– Бетти, вот уже две недели ты не разговаривала с ним по телефону и не получала от него писем.

– Две недели – это не так уж и долго.

– Две недели – это слишком долго.

– Но все изменилось.

– Так ли это? Эйб не знает об этом. Но он знал, насколько важен для тебя конкурс «Мисс Саут-Хейвен», и не приехал.

– Значит, он был занят.

– Слишком занят, чтобы послать открытку или телеграмму с пожеланием удачи?

– Но он любит меня… он бы просто так не разлюбил меня.

– Бетти, он сделал это. Возможно, ты ему небезразлична, но он не показывает этого, его здесь нет. Это дело выбора. Написать открытку не так уж и долго, даже если он не может позвонить.

У Бетти скрутило живот – от страха или из-за ребенка, она не знала. Но она точно знала, что этому ребенку никогда не придется задумываться о любви или мечтать о ней. Бетти уже любила его или ее.

Но, возможно, любовь Эйба была похожа на любовь ее родителей, и любить ее можно было лишь при наличии материальной выгоды и выполнении ряда других условий.

Или, по какой-то причине, которую ей еще предстояло понять, Бетти, наверное, относилась к тому типу девушек, которых было легко забыть.

Глава 25

Бетти

Джорджия выскочила из дома Бетти, как только они услышали грохот внизу. Она обещала вернуться на следующий день.

Бетти свернулась калачиком на кровати, обложившись подушками, одеялами и целой кучей мягких игрушек. Она не знала, где именно внутри нее лежал ребенок, и погладила живот широкими кругами, чтобы ничего не упустить.

Что делала ее семья внизу? Как долго они собирались заставлять ее ждать? Ожидали ли они, что она сама спустится к ним? Да кто же добровольно пойдет в огонь?

Может, бабушка с дедушкой звонили Эйбу? Со временем они могли бы смириться и даже принять замужество с неевреем, но родить ребенка без мужа – так не делалось. Она слышала о женатых студентах колледжей. Они могли бы обосноваться в Энн-Арборе, пока Эйб не окончит колледж, а потом настала бы очередь Бетти. Они могли бы даже пожениться в Детройте, если бы так было проще для матери Эйба. Она только что потеряла сына, но теперь приобрела бы невестку и внука. Бетти понимала, что они с ребенком не смогли бы заменить Аарона, но эта женщина заслуживала немного счастья.

Несколько минут спустя в комнату вошла бабушка, выдвинула из-под туалетного столика табурет и села с глухим стуком, совсем не так грациозно, как обычно. Бетти замерла, приготовившись к словесной взбучке.

Лицо бабушки было бледным и осунувшимся, отчего она выглядела измученной, обеспокоенной, даже немного неряшливой, как будто она только что оделась и еще не разгладила платье или не уложила и не заколола волосы.

– Мне жаль, – произнесла Бетти.

Бабушка покачала головой и поцокала языком.

– Мы с Зейде очень разочарованы, Бетти. Мы возлагали на тебя большие надежды, но это не изменилось. Ты отправишься в Барнард, как и планировалось. Это всего лишь отсрочка.

Они нашли способ дать ей все!

– Зейде пошел сказать персоналу, что у тебя переутомление, и что никто не должен тебя беспокоить. Это даст нам немного времени.

– Времени для чего?

– Мама спешит на помощь. – Тилли, теперь одетая в накрахмаленный белый льняной костюм с юбкой, появилась в дверях. Ее мать выглядела стерильной и холодной, ее голос звучал резко и небрежно. Она совсем не выглядела несчастной. Женщина, выразившая материнские инстинкты яичницей-болтуньей, исчезла.

И с каких пор она стала называть себя матерью? Короткие карамельного цвета кудри Тилли были уложены в идеальную прическу. Красная помада аккуратно нанесена заново. Внимание к модным деталям было единственным, что Бетти рада была унаследовать от матери. Тилли села на край кровати, едва приподняв покрывало.

– Я готова, Бетти. Мы готовы.

– Готовы к чему?

– Мы с Джо… мы с твоим отцом… мы повели себя неправильно с тобой, но теперь мы готовы стать родителями.

– У тебя будет ребенок?

– Нет, милая.

По позвоночнику Бетти пробежал холодок дурного предчувствия.

– Тогда что? – Бетти отшатнулась в сторону. Прикосновения, нежность, материнские слова. Все встало на свои места. – Ты хочешь забрать моего ребенка?

– Да. Мы хотим, чтобы он или она стал нашим ребенком. Моим и Джо, в смысле, моим и твоего отца. Мы переехали бы сюда насовсем. – Тилли посмотрела на бабушку. – Как всегда хотели твои бабушка с дедушкой. И самое лучшее для тебя – стать сестренкой этому ребенку. Никто и никогда не узнает.

К горлу Бетти подступила тошнота. Сейчас было не время для утренней тошноты, но Тилли, казалось, заслуживала того, чтобы Бетти на нее стошнило. Бетти отвернулась, ее сердце разрывалось на части.

Тилли придвинулась ближе, как наступающая армия во время атаки. Бетти встала и отошла к открытому окну. Она глубоко вдохнула, чтобы успокоить желудок, и так крепко вцепилась в подоконник, что могла бы поклясться, она почувствовала, как занозы впиваются в ее ладони.

Тилли вытянула руки, словно измеряя расстояние между ними.

– На следующий год ты сможешь поехать в колледж, Бетти. Прямо в Барнард, как и планировала. Мы с Джо поможем твоим бабушке и дедушке с бизнесом, и я смогу стать матерью. Выигрывают все.

Бетти отпустила подоконник, прижав руки к бокам.

– Да ты не знаешь, как ухаживать за тряпичной куклой. Ты не смогла бы вырастить домашнее животное, не говоря уже о ребенке. Не так ли, бабушка?

Бабушка уставилась в пол и не подняла ни головы, ни глаз, чтобы посмотреть на Бетти. Это была бабушка, которая шила ей одежду, перевязывала колени и пела ей колыбельные перед сном. Бабушка, которая убедила Бетти, что та может одеваться лучше всех и, скорее всего, добьется успеха. Бабушка, которая помогла Бетти поступить в Барнард, которая говорила ей, что ее внучка может стать кем угодно от королевы красоты до редактора моды. Бетти скрестила руки внизу живота. В тот момент она с непоколебимой уверенностью знала, где растет ее ребенок, и поднявшаяся желчь обожгла ее горло огнем.

Тилли посмотрела на бабушку, потом снова на Бетти.

– Ты бы предпочла, чтобы ребенка воспитывал посторонний человек?

Бетти закинула голову назад, заставила себя расхохотаться, посмотрела на Тилли.

– Ты и есть посторонний человек. А еще ты сумасшедшая. Совсем из ума выжила! Бабушка никогда бы на такое не согласилась.

– Ах, милая, – прошептала Тилли.

– Прекрати спорить, – крикнула бабушка. – Бетти, это единственный выход.

Эти слова поразили Бетти, как будто кто-то забросал ее живот твердыми как камни снежками. Быть такого не могло. Ни в коем случае бабушка не могла подумать, что Бетти отдаст своего ребенка Тилли или кому-то еще. Как же Тилли удалось ее убедить?

– Бабушка, что она сделала, чтобы ты решила, что это хорошая идея? – Бабушка отвела взгляд в сторону, а потом снова посмотрела на Бетти.

– Она ничего не сделала. Это была моя идея.

– Нет! – закричала Бетти. Она согнулась пополам, раздавленная болью. Сколько еще она могла вытерпеть? – Убирайтесь, – завопила она. Бетти схватила настольную лампу и выдернула шнур из розетки.

Тилли бросилась вперед и поймала ее за руку, вырывая лампу.

– Сядь.

Бетти опустилась на край кровати, не столько из-за уступчивости, сколько от недомогания. Она тяжело дышала и всхлипывала.

– Мне нужно сказать Эйбу.

– Ты этого не сделаешь, – возразила бабушка. – Если бы он был евреем, все могло бы быть по-другому.

– Почему тебя так волнует мнение других? Я твоя внучка. Этот ребенок будет твоим правнуком.

– И я делаю это, чтобы он или она не вырос незаконнорождённым. Я делаю это, потому что люблю тебя. Так устроен мир. Мы женимся на себе подобных. Несмотря ни на что.

– Родители Эйба так не думали.

– И посмотри, к какому беспорядку это все привело.

– Этот ребенок – не неприятность. Так не должно быть. Я знаю, что Эйб поступит правильно, когда узнает. – Бетти нужно было найти способ поговорить с Эйбом.

– Здесь не может быть правильного поступка, – произнесла бабушка.

– Кто сказал?

– Я. – Зейде стоял в дверях, не заходя в комнату.

– Айра, у меня все под контролем.

– Я слышал ее крики внизу. Голоса разносятся по дому. Я не допущу, чтобы кто-нибудь подумал, что у моей внучки нервный срыв.

У нее не могло быть нервного срыва, она не могла иметь ребенка, она не могла быть с Эйбом.

– У тебя действительно есть выбор, – сказал Зейде. – Мы только надеемся, что ты сделаешь правильный, Бетти.

Она больше не была его боббалэ. Но он сказал, что у нее есть выбор.

– А теперь говорите потише. – И Зейде ушел.

Тилли села рядом с ней.

– Вот твои варианты. И я бы на твоем месте порадовалась такому везению, потому что у большинства девушек нет такого выбора. На Стейтен-Айленде в Нью-Йорке есть приют для еврейских незамужних матерей. Это лучшее место для девушек в твоей ситуации. Ты можешь поехать туда и родить ребенка, и либо этот ребенок останется в семье, либо его усыновит незнакомый человек. Или… – Тилли закрыла дверь спальни на задвижку, а затем прислонилась к ней. Бетти не знала, сделала ли она это для того, чтобы запереть ее в комнате или не пустить сюда посторонних.

– Или что? – спросила Бетти.

– Или мы можем избавиться от него. Есть доктора, которые это сделают.

– Это незаконно!

Бабушка отвернулась и промолчала. Впервые в жизни Бетти подумала, что бабушка трусиха или того хуже.

– И это твой ответ, если бы я не захотела оставить ребенка? Хорошей же матерью ты могла бы быть.

– Твои бабушка и дедушка не позволят тебе оставить ребенка и жить здесь. И они не станут помогать и поддерживать тебя, если ты будешь жить где-то еще. Какая жизнь тебя ждет, если только ты не выйдешь замуж за еврея? Мы сделаем так, будто этого никогда не было.

До этого момента Бетти не подозревала, что плачет. Слезы текли по щекам от жестокой боли, которая переросла в решимость.

Бетти оттолкнула Тилли в сторону – во всех смыслах. Она открыла дверь спальни, выскочила из комнаты и побежала по ступенькам вниз.

Зейде сидел на кухне и даже не взглянул на Бетти.

– У тебя есть время до конца недели. Тилли поедет с тобой в Нью-Йорк на поезде в субботу. До тех пор, ты будешь сидеть дома, восстанавливаться от переутомления и притворяться, что все хорошо. Все подумают, что ты уехала в Барнард.

– Я звоню Джорджии. – Бетти не спрашивала разрешения. Ее дерзость удивила больше ее саму, чем ее дедушку.

– Нет необходимости рассказывать подругам о своем затруднительном положении. Чем меньше людей знает, тем лучше.

Но девочки, слава богу, уже знали. Только они могли ей помочь.

* * *

В тот вечер, открыв дверь своей спальни, Бетти лежала в постели, приходя в себя от усталости и шока. Джорджия перебирала детские памятные безделушки в задней части кедрового шкафа в углу комнаты.

– Нашла, – сказала она.

Коробка для снастей, которой Бетти пользовалась в детстве, могла бы стать идеальной сокровищницей. Когда-то она служила символом веселой жизни девочки-сорванца и ее тесной связи с Зейде. На берегах Черной реки он учил ее насаживать наживку на крючок, покачивать приманку и забрасывать леску. Он учил ее молчанию и терпению, а еще тому, как ловить крупную рыбу.

Когда Бетти открыла замок и подняла металлическую крышку, ее охватила не ностальгия, а безразличие. В коробке все еще хранилось несколько крючков и приманок, но с таким же успехом это могли быть крышки от бутылок или сломанные карандаши.

– Поверить не могу, что они хотят, чтобы ты отдала своего ребенка, но думаю, так и делают другие девочки. – Джорджия скрутила ленту «Мисс Саут-Хейвен» в тугой рулон и положила в коробку, втиснув его в основное отделение, затем закрыла крышку.

– Но не эта девочка, – сказала Бетти.

– Они собираются посадить тебя на поезд.

– Нет, если Эйб приедет сюда раньше.

– И как ты собираешься это сделать?

– Не я, – сказала Бетти. – А ты. Просто зайди в почтовое отделение Вестерн Юнион и отправь ему телеграмму о том, что я нездорова. И тогда Эйб приедет.

– Бетти, я не могу. И ты это знаешь. Твои бабушка и дедушка знают всех в городе. А кого они не знают, те знают их. Телеграфисты читают телеграммы, чтобы напечатать их. Кто-нибудь расскажет, просто чтобы заслужить благосклонность твоей бабушки.

– Но, если ты отправишь ее, по крайней мере, он будет знать, что что-то не так.

– Ты не должна была это делать.

– Конечно, не должна. Они должны были позволить мне поехать к нему.

– Я не это имела в виду. Ты не должна была преследовать Эйба, чтобы быть с ним. Или выпрашивать его внимания.

– А ты бы не сделала все что угодно, чтобы быть с мистером… я имею в виду… Сэмом?

– Все что угодно? Нет.

– Тогда это не любовь.

– Я не собираюсь ссориться с тобой, Бетти, но я хочу лучшего для тебя, и это не он. И это не имеет никакого отношения к тому, что он не еврей, или даже к тому, что он втянул тебя в неприятности. Все дело в том, что он не вернулся. Ты действительно хочешь, чтобы он приехал только потому, что, как он думает, ты больна? А потом ты расскажешь ему о ребенке? Ты хочешь быть с ним, только если он «поступит правильно»?

– Да, хочу! – Бетти фыркнула. Та личность, которой она была – раскованная, радостная, полная надежд, скорее всего, успешная в будущем, «Мисс Саут-Хейвен», – промелькнула у нее перед глазами. Она легла на живот, уткнулась лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком, и закричала, прощаясь со всеми своими мечтами, кроме одной – о своем ребенке.

Наконец она села, в горле у нее пересохло, голос осип. Джорджия наблюдала за ней, ожидая.

– Я знаю, что ты не хочешь, – произнесла Бетти, – но ты все равно сделаешь это?

– Что сделаешь? – спросила бабушка, появившись в дверях.

Джорджия поджала губы. Бетти, заикаясь, ответила:

– Я попросила Джорджию передать привет Марву. Очевидно, люди беспокоятся о моем благополучии.

– И мне он не слишком нравится, но я сделаю это, потому что Бетти моя лучшая подруга.

* * *

Следующим утром Бетти ждала прихода Джорджии. Она не появилась. Бетти сидела у окна в своей спальне, избегая родителей, пока не кончилось терпение. Она спустилась по лестнице и позвонила на курорт, надеясь, что дедушка не возьмет трубку. Пока Бетти как ни в чем не бывало передавала свое сообщение Аните, работавшей за стойкой регистрации, Джорджия постучала в парадную дверь, и Джо впустил ее.

Девушки молча поднялись наверх. На этот раз Бетти закрыла дверь.

– Я думаю, твоя бабушка последовала за мной, – сказала Джорджия. – Она была в отделении Вестерн Юнион, когда я приехала. Стала пытать меня о телеграмме, которую я собиралась отправить, поэтому я ушла. Тебе придется найти другой способ.

* * *

Бетти ела в своей комнате, когда была в состоянии есть. Родители и бабушка с дедушкой хотели отослать ее прочь и отобрать ее ребенка. Она не могла вынести их присутствия, ей и так было тяжело находиться с ними в одном доме.

По мере того как ее гнев нарастал, накапливались страх и печаль. Она была взрослой, и они думали, что могут принимать решения за нее; они думали, что она отдаст их с Эйбом ребенка и отправится в колледж беззаботной студенткой. Бетти знала, что ее сердце никогда с этим не смирится, но могли ли они заставить ее? Нет, если бы рядом был Эйб.

Нет, если бы они поженились.

В ту ночь Бетти заставила себя бодрствовать далеко за полночь. Не лучший вариант, но это был единственный способ, и как только Эйб узнал бы, он бы обрадовался, что она разбудила его. Она прокралась в темноте вниз по лестнице босиком, подошла к кабинету Зейде и закрыла за собой дверь, которая лишь тихонько щелкнула. Она знала, что ей придется говорить шепотом, но на коммутаторе не будет слишком шумно. И, скорее всего, она не знала ночного оператора.

Бетти отнесла телефонный аппарат за письменный стол, где уселась на полу, охраняемая книжными шкафами. Она поднесла трубку к уху и поставила указательный палец на цифру «ноль».

В кабинете загорелся свет, ослепив ее.

– Иди спать, Бетти. – Это была Тилли, лишенная всякой привлекательности, с волосами, убранными под косынку, и без макияжа. – Просто повесь трубку, и я не расскажу твоим бабушке и дедушке.

Бетти поднялась на ноги, почувствовав поражение, но только на мгновение.

– Ты не смогла быть хорошей матерью, поэтому не хочешь, чтобы ей стала я? Поэтому ты останавливаешь меня? Ты говоришь, что любишь моего отца. Что ж, а я люблю Эйба. И меня не волнует, если это не идеально, или ожидаемо, или правильно.

– А стоило бы. Ребенок будет страдать, если он вырастет в таких условиях.

Бетти взбесилась. Эта женщина, которая бросила ее, теперь внезапно забеспокоилась о приличиях и условиях? Откуда Тилли могла знать, что было нужно Бетти или ребенку?

– Я понимаю, что ты легко в это поверишь, но, когда ты у нас появилась, мы с Джо не были готовы стать родителями. Вот почему ты выросла здесь. Так было лучше для тебя. Ты не думала, что нам тяжело было это сделать? Что нам до сих пор тяжело?

– Нет, не думала. – Даже если бы это было правдой, уже слишком поздно в это верить.

– Это лишь доказывает, как мало ты знаешь о том, как быть матерью, – сказала Тилли.

Неужели Тилли заявляла, что любит Бетти? От этого ее затошнило, как обычно случалось по утрам.

– Ты ведь на самом деле не веришь, что годишься быть чьей-то матерью?

Тилли выхватила телефон из рук Бетти.

– Надо было залететь от еврейского мальчика. По крайней мере, тогда мы бы планировали свадьбу.

* * *

На следующее утро Бетти признала очевидное. Бабушка не позволила Джорджии отправить телеграмму. Тилли помешала ей сделать телефонный звонок. Письмо дойдет до Эйба после того, как она уедет на Стейтен-Айленд, но по крайней мере, он узнает о ребенке. Эйб смог бы приехать и спасти их обоих. Стейтен-Айленд был далеко на востоке. Ему пришлось бы ехать на машине или на поезде, оставить мать и пропустить занятия.

Но что, если прошли недели или месяцы, а он так и не приехал бы? Что, если дело было не только в расстоянии, которое стояло между ними, но и в том, что он больше не любил ее? А любил ли он ее когда-нибудь?

Разве он не задавался вопросом, где ее письма? Последнее письмо она написала ему за несколько дней до конкурса. Разве он не волновался? Ему не было даже интересно?

Печаль нахлынула на Бетти. Ей хотелось забраться в постель и больше никогда не вылезать из нее. Но теперь дело касалось не только нее. Внутри нее рос ребенок, которому нужен был отец, а значит, ей нужен был муж.

Бетти подошла к столу и достала листок бумаги.

Она спустилась по лестнице и прошла через гостиную, держа в руке сложенный лист. Когда она пристально посмотрела на свою мать, ругательства едва не слетели с губ Бетти. Но это ничего бы не дало. Может быть, Тилли и Джо слишком устали, поскольку им было поручено охранять ее, а, может, дело было в самоуверенности Бетти, но ни один из них не поднялся с места, не спросил, куда она идет, и не попытался остановить ее. Она толкнула входную дверь и позволила ей захлопнуться за ее спиной. Спустя минуту она села на пляжную скамейку и замедлила дыхание.

Бетти разгладила свое зеленое платье в горошек, радуясь, что выбрала что-то женственное и веселое, но в то же время скромное. Радуясь, что оно все еще было ей впору. Она провела пальцами по волосам и положила руку на живот.

«Я делаю это ради тебя».

* * *

Бетти постучала в дверь домика 7А, расположенного на территории летнего курорта Штернов. Это был один из самых роскошных коттеджей на курорте, деревянный сайдинг которого выкрасили в цвет песка. Внутри располагались две небольшие спальни и гостиная с видом на озеро. Она заметила движение занавесок и вспомнила, когда ее худшими днями были стирка и закрепление кружев.

Спустя секунду дверь открылась.

– Привет, Бетти Буп. Я надеялся повидаться с тобой до нашего отъезда.

Что бы ни случилось дальше, отныне все было бы по-другому, даже то, как она его называла.

– Привет, Марвин. Ты один?

– Да. Мама играет в карты.

– Я предполагала, что так и будет.

– Я спрашивал о тебе, но твои бабушка и дедушка никому не позволяли навещать тебя. Тебе уже лучше?

– Нет. – Бетти протянула руку и посмотрела в его глаза. Они были светло-карими, окаймленные янтарем.

Марвин взял Бетти за руку и переплел свои пальцы с ее пальцами.

– Расскажи мне, что случилось.

То, как он держал ее руку, не было похоже на прикосновения Эйба, но все равно его хватка была сильной. Бетти сжала руку Марва и вошла в домик, который убирала вместе с Зейде всего несколько месяцев назад. Она села на край дивана, положив руки на колени, чтобы они не дрожали.

Марвин не стал дожидаться, когда она заговорит.

– Скоро начнется осенний семестр.

– Не надо притворяться, что все в порядке, пожалуйста. Ты всегда был честен со мной.

– Я не был уверен, что тебе это во мне нравится.

– Думаю, это нравится мне больше всего.

– Я так понимаю, ты не собираешься в Барнард.

– Ты ведь знаешь, что нет. Слухи, должно быть, поползли.

– Я не слушаю сплетни, особенно когда они касаются тебя. Если ты скажешь, что едешь в Барнард, что ж, значит, ты едешь в Барнард.

– Я бы очень хотела. Они отправляют меня в приют.

– Что за приют?

– Ты собираешься заставить меня сказать это?

Марвин сел рядом с ней.

– Нет, – ответил он. Он обнял ее одной рукой. Это было самое близкое, что он позволил себе с той ночи у костра. Некоторые девушки могли бы подумать, что Марвин пытался воспользоваться ситуацией, зная, что она не была невинной, но Бетти чувствовала сострадание, а не проявление интереса. Она придвинулась ближе, и Марвин прижал ее к себе чуть крепче. Она не просила его остановиться.

– Пожалуйста, не думай обо мне хуже, – попросила она.

– Не будь смешной. Этот Барски паршивец. Хочешь, чтобы я разобрался с ним? Я знаю кое-кого…

– Нет! – ахнула Бетти.

– Хорошо, – сказал Марвин. – Я наполовину пошутил. В любом случае, я предпочитаю любить, а не драться.

– На это я и надеялась.

Эйб не собирался возвращаться. Что бы с ним ни случилось, где бы он ни был, Бетти не входила в его планы.

Пришло время для нового плана, такого, где не было бы ни поезда, ни ужасного приюта для беспутных матерей, ни Тилли.

– Я составила список, – сказала Бетти. Она передала листок Марвину. – Прочитай его вслух.

Марвин сглотнул.

– Почему я должен жениться на Бетти Штерн. – Он опустил листок, его руки задрожали. – Что это значит?

Бетти посмотрела на Марвина и мысленно сосчитала до трех.

– Это значит, что я хочу выйти за тебя замуж. Если ты будешь воспитывать этого ребенка, как своего собственного. Я буду хорошей женой, ты это знаешь. Ты мне нужен, Марвин. Они собираются отнять у меня ребенка. Ты можешь это предотвратить. Я обещаю, что никогда не упомяну имя Эйба или что-нибудь, связанное с этим летом. Мы можем притвориться, что планировали это с самого начала, просто хотели убедиться в правильности нашего выбора, повстречавшись с другими людьми. Я знаю, что твой отец хочет, чтобы ты женился. Мы оба выиграем при этом.

– Ты меня не любишь, – возразил Марвин.

Бетти не могла лгать.

– Я научусь тебя любить.

Марвин поцеловал Бетти с энтузиазмом, который, как ей тогда казалось, накапливался все лето. Она обняла его за шею и заставила себя поцеловать его в ответ.

* * *

Бабушка вывела Бетти из зала для карточных игр, где они с Марвином разговаривали с его матерью.

– Ты не можешь выйти замуж за Марва Пека, – бабушка нахмурилась.

– Похоже, я ничем не могу тебе угодить. Ну, мне восемнадцать, а он славный еврейский мальчик. Я могу делать то, что хочу. – Бетти понизила голос до шепота. – И он будет воспитывать этого ребенка, как своего собственного. Проблема решена.

Бабушка молчала. Бетти лишила ее дара речи.

– Твои родители будут сильно разочарованы, – сказала она наконец.

– Тогда нас будет трое.

Заключение этого соглашения с Марвином придало Бетти храбрости. Она собиралась стать замужней женщиной, матерью. У нее была бы своя семья, которую она никогда бы не предала.

– Я никогда не думала, что тобой так легко воспользоваться, – сказала бабушка. – Сначала Эйб, и ну… ты знаешь. – Бабушка покрутила указательным пальцем по кругу. – Теперь Марв и замужество!

– Никто мной не воспользовался, бабушка. – Недоверчивый взгляд бабушки заставил Бетти продолжить. – Эта идея пожениться на сто процентов моя, а не Марва.

– Не будь наивной, Бетти. Он уже влюблен в тебя. – Резкость бабушки удивила ее. – Он хотел этого с самого начала. Иначе бы никогда не согласился.

Бетти уже догадывалась.

– Я думала, ты будешь счастлива.

– Я была бы счастлива, если бы ты была послушной девочкой, поступила в колледж, а потом влюбилась в хорошего еврейского парня.

Теперь бабушка беспокоилась о любви? Бетти не собиралась с этим мириться.

– Не волнуйся за нас, бабушка. Тебе не придется ничего делать. Мы тайно поженимся, а потом уедем в Скоки.

Колледж и карьера редактора моды в Нью-Йорке казались ей каким-то сном, и теперь Бетти проснулась.

– Ничего подобного вы не сделаете. – Бабушка направилась обратно в карточный зал. – Полагаю, я привыкну к этой мысли. Мы хотели для тебя гораздо большего, Бетти.

Где была та бабушка, которая защищала права Бетти и укрепляла ее уверенность в себе? Она скучала по этой бабушке. Может быть, даже больше, чем она скучала по Эйбу.

– Бабушка, и чтобы ты знала, Эйб тоже не соблазнял меня.

Глава 26

Буп

Благодаря присутствию жильцов Буп ощущала радость. Когда Натали и Пайпер переехали в свои спальни наверху, а телевизионная комната с помощью кровати и комода превратилась в центр реабилитации Джорджии, дом загудел разговорами, шагами и смехом. Теперь он звучал, как настоящий дом.

В то время, как собственная семья Буп состояла из трёх человек, в межсезонье двоюродные братья и сестры и друзья ее бабушки и дедушки приезжали в гости на выходные и праздники. Летом ее дом, возможно, и был пустым, но ее жизнь била ключом, как сейчас.

Буп подумала о Ханне. Отсутствие новостей означало, что они с Кларком разговаривали – что они общались.

Все становилось на свои места.

Теперь Буп оставалось только пережить конкурс красоты.

* * *

На следующий день Натали отрепетировала свою приветственную речь и ещё раз прошлась по расписанию. Джорджия запланировала свой день с Шарлоттой и Поппи (девочками из «Лайтхауса», как называла их Буп), чтобы они могли сидеть вместе в зрительном зале. Морин все ещё оставалась в центре реабилитации, и они обещали показать ей фотографии.

Последний раз, когда дом гудел разговорами о конкурсе «Мисс Саут-Хейвен», Буп могла похвастаться двадцатичетырехдюймовой талией и расхаживала из комнаты в комнату с книгой на голове. Звуки и все, что она видела в доме, служили для Буп вдохновением, особенно Пайпер, которая была милой и вежливой, и не только для подростка. Буп понимала, что девочка была счастлива остаться в Саут-Хейвене и иметь свою собственную комнату. Буп дала ей ключ, хотя она никогда не запирала дверь. Буп надеялась, этот жест покажет Пайпер, что теперь этот дом стал ее домом.

Они с Джорджией накрыли стол для ужина, который заказали в «Восхитительном Будде».

Буп прислонилась к кухонной стойке. Она была счастлива. Когда в последний раз дом кипел такой же неутомимой энергией, как в ее детстве? Она закрыла глаза и откинулась назад, как будто так могла запомнить не только голоса, но и сохранить чувства, которые испытывала от присутствия в доме такого количества народа.

– Вы готовы к завтрашнему дню? – спросила Натали, наливая воду в стаканы.

Буп открыла глаза.

– Это зависит от обстоятельств, – ответила она. – Мне ведь не придется ничего говорить?

– Нет, но я хотела бы представить вас, как «Мисс Саут-Хейвен пятьдесят первого года». И я подумала, что, возможно, вы захотите надеть свою ленту, чтобы мы могли сделать хорошую фотографию.

– Ты можешь представить меня, но насчет ленты я не уверена. В общем-то дни конкурсов для меня остались далеко позади, и ленты больше не в моем стиле.

– Уже нет, – сказала Пайпер. Устами подростков.

* * *

Позже Буп вышла на крыльцо, чтобы полюбоваться закатом, и нашла Пайпер, сидящую в одиночестве, как обычно делают подростки. Буп не спросила, где Натали, чтобы Пайпер не подумала, что ее присутствия недостаточно. Она не поинтересовалась, в чем дело или что случилось. Буп просто улыбнулась, и Пайпер улыбнулась в ответ.

Они молча сидели в креслах. Составить кому-то компанию можно было и без слов. Буп это устраивало, поскольку слова не умолкали в ее голове. Она победила в конкурсе красоты. Что подумала бы об этом современная публика? Не было никаких фотографий, чтобы показать, как она выглядела в тот день – поверили бы они в это?

– Миссис Пек, – произнесла Пайпер. – Могу я вас кое о чем спросить?

– Я бы предпочла, чтобы ты называла меня Буп, как и все остальные.

Пайпер пожала плечами.

– Когда тебе будет удобно, просто перейди на Буп, ладно? И если не хочешь, ничего страшного. Прости, я влезла со своими наставлениями. О чем ты хотела меня спросить?

– Могу я взглянуть на вашу ленту «Мисс Саут-Хейвен»? Я без ума от винтажных вещей.

Буп улыбнулась модному термину, означавшему просто-напросто «старый». Она так и не развернула ленту. Эта ткань впитала в себя ее утраченные мечты. Что могло бы произойти, если бы она посмотрела на нее или даже примерила?

– Пойдем со мной наверх.

* * *

Буп протянула Пайпер ленту, все еще завернутую в оберточную бумагу. С энтузиазмом ребенка, получившего подарок на день рождения, Пайпер развернула бумагу и приподняла конец ленты, которая волнами покатилась на пол.

Ханна была права: лента выглядела как новая – отливающий глянцем розовый с мягкими черными буквами и белой алтасной отделкой.

– Наденьте ее, – предложила Пайпер.

Пайпер не нужно было становиться свидетелем прошлых ошибок Буп. Девочка знала лишь то, что давным-давно, и не так уж далеко отсюда, Буп выиграла конкурс красоты. Именно этот конкурс красоты. Она опустила голову, и Пайпер перекинула через нее ленту, уложив ее на правое плечо и на грудь, затем на левое бедро. Ткань все еще была такой же мягкой, как и много лет назад.

Пайпер отступила назад.

– Это, должно быть, навевает множество хороших воспоминаний.

Буп выбросила из головы последствия того дня.

– Полагаю, что так, – ответила она. – А ты знала, что наши параметры зачитывали вслух?

– Не может быть, – удивилась Пайпер.

– Может. Это был конкурс красоты – традиция города.

– Тогда почему его перестали проводить?

– Потому что я все испортила.

– Как могла одна девушка испортить конкурс красоты для целого города?

Буп никогда не задумывалась о том, какой властью обладали бабушка и Зейде над обществом Саут-Хейвена. Они отняли конкурс не только у нее, но и у всех остальных.

– Мои бабушка и дедушка не хотели вспоминать о том, как я их опозорила. В тот день я вроде как наломала дров – убежала со сцены, и меня вырвало.

– Без обид, – сказала Пайпер. – Но мне кажется, это было немного эгоистичным с их стороны. Могу поспорить, что для вас случившееся было намного хуже, чем для них. Верно?

Буп улыбнулась проницательности Пайпер.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень мудрая?

– Я все пытаюсь доказать это маме.

Буп захохотала, разгладив ленту и пробежав пальцами по вышитым буквам. Она никогда не видела себя «Мисс Саут-Хейвен». Ни в зеркале, ни на фотографии, до тех пор, пока Натали не показала ей тот снимок. Буп направилась в угол своей спальни и посмотрелась в напольное зеркало.

Пожилая дама с лентой королевы красоты – вот что увидела Буп. Затем она вздрогнула, мельком заметив позади себя Бетти: кудри цвета карамели, красные губы, яркие глаза и улыбка, которая демонстрировала надежды и мечты, не омраченные разочарованием, сердечной болью или горем. Буп обернулась, чтобы взглянуть поближе, но Бетти исчезла.

Хотя, может быть, ей и не нужно было исчезать.

Глава 27

Буп

Буп уставилась в зал, полный зрителей. О чем она только думала? Как могла позволить Натали втянуть ее в это? Зал был полон родителей участниц конкурса, которые хотели увидеть, как их дочери выиграли приз, диадему и чек. Кем, черт побери, она была, чтобы сидеть на этой сцене, не говоря уже о том, чтобы нацепить себе на грудь свой древний недолговечный титул? Кого вообще волновало, что она когда-то была «Мисс Саут-Хейвен»?

Затем она увидела Натали, Пайпер, Джорджию, Шарлотту, Поппи, Ханну… и Кларка. Ханна и Кларк. Буп необязательно было знать, что или как, хотя она была убеждена, что Ханна расскажет ей. Даже не зная подробностей, Буп испытала невероятное облегчение. У Ханны появился шанс на счастье.

Пайпер помогла Буп выбрать бледно-голубой костюм с рукавами-тюльпанами, который она надевала последний раз три года назад во время Дней Трепета. Натали и Джорджия пили кофе и ели теплые черничные кексы, которые ждали на кухонном столе, когда она спустилась вниз в семь часов утра. Присутствие на этой сцене вернуло Буп частичку себя, и она знала, что Бетти сделала бы именно это – если бы могла.

Натали подошла к микрофону. Буп на мгновение закрыла глаза в попытке остаться в настоящем. Она не хотела вспоминать, как миссис Букбиндер постукивала по микрофону, но отголосок того звука раздался в ее ушах.

Буп сосредоточилась на Натали, и прошлое постепенно исчезло – дорогая Натали, которая последовала за своей мечтой и открыла маникюрный салон, послушала зов своего сердца и решила вырастить дочь в месте, которое они обе любили. Помочь им с Пайпер обрести дом и избавить от части забот было для Буп делом чести. И еще она считала, что обязана рассказать Ханне свою историю.

– Я бы хотела представить Буп Пек, – произнесла Натали после того, как поприветствовала всех присутствующих на конкурсе. – Она коронует нашу новую «Мисс Саут-Хейвен», потому что была последней «Мисс Саут-Хейвен» в пятьдесят первом году.

Аплодисменты прокатились по залу, когда Буп, опираясь на свою трость, поднялась на ноги. Некоторые зрители хлопали медленно, другие быстро. Ее друзья и семья поднялись со своих мест, за ними последовали все присутствующие в помещении.

Буп сложила руки и склонила голову. Горло сжалось, последний раз она чувствовала себя так на похоронах Марвина. Буп проглотила упрямую гордость и бесконечную печаль, позволив своему прошлому покоиться с миром.

Не было никаких вспышек фотоаппаратов, только вытянутые вверх смартфоны с направленными на нее объективами. Буп смотрела прямо перед собой. На этот раз она не убежала.

– Пора, – прошептала Натали. Разве все уже закончилось?

– Конкурс, пора начинать. – Натали подвела Буп обратно к ее стулу.

Время текло вперед, пока двадцать девушек выходили друг за другом на сцену. Они были более зрелыми и в то же время более наивными, чем Буп в их возрасте. Конкурсантки кружились и позировали перед судьями в скромных летних платьях, отвечали на вопросы о своих целях, об образовании и рассказывали о том, что их связывает с Саут-Хейвеном.

После компьютерных подсчетов Буп вручили карточку с именем победительницы.

– «Мисс Саут-Хейвен две тысячи семнадцать» стала… – Буп прочистила горло и дважды проверила карточку. – Мисс Дженнифер Морган.

Когда раздались аплодисменты, миниатюрная зеленоглазая блондинка, которая играла на трубе и обучалась в Мичиганском университете по специальности сельскохозяйственного производства, ахнула, закрыла лицо руками, опустила их, чтобы продемонстрировать широкую улыбку. Буп протянула руку, и Дженнифер встала рядом с ней.

Буп перекинула через голову Дженнифер ленту, уложив ее на плече. Настало время кому-то другому носить этот титул.

– Небольшой совет от пожилой леди?

– Непременно.

– Сохрани все это. Даже когда ты посчитаешь, что оно уже неважно. – Буп слегка потянула за ленту и посмотрела на диадему. – Пройдет много времени, и ты, возможно, будешь очень рада, что они у тебя есть.

Дженнифер кивнула и повернулась к публике. Затем снова посмотрела на Буп.

– Сохраню! Я обещаю! Это лучший день в моей жизни.

Буп улыбнулась, но надеялась, что это не окажется правдой. Если Бог даст, то лучшее для Дженнифер было еще впереди.

Возможно ли, что лучшее – или что-то близкое к нему – все еще ждало и Буп тоже?

Ханна подошла к сцене, обняла Буп и помогла ей спуститься вниз.

– Ты отлично справилась.

– Спасибо, что приехала, – сказала Буп. – И я рада, что ты привела Кларка. Означает ли это то, что я думаю?

– Это означает, что мы вместе, – ответила Ханна. – Остальное пока еще не определено.

– Иногда требуется много времени, чтобы все исправить, – сказала Буп.

Ханна взяла Буп под руку.

– Я думала о том же.

* * *

Буп с Ханной сели на задних рядах зала, наблюдая, как Натали и Пайпер собирали разбросанные программки и выносили мусорные корзины на улицу. Кларк и Джорджия повезли по домам девочек из Лайтхауса.

– Не знаю, как тебе это сказать, – произнесла Ханна.

Мысли Буп заметались от одной трагедии к другой. Она знала, что Ханна не стала бы ничего утаивать от нее, если ее отец или сестра заболели или попали в беду. Она только что сказала, что они с Кларком были вместе, хоть их примирение и было хрупким. Джорджия шла на поправку. Дело касалось Дорис?

Джорджия ни за что не стала бы скрывать от Буп ничего, что касалось их подруги. Теперь уже нет.

Оставался Эйб.

Буп старалась не зацикливаться на том, что попросила Ханну поискать информацию об Эйбе. Буп предпочла верить, что Ханна искала и ничего не нашла. С ее стороны надеяться на это было слишком смело и оптимистично. Такое было свойственно Бетти.

Сердце Буп бешено заколотилось. Ничего хорошего это не предвещало.

– Ты нашла Эйба.

Ханна кивнула.

– И он умер.

– Нет! – вскрикнула Ханна, ее голос эхом разнесся по залу. – Он живет неподалеку.

– Неподалеку – это где? – голос Буп дрогнул.

– Последние пятьдесят лет или около того он провел в Саут-Бенде. Я нашла его внучку. Ее зовут Бекка, и она живёт рядом с ним и постоянно его навещает. Я сказала ей, что ты старинный друг, который разыскивает его.

Сердце Буп затрепетало так, как не билось уже целую вечность. Причиной тому стали не проблемы со здоровьем, такое состояние было вызвано тёплыми чувствами с оттенком нервозности. Она испытала такие же чувства, когда Эйб впервые посмотрел на нее через лужайку.

– Она ему рассказала?

– Да.

– Он помнит меня?

– Тебе действительно надо это спрашивать?

– Нам уже за восемьдесят, да, я должна спросить.

– Конечно же, он тебя помнит.

Слезы навернулись ей на глаза. Она этого не ожидала. Не после стольких лет.

– Как он? – спросила Буп.

Ханна поцеловала ее в щеку, встала, посмотрела за спину Буп и кивнула.

– Можешь узнать сама. – Она ушла, а Буп задрожала, несмотря на летнюю жару.

К горлу подступили рыдания. Она не могла повернуться. Об этом моменте мечтала Бетти, а Буп запрятала эти мечты глубоко в своем сердце. Оплакивать Марвина было печально и трудно, и теперь Буп была уже слишком стара, чтобы обернуться и столкнуться с новой душевной болью.

Но ей нужно было это сделать. Ради Бетти. Ради нее самой. Ради того, что было и чего не было, и ради того, что могло бы быть.

Буп вздрогнула, повернулась.

Даже спустя столько лет он по-прежнему выглядел, как Уильям Холден.

* * *

Даже на расстоянии голубые глаза Эйба пронзили ее, коснувшись самого сердца. Они были не обычного голубого цвета – ничто в Эйбе не было обычным, – а особого оттенка синего, напоминавшего цвет озера ранним утром. Она задрожала, и ее сердце заколотилось от страха и волнения. Буп узнала этот стук. Так билось сердце Бетти в юности, хотя десятки лет назад она старательно пыталась стереть этот звук из памяти. Теперь он раздавался громко и уверенно. Сердце юной Бетти все это время было частью ее самой. И сейчас оно билось свободно. Эйб был сердцем Бетти, и его близость оживляла ее, вопреки словам, застрявшим в горле, несмотря на грусть, которая задержалась в ее мыслях.

Эйб сдвинул солнцезащитные очки-авиаторы на переносицу, их стиль был одновременно устаревшим и модным. Они подчеркивали его глаза, и сердце Буп затрепетало. Его шевелюра была такой белой, как будто ее обесцветили. Эйб двинулся к Буп. Он улыбнулся, и на щеках появились глубокие ямочки.

– Я узнал бы тебя где угодно, Бетти.

Ее щеки зарделись румянцем. У него был все тот же голос. Нет, он стал даже лучше – низкий и знакомый, но с оттенком хорошо прожитой жизни.

– Никто уже давно не называет меня Бетти.

– Как я должен тебя называть?

С Эйбом она навсегда останется Бетти.

– Я не против быть Бетти.

– Могу я сесть?

Она кивнула.

Эйб сел, оставив между ними одно кресло.

– С чего нам стоит начать?

Буп всегда думала о разговоре с Эйбом, которого она знала, а не со стариком Эйбом. Она представляла его таким, каким видела в последний раз, уезжающим прочь. Он больше не был тем мальчиком. Но он знал, что тот мальчик сделал.

– Возможно, ты мог бы рассказать мне, почему не звонил, не писал или не вернулся к Штернам тем летом. Пусть даже для того, чтобы попрощаться.

– Ты ни разу не ответила на мои письма.

Письма? Какие письма? Никаких писем не было. Буп начало трясти.

– Ты никогда не писал мне писем. Все, что я получила от тебя – несколько почтовых открыток.

Эйб покачал головой, когда заговорил:

– Бетти, я писал тебе почти каждый день в течение месяца, просил прощения и все объяснял. Моя мать лишилась рассудка после смерти Аарона. Я не мог ее оставить. Я не вернулся в колледж, но я хотел, чтобы ты отправилась в Барнард. – Эйб опустил глаза, стал смотреть на свои руки, словно переоценивая прожитые годы.

Он не бросал ее.

– Никто не передавал мне никаких писем. О чем в них говорилось? – Ярость закипала в ее словах – что же наделали ее бабушка с дедушкой?

– В них говорилось, что я тебя люблю. Что я хочу, чтобы ты писала мне из Барнарда и рассказывала в своих письмах обо всем. Я просил тебя дождаться меня.

Буп почувствовала головокружение, словно впервые осознав свою потерю.

– Я не могла поехать в Барнард.

– Потому что решила выйти замуж за Марва Пека, о чем твой дедушка с радостью сообщил мне.

– Я не знала, что ты приезжал в тот день.

– Я знал, что они не скажут тебе. Я думал, возможно, Джорджия расскажет, но она не знала о письмах. Когда я уезжал, я понял, что потерял тебя. Я не мог понять, почему ты так быстро вышла замуж. Хотя я помню, что Марв был неравнодушен к тебе.

Буп положила правую руку на левую руку Эйба.

– Я вышла замуж за Марвина… – Она не могла произнести эти слова.

– Почему, Бетти? Чтобы причинить мне боль, поскольку думала, что я оставил тебя?

– Нет, – сказала она. – Потому что я была беременна.

Эйб покачнулся и схватился за сиденье своего кресла, как будто собирался упасть.

– Что ты сказала?

– Я вышла замуж за Марвина, потому что мне нужен был муж. У меня должен был родиться ребенок. Наш ребенок.

Эйб взглянул на живот Буп, как будто пытался представить это, словно желал положить на него руку, нежно и невинно, и почувствовать движение малыша.

– Ребенок? Почему ты мне не сказала?

Забытые страхи сжигали ее изнутри.

– Я пыталась. Мне не позволили. Меня убедили, что тебе все равно. И меня собирались отослать прочь, а потом отнять ребенка. – Буп передернуло при воспоминании о том, как ее собственная мать хотела вырастить ребенка. Что, если бы она согласилась?

– Я бы попросил твоей руки.

Буп ахнула. Ее интуиция была права.

– Я так отчаянно хотела этому верить. – Она отвела взгляд, стыдясь того, что в этот момент желала отказаться от жизни, которую знала, ради той, которой у нее не было.

Эйб коснулся лица Буп и повернул к себе.

– Что случилось с ребенком? – Он сглотнул, откашлялся и посмотрел ей в глаза. – Я не знаком с Ханной, но перекинулся с ней парой слов. Она моя внучка?

Буп увидела слезы, смешанные с надеждой, которая светилась в его глазах, сменив озорной блеск далёкого прошлого.

– Нет. – Она погладила руки Эйба, чтобы смягчить удар, о котором он не подозревал. И успокоиться самой, несмотря на то, что она и так знала это. – Я потеряла нашего ребенка.

Буп никогда не произносила этого вслух. В те времена это считалось просто случайностью, а не тяжёлым испытанием. Она знала, что ее бабушка с дедушкой и даже Марвин испытали облегчение. Ее горе смели, как песок с крыльца.

– Боже, Бетти. – Эйб отвернулся и шмыгнул носом. – Мне жаль.

Она позволила ему несколько мгновений оплакать ребенка, о котором он никогда даже не подозревал. Буп хорошо понимала, как благодаря не родившемуся ребенку в сердце неожиданно появляется брешь. После стольких лет она все еще чувствовала эту боль.

– Но с тобой все было в порядке? – спросил он.

– Не сразу, – ответила она. – Но год спустя у меня родился сын, Стюарт. Не могу представить своей жизни без него.

– Я понимаю, – произнес Эйб. – Но все же. Это было бы что-то, да? Сложись все по-другому.

– Это точно.

Эйб прочистил горло.

– Наверное, это не мое дело, спустя столько лет, но он хорошо с тобой обращался? Ты была счастлива?

Буп подавила неожиданную сдержанность.

– Да, я была счастлива. – Буп улыбнулась Эйбу, глядя ему прямо в глаза. – Бог был благосклонен ко мне. У меня есть сын, две внучки, два правнука и еще один скоро должен родиться. – Она замолчала в нерешительности. – Но долгое время я скучала по тебе. Задавалась вопросом, кем бы мы могли быть. – Затем Буп понизила голос до шепота, как будто не была уверена, что их никто не услышит. – Я спрашивала себя, кем бы могла стать, если бы не забеременела. Но это произошло. – Она отбросила ненужные мысли, которые роились в ее голове, и остановилась на двух. – Ты женился? Завел детей?

– Я женился через несколько лет. Мы с Норой прожили счастливо почти пятьдесят лет, пока она не умерла от рака лёгких. У нас была хорошая жизнь, и нам было очень весело вместе. У нас три дочери, семь внуков, и у меня уже восемь правнуков. Бекка наша самая младшая внучка – это она разговаривала с Ханной.

Буп улыбнулась при мысли об огромной семье Эйба.

– Нора, должно быть, была прекрасной женщиной, раз ты столько лет любил ее.

– Да. Возможно, ты ее помнишь. Она работала на твоих бабушку и дедушку несколько лет. Ее девичья фамилия была Розен. Тогда ее звали Элеонорой.

Буп широко улыбнулась, зная, что Элеонора заполучила того, кого хотела с самого начала. Марвин испытал бы от этой истории необыкновенное удовольствие. Буп положила руки на колени и приготовилась встать.

– Ты хотел бы познакомиться с Ханной и моими близкими друзьями, Натали и Пайпер? Они, наверное, на парковке, ждут, выйдем ли мы когда-нибудь отсюда.

Эйб усмехнулся.

– Бекка тоже там.

– Я надеюсь, ты заедешь к нам. Мы собираемся всего лишь заказать китайскую еду, но вы с Беккой желанные гости.

– С удовольствием, – сказал Эйб. – Если ты уверена. – Буп никогда и ни в чем не была так уверена.

* * *

После ужина Буп и Эйб остались одни на крыльце. Они смотрели на сине-фиолетовое небо, которое, как обычно, обещало в ближайшее время ослепительную вспышку красок.

Пришло время Буп снова принять ее внутреннюю Бетти, стремиться к счастью без сожалений или чувства вины, как будто она ждала чего-то хорошего.

– Я не хочу уезжать, – сказал Эйб. – Я снял номер в гостинице.

Буп покраснела.

– Нет-нет. – Эйб рассмеялся низким, приятным смехом. – Просто чтобы я мог увидеть тебя утром. А, может быть, и послезавтра утром? Или это слишком?

Буп поверить не могла, что ее мечты стали реальностью.

– Самое то.

Ханна постучала в дверь, открыла ее и выглянула наружу.

– Торт и мороженое на столе. Еще у нас есть черничный пирог, шнекен, и, возможно, пара коктейлей Манхэттен. Пора устроить вечеринку, как будто сейчас пятьдесят первый год.

Буп засмеялась.

– У нас много поводов для праздника.

Воссоединение с Эйбом спустя почти семьдесят лет стало последним кусочком головоломки в жизни Буп. Это не принижало значение лет, проведенных порознь, а лишь придавало картине законченный вид.

Если это не башерт, тогда что? Согласилась бы бабушка, что этому суждено было быть? И почему Буп это интересовало, когда ответ уже не имел значения?

Важно было то, что все это время Дорис была права: никогда не поздно встретить любовь и устроить хорошую вечеринку.

Эпилог

Ханна Несколько месяцев спустя

Сумерки колыхались над Саут-Хейвеном, как прозрачная занавеска, свисающая с неба. Белый каркасный шатер с опущенными бортами, имитирующими стены с окнами, украшал задний дворик дома семьи Штерн. Человек двенадцать гостей, озаренных угасающим светом заходящего солнца, расхаживали внутри шатра и общались друг с другом в свете мерцающих свечей.

– Как идут дела? – спросила Ханна.

– Немного суматошно, но теперь, когда обогреватели установлены, все будет хорошо. Все под контролем. Ты просто поднимайся наверх.

– А Буп?

– Твоя бабушка удивительная. Ты же знаешь.

Натали развернулась, ее юбка заколыхалась волнами, и это было очень красиво. Ханна прошла через гостиную «утиной» походкой и поднялась по ступенькам до пролета, где остановилась, чтобы перевести дыхание. Она вытянула вперед левую руку, как часто делала, и бриллиант сверкнул на пальце. Выйдя замуж, Ханна не планировала забывать о своих стремлениях, а, наоборот, собиралась сделать все правильно. Ей с трудом верилось, что она когда-то сомневалась в Кларке и себе.

Если бы пришлось, она повторяла бы этот урок каждый день всю свою жизнь. Ханна не могла поверить, что им удалось организовать свадьбу за три месяца, но настойчивость семьи Пек оправдала себя.

– Готова ты или нет, но я вхожу. – Ханна вошла в спальню своей бабушки. Дорис с Джорджией сидели у окна.

Буп покружилась из стороны в сторону и улыбнулась так, словно знала секрет жизни. Ханна полагала, что так оно и было.

– Буп, ты самая прекрасная невеста, которую я когда-либо видела, – восхитилась Ханна.

– Мы тоже так считаем, – сказала Дорис. Джорджия согласно кивнула.

Юбка на бабушке была цвета спелого персика и ниспадала каскадом шелкового шифона до середины икры. Подобранная в тон блузка подчеркивала румянец на щеках Буп, хотя она в этом не нуждалась. Лица невест всегда светились каким-то естественным сиянием, даже в восемьдесят пять. Конечно, это не помешало Буп нанести на губы блестящую помаду. В конце концов, она по-прежнему оставалась все той же Буп. Часы из розового золота, которые она носила в юности, украсили ее запястье.

«Что-то старое».

Ханна протянула Буп жакет, обшитый переливающимся стеклярусом, который был пошит в тон юбке и блузке. Буп купила этот костюм в салоне «Кляйнфельд» во время их поездки с девочками в Нью-Йорк. Она просунула руки в рукава. «Сел как влитой», – сказали ей в магазине, переполненном покупателями, пришедшими со своей свитой, и туристами со смартфонами. Но они были правы. Костюм сидел на ней отлично.

«Что-то новое».

Ханна вытащила свое платье из шкафа, сняла через голову простенькое розовое платье для беременных, полезла в свою сумку и достала нитку жемчуга.

– Они прекрасны, – произнесла Дорис.

Ханна помахала жемчугом перед Буп.

– Папа подарил мне их на мое восемнадцатилетие. Ты их наденешь?

Сколько девушек пришли бы на помощь своим бабушкам в день свадьбы и предложили одолжить бусы из жемчуга? Как и бусы, Буп была настоящим сокровищем.

Буп кивнула.

– Почту за честь.

Ханна подошла к бабушке сзади и накинула нитку жемчуга ей на шею.

«Что-то взятое взаймы».

Кто-то постучал в дверь.

– Мы готовы, – произнес Стюарт.

Как Ханна могла хоть на мгновение усомниться в том, что он не дедушкин сын? Он был вылитый отец. Все так говорили.

– Будем через минуту. – Ханна порылась в сумочке, кивнула на своих боббе.

– Ей еще нужно что-то…

– Нет, не нужно. – Буп подошла к окну и развела руки в стороны. Ханна подошла к ней и растаяла в ее объятиях. Джорджия и Дорис развернулись, и все посмотрели в окно.

Там было оно. Озеро.

«Что-то голубое».

Корни семьи Ханны в Саут-Хейвене переплетались с колючей ежевикой, растущей на дюнах, блестели в кусочках гладкого пляжного стекла и растворялись в слоях, окрашенных в фиолетовые, клубничные и шафрановые оттенки неба. Истории – одни правдивые, некоторые приукрашенные, другие с любовью придуманные – надежно хранились в ее сердце. Она делилась этими историями со своими детьми, которые в свою очередь рассказывали их своим детям.

Ханна отстранилась. Джорджия и Дорис отошли в сторону, позволив Буп побыть наедине со своим озером. Затем Ханна прошептала:

– Пришло время выйти замуж за Эйба.

Закат сиял вокруг Буп, окуная ее в ауру красоты и надежды. Она ухмыльнулась, как девочка, ожидающая увидеть какой-то фокус, но в ее глазах светилась мудрость поколений. Буп разгладила юбку от талии до бедер. Ханна много раз замечала у бабушки подобный жест, может быть, Буп делала так, чтобы увидеть, как изменились ее изгибы, а, возможно, ей казалось, что ее фигура осталась той же.

Джорджия и Дорис направились вниз. Ханна стояла в дверях, держа букет Буп. Бабушка сама выбрала эти цветы, чтобы навеять воспоминания о ее любимом времени суток. Маленький букет, составленный из фиолетовых, красных и оранжевых цветов с вкраплениями ягод и лозы, был перевязан шелковой лентой цвета шербета.

Душа Буп была намного прекраснее, чем все собранные вместе закаты и букеты. Сердце таким же храбрым, как у любого воина. Она многому научила Ханну – была наставником во всем – относительно семьи, любви, о том, как быть верным себе, уважая окружающих. В наследстве, которое она оставит после себя, было нечто большее, чем какой-то дом. Ханна сдержала подступающие слезы и протянула бабушке цветы.

Буп взяла букет, закрыла глаза и уткнулась носом в цветы. Ханна представила, как ее бабушка в этот момент наслаждается не только ароматом, но и обещанием грядущих прекрасных мгновений.

Буп подняла голову и открыла глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ханна.

– Я чувствую себя очень счастливой.

Благодарности и заметки автора

Произведение «Повороты судьбы» является художественным вымыслом, но оно не увидело бы свет без некоторых вполне реальных людей, в особенности Шарлин Кляйн. Я познакомилась с Шарлин в Саут-Хейвене в 2016 году, когда уже набросала отрывки романа о королеве красоты, внучке евреев, которые владели курортным комплексом в Саут-Хейвене в пятидесятые годы прошлого столетия, и ее современной версии. Вот тут-то все и становится странным и чудесным. Шарлин выросла в Саут-Хейвене в ту эпоху и была внучкой Евы и Дэвида Мендельсон, владельцев отеля «Мендельсон Атлантик», еврейского курорта на берегу озера.

Щедрая душа Шарлин, ее дружба и рассказы о подростковых годах, а также о нынешней жизни, помогли мне создать «Повороты судьбы» с глубоким пониманием времени и атмосферы того места. Каждый раз, когда я приезжала в Саут-Хейвен или разговаривала с Шарлин, я узнавала что-то новое, что, как мне казалось, уже знала. Я была и остаюсь связанной с этим местом на Среднем Западе, расположенном на берегу озера, и его историей. Это немного странно, учитывая, что 1). я – уроженка Филадельфии, и 2). я обнаружила Саут-Хейвен «по чистой случайности», после того, как увлеклась онлайн-исследованиями.

Я больше не верю в случайности. Но действительно верю в счастливый случай.

Мой литературный агент Даниэль Иган-Миллер согласна с этим мнением. Она поддерживала эту историю на протяжении всех ее версий, и поверьте мне, их было много. Внимание Элли Рот к деталям породило обоснованные сомнения и необходимые исправления. Джоди Уоршоу, мой редактор из «Лейк Юнион», увидела на страницах «Поворотов судьбы» то, что видели мы – историю о дружбе, любви и втором шансе в уникальной атмосфере – и я благодарна за надежного и обладающего интуицией сторонника. Тиффани Йейтс Мартин, мой развивающий редактор, поддерживала и направляла меня (даже по выходным), когда я доводила этот роман до совершенства. Даниэль Маршалл, директор издательства «Лейк Юнион», выразила уверенность во мне и в этой истории, когда я больше всего в этом нуждалась.

Написание романов – это одновременно одиночный и совместный труд. Дон Иус и Памела Толер были лучшими партнерами по критическому анализу, о которых может мечтать писатель. Они прочитывали много страниц за раз, а иногда одну или две, и всегда говорили то, что мне нужно было услышать. Но на этом дело не заканчивается. Друзья и коллеги всегда оказывали поддержку, подкидывали идеи, давали ответы, высказывали мнения или составляли компанию, если я просила. Спасибо Келли Левинсон, Шейле Афинс, Ларри Блюменталю, Элейн Букбиндер и Джиму Смиту, Элис Дэвис, Кимберли Брок, Ферн и Мэнни Кац, Линде Коэн Лойгман, Джейми Форду, Энн Гарвин, Келли Хармс, Мелани Хойенга, Сьюзан Мейснер, Кэти Моретти, Дженни Нэш, Кейт Пикфорд, Рене Розен, Рене Сан Джакомо и Джудит и Лу Сословски. Групповое объятие Кэрол Фарли, Хайди Голд, Шерил Лав и Рэйчел Резник за то, что демонстрировали мне (снова и снова), какой восстановительной силой обладают старые друзья. И я имею в виду «старый» в самом лучшем смысле этого слова.

Группы онлайн – читателей и авторов, во всяком случае частично, несут ответственность за сохранение моего (относительного) здравомыслия в процессе написания и публикации книги. Спасибо Блум, блогу Блум Блоггерс, группам Ридерс Кофехаус, Нове Би, читателям блога писателей женской прозы, Бук Прегнант, Ассоциации писателей женской прозы (WFWA), книжному клубу «Лейк Юнион» и всем талантливым #букстаграммерам. И последнее, но не менее важное: я не стала бы делать ничего из этого без моих новаторских и преданных друзей из Тол Поппи Райтерс.

Это первая книга, которую я написала с тех пор, как вернулась в Филадельфию, и она часто завладевала всем моим вниманием. Мои родители, Сара и Майк Натан, были полны энтузиазма и понимания, даже когда я сокращала наши встречи, чтобы продолжить писать. Обнимаю своих детей (лучших взрослых, которых я знаю) – Закари, Хлою и Тейлора – за то, что всегда спрашивали о книге (и слушали, когда я отвечала), за то, что гордились мной и терпели мою привычку использовать Битмоджи. Я люблю вас всех.

В поисках исторического понимания и точности я в значительной степени полагалась на местные газеты, каталоги одежды, обложки журналов, интервью, рекламные объявления, меню и кулинарные книги. Я очень старалась оставаться верной Саут-Хейвену 1951 года, когда ради развития сюжета и персонажа позволила себе творческие вольности в некоторых деталях, как это обычно делают авторы романов.

Я построила вымышленный летний курорт Штернов на основе фактов того времени, а также своего видения истории и двух посещений курорта «Виктория» (бывший курорт Глассмана, популярный в золотую пору Саут-Хейвена), где дважды оставалась на ночь. Джен Лексич, хозяйка курорта во время моего первого визита, была достаточно любезна и позволила остановиться в коттедже, который обычно оставляла за собой ее семья. Она также организовала мне экскурсию по своим владениям и поделилась настоящими событиями и преданиями.

Вымышленное местоположение летнего курорта Штернов на Норт-Бич является приблизительным местом расположения первоначального отеля «Мендельсон Атлантик», куда Шарлин ходила из дома своего детства, как и Бетти. В отличие от Бетти, Шарлин жила не только с бабушкой и дедушкой, но и с сестрой-близнецом, старшей сестрой и родителями, которые владели местным рестораном. Поскольку отеля Мендельсонов больше не существует, каждое лето Шарлин проводит в доме, где выросла. Мне посчастливилось навестить ее там, посидеть на крыльце и насладиться видом на пляж, озеро и маяк. Для меня большая честь называть Шарлин подругой.

Если вы хотите узнать больше об истории еврейского Саут-Хейвена и эпохи летних курортов или Саут-Хейвена в целом, я рекомендую следующие книги: «Время помнить: История еврейской общины в Саут-Хейвене» Беа Краус; «Еврейская курортная эпоха в Саут-Хейвене: Автомобильная поездка в Катскиллс Среднего Запада» Дж. Олгаард; «Коттеджи и курорты Норт-Бич: Исторический парк Л. С. Монро, Саут-Хейвен, Мичиган, 1890–1960» Хелен Б. О’Рурк, Кен Хоган и Линда Хоган; и «Место, которое нужно запомнить: Саут-Хейвен – Успех с самого начала» Беа Краус. Во время работы над романом я также обращалась к «Руководству Бетти Корнелл как добиться популярности среди подростков» Бетти Корнелл.

Важное значение для написания этого романа имел огромный вклад Исторической ассоциации Саут-Хейвена, а именно ее директора Сью Хейл. Когда я не могла найти какой-либо факт в книге, газете или в Интернете, она всегда приходила на помощь. В июне 2016 года Сью пригласила меня на вновь открывшуюся выставку «Катскиллс Среднего Запада: эпоха еврейского курорта в Саут-Хейвене». Я вошла в зал и вернулась в прошлое, потому что он был заполнен плакатами, фотографиями, интервью, памятными вещами и историями. Я вытащила свой ноутбук и села на пол, чтобы делать заметки и писать. После этого Сью познакомила меня с Шарлин.

Все остальное, как говорится, уже история.

Примечания

1

Цурис (идиш. tsuris) – «заморочки»; неприятности, проблемы.

2

Шмата (идиш. shmata) – тряпка.

3

Кинехора, Кинехора, пу-пу-пу (идиш. Kinehora, kinehora, poo-poo-poo) – еврейское суеверие, традиция отгонять злых духов. Подобно русскому «постучать по дереву» или «плюнуть через левое плечо».

4

Боббэ (идиш. bubbe) – бабуля, бабушка.

5

Шикса – нееврейка, часто пренебрежительный термин для нееврейской женщины или девочки.

6

Мазель тов (идиш. Mazel tov) – Удачи! Пожелание счастья, поздравление со счастливым и значительным событием.

7

Ой вей (идиш. Oy vey) – фраза, выражающая боль, недовольство, тревогу, раздражение.

8

Менш (mensch) – приличный человек.

9

Лига плюща (англ. Ivy League) – Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах.

10

Семь сестер (англ. Seven Sisters) – Ассоциация семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на восточном побережье США. Колледжи были основаны для поощрения образования женщин на уровне образования, предлагаемого мужчинам. Свое название «Семь сестер» получило от Плеяды, семи дочерей Атласа Титана и нимфы Плейоны из греческих мифов.

11

Башерт (идиш. bashert) – «судьба». Как гласит легенда, башерт – это наречённый (или наречённая), который послан самой Судьбой, и ваша встреча с ним была предначертана задолго до вашего рождения.

12

Фруктовый пояс (англ. Fruit Belt) – регион в Соединённых Штатах Америки, микроклимат которого создаёт хорошие условия для выращивания фруктов, вокруг Великих озер, включая штаты Мичиган, Нью-Йорк и Пенсильванию.

13

До-си-до (англ. Do-si-do) – особый шаг в танце, чаще всего в кадрили и польке.

14

Хуцпа (идиш. chutzpah) – присущее евреям свойство характера, приблизительно определяемое русскими словами «дерзость», «борзость» или «наглость». У самих евреев хуцпа означает особую смелость и рассматривается как положительное качество, поэтому носители хуцпы ведут себя так, будто их не заботит вероятность оказаться неправым.

15

Шанда (идиш. shanda) – позорный поступок, позор для семьи.

16

Хала (идиш. challah) – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами, а также часть теста, отделяемая в пользу священников. Хлеб – халу едят в шаббат и на праздники.

17

Кидуш (идиш. kiddush) – молитва. Благодарственная молитва, которую произносят в дни субботы и по праздникам, как правило, над бокалом вина.

18

Боббеле (идиш. bubbeleh) – ласковое прозвище лиц женского пола, примерно переводится как душечка, милая.

19

Мицва (идиш. mitzvah) – заповедь, религиозный долг, возложенный на еврея.

20

Пенни-лоферы (англ. penny loafers) – это туфли на каблуке без шнурков, с поперечной полоской из кожи с небольшим ромбовидным отверстием посередине. В этот кармашек идеально помещалась монетка достоинством в один цент (пенни). Изначально монетку прятали в туфли на случай, если потребуется экстренно воспользоваться таксофоном. Позже молодые люди, в том числе студенты, стали носить монетку на удачу, так за туфлями и закрепилось название «пенни-лоферы»

21

Ой гевальт (идиш. Oy gevalt) – выражение примерно переводится как «О, боже мой!».

22

Бней-Брит (англ. B’nai B’rith) – одна из наиболее известных и старейших еврейских общественных организаций, основана в Нью-Йорке в 1843 г. Имеет отделения в 40 странах.

23

Мешага (идиш. Meshuga) – С ума сойти!

24

Йента – (идиш. yenta) – кумушка-сплетница, человек, вмешивающийся в чужие дела.

25

Начас (идиш. nachas) – гордость и счастье за чьи-то достижения.

26

Шива (идиш. shiva) – это недельный траурный период в иудаизме для родственников первой степени.

27

Шейгец (идиш. shegetz) – нееврей, обычно пренебрежительно о мальчике, юноше.

Content

Эми Сью Натан
Повороты судьбы

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Благодарности и заметки автора

Примечания