Мэрион Гибсон

Ведьмы

Хроника 13 судебных процессов

Судебные процессы над обвиняемыми в колдовстве открывают нам истории людей, о которых мы могли бы ничего не знать.

The New Yorker

Работа Гибсон прочно входит в современные исследования продолжающейся и многогранной сатанинской паники в США.

The Washington Post

Исследование Гибсон наводит на многие мысли… Очень своевременно и обжигающе.

The Times

Изобретательно и убедительно… Попытка дать голос тем, кого заставляли молчать на протяжении столетий.

Times Literary Supplement

Гибсон демонстрирует, как политика идентичности, интриги и культурные различия сталкивались, чтобы освободить путь историческим несправедливостям… Всестороннее исследование жестоких эпизодов в истории.

Buzz Magazine

13 судебных процессов над ведьмами оживают в многогранной книге Гибсон.

Daily Mail

Гибсон рассказывает историю женщин и мужчин, которых власть имущие пытались заставить замолчать – иногда навсегда.

BookRiot

Увлекательный взгляд на настоящую охоту на ведьм… Гибсон создала яркую и подробную книгу об особом историческом виде жестокости.

BookReporter

Всеобъемлющая работа по социальной истории.

Kirkus

Сочувственный рассказ о судебных процессах над ведьмами, охватывающий семь столетий и три континента… Яркое и удивительное исследование показывает, что охота на ведьмам простиралась далеко за пределы Салема.

Publishers Weekly

Книга, которая вдыхает новую жизнь в хорошо изученную тему, охватывая огромный диапазон времени и пространства. Любой эксперт узнает из нее что-то новое, любой новичок будет очарован.

Рональд Хаттон, профессор Бристольского университета

Прекрасно рассказанные истории о колдовстве показывают, насколько реальна вера во зло и как в любую эпоху страх может быть использован в качестве оружия против уязвимых людей. Это не только история колдовства, но и предостерегающее послание о человеческой склонности к паранойе и преследованиям.

Малькольм Гаскилл, почетный профессор Университета Восточной Англии

Сосредоточившись на самых захватывающих – и ужасных – судебных процессах над ведьмами, Гибсон охватывает историю охоты на ведьм с XV века до наших дней. Феномен одновременно исторический и пугающе современный. Блестящая книга.

Трейси Борман, член Королевского исторического общества

Проницательное и провокационное расследование судебных процессов над ведьмами и предубеждений против женщин. Обязательное, вызывающее ярость чтение.

Энни Гартуэйт, исследовательница Англии Нового времени

© Marion Gibson, 2023

© Кабалкин А.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

Введение

Что такое ведьма?

Что такое ведьма? Чтобы ответить на этот вопрос, придется начать издалека: что такое колдовство, сила, применяемая ведьмами? Ответ на это зависит от времени и места. В древней истории колдовством в самых разных культурах считалась сила, присущая целителям, шаманам и религиозным вождям. С ее помощью они выходили за пределы естественных возможностей и необъяснимыми способами изменяли мир. Порой то или иное сообщество людей располагало несколькими такими кудесниками, сочетавшими медицинские и жреческие обязанности. Между врачеванием и причинением вреда не пролегало отчетливой границы, поскольку добрая и злая магия были разными сторонами одной и той же силы. В понедельник обладатель колдовских способностей мог вас благословить, а в четверг проклясть – так это было устроено. Чувствуя, что ваш магически одаренный друг использует свою силу во вредоносных целях, вы могли обвинить его в «ведьмовстве» – применении злой магии, затеять локальный суд и потребовать от него покаяния. Ведьм прогоняли или убивали, если их преступления были неприемлемы. Но обвинения в ведьмовстве не получали широкого распространения, как и вера в то, что всякое колдовство – это зло. Некоторые общества были озабочены такой вероятностью – древние греки и римляне считали колдовство принципиально богопротивным, – но чаще бытовало расплывчатое представление, что колдовство может занимать сторону добра.

В средневековой Европе это представление сошло на нет с появлением новой богословской дисциплины – изучения разнообразных чертей и демонов, получившего логичное название «демонология». К началу XV в. христианские священники, развивавшие демонологию, убедительно присваивали уникальное умение постигать законы космоса и Божьей воли только себе. По утверждениям демонологов, ведьмовство было даже не доброй магией, свернувшей на дурную дорожку, а жизненным путем порока, сознательным противодействием церкви. Духовный мир людей XV–XVIII столетий полнился проклятиями и благословениями, ангелами, бесами, духами, умевшими вселяться в тела людей, феями, эльфами и возвышавшимся над всем этим милосердным Богом. Однако демонологи не считали сверхъестественное могущество христианского Бога частью более обширной магической вселенной. Могущество их божества и чудотворство их священников не относились к разряду колдовства. И то и другое считалось порождением религиозной истины, особой силой христианского духовенства. Отсюда вытекало убеждение, что все прочие сверхъестественные силы, бытующие в этом мире, второсортны и принадлежат к категории зловредного ведьмовства.

Категоричность «или-или», характерная для демонологии, частично проистекала из внутреннего раскола христианской церкви. То, что начиналось со споров о христианской доктрине, быстро породило волну насилия, культурную войну, названную с близоруким преуменьшением Реформацией. Раздоры эпохи Реформации принуждали людей делать выбор между католическим (традиционным) и протестантским (реформированным) течениями. Этот религиозный конфликт начинался с благих намерений: набожные католики призывали своих церковных вождей быть лучшими христианами. Папа, кардиналы и епископы больше не были, по утверждениям деятелей Реформации, смиренными проповедниками, а превратились в обитающих во дворцах олигархов и потворствующих грехам богатых благотворителей. Мистики вроде Екатерины Сиенской, богословы вроде Яна Гуса и переводчики вроде Джона Уиклиффа предложили альтернативные источники христианской мудрости: видения, в которых представал Бог, новые прочтения древних текстов. Одни сторонники Реформации возвращались в лоно церкви, других та отвергала. В XVI в. сотни тысяч людей откололись от ядра церкви и образовали собственное течение – протестантизм.

По мере усиления взаимной ненависти становилось позволительно убивать единоверцев-христиан, заклейменных отныне бесовскими врагами; то, в чем христиане веками обвиняли евреев и мусульман, стало обоюдным [1]. Католики и протестанты видели теперь друг в друге еретиков: басурман, ненавистников истиной церкви и, в силу бинарного мышления, народ Сатаны. За ересь карали – сжигали заживо.

В столь расколотой культуре одно подозрение порождало другое; предводители обеих сект вскоре принялись выведывать, не завелись ли в их паствах и другие посредники Сатаны. До XV в. большинство церковников относилось к целителям и прорицателям в своих общинах как к безвредным фантазерам, мелким торговцам амулетами и заклинаниями, совершающим грех, но не представляющим серьезной опасности. Однако по мере укоренения реформационной логики «или-или» нарастал страх, что у их магической практики злой источник – Сатана. Раз применяемая ими сила явно не христианская, то она обязана быть злом. Это превращало их в ведьм, а от сожжения еретиков до сожжения ведьм оставался всего один шажок; они не тождественны друг другу, но и те и другие все-таки были врагами Бога. Магия профессиональной ведьмы уже воспринималась просто как предельно опасная разновидность ереси [2].

* * *

Кого обвиняли в ведьмовстве? Чаще всего ведьмами считали женщин. Целители и шаманы могли принадлежать к любому полу, но ввиду ассоциации магии со злом ее постепенно стали приписывать одним женщинам; ведь христианское духовенство было сугубо мужским. Многие служители церкви были хорошими христианами, верными завету любви, но попадались и одержимые контролем над женщинами, их сексуальностью, поведением и образом мыслей. В католическом богословии существовали женщины-святые, Богоматерь Мария, безусловно, почиталась, и такие женские ролевые модели охотно приветствовались, но к праматери Еве клирики относились настороженно: она мирно жила со своим мужем Адамом, пока не польстилась на сатанинский соблазн вкусить плод познания. Так, согрешив, она уговорила Адама сделать то же самое, чем обрекла их потомство на проклятие, если оно не поведет покаянную жизнь. Церковники, воспитанные на мифе о Еве – их религиозность нередко включала обет безбрачия, – были поэтому склонны не доверять женщинам, видя в них даже не еретичек, а опасных бунтарок. Демоническая ложь скорее собьет женщин с пути, и, что еще хуже, те склоняют своими речами к греху мужчин, писали такие клирики. Когда демонолог искал прислужников Сатаны, то для него логично было начать с женщин.

Раз Сатана совратил Еву, то и женщин в XV в. считали подверженными его влиянию. Речь шла не просто о мысленном соблазне, а о явлении дьявола во плоти, сулящего конкретную помощь. К 1480-м гг. демонологи стали считать, что неимущей женщине Сатана может предлагать деньги и какие-то еще блага, даже обогатить ее. Если ей не нравилось повиноваться мужчине, он мог освободить ее от него, если ее тяготило одиночество, он мог прийти к ней в образе любовника или питомца. Если она жаждала мести, он мог сокрушить ее недругов. Дьявол мог принимать обличье человека или животного, представать как «фамильяр» – дружелюбный к ней дух. Но платой за предложенные им услуги служила душа женщины, ее связь с Богом и надежда на место в раю. При согласии на такой договор – принесение в жертву собственной души в обмен на содействие – Сатана помечал женщину неким физическим изъяном или наростом на теле, знаком принадлежности ему. После этого он наделял ее той силой, которую она хотела, и превращал в ведьму.

Ведьма могла навлечь хворобу на жену своего врага, сделать так, чтобы перестала доиться его корова, навредить его имуществу, посевам или здоровью, даже убить его самого, стращали демонологи. Сделка с дьяволом была равносильна проклятию. Ведьма вступала в церковь Сатаны, служившую злой копией христианства, его противоположностью. Ее паства отправляла непристойные ритуалы на сборищах, называемых «шабашами», что созвучно слову Sabbath, означающему священный день отдохновения. На этих сборищах – считалось, что порой ведьмы слетаются на них верхом на каких-нибудь животных или на метлах, – они поклонялись дьяволу и вербовали новых кандидаток на продажу души Сатане. Дьявол, решили демонологи, – не просто соблазнитель и носитель зла; как постулировала их новая наука, он становился для ведьм божеством и совершал чудеса, убивая и неся хаос. Их перевернутое мышление по принципу «или-или» (Бог или дьявол, набожность или ересь, христианин или ведьма) привело к массовым процессам над ведьмами. В конце концов, раз они – кромешное зло, враги Бога и человечности, то единственный доступный ответ на все это – суды над ними, приговоры и казни. Церкви и государства казнили, заключали в тюрьмы, изгоняли сотни ведьм.

Конечно, это была в большей степени демонологическая теория, нежели реалии. Невозможно было доказать, что колдовство действительно насылало болезнь или смерть; не обнаруживались никакие вещественные улики сатанинских шабашей, а устные сообщения о них слишком уж разнились. Но если мы не верим, что люди, обвиняемые в ведьмовстве, по-настоящему убивали своих врагов, накладывая проклятья или священнодействуя в сатанинской церкви, то как объяснить эти обвинения? Ключевую роль здесь играет женоненавистничество, служившее подоплекой страха, ненависти и дискриминации со стороны обвинителей. Большая часть обвиненных ведьм были неимущими женщинами, порой с необычным подходом к религии или с напористостью, тревожившей их соседей. Были среди них, впрочем, и сравнительно состоятельные, но они все равно навлекали на себя общественную неприязнь. Некоторые были пожилыми, вдовами, жившими в одиночестве. Но многие были молоды: с детьми или без, замужние и нет, работающие и живущие подаянием. Часто эти женщины, по мнению окрестных жителей, страдали от побоев, запугивания, обмана, отказа в работе или в милостыне. Соседи часто слышали из их уст бранные выражения.

Потом с человеком, обидевшим подозреваемую в ведьмовстве, что-нибудь случалось: издыхала корова, детей начинали посещать видения, тонула лодка. Возникала мысль, что беду навлекла ведьма. Бывало, обвиняемая и впрямь пыталась колдовать. Часто такие люди не имели какого-либо влияния в своих сообществах, и мысль, что бесправный человек прибег к колдовству, могла прийтись кстати, хотя в действительности пол, экономический статус, различия взглядов и возможностей накладывали собственные ограничения. Порой убедительных доказательств применения подозреваемыми какого-либо колдовства найти не удавалось.

Так или иначе, когда обвиняемых хватали и волокли к священнику или к судье, они, бывало, сознавались в ведьмовстве или по меньшей мере в своей вере в колдовство. Обвиняемая «ведьма» могла иметь собственные семейные взгляды на ведьм и колдовство, часто отличные от страхов тех, кто ее допрашивал. Наедине с собой она скорее воображала, что лечит заговорами (а не наводит порчу), считала, что якшается просто с невнятными духами, а не с чертями, придумывала басни о сделках с феями и с призраками, а не участвовала в поклонении Сатане. Но под давлением ее история вполне могла приобретать сходство с представлениями обвинителей, что было способно повлечь обвинительный приговор [3].

Во время некоторых процессов подозреваемых пытали – пытка при помощи специальных инструментов была узаконена в большинстве стран Европы. Под пыткой человек мог сознаться в чем угодно: в ведьмовских шабашах, поклонении дьяволу, оргиях, ограблении могил, убийстве детей, умении летать, каннибализме. Беспокойство самих следователей по части того, что относится к категории зла, запрета или табу, влияло на вопросы к подозреваемым и на содержание их признаний. Даже там, где пытки не применялись, подозреваемую в ведьмовстве намеренно пугали те, кто вел допрос: священники, судьи, лорды, короли. Обыкновенно эти люди обращали мало внимания на таких женщин, как она, вот она и отвечала им то, что они хотели услышать. Ей могли грозить, ее могли обманывать, запугивать. Кое-где разрешалось лишать подсудимую сна, что не считалось пыткой [4]. Под таким напором она могла извлекать из своей памяти какие-то заклинания, к которым прибегала: злые мысли насчет торговца Питера, ругательства в адрес фермерши Энн…

Даже если обвиняемая не совершала ничего дурного и при допросе ни в чем не сознавалась, ее препровождали в местный суд, который занимался заподозренными в ведьмовстве. В Европе эпохи Средневековья и Реформации нередко возникали юридические коллизии. Там, где официально исповедовался католицизм (грубо говоря, в Центральной, Южной и Восточной Европе), процессы ведьм часто вели церковники, именовавшиеся инквизиторами, хотя у епископов, парламентов (разновидность судов), светских правителей тоже были свои суды. В протестантских странах (Север и Запад Европы) церковные суды были заменены государственными. Постепенно, по мере продвижения демонологии на запад, в Америку, суды над ведьмами стали инициировать обыкновенные люди, мелкие чиновники и следователи-любители. В государственных судах инквизитор отсутствовал. Многочисленные обвинители выступали с показаниями перед коллегиями судей или присяжными из числа граждан, они же и выносили приговор. На суде подозреваемую мог- ли оправдать и освободить. Других приговаривали к покаянию, тюремному заключению, изгнанию или казни через повешение или сожжение на костре. От законов церкви или штата зависело, будет ли обвиняемая опозорена, изгнана или казнена как враг ее народа. Ибо таким был с конца XV в. ответ на вопрос: «Что такое ведьма?» Ведьмы воплощали любое зло. Они были враждебной злодейской силой.

* * *

Этот семивековой рассказ, «Ведьмы: Хроника 13 судебных процессов», демонстрирует, как появилась и разрослась демонологическая идея, менявшаяся с течением времени, но так до конца и не испустившая дух. Вместо этого она видоизменилась, и теперь ведьм судят всем миром. Представление о ведьме как о враге и пособнице дьявола распространялось по христианскому миру (речь в этой книге о нем) с XV до XVIII в. В первой части книги рассказывается о шести судах над ведьмами, начиная с тех, которые проводили главы церкви и государства, кончая теми, которые вели обычные люди, впитавшие идеи демонологов.

Все «ведьмы» первой части – женщины. Причина в том, что, как мы видели, присущее женщинам знание (и его образцом выступала Ева) вселяло особую тревогу, которая и привела к суду над ведьмами в период с XV по XVIII в. На протяжении большей части истории женщины почти не имели доступа к теологии, юриспруденции, медицине и другим профессиям. Зато они владели экспертными познаниями об особенностях женского организма и в области домашних премудростей. В Европе Средневековья и раннего Нового времени люди часто считали, что колдовство – неотъемлемая часть этих познаний. Почти всюду существовали женщины, практиковавшие магию, – сиделки, заклинательницы, советчицы, повитухи порой зарабатывали на жизнь своей неофициальной премудростью. Некоторые ведьмы из первой части книги относятся к такой категории женщин.

Чтобы помочь хворающему ребенку, такие женщины могли произносить молитвы и заклинания, давать советы – правильные или нет – по кормлению и уходу. Благословляя пивоварню или молочную ферму, где дела шли худо, они бросали раскаленные добела предметы в пивной чан или молочный бидон. Они прикасались к недужному, чтобы он исцелился, или прописывали ему травяной отвар. Торговали талисманами, приносившими удачу: семенами в матерчатом кульке, сушеным коровьим копытом, записками с молитвой. Женщины, не практиковавшие магию, обыкновенные домохозяйки и даже дворянки, тоже прибегали к подобным молитвам, подсказкам и талисманам; так же поступали и некоторые мужчины. Но церковь и государственная власть невзлюбили эти признаки могущества. Порой снадобья признавались – и не без оснований – бесполезными, а то и дьявольскими; если они не оказывают естественного действия и не санкционированы церковью, то не замешан ли в этом дьявол? Пациенты и клиенты, на которых колдовство не подействовало, могли с этим соглашаться. Из-за подобных подозрений и представлений о греховности женщин те из них, кто практиковал магию, часто представали на судах над ведьмами в качестве обвиняемых.

Но наряду с ними обвинения предъявлялись и другим женщинам, как прибегавшим к их услугам, так и заподозренным в ведьмовстве по иным причинам. К таким причинам относились подозрения в ереси и дурная репутация. Некоторых ведьм из первой части книги считали безбожницами, приверженками «неправильного» течения в христианстве или даже его активными противницами. Среди них попадались представительницы коренных народов, верные своей потомственной религии. Другие обвиненные в ведьмовстве женщины из первой части клеймились как прелюбодейки или как матери незаконнорожденных детей: то и другое превращало их в преступниц против христианской нравственности. Их беспорядочная половая жизнь и рождение детей вне брака крайне смущали обвинителей, считавших, что все это как-то связано с особыми женскими познаниями о сексе и деторождении.

Во многих судах 75–90 % обвиняемых были женщинами – огромный перевес. Судили и мужчин, кое-где они даже составляли большую часть подозреваемых. Но женщины тем не менее представляли подавляющее большинство, так что ведьмовство превратилось в сугубо женское преступление. Некоторые историки трактуют суды над ведьмами как гендерное преследование, чуть ли не всецело связанное с полом, однако большинство делает акцент на экономических, социальных и политических факторах обвинений. Вывод одного из таких вдумчивых исследований гласит, что бедных обвиняли непропорционально чаще, чем богатых. Люди, выделявшиеся характером, суждениями, поведением или непопулярными жизненными предпочтениями, также чаще оказывались обвиняемыми. К судам над ведьмами приводили религиозные и политические распри, настраивавшие общины друг против друга. После того как в XV в. начался период европейского колонизаторства, обвинения часто стали выдвигаться против представителей коренного населения ввиду их религиозных и расовых отличий от колонистов. Всем этим важным обстоятельствам уделяется внимание в книге. Но исследователи поразительно часто упускают из виду или минимизируют преобладание именно обвиняемых-женщин, как будто оно слишком очевидно или имеет второстепенное значение по сравнению с другими факторами [5]. В этой книге выдвигается на передний план тот факт, что жертвами судов над ведьмами становились главным образом и в основном женщины и что над мировыми культурами по-прежнему довлеет женоненавистничество. Если от этого отмахиваться, то мы не поймем самого явления преследования так называемого ведьмовства и не сумеем отдать себе отчет, что это понятие и сегодня используется в качестве оружия.

После зарождения демонологической идеи о ведьме было уже неважно, что мир менялся и что Просвещение сопровождалось углублением интереса к научному эксперименту и большей веротерпимостью. К середине XVIII в. христианский мир перестал нуждаться в массовых процессах над практикующими ведьмами; он стал изощренней, приобрел новые нюансы. Умы и законы менялись. Неудачи можно было объяснить различными причинами, углублялось понимание мира природы, медицины. Некоторые уже не так жестко рассуждали в стиле «или-или», отдавая должное сложности мира и признавая загадки биологии, философии, экономики. После Французской революции демонология пошла на спад, окреп новый враг в лице тайных обществ: масонов, иезуитов, иллюминатов. Сильнее страдали другие маргинализированные группы, особенно, как и на протяжении всей истории, доставалось евреям [6]. К концу XIX в. к врагам относили медиумов, анархистов, коммунистов, суфражисток, гомосексуалов, в ХХ в. в список включили борцов за гражданские права и активистов национально-освободительных антиколониальных движений.

Этих врагов уже не называли ведьмами, исходившая от них воображаемая угроза существующему порядку менялась, но нападки на них, что характерно, часто получали от оппонентов название «охоты на ведьм». Ведь обращение с подозреваемыми вызывало в памяти процессы над ведьмами прошлых веков. Этим судам нового типа посвящена вторая часть книги: демонология как будто отошла в прошлое, но ее бинарное мышление оставалось в силе. Старые привычки удивительно живучи, как и идея «внутреннего врага». Люди продолжали требовать, чтобы им указывали на козлов отпущения, политики по-прежнему нуждались во врагах. Метафорическими врагами из второй части оставались любые женщины, бедняки обоих полов, люди, выделявшиеся своими религиозными или политическими взглядами, расой, нестандартным сексуальным поведением или неортодоксальной религиозностью. Раньше люди выдумывали «церковь сатанистов», а теперь боялись «нового зла».

Однако многие верили тогда и продолжают верить по сей день в буквальное существование ведьм. Не все в христианском мире подверглись секуляризации, испытали на себе революционные перемены в политических структурах или пришли к убеждению, что современному гражданину следует больше заботиться об обществе, чем о религии. Распространение христианства по всему миру происходило в эпоху колониализма, с конца XVIII до XX в., когда миссионеры и истово верующие вольно или невольно распространяли также и демонологическое представление о ведьмовстве. Они сталкивались с верившими во многие другие виды ведьмовства и колдовства на всех континентах, во всех культурах и религиях, влияли на них, часто добавляя к местным верованиям свою демонологию. Поэтому мировой консенсус на предмет того, что ведьм больше не стало, отсутствует.

Третья часть книги завершает рассказ о ведьмовстве в истории исследованием смысла реальных и метафорических ведьм и показом современных судов над ведьмами на двух континентах, Африканском и Североамериканском. Кое-где даже в сегодняшнем мире практика яростного преследования соседа, якобы одержимого демонами или заподозренного в ведьмовстве, увы, никуда не делась; изгнание, лишение свободы и даже убийство таких людей после официальных или неофициальных процессов над ведьмами – прискорбная реальность. Бывает и так, что люди с радостью причисляют самих себя к «ведьмам», будучи последователями современного язычества, признающего магию, и порой считают ее сильным оружием против врагов, укрепляющим их собственную веру. Такие люди тоже могут подвергаться преследованиям.

* * *

Ведьма, какой бы она ни была, издавна привлекает внимание историков, но в научных работах «ведьмы» часто служат лишь иллюстрацией теории о подборе подозреваемых. Конкретные обстоятельства и жизненные истории этих людей, таких же, как мы с вами, часто упускаются из виду. Поэтому здесь ставится цель рассказать об обвиненных в ведьмовстве с точки зрения их личности, с использованием тщательно изученных сведений об их происхождении, семьях, взглядах, надеждах и страхах – раскрыть истории их самих, а не их преследователей. Мы увидим, что происходило с ними в социальном, политическом и экономическом разрезе, но главное внимание будет сосредоточено на том, как они сами переживали происходившее. Процессы над ведьмами – это проявление власти над другими людьми: им можно причинить боль, заткнуть рот, осудить их и убить. Если мы не почувствуем их боль, не возмутимся их участью, то нам не понять всю незаконность, всю вопиющую неправоту преследований. Если не чувствовать, то как бороться? Поэтому всюду, где только можно, я вплотную приближаюсь к подсудимым, называю их теми именами, которыми они называли себя сами, силюсь представить, что они видели, слышали, обоняли, думали. Порой считается, что историю этих женщин невозможно восстановить. Но это не всегда так. В нашем представлении о том, что они пережили, зияют провалы, вызванные главным образом тем, что судебные протоколы вели мужчины, жившие с навязанным в обществе женоненавистничеством и не очень интересовавшиеся жизнью тех, кого они приговаривали. Но некоторые из этих провалов можно устранить при вдумчивом изучении и креативном мышлении. Гадать не приходилось: все источники, включая оригиналы протоколов и экспертные заключения, приводятся в примечаниях. На основании тщательного исследования книга старается вернуть осужденным «ведьмам» их личности и помочь читателю самому познакомиться с ними [7].

* * *

Ведьмы были и остаются продуктами человеческих страхов, воплощениями «другого», а процесс над ведьмами как таковой продолжает служить полезным механизмом для властей предержащих. За последние три столетия некоторые маргинализированные группы приобрели новые рычаги влияния, и образ ведьмы остается действенным инструментом их подавления, недаром о процессах над ведьмами мы слышим все чаще, а не наоборот. Надеюсь, что, прочтя книгу, вы научитесь распознавать ведьм и принимать их сторону, а не сторону обвинителя, инквизитора, судьи и охотника. Понимание истории и традиций преследования жизненно важно сегодня, ибо судам над ведьмами, как видим мы сами, нет конца.

Часть I

Истоки

1

Процесс Хелены Шойберин: демонолог поднимает молот ведьм

В австрийском Инсбруке сохранился дом под золотистой черепицей, сверкающей на ярком альпийском солнце. Он стоит на главной площади города, сверкающая крыша нависает над балконом, с которого открывается вид на рынок. В 1480-х гг. этот дом принадлежал правителям Инсбрука: эрцгерцогу Сигизмунду Австрийскому и его жене Катарине. Сигизмунд был императором в миниатюре, одним из богатейших католических князей Европы. Из своего окна он наблюдал за торговлей венецианским стеклом, шелками и специями из Китая и Индонезии, альпийской солью и серебром, немецкими колбасами и винами. Инсбрук зарабатывал – крейцеры и позднее серебряные талеры, будущие доллары – благодаря тому, что в этом городе сходились германские и итальянские торговые пути. Горожане охотно демонстрировали свое богатство, покупая предметы роскоши и покрывая свои крыши золотом. Купцы, которым Сигизмунд был обязан своим богатством, жили вокруг рынка и на мосту через Инн (название города происходит от этого моста – Innsbrücke). По праздникам там устраивались гулянья, шествия, ставились религиозные спектакли. Толпу, уплетавшую штрудели и пившую светлое тирольское пиво, развлекали африканские танцоры и польские музыканты. На той же самой площади стояли здания городской управы. Субботним утром 29 октября 1485 г. в ратуше собрались на глазах у зевак отцы города. На многих были длинные рясы и шерстяные мантии, спасавшие от холода. Мимо них сновали клерки с книгами и бумагами, собранными для начинавшегося процесса над ведьмой.

Ратуша Инсбрука служила сердцем городской жизни. Юристы обсуждали там судебные дела, на первом этаже торговали лавки, над ними располагались кабинеты и присутствия. Все это венчала сторожевая башня высотой 180 фу- тов[1], с нее стражники следили за жизнью в городе и за событиями за его стенами. Им было приказано высматривать пожары, а также чужаков и нарушителей спокойствия, которых следовало арестовать и заключить в тюрьму внутри самой ратуши. В октябре 1485 г. в камерах этой тюрьмы ждали суда семеро подозреваемых в ведьмовстве. Все они были женщинами: Хелена Шойберин, Барбара Зелахин, Барбара Хьюфейсен, Агнес Шнейдерин, Барбара Пфлиглин, Розина Хохвартин и мать Розины, тоже Барбара. Их уже допрашивали здесь же, в зале совета, куда потом, через несколько недель заключения, их привели на суд, возглавляемый инквизитором Генрихом Крамером, где им собирались предъявить обвинение в ведьмовстве. Инквизиторами назывались высшие чины католической иерархии, расследовавшие ереси – верования, шедшие вразрез с католическим учением. В конце XV в. некоторые церковники считали ведьмовство ересью, а ведьм – дьяволопоклонницами. Генрих Крамер принадлежал к этим мыслителям нового поколения, демонологам. Он хотел устроить показательный процесс, чтобы продемонстрировать теорию демонологии во всей красе.

История процесса над ведьмами, приковавшего интерес всего Инсбрука в 1485 г., началась с одержимости Крамера ведьмами, проистекавшей из его яростного желания заткнуть рот любому инакомыслию. Он родился примерно в 1430 г. в Шлеттштадте, в Эльзасе, когда поборники Реформации подвергали в тех краях католическую иерархию нападкам. Генрих, умный юноша, решил вступиться за церковь и стал монахом, что было важным шагом для сына лавочника. Он быстро поднимался по карьерной лестнице и к 1474 г. стал инквизитором, расследовавшим всяческую ересь, но сильнее всего его увлекало ведьмовство. В 1480-х гг. большинство священнослужителей еще относилось к ведьмам по старинке, видя в них бесплодных мечтательниц, сыплющих проклятиями и торгующих приворотными зельями. Но в последние полвека влиятельное меньшинство, к которому принадлежал Крамер, укрепилось во мнении, что ведьмы поклоняются дьяволу, убивают людей и животных и вообще сеют всяческое зло [1]. Как монах, принесший обет безбрачия, Крамер мало знал о женщинах, которых подозревал. Для него они были поверхностными, тщеславными существами, любительницами соблазнять, недостойными доверия и помешанными на сексе и на власти. Подобно поборникам культуры воздержания нашей цифровой эпохи, некоторые средневековые церковники искали любой способ заклеймить женщин за сексуальность, чем выражали свою собственную зацикленность на ней. Размышляя на эту тему, Крамер пришел к мысли, что раз дьявол мужского пола, то ведьмы с ним совокупляются, что входит в их сделку. Потом они, подобно Еве, пользуются своей властью, чтобы обманывать мужчин. Нельзя не поразиться тому, что священники придумывали и распространяли подобные бредни, однако новое течение, демонология, находило тогда среди ученых людей много приверженцев.

Крамер отточил свою собственную теорию демонологии и метод охоты на ведьм годом раньше, в Равенсбурге, на сотню миль западнее Инсбрука. Он прибыл туда в 1484 г. с письмом от местного сюзерена, того же самого эрцгерцога Сигизмунда, жившего в Инсбруке под золотой крышей и правившего большей частью Австрии, частью Германии, Венгрии и Италии. Сотрудничая с городскими властями, Крамер допрашивал женщин с применением пыток, поскольку как австрийский инквизитор имел, к несчастью, на это право. В Равенсбурге он сосредоточился на двух жертвах, Анне из Минделхейма и Агнес Бадерин. На допросах обе они, впечатлительные и запуганные, дали признательные показания. Теории Крамера нашли подтверждение: да, женщины убивали лошадей, вызывали грозы и поклонялись дьяволу. Более того, Анна и Агнес сознались, что сожительствовали с дьяволом и даже лишили одного мужчину пениса. Крамер предполагал, что ведьмы ненавидят мужчин и желают их кастрировать. Подобную нелепость могли сочинить только в сугубо мужском обществе, но при всей экстравагантности демонологии в представлении Генриха Крамера из-за нее Анну и Агнес сожгли живьем [2].

В августе 1485 г. Генрих Крамер объявился в Инсбруке, где доложил эрцгерцогу Сигизмунду о своих успехах в охоте на ведьм в Равенсбурге, увенчавшейся казнями. Как клирик он теоретически не зависел от светской власти Сигизмунда, но, желая продолжать расследования, по практическим и политическим причинам нуждался в его согласии. Перед этим он, правда, отчитался перед папой римским и теперь мог показать Сигизмунду папские решения, по которым ему дозволялось заниматься демонологией, а эрцгерцог призывался к содействию оной. Так что если тот хотел сохранить расположение папы римского, то должен был помочь. Сигизмунд не желал, чтобы в его эрцгерцогстве процветали еретики и ведьмы, а ведь, если верить Крамеру, именно это и происходило. Но, не возражая против развернутой Крамером охоты на ведьм, Сигизмунд все же не был доволен подобным расширением церковной власти. Какой-то инквизитор вмешивался в его дела и диктовал ему, как поступать! Крамер вполне мог навредить мирному течению местной жизни и заработкам светского властителя. Поэтому поддержка Сигизмунда не была безусловной: он не собирался предоставлять ведьмам приют под своей золотой крышей, но и не хотел, чтобы поток купеческих денег, основа его процветания, иссяк.

Таким же двойственным был подход к деятельности Крамера со стороны епископа Бриксена, чей диоцез[2] относился к эрцгерцогству Сигизмунда. Георг Гользер только что был утвержден в епископском сане после десятилетий политических столкновений с эрцгерцогом, папой и своим предшественником из-за вопросов землевладения, религиозных учреждений, судов и налогов. Епископу Георгу совсем не хотелось портить только что восстановленные отношения с Сигизмундом. Он счел Крамера талантливым ученым, испугался его переписки с папой и не имел оснований относиться к его мотивам с подозрением, однако, следуя совету Сигизмунда, написал нескольким доверенным коллегам, попросив их понаблюдать за действиями инквизитора – разумеется, под видом оказания ему помощи. Как и Сигизмунд, Георг тревожился не зря: был риск, что события могут выйти из-под контроля. Но они никак не могли предвидеть, что это произойдет из-за женщины, не играющей никакой государственной или церковной роли, не построившей торговой империи, не прославившейся как богослов или политик и обязанной сидеть и помалкивать, пока мужчины судят о духовном. Эту женщину, первой привлекшую интерес следствия в Инсбруке, звали Хелена Шойберин.

* * *

Хелена родилась и выросла в Инсбруке. За восемь лет до приезда туда Крамера она вышла замуж за торговца Себастьяна Шойбера. Как было тогда принято, ее прозвище Шойберин – это фамилия Себастьяна с женским суффиксом «ин», так что ее девичья фамилия нам неизвестна. К моменту замужества в 1477 г. Хелена была хорошей партией; кроме Себастьяна, у нее был другой ухажер, повар самого эрцгерцога – не скромный подручный, а управляющий кухнями. Завоевать Хелену он не смог и женился на некоей баварке. В 1485 г., когда Хелене было, наверное, уже за 30, этот человек и его жена встретились с Генрихом Крамером и обвинили Хелену в колдовстве. Повар нашептал Крамеру, что он и Хелена были любовниками задолго до ее брака и что она «рада была бы» выйти за него. По его утверждению, после разрыва они остались друзьями. Выйдя за Себастьяна Шойбера, она побывала на свадьбе у повара. Кто кого на самом деле бросил? Если Хелене был так дорог этот человек, зачем она вышла за другого? Начало слухам положила именно его свадьба. Повар – его имени в протоколах показаний нет, потому что ему позволили свидетельствовать анонимно, – показал, что на ней Хелена сказала его невесте: «Долго тебе здесь здоровой не прожить» [3]. Это могли быть вполне безобидные слова, если она их вообще произносила, но они могли свидетельствовать и о враждебности. Так или иначе, невеста решила, что это – угроза сглаза. В своих показаниях Крамеру 18 октября 1485 г. она сказала, что после своей свадьбы семью годами ранее она проходила здоровой всего месяц.

Хелена же, выйдя замуж, сохранила привлекательность. Как утверждали ее соседи, у нее были «близкие отношения» с неким рыцарем Йоргом Шписсом, тот требовал продолжения, но Хелена отвергла его ухаживания [4]. Йорг был так потрясен этим, что весной 1485 г. скоропостижно скончался. 15 октября родня Шписса приняла публичное приглашение Крамера присоединиться к изобличениям ведьмы, прозвучавшим на церковной проповеди, и заявила, что Хелена убила Йорга. По словам его брата Ганса, в день смерти тот что-то ел в обществе Хелены. Ему нездоровилось и до еды, но после трапезы он запаниковал, скорчился, заговорил об отравлении. «Я что-то съел и не могу это переварить, – якобы говорил он, – я умираю, эта женщина меня убила!» Йорг послал слугу за неким универсальным противоядием и позвал врача, к которому обычно обращался. Тот и раньше велел Йоргу «больше не приближаться к Хелене», но Йорг его не послушался [5]. Врач пытался облегчить его страдания, но он испустил дух. Брат Йорга Ганс сказал Крамеру: «Об этих событиях все знают». Хелена была в городке с населением всего в 5000 человек знаменитостью: красивая, богатая молодая женщина, про которую любили посплетничать. В наши дни сплетни о знаменитости тоже всегда полны осуждения.

Судя по показаниям, полученным Крамером, Хелену подозревали в ведьмовстве по меньшей мере на протяжении семи лет; обвинение в убийстве Йорга Шписса добавилось недавно. К сожалению, Ганс Шписс мог уверенно распространять слухи о Хелене: подобно повару, обвинявшему Хелену раньше, и еще нескольким свидетелям, он состоял при дворе эрцгерцога Сигизмунда. К тому же Ганс был родственником возлюбленной Сигизмунда, Анны Шписс [6]. Бывая во дворцах и загородных домах эрцгерцога, Ганс якшался с князьями и священниками. Он даже заведовал доступом к самому эрцгерцогу и в своих последующих показаниях против двух других подозреваемых, Розины Хохвартин и ее матери, объяснял, что мог не пускать к нему просителей. Одна женщина пыталась его подкупить, предложив десять золотых флоринов – несколько сотен долларов по сегодняшнему курсу, – чтобы передать прошение, таким, по его словам, было его влияние. Не сам ли Ганс посоветовал Сигизмунду согласиться на суд над ведьмами в Инсбруке? Как минимум еще двое обвинителей работали у Сигизмунда, и все вместе они могли бы склонить его к согласию пригласить Крамера; не исключено, что они надеялись положить конец угрозам колдовства, пригласив специалиста, который устранил бы их недругов [7].

Если так, то они не приняли в расчет характер Хелены Шойберин. Та была не только хороша собой и богата, но и сильна духом и тверда в убеждениях. Историки часто изображают дело так, будто Хелена сама накликала беду, схлестнувшись в августе 1485 г. с Генрихом Крамером, но на самом деле она знала, что его охота на ведьм ни на чем не основана, и не понимала, зачем ей ему подпевать. Как представляется, она заботилась не столько о самосохранении, сколько о справедливости. Стоило появиться Крамеру, как она стала препятствовать его миссии – охоте на ведьм, хотя ее саму он еще не обвинил. Позднее он писал епископу Георгу Гользеру, что она «не только с самого начала донимала меня постоянной хулой (а я провел в городе еще только три дня)», но «однажды, когда я, проходя мимо, не обратил на нее внимания, сплюнула и выкрикнула такие слова: “Ты, вшивый монах! Вот бы тебя хворь свалила!”» Представляется, что, проклиная Крамера, Хелена намекала на эпилепсию; то было, наверное, не проклятие в буквальном смысле, но нечто близкое. Поэтому, чинно сообщает Гользеру Крамер, «мне пришлось впервые навести справки о ней и о ее жизни» [8]. Ему повезло: нашлись несколько человек, с большой охотой обвинившие ее в ведьмовстве.

Направляясь в Инсбрук, Крамер был вполне уверен в себе и искренне удивился брошенному Хеленой вызову. «Когда я читал проповеди, – продолжал он в письме Гользеру, – сначала ежедневно на протяжении полумесяца, а потом в некоторые дни еще два месяца, она не только не бывала на них, но даже старалась отговорить других от их посещения» [9]. Содержание проповедей Крамера вызывало у Хелены отвращение. Возможно, она знала о его репутации еще до того, как он прибыл в Инсбрук, если же нет, то быстро решила, что его взгляды – опасная чушь. Она говорила своим знакомым, что демонология – это «ересь», и добавляла: «Когда дьявол совращает монаха, тот начинает изрыгать одну ересь. Надеюсь, ему ударит в голову падучая болезнь». В протоколах процесса над ведьмами слова Хелены передаются по-разному. Записано, например, что она кричала Крамеру: «Когда тебя заберет черт?» На вопрос Крамера, зачем она его чернит, она отвечала просто, что все его проповеди «направлены только против ведьм» [10]. И она была права: события в Равенсбурге годом раньше показывают, что Крамер был помешан на ведьмовстве и что ему не терпелось устроить новый суд.

Представьте, какой страх должны были вызывать его проповеди! Он въехал в город в августе, прибил к дверям церкви свои папские грамоты и потом каждый день на протяжении двух недель развивал теорию, что ведьмы-убийцы вездесущи. Он призывал каждого, знавшего что-нибудь о ведьмовстве в Инсбруке, подать голос. Горожанки оказались в безвыходном положении. Завывая с амвона, Крамер наблюдал за столпившимися перед ним бюргерскими женами. Каждая знала, что ее оценивают: внимательно ли она слушает, реагирует ли, когда это нужно? Скромно ли одета, чист ли ее льняной головной убор, нет ли выреза у горловины платья? Не много ли на ней украшений – вдруг она подражает распутной Иезавели? Крамер хотел, чтобы женщины – даже богатые матроны в шелках и мехах – повиновались ему, ловили каждое его слово. Созывая проповеди, он управлял ежедневным передвижением паствы (из церкви и обратно), взращивал в них повиновение и тем самым добивался авторитета в вопросе ведьмовства. Теперь он вознамерился умертвить кое-кого из своей паствы, невзирая на ярость Хелены Шойберин.

Хелена недооценена в истории: либо ее жалеют, как жертву, либо осуждают, как мегеру. Мало кто вникает, что именно она говорила. Читая ее слова, мы понимаем, как она храбра: она осыпает оскорблениями гонителя женщин и не пускает их на его проповеди. Это не горячность и не пренебрежение риском: жизни женщин ее города грозила опасность, поэтому она возвысила свой голос. Она была никакой не ведьмой, а умной неравнодушной христианкой. Достаточно искушенная в богословии, она вступила в спор с Крамером на допросе в октябре. На одной из августовских проповедей Крамера она обвинила его в еретических речах. Он описывал, «как, разбив кувшин с молоком, узнать о ведьме, доящей коров». Уязвленный Крамер раскричался, что опирается на полученные свидетельства. Какая-то свидетельница, дескать, рассказывала ему о том, как у нее воровали молоко при помощи магии, а она распознала виновницу, повесив кувшин над огнем и разбив его с именем дьявола на устах. Это приманило воровку, которая была связана с молоком, попавшим в огонь [11]. Чушь, фыркнула Хелена: хорошие священники считают ритуалы во имя дьявола бесовщиной. Если Крамер против этого, зачем такое рассказывать? Она с презрением заявила, что и дальше будет избегать его проповеди. Так кто был еретиком? [12]

Судя по нападкам Хелены на инквизитора, она была сторонницей некоторых реформационных идей 1480-х гг. Она наверняка знала о чешском деятеле Реформации Яне Гусе. В начале XV в. Гус основал течение, критиковавшее ряд католических обрядов. Гусизм распространился на Богемию и Моравию (нынешняя Чехия), Германию, Австрию и Швейцарию, где влиял на другие группы, тайно собиравшиеся для изучения Библии и религиозных диспутов. Многие гуситы считали монахов продажными, оспаривали основы монашества и требовали его отмены. Они критиковали сексуальное лицемерие церковных установлений и клира, бравшего деньги за всевозможные фиктивные услуги. Неприятием монашества проникнуты обращенные к Крамеру слова Хелены: «Ты, вшивый монах». По-другому ее слова можно перевести как «ты, монах-преступник», что усиливает осуждение. Если Хелена симпатизировала гуситам, то ее должны были возмущать взгляды Крамера на ересь и на мораль. Его карьеру омрачали обвинения в преследованиях и взяточничестве; в 1474–1475 гг. велось следствие из-за его клеветы на коллег, в 1482 г. – из-за подозрения в растрате. Об этих скандалах стало, без сомнения, известно в Инсбруке [13]. Даже официальные занятия Крамера звучали для сторонницы реформ возмутительно. Одним из источников дохода ему служила торговля индульгенциями – документами с благословениями, которые продавали состоятельным христианам, желавшим избежать посмертной кары за земные грехи. Гуситы считали индульгенции вымогательством и потвор- ством греху. Они отвергали церковное насилие как противное христианству. Их возмущало сожжение еретиков и ведьм, и Хелена выступала против этого, как и они.

Крамер, занимавшийся гуситами с 1460-х годов, считал, что Хелена поражена как реформизмом, так и ведьмовством [14]. Составляя документы для суда, он писал, что подозревает ее в «двойной ереси, ереси веры и ереси ведьм» [15]. К тому же она была женщиной. О своем женоненавистничестве Крамер тогда из осторожности не писал, но позже, в 1486–1487 гг., он создал демонологическую книгу «Молот ведьм» (Malleus Maleficarum). Молоты служили пыточными инструментами: ими вгоняли в железные сапоги штыри, превращавшие ноги жертвы в кровавую кашу. В этой книге Крамер объяснял, что «любой грех мал в сравнении с грехом женщины». Женщины «порочны духовно и телесно», отмечал он, «порочная женщина развратнее мужчины», «лжива» и «не желает исправляться» [16]. Эти утверждения перекликаются с обвинениями, которые он и другие предъявляли Хелене: что она распущенна, не достойна доверия, независима. В письме епископу Георгу Гользеру Крамер характеризует ее как «лживую, пылкую и нахальную». Он объясняет, что ее надо признать виновной, допрашивать с применением пыток и судить «аккуратно и разумно» [17]. По другому случаю он называет ее «безвольной и распущенной» и утверждает, что помимо Йорга Шписса и повара эрцгерцога у нее было много любовников. То были суровые обвинения даже для того времени. Крамер утверждал, что «более ста человек выступили бы с показаниями против задержанных, особенно Шойберин, но промолчали из опасения огласки их имен» [18]. Он полагал, что их заставила молчать сама Хелена: сначала она их соблазнила, а потом грозила им выдачей и сглазом.

Наряду с Хеленой Шойберин внимание Крамера привлекли также другие жительницы Инсбрука, самостоятельно принимавшие решение о сексе и религии. Две из них принадлежали к еврейской общине банкиров и торговых посредников, хотя обе приняли христианство. Обращение, добровольное или вынужденное, помогало евреям ослабить преследования, которым они подвергались. В 1420-х гг. евреев убивали по всей Австрии, а выживших изгоняли; лишь спустя полвека им разрешили вернуться, но все равно запрещали заниматься многими ремеслами и относились к ним как к отверженным, если они не переходили в христианскую веру. Однако невзирая на крещение, Эннел Ноттерин обвинили в отправлении еретического магического ритуала – бичевании лика Христа под богохульные песнопения (классическая антисемитская клевета). Вторая еврейка, Эльза Бёхменнин, якобы околдовала из ревности свою родную сестру. Антисемитизмом проникнут и ряд других звучавших в Инсбруке обвинений: согласно одному, подозреваемая в ведьмовстве будто бы отправила служанку в еврейский квартал за экскрементами, служившими ей ингредиентами для колдовства. Обвинения предъявлялись жительницам как еврейского квартала, так и всего Инсбрука и даже окрестных деревень, поскольку, когда первую семерку привлекли к ответственности, охота на ведьм получила дальнейшее распространение.

Некоторые, как Элиза Хейлигкрутцин, сестра священника, принадлежали к набожным семьям. Некоторые, как Розина Хохвартин, были связаны с эрцгерцогом: муж Розины служил у того оружейником, пока не был уволен. Барбара Хюфейсен, подруга Хелены, попала под суд за знахарство, а ее пациентка Барбара Пфиглин обвинялась в том, что обратилась к ней за помощью. Такие способы лечения, как молитвы и амулеты, были в те времена обычным делом. К этой магии прибегали обыкновенные люди, и до изобретения демонологии в них никто не видел вреда. Но магию Барбары Хюфейсен сочли смертельно опасной. Она постилась три воскресенья подряд, что считалось способом убить врага, и, как было сказано, учила молодых женщин «вызывать демонов для любви или болезни». Некоторых женщин обвиняли одновременно в колдовстве и распущенности: Агнес Шнейдерин якобы прокляла своего возлюбленного [19]. Обвинителями выступали мужчины и женщины, домашние хозяйки и придворные, это было обыденным делом: любой захворавший, ограбленный или боящийся потерять средства мог посчитать, что пострадал от колдовства. Барбару Пфиглин и Розину Хохвартин обвиняли их слуги, других – деловые или любовные соперники. Две из семерки были повитухами, одна – сиделкой; такие женщины часто становились мишенью из-за власти, которой они обладали. Некоторые обвинительницы рассказывали, что во время болезни или родов они находили припрятанные дома амулеты из ткани, семян или камешков. Их могли подкладывать знахарки. Но в контексте охоты на ведьм их интерпретировали как способы причинить вред.

Звучали и более причудливые обвинения: Розина Хохвартин якобы мазала сорочку неким колдовским веществом, чтобы надевший ее человек заболел, варила голову мертвеца и подкладывала эрцгерцогу дохлую мышь, чтобы он оказал ей протекцию. Барбара Пфиглин будто бы насылала понос, вымачивая камыш в реке Инн. Преувеличенно отвратительные ингредиенты и результаты колдовских ритуалов свидетельствуют о том, что в Инсбруке к ведьмам относились как к грязной домашней скотине, вредной для общины. Крамер и остальные видели в Хелене Шойберин предводительницу стаи ведьм. Обвинители утверждали, что Йорг Шписс увлекся ею из-за приворотного зелья, а сестра Шписса предполагала, что в целях его убийства Хелена прибегла вместо яда к кусочку детской плоти. Это обвинение связывает ее с другими женщинами, обвиняемыми наряду с ней, некоторые из которых будто бы применяли в колдовских целях кости мертвых младенцев. Ведьмам часто отказывали в женском естестве, их считали ненавистницами детей, материнства, домашнего труда. Так выворачивались наизнанку познания, требовавшиеся в традиционных женских профессиях: уходе за детьми, выхаживании, родовспоможении, советах по ведению домашнего хозяйства; женщин подозревали в том, что они не помогают семьям, а убивают детей разных возрастов. Вместо приготовления съедобной пищи они якобы изготовляют яды или варят человечье мясо для своих колдовских отваров – этот мотив звучит в народных сказках Центральной Европы вроде «Гензель и Гретель» [20].

Когда Крамер завершил следствие, подсудимых набралось 63, хотя формальные обвинения были предъявлены только первым семи, которых забрали из домов и бросили в тюрьму. Среди обвиняемых была 61 женщина и двое мужчин – муж одной из них и некий неназванный гончар. Последний якобы прибегнул к колдовству, чтобы выяснить, кто сглазил некую Гертруду Рютин. Он велел Гертруде вырыть яму под порогом ее дома, и там она нашла восковую фигурку себя самой, всю в иголках, обрывки ткани, золу, щепки от виселицы, нити от алтарных покровов и кости – предположительно, некрещеных детей. По показаниям Гертруды, гончар знал, что она найдет у себя под порогом, потому что был любовником Барбары Зелахин, которая все это и закопала [21]. Гончар был целителем и прорицателем, обвиненным потому, что его предположительно добрая магия стала восприниматься как злая, что часто случалось в разгар охоты на ведьм. Он вызвал подозрение также своей связью с обвиненной в ведьмовстве женщиной. Нельзя не прийти к выводу, что Генрих Крамер искал почти исключительно ведьм-женщин, проявляя при этом больше фанатизма, чем другие инквизиторы среди его современников. В конечном счете под суд попали только женщины.

На допросе у инквизитора в предварительном частном слушании все семь отказались признать себя ведьмами. На этом этапе пытки еще не применялись, но предстоял суд, призванный определить, требуется ли разбирательство и необходимы ли пытки для выявления «истины». 29 сентября Крамер и его клерки пересекли рыночную площадь и вошли в инсбрукскую ратушу для проведения процесса над ведьмами под присмотром епископа и чиновников эрцгерцога. Это был церковный суд, разрешенный папой, но устроенный местным епископом при покровительстве эрцгерцога Сигизмунда. Судьей выступал Крамер, хотя он же выступал обвинителем как минимум одной из женщин, Хелены Шойберин, и уже пришел к убеждению в ее виновности. Но так происходили суды инквизиции еще с XII в.: обвиняли, проводили следствие и выносили приговор одни и те же люди. И все же действия Крамера выглядят особенно несправедливыми. Он прибег к обычной процедуре инквизиции для разыгрывания образцового дела в подтверждение своей демонологической теории. Он позволил своей личной неприязни и женоненавистничеству повлиять на подбор свидетелей. Он настоял на пытках. Уже в первый день процесса он не скрывал свою главную цель: первой перед судом предстала Хелена Шойберин.

К 9 часам утра вельможи расселись в зале совета и скрипели стульями, шуршали бумагами и кутались в меха. Кроме Крамера там находился Кристиан Тернер, наблюдатель от епископа Георга Гользера. За процессом наблюдали также Сигизмунд Замер, приходской священник из соседнего Аксамса, и д-р Пауль Ванн, священник из Пассау и друг епископа. Сам епископ Георг приболел и не смог присутствовать, но постарался, чтобы Крамер не остался без присмотра. Протокол вел городской нотариус, и все в нем было так, как пожелал эрцгерцог. Сам он отсутствовал, но суд вершился совсем рядом с его домом под золотой крышей, начавшись только потому, что на то было его дозволение. Крамер велел приставу привести Хелену из подвала ратуши, где ее держали с начала октября. Первый их обмен репликами вышел напряженным. Хелена уклонялась от присяги, обязывавшей ее говорить только правду, что тоже указывает на ее реформистский настрой, так как некоторые поборники реформы отказывались от присяги с упоминанием священных предметов. «После долгого увещевания со стороны инквизитора, – пишет протоколист, – она в конце концов поклялась четырьмя Господними Евангелиями говорить правду». Предстоял допрос и, если суд сочтет необходимым, пытки. Они должны были привести к признанию вины и к смертному приговору.

Сначала ей пришлось отвечать на вопросы Крамера [22]. Первые вопросы звучали безобидно: «Скажите, где вы родились и выросли». – «В Инсбруке», – коротко ответила Хелена. «Вы замужем?» – «Да». – «Давно?» – «Восемь лет». Протоколист приписал: «Муж – Себастьян Шойбер»; можно предположить, что Хелена назвала это уважаемое в Инсбруке имя. Самому Себастьяну не разрешили присутствовать на суде и защищать жену, но его имя имело значение. По залу пробежал ропот, все вспомнили сплетни о супружеской неверности Хелены. Не выставлял ли ее Йорг Шписс своей любовницей? Зная, что это слабое место в репутации Хелены, Крамер вцепился в него. «Вы ведете праведную жизнь?» – спросил он и, получив утвердительный ответ, быстро задал резким голосом следующий вопрос: «Вы выходили замуж девицей?» Чиновники в зале затаили дыхание. Кто же задает уважаемым инсбрукским женам такие вопросы! Вопрос был призван устыдить подозреваемую и поймать ее в ловушку. Но он придал Хелене сил. Она отказалась отвечать. Потрясенную тишину нарушил голос епископского чиновника Кристиана Тернера, спросившего Крамера, зачем ему такие сведения.

Тернер знал от епископа, что некоторые обвинения сомнительны, и не нуждался в других основаниях для вмешательства. Хотя процесс проходил под покровительством епископа и эрцгерцога, их обоих мучили сомнения. Разумно ли позволять чужаку тревожить горожан и досаждать его торговцам? Уж не опасен ли этот чудак, инквизитор, прикрывающийся папским авторитетом? До сих пор власти эрцгерцогства, города и епископства сотрудничали со следствием, и у папы не было оснований сомневаться в их доброй воле. Но теперь Крамер доказывал, как низко лично он готов пасть, поэтому Тернер бросился в бой. По его словам, интимная жизнь выдающихся граждан Инсбрука «касалась только их и вряд ли относилась к делу». Протоколист записал, что Тернер «не намерен участвовать в таких делах ввиду их неуместности» и просит Крамера продолжать. Так как Тернер выступал от имени местной церкви, Крамер подчинился. Но когда он начал задавать следующий вопрос, Тернер снова вмешался. Почему, осведомился он, Крамер не предоставил письменных обвинений, которые суд мог бы изучить до слушаний? Может быть, заняться этим сейчас? Сбитый с толку Крамер согласился отложить заседание до 11 часов, записать за это время свои обвинения и вернуться с ними в зал суда. Хелену увели обратно в камеру.

Однако ушла она не просто так. Мы не знаем, как развивались события, но в 11 часов она вернулась в суд не одна, а в сопровождении Иоганна Мерварта из Вемдинга, городка в 200 милях севернее, близ Мюнхена. Мерварт был специалистом по церковному праву с университетским образованием. Все резко изменилось: теперь Хелену защищал дорогой и опытный адвокат, а значит, у Крамера возникла проблема. Не объясняя, когда и каким образом он появился, Мерварт заявил, что будет «законным представителем Хелены Шойберин и остальных арестованных женщин». Он оговорился, что еще не располагает официальным мандатом, но изъявил желание, чтобы факт его приглашения ими был запротоколирован. Поэтому «в 12 часов Хелена Шойберин, Розина Хохвартин, ее мать Барбара, Барбара Пфлиглин, Барбара Хюфейсен, Барбара Зелахин и Агнес Шнейдерин лично, совместно и каждая по отдельности назначили своим юридическим представителем г-на Иоганна из Вемдинга, чтобы он выступал от их имени и защищал их» [23]. Так Хелена Шойберин и остальные подсудимые обзавелись искусным адвокатом.

В отличие от осторожного Тернера, Мерварт не давал Крамеру спуску. Он придрался к выбору нотариуса, указав на противоречие между папскими письмами, позволявшими Крамеру определять состав суда, и положениями закона, по которым нотариусов назначал епископ. Он присоединился к Тернеру, высмеивавшему вопросы Крамера, который «допытывался до тайных грешков» вместо того, чтобы «разбираться с дурной репутацией женщин, чего он не делал, так как еще не составил обвинение по этим статьям. Мерварту было ясно, что Крамер «попросту арестовал женщин до проведения надлежащих процессуальных действий». Крамер уже кипел от возмущения, но худшее было впереди. «Ввиду всего сказанного, – записал протоколист, – [Мерварт] заявляет отвод г-ну инквизитору как негодному судье по данному делу». Что еще невероятнее, Мерварт «просил г-на уполномоченного, заменяющего епископа Бриксена, взять г-на инквизитора под арест». Теперь тюрьма грозила самому Крамеру. Мерварт запретил «присутствовавшей в суде Шойберин и остальным женщинам вместе или по отдельности давать г-ну инквизитору ответы на вопросы, так как тот перестал быть их судьей» [24].

Это был блестящий контрудар. Позиция защитника Мерварта была небезупречной, кое-что в ней остается неясным. Видимо, он подготовил ее второпях, во время перерыва, прежде чем заседание было возобновлено в полдень. Но подробности неважны, потому что его план сработал. Крамер утверждал – еще из судейского кресла, но уже заламывая руки, – что считает себя «компетентным судьей по данному делу». Прекрасно, парировал Мерварт, я представлю дело папе. Тогда в роли посредника выступил представитель епископа Кристиан Тернер. Он предложил поразмыслить, скажем, до понедельника, а в понедельник он от лица епископа огласит решение, останется ли Генрих Крамер судьей. Ведь в епархии последнее слово остается за ним. Крамер, желавший оставить последнее слово за собой, пискнул, что тоже подготовит к понедельнику решение, будучи судьей по воле папы. Но до Рима, папской твердыни, было от Инсбрука слишком далеко. Суд отложили [25]. Хелене, ее друзьям и команде юристов потребовалось всего три часа, чтобы разбить дело Крамера, как кувшин с молоком над огнем.

Через два дня, в последний понедельник октября, суд возобновился. Был вечер накануне Дня Всех Святых, который теперь называется Хеллоуин, когда, как считалось, веселятся ведьмы. Для Хелены это был, без сомнения, счастливый Хеллоуин. Суд над ней перенесли из ратуши в дом дворянина Конрада Гюнтера, и власти Инсбрука, то есть эрцгерцог и епископ, собирались спустить его на тормозах при закрытых дверях. В кабинете Гюнтера Иоганн Мерварт спросил Кристиана Тернера, что тот решил. В порядке ли протоколы? Своими действиями Крамер обнулил следствие, чего стоит один арест подозреваемых без письменных обвинений! Заключение Тернера гласило, что «суд проходил с нарушениями требований закона». В связи с этим «заключенные женщины подлежат освобождению». Вмешался заезжий сановник Пауль Ванн, сообщивший о своем разговоре в воскресенье с представителями эрцгерцога Сигизмунда. Тот («да будет прославлено его имя!») погасил тюремные счета всех женщин, а также расходы Крамера в Инсбруке, хотя не был обязан это делать. Теперь, настаивал Ванн, Крамер может отправляться восвояси. Тот, без сомнения, протестовал, но его протесты не запротоколированы. Ему попросту заткнули рот. Сигизмунд сказал свое слово, и процесс над ведьмами завершился.

Сигизмунд был умным политиком. Были предприняты попытки предложить Крамеру выход со спасением лица, чтобы не оскорблять папу. Всех женщин заставили поклясться Кристиану Тернеру, что они не сбегут от нового суда и подчинятся церковному закону, даже если не пожелают быть признанными виновными. Каждая предоставила подписи нескольких гарантов мужского пола, заплативших за них залог. Гаранты клялись уплатить крупный штраф в случае бегства женщин и если те, «вместе или по отдельности, сами или через других, нанесут или побудят нанести оскорбление или причинить вред г-ну инквизитору». Крамеру не приходилось опасаться колдовского или юридического возмездия, ему позволили достойно удалиться. В четверг 3 ноября в тюрьме Инсбрука, снова на виду у рыночных торговцев и бюргеров в их богатых домах, Себастьян Шойбер дал гарантию повиновения Хелены решению суда; то же самое сделали другие мужчины в отношении женщин, обвиненных вместе с ней [26]. Хелена Шойберин покинула зал суда, чувствуя себя на миллион талеров. Суд над ней так и не возобновился.

* * *

Хелене и другим подозреваемым женщинам потребовалось немало отваги, чтобы не спасовать перед Крамером и угрозой пыток и казни. Но они не победили бы, если бы им не помогли. Как женщины, они не могли ни изучать юриспруденцию, ни работать в этой сфере, ни вносить за себя залог. Епископ Георг и его подчиненные постарались добиться справедливого суда. Иоганн Мерварт быстро придумал тактику защиты. Эрцгерцог Сигизмунд отказал инквизитору в поддержке и встал на сторону обвиненных в ведьмовстве – никто точно не знает, как и почему. Его придворные, выступавшие с обвинениями, – Ганс Шписс и повар эрцгерцога – прикусили языки. Женщин поддержали их мужья, сыновья и друзья. Сторонники женщин спасли их – сами они не справились бы. Однако ключевую роль сыграла их собственная позиция. Процесс был подорван отказом Хелены отвечать на вопрос Крамера о девственности. Приученные повиноваться, она и ее товарки вынуждены были возвысить голос, но также знали, когда уместно промолчать. Им пришлось проявить инициативу, это они обратились к Иоганну Мерварту и проинструктировали его. Когда им предложили выход, они дали согласие не мстить, а просто разойтись по домам.

Однако Крамер не торопился домой. Он остался в Инсбруке, дожидаясь возобновления процесса. Епископ Георг в 1485–1486 гг. писал ему все более враждебные письма, побуждая уехать. В ноябре, вежливо обращаясь к нему «святой отец», он просил его «уехать отсюда в свете нынешних обстоятельств», так как «многие раздражены и считают ваши, святой отец, действия ненадлежащими или дурно их принимают». «Желаю счастливого пути», – завершал он письмо с явным намеком. Но Крамер остался, поэтому в феврале 1486 г. епископ написал регенту хора своего собора, что его «уже тошнит от того, что этот монах торчит в епархии». По его словам, он решил, что Крамер – одержимый: то ли впал в детство (в силу возраста), то ли попросту сошел с ума. «По-моему, он просто сумасшедший, – волновался Георг. – Наверное, он был бы счастлив продолжить суд над женщинами, но я ему не позволю, он уже достаточно себя показал, объявляя доказанным недоказанное». В тот же день он писал самому Крамеру: «Я весьма удивлен тем, что вы остаетесь в моей епархии». Это его письмо заканчивается резкостью: «Я думал, вы давно уехали. Прощайте» [27]. В конце концов упрямец и ханжа Крамер самым неуклюжим образом покинул Инсбрук.

Этим все могло бы завершиться. Конкретная судебная драма продолжения не имела. Мы больше ничего не знаем о Хелене и о других обвиняемых, хотя остается надежда, что еще удастся выудить из архивов сведения об их дальнейшей жизни. Но суд над ведьмами в Инсбруке имел, увы, печальные последствия. Ввиду вековых привилегий своего пола и сана Генрих Крамер получил доступ к печатному станку. Зализывая в Германии свои раны после победы Хелены, он сочинил учебник по демонологии «Молот ведьм», настольную книгу будущих охотников на ведьм. Возможно, дописать ее ему помог университетский коллега Якоб Шпренгер, но, скорее всего, он управился сам; позже университетские богословы осудили эту книгу как поощрение несправедливостей. Она представляет собой сочетание извращенной логики, жестокостей и женоненавистничества. По Крамеру, женщины становятся ведьмами, ибо они «как дети», «глупы», ведомы «порочными желаниями и страстями», одержимы «грязной плотской похотью». Первая женщина, Ева, утверждал он, была «исковерканным противоречием мужчине». Поэтому женщины «лживы», «злобны и опасны» для мужчин и «одержимы ненасытной плотской похотью».

Неудивительно поэтому, что «женщины чаще мужчин бывают подвержены ереси колдовства». Мужчин же «оберегает от такого постыдного поведения сам Бог». В отличие от праведных мужчин, женщины-ведьмы травят своих мужей и поклонников, превращают мужчин в животных, совокупляются с чертями и приносят в жертву младенцев. Всему этому в «Молоте ведьм» посвящены сотни страниц. В умах читателей – священников и мирян – должна была возникнуть связь между женщинами и ведьмовством, побуждающая их устраивать суды. Шрамы от победы, одержанной Хеленой Шойберин, заставляли Крамера настаивать, что на ранней стадии процесса над ведьмами нет нужды ни в судебных заседаниях, ни в адвокатах с «их юридическим крючкотворством». Вместо этого вскоре пос- ле ареста ведьм надо пытать на дыбе, выворачивать им суставы и рвать мышцы. Воистину, продолжает автор со всей искренностью, даже «самая слабая пытка (поднятие всего на дюйм над полом)» за связанные за спиной руки приводит к признанию.

Несмотря на то что многие знатоки отвергали «Молот ведьм» как не заслуживающий доверия, а историкам знакомы многие другие влиятельные демонологи – например, Йоханнес Нидер с его «Муравейником» (Formicarius) или Жан Боден, автор «Демономании» (Daemonomanie), – эта книга стала значительной вехой. В ней утверждалось, что ведьмы существуют, что их надо убивать и что почти все они – женщины. Женоненавистнический подтекст книги – не плод помутнения рассудка: он необыкновенно последователен, и многие разделяли его принципы [28]. Подстегиваемая демонологией, охота на ведьм набирала обороты по всей Европе.

Неудача в Инсбруке не образумила Крамера: он продолжил свою инквизиторскую деятельность в Германии, Богемии и Моравии, радовался собственным успехам и успехам своих единомышленников. В 1486 г. он хвастал, что некий итальянский инквизитор приговорил к казни на костре за ведьмовство 41 женщину. При этом он сетовал, что другие улизнули, «сбежав во владения австрийского эрцгерцога Сигизмунда», превратившегося в его заклятого врага. Золотая крыша и впрямь укрывала теперь ведьм благодаря исходу суда над Хеленой Шойберин, послужившего поворотной точкой.

В «Молоте ведьм» Крамер пересказал истории Хелены и других инсбрукских подозреваемых, оставив их, правда, безымянными. Он оговаривался, что делает это не с целью «опозорить славного эрцгерцога, а чтобы его восславить». Сигизмунд «не жалел сил для искоренения колдовства при помощи его преосвященства епископа Бриксена». Какая жалость, что они потерпели неудачу, лицемерил автор «Молота ведьм». В будущем эти и прочие власти будут должным образом подготовлены, и демонологический трактат Крамера наряду с другими подобными книгами поможет им лучше проводить процессы над ведьмами [29]. К несчастью, вопреки отваге Хелены Шойберин, в этом Генрих Крамер не ошибся.

2

Нортбервикский процесс над ведьмами: демонология – услада короля

Такие книги, как «Молот ведьм», распространяли демонологические идеи, вызывавшие взрывы в виде процессов над ведьмами. Продаваемые с книжных прилавков в университетах и в городах с кафедральными соборами, они достигали множества читателей, к которым принадлежали не только церковники, но и знать, короли и королевы. К началу XVII в. демонология стала важнейшим знанием для правителей, а количество издаваемых в Западной Европе демонологических трактатов достигло 45. Из-за этого процессов ведьм становилось все больше [1]. Они свидетельствовали о правильной вере и правильном управлении – издании законов, раздаче поручений по расследованию, – усложнившемся в эпоху религиозных перемен. Атаки протестантов на католическую церковь усиливались, конфликт обострялся, а вместе с ним – потребность в разоблачении еретиков и продавшихся Сатане противников истиной веры (какой бы она ни была). Иронично, но процессы над ведьмами устраивали и католические, и протестантские общины, чья бескомпромиссность подогревала демонологию. Главное различие состояло в том, что в протестантских странах не было монахов, а значит, и монахов-инквизиторов, то есть некому было исполнять роль Генриха Крамера. Вместо них на королей, герцогов и курфюрстов работали их чиновники. Молодой шотландский король-протестант Яков VI[3] не был исключением по части охоты на ведьм на государственном уровне. В конце 1580-х гг. его демонологическое образование, покинув библиотечные полки, просочилось в реальную жизнь.

Летом 1589 г. готовился брак шотландского короля Якова и Анны, дочери датско-норвежского короля Фредерика II (Дания и Норвегия составляли тогда единое королевство). Шотландия не знала покоя со времен восхождения Якова на трон в младенчестве, когда бунтующая знать похитила и попыталась убить малолетнего принца. К 23 годам Яков определенно отдавал предпочтение друзьям-мужчинам, избегал женщин и не имел наследника, что позволяло его врагам утверждать, что он умрет бездетным. По нынешним понятиям его назвали бы гомосексуалом, но брак был необходимостью: король нуждался в наследниках [2]. Естественным направлением для поисков жены служило объединенное королевство Дании и Норвегии, протестантское, как и Шотландия, к тому же у шотландцев и датчан была общая история. Датские владения – Оркнейские острова, Гренландия, Исландия, норвежское побережье, Шлезвиг-Гольштейн – окружали Шотландию. Норвежский Ставангер ближе к Эдинбургу, чем Лондон, две страны активно торговали, хотя их разделяло бурное море. Яков не собирался, однако, плыть в Данию-Норвегию, предполагалось заключение брака с Анной по доверенности, после которого в Шотландию прибыла бы она сама. Но складывалось так, что пуститься в плавание через Северное море, за невестой, приходилось все же Якову, и его новая датская родня вообразила, что в этом внезапно возникшем осложнении повинны ведьмы.

К 1589 г. в южной части Дании-Норвегии (сегодняшней Дании) охота на ведьм стала обычным делом. Первые задокументированные казни ведьм состоялись там в 1540 г. В Дании, в точности как в Австрии, причиной преследования ведьм стало распространение демонологии: набожным людям надлежало «охотиться (на ведьм), как на волков», писал в 1530-е гг. датский епископ Педер Палладиус. Недавно Дания-Норвегия перешла из католичества в протестантство, и смена религиозной практики должна была, казалось бы, умерить охоту на ведьм, но этого не произошло, вместо этого христианские течения стали преследовать друг друга. После разрыва с католицизмом датский демонолог Нильс Хеммингсен стал применять термины «идолопоклонство», «ересь», «богоотступничество», «богохульство» и «католицизм» как свойства ведьмовства. По его убеждению, любой вид непротестантской веры мог служить указанием на принадлежность к ведьмам. Задача охотиться на ведьм стояла не только перед датским духовенством, охоту возглавляли слуги короля. Педер Палладиус предостерегал ведьм, что придворные могут притворно призывать их для обрядов как целительниц или предсказательниц – совсем как те люди, кто сеял смуту при дворе эрцгерцога Сигизмунда в Инсбруке, – а потом «хватать вас и тащить на костер, который превратит в золу вашу кожу и кости, самую вашу плоть» [3].

В эту-то распаленную охотой на ведьм страну и поплыл в 1589 г. за невестой Яков VI. Вызвано это было тем, что путешествие самой Анны в новую страну не задалось, ее флот сбился с пути. Шесть попыток выйти из датского пролива Скагеррак не увенчались успехом, корабль Анны дал течь. Пришлось вернуться в ближайший город Осло на юге Норвегии, откуда Анна написала Якову с максимальной возможной – в ее 14 лет – твердостью, что там и зазимует. Яков уже много месяцев готовился к прибытию жены, и эта отсрочка его встревожила. Он огорошил ее сообщением, что без промедления заберет ее сам. Отъезд из страны был чреват для него политической, а то и военной опасностью из-за неверности придворных. Королю пришлось поручить повседневные дела ряду лиц, в том числе своему кузену Фрэнсису Стюарту, графу Ботвеллу, успевшему прославиться убийствами других придворных на дуэлях. Он даже унизил себя письмом к английскому послу с объяснением цели своего плавания, чтобы Елизавета I по ошибке не приняла его маленький конвой за флот, имеющий враждебные цели [4]. Но внезапное отплытие могло принести культурный выигрыш: король хотел прослыть храбрым и решительным, продемонстрировать покорность своей жены и заткнуть рот критикам.

Яков приплыл во Флеккефьорд, что близ Ставангера, а оттуда по суше добрался до Осло, где он и Анна обвенчались без всяких посредников в ноябре 1589 г. Рождество пара встретила в Хельсингёре, при дворе брата Анны, короля Кристиана IV, где придворные и адмиралы уже спорили, не напали ли ведьмы на королевскую семью, в особенности на корабли Анны. Следствием этого стал суд летом 1590 г. в Копенгагене над Анной Колдингс, Карен Вейфферс, Марен Маттс Бриггерс, Марен Могенсис и еще по меньшей мере восемью людьми, которые остались неназванными. Эти женщины, как утверждал королевский министр финансов Кристофер Фалкендорфф, вызвали на море шторм, от которого пострадал флот Анны. Для этого они якобы отрядили дьяволов в бочках дырявить суда [5]. Поэтому шотландцы с Яковом во главе благоразумно провели сезон штормов на суше; Анна осталась в Норвегии, как и хотела, и новобрачные уплыли в Шотландию только в мае. Но и это плавание едва не завершилось бедой из-за ненастной погоды. Теперь оба королевских семейства были уверены, что ведьмы пытались их убить. Поэтому в 1590 г. процессы ведьм начались параллельно в Шотландии и в Дании, причем в своей столице Эдинбурге Яков сам возглавил следствие.

Король Яков VI не походил на прежних охотников на ведьм. Генрих Крамер был пожилым католическим монахом и жил в монастыре. Яков же был пылким королем-протестантом всего лишь на третьем десятке лет. Лучший способ узнать его – это побывать в Банкетинг-Хаус при лондонском Уайтхоллском дворце (ныне не существующем) и полюбоваться им, задрав голову. Там, на потолке, красуется сцена встречи Якова в раю кисти Петера Пауля Рубенса. Рубенс творил по заказу сына Якова, короля Карла, но замысел принадлежал самому ему и отражает его представление о самом себе как о короле и человеке. Очень важно, что смотреть приходится вверх: Яков верил, что короли коронуются на небесах и стоят ближе к Богу, чем большинство людей. В 1590-е гг. он написал в этом ключе два трактата: «Истинный закон свободных монархий» и «Королевский дар». «Монархия, – утверждал он, – это истинный образчик божественности», а короли «восседают на земном престоле Бога». Король – «орудие Бога», «владыка всей земли», «господин любого, кто на ней живет… король превыше закона». Яков кисти Рубенса на потолке зала Банкетинг-Хаус попирает ногами имперского орла и земной шар: весь мир – подобно ведьмам, которых он преследовал, – лежит, как и положено, под ним.

Представление Якова о монаршем достоинстве глубже мирского признания. Вместо того чтобы пасть ниц к ногам ангелов Христовых, Яков на этом портрете вознесен в небеса классической фигурой Правосудия и сам напоминает крылатого греческого или римского бога. Церковники, вроде Генриха Крамера, и многие пасторы королевства самого Якова такого не одобрили бы. Для них грешники-люди могли обрести спасение только по божественной милости. Ее надо принимать с самоуничижением, далеким от самодовольства. Возможно, вера Якова была такой, но на деле он не был смиренным. Рай уготован ему потому, что он этого достоин. Правосудие в его глазах – особенно важный атрибут королевской власти: в своем «Истинном законе свободных монархий» он перечисляет «правосудие и суд» среди своих первейших обязанностей [6]. Себя Яков полагал справедливым королем, поэтому на его гигантском портрете на потолке Банкетинг-Хаус Бог воздает ему за это по заслугам. Связанные с сюжетами плафона настенные изображения посвящены другим монаршим атрибутам, приносившим ему, по его мнению, спасение: Геройской Доблести, Мудрости, Терпимости и Великодушию, Вере, Библейской Истине и Победе.

Нам многое известно о Якове, больше, чем о Генрихе Крамере. На портрете Яков намеренно являет себя в торжествующем полете над «смутьянами», желавшими, по его словам, «разжечь бунт» в королевстве [7]. С головы до пят он выглядит непоколебимым. Но нечто человеческое в нем все же остается. Обращает на себя внимание лицо короля: хоть он и спасен, но чело его нахмурено, рот приоткрыт, что намекает на робость и смятение. На других изображениях он тоже выглядит хмурым, нервным, смущенным, иногда попросту опасным, как на портрете Адриана Венсона 1595 г. Здесь его серые глаза смотрят уныло, зло, настороженно, под ними усталые тени, маленький рот под клочковатыми усами сжат. Его жена Анна выглядит на портретах более уверенной, даже надменной, с улыбкой Моны Лизы на устах. Мы помним, как она победила в споре на тему зимовки в Норвегии. Анна выглядит хозяйкой, а с таким видом, как у Якова, впору нападать на старушек, хотя на процессе ведьм можно представать и в подобном обличье. Своей надутой враждебностью – при всех отличиях в вероисповедании, возрасте и образе жизни – Яков напоминает Генриха Крамера.

Если у него, как и у Крамера, были проблемы с женской силой, то это чувство собственной уязвимости имело основания. В 1567 г., когда Якову был всего год, его мать, королеву шотландцев Марию, свергли, обвинив в убийстве мужа, отца Якова, лорда Дарнли. После этого она вышла замуж за главного подозреваемого, так что подозрения оказались, видимо, справедливы. Малыша Якова короновали и отдали приемным родителям. Править Шотландией стал регент. Но в 1568 г. Мария взбунтовалась. Приемный отец Якова, граф Мар, был отравлен, следующего регента графа Мортона казнили. Сменившего Мортона графа Леннокса обвинили в 1582 г. в совращении 16-летнего короля. После этого противники Леннокса похитили Якова, а самого регента – друга и вероятного любовника короля – отправили в ссылку. В 1588 г. королева Елизавета I казнила его мать Марию. В следующем году Яков вступает в брак, тогда же у него начинаются проблемы с ведьмами. Воинственная мамаша Якова была, возможно, убийцей, жена – сильной королевой-консортом, а королева соседней Англии была и того могущественнее. Он же, молодой и тревожный, испытывал давление со стороны доминантных женщин. Совпадение ли, что на процессе ведьм он взял на себя необычную для короля ведущую роль?

Король Яков перенял датскую модель охоты на ведьм. Его внимание привлекла связь между датскими придворными и колдуньями, о которой писал Педер Палладиус. Вернувшись вместе с Анной домой, он обеспокоился, что враги при дворе замышляют его свегнуть. У него возникло подозрение, что к числу заговорщиков принадлежит его кузен, тот, которого он оставил на хозяйстве, когда отправился в Данию-Новрегию, – Фрэнсис Стюарт, граф Ботвелл. Идея предательского колдовства была для Шотландии не нова. В XV в. там сожгли нескольких ведьм, а в 1563 г. ввели новые законы против ведьмовства: своим решением парламент запретил все его виды, не уточняя, что имеется в виду. Отчасти эти законы возникли потому, что ведьмы взаимодействовали с еретиками-католиками, чьи «суеверия ужасали». В 1568 г. сэра Уильяма Стюарта казнили за то, что он использовал колдовство, чтобы предсказать будущее монархии и убить регента, поэтому Яков знал, как может работать колдовская измена [8]. Но новизна процессов 1590–1591 гг., вскоре получивших известность как «Нортбервикские», заключалась в том, что важную роль в них играли теории королевской власти, а подрывное сатанинское ведьмовство было объявлено ее прямой противоположностью. Генрих Крамер подчеркнуто противопоставлял Божью церковь и дьявольских ведьм, в Дании же (по представлениям Якова) и теперь в Шотландии разоблачался международный заговор сотен ведьм, подступавших совсем близко к королям. Эта версия демонологии, которая наделала столько шума в Инсбруке, делала акцент именно на правителях.

Все началось с подозрения в отношении двух женщин с периферии королевского двора и их связей с Фрэнсисом Стюартом, графом Ботвеллом. Эти женщины, Джейллис Дункан и Агнес Сэмпсон, были знахарками-колдуньями. Джейллис, или Джилли, была служанкой у Дэвида Сетона, бальи (городского судьи) Транента в Лотиане. Транент, лежавший в десяти милях от Эдинбурга, был обителью лордов Сетонов, влиятельных родственников Дэвида. Тот служил мажордомом у его светлости и вместе со своим отцом, тоже Дэвидом, имел много собственности, в том числе замок Фулструтер в Эдинбурге и дом в Траненте, прозванный «Ройял Джордж». Там на Дэвидов Сетонов и трудилась Джилли: стелила постели, выбивала ковры, резала овощи, тушила гуляш. Но у нее была и своя собственная жизнь. Часто она пропадала на всю ночь. Несмотря на молодость, у Джилли была репутация знахарки, «помогающей при всяческих бедах, хворях и немощах». Неизвестно, прибегала ли она к заклинаниям, но судя по ее «признанию», где она описывает, как ходила на Далкит (холм над «королевским бродом» на сонной речке Эск) «собирать широколистную траву», девушка разбиралась в растениях. Может быть, она использовала их, чтобы создавать лекарства или плести амулеты? Кроме того, Джилли играла на варгане – металлическом инструменте, который зажимают зубами для исполнения завораживающих гипнотических мелодий [9]. Все это говорит о том, что она была подарком для своей общины, способной женщиной, склонной помогать другим.

Но ее хозяин, в отличие от остальных, не ценил способности Джилли. Дэвид Сетон полагал, что она прибегает для знахарства к богопротивному колдовству. По его словам, она «делала все это неестественными и незаконными способами». Как женщина она не могла считаться квалифицированным врачом, хотя порой добивалась «чудесного исцеления» [10]. Слово «чудо» ассоциировалось не просто с магией, а с католицизмом. «Чудеса», подобные тому, что творила она, хороши были в Библии, когда их совершал Иисус Христос, но в новые времена набожные люди считали их обманом или дьявольщиной и уж точно не приписывали их женщинам. Даже ее хозяин-католик считал, что некоторые снадобья Джилли слишком действенны или причудливы, чтобы считать их благочестивыми. Поэтому Дэвид Сетон неофициально подверг ее допросу и пытке – зажиманию пальцев в тиски. Джилли созналась в ведьмовстве, после чего началось следствие с целью выяснить, с кем она сотрудничала. Среди прочих у нее вырвали имя Агнес Сэмпсон.

Агнес, или Энни, была родом из Нетеркита, что близ Хаддингтона, в семи милях от Транента. Она вызвала подозрение у тамошних судей и священников, которые принялись ее допрашивать, чтобы выяснить, не двигают ли ею демонические занятия. Похоже, Энни считалась более опасной, чем Джилли, потому что среди ее влиятельных «пациентов» были «леди Килбабертон», «леди Литтлдин», «леди Розлин», «сын лэрда Рейдшилла», жена шерифа Хаддингтона и «дочь лэрда Парки». Подозрительнее всего выглядела помощь Энни жене и дочерям богатого джентльмена Патрика Эдмистона. Эти женщины жаловались, что на них нападает непонятная черная собака. Эту собаку они также называли «дьяволом», что могло подразумевать «злой дух», которого Энни следовало прогнать, – вероятно, воплощение тревоги или депрессии, а то и фамильяра другой, враждебной ведьмы. Считалось, что порой ведьмы якшаются с дьяволом в обличье зверя – подобное развитие получили народные верования в волшебных животных. Подозреваемых принуждали делать именно такие признания, логически вытекавшие из страхов перед чертями. На допросе Энни сказала, что ей подчинялась дьявольская собака, при помощи которой она выясняла, выживет ее пациент или умрет. Так она узнала, что вдовствующая леди Юфан Эдмистон умрет, а минимум две ее дочери выживут. Позже, по словам Энни, она, сломав замысел дьявола, не позволила утопиться одной из двух дочерей – Элизабет Прингл, леди Торсон. Все эти исцеления Энни совершала, как она говорит, силой «молитвы», научившись этому у своего отца [11]. Но ее описание контакта с духом следователи, подверженные влиянию демонологии, легко истолковали как греховное ведьмовство.

Сама Энни, скорее всего, относилась к этому иначе. Ее метод лечения, передававшийся в семье от поколения к поколению, следовал традициям, вызывал доверие и производил впечатление. С ее точки зрения, он был полностью христианским. Да, она имела дело с духами животных и магическими амулетами, но занимала сторону добра и помогала людям. Какое еще сатанинское ведьмовство? Многие пациенты согласились бы с ней. Представьте: вам худо, страшно, собственная жизнь вам не в радость, а тут еще непонятные боли в бедрах, в животе, в ногах… Вам не до обычных дел – уборки урожая, ухода за детьми, ведения счетов. Вы страшно утомлены. На дворе зима, с каждым днем сумрак сгущается, а свет убывает. Уж не Божье ли это наказание? На крадется ли дьявол за вами по пятам? Вы начинаете тревожиться, что на вас навели порчу. Что за оборванную старуху со злой черной собакой вы встретили давеча на мосту? Она глянула на вас с ненавистью – с чего бы это? Мир стал пугающим, вам хочется одного – спрятаться подальше от него и от всех его страшных обитателей. Наступает день, когда вы ложитесь раньше времени в свою теплую мягкую постель и больше не встаете. Перестаете разговаривать с родными и друзьями, пугаете всех своей немотой и пустым взглядом. Ну, и посылаете ребенка или слугу за Энни Сэмпсон.

Энни добивается невероятного. Она подходит к вашему изголовью и берет вас за руку, заглядывает в ваши усталые глаза. «Я за вас молилась, – говорит она. – Это была особая молитва, я научилась ей от отца». И она повторяет свою молитву, вы узнаете ее, это что-то из «Символа веры Апостолов», но по-другому, что-то на диалекте, что-то кажущееся бессмысленным, но все вместе такое красивое:

Я верю, что велик Господь,

Создавший небо, твердь и плоть,

И в сына Господа, Христа,

Священна вера и чиста.

Беслотным духом предварен,

Он Богородицей рожден,

И, вознесен на небеса,

Воссел одесную Отца.

К Себе нас милостью призвал

И смертью смерть Свою попрал.

В Святого Духа верю я,

И в Церкви вера вся моя,

Где пред лицом святых отцов

Грядет прощение грехов,

И жизнь воспрянет во плоти,

Чтобы вовеки не уйти.

Создатель, души возлюбя,

Людей ты создал и меня,

Твой крест святой меня хранит,

Твой голос нежный мне сулит,

Что будет рай дарован мне —

Об этом я молюсь Тебе.

Ты принял страсти крестных мук,

И лишь молитвы тихий звук

От бед меня убережет

И душу от греха спасет.

Все пережитое Тобой

Навеки смоет стыд земной,

Да будет радость! Горе, сгинь!

Правь, Иисус Христос. Аминь.

Энни объясняет, как действует ее молитва. Если бы ей пришлось прерваться на полуслове – из-за стука в дверь или из-за провала в памяти, – то это стало бы подсказкой, что вы умрете. Но молитва не прерывалась, и Энни знает, что вы выживете, что все будет хорошо, для этого она с вами.

У нее с собой особые амулеты. Если та женщина на мосту навела на вас порчу, то Энни поборется за вашу жизнь. Она что-то кладет вам под подушку, что-то еще – в изножье вашей кровати. Потом снова крепко берет вас за руку и продолжает:

От хворей всех, от худших бед

Тебя спасет Христов обет.

Грохочет гром, то глас с небес,

Сильнее он церковных месс,

Острей гвоздей в кистях Христа

На перекладине креста,

Как кровь Его, поборет боль,

Как крик Его, прогонит хворь.

И я молю: скорей очнись,

Его узри – и исцелись.

Энни тяжело дышит, глаза ее закрыты, голова откинута назад, она издает вопль, полный такой тоски, что у вас на глазах выступают слезы. Это вашу тоску, вашу боль вобрала она в себя. Она называет это «снять боль и хворь». Она стонет и завывает, потом отпускает вашу руку и валится на пол. Ее дочь, стоящая на пороге с вытаращенными глазами, помогает ей встать. Они покидают ваш дом, а потом вам рассказывают, что «Энни всю ночь ворочалась в постели и стонала». Наутро она встала и кинула вашей хворью в пробегавшую мимо собаку. После этого вы медленно пошли на поправку.

* * *

Энни пользовалась обычным для знахарей методом, известным и тогда, и позже по всему миру. Что-то в таком же духе, должно быть, происходило в Инсбруке. Как мы увидим, вплоть до 1940-х годов этим же занимались повсюду, в таких удаленных друг от друга местах, как Пенсильвания и Портсмут. Как и более поздние знахарки, Энни взывала к помощи христианского Бога и, будучи шотландкой XVI в., упоминала католические ритуалы, святых и святыни, о которых слышала от своего отца, занимавшегося заговором еще до перехода Шотландии в протестантство: мессу, святых отцов, распятие. Читала Энни и молитву «Аве Мария» на латыни [12]. Во времена ее отца это были священные слова, но в протестантской Шотландии они вызывали подозрение, особенно когда звучали из женских уст, и сообщали об опасности. Энни, произносившая такие слова, вызывала страх. Позже Джанет Кеннеди, тоже заподозренная в ведьмовстве, говорила, что однажды должна была встретиться с Энни, но отказалась, и тогда посланец «припугнул ее от имени Агнес Сэмпсон» и пригрозил, что Энни «заставит» ее прийти. Энни была знаменитостью, какой в Инсбруке XV в. являлась Хелена Шойберин. Она была слишком заметной. На допросе она с Джилли Дункан признались, что Энни вмешивалась в королевские дела. Вступив в сговор с ведьмами из датской столицы Копенгагена, они «мешали возвращению королевы домой» [13]. Возможно, то были фантазии, возможно, воспоминания о попытках повлиять колдовством на политику, но в любом случае это признание стало фатальным, и слухи о народной магии прерватились в сатанинский заговор против шотландского государства.

Признания, вырванные у женщин местными властями в мае 1590 г., привлекли внимание короля Якова. Он давно подозревал, что против него злоумышляют ведьмы, и вот они нашлись. Он сказал своим людям, что женщин следует судить в Эдинбурге, прямо в его разросшемся готическом Холирудском дворце. Он сам собирался присутствовать на суде вместе со своими избранными советниками, чтобы допрашивать и выносить вердикт вместе с номинальными присяжными из местной знати. Это было небывалое решение. В конце XVI в. в Шотландии не существовало общегосударственной судебной системы с предсказуемыми приговорами, выносимыми на слаженно организованных заседаниях. Вместо этого правосудие часто вершили местные землевладельцы или королевские назначенцы. Решение Якова самому судить ведьм превращало слушания местного уровня в процесс общенационального масштаба и в эксперимент по прикладной демонологии. Как происходило на более поздних процессах над ведьмами, например на Салемском, изменение обыкновенной процедуры в угоду власти может приводить к несправедливости, касающейся очень многих. Именно это и случилось в Эдинбурге в 1590 г. На допросах Энни и Джилли назвали новых подозреваемых. Король сохранял при этом «присутствие духа»: «Пока Бог оставался с ним, он не боялся своих врагов», как написал кто-то. Некоторые подозреваемые подтверждали, что «королю нечего бояться, пока его хранит Бог». Такова ранняя версия представления Якова о самом себе как о богоспасаемом монархе. Надо отдать ему должное: он проявлял интеллектуальное любопытство, ведь процесс над ведьмами дал ему возможность изучить, как устроена вселенная. Правда, он холодно сосредоточился на собственном, особом месте в ней. Яков «с огромным удовольствием следил за допросами [ведьм]», – отметил один из присутствующих. «Удовольствие» – неподходящее слово для процессов ведьм, и оно навредило репутации Якова [14].

Впрочем, осенью и зимой 1590 г. Яков не думал о том, как оценит его поступки история. Ему хотелось узнать, как знахарки Джилли и Энни вмешивались в его дела и угрожали королевству, вот их и пытали по личному повелению Якова, чтобы это выяснить. Что происходило с Энни – на некую дату в конце 1590 г., – раскрыто в печатном отчете под названием «Новости из Шотландии». Государственные тюремщики сбрили с ее тела все волосы для поиска дьявольских отметин – родинок и бородавок, которые Сатана якобы оставляет в знак того, что ведьмы принадлежат ему. Потом ей «обвязали голову веревкой» и стали стягивать, причиняя невыносимую боль. Энни, сильная женщина, продержалась час, ни в чем не признаваясь, но, когда осмотрели ее «приватные места» (гениталии) и будто бы нашли отметину, она больше не смогла сопротивляться. Разумеется, ее пытки и поругание (что происходило и с другими арестованными) вели к ложным признаниям. После завершения процесса несколько «ведьм» отказались от признания своей вины и от прочих показаний. Например, Дональд Робсон и Джанет Страттон сказали, что дали «ложные, вымышленные» показания, потому что боялись за свою жизнь и «мучались» [15]. Мы почти ничего о них не знаем, кроме того, что признания вырвали у них пытками.

Все подозреваемые говорили Якову то, что он желал услышать. В своих показаниях Джилли объясняла, что Энни старалась навредить планам королевской женитьбы уже с осени 1589 г. Джилли не уточнила причину, по которой они с Энни могли быть врагами государства, а просто подтвердила, что они были заговорщицами, чего Яков и опасался. Мы не знаем, были ли эти женщины знакомы друг с другом до суда, хотя Джилли сказала, что да, были. По ее словам, в ноябре 1589 г. Энни сказала ей с угрозой: «Король собрался привезти свою жену, но я их опережу». В своих показаниях в конце 1590 г. Энни не опровергает это обвинение, а соглашается: говорит, что, пока Яков находился за границей, «дьявол нашептал ей, что вряд ли король вернется, а королева приплывет, только если он привезет ее с собой». Показательны слова Энни Якову о том, что она «спрашивала дьявола, будут ли у короля дети», и что волшебным образом присутствовала во время королевской брачной ночи в Норвегии. В доказательство этого она прошептала на ухо королю те самые слова, которые он говорил тогда молодой жене; на самом деле их подслушали и разгласили слуги [16]. Но для Якова они стали проявлением магии. Все подтверждало его подозрения и правильность демонологического представления о ведьмовстве.

Энни и Джилли были бедны и необразованны, как и многие другие подозреваемые на процессе. Их использовали и принуждали согласиться с могущественными мужчинами, соизволившими с ними говорить, в чем и заключается их главное отличие от Хелены Шойберин, судимой за сто лет до них. Та проявила отвагу, но это отчасти объяснялось ее богатством, семейной поддержкой и религиозным образованием. Энни и Джилли не могли подобно ей бросить вызов своим мучителям. Когда Энни спросили, «как она начала служить дьяволу», та не стала возражать против самого посыла этого вопроса – иначе и быть не могло при ее одиночестве и бедности. По словам Энни, дьявол явился к ней, когда она овдовела, и предложил деньги, чтобы она приняла его как своего «господина». В тогдашнем обществе она принадлежала к самым бедным женщинам: вдова, жившая в перенаселенной холодной лачуге, спавшая в одной постели со своими младшими детьми, прижимавшимися друг к дружке, чтобы согреться. Рассказ Джилли усугубил картину лишений Энни. По ее словам, ведьмы работали на графа Ботвелла и других, чтобы заработать «золото, серебро и пропитание в помощь Энни Сэмпсон и ее детям». После суда Джилли сказала, что «оболгала» свою сестру по несчастью, так как «ее уговорили и принудили к этому оба Дэвида Сэтона из Транента и другие». «Все это была ложь, за которую я молю Бога о прощении», – созналась она, использовав для «лжи» диалектное слово. В отличие от Хелены Шойберин, Джилли и Энни, запуганные могущественными мужчинами, не имели средств на защитников. Что им оставалось, кроме признания?

Когда процесс продолжился в 1591 г., они обе принялись рассказывать все более дикие истории. Так, они сознались, что вызвали бурю на море, едва не утопившую Якова и Анну в 1589 г., сговорившись с ведьмами Дании-Норвегии. Скрепляя этот международный союз в 1589 г., копенгагенская группа ведьм якобы присвоила Джилли новое, дьявольское имя, посвятив ее в свою сатанинскую веру. Затем группа заставила черную собаку поднырнуть под королевские корабли и причинить им повреждения. Энни и Джилли утверждали, что в городе Лите они бросили в море крещеную кошку и вырытые из могилы конечности мертвецов. В признаниях женщин фигурирует весь придуманный демонологами набор антихристианских ужасов. Строя свои козни, ведьмы якобы собирались на «слеты» по всей Шотландии. Там дьявол растолковывал им, как навредить королю. Сатана обещал, что если Энни вылепит восковую «фигурку» короля – вроде той, что нашла в Инсбруке под своим порогом Гертруда Рютин, – то он наделит ее дьявольской силой и вернет своим последователям, чтобы те ее расплавили – это отнимет у короля жизнь. Сатана также подговаривал свою паству убить, зажарить и подвесить жабу, чтобы из нее вытек яд. Им следовало найти кожу гадюки, протухшую мочу и устричную скорлупу и собрать жабий яд. Всю эту смесь надо было скормить королю или обмазать ей снятую им одежду, чтобы яд волшебным образом передался ему [17].

Наконец, шотландская ветвь воображаемой ведьминской секты снова сошлась в Норт-Бервике, свидетельствовала Энни. Последний слет – «шабаш», как называли эти собрания ведьм, – был самым представительным. На нем собралось больше ста участников: шестеро мужчин, остальные – женщины. Что удивительно, Энни назвала местом шабаша церковь в Норт-Бервике, в 20 милях от Кита, где она жила. Шабаши считали пародиями на церковную службу, извращавшими христианские ритуалы для поклонения дьяволу, но устроить его внутри христианской церкви было смелым шагом. По словам Энни, как-то вечером она брела полем близ Кита, как вдруг ей явился дьявол. Он велел ей прийти назавтра в нортбервикскую церковь. Сначала она сказала, что ее отвез туда верхом зять Джон Купер, потом – церковь стояла на мысу – что ведьмы приплыли туда в ситах. Сита, конечно, усеяны дырами, совсем как испуганное признание Энни (хотя позже, в 1606 г., Уильям Шекспир использовал эту подробность из рассказа Энни в «Макбете», самой знаменитой истории о ведьмах всех времен). Так или иначе, они добрались до Норт-Бервика, и там, в церковном дворе, ведьмы стали плясать народный танец и петь. Джилли играла на своем варгане. Танцоры колдовским образом пробрались в церковь, где их ждал дьявол в облике Черного человека – во всем черном (даже шляпе). Он походил на священника, которому там было самое место. Энни придумала самую захватывающую противоположность норме, какую только могли представить дознаватели и она сама: дьявола в церкви вместо священника; чернокожего вместо белого; танец вместо молитвы. Именно такого описания ведьмовства хотели демонологи от подозреваемых: бинарного противопоставления всего ужасного всему хорошему.

Сатана поднялся на кафедру (деревянные ступеньки под ним заскрипели) и цинично там раскинулся. Энни сказала, что местный школьный учитель Джон Фиан – тоже обвиняемый в ведьмовстве – вел учет присутствующих. Сатана выкликал имена, все отвечали: «Здесь, господин!» Затем дьявол потребовал отчета о зле, причиненном после последней встречи, и объявил о повышении еще одного обвиняемого, Роберта Грирсона, которое вызвало распри. В печатной версии показаний Энни утверждает, что дьявол «всячески поносил короля» в спонтанной проповеди, а на вопрос ведьм «почему он так ненавидит короля» ответил: «Потому что он мой величайший на свете враг» [18]. Если Энни действительно такое сказала, то эти слова прозвучали музыкой для ушей Якова, а если нет, то это сатанинское утверждение стоило придумать. Наконец, дьявол повернулся к своей пастве спиной и задрал мантию. Взбудораженная паства ждала чего-то сексуального, но Сатана просто взгромоздился на ограждение кафедры и приказал ведьмам: «Целуйте меня в зад!» Они повиновались. Потом они выкапывали трупы на церковном погосте. Энни схватила чей-то саван и две ноги, чтобы смолоть их в колдовской порошок. Увы, она потеряла эти свои трофеи до допроса – так часто бывает с несуществующими уликами. Сознавшись во всем, чего от нее ждали, Энни вернулась в свою камеру в Холирудском дворце вместе с Джилли и новыми подозреваемыми, число которых возросло.

К Рождеству 1590 г. полностью обозначились контуры колдовского заговора. Но Яков и его люди были настолько ошеломлены, что их процесс над ведьмами тянулся весь 1591 г. По мере расширения списка обвиняемых предпринимались попытки проверить, как в признательные показания попали элементы демонологии. Суд планировал прения обвинителей и подозреваемых для сравнения их версий, выявления противоречий и изобличения лжи. Но он не проявил должной требовательности – наверное, потому что не хотел, чтобы рухнула версия обвинения. Так, протоколы содержат множество описаний того, как на одном из шабашей ведьмы передают друг другу по кругу восковую фигурку короля. Она движется справа налево и в конце концов оказывается в руках у Сатаны. «Возьми это изображение Якова Стюарта, князя Шотландии», – говорит Энни, называя дьявола «Махаун», исламофобной версией Мохаммеда. (На средневековом христианском Западе пророка считали дьяволом.) Все это весьма увлекательно, но никто не обратил внимания, что состав ведьм менялся от одного допроса к другому, как и личность ведьмы, которая передала фигурку Сатане. Все сосредоточились на желании ведьм «потопить ее величество и ее свиту» своим «предательским колдовством»; этого не произошло, но «шторм вернул королеву обратно» [19].

Дознание продолжалось, Джилли называла все новых подозреваемых. Обвинения двигались по карте от Кита и Транента к Эдинбургу и вверх по общественной лестнице, к женщинам, прежде имевшим репутацию «достойных и честных горожанок». Дворянку Барбару Напиер обвиняли в использовании колдовства Энни, чтобы помочь мужу снискать расположение королевских придворных. Она приобрела у Энни амулет, избавлявший от утренней тошноты (которой страдали беременные) и заговоренное кольцо для леди Ангус, а также якобы убила графа Ангуса при помощи воскового изображения. Дворянка Юфи Маккалзин, известная как Эффи, обвинялась в колдовстве во вред мужу и свекру, а также в обращениях к Энни относительно здоровья членов своей семьи. Энни облегчила боли Эффи при родовых схватках, разложив амулеты вокруг ее кровати: камешек с дырочкой, записку с заклинанием – волшебные предметы, к которым прибегали и женщины Инсбрука. Предположительно Энни помогла Эффи соблазнить местного помещика; подобно Хелене Шойберин, Эффи служила героиней сплетен о внебрачной интрижке. И Эффи, и Барбара Непиер предстали перед судом. Энни усиленно вставляла их в свой рассказ о заговоре ведьм: по ее словам, эти «большие женщины» участвовали в замысле привлечения «больших лордов и леди к покушению на короля». Семья Эффи наняла адвокатов, но поздно. Те не смогли остановить процесс, потому что им управлял король, высшая власть. Даже богатые, уверенные в себе, образованные женщины – Хелены Шойберин Эдинбурга – не могли спастись от государственного преследования [20].

27 января 1591 г., в конце процесса, Энни признали виновной. Мы не знаем, осудили бы ее, если бы король не настаивал на существовании изменнического заговора. Из-за сочетания демонологии с народными верованиями была доказана ее вина в сатанинском ведьмовстве во вред государству. Энни заточили в Эдинбургском замке и держали там, пока устанавливали позорный столб и складывали костер из сухого хвороста. Сначала ее задушили на этом столбе, а потом бросили тело на костер и сожгли дотла; так наказывали за ведьмовство. Люди, шептавшиеся на торговых улицах или сидевшие по домам, нюхали дым, разносимый над городом восточным ветром.

В декабре 1591 г., пока продолжался допрос Джилли Дункан, заодно с ней судили Бесси Томпсон, дочь Энни Сэмпсон: под суд угодили два поколения семьи. Школьного учителя из Транента Джона Фиана судили вместе с его соседкой Джилли. Он якобы совершал обряд с участием Сатаны на шабаше в нортбервикской церкви, вел учет и – будучи одним из немногих грамотных людей в округе – делал записи. Еще его обвиняли в волшебных фокусах и в гадании. Возможно, Джон, будучи образованным молодым человеком, умел толковать гороскопы. Его приговорили к кошмарным пыткам молотками и железными «чулками», за которыми последовала казнь [21]. Многие простые люди из Кита, Транента и окрестных деревень – Мэрион Рэнкинг, Мегги Томпсон, Александр Уайтлоу, Джанет Кэмпбелл, Ритчи Грэм, Джанет Фэрли, Кейт Грей, Изобел Лаудер, Хелен Уайт, Мэрион Патерсон, Джанет Николсон и другие – были названы участниками заговора по свержению короля и возведению на престол Фрэнсиса Стюарта, графа Ботвелла. Непонятно, какое всем им было дело до того, кто сидит на троне.

Джилли Дункан и Бесси Томпсон казнили вместе на Замковом холме 4 декабря 1591 г. [22] Барбару Непьер оправдали присяжные, после чего король предал суду их. Барбара избежала немедленной казни, так как ждала ребенка; дальнейшая ее судьба неизвестна. Эффи Маккалзин сожгли заживо 15 июня 1591 г. – исключительное наказание, так как она была «неверной» женой, ведьмой, покушавшейся на убийство мужа и свекра и соблазнившей колдовским способом другого мужчину. В Шотландии подобные преступления против мужчин в семье назывались «малыми изменами» – так трактовался бунт жены против ее законного суверена, мужа. Государственная измена, якобы совершенная Энни и Джилли, отозвалась эхом в домашнем преступлении Эффи, показав правоту демонологов: ведьмы – подрывная угроза на всех уровнях общества, от супружеского ложа до дворца. В 1597 г. сам король Яков написал на эту тему трактат, назвав его просто «Демонология» (Daemonologie) [23].

Граф Ботвелл, якобы подстрекавший ведьм напасть на короля с королевой, осмотрительно сбежал из Шотландии в 1591 г. Через несколько лет, когда политический климат смягчился, он вернулся. В 1593 г. состоялся формальный суд с целью закрыть все дело. Графа обвиняли в том, что он просил ведьм – Энни и некоторых других – погадать о его политическом будущем, приобретал амулеты с целью приворожить к нему короля и спрашивал, как «обколоть» того (убить при помощи восковой фигурки: устроить ему кораблекрушение, отравить или заставить остаться за границей).

Документы процесса над графом позволяют бросить последний взгляд на Энни, Джилли, Эффи и других: в них они названы диалектным термином umwhile, то есть покойницами. Суды над ними произошли давно в прошлом, они поплатились за колдовство, которым якобы занимались в интересах графа и в котором сознались под пытками. К моменту начала процесса над графом за их совместные преступления они уже два года были мертвы. Его тоже должны были признать виновным и подвергнуть страшной каре. Но граф Ботвелл был мужчиной, аристократом, придворным короля, пользовался услугами юристов и поддержкой знати. После укрепления власти Якова изменились и политические настроения. Поэтому графа Ботвелла оправдали [24].

3

Суд над ведьмами в Вардё: демонология на колониальной оконечности Европы

Через 30 лет после казни Энни, Джилли, Эффи и других в Эдинбурге шотландцы массово эмигрировали в американские колонии, на Карибские острова и вообще в Новый Свет. «Новый Свет» находился не только на западе, но и на севере и юге Европы, даже в ледяных пустынях Заполярья. К XVII в. колонисты с юга – норвежцы, датчане, немцы, шотландцы, жители Фарерских островов – все чаще селились в этих холодных краях, на севере нынешних Норвегии и Швеции. Они расширяли средневековые торговые фактории, распахивали небольшие участки земли, занимались рыболовством и добычей пушнины, строили форты. Впрочем, на площади почти в 20 000 квадратных миль их набиралось меньше 3000 душ. Берега Северной Скандинавии – это тундра, горы и фьорды, дальше простирается бескрайнее холодное море, где пугающе стонут в зимней мгле айсберги, озаряемые загадочными красно-зелеными сполохами. Неудивительно, что Дальний Север будоражил воображение поселенцев. Там, правда, вопреки их убеждению, не было совсем уж безлюдно. В начале XVII в. примерно половину тамошнего населения составляли представители коренного народа саамов и метисы – наполовину пришельцы с юга [1]. Заполярье издавна служило домом для кочевых народов, оленеводов и охотников, с их непонятными для колонистов легендами и знанием местности. Последние помечали на своих картах островки вроде Вардё и Вадсё, между которыми зияла пустота, тогда как коренные жители знали тропы, места стоянок и ориентиры там, где поселенцы видели одну унылую тундру.

Если двигаться по следам этих колонистов, то можно добраться до Вардё, прилетев на маленьком самолете на черную косу Свартнес. Это норвежский фюльке Финнмарк и Тромс – территориальная единица на границе с Финляндией и Россией, на берегах Атлантического океана и Баренцева моря. Из Свартнеса едем на такси по подводному тоннелю на остров Вардё. Выйдя из такси в порту, идем в юго-западном направлении, мимо красных и оранжевых деревянных домиков, под сердитые крики чаек, к старой часовне с колокольней. Миновав церковный погост, упираешься взглядом в странное сооружение на морском берегу. От него трудно оторвать глаза: что это? Нечто длинное и застроенное, то ли мост, то ли парус, то ли виселица, то ли нож… Дощатая дорожка приглашает заглянуть внутрь. В глубине помещения мерцает емкость из мутного стекла. В траве у берега натыканы палки метровой высоты. С растущим изумлением убеждаешься, что на каждую надета ярко-оранжевая туфля с высоким острым каблуком. Все это вместе – мемориал Стейлнесет в память о примерно 90 финнмаркских ведьмах, казненных здесь в XVII в.

За это столетие в ведьмовстве была обвинена поразительно высокая доля населения Финнмарка – 4,5 % [2]. Памятник, спроектированный Луизой Буржуа и Петером Замтором (тексты для экспозиции сочинены Лив Хелен Виллюмсен), стоит на одном из многих мест казни в память о замученных. Море аспидного цвета побрякивает серой галькой, вдоль полосы прибоя лениво прохаживаются вороны. Разве на этом очаровательном уединенном берегу мог твориться подобный ужас?

Первое четко задокументированное обвинение в ведьмовстве на Вардё относится к 1620 г., когда началась серия взаимосвязанных судов, продолжавшихся и в 1621 г. В них нашли продолжение усилия Кристиана IV, шурина Якова VI, по искоренению ведьм в Дании-Норвегии. Нортбервикские процессы 1590–1591 гг. стали эхом новой охоты на ведьм, так как возглавлял ее шотландец, губернатор Финнмарка, Джон Каннингем, придворный короля Якова и королевы Анны. Датский король Кристиан произвел его сначала в капитаны, а потом в адмиралы флота, плававшего к Гренландии в 1605 и 1606 гг. Тамошняя гора Каннингем (ныне переименованная в Какатсиак) была названа товарищами по морскому походу в его честь. Каннингем был «честным и решительным», но безжалостным командиром. Когда его команда замыслила мятеж, испугавшись айсбергов, «ледяных островов, похожих на горы», он не повернул назад, а высадил двух моряков, обвиненных в преступлении, на гренландском берегу. Во вспыхнувшем столкновении с гренландцами он убил нескольких из них, а других взял в плен. В 1606 г. его экспедиция захватила еще пятерых. Вернувшись в Данию, он служил капитаном корабля во время Кальмарской войны 1611–1613 гг. между Данией-Норвегией и Швецией. К 1619 г. неумолимость, послужной список на море и в колониях, а также жизненный опыт – ему уже перевалило за 40 – сделали Каннингема идеальным кандидатом в губернаторы Финнмарка. Датские власти хотели превратить тамошних коренных жителей и поселенцев – рыбаков и земледельцев – в протестантов, исправно платящих налоги и покорных военной власти [3].

Слугами короля на севере Норвегии часто выступали иностранцы вроде Джона Каннингема. Им отдавали предпочтение, поскольку считалось, что они привозят с родины полезные навыки: новые ремесла, знание торговли, юридический и военный опыт. В Вардё Каннингем помогал внедрять новый антиведьмовский закон Кристиана IV. В 1601 г. саамских колдунов обвинили в смерти прежнего губернатора Финнмарка, после чего короля Кристиана все больше тревожила эта надуманная угроза [4]. В 1617 г. он издал декрет «О ведьмах и их сообщниках» с новым определением ведьмовства. В документе говорилось, что обязанностью всякого ответственного датчанина и норвежца является доносить на любого, кого уличили в ведьмовстве. Недонесение грозило наказанием за «сообщничество». Но что считалось в 1617 г. ведьмовством? В декрете объяснялось, что иногда за ним скрывается дьявольщина, предполагающая сговор с Сатаной, порой – применение амулетов и чар, то есть ведовство. Эти определения отсылают к австрийским и шотландским достижениям в демонологии в XV–XVI вв. В своем новом законе Дания-Норвегия кодифицировала демонологическую теорию в духе Генриха Крамера, соединяя ведьмовство с ересью, дьяволопоклонничеством и народной знахарской магией. Демонология продолжала распространяться и часто при поощрении королевских слуг сопровождалась процессами над ведьмами. Начиная с 1617 г. ведьмовство и колдовство карались в Дании-Норвегии смертью, в лучшем случае ссылкой.

Новое определение демонологии добралось до северной оконечности Европейского континента (в Норвегии) в 1620 г. В том числе его принес туда Джон Каннингем. Он был весьма начитан по этому вопросу, а также обладал прямым опытом, приобретенным в ранней молодости на шотландских процессах: его малой родиной был Крейл в Файфе, всего в 12 милях от Норт-Бервика, где предположительно в 1590 г. Энни Сэмпсон и Джилли Дункан познакомились с дьяволом. В 1597 г., когда Каннингему было 20 с небольшим, вокруг Крейла тоже шли суды над ведьмами. Поэтому он привез в Финнмарк и прочную демонологическую теорию, и полное представление о признаниях шотландских ведьм – то, чего недоставало прежним норвежским процессам [5].

Декрет Кристиана IV от 1617 г. был чреват волной судов над ведьмами, но Джон Каннингем превратил вероятность в неизбежность. В 1620 г. он, как губернатор Финнмарка, стал надзирать над ведьминскими процессами, часто устраивая их в крепости Вардёхус на Вардё. Восстановленная крепость стоит, ощетинившись пушками, на прежнем месте, поросшем травой. Она служила как защитой от внешнего врага, так и тюрьмой. Заподозренных в ведьмовстве держали в маленьких сырых камерах, где они ждали суда присяжных под председательством местного магистрата. Некоторые подозреваемые были самами, которых власти особенно опасались, считая, что они способны одолеть даже самых сильных стражников. Это было, разумеется, вымыслом, большинство саамов Финнмарка хотели только пасти свои стада и ловить рыбу. Тем не менее их боялись.

Пришельцы с юга знали саамов потому, что те либо жили по соседству круглый год, либо кочевали мимо них. Одни саамы постоянно жили в деревнях во фьордах, другие каждый год уходили в горы. Кочевники пасли полудиких северных оленей, мигрировавших (как и сейчас) между лишайниковыми пастбищами в глубине суши и летними травяными пастбищами у моря. Олени способны преодолевать по 15–20 миль[4] в день, поэтому саамы стремительно перемещались вместе с ними, достигая в марте-апреле берега и снова откочевывая после уборки урожая в сентябре. Эта миграция совпадала с первым и с последним в году снегопадом. В Финнмарке снег лежит по шесть месяцев в году, саамы ездили по нему в санях, запряженных оленями. Те служили им источником мяса и молочных продуктов, шкур для палаток и для одежды, материала для ремесленных и музыкальных инструментов. Их палатки, «лавву», подпираемые шестами, похожи на «типи» американских индейцев лакота, только они куполообразные и более плоские. Из оленьих шкур саамы шили одежду, крепкую обувь с загнутыми носами, ремни и своеобразные непромокаемые шапки – все это подбито и украшено мехом оленей, тюленей, зайцев и лис. Многие саамы с ног до головы одевались в искусно выкроенные и украшенные шкуры животных.

Саамы не сопротивлялись норвежским поселенцам, а торговали с ними, не отказываясь от своего традиционного образа жизни. Однако контакты между этническими группами на просторах Арктики были ограничены, до XVIII в. там не предпринималось организованных миссионерских усилий, если не учитывать беспокойство поселенцев по поводу язычества саамов. Для пришельцев кочевники были впечатляющим зрелищем: маленькие, но сильные оленеводы в кожах, мужчины и женщины вперемешку, уверенно шли сквозь метель и темноту, под солнцем и под дождем. Первые наблюдатели прозвали их «финнами-скороходами»; средневековый хроникер Адам Бременский писал, что они могут обгонять диких животных [6]. В XVI в. саамов называли финнами и лапландцами, жителями Финляндии и Лапландии, хотя их самоназвание саамы означает принадлежность к краю, именуемому ими Сапми. Их способность успешно выживать на Дальнем Севере, сливаться с ландшафтом и бросать вызов ненастью вызывала у пришельцев зависть. Саамы проявляли стойкость в голодные годы и при сильных похолоданиях. Они редко страдали от болезней с юга Европы, таких как чума, а их выносливостью поселенцам оставалось только восхищаться. Их отделяли от пришельцев также культура и язык: разные группы саамов говорили на своих, хотя и родственных диалектах, принесенных с востока, с Уральских гор. К примеру, те, что жили вокруг Вардё, принадлежали к северо-саамской языковой группе. Удивительно, что в некоторых саамских языках имеется более 200 слов для разных видов снега; поселенцы с трудом понимали и их речь, и их духовный мир.

Признавая своеобразие саамов, пришельцы приписывали им магические способности. Потому Кристиан IV и решил, что именно они убили прежнего губернатора Финнмарка. Эти способности якобы проистекали из их верований: они были анимистами, верили в духов животных и предков, а также в богов стихий. Связь с духами люди поддерживали через своих шаманов – нойдов, бивших в церемониальные бубны, обтянутые кожей. Это помогало нойдам впадать в состояние божественного транса и вибрацией передвигать кончик костяной указки между символами, изображенными на мембране бубна. Среди этих символов были бури, солнце, олени и (по мере усвоения саамами христианского словаря в конце XVI–XVII вв.) Бог или боги, ангелы, демоны. Нойд «играл» для соседей, просивших им поворожить; если указка останавливалась на опасном символе, это предвещало беду. К несчастью, саму такую ворожбу можно интерпретировать как провоцирование беды: можно говорить, что кто-то догадывается о грядущей буре, а можно – что он ее навлекает. Считалось, что саамские ясновидящие орудуют при помощи злых чар, ганд. Ганды представляли собой стрелы, клоки волос или комки мха, колдовских кусачих мух, которых саамы якобы держали в кожаных мешочках и напускали на врагов. Саамская ведьма могла приказать ястребу или сове «выпустить из клюва мух-ганд» или самостоятельно «вытрясти их из птичьих перьев или крыльев». Неудивительно, что защитники крепости Вардё боялись ганд. Именно такого рода суеверия побудили этнографов XVI–XVII вв., например Олауса Магнуса и Педера Клауссона Фрииса, заняться изучением саамской народности. Второй описывал их как зловредных и опасных врагов, приверженных дьявольскому язычеству и ведьмовству [7].

Поэтому неудивительно, что первым человеком, судимым за ведьмовство после приезда в Финнмарк Джона Каннингема, стала саамка, жившая в крохотном селении Омганг на берегу напротив Вардё. В 1601, 1610, 1612 и 1617 гг. тоже проводились процессы, но вся документация о них утеряна. Первый хорошо задокументированный суд состоялся в 1620 г., на нем предстала Find-Karri, «финка Кари». К тому времени саамы частично перешли на норвежские имена: Кари может быть сокращением от Карен или же саамским именем. Официально она именовалась Карен Эдисдаттер, то есть Карен – дочь Эдиса; Эдис – саамское мужское имя. Таким образом, у Кари была сложная идентичность: она находилась между двух культур и составляла часть их обеих. Выделяясь среди соседей, она воспринималась как обладательница наследственных магических способностей. Кари, обвиненная в ведьмовстве, предстала 13 мая 1620 г. перед судом присяжных (жюри состояло из 10 мужчин); судьей был бейлиф[5] его величества Соффрен Нильсен, укреплявший вместе с Джоном Каннигемом местное правосудие. Согласно показаниям соседей Кари в суде, она несла ответственность за два разных случая утопления в фьордах Северного Финнмарка, а также за преступления против Андерса Расмуссена и его жены. Сначала в Батсфьорде некто Абрахам Нилсен из Хопа упал за борт своего судна, когда справлял нужду. Затем утонул некий Хенрик, живший в Хоре и в Омганге. Особенное внимание привлекла гибель Абрахама, ранее связанного и с Кари, и с новым губернатором Финнмарка Каннингемом.

Абрахам был довольно состоятельным купцом, имевшим минимум одну служанку по имени Ингеборг. Незадолго до гибели Абрахама та призналась ему, что беременна. Абрахам счел отцом ребенка Йоханниса Олсона. Соблазнил тот Ингеборг или нет – неизвестно, но он точно был любовником Кари Эдисдаттер. По показаниям соседей Кари, эта пара находилась в «беспутной связи», что означает интимные отношения вне освященного христианской церковью брака. Так Кари оказалась вовлечена в неприятности Йоханнеса. Абрахам сердито потребовал, чтобы тот оказал Ингеборг материальную поддержку. «Раз моя служанка носит твоего ребенка, – заявил он без обиняков, – то изволь ее кормить». Йоханнис не отрицал своего отцовства, но взбесил Абрахама своим ответом: «Если у меня что-нибудь появится, то я с ней поделюсь». Абрахам сжал кулаки и набросился на него. На свою беду, Кари, наблюдавшая эту стычку, встав между своим возлюбленным и Абрахамом, крикнула: «Тронешь его – выпустишь дьявола!» Возможно, это была угроза, возможно, она хотела сказать, что махать кулаками – это не по-христиански. Так или иначе, Абрахам испугался слов Кари, позже они попали в протокол суда и были использованы против нее [8].

Спустя несколько дней Абрахам плыл по делам вдоль берега вместе с Йоханнесом. Мы не знаем, каковы были их отношения, но оба играли в этом плавании какую-то роль. Абрахам находился на одном из двух судов, принадлежавших Каннингему. Именно с него он и упал, когда плыл домой. Когда Йоханнес сошел на пристань, Кари стала задавать ему подозрительные вопросы, в частности, она спросила: «Где второе судно?» – «Осталось в Батсфьорде», – был его ответ. Немного подумав, Кари горестно запричитала. «Тебе-то что за дело?» – удивился Йоханнес, но она не ответила. Назавтра в Омганг пришло второе судно. Когда разнеслась весть, что Абрахам Нилсен упал с борта в море, Кари сказала: «Я уже это знала». Возможно, она считала себя прорицательницей, возможно, после нападения Абрахама на Йоханнеса обращалась к гадалке. Не исключено, что она сама прокляла его за это нападение или у нее были дурные предчувствия из-за того, что судно задержалось. Так или иначе, ее слова потом припомнили, а сам Йоханнес повел себя предательски.

Давая показания во время суда над Кари, он показал себя безвольным человеком. Мало того, что он обвинил ее в том, что она прокляла Абрахама, он еще изменял ей, а потом бросил беременную служанку, которую сам и обманул. Когда на суде прозвучал вопрос об их с Кари «беспутной связи», он заюлил. По словам Йоханнеса, та принудила его вступить с ним в связь, а он не сопротивлялся «из страха, что она ему навредит». Она якобы сказала: «Если ты не будешь моим, то у тебя не будет никого во всем Финнмарке». Кари же, судя по всему, всячески его выгораживала. Когда ее спросили об обвинениях Абрахама в адрес Йоханнеса, она назвала отцом ребенка Ингеборг некоего Якоба Н. Якоб все отрицал, но потом повредил спину – так сильно, что показал в суде, что «сломал» ее – и свалил это на колдовство Кари. Даже защита Йоханнеса оказалась для нее ловушкой. Из-за того что их с Йоханнисом отношения были очевидны, а она вела себя так, будто мстила Абрахаму и Якобу, присяжные все больше уверялись в ее виновности. Выстраивалась старая история о похотливой лживой ведьме, как раньше в случаях с Хеленой Шойберин и Эффи Маккальзин. Впрочем, улики против Кари были сильнее: ее близость с обличителем никто не оспаривал.

Кроме того, подозрительным выглядело и утопление Хенрика: Кари поссорилась с ним, пока кочевала между Хопом, Омгангом и Гамвиком. Вероятно, она сопровождала оленеводов во время сезонной миграции вдоль берега и по песчаной долине реки Тана, помогая им в качестве швеи, но больше ничего об этом не известно. Однако в 1620 г. все знали про «финку Кари» и ее разлад с Хенриком. Незадолго до этого они были дружны, но, навестив его в Омганге, Кари попросила у него какой-то горшок, он отказал, и та на него взъелась. Выходило так, что в итоге он утонул.

Пожалуй, присяжные пришли к выводу, что после ссоры с Кари с людьми приключалась беда. Вдруг в этом виноваты ганды? Что-то похожее произошло, как казалось, с Андерсом Расмуссеном и его неназваной женой. Та заказала Кари какую-то работу (похоже, заштопать пару шарфов) и пришла их забрать с намерением заплатить позже. Кари, однако, требовала немедленной уплаты, а пока что отказывалась отдавать готовые шарфы. По показаниям Андерса на процессе над Кари, его жена после отказа платить захворала, так охромела, что не могла ходить без костылей, на каждом шагу рискуя упасть в ледяную грязь. Это приводило Андерса в гнев: у его жены требовала плату подозрительная «финка», напустившая на нее к тому же порчу! Он сам наведался к Кари с угрозами, но та настаивала, что его жена должна лично явиться к ней с деньгами, которые задолжала. Стоило жене доплестись до Кари и расплатиться, как хворь прошла, и на обратном пути домой ей уже не понадобились костыли. Это выглядело ярким примером того, какой вред могут причинять ведьмы при помощи чертовщины, насколько запросто они манипулируют людьми и почему они представляют угрозу не только для своих соседей, но и для властей. Раз Абрахама Нилсена, человека, приближенного к губернатору Каннингему, ничего не стоило посредством ведьмовства сбросить с борта судна в море, значит, в опасности все. Показания Андерса и Йоханниса выглядели для государства в лице бейлифа ясным доказательством виновности Кари.

Но чтобы помочь присяжным – мужчинам-поселенцам, – принять вердикт, бейлиф Нильсен постановил «искупать» Кари в заливе, то есть бросить ее в ледяную воду и посмотреть, утонет она или выплывет. Так в Финнмарке обычно поступали с ведьмами – подвергали их старинному «испытанию муками» в дополнение к допросу. То же самое практиковалось в ряде других стран Северной Европы, в частности в Шотландии, хотя неясно, делалось ли это в отношении нортбервикских подсудимых. Основывались при этом на народном поверье, что утонувший невиновен, в отличие от выплывшего. Считалось, раз человек плывет, то это значит, что его отторгает сотворенная Богом вода. Ведь разумные и скромные женщины не принимали морских ванн, и большинству их были неведомы навыки плавучести. Не потонуть было неестественно, а все неестественное объявлялось дьявольщиной.

Кари не пошла ко дну, а, отчаянно барахтаясь, сумела выбраться из жгуче-холодной воды. Того, что она не утонула, присяжным хватило, чтобы признать ее виновной в ведьмовстве. Но на этом ее мучения не кончились. В Норвегии, в отличие от Шотландии, пытки применялись после вынесения приговора, чтобы вырвать у приговоренного имена сообщников и облегчить его готовую к смерти душу. Главную роль в этом играла дыба – приспособление для мучительного растягивания тела жертвы с выворачиванием и часто разрывом суставов. К дыбе прибегали и в Австрии, она ждала бы Хелену Шойберин и ее сообвиняемых, не будь у них хорошего адвоката. Кари, в отличие от Хелены, не имела защитника и подверглась пыткам. Как явствует из хладнокровного судебного протокола, она «созналась в приступе отчаяния» [9].

Во время пыток Кари признавалась во всем, чего хотели от нее безжалостные дознаватели, в точности как Энни Сэмпсон и Джилли Дункан 30 годами раньше. Она сказала, что стала ведьмой, будучи еще молодой девушкой. Устав пасти скот, она уже не могла ни спать, ни ходить. Тогда к ней явился безголовый «призрак» и предложил связку ключей. «Если возьмешь их, – соблазнял призрак, – то добьешься всего, чего только захочешь». Но Кари была саамкой и жила, скорее всего, в палатке «лавву», почти без всякого имущества. Зачем ей были ключи? Зато она увидела на призраке красивую ленту, вроде тех, какими саамы украшали свою одежду. «Дай мне эту ленту, – попросила она призрака, – все равно я не знаю, что делать с ключами». Тот согласился. Пытавшим ее христианам ей, конечно, пришлось сказать, что «призрак» был на самом деле чертом и что, приняв его дар, она превратилась в ведьму. Мучители услышали от нее, что этот черт пытками довел ее до безумия, «растягивая ей руки-ноги», когда она стала отказываться его слушать, и довел до того, что у нее хлынула из носа и изо рта кровь. На самом деле Кари мучил на дыбе не черт, а Соффрен Нильсен, подчинявшийся губернатору и королю, которым понадобилось применить их новый антиведьмовский закон. В конце концов ни в чем не повинную Кари Эдисдаттер сожгли заживо как ведьму [10].

* * *

После казни Кари слухи не утихли, поэтому охота на ведьм продолжилась и состоялось несколько других похожих процессов. В центре подозрений теперь оказалась сводная сестра Кари, которую та назвала сообщницей, – Лисбет Нильсдаттер, жена Расмуса Йонсена из Омганга. Под подозрение попала также некая «Анна Мортена Нилсена из Лангефорда», тоже, вероятно, сводная сестра Кари, хотя традиции наименований не позволяют этого прояснить. Жителей Финнмарка часто называли в XVIII в. описательными именами, а не современными фамилиями: вместо фамилии дети часто получали отцовские имена с приставкой sen (сын) или datter (дочь), жен часто называли именами мужей и мест жительства: Анна, жена Мортена Нилсена из Лангефьорда. Поэтому, нося разные имена, Лисбет и Кари были сводными сестрами, и их истории наводят на мысль, что Анна тоже приходилась им сестрой. Лисбет Нильсдаттер судили 28 апреля 1621 г.: суд услышал, что она «знала ведьмовство», «умела добиваться от людей всего, чего хотела», и «легко могла убить одного-двух человек». Как и ее сестру, Лисбет «испытывали» плаванием, вслед за чем посыпались ее признания. Она показала, что за пять лет до этого переняла колдовство у Кари, когда та явилась к ней в сарай с козами вместе с Сатаной в обличье серого козла. Козы были для кочевников-саамов в новинку, раньше они доили олених. Этот Сатана в козлином обличье заключил с Лисбет договор, согласно которому она отказывалась креститься и обещала служить дьяволу [11].

После этого, продолжает Лисбет, Кари научила ее кое-чему полезному – разумеется, краже молока. Тот же фокус столетием раньше приписывали инсбрукским ведьмам. Метод Кари и Лисбет был таким: подсовывать козий рог под брюхо дойного животного; рог наполняется молоком. Лисбет в лихорадочном возбуждении утверждала, что могла наколдовать таким способом «целое ведро, когда только захочу». Эта воображаемая роскошь длилась только до казни сестры Лисбет. Кари, разумеется, умерла, обвиняя Лисбет, – такова сестринская верность под пыткой… Лисбет, в свою очередь, созналась в убийствах, в которых Кари обвиняла ее как свою сообщницу: в утоплении Абрахама и Хенрика. Она добавляла, что ведьмы встречались летом 1619 г. на своем шабаше, совсем как нортбервикские ведьмы. Они пили и плясали на протяжении всей белой полярной ночи. Лисбет назвала еще нескольких участниц шабаша, в частности Анну из Лангефьорда, находившуюся в зале суда, среди пораженных жителей деревни, и яростно отрицавшую обвинение. Судьба Анны нам неизвестна. Спасло ли ее яростное отрицание? Или она и есть «Ане Ларсдаттер» или «Ане Эдисдаттер», которых обвиняли на процессах 1621 и 1624 гг.? К прискорбию, Лисбет, подобно ее сводной сестре Кари, сожгли за ведьмовство [12].

* * *

Убийство Абрахама и Хенрика, двух видных рыбаков и торговцев, а также казнь их предполагаемых убийц стали причиной пересуд в Финнмарке. Больше всего говорили о способности ведьм вызывать бурю. В Дании и в Шотландии на ведьм возлагали вину за бури, топившие суда; норвежцы и саамы тоже верили в возможность раздувать штормовые ветра и торговать ими. Искусственный ветер прятали в мешочек с гандом на шее или в узелках на веревке, которые затем развязывали, чтобы его выпустить. Это было полезно для моряков в штиль, но опасно, если убийственный ветер насылал враг. У берегов Финнмарка часто бушевали смертельные штормы, поэтому на шаманских бубнах саамов красовался их символ. В год издания антиведьмовского декрета короля Кристиана IV, 24 декабря 1617 г., на Вардё обрушился жестокий ураган. Он бушевал вдоль восточного побережья от Киберга на юге до Вестербарвика на севере, вздымая валы к самому небу. «Небо взмывало, как пепел», – выразился кто-то, видевший этот разгул стихии. Больше 40 финнмаркских рыбаков находились в тот день в море в своих «нордландерах». Это крепкие, легкие, узкие суда вроде ладей викингов, от которых и произошли. Балластом в них служили камни, но сами «нордландеры» имели мелкую осадку и очень короткий киль. Если шторм заставал эти лодки с заброшенными сетями, то им грозила опасность перевернуться. Так и случилось перед Рождеством 1617 г.

В тот день начало шторма еще не предвещало беды. Многие норвежские рыбаки были опытными мореходами, подобно поколениям своих предков. Они читали облака и волны, как книги, умели предсказывать дожди и шквалы. Даже если, вопреки вековому опыту, они оказывались в воде, то были защищены от холода лучше кого-либо еще на свете. Их кожаные комбинезоны превращались в водонепроницаемые коконы, под них надевали толстое многослойное шерстяное белье. Но все это не спасло мужчин из Вардё и окрестных поселений. В тот день 1617 г. 40 человек пошли ко дну, женам и детям оставалось только горько их оплакивать в полупустых деревнях. Впрочем, в делах Кари Эдисдаттер и Лисбет Нильсдаттер всплыло новое возможное объяснение этой ужасной трагедии. Уж не в ведьмовстве ли все дело? Подозрение пало на еще 11 женщин: Мари Йоргенсдаттер, Сири и Элсе Кнудсдаттер, Кирстен Сёренсдаттер, Маритте Олсдаттер, Гури Олсдаттер из Лилле Эккерёй, Гури Олсдаттер из Сторе Эккерёй, Ане Ларсдаттер, Кари Олуфсдаттер, Рагнхильде Олусфдаттер и Метте Торгиерсдаттер. Некоторые протоколы их процессов утрачены, однако часть сохранилась, в том числе документы, касавшиеся суда над самой важной «ведьмой» 1621 г., Кирстен Сёренсдаттер [13].

Кирстен, или Кирсти, жила в Киберге, деревушке в семи милях от Вардё, со своим мужем Андерсом Йохансеном. Кирсти оказалась там в 1597 г., вскоре после заключения брака. Родилась она в Дании, близ Хелсингёра, более чем на тысячу миль южнее, работала служанкой и жила в центре Норвегии, в большом городе Бергене. Амбициозное переселение пары далеко на север казалось, наверное, обоим супругам многообещающим началом. Они ждали новых возможностей в торговле и процветания, подобно другим переселенцам, которые отправлялись в те годы в Америку. К 1620 г. Кирсти исполнилось 57 лет, она была способной, повидавшей мир датчанкой. Но в 1617 г. ее заподозрили в ведьмовстве и умерщвлении четырех коров. Однако, по всей видимости, это дело дошло до суда только в 1621 г., когда ее обвинили в том, что она возглавляла группу, вызвавшую ураган, который стоил жизни 40 рыбакам. Причиной этому стала ее ссора с одним из погибших (Андерсом Бломом) незадолго до урагана. Свидетели обвинения утверждали, что другие подозреваемые, особенно Элсе Кнудсдаттер и обе Гури Олсдаттер, предложили Кирсти помощь в осуществлении мести. Андерс Блом, по словам соседей Кирсти, поссорился с ней из-за какой-то чепухи, а потом утонул; следовательно, она его погубила, совсем как Кари – Абрахама Нильсена. Еще Кирсти ссорилась с Хенриком Мейером, которого тоже поглотило море. Из этого выросла версия, что это она и ее товарки-ведьмы убили всех мужчин, утонувших перед Рождеством 1617 г.

Почему Кирсти Сёренсдаттер и ее подруг обвинили в убийстве только через четыре года после трагедии? У ответа на этот вопрос частично есть имя – Джон Каннингем. Заметно, что после нортбервикских и прочих судилищ он привез в Финнмарк все предрассудки и применил их к Кирсти. В отличие от судов над Кари и Лисбет, за которыми он надзирал как губернатор, не посещая их, на процессе Кирсти он присутствовал лично от начала до конца. Благодаря этому правители Датско-Норвежского государства могли напрямую управлять ключевым процессом, связанным с предполагаемым массовым убийством моряков, обеспечить нужный приговор и утвердить демонологию как основу для будущих судов над ведьмами в Финнмарке, как того требовал декрет 1617 года.

Кирсти судили в крепости Вардёхус 26 и 28 апреля 1621 г. К Каннингему, сидевшему в переполненном зале суда, обращались как к «славному Гансу Кёнингу» (его как иностранца всегда называли разными вариантами его настоящего имени: то Ханнсом Кёнингамом, то Гансом Каннингхимбом) [14]. Вопреки своей официальной роли бейлифа-председателя Джон-Ганс влиял в силу своей власти на дачу показаний, совсем как Яков VI на процессах Энни и Джилли. Наверное, Кирсти страшно было видеть самого губернатора рядом с бейлифом и присяжными. Сначала она «решительно отвергала» все предположения и повторяла, что свидетели обвинения «нещадно на нее клевещут». Это была рабочая стратегия, но суд в ответ на нее грозил испытанием ледяной океанской водой. Кирсти его не вынесла бы: в апреле температура воды не превышала 3 °C. Кирсти провела всю жизнь рядом с океаном и прямо в нем, поэтому знала, что бывает с теми, кто попадает в его парализующие объятия на Дальнем Севере. Запуганная, измученная тюрьмой и одиночеством, она перестала сопротивляться и, как все остальные, скорбно дала утвердительные ответы на все вопросы, которые ей задавали с целью применить новый королевский закон.

Сначала она поведала Каннингему о том, как научилась ведьмовству, – видимо, отвечая на соответствующий вопрос. Тогда, в Хелсингёре, ей было 16 лет, она работала служанкой и батрачкой у одной тамошней старухи. Однажды, когда она гнала гусей в птичник, перед ней предстал Сатана в облике собаки или полудьявола-полупса, примерно такого, какой не давал житья клиентам Энни Сэмпсон. Пес предложил Кирсти сделку (всякий демонолог именно этого и ждал): «Согласишься постичь ведьмовство – все твои дела будут удачными». Кирсти должна была отказаться от крещения и поступить в услужение к дьяволу, совсем как нортбервикские ведьмы и Кари. Кирсти колебалась и обратилась к своей хозяйке за советом. Та посоветовала ей согласиться. Старуха созналась, что она сама – ведьма, чем облегчила Кирсти выбор, и, совсем как Ева, предложила поделиться с ней знаниями. Это включало книжное обучение – редкостное занятие для служанки. Старуха читала Кирсти, учила ее ведьмовству, даже устроила ей экзамен: сумеет ли она пустить по воде шар из шерсти? Кирсти сумела: она дула на шерсть и следила, как она плывет. Все это было, конечно, чепухой, порожденной страхом перед женскими познаниями. Скорее всего, хозяйка просто учила Кирсти грамоте, а также как лечить гусей и приворожить хорошего жениха. Кирсти утверждала в свое оправдание, что за десять лет после посвящения в ведьмоство ни разу к нему не прибегла, но суд остался глух к ее доводам [15].

Ей пришлось поведать свою дальнейшую историю: как она работала служанкой в Бергене, как вышла замуж в 1597 г. (именно тогда, когда Каннингем приобретал опыт процессов над ведьмами) у себя в Крейле, как смело отправилась вместе с мужем в Финнмарк. Думая о том опасном плавании сквозь кромешную северную тьму, она вспоминала, что находится в гнезде ведьм, где, как были уверены все в притихшем суде, властвуют ганды и дьявол. От Кирсти ждали признаний, и Каннигем, без сомнения, напомнил ей об этом. Тогда она, отчаявшись, рассказала, что и в Финнмарке применила однажды свои колдовские навыки в отношении соседей. И да, она бывала на шабашах, на которые слетались и прибывали по морю другие ведьмы. И людей убивала, не без того.

Суд над ней продолжился 28 апреля. Накануне ее, скорее всего, пытали на дыбе, и при этом должен был присутствовать Каннингем, задававший вопросы и не обращавший внимания на ее слезы и крики. Трудно представить подобную черствость, тем более что единственной целью пыток было добиться искаженной до неузнаваемости истории жизни Кирсти, когда истина утекала вместе с кровью, подмененная безумными демонологическими измышлениями. 28 апреля, вконец истерзанная, покрытая синяками и сломленная, она призналась и в других актах ведьмовства. Да, она колдовала на пару с Элсе Кнудсдаттер, чтобы «устроить шторм командам Андерса Блома и Андерса Расмуссена так, чтобы они утонули». Да, для этого они завязывали на рыболовной леске узлы и дули на них, «чтобы погода испортилась и многие погибли» [16]. Обвинение добилось желаемого – объяснения кораблекрушений перед Рождеством 1617 г.

* * *

Что убеждает нас в том, что Джон Каннингем руководил всем происходившим на процессе Кирсти? Ее признания, которые повторяют звучавшее на прошлых процессах над ведьмами, особенно на шотландских. Очень похоже, что Каннингем пустил в ход свои демонологические познания. Налицо как принципиальное сходство с шотландскими делами, так и повторение в деталях, продиктованное жизненным опытом Каннингема. История Кирсти – это отчасти история самого Каннингема, как история Энни Сэмпсон была отчасти историей Якова VI. Похоже, дело Кирсти копирует дело Энни, знакомое Каннингему – как бы не из публикации в Newes from Scotland. Не забудем, что демонология распространялась в печатном виде, а не только как молва.

Разумеется, рассказ Кирсти о ведьмах Финнмарка очень похож на показания нортбервикских ведьм. Сама мысль, что они вызывают бури, была свойственна процессам в Дании-Норвегии, в том числе процессу 1589 г., но есть и другие подробности, перекликающиеся с Норт-Бервиком. И там и там ведьмы плывут на шабаши. И там и там фигурирует дьявольский пес. Одно из вмененных Кирсти преступлений – командование флотилией ведьм: ее, как Энни до нее, обвиняли в том, что она была их «адмиралом». Но ведь морская карьера самого Джона Каннингема увенчалась в его плаваниях в Гренландию именно адмиральским званием! [17] Он привез из Шотландии демонологические представления, переплетенные с его личным опытом, и поспособствовал их распространению, подобно тому, как один процесс над ведьмами давал толчок другому.

Некоторые элементы шотландских и финнмаркских шабашей повторяют друг друга. В признании Кирсти говорится, что ведьмы «пели, танцевали и играли», совсем как в Норт-Бервике. Как она объясняет, для них «писал» некто Бертил Хенриксен. Ане Ларсдаттер показала, что Кирсти «вела» ведьм, «играя на флейте и на бубне». Это как бы эхо ролей Джона Фиана и Джилли Дункан на нортбервикских шабашах: Джон Фиан был там писцом ведьм, записывавшим присутствующих, а Джилли Дункан играла на варгане во время танцев. Ни того ни другого – ни тему записи, ни тему музыки – Кирсти и Ане не развивают, это больше походит на навязанные показания, совсем как слово «адмирал». Кажется, пользуясь тем, что женщины корчились от страха и от боли, Каннингем, гордый своим демонологическим опытом, спрашивал их: «Кто-нибудь записывал вас на шабаше?» На это следовал ответ: «Да, Бертил». Или: «Кто-нибудь играл вам музыку?» «Да, Кирсти, на флейте и бубне», – отвечала Ане. Конечно, подробности могли появляться в обоих делах и спонтанно – а ведьм обвиняли примерно в одном и том же на ряде других процессов, – но список схожих моментов слишком длинен, чтобы объяснить это совпадением [18]. Сходство объясняется не тем, что Кирсти, Ане и нортбервикские осужденные принадлежали к одной языческой секте, а скорее тем, что от обвиняемых требовали, чтобы они подтвердили определенную теорию заговора, которую им же навязывали слуги христианского государства, мужчины, распространявшие по миру свои демонологические вымыслы. Кирсти Сёренсдаттер, подобно Кари и Лисбет, сожгли. Теперь имена всех трех женщин увековечены на мемориале в память о процессе над ведьмами на берегу Вардё.

* * *

На процессе Кирсти, как мы видим, сошлись народные представления о ведьмовстве и завезенные с чужих берегов демонологические идеи; получилась ядовитая смесь, как в Шотландии 30 годами раньше. Например, бубен, упомянутый в показаниях против Кирсти, – это не варган, на котором играла Джилли Дункан. Эта часть версии обвинения автоматически получает локальное звучание, заставляя вспомнить бубны саамских гадалок. На последующих процессах саамские бубны даже конфисковывали как сатанинские орудия. Так произошло с бубнами Куиве Баарсена и Андерса Паулсена, двух саамских нойдов, обвиненных в ведьмовстве в том же XVII в., только позже. На суде в 1627 г. Баарсен рассказал о своем «колдовском бубне из корня сосны, обтянутом шкурой оленя-самца». Бубен был обвешан лапами разных зверей и символами «их Бога» (так записано в судебном протоколе), солнца, луны и животных [19]. Андерс Паулсен, которого судили в 1692 г., повторяет описание Баарсена, добавляя Христа, Бога-Создателя, церковь, Святой Дух, святую Анну и Богородицу, что указывает на то, что к 1692 г. старинные символы уже частично подверглись христианизации. Но благочестие Паулсена не спасло. Баарсена сожгли, а его убил находившийся одновременно с ним в заключении бдительный ненавистник колдовства. Как объяснил убийца, он «слышал, что этот саам наводил порчу на многих людей и на корабли, и все пропадали», потому он его и убил [20]. Снова в Финнмарке XVII в. сошлись мировая демонология и местные народные поверья о ведьмовстве, на сей раз – в историях, где сатанинский замысел соединился с шаманскими бубнами, с датскими и норвежскими волшебными заговорами и с саамскими гандами; в результате был убит Андерс Паулсен. Спустя почти 80 лет после судов над Кари, Лисбет, Кирсти и другими «колдунов» вроде него все еще подозревали в потоплении кораблей.

После процессов над ведьмами 1620–1621 гг. и других агрессивных действий колонизаторов саами постепенно откочевали подальше от поселенцев. Им приходилось уходить все дальше на север из-за появления все новых торговцев и христианских священников с их растущим рвением мешать саамам отправлять родовые культы. Непрерывная миграция саамов на север освобождала для колонистов более южные земли. Процессы над ведьмами были не только женоненавистническим торжеством пыток и ненависти: они существенно облегчали создание империи. Хотя большинство обвиненных в Норвегии за ведьмовство были женщинами-поселенками, колонизаторский мотив историй о ведьмовстве звучит на многих процессах. Саамы сталкивались с теми же религиозными предрассудками, что и североамериканские индейцы, тоже страдавшие от колонистов. Те пересекали Атлантику на пути в Новый Свет как раз в годы первых ведьминских судов в Финнмарке. Там также демонизировали коренные племена, которых вытесняли с родных земель, и некоторых их сынов судили за ведьмовство. Их жертвами часто становились и поселенцы (хотя первое обвинение предъявляли индейцу). Демонология распространялась по земному шару, как вирус, укрепляясь в пути местными верованиями. Росло число мест, где разоблачали посредников Сатаны, которые становились обвиняемыми на процессах над ведьмами.

4

Суд над Джоан Райт: практическая магия и первая американская ведьма

Через полтора века после смерти Кари Эдисдаттер и Кирсти Сёренсдаттер будущий американский президент Томас Джефферсон, проводя время в кофейнях и в судах Уильямсберга, Виргиния, просматривал через очки собственного изобретения при тусклых свечах всевозможные бумаги. Он искал документы самой первой европейской колонии в Новом Свете – Виргинии, основанной в 1607 г. Как адвокат он был вхож в заведения, где предавались возлияниям виргинские общественные деятели, а как историк знал, где искать старинные записи. Так он нашел настоящие сокровища. Одно из них хранилось в библиотеке суда Вильямсберга. Там оставались самые ранние документы виргинской колонии, ветхие, измятые страницы которых были «в настолько плачевном состоянии, что распадались еще до того, как их перевернешь», писал Джефферсон другу. К 1770-м гг. в библиотеке Уильямсбергского суда и не только там скопились тома за предыдущие 150 лет. Многие из старейших хроник Виргинии уже были проданы или выброшены. Случалось, их использовали как ненужные бумажки: клерки и торговцы Вильямсберга делали на них заметки, встречаясь в таверне Генри Ветенберна «Рейли», в «Кингс Армс» Джейн Воб или в «Инглиш Коффи Хаус» Джона Мэрота.

Неясно, где именно Джефферсон отыскал том судебных протоколов. Может быть, под карточным столом в «Аполло», где он танцевал со своей университетской пассией Ребеккой Бервелл, или в совещательной комнате в «Рейли», где он работал в 1770-х гг. над созданием разведывательного агентства американских колоний. Так или иначе, находка была важной: протоколы разбирательств в Общем суде Виргинии в 1620-е гг. Общий суд соответствовал своему названию: в нем решались все юридические споры на новой территории. Судьями выступали главные чиновники колонии, представители компании, финансировавшей Виргинию в качестве плантации, где выращивали табак, делали вина и производили прочие предметы роскоши. В их юрисдикции были дела о правах на землю, долгах и преступлениях против нравственности, а также предоставление новых земельных наделов прибывавшим из Англии поселенцам. А раз этот суд занимался всем на свете, то его протоколы служили ценным источником информации об истории Америки. Джефферсон собирался, видимо, использовать их для одного из своих проектов. В 1770–1780-е гг. он работал над конституцией Виргинии – сводом законов штата и историческим трактатом.

Джефферсон сетовал на утрату записей, обнаруженную к 1770-м гг., и писал, что «как подсказывает нам опыт, на один или несколько экземпляров документа в рукописной форме, имеющихся в государственном учреждении, нельзя надолго положиться. Пожары и удары свирепого неприятеля привели к тем потерям, о которых мы теперь сожалеем» [1]. Найденный бесценный том он хранил у себя на книжной полке, в Монтиселло. В 1779–1780 гг. Томас Джефферсон был губернатором штата, в 1784–1789 гг. служил дипломатом во Франции, после возвращения оттуда стал государственным секретарем, а в 1801 г. – третьим президентом США. Может, он и собирался вернуть сборник документов Уильямсбергскому суду, но забыл это сделать. Как ни странно, это было только к лучшему. Когда он губернаторствовал, все остальные ранние протоколы Общего суда поступили на хранение в Ричмонд, новую столицу штата Виргиния. Во время Гражданской войны в США, в ночь на 3 апреля 1865 г., их подожгла отступавшая армия конфедератов. Все сгорело, столетия невосполнимой истории превратились в пепел и сажу. Исключение составил тот самый том в личной библиотеке Джефферсона, содержавший подробности первого задокументированного американского процесса над ведьмами, происходившего одновременно с судами над Кари и Кирсти.

Говоря об истории американского ведьмовства, вы, наверное, первым делом вспомните Салем, городок в Массачусетсе, где в 1692 г. разгорелась охота на ведьм, и представите себе кислые физиономии тамошних пуритан на фоне снегов Новой Англии (эта история рассказана в следующей главе книги). Но мало кто знает именно о первой в Америке охоте на ведьм, на 600 миль южнее и на 70 лет раньше салемской, которой увлеклись никакие не пуритане, а совершенно светские коммерсанты и застройщики Джеймстауна, Виргиния. В 1626 г. там обвинили в ведьмовстве Джоан Райт. Той было невдомек, что это обвинение станет значимым моментом в истории, первым известным судом над ведьмой в Америке. Ее не впечатлило бы известие, что сведения об этом суде останутся в книге, высоко ценимой президентом нового государства, которое она помогла основать. Для Джоан этот процесс был просто тяжким испытанием, одним из многих в ее насыщенной событиями жизни.

Она родилась в английском городе Кингстон-апон-Халл между 1580 и 1590 гг. Халл, как обычно называют этот город, находится в Восточном райдинге Йоркшира, на восточном берегу Северной Англии. Колонисты из Халла и других портовых городов Англии мечтали о лучшей жизни в Америке и должны были послужить блестящими примерами для Старого Света, создавая в Новом идеальные поселения. Вместо этого история Джоан Райт демонстрирует ужасную реальность: поселенцы, поднимавшие паруса под громкие речи провожающих, увязали потом в преследованиях, расизме, женоненавистничестве и процессах над ведьмами, ничем не отличавшихся от тех, что свирепствовали в старой Европе. Как же разразилось это бедствие?

Начнем с рассказа о служанке с провинциальной английской молочной фермы начала XVII в. В юности виргинская «ведьма» Джоан работала в Халле у суеверной хозяйки. Она трудилась на ферме, делая из молока масло и сыр. В XVII в. многие сами доили своих коров и делали молочные продукты для личного хозяйства и для продажи на местных рынках. Это требовало умения, особых приспособлений и прохладных помещений. В холодной хозяйской маслодельне Джоан обезжиривала и фильтровала молоко, получала сыр из спрессованной и процеженной массы, а из взбитых сливок – масло. Маслобойка представляет собой коническую деревянную бочку с мешалкой (палкой) внутри – эту подробность нужно запомнить. В маслобойке сепарированные от жидкого молока сливки перемешиваются этой мешалкой для концентрирования жира. При разрыве и слипании шариков жира образуется масло. Его собирают, прессуют, солят и в таком виде хранят. Это занятие (пахтанье) требует силы и навыка. В Англии XVII в. ему посвящали конец весны и лето, когда из молока, нагулянного на сочных травах, получалось жирное масло. Однако за дни перед охлаждением молоко легко сворачивается. В этом случае не происходит слипания жира, и многочасовое пахтанье не дает масла. Озадаченные молочницы часто приходили к выводу, что их маслобойку прокляли ведьмы, сглазившие этот почти что магический процесс – превращение сливок в масло. Никак иначе нельзя было объяснить, почему после целого утра работы в бочке плескалась зловонная жижа [2].

Как-то раз Джоан занималась пахтаньем дома у хозяйки, когда у двери появилась женщина, подозревавшаяся, как рассказала сама Джоан своим американским соседям много лет спустя, в ведьмовстве. Видимо, она собиралась просить в большом доме подаяние – часто обвинения в ведьмовстве начинались именно с этого. Бывало, что обвинения рождались из спора, как произошло у Хелены Шойберин с Йоргом Шписсом или у Кирсти Сёренсдаттер с Андерсом Блумом (двусмысленные встречи часто чреваты подозрениями). Бедняков, ходивших от двери к двери и просивших яблок, дрожжей или молока, случалось, обвиняли в колдовстве. Если они получали то, о чем просили, и уходили довольные, то это не получало продолжения. Но если им отказывали или если подаяние их разочаровывало, то хозяевам грозили неприятности. К примеру, если они ворчали, а дом, где их не уважили, потом постигала беда, хозяева могли посчитать, что их прокляли. Вопреки утверждениям демонологов, что в таких делах непременно должен быть замешан Сатана, в подобных взаимных соседских обвинениях часто не находилось места для нечистой силы. Люди верили в ведьмовство, но демонологические теории были им чужды. Предполагаемые жертвы не всегда жаловались в церковь или в суд, чаще они находили собственный способ «расколдования» – какой-нибудь магический ритуал или заговор, обнулявший воображаемое воздействие нечистой силы; нечто в этом роде практиковала Энни Сэмпсон. Этим и решила заняться хозяйка Джоан [3].

Жарким днем в самом начале XVII в. «госпожа», как называли ее слуги, устроила посетительнице западню, чтобы поймать ее на ведьмовстве и принять меры. Ворвавшись в маслодельню, она приказала Джоан прервать пахтанье. «По ее приказу, – объясняла через много лет Джоан, – я поставила мешалку на дно маслобойки и взялась обеими руками за ее ручку». Джоан ждала в тишине дальнейших распоряжений. Госпожа, победно улыбаясь, велела ей не вынимать мешалку из бочки и выскочила за дверь. Перед домом переминалась подозреваемая. Через некоторое время госпожа вернулась. Незваная гостья все не уходила. Удивленная Джоан попросила госпожу спросить у той, что ей нужно. Потом до нее дошло, зачем ей приказали не выпускать из рук мешалку: это было противодействие колдовству, имевшее целью склонить «ведьму» к признанию и снять ее сглаз с молока в маслобойке.

Как объяснила через много лет Джоан, тогда произошла удивительная вещь. Заподозренная в ведьмовстве «упала на колени и попросила прощения» у госпожи. Она созналась, что «ее рука застряла в маслобойке, и она не может пошевелиться, пока служанка не вынет оттуда мешалку». Ошарашенная Джоан выпустила мешалку, и «ведьма тотчас ушла». Получалось, что госпожа поймала ведьму за руку, вернее, сковала духовное, воображаемое продление ее руки, «фантом», прижатый внутри бочки палкой. Эта-то колдовская рука и не давала образовываться маслу. Ведьма, попавшаяся в свою собственную ловушку, сняла проклятье и позволила взбивать масло дальше.

Рассказ Джоан свидетельствует, до чего сильной могла быть вера в ведьм. Не только она сама, но и ее госпожа, и женщина, заподозренная в ведьмовстве, – все соглашались с возможностью фантомной руки и с тем, что ее можно поймать. Верила ли сама ведьма, что ее рука зажата в маслобойке? Или Джоан сочинила ее признание для пущего интереса? Так или иначе, перед нами свидетельство того, что колдовство было частью повседневного опыта, не менее реальной, чем деревянная бочка и солоноватый привкус масла во рту. Демонология была здесь лишней. В отсутствие церковника или королевского чиновника с его вопросами, продиктованными этим учением, люди по-своему разбирались с заподозренными в колдовстве, что порой позволяло обойтись без суда над ведьмами [4].

Позднее, преодолев 4000 миль[6], Джоан поведала своим соседям эту историю, а также еще одну, тоже о ведьмовстве и самостоятельной борьбе с ним. Однажды хозяйка Джоан решила, что ее сглазили. Наверное, она вообразила, что на нее навела порчу женщина, чья рука застряла в маслобойке. Хозяйка боялась, что призрак ведьмы все еще слоняется по ее дому и напускает на нее хворобу. Она обратилась к Джоан, своей служанке, за помощью. Как и в прошлый раз, той надлежало дождаться прихода женщины, схватить подкову, приготовленную для этого случая в кухне, и «забросить ее в печь», сложенную из кирпичей в камине. Раскаленная железная подкова считалась сильным средством против ведьмовства. Существовал ритуал борьбы с порчей, когда стрелы с железными наконечниками окунали в пивные бочонки, чтобы расколдовать последние, а в столы, на которых готовилась еда, втыкали ножи. Особенно действенной считалась тяжелая подкова. Джоан должна была достать ее из печи и «окунуть» в горшок с «мочой хозяйки». Раскаленная подкова должна была вызвать у ведьмы «боль в сердце», объясняла она. Под шипение мочи ведьма извивалась от боли и снимала наведенную раньше прочу. Судя по всему, фокус Джоан с подковой сработал: железяка остыла, и хозяйке полегчало. Борьба со сглазом при помощи собственных колдовских манипуляций, как и ее прежний опыт с маслобойкой, позволила Джоан познакомиться с ведьмовством. Она говорила об этом спустя 20 лет, когда сама предстала на суде в Виргинии как ведьма [5].

В какой-то момент до 1610 г. Джоан покинула Халл и предприняла страшное путешествие через океан в Америку – как Кирсти Сёренсдаттер тогда же преодолела тысячи миль и оказалась с мужем в полярном Финнмарке. Возможно, Джоан последовала в Америку за своим работодателем, хотя не исключено, что эмигрировала одна. Денег у нее не было, поэтому за ее плавание мог заплатить кто-то, вкладывавший средства в освоение колонии. За оплату плавания одного иммигранта такой инвестор получал в колонии 50 акров земли. Так переправка в Америку слуг и других работников становилась вложением в недвижимость. Джоан, мучавшаяся от качки посреди Атлантики, представляла собой немалую ценность. К 1610 г. она оказалась в Виргинии, где вышла замуж за Роберта Райта, выращивавшего табак и валившего лес. Впервые в жизни у Джоан появилась фамилия. Роберт жил в Виргинии с 1608 г., приплыв в Америку на судне «Свон». По виргинским понятиям, он был «старым плантатором»: так называли того, кто высадился в Новом Свете в начальный период существования колонии, провел там не менее трех лет и сам оплатил свое плавание. Роберт Райт был для Джоан многообещающим женихом.

Он скопил достаточно, чтобы пересечь океан и чтобы потом, благодаря процветанию новой колонии, получить не менее сотни акров земли от Виргинской компании в качестве оплаты своей собственной иммиграции. Сразу начать пользоваться землей было нельзя, приходилось сначала заниматься какой-то другой работой. Почему он выбрал в жены Джоан? Может быть, по любви, может быть, для удобства. Плантатору полагалось иметь для ведения домашнего хозяйства жену – разумную работящую женщину, которая родит детей, чтобы те помогали на ферме, а затем унаследовали отцовское добро. Наша Джоан отвечал этим требованиям. Она вышла за Роберта в 1610 г., видимо, вскоре после того, как ее корабль причалил к пристани на реке Джеймс. Венчали их, наверное, в новой деревянной церкви в поселке Кекутан, или Элизабет-Сити. Пока что все складывалось удачно. Вскоре она произвела на свет двух детишек. Она делала все то, чего требовали от нее практичные и расчетливые основатели колонии [6].

* * *

В Виргинии Райты поселились в Кекутане (в самых первых записях поселок назывался Кикотан). До 1610 г. там жили индейцы – в 18 домишках, окруженнных кукурузными полями. Они оказали гостеприимство нагрянувшим к ним белым землепроходцам вроде капитана Джона Смита, побывавшего у них в 1608 г., и делились с ними едой – устрицами, рыбой, мясом и хлебом. Но уже в 1609 г. начались неприятности. Вспыхнул конфликт между соседним племенем нансемондов и колонистами, отнявшими у нансемондов еду, спалившими их дома и осквернившими могилы их предков. В июле 1610 г. эти колониальные столкновения принесли беду в Кекутан. Отряд солдат подвергся нападению у ручья в 20 милях от поселка. Один из них попытался украсть у нансемондов лодку, и его убили. Генерал-лейтенант сэр Томас Гейтс, местный командир, решил показательно покарать деревню, хотя ее жители держались особняком от остальных. Его люди выгнали индейцев из домов, убили десяток людей, недавно с радушием принимавших пришельцев, сожгли их дома. У людей отняли весь урожай. То, что нападение совпало по времени с уборкой урожая, не было случайностью: с полей Кекутана вывезли 150 бушелей[7] зерна, добычу переправили на остров Джеймстаун, чтобы накормить тамошних голодающих колонистов, после чего поселенцы завладели кукурузными полями и самой деревней.

Добившись своей цели, ополчение сэра Томаса построи- ло в Кекутане два бревенчатых форта, названные в честь сыновей наших знакомых, короля Якова VI и королевы Анны, правивших теперь и в Шотландии, и в Англии. Форт Генри и форт Чарльз стали форпостами освоения этой территории. Кекутан переименовали в Элизабет-Сити в честь дочери Якова и Анны. Там возвели церковь, в которой обвенчались, по всей видимости, Роберт и Джоан Райт [7]. Пара преуспевала, трудясь на плантациях чужих семей и получая таким образом дополнительный доход. В середине 1620-х гг. они жили в Элизабет-Сити вместе с семьей Бонал, французскими виноградарями, приплывшими в Америку выращивать лозу. У тех был виноградник в Бак-Роу рядом с Элизабет-Сити, к востоку от главного скопления жилищ, на берегу ручья. В 1625 г., когда была завершена военная перепись, Роберт и Джоан Райт и их двое детей жили у Антуана Бонала и Элиаса Легардо, двух виноградарей, у которых были двое слуг-англичан, Уильям Бинсли и Роберт Годвин, и еще два француза. Вне хозяйского дома Роберт применял свои навыки лесоруба, расчищая участки, строя форты и жилища, строгая доски для корабельных бочек и ящиков [8]. Джоан трудилась на врачебной и духовной ниве – как повитуха и как гадалка. Увы, в точности как в Австрии, Шотландии, Норвегии и Англии, здесь такие занятия неминуемо вызывали подозрение в ведьмовстве.

Элизабет-Сити, куда один за другим прибывали набитые колонистами суда, стремительно разрастался. Большинство новичков были англичанами, но хватало и шотландцев, ирландцев, выходцев из континентальной Европы – датчан, поляков, итальянцев; и все ссыпали в общий котел собственные традиционные представления о магии. В середине 1620-х гг. в Виргинии было уже не меньше двух десятков африканцев, первых из того великого множества, для кого Новый Свет становился тюрьмой. Чернокожих рабов завозили в колонию для выращивания табака; среди соседей Джоан были как рабы, так и работорговцы. Вскоре владельцы плантаций стали завещать потомкам своих рабов наряду со скотом, земельными участками и оружием, положив начало истории немилосердной эксплуатации. Состоятельные виргинцы также содержали белых слуг, отношение к которым, правда, было немногим лучше: недаром говорили, что их «продают, как лошадей». В 1624 г. Джона и Элис Проктор обвинили в том, что они до смерти забили двоих слуг. Некоторые были вынуждены работать на хозяев на протяжении многих лет после истечения сроков договора о найме, живя впроголодь и не получая платы. Однако, в отличие от слуг-рабов, они подписывали хоть какие-то контракты и могли добиваться в суде свободы и пропусков, позволявших им вернуться домой. Но ничем не ограниченная власть виргинской элиты позволяла ей сплошь и рядом пренебрегать правами других людей.

Житье в колонии было нелегким. Джоан и Роберт Райт дотерпели до 1626 г., потому что были сильны и чаще всего удачливы. Пока что суд им благоволил: в апреле 1626 г. Роберту присудили возмещение в тяжбе с Джорджем Фрайером, не оплатившим ему работу за три недели [9]. Райты были людьми трудолюбивыми и гибкими, иначе они вообще не оказались бы в Виргинии. Глядя с плоского болотистого берега речки Бакрол на восток, в сторону старушки Европы, они осознавали, в какую даль забрались. Несмотря на трудности, они сохраняли здравомыслие и целеустремленность, находя себе занятия темными ночами и долгими зимами. Может быть, они гуляли по золотым пляжам, собирали в траве землянику, удили рыбу в бурых болотистых заводях, плескались в прибое. Райты были людьми практических воззрений и умений, а Джоан сохраняла к тому же крепкую веру в лучшее будущее. Рост виргинской колонии требовал от нее этой веры. К середине 1620-х гг. Элизабет-Сити и столица колонии Джеймстаун были густо заселены, в них уже насчитывалось в общей сложности 1300 жителей, не умерших от голода, нападений индейцев и эпидемии, унесших жизни более 3000 колонистов.

Жизнь Джоан протекала на ужасном фоне: она и ее соседи жили под угрозой голода и убийства, потому что оказались неуклюжими захватчиками чужой земли. Они не умели возделывать незнакомые культуры, поэтому попросту воровали урожай. Они не понимали культуру коренных американцев, из-за чего их предводителям не удавалось заключать стойкие союзы с племенами, подобно тому, как норвежцы не находили общего языка с саамами. Каждый день был сопряжен с риском. 22 марта 1622 г. отряд индейцев напал на поселки виргинских колонистов, намереваясь перебить их всех до одного. Плантации к югу от реки Джеймс были разорены. Более 300 колонистов погибло: их застрелили из луков, зарубили топорами, догнали и закололи, утопили в болотах. Кое-кто спрятался и выжил, кое-кто оказывал сопротивление, пока нападавшие не ушли. Потом, не веря своей удаче, они вылезли из кустов и развалин и нашли убежище в Джеймстауне. Где были в тот день Джоан и Роберт? Вероятно, в Элизабет-Сити – там было более безопасно, чем в землях к югу от реки, поскольку он располагался на полуострове. Бросились ли они бежать или притаились, надеясь на лучшее? Что бы ни произошло с Джоан потом, ничто не могло сравниться с ужасом, пережитым в те весенние дни 1622 г., когда опытные охотники рыскали по полям, чтобы отыскать ее и убить.

Однако беды поселенцев, переживших «Бойню», как они это назвали, еще не кончились. Анналы колонии пестрят записью «убит индейцами». Неудивительно, что после 1622 г. колонисты смирились с жестким военным режимом, когда всюду расхаживали патрули, высматривавшие как опасных чужаков, так и тех среди своих, кто жил неправедно. Ограничение личных свобод, существовавшее и ранее, в некотором роде усугубилось. В какой-то момент между 1611 и 1616 гг. некую Джейн Райт (возможно, это была наша Джоан, хотя вряд ли, потому что в архивах колонии фигурируют и Джейн, и Джоан Райт) подвергли порке за пошив некачественных гимнастерок для колониальных сил. Протесты всегда сурово подавлялись [10]. Но в 1623 г. вдобавок к внешней угрозе, а отчасти из-за нее самой Джеймстаун столкнулся с нехваткой продовольствия. Люди покидали фермы во внутренних районах «из-за опасности работы на них». Как часто бывает, за голодом последовали болезни, вспыхнула эпидемия лихорадки, погубившая многие недоедавшие семьи, избежавшие убийства. Из-за этих бедствий компания, основавшая колонию Виргиния, в 1624 г. потерпела крах. В 1626 г. новый губернатор попытался взять жизнь колонии под жесткий контроль. Колонисты запасали оружие, постигали военное дело, их передвижения строго ограничивались, происходили изменения и в религиозной жизни. Стала обязательной ежедневная молитва в строгом соответствии с требованием протестантской веры, в особенности доктрины англиканской церкви, любое проявление «греха» преследовалось. Частная жизнь колонистов перестала быть таковой. Под пристальное наблюдение попали женщины: некоторых из них судили за пьянство, «распутство», супружескую измену. Джоан, с ее знахарскими и магическими занятиями, стала грозить опасность [11].

Основывая колонию, виргинцы включили в свод своих законов Акт короля Якова VI от 1604 г. против ведьмовства. (Годом позже этот шотландский король стал также Яковом I Английским.) Как и следовало ожидать от него самого и его двора, в основу Акта легло тщательное изучение демонологии. В нем запрещалось «всякое упоминание и вызывание злых духов» и взаимодействие с ними. Никому не дозволялся «совет, сговор со злыми духами, их использование, поддержка и вознаграждение в каких бы то ни было целях». Отдельно запрещалось разграбление могил в целях колдовства, что выдавало страх перед использованием частей трупа – костей и прочего, – фигурировавший в обвинениях в Инсбруке и Норт-Бервике: никому не дозволялось «забирать мертвого мужчину, женщину, ребенка из его, ее, их могилы и из любого места, где покоится мертвец; равно как использовать кожу, кости, любую часть от мертвеца в каком-либо ведьмовстве, колдовстве, прельщении, чарах». Всякий, кто прибегает к любому ведьмовству для убийства или причинения вреда, карается казнью вместе с сообщниками: «помощниками, подстрекателями, советчиками». Менее серьезные преступления, подобно применению ведовства для поиска похищенного человека, наказывались тюремным заключением [12]. Через три десятилетия после Акта о ведьмовстве, на расстоянии в тысячи миль, Джоан Райт станут судить по закону против ведьмовства, появившемуся отчасти как ответ на дело Энни Сэмпсон и Джилли Дункан и сформулированному одним из их судей. Ее процессу был уготован такой же исход – казнь ведьм, представлявших опасность для государства. Однако, в отличие от судей в Норт-Бервике, озвучивших самые сенсационные утверждения демонологов, практичные виргинцы не очень интересовались демонологической теорией, и их незаинтересованность в ней предопределила течение суда над Джоан.

* * *

Обеспокоенность штата по поводу ведьмовства привела к тому, что обвинителями Джоан Райт выступили в сентябре 1626 г. военные. Суд над Джоан, как и суды над Энни, Джилли, Эффи и другими в Шотландии и над Кари, Кирсти и их товарками по несчастью в Финнмарке, состоялся на фоне сложносоставного кризиса. В Шотландии 1590-х гг. тревога из-за наследования власти, гражданской войны и религиозных изменений вылилась в страх, что король и королева утонут в море. Точно так же в Норвегии массовое кораблекрушение произошло на фоне волнения из-за власти и религии, к которому добавился страх перед коренными жителями, саамами. Виргиния сталкивалась с похожими проблемами: голодом, болезнями, нападениями коренных американцев, правлением военных и финансовым крахом. Обострение вопросов веры, вызванное Реформацией, сопровождалось повсюду страхом перед про- давшимися Сатане участниками общины. Этот страх усугублялся местными невзгодами. Особенно уязвимыми были женщины, по тем или иным причинам вызывавшие пристальное внимание: речью ли, верой, навыками, поступками, характером. Если найти и выполоть всех ведьм, рассуждала виргинская солдатня, то Бог, возможно, смилостивится над колонией. К ней вернется удача, и военные губернаторы, купцы, фермеры и их жены осуществят свою мечту о свободе и изобилии, с которой они покидали Старый Свет и плыли на самый край географической карты, чтобы начать новую жизнь в Виргинии.

Первым обвинителем Джоан стал лейтенант Джайлс Оллингтон. В конце лета 1626 г. он рассказывал неназванному магистрату о себе самом и о ней, и в его показаниях прослеживается не только контекст подозрений – стресс колониальной жизни в широком смысле, – но и причина того, почему его страх сосредоточился именно на Джоан. Как и Роберт Райт, он был «старым плантатором», владельцем 100 акров земли в Блант-Пойнт, в 17 милях[8] к западу от Бакроу. Он происходил из зажиточной английской семьи и строил в Виргинии успешную жизнь. Казалось бы, он уже уверенно смотрел в будущее, но куда там! Прежде всего, объяснял он магистрату, он и другие офицеры в последнее время очень неудачно охотились. «Дичь куда-то подевалась», некоторые вот уже больше года ничего не могут добыть, сетовал он. Другой обвинитель, ткач Томас Джонс из Пасбехейса близ Джеймстауна, подтверждал слова Оллингтона. Оба приводили в пример сержанта Рейнольда Бута, «раньше приносившего много добычи, но давно уже возвращающегося с охоты с пустыми руками». Бут жил в Виргинии с 1609 г., много чего усвоил, многому научился и как будто должен был пополнять запасы провианта колонии. Но этого не происходило. Обычно в неудачной охоте не винили ведьм, но оголодавшие соседи Джоан, в том числе Оллингтон, склонялись к мнению, что только ведьмовство и объясняло, почему олени и водоплавающая дичь проявляли особенную осторожность, а люди, оставшиеся без мяса, голодали.

Страх Оллингтона перед Джоан имел и более личную причину. Примерно за полгода до этого он допустил ошибку при уходе за беременной женой. Роды представляли опасность для матери и для ребенка и сильно тревожили всю общину, зависевшую от выживания детей. В 1625 г. в Виргинию доставили партию женщин, матерей будущих колонистов. Через несколько месяцев в общем суде слушалось дело о халатности, в которой обвинялся врач Джон Потт, не сумевший обеспечить беременную женщину мясом, что предположительно привело к выкидышу [13]. При таком трепетном отношении к деторождению выбор акушерки был ответственным делом. Оллингтон обратился к Джоан, чья хорошая репутация привлекла внимание его семьи. Но его жена, услышав об этом, отказалась от услуг Джоан по той причине, что та была левшой. Считалось, что леворукость приносит несчастье: в латинской терминологии левая рука была «зловещей», не то что правая – искусная и благословенная. Столкнувшись с неожиданным страхом своей жены, Оллингтон был вынужден отменить приглашение Джоан и лишить ее тем самым выгодной работы. Он стеснялся ей отказать, поэтому стал ее избегать.

Жена попросила Джайлса пригласить вместо Джоан другую акушерку, Кэтрин (Элеанор?) Грейвс. Но Джоан не стерпела отказ. На следующий день после рождения ребенка Оллингтонов она пришла к ним на ферму и, по словам Джайлса, «ушла недовольная тем, что роды приняла другая женщина». Так Джоан оказалась в положении «ведьмы», стоявшей у двери ее маслодельни в Халле много лет назад: докучливой особы, застывшей на пороге. Все боялись огорчать акушерку и знахарку: таких людей опасались из-за их тайных способностей (вспомним Энни Сэмпсон). Вскоре после того, как Джоан сердито ушла от Оллингтонов, жена Джайлса заболела воспалением груди. Она поправилась, но захворал муж, а потом заболел и через четыре месяца умер их ребенок. Безутешный и перепуганный Джайлс посчитал виноватой Джоан Райт [14].

Акушерство было не единственным занятием Джоан: не привлекая особого внимания, она практиковала гадание, что не могло не вызывать подозрение у Оллдингтонов. Возможно, она брала за это отдельную плату, хотя не исключено, что гадание совмещалось с родовспоможением. Она могла объявлять себя обладательницей тайного знания, раз имела не всем доступные навыки акушерки. На беду, часто она предсказывала смерть. Одна из обвинительниц, Ребекка Грей, рассказала о предсказаниях Джоан. Та говорила Ребекке, что видит по ее лицу, что она похоронит мужа: что-то ей подсказывало, что муж умрет раньше жены. По словам Ребекки, нечто похожее Джоан предрекала и плантатору Джону Фелгейту. Ему она говорила, что он потеряет жену, и оказалась права. Наконец, Ребекка показала, что Джоан предупредила Томаса Харриса, будто его жена умрет раньше его, причем сделала это, когда пара только обручилась, Томас, хозяин 700 акров земли, был лакомой добычей, но ходили слухи, что он бабник и имеет несколько любовниц; считалось, что его жена скончалась преждевременно. Все выглядело так, будто Джоан догадывалась об этом исходе заранее, за много лет – что это, как не ведовство? [15]

Когда на кону стояли крупные земельные участки, любой, кто знал, который из супругов умрет первым, оставив второму все достояние семьи, пользовался повышенным спросом. Ребекке Грей знания такого свойства были особенно небезразличны: она сама стала третьей женой Томаса Грея из Грейс-Крик, хозяина 500 с лишним акров земли. Ребекка понимала всю хрупкость жизни и наследования; она вышла за Томаса, будучи вдовой, прежний ее муж, Дэниэл Хаттон, умер, не оставив завещания. Устно он завещал свою землю ей, и, на ее счастье, его слова никто не стал оспаривать. Нет сомнения, что Ребекка много размышляла на тему ранней смерти [16]. И не одна она. Элис Бейли сказала, что спрашивала Джоан, «кто кого похоронит – муж ее или она мужа», но Джоан не ответила. Это произошло, видимо, незадолго до суда над Джоан, потому что она произнесла удивительные слова: «Я бы тебе сказала, да не могу, потому что за такие предсказания меня обвиняют (в ведовстве), так что лучше я промолчу». Джоан отказалась от гадания, но, судя по этим ее словам, она гордилась своей властью и искренне верила, что при желании способна увидеть будущее.

Ребекка и Элис боялись ее ворожбы, как и еще несколько фермерских семей из Пейс-Пейнс, что южнее реки Джеймс. В 1625 г. Джоан и Роберт Райт переехали туда из Элизабет-Сити. Но там их встретили не слишком радушно. Свидетельствуя против Джоан, их новый сосед Дэниэл Уоткинс рассказал, что вскоре после переезда она уговорила фермера Роберта Трешера не дарить нескольких кур некой осиротевшей девочке. «Зачем ты их здесь держишь? – спросила она его. – Та, кому ты хочешь их отправить, умрет, не успев их получить». Это предсказание напугало плантаторов из Пейс-Пейнс – члена муниципального совета Уильяма Перри и его жену Изабеллу, рассказавших о своем страхе [17].

Изабелла вспомнила, как Джоан угрожала служанке, работавшей у Элизабет Гейтс (жены Томаса Гейтса, завоевателя Кекутана), что колдовским способом «заставит ее плясать в чем мать родила». Для респектабельных женщин это было совершенно неприемлемо, поэтому Изабелла и Элизабет «обвинили миссис Райт в ведьмовстве». По их словам, некоторые даже спрашивали Изабеллу, «почему она терпит эту женщину (Райт) в своем доме, говоря, что та имеет плохую репутацию, и называли ведьмой». Выдвигались и другие обвинения. Людям не давали покоя умения Джоан и ее прошлое. Сама она тоже оглядывалась на свою прошлую жизнь и вспоминала, как поведала Изабелле Перри о первых ведьмовских упражнениях еще дома, в Халле [18].

Подозрения, что Джоан много лет обладала колдовскими способностями и занялась ведьмовством, предоставили магистрату, после чего ее судили в общем суде Виргинии. Среди собравшихся на слушание ее дела 11 сентября 1626 г. были трое главных людей колонии: губернатор сэр Джордж Йердли, капитан Фрэнсис Уэст, будущий губернатор (с 1627), и доктор Джон Потт, тоже будущий губернатор (с 1629) [19]. В качестве судей они заслушали показания против Джоан. Присяжных ввиду военного положения не собирали. Дело было верное, в нем замешаны искренние чувства: горе, страх, гнев. Некоторые обвинители – например, Оллингтоны и Перри – принадлежали к самым уважаемым гражданам колонии. Но любопытно, что в деле не участвовали церковники, в сохранившихся документах суда не упомянуто сенсационных демонологических заблуждений. Наоборот, процесс Джоан нес сугубо практический характер и был связан с конкретными проблемами: угрозой продовольственному снабжению колонии и жизни и безопасности колонистов (в настоящем и будущем). Сатана не упомянут ни разу, как и большая часть преступлений, перечисленных в Акте о ведьмовстве. В принципе, колонисты имели представление о демонологии, однако их суд был в меньшей степени крестовым походом против сатанинского заговора и в большей – самостоятельным ответом на бытовые трудности. Это улучшало положение Джоан. Закон не разрешал прибегать к пыткам, и от нее не ждали признаний в сатанинских видениях под угрозой насилия. Адвоката у нее не было, но заступаться за нее разрешили Роберту Райту. За «все шестнадцать лет супружества я ничего не слышал о том, что она замешана в преступлениях, в которых ее обвиняют», – заявил он. Это утверждение должно было помочь ей.

К сожалению, не известно, что на суде сказала она сама. Не упоминается, признала ли Джоан вину или отрицала ее. Зато записаны ее слова до заседания, что позволяет представить, как она вела себя во время его. В разговоре о том, что Джоан якобы напала на Элизабет Гейтс, Изабелла Перри спросила ее, почему она не подала на обвинительницу в суд за клевету: «Если ты знаешь, что невиновна, то почему не жалуешься, почему не отстаиваешь свое доброе имя?» Джоан ответила просто, с удивительным христианским смирением: «Бог им судья». Как показалось Изабелле, Джоан отмахивалась от обвинений. Ее доводы в свою защиту не задокументированы, но она уже говорила, что не является ведьмой, и утверждала, что как добрая христианка придерживается высоких моральных принципов.

Она могла думать, что приемы против ведьмовства, освоенные в Англии, и пророческие способности превращают ее в особого рода христианку – в мистика, посвященного в божественные тайны. В этой книге нам еще встретятся подобные женщины: во Франции XVIII в., в Британии военной поры; их всех судили за ведьмовство. Даже благочестивых женщин – примером может служить Хелена Шойберин – могли обвинить в ведьмовстве, если они излишне громко заявляли о себе или критиковали могущественных мужчин. Но, возможно, слова «Бог им судья» спасли Джоан: в ней не усмотрели явной сатанинской угрозы, и слушание перенесли. 18 сентября, на следующем слушании, два свидетеля подтвердили рассказы Дэниэла Уоткинса и Изабеллы Перри о том, как они имели дело с Джоан, но запись о вынесенном приговоре отсутствует.

* * *

Этим имеющиеся записи исчерпываются. Поразительно, что настолько важная тема, как жизнь или смерть Джоан, не попала в анналы. Прореха в записях позволяет сделать два вывода – один ужасающий, другой успокоительный. Первый: в XVII в. жизнь заподозренных в ведьмовстве не очень-то ценилась. В начале столетия обычные для Европы обвинения добрались до Америки и там размножились. В большей части христианского мира пришедшие с Реформацией перемены лишили церковь юридической власти, из-за чего подозреваемыми в ведьмовстве перестали заниматься церковные суды, в которых обвиняемых по крайней мере тщательно допрашивали. В новой юридической системе колоний суды тратили на обвинение в ведьмовстве не больше времени, чем на обвинение в мелкой краже. Суд над Джоан не мог быть долгим: практика виргинского Общего суда опиралась на опыт английских выездных сессий, где разбирательство обычно длилось 15–20 минут. Процессы над ведьмами ведь не были чем-то новым и, как ни странно, тянулись не дольше. И второй вывод: первоначальное воодушевление, сопровождавшее церковное судебное следствие под воздействием демонологии, к середине 1620-х гг. стало в большей части юрисдикций сходить на нет. Законы против ведьм сохраняли свою силу, государство продолжало их преследовать, но кое-где уже начинали смотреть на собственные законы сквозь пальцы. Пытки вызывали ассоциации со злоупотреблениями инквизиции и все чаще попадали под запрет. Даже король Яков начинал сомневаться в смысле охоты на ведьм после нескольких ложных обвинений; в годы непосредственно после своего Акта о ведьмовстве 1604 г. он участвовал в нескольких процессах над ведьмами в Англии, на которых подозреваемых оправдали, а вместо них под суд пошли сами обвинители [20]. Выходило, что суды могут оправдывать заподозренных в ведьмовстве, особенно если обвинители сомнительны или предвзяты, а подсудимые достойны сочувствия или удачно защищаются. Любое из этих обстоятельств могло бы определить судьбу Джоан.

С одной стороны, свидетельства приговора и казни Джоан не сохранились, но с другой, это вполне могло произойти. Колонистов порой казнили, как, например, Дэниэла Фрэнка (1622), обворовавшего губернатора. Мы знаем, что смертная казнь применялась, но о казнях ведьм записей нет. Бывали, правда, случаи, когда смертный приговор не фиксировался в судебном протоколе, а просто случайно упоминался в более поздней записи. Так, в начале 1620-х гг. был казнен за изнасилование Ричард Корниш; мы знаем об этом только из более поздних записей касательно суда в 1625 г. над его друзьями, опротестовавшими его приговор. То обстоятельство, что порой не выносились и менее тяжелые приговоры, требуемые законом, также приносит облегчение. Так, двоемужество каралось наказанием плетьми или большим штрафом, однако в 1624 г. приговоренная за преступление такого рода Элеонора Спрейг отделалась всего лишь обязательством покаяться в содеянном в церкви. В 1626 г. Джон Эвинс получил 80 ударов кнутом за неоднократные акты прелюбодеяния с Джейн Хилл, однако ее саму, как и Элеонору Спрейг, всего лишь обязали покаяться в совершенном грехе [21]. Некоторых женщин власти Виргинии карали сурово, приговаривая их к кнуту даже за мелкие правонарушения, но к некоторым бывали милостивы. Потенциальные жены и матери были в дефиците, и казнь молодой женщины – такой уязвимой и при этом такой полезной – могла показаться суду излишней свирепостью и расточительством. Демонолог мог бы настаивать на умерщвлении Джоан как сатанинской еретички с душой, навсегда загубленной грехом; но виргинская администрация больше пеклась о ее теле и ее практическом вкладе в колониальный проект.

* * *

Джоан Райт, скорее всего, выжила, а потом была, вероятно, оправдана или приговорена к менее суровому наказанию, нежели виселица. В сохранившихся судебных анналах Виргинии нет упоминаний о повешении ведьм. Джоан сделала что могла, чтобы спастись: беззлобно высказалась в приемлемом христианском стиле о своих недругах, что служило хорошей стратегией. Однако последствия суда над ней весьма тревожны. Нам известно, что семейству Райт пришлось покинуть свой дом и что их бизнес пострадал. 13 января 1627 г. Роберт Райт подал в Общий суд прошение разрешить ему вернуться на другой берег реки Джеймс, из Пейс-Пейнс – в Джеймстаун. Суд разрешил, и 27 августа он получил 12 акров[9] восточнее Джеймстауна для строительства дома на краю болота. Однако этот участок был дурного качества, недаром он носил название «Напрасный труд». В октябре у Роберта возник новый план: на пару с Эндрю Роули он арендовал на десять лет столярную мастерскую в Джейсмтауне, которую им завещал прежний арендатор Томас Грабб. Но жизнь была нелегка. 14 января 1628 г. Роберта Райта арестовали за долг в виде 1200 фунтов табака, а 2 марта заключили в тюрьму за два отдельных неуплаченных долга. Репутация Райтов оставляла желать лучшего. Им пришлось пожертвовать той жизнью, которую они выстраивали сначала в Элизабет-Сити, потом в Пейс-Пейнс. Возможно, Роберту не доверяли как «мужу ведьмы», оттого его бизнес и рухнул [22]. Так или иначе, мы имеем все основания полагать, что будущность Джоан, ее мужа и их детей в Америке непоправимо пострадала из-за ее ведьмовского судебного процесса.

5

Суд над Бесс Кларк: инвалидность и бесовские семьи времен Английской гражданской войны

Несмотря на то что первая волна демонологии в Западной Европе к третьему десятилетию XVII в. существенно схлынула, злокачественное влияние этой теории по-прежнему ощущалось. При всех разногласиях насчет роли Сатаны и при всей озабоченности ложными обвинениями, эра процессов над ведьмами далеко еще не завершилась. Их устраивали не только в колониях на краю Европы и в Америке, где-нибудь в Вардё или в Джеймстауне, но и в других местах, где не происходило, возможно, тех столкновений культур, что порождали приводившие к обвинениям страхи. Ведьм сотнями судили по всей Старой Европе: в 1630-х гг. суды над ними шли в германском Вюрцбурге, во французском Лудэне, в итальянском Тренто. Повсюду в Европе католики и протестанты воевали между собой и внутри себя из-за продолжающихся изменений в рамках церковной Реформации, и течение, одерживавшее в какой-то момент верх, начинало преследовать другие.

Через 20 лет после мучений Джоан Райт в Виргинии протестанты на восточном берегу Англии, откуда она эмигрировала, вели Гражданскую войну, подогреваемую религиозными раздорами и кризисом королевской власти (ее конец положит казнь короля Карла I, сына Якова VI, в 1649-м). В разгар этой охватившей нацию болезни, в 1645–1647 гг., на юго-востоке Англии шла яростная охота на ведьм. О казнях десятков людей не осталось никаких записей. Во многих обвинительных речах отражались трения между религиозными течениями: отступники-протестанты, отвергшие англиканский контроль, обвиняли и сами становились жертвами обвинений. Но в отличие от разгула демонологических теорий и страха перед ересью в Австрии, Шотландии и Норвегии, английские дознаватели 1640-х гг. были такими же «охотниками-любителями», как и судьи в Виргинии. Это были церковники и чиновники низкого пошиба, к которым примыкали энтузиасты, страшившиеся ведьм, а не профессиональные демонологи.

Охота на ведьм деградировала вследствие коллапса английской церкви и самого государства: король уже не мог, даже если бы захотел, разрешать подобные процессы, потому что находился в бегах. Англиканская церковь, которую он возглавлял, тоже утратила авторитет. При всех понятных отличиях власть в Англии местами смахивала на колониальную автономию; людям в этих частично автономных областях – военным губернаторам, клиру, простым гражданам – приходилось устанавливать собственные приоритеты и изобретать свои процедуры. В этом заключалось сходство между процессами над ведьмами в Восточной Англии и процессом Джоан Райт в Виргинии. Жители придумывали, как расследовать ведьмовство, пользуясь советами любителей охоты на ведьм – людей, читавших демонологические трактаты, усвоивших азы, но не игравших никакой официальной роли и не имевших четких взглядов. Они действительно выслушивали показания подозреваемых об их магических верованиях, буквально открывая для себя тайные происки Сатаны. В результате состоялась серия разрозненных противоречивых процессов, потрясших семь графств и на время утвердивших там власть местных охотников на ведьм, прежде чем ее свергнуть. Охотники на ведьм вставали на сторону восставших, в конце концов победивших в гражданской войне, и религиозного течения, известного нам как пуританство.

Пуритане были благочестивыми протестантскими фундаменталистами, считавшими, что Реформация проявила нерешительность в изгнании католических ритуалов из английской церковной службы и из жизни верующих. С их точки зрения, государственной англиканской церкви недоставало чистоты, они требовали продолжения ее реформирования или отмены. Они раскололись на множество фракций, стремившихся к чистоте своего богослужения. К общественным идеалам пуританства относилось искоренение грехов вроде сквернословия, пьянства и блуда, прекращение всякого легкомыслия: красивой одежды, танцев, многих видов искусства, музыки и литературы. Они превращали процессы над ведьмами в революционные свершения, в изгнание тех, кто осквернял их общины дьявольской греховностью. Когда пуритане начали одерживать верх в гражданской войне, процессы над ведьмами способствовали установлению более благочестивой власти в тех областях Англии, где раньше правил король (бывший для пуритан главным сквернословом, пьяницей и развратником). Процессы давали этим богобоязненным людям еще и возможность больше узнать о дьяволе, их заклятом враге, через личный контакт с ним – непременный этап становления самозваных демонологов. Для этого им требовались только убедительные ведьмы – в основном, конечно, женщины – и набожные активисты. В 1645 г. на этом поприще подвизался неуравновешенный поповский сын-святоша 20 с небольшим лет по имени Мэтью Хопкинс. Его главной подозреваемой стала молодая мать-инвалид Элизабет Кларк.

Элизабет – известная как Бесс – выросла в деревне Бредфилд в Эссексе; ее отца звали Бартоломью. Длинные поля Бредфилда сбегали от приземистой каменной церкви к реке Стор, тамошние селяне пасли скот на болотистых лугах и удили рыбу в мутных водах. На другом ее берегу, в Грейт-Уэнхеме, что в десяти милях на северо-запад, рос у своих родителей, приходского священника Джеймса и его жены Мэри, мальчик Мэтью. Они жили в удобном домике с заросшим садом. Там Мэтью играл в разные благопристойные игры со своими братьями Джеймсом, Томасом и Джоном. После смерти их отца Джеймса Хопкинса в 1634 г. (Мэтью был тогда подростком) Мэри вышла замуж во второй раз, тоже за духовное лицо, пастора из Маннингтри в Эссексе [1].

Дети росли в годы первых диспутов короля Карла I и пуритан в английском парламенте. В Бредфилде и в Грейт-Уэнхеме, как и повсюду, религиозные радикалы бросали вызов авторитету англикан, оспаривая правила богослужения. В начале 1640-х гг. это напряжение переросло в гражданскую войну. В 1642–1645 гг. бои шли рядом с домами Мэтью и Бесс. Традиционные формы контроля, такие как уголовные суды, уже почти не работали. Судьи и магистраты, назначенные рухнувшим королевским режимом, теряли работу, кое-где судебные заседания больше вообще не проводились. Это не мешало людям по-прежнему подозревать своих соседей в ведьмовстве, что становилось предметом разбирательств на импровизированных процессах, хотя в силе оставались и проверенные старинные способы борьбы с порчей. Подозреваемые оказывались даже в более шатком положении, чем обычно. На судах больше не было юристов, ответственных перед центральной властью; суд вершила та или иная политическая группировка, стадное мышление, в свою очередь, брало верх. Мы уже видели, что происходило при разгуле демонологии, когда ведьм судила церковная верхушка и королевские губернаторы. Еще хуже складывались дела на английских процессах ведьм в 1640-е гг.: обыкновенные граждане, действовавшие во время революции независимо, могли натворить не меньше, а то и больше бед.

Мэтью Хопкинс вполне мог процветать в изменившейся ситуации гражданской войны в Британии: он не был слишком приближен к старому режиму, но пользовался многими преимуществами, доступными его элитам. Он был сыном священника богатого прихода, хорошее образование позволяло ему надеяться на неплохую карьеру. Кроме того, ему везло: финансовое положение, да и сама география не принуждали его записываться в солдаты, когда грянули бои. Но привилегированный статус еще не наделял его реальной властью, а жить приходилось в стремительно меняющееся время. Его будущее было еще туманнее, чем до рокового для страны 1642 г., к тому же этот беспокойный молодой человек выставлял себя, вопреки всем преимуществам своего положения, жертвой. Есть основания полагать, что он серьезно болел и переживал, что жить ему оставалось совсем не долго. Мэтью было всего 20 с небольшим, когда вспыхнули бои; вскоре после этого он решил, что в общине его отчима – Маннингтри, куда он переехал вместе с матерью, – кишат ведьмы: взять хоть Бесс Кларк! Та тоже жила теперь в Маннингтри, в трех милях от места, где родилась. Но молодой и самоуверенный Мэтью видел большую разницу между ею и собой.

В 1640-е гг. Маннингтри, где жили купцы, моряки и перевозчики, был больше, чем Грейт-Уэнхем и Бредфилд вместе взятые. Городок процветал, хотя занятия его жителей пострадали из-за войны: им хватило ума занять сторону побеждающих пуритан. Родственники отчима Мэтью, семья Уитхэм-Эдвардс, всегда отличались благочестием и стремились, чтобы их городок славился этим, а не только своими товарами. В 1630-х гг. Ричард Эдвардс – старший (сын которого женился на сводной сестре Мэтью Сьюзан Уитхэм) оплатил перестройку давно обветшавшей церкви в Маннингтри. Теперь это было отдельное от официальной приходской церкви в Мистли место для богослужений, поэтому там появилась возможность проводить некоторые реформистские пуританские эксперименты – изменения церемониала в более фундаменталистском вкусе. Служа там, Томас Уитхэм не облачался в длинную черную сутану и в белый стихарь англиканского священника, потому что пуритане считали и то и другое пережитками католицизма. Однако он соглашался следовать англиканским нормам, когда его об этом просили, и заботился о том, чтобы в Маннингтри царил покой.

Новая молельня привлекала много верующих, среди которых была Бесс Кларк. Но в 1643 г. Томас получил новое назначение, в Лондон, и ему на замену никого не прислали: война нарушила процесс смены должностных лиц. Отсутствие прежней власти англикан и поддерживаемого Томасом религиозного баланса – как-никак, он проповедовал целых 30 лет – неожиданно позволило молодому Мэтью заявить о себе. Его голос был голосом углублявшегося религиозного конфликта [2].

В действительности не один Мэтью Хопкинс подозревал, что Маннингтри заражен ведьмовством, и настаивал на преследовании ведьм, он просто возглавил группу активистов, выделяясь благодаря своему положению пасынка приходского священника. Подобно Генриху Крамеру, Якову VI и Джону Каннингему, группа эссекских гонителей ведьм во главе с Мэтью воспользовалась существовавшим напряжением, чтобы развернуть охоту. Первые обвинения прозвучали 21 марта 1645 г., когда портной из Маннигтри Джон Ривет явился к местным магистратам, сэру Харботтлу Гримстону и сэру Томасу Баусу (вероятно, в семейную резиденцию Гримстонов Бредфилд- Холл в трех милях от Маннингтри). Жену Ривета стали мучить такие сильные припадки, что он посчитал их «неестественными» и наведался к некой «хитроумной особе», гадалке со способностями к магии, вроде Энни Сэмпсон и Джоан Райт. «Ведьмой» он ее, однако, не считал: для него она была «врагом ведьм» и обладала умением определить, не сглазили ли его жену. Гадалка подтвердила опасения Ривета: по ее словам, на его жену навели порчу две женщины. Одна жила на холме над домом Ривета в Ман- нингтри, другая в нижнем городке. Ривет тотчас догадался, что первая из двух была Бесс Кларк. В ее виновности он не сомневался, поэтому дал показания магистратам, назвав Бесс ведьмой.

Дальнейшая цепь событий не вполне ясна, но Бесс, очевидно, вызвали на допрос. Был выдан ордер на ее арест, где она была упомянута то ли под одним из ее официальных имен, Элизабет Кларк, то ли под другим, Элизабет Бедингфилд, то ли под обоими сразу. Ее увели из дому на допрос к магистратам. Бесс часто называют вдовой, считая, что ее девичья фамилия была Бедингфилд, а фамилия по мужу – Кларк (отсюда путаница). На самом деле до замужества она, скорее всего, как раз носила фамилию Кларк: Элизабет, дочь Бартоломью Кларка из Бредфилда, появилась на свет в апреле 1606 г. Ее младшая сестра Джейн Кларк, родившаяся в 1609 г., в 1621 г. вышла замуж за Ричарда Бенифилда (или Бедингфилда) в Маннингтри. Вероятно, Бесс переехала в Маннингтри вместе с отцом – его похоронили там в 1614 г. – и после 1621 г. жила с Джейн и Ричардом Бенифилд и взяла фамилию Джейн по мужу. Но Джейн Бенифилд умерла в 1640 г., а Ричард к 1643 г. уже снова женился [3]. Может быть, Бесс после этого выставили из его дома? Наверное, Бенифилды хотели от нее отделиться, потому что, как утверждалось в обвинениях Джона Ривета, «мать названной Элизабет и некоторые ее родичи приняли смерть за колдовство и убийства». Ужас в том, что Бесс и Джейн сами были дочерями женщины, осужденной за ведьмовство. Сведения о суде на ней утрачены, как и ее имя – приходится довольствоваться тем, что она была женой Бартоломью Кларка, – но Бесс не могла не видеть, как мать выволакивали из дому, сажали в телегу и везли в тюрьму, после чего судили и казнили. Наверняка это воспоминание оставило травму [4].

Бесс была не только душевно ранена убийством матери, но имела и телесное увечье: она была одноногой. Этим объяснятся, наверное, ее зависимость от сестры Джейн, вплоть до того, что приходилось жить у нее. Возможно, увечье было врожденное, хотя вероятнее несчастный случай: дети редко рождаются без одной конечности, а младенческая смертность была в XVII в. высокой, даже если на первый взгляд ребенок был здоров. Чаще всего ампутации проводили из-за гангрены после ранения – перелома, нелеченого пореза. Ампутациями занимались деревенские хирурги – крепкие мужчины, похожие на мясников, рвавшие зубы и подстригавшие волосы. Их инструментами служили различные ножи, бритвы, клещи и пилы. Обезболивающие средства почти не применялись. Пациент лежал на спине, хирург занимал позицию стоя или на коленях между его ног. Помощник приподнимал больную конечность, вдвоем они плотно бинтовали бедро выше. Помощник хватался за ступню, все переставали дышать. Если пациенту везло, хирург точил и мыл нож на приличном удалении от него. Потом он всаживал острое лезвие в ногу и делал круговой разрез до самой кости. Помощник держал наготове пилу. Хирург перепиливал обнаженную кость. После этого туго перетягивались кровеносные сосуды, на обрубок накладывали повязку, предварительно смазав кровоточащую плоть яичным желтком и маслом [5].

Неважно, родилась Бесс одноногой или перенесла болезненную ампутацию, но то, что она дожила до 1645 г., было удачей. Ей приходилось пользоваться палками, костылем или, может быть, грубой деревянной ногой, выточенной родственником или знакомым, а то и купленной за общинные деньги. Протезы профессионального изготовления стоили дорого и обычно предназначались для флотских и армейских офицеров. В культуре XVII в. одноногого ветерана, мужественно дохромавшго от поля боя до дому, почитали. В 1620-х гг. в Маннингтри жил Джон Эверед Перебитая Нога; его увечье даже упомянули в погребальной записи. Но одноногая женщина была невидалью, идеал женской красоты не предполагал инвалидности. Даже если Бесс повезло разжиться протезом, пользоваться им было мучением, бедняжка наверняка сильно хромала. Скорее она довольствовалась костылем, из-за которого ее увечье еще сильнее бросалось в глаза. Джон Ривет наверняка замечал Бесс, и ее необычный облик не мог не врезаться в память магистратов Харботтла Гримстона и Томаса Бауса.

Бесс находилась в уязвимом положении в обществе, считавшем инвалидность уродством, а то и карой свыше за грехи. В феврале 1643 г. у соседей Бесс появились основания считать, что она заслужила постигшую участь. Историки часто пишут, что к моменту суда над ней в 1645 г. она была уже пожилая или даже старая, ибо таков стереотип о ведьме. Однако в записях двух приходов Бесс предстает молодой женщиной детородного возраста; на четвертом десятке она родила вне брака дочь и назвала ее Джейн, в честь своей умершей тремя годами раньше сестры. По решению матери малышку крестили в часовне Томаса Уитхэма в Маннингтри 12 февраля 1643 г. Там прозвучало имя отца ребенка, Джозефа Эпплгейта, из-за чего того могли принудить давать деньги на его пропитание. Бесс была бедна, открыто говорила на допросе о своей хромоте и нищете и нуждалась в деньгах от Джозефа [6]. Пусть он и бросил Бесс – то ли после короткой интрижки или насилия, то ли после более продолжительного романа, – он оставался отцом Джейн, получившей его фамилию. В глазах своих соседей Бесс оказалась навсегда связана с ним и была вынуждена полагаться на его добрую волю.

К 1645 г. все в жизни Бесс – незаконнорожденный ребенок, облик, бедность, история семьи – делало ее крайне уязвимой. Ее считали безнравственной: незамужняя мать, помеченное Богом тело, пустой кошелек – по Его же воле. Что еще хуже, болтали, будто она унаследовала от матери ведьмовство, совсем как Бесси Томпсон якобы пошла в свою мать Энни Сэмпсон. Отсюда было уже рукой подать до обвинений Джона Ривета. За ним потянулись и другие. Всего через четыре дня после первых показаний, 25 марта 1645 г., на Бесс донес Мэтью Хопкинс. Какими-то своими подозрениями с ним поделился Ривет, но он и сам был настроен против Бесс. Впоследствии он говорил, что опознал ее в группе ведьм, которые собирались близ его дома раз в полтора месяца на протяжении какого-то времени, чем будили его, пока он не выступил со своими обвинениями. Он объяснял, что до него доносились странные разговоры с животными и о животных; не иначе, это в ведьмовских шабашах участвовали духи зверей, фамильяры. Хопкинс знал о шабашах и о «сделке с Сатаной» из демонологической теории, потому что читал «Домонологию» короля Якова, а может, и другие книги на эту тему. Ему хотелось продолжения расследования, особенно его интересовали ведьминские духи-фамильяры. В отличие от признаний ведьм Шотландии и Европы, английские истории полнились дьявольскими собаками и несущими проклятье котами, поэтому Хопкинса занимала мысль, что у его шумных соседок жили зловредные домашние питомцы. Молодой гонитель ведьм показал, что слышал, как одна из женщин посылала своих бесплотных зверей в дом Бесс Кларк [7].

После ареста Бесс 21 марта Хопкинс посвятил следующие три дня и три ночи наблюдению в компании соседей. «Наблюдение» было одним из предложенных способов следствия. Хопкинс называл это «пробами», «приобретением опыта» в охоте на ведьм. Его состоятельный друг Джон Стерн предложил другой метод: бросить Бесс в воду, как поступали с ведьмами в Вардё, но это предложение отмели как неподобающее для Британии. Вместо этого охотники продолжили наблюдение. По их предположению, они могли заметить навещающих ведьму фамильяров, что послужило бы ясным доказательством ее вины. Отряд торговцев из Маннингтри во главе с Хопкинсом и Стерном следил за Бесс, как сказано выше, три дня и три ночи. Четыре женщины искали на ее теле дьявольские отметины – так за 60 лет до этого осматривали Энни Сэмпсон. Женщины, как и мужчины, верили, что ведьмы – враги Бога, и помогали их допрашивать. Считая, что Бесс служат многочисленные фамильяры, женщины-«наблюдатели» из Маннингтри особенно ревностно искали на ее теле следы от зубов: мелкие укусы, пятнышки крови. В Англии бытовало поверье, что духи-фамильяры сосут кровь из ведьм, с которыми заключили дьявольский договор, таким образом скрепляя его и взимая плату за творимое зло. Они доносили ведьмам о своих злых делах и получали в награду немножко крови. Оставшаяся после этого дьявольская отметина могла выглядеть как блошиный укус, бородавка, иной нарост. «Налюдателям» хотелось, как ни странно, увидеть и самих фамильяров Бесс, притом, что те считались невидимками и их присутствие выдавали только отметины на теле. «Наблюдатели» действовали, как коллектив ученых, сочетая преподанную Мэтью Хопкинсом демонологическую теорию с экспериментами [8].

К несчастью для Бесс, ночами 21–24 марта за ней не только навязчиво следили, но и заставляли ее непрестанно двигаться. Одноногой это доставляло особенные мучения, хотя и совершенно здоровую лишило бы сил. Целью было дождаться, пока ее навестят фамильяры. В наши дни такое лишение сна считается пыткой: оно дезориентирует жертву, доводит ее до отчаяния, лишает способности связно мыслить. Здесь уже недалеко до признания, что и произошло с Бесс.

Хопкинсу было крайне любопытно, что она скажет. Позднее он описал свои визиты как что-то обыденное: дескать, долгой темной ночью 24 марта он заглянул в камеру к Бесс, чтобы «лучше понять ее греховные занятия». На следующий день он сказал магистратам, что не намеревался там задерживаться. Но когда он с Джоном Стерном зашел в камеру, Бесс их удивила. «Останетесь, покажу вам моих чертят!» – якобы воскликнула она, имея в виду своих фамильяров. Зачем было предлагать это? Может быть, «гостям» самим ужасно этого хотелось? Или чтобы прекратить мучение и немного поспать? Она была обессилена, напугана, у нее кружилась голова, невозможно было и дальше стоять на одной ноге. То, что она предложила Хопкинсу, Стерну и остальным «сесть», означало, что она хотела сесть сама. Что угодно, лишь бы перестать мотаться взад-вперед по камере! [9]

Хопкинс и Стерн сели на табуреты и прислушались. Они и другие «наблюдатели» задавали бесхитростные вопросы вроде такого: «Почему они (духи) не причиняют нам вреда?» Были и другие, например: «Использует ли дьявол твое тело?» Подверженные демонологии, они подталкивали ее обсудить секс с дьяволом, и Бесс говорила своим слушателям, что те хотели услышать. Как сказал позднее магистратам Хопкинс, она «созналась в половом сношении с дьяволом». Тот якобы оставался ее любовником шесть-семь лет, навещал ее ложе три-четыре раза в неделю со словами: «Бесс, я должен с тобой возлежать» и оставался на всю ночь. Она описывала его как «джентльмена с кружевной лентой» (имея в виду кружевной воротник). По словам Стерна, она добавила, что он был «высоким приличным брюнетом». «Приличным» – то есть уважаемым и состоятельным, как сами Хопкинс и Стерн, а может, как возлюбленный Бесс, Джозеф Эпплгейт. Возможно, это значило также, что он был хорош собой. Но, как и Эпплгейт, Сатана предал Бесс: соблазнил ее, втянул в грех. Теперь она с готовностью признавалась этим джентльменам в своей порочности и призывала своих фамильяров по требованию «наблюдателей».

Как это понимать? Если не соглашаться, что Бесс и впрямь призывала к себе в камеру духов животных, то надо попытаться дать другое объяснение. Мы знаем, что она делала «чмокающие» звуки ртом и манящие движения рукой. «Не прошло и получаса, как в камере появилось некое подобие собаки – белое, с желтыми пятнами, толстое, коротконогое». Наверное, дозорные не смели дышать: сам дьявол во плоти! Пускай с виду это был безобидный щенок, на самом деле перед ними предстал крылатый зубастый Сатана, готовый завладеть их душами и утащить в ад. Что же они видели на самом деле? Похоже, в темной камере вообще никого не было. Заметив толстую собаку, вы назовете ее «толстой собакой» вместо расплывчатого «подобия толстой собаки». Никаких фамильяров дозорные не увидели, а пересказывали слова Бесс о том, что вроде бы видела она сама. Бесс придумала мелкую собаку вроде спаниеля, сказала, что раскормила ее, а зовут ее Джармара (или Джермари).

Хопкинс, Стерн и остальные «наблюдатели» немного по-разному описывают, как фамильяры Бесс выглядели. Будь у Бесс хороший адвокат, как у Хелены Шойберин, он бы добился, чтобы суд не учитывал их показания. Но в английском законодательстве такого не предусматривалось, поэтому фантазии обвинителей не было предела. Хопкинс показал, что первым появившимся фамильяром стала собака Джармара. Он и Стерн согласились, что после ее исчезновения возник «Винегар Том, длинноногая гончая». Хопкинс, правда, уточнил потом, что у гончей была бычья голова и что она принимала обличье ребенка; что бы ни наблюдали гости Бесс и она сама, это не имело никакого отношения к действительности. Следующими номерами программы были черный кролик Сахарок (так назывался популярный напиток в тавернах) и хорек. По словам Стерна, Бесс называла всех фамильяров «мои дети». Это снова указывает на то, что, рассказывая о своем совращении Сатаной, Бесс вспоминала секс и беременность. Как и ее дочь Джейн, четвероногие «дети» Бесс были (в ее больном воображении) рождены во грехе [10].

На вопрос, сколько у нее «детей», Бесс ответила, что у нее пятеро своих собственных фамильяров и еще два общих с другой ведьмой. Духи мучают ее и «никогда не оставляют в покое», совсем как ее неугомонные дознаватели. Вспомним, как Кари Эдисдаттер путала реальную дыбу с тем, как ей «растягивали конечности» дьявольские отродья. Так и теперь, в Маннингтри, Бесс рассказала «наблюдателям», что фамильяры преследовали ее, пока она не позволила им убить нескольких свиней из хлева Ричарда Эдвардса, свойственника Мэтью Хопкинса. Позже ее обвинят в убийстве маленького сына и лошади лавочника Роберта Тейлора. Бесс, в свою очередь, обвинит в ведьмовстве вдов Энн Уэст и Энн Лич и жену Эдварда Гудвина, Элизабет. Хопкинс и Стерн подали магистратам список новых подозреваемых, которых следовало арестовать. Одна, Энн Уэст, жила с дочерью Ребеккой в миле от Маннингтри, в Лоуфорде. Ребекка была довольно бестолковой набожной молодой женщиной. Когда Ребекка заявила о причастности к ведьмовству ее матери, сама она уже пострадала от охоты на ведьм. 21 марта магистраты допросили ее на предмет того, не ведьма ли она. 28 апреля ее допрашивал Джон Идс, лоуфордский протестантский проповедник. Ребекка ударилась на этом допросе в религиозные фантазии, порожденные, как и рассказы Бесс Кларк, пуританскими переживаниями на тему греха. Джон Идс, направлявший своими вопросами выдумки Ребекки, как и Мэтью Хопкинс, читал, по всей видимости, демонологические трактаты [11].

Подобно Бесс – и, наверное, тоже под пытками – Ребекка созналась, что имела сексуальное «знакомство с дьяволом», который принимал облик «приличного молодого человека». Демонический возлюбленный обещал Ребекке отомстить ее врагам, поэтому она попросила его убить сына ее соседей, Томаса и Пруденс Харт, а потом вызвать у Пруденс выкидыш. Все произошло, как она и хотела. Ужаснувшись утверждениям Ребекки, священник, должно быть, вскричал: «Что?! По-твоему, дьявол способен убивать людей? Тогда он был бы подобен Богу!» Пуританское духовенство десятилетиями стремилось, чтобы его паства постигла разницу между силой Бога и Сатаны. В 1590-е гг. Джордж Джиффорд, викарий Малдона, что в 25 милях от Лоуфорда, писал, что «Бог – властелин всей Земли, хотя некоторые еретики считают Сатану Его духовным ровней». «Чтобы сеять среди людей это заблуждение, – продолжал он, – фамильяры ведьм побуждают их открыто признавать, будто бы по человеческой просьбе они творят такие дела, какие на самом деле не под силу никаким чертям». Да, Бог порой наделяет бесов «властью для сокрушения людей и зверей», подтверждал Джиффорд, но вера в то, что они передают какую-то часть этой силы ведьмам, «совершенно абсурдна» [12].

Поэтому Джон Идс спросил Ребекку, есть ли у нее доказательства способности ведьм убивать людей при помощи дьявола. Ребекка торжественно ответила, что да, она «убеждена, что он может делать это, как Бог». Сбылся страшный сон любого демонолога: ведьма описывала Сатану как альтернативное божество во главе антихристианской религии. Идс не унимался и добился от Ребекки подробностей, откуда она узнала о способностях дьявола. Она, ее мать Энн Уэст, Энн Лич, Элизабет Гудвин и еще одна женщина, Элен Кларк (дочь Энн Лич и, возможно, родственница Бесс Кларк), встречались в доме Бесс в Маннингтри, где «вместе молились своим фамильярам». Потом «некоторые из них читали отрывки из книги, принадлежавшей Элизабет Кларк». «Каждая, – продолжала Ребекка, – делала фамильярам предложения», просила их исполнять свои желания. Бесс захотела, чтобы лошадь сбросила Ричарда Эдвардса на мосту через реку Стур в Маннингтри. Другая женщина была скромнее: она просила о падеже свиней и скота. Ребекка хотела причинить вред своей сопернице Пруденс Харт. Энн Уэст просто попросила «избавить ее от всех врагов и бед». Харты обвиняли Энн в ведьмовстве раньше, в 1641 г., но тогда ее оправдали. Больше она не хотела таких «бед» [13].

Описываемое Ребеккой собрание – с молитвами, книгами и скандальными «предложениями» – очень похоже на богословские дебаты, принятые в некоторых христианских общинах, и мало чем отличается от обыкновенного. Подобно шабашу в Норд-Бервике, это – пародия на церковную службу, но теперь ее разыгрывают на дому. Возможно, это было полным вымыслом, ответом на демонологический страх перед сатанинской сектой. Но не исключено, что собрание проводилось на самом деле. Ребекка жила среди пуритан, устраивавших подобные встречи. Может быть, ей вспомнилось молитвенное собрание с участием ее семьи и друзей. Некоторые из пострадавших от охоты на ведьм в 1645–1647 гг., в том числе Энн Уэст, слыли благочестивыми, праведными христианами даже у своих недругов. Подобно Хелене Шойберин с ее тяготением к гуситам, Эффи Маккалзин и Барбаре Непьер, «считавшимся благопристойными честными женщинами, как все в городе», некоторые обвиняемые из Лоуфорда и Маннингтри были, вероятно, самыми что ни есть набожными христианками. Они могли собираться дома у Бесс Кларк в начале 1640-х гг. для молитв, у той же мог быть молитвенник. В гражданскую войну пуританские секты враждовали друг с другом, с католиками и с государственной англиканской церковью, поэтому Ребекка, зная, что Идс не одобрит ее домашнюю церковь, включила в свое покаяние и ее [14]. К этому она добавила фантазии Бесс о магических животных, которые должны были понравиться Хопкинсу. Трудно сказать, что в ее рассказе навеяно демонологией, что отражает народные поверья, а что правда.

Угрозы заставляли других обвиняемых вспоминать волшебные народные сказки. Энн Лич из Мистли, допрошенная 14 апреля, созналась, что была заодно с Бесс Кларк и с Элизабет Гудвин: якобы она посылала своих фамильяров убивать коров Ричарда Эдвардса. Она же убила Элизабет, дочь Роберта и Джейн Кирк, в июле 1642 г. и дочь Рейчел Роулинс осенью 1638 г. По словам Энн, Элизабет Кирк взбесила ее, не дав ей чепец, а Рейчел Роулинс получила землю Энн, когда ту лишил надела хозяин [15]. Энн предъявляли обвинения также Мэри и Эдвард Парсли, «наблюдавшие» за Бесс: они заподозрили Энн и ее дочь в том, что те убили их ребенка. Маленькая дочь Парсли умерла примерно 1 марта, за полтора месяца до допроса Энн Лич. Неудивительно, что сраженные горем родители принялись искать поблизости ведьм и согласились коротать ночь с обвиняемыми в ожидании их четвероногих фамильяров.

11 апреля допросили Элен Кларк. Как и остальные женщины, она созналась, что якшается с фамильяром – в ее случае это была белая собака по кличке Элеманзер. Собака приказала ей «отречься от Христа, чтобы никогда не испытывать нужды». Тема нужды наводит на мысль, что Элен тоже была бедна и что еда, удобства и имущество таких людей, как Ричард Эдвардс и его сводный брат Мэтью Хопкинс, представляли для нее соблазн. Правда, Элен отрицала, что убила младшую Парсли, поэтому родители девочки не получили ответа на вопрос, кто виноват в их трагедии [16].

Обвиняемых держали в темницах замка – сырых камерах с каменными полами и с решетчатыми дверями в глубоком подземелье. Туда к ним спускался Мэтью Хопкинс. Он не играл официальной роли в судебном процессе, но его завораживали те знания о ведьмах, которые открывались ему. Больше всего ему хотелось развития показаний Ребекки Уэст о сборищах в доме Бесс Кларк, где поклонялись дьяволу. Повинуясь ему, юная Ребекка рассказывала, как стала ведьмой. Случилось это, дескать, как-то вечером год назад дома у Бесс. Пять женщин встречались там со своими фамильярами; одна из них спросила мать Ребекки, Энн Уэст, «занимается ли она этим вместе с дочерью». Энн ответила утвердительно, вслед за чем другая ведьма, Энн Лич, «достала книгу и взяла с Ребекки клятву, что та никогда никому не расскажет о том, что видела и слышала», иначе ей несдобровать. Потом явился дьявол и поцеловал Ребекку. Так она стала ведьмой. Позже она «вышла за дьявола, ставшего ей Богом» – так она говорила в продолжение своей беседы с Джоном Идсом [17]. Хопкинс ничуть не сомневался, что ведьмы из Маннингтри поклоняются дьяволу, вредят своим соседям, убивают по приказу Сатаны и вовлекают в свои дьявольские преступления женщин из соседних деревень. Он получил все желаемые ответы. Предстоявший суд должен был, как он полагал, огласить ожидаемые приговоры.

* * *

Дело Бесс Кларк и других обвиняемых рассматривал согласно Акту 1604 г. о ведьмовстве суд присяжных – государственная инстанция, занимавшаяся всеми тяжкими преступлениями в Англии XVII в.: воровством, убийствами, поджогами. Из тюрьмы Колчестера их доставили под охраной в Челмсфорд, где было намечено заседание суда. Залом суда служил крытый рынок на главной улице. Это была двухэтажная постройка с галереями, где фермеры Челмсфорда торговали мясом и овощами, здесь же продавали ткани и зерно. Помещение было открытым с одного боку, горожане могли находиться внутри, а могли и наблюдать за происходящим с соседних улиц и из окон. Большая часть населения наверняка встала в тот день ни свет ни заря, чтобы застолбить за собой удобные местечки и всласть поглазеть на суд над ведьмами и на важных чиновников. Председательствовал Роберт Рич, граф Уорик, ему помогали двое судей; присяжные делились на большое и малое жюри. В общей сложности с ведьмами разбирались 36 человек. При этом граф Уорик был не квалифицированным судьей, а дворянином и командиром гражданской войны на стороне парламента и пуритан.

До гражданской войны судьи на таких процессах были опытными специалистами. Они могли быстро и безвинно осудить «ведьм», но не исключался и оправдательный приговор. Как и во многих других государственных судах Европы и Америки того времени, на разбирательстве не присутствовали адвокаты, система опиралась на способность тренированных судей оценить показания обвинителей. Они рассматривали их через призму своего многолетнего опыта и принимали во внимание обстоятельства, которые считали смягчающими или отягощающими. Затем они инструктировали присяжных и руководили принятием решения вплоть до вынесения вердикта. Они стремились к благочинному управлению, при котором нарушителей спокойствия без шума отправляли в тюрьму или на виселицу. Мало кто из судей был религиозным фундаменталистом, большинство относились к светским скептикам, читавшим скорее юридическую литературу, чем Библию.

В противоположность остальным, граф Уорик только изображал из себя судью, потому что гражданская война разрушила судебную систему; по своим религиозным убеждениям он принадлежал к пуританам. Еще он был флотским командиром и колонизатором-авантюристом, обладавшим почти неограниченной властью на большей части Британии и Атлантики. Он был потомственным графом, а не юристом по характеру и образованию. По общественному положению он был ближе к Якову VI, чем к типичному судье. Он обладал баснословным состоянием, твердыней ему служил огромный Уорикский замок в английском Мидленде. В некотором смысле он походил на Джона Каннингема, отличившегося в Вардё. Граф Роберт был адмиралом, заинтересованным в создании английских поселений в Северной и Южной Америке. Ему принадлежали земли в Виргинии, Новой Англии и на Бермудах, он был работорговцем. В 1619 г. его агенты продавали ангольцев губернатору Виргинии сэру Джорджу Ярдли, бывшему судьей на процессе Джоан Райт. Граф Роберт привык к смелым непопулярным решениям, которые принимал стремительно, своих врагов он преследовал с рвением убийцы. Его стихией были перемены и конфликты, большую часть времени он тратил на разработку военной стратегии. Экспертом в области сдержек и противовесов юридической системы он не был ни в коем случае. А если бы и был, то на этом суде его окружали другие воинственные пуритане. Рядом толкались нетерпеливые и сердитые зрители, которые рвались хоть как-то проявить власть. Бесс, Энн и остальные уже чувствовали в тот душный летний день запах пота своих столпившихся врагов. Рыночный шум разом стих, толпа замерла: в суд под лязг тяжелых кандалов ввели обвиняемых.

Взирая со своего возвышения на сгрудившихся внизу грязных, обессиленных женщин, граф Роберт пытался следовать принятой судебной процедуре. Сначала он приказал вызвать большое жюри присяжных для изучения письменных обвинений. Задачей большого жюри было удостовериться, что обвинительные акты содержат все основные сведения по делу и что вменяемые подсудимым преступления соответствуют содержанию закона против ведьмовства 1604 г. Присяжные – местные дворяне и коммерсанты – утвердили два обвинительных акта в отношении Бесс Кларк. Главным образом, она обвинялась в кормлении духов-фамильяров – деянии, прямо запрещенном законом, в котором она созналась, приведя много подробностей. Кроме того, она обвинялась в убийстве Джона Эдвардса, сына Ричарда и Сьюзен, летом 1644 г. Мы не знаем, откуда взялось это обвинение – прежде говорилось о ее действиях против скотины Ричарда, – но кару за такое преступление, смертную казнь, поддержало бы любое жюри. Большое жюри передало оба обвинительных акта малому, состоявшему из простых горожан, тоже вызванных графом, которые разместились в передней части зала, чтобы заслушать свидетельские показания.

Мэтью Хопкинс, Джон Стерн, Ричард и Сьюзен Эдвардс, Эдвард Парсли и Роберт Тейлор дали показания против Бесс перед судьей и присяжными. Нет сомнения, что Эдвардсы проникновенно говорили об утрате сына, Хопкинс и Стерн – о духах; от таких гротескных показаний у слушателей глаза лезли на лоб. Но одновременно суд разделял тревогу свидетелей из-за всесилия Сатаны, поэтому и граф Роберт, и присяжные не нашли возражений против прозвучавших показаний. Короткое совещание – и Бесс за считаные минуты признали виновной [18].

Соседкой Бесс на скамье подсудимых была Энн Лич, те же самые присяжные судили ее и трех других подозреваемых в ведьмовстве из других деревень: Ребекку Джонс, Хелен Бреттон и Марджери Кру. К тому времени подобные обвинения звучали во всех враждующих религиозных общинах Эссекса, подогреваемые страхами военного времени и убеждением, что в Англии разгулялся дьявол. Одновременно с судом в Челмсфорде присяжные, назначенные для других групп заключенных, судили «ведьм» со всего Эссекса: Хелен Кларк, Энн Уэст, Мэри Стерлинг, Энн Кейд, Элис Диксон, Мэри Джонсон, Джоан Роул, Мэри Копин, Сару Брайт, Элизабет Гудвин, Сьюзен Кок, Джойс Бунс, Маргарет Лэндиш, Сару Хейтинг, Сьюзен Вент, Элизабет Харви, Мэриан Хокетт, Бриджет Мейерс [19]. О некоторых из них мы не знаем почти ничего, кроме имени и обвинений. Позже, с расширением охоты на ведьм, к этим женщинам добавились мужчины. Всех обвиняли в содержании духов-фамильяров, убийстве животных и детей, принадлежности к сатанинской церкви. Некоторые обвинения восходили к первым судорогам охоты на ведьм в Маннингтри. Хелен Кларк подозревали в убийстве Энн Парсли, дочери «наблюдателей» Эдварда и Мэри. Частично перед судом представали группы женщин из разных деревень, объявлявшихся сообщницами. Маргарет Мун из Торп-ле-Сокен – деревни в девяти милях от Маннингтри – обвиняли наряду с Бесс Кларк в убийстве Джона, сына Ричарда и Сьюзен Эдвардс.

Результат процесса стал катастрофой для женщин-обвиняемых и для общин Эссекса, к которым они принадлежали. Джоан Роул, вдова из Ли, была единственной известной нам подозреваемой, которую оправдали. Возможно, были и другие, но записей об этом не осталось. Некоторых обвиняемых впоследствии помиловали, но они умерли в тюрьме от лихорадки или чумы. Ребекка Уэст могла выжить благодаря сотрудничеству с властями, что, впрочем, не всегда гарантировало выживание. Ее обвиняли в содержании духов-фамильяров, это преступление упомянуто в обвинительном акте против нее. Но несмотря на принятие большим жюри этого документа и на готовность двух обвинителей, в том числе Томаса Харта, первым донесшего на нее, дать показания, суд над ней так и не состоялся – в сохранившихся документах нет ни протокола, ни приговора. Вместо этого она вызывалась свидетельницей против собственной матери – удручающее предательство, возможно, спасшее ей жизнь, но наверняка повредившее ее рассудок. Четыре женщины умерли в тюрьме, не дождавшись суда: Роз Холлибред, Джоан Купер, Элизабет Гибсон и Мэри Кук. В общей сложности тюремному заключению были подвергнуты не менее 36 женщин – очень большое количество по сравнению с прежними процессами над ведьмами. Мэтью Хопкинс писал из зала суда, что 29 из них приговорили к смерти; Джон Стерн считал, что к казни приговорили 28 женщин [20].

18 июля 1645 г. большинство женщин вывели из Челмсфорда и повели на запад, мимо церкви и ряда лавок, к эшафоту, стоявшему на краю поля с доисторическими погребальными курганами. Одной из объятых ужасом женщин, которых гнали по нынешней Дьюк-стрит, была Бесс Кларк. Несчастных построили в очередь на казнь, и это ожидание стоило жизни Маргарет Мун, умершей от страха – то ли от сердечного приступа, то ли от удара. Другие приговоренные рыдали вокруг нее, не в силах помочь, палач же тем временем продолжал исполнять свой профессиональный долг. Видимо, подойдя к Бесс, он запнулся – задумался, как вешать одноногую: она не могла залезть по лестнице к петле. Поднявшись по ступенькам, другие приговоренные стояли неподвижно, пока их не толкал палач (это называлось «погасить»). Но Бесс не могла добраться до веревки на ту высоту, падение с которой значило верную смерть от перелома шейных позвонков или от удушения. Палач, один или с помощниками, должен был как-то устранить эту заминку. После повешения тело Бесс зарыли, наверное, среди доисторических могильных холмов, под пожухлой летней травой.

* * *

По решению суда нескольких приговоренных ведьм переправили из Челмсфорда в Маннингтри, чтобы повесить их там в назидание деревенским жителям. Обвинения все больше расползались по Эссексу, Суффолку, Норфолку, Хантингдонширу, Кембриджширу и дальше. Женщины, а бывало, что и мужчины сознавались, что причиняли вред соседям и содержали фамильяров: кошек, кротов, мышей, лягушек, воробьев и других тварей. Самоназначенные неофициальные ведьмоискатели Восточной Англии, Мэтью Хопкинс и Джон Стерн, устроили турне по семи графствам, выступая в разных общинах со своим представлением. Но не все шло у них гладко. На процессе ведьм в Норвиче в 1647 г. судьи предъявили Хопкинсу перечень вопросов, составленный их неназванным противником, стремившимся остановить охоту. Аноним, возмущался Хопкинс в своем изданном отчете о ведьмоискательстве, дошел до того, что обвинил в ведьмовстве его самого! Он доказывал, что Хопкинс, видать, тоже колдун, иначе откуда он столько знает о ведьмах? [21] Увы, это обвинение, явно слабое, не имело продолжения, и казни продолжились. К концу 1647 г., когда неистовство Хопкинса и Стерна уже утихло, последний насчитал 200 казненных. То, что он не смог привести более точную цифру, говорит о его презрении к жизням, которые прервали они с Хопкинсом.

Мэтью Хопкинс умер молодым, летом 1647 г. Наверное, он обвинял Бесс Кларк, будучи нездоровым, и его страх перед ведьмовством усиливался болезнью. Его смерть по- могла остановить охоту на ведьм. К 1647 г. у него накопилось много врагов, некоторые из которых доказывали, что убийственный раж приносит ему доход. Хопкинс и сам сознавался, что в каждом городке берет с жителей по 20 шиллингов на покрытие своих расходов. Если он находил трех-четырех ведьм, или, хуже того, всего одну, то записывал, что «продешевил». Это – позорное высказывание из его сердитого десятистраничного текста по демонологии, изданного для самооправдания, «Открытие ведьм». В нем Хопкинс величает себя «первооткрывателем» и «генералом-ведьмоискателем», что звучит высокомерно и одновременно убого. Его репутации это не помогло. Когда он умер, его сводный брат Джон Уитхэм, новый проповедник в Маннингтри, записал факт его кончины в церковной книге Мистли за 12 августа, назвав Мэтью «сыном Джеймса Хопкинса, священника из Уэнхема» [22]. Ошибкой это не было, однако в записи не прослеживается связь почившего с семьей Уитхэм-Эдвардс. В 1647 г. вал обвинений привел к пересмотру многих дел, тогда и стало ясно, что сотни людей стали жертвами страшной несправедливости. Хлынул поток критики. Джон Стерн, испугавшись судебного преследования, тоже написал для самооправдания демонологический текст. Сочинения Хопкинса и Стерна не содержали никакой теоретической новизны, а были чистой воды профанацией, полной нападок на противников. Охоте на ведьм был нанесен сильный удар, она ослабела – но не прекратилась. Книги Хопкинса и Стерна продавались в Британии и в ее колониях. Демонология опять распространялась в печатном виде. Читатели узнавали новые «факты» о ведьмах и о том, как простые люди могут разоблачать наймитов Сатаны, экспериментируя с расследованиями в своих городках. Больше всего прославились экспериментаторы из Салема, Массачусетс.

6

Суд над Татабе: рабство и выживание на салемском фронтире

В середине января 1692 г. у двух девочек, живших в доме салемского проповедника-пуританина Сэмюэла Пэрриса, начались припадки. Девочки обвинили женщин из своего городка, что те наводят на них порчу. К этой прогремевшей истории мы еще вернемся. Но сначала нам придется вернуться на много лет назад. Далеко на юге, на острове Барбадос, росла другая девочка. Звали ее не то Татабе, не то Титибе, не то Тетаби, не то Титуба – уникальное имя для исторических записей. Тем более уникальным оно было для протоколов процесса над ведьмами в Салеме, где всплыло в 1692 г. Ее обвинили в ведьмовстве, потому что ей не повезло оказаться рабыней в доме Сэмюэла Пэрриса, где прозвучали обвинения. Но все по порядку: наш рассказ о ней, а не о Пэррисе. Титуба (Титиба? Татаба?) не обладала ни официальной фамилией, ни даже европеизированным именем, что для рабыни было необычно. Африканцы и коренные американцы, обращаемые в рабство белыми поселенцами, получали от них новые имена, что составляло часть страшного явления – стирания их идентичности. Новые имена либо выбирались при крещении, либо просто выдумывались – в этом случае предпочтение отдавалось простым сочетаниям двух слогов. Другие чернокожие и индейцы, с которыми зналась молодая женщина, звались Мэри, Ханна, Кэнди, Джон, Питер. Иногда они носили фамилии, обусловленные их расовой принадлежностью: «Мэри Блэк, негритянка». Но наша молодая женщина откликалась на своеобразное имя, которое по-разному записывали по-английски в судебных протоколах. Это своеобразие указывает на ее необычное происхождение; возможно, она носила это имя еще до того, как попала в рабство [1].

В первой записи она названа Таттубой, в последней – Татабе. В исторических книгах ее чаще всего называют Титубой, что похоже на Таттубу. По мнению исследователей, окончание «уба» отсылает к именам рабов из Западной Африки. Такое написание могли выбрать работорговцы, привыкшие к этому окончанию. Окончание «абе» лучше отражает записи в салемских протоколах: «Титибе», «Титаби». Тогда записывали на слух, следуя произношению говорившего. Начало имени «Тат» восходит ко времени до контактов героини с Сэмюэлом Пэррисом и ее появления в Салеме. Как Татабе она покинула суд над ней, поэтому в этой книге мы будем называть ее именно так, ведь примерно этим именем обозначала себя она сама. Оно в какой-то степени снимает с нее тяжесть мифов, связанных с Титубой, коих, как мы увидим, накопилось немало. Это тоже не идеальное восстановление ее идентичности, но, надеюсь, это – достойный способ заново поведать ее историю, проявляя уважение к ее жизни и до того, как она оказалась заклеймена «ведьмой», и после.

Имя Татабе, в любом его написании, указывает, похоже, на ее южноамериканское происхождение. Обычно ее изображают чернокожей африканкой, так повелось с XIX в. Тогда считалось, что начиная с XVII в. все американские рабы были черными. На самом деле, притом, что значительное большинство рабов, более 12 миллионов, и вправду были таковыми, среди них было не менее 2,5 миллиона коренных американцев. До середины XIX в. Татабе дружно называли «индианкой». Так всегда писали в протоколах суда над ней. Но начиная с 1970-х гг. исследователи пытались точнее определить ее происхождение. Им помогало то, что в XVII в. одно из племен группы араваков в дельте Ориноко-Амакуро называлось «тибетибе» или «тетебетана», и есть письменные свидетельства, что женщины тетебетана называли себя «тетебетадо». В 1990-е гг. историк Элен Бреслоу предположила, что из этого самообозначения про- изошли имена Титуба и Татабе. Если наша героиня была из тетебетадо, значит, она жила на территории сегодняшней Венесуэлы. Возможно, она родилась в одном из племен группы араваков, хотя не исключено и смешанное американо-африканское происхождение, потому что на плантациях Южноамериканского континента трудились и чернокожие рабы. Может быть, Татабе родилась там уже несвободной, хотя необычное имя говорит в пользу того, что ее сделали рабыней в детстве, после того как она усвоила четкую индейскую идентичность.

* * *

Каким был мир Татабе? Культура коренных южноамериканцев была полигамной, а значит, она росла среди множества братьев и сестер, кузенов и кузин, под одной соломенной крышей с десятками людей. В Венесуэле и на Карибах летние температуры достигают 33 °C, да еще при высокой влажности, поэтому в хижине не хватало одной стены, а то и двух – для вентиляции. Все спали близко друг к другу, в гамаках, обдуваемые ночным ветерком, баюкаемые кваканьем лягушек и треском цикад. Все делалось сообща, у семей все было общее, на первом месте стояло сотрудничество. Чужаки, забредавшие к аравакам в XVII в., отмечали их благодушие [2]. Индейцы курили и жевали наркотические вещества и пили крепкое вино из кассавы – вопиющий контраст с Массачусетсом XVII в.! Индейцы-рабы приносили свою культуру на сахарные плантации, где делились своими познаниями и привычками с безутешными африканцами. Где бы Татабе ни выросла и кем бы ни были ее родители, ее культурный мир – материальный и психологический – был гибким и красочным. Дома, гамаки и корзины ее соплеменники делали из травы, хлопка и тростника. В волосы они вплетали перья всех цветов радуги, женщины мазали тела мужчин маслом и разрисовывали растительными красками и землей.

Называть это феминистским или каким-то еще раем нет оснований, тем не менее в обществе Южной Америки женщины занимали не последнее место, в отличие от женщин в европейской культуре XVII в. Араваки-мужчины были многоженцами, но в этих многолюдных семьях существовало равновесие сил, так как мужчины приходили в большие семьи своих жен, а не наоборот. Муж подчинялся своему тестю, дочери ценились за то, что приводили в семью новых работников. Женщина имела право выгнать неугодного мужа из семейного дома. Девочки росли с верой в важность своей жизни. Целыми днями они помогали матерям молоть корни кассавы в муку, готовить рагу из мяса, рыбы и перца. Женщины наравне с мужчинами ловили рыбу и обрабатывали лесные дары – плоды, лозу, орехи, коренья, кору; все араваки были хорошими пловцами и охотниками-собирателями [3]. На охоте и на рыбалке они сталкивались с европейцами, тоже собиравшими полезные местные растения – маис, табак. Были среди европейцев и такие, которые, как это ни отвратительно, охотились на людей, чтобы их похищать и обращать в рабство.

Белые вест-индские работорговцы устраивали целые экспедиции с этими бесчеловечными целями. Он похищали араваков из рыбацких каноэ и с берегов рек, часто превращая их в домашних рабов [4]. Существовал стереотип, что девочки и женщины-индианки – умелые кухарки, легко адаптируются, охотно идут на сотрудничество и не представляют для колонистов опасности. Поэтому в какой-то момент до 1676 г., когда мы впервые сталкиваемся с ее именем в документе, Татабе, видимо, сделали рабыней именно для этих целей – похитили с берега реки или из каноэ недалеко от ее дома и загнали в трюм морского судна, взявшего курс на Барбадос. Там, на коралловом острове, она оказалась среди «неисчислимых негров и других рабов» [5]. День за днем в главный порт острова, Бриджтаун, приходили суда с трюмами, полными изнуренных рабов-африканцев (йоруба, дагомейцев, хауса и других) и южноамериканцев, по большей части араваков. Их сгружали на берег и заковывали в кандалы, после чего капитаны и посредники могли продавать их землевладельцам. Раб стоил 25–30 фунтов стерлингов. Такая девочка, как Татабе, входившая, наверное, в «партию» вместе со своей матерью и с другими пойманными вместе с ними несчастными, ценилась ниже, но все равно считалась годным для продажи товаром.

Гавань Бриджтауна, порта с кошмарными невольничьими рынками, кипела жизнью. Суда чудом не сталкивались перед пристанями, носильщики обливались потом под мешками, досками, бочками, тюками тканей. Здесь трудились главным образом черные и коричневые рабы, подгоняемые кнутами белых надсмотрщиков. Уже с травмированной психикой – убитая горем, больная, в панике – маленькая Татабе прямо на пристани должна была увидеть, как жестко обращаются в новой стране с такими, как она. Во второй половине XVII в. невольники-африканцы и южноамериканцы заменили на Барбадосе белых работников. Участь Татабе была продиктована жестокими расовыми предрассудками. Такие параметры, как цвет кожи, черты лица, тип волос и телосложения, были жестко определены и считались непреодолимыми отличиями, лежавшими в основе иерархии белого превосходства. Оно служило оправданием для бесчеловечного обращения, превосходившего жестокостью даже то, что мы видели за полярным кругом и в Виргинии, хотя и опиравшегося на ту же, что и везде, ложь о врожденном неравенстве людей. Согласно этой расовой иерархии, коренные американцы, как Татабе, считались наряду с африканцами в меньшей степени людьми, чем пленившие их белые. Сгруженных с кораблей в Карлайл-Бей – так называлась гавань Бриджтауна, – их гнали на рынок, бесцеремонно продавали и заставляли работать на плантациях сахарного тростника и в плантаторских домах.

* * *

Прежде коренные южноамериканцы – карибы – жили на Барбадосе в безопасности. В 1620-х гг., когда туда приплыли испанские колонизаторы, большинство индейцев бежало на другие острова, но Татабе еще могла увидеть свидетельства их прежнего присутствия: черепки горшков на песке, остатки хижин у реки. Неслучайно первое поселение на Барбадосе получило название Индиан-Ривер-Бридж. Первыми поселенцами на острове были испанцы, португальцы, англичане, датчане, французы, шотландцы и ирландцы. Как и в колонии Виргиния, некоторые из них были богатыми плантаторами-авантюристами, некоторые купцами, ремесленниками, врачами, моряками. Встречались и наемные работники-белые, подписавшие длительные договоры со своими работодателями. Модели труда, управления и подавления на Барбадосе походили на виргинские, потому что там и там всем заправляли одинаковые люди: охотники за богатством, авантюристы-военные, твердолобые верующие. Между колониями Восточного побережья, как Виргиния, и Барбадосом развивалась торговля, остров налаживал торговые маршруты с Нью-Йорком и с Новой Англией, особенно с Массачусетсом.

В первое время на Барбадосе существовало культурное и религиозное разнообразие. Среди поселенцев были и католики, и пуритане, и квакеры, и евреи. Но постепенно доминирующей религиозной культурой стало жесткое англиканство. Квакеры и евреи подвергались нападкам, положение рабов становилось все тяжелее. Островное общество становилось более английским, более военизированным. Меняющееся политическое положение в Британии – гражданская война и ее последствия – и тот факт, что большинство жителей Барбадоса было либо рабами, либо белыми, связанными кабальными договорами, привели к тому, что в 1670-е гг. жизнь на острове напоминала осажденную крепость, где повсеместно ощущалась угроза насилия и пыток. Местная тюрьма была переполнена ворами, должниками и «маронами» – беглыми рабами и слугами. В центре города, рядом с позорным столбом и колодками, находилась «клетка» для беглых или непокорных узников, которым устраивали публичное наказание: избиение кнутом, а то и сожжение заживо. К костру приговаривали предполагаемых главарей организованных восстаний (одно из них произошло как раз в 1670-е).

Татабе, привыкшую к настоящим джунглям, должны были ужаснуть каменные джунгли Бриджтауна. Ее и других невольников, закованных в цепи, совершенно беспомощных, гнали по невиданным местам, и повсюду они видели проявления расизма, угнетения и бесчеловечности. В 1670-х гг. портовый город насчитывал 3000 жителей и расширялся буквально каждый день. Бредущих Татабе и других невольников сопровождали крики погонщиков и звон кандалов, их паника вызывала у белых лавочников только презрительные ухмылки, в лучшем случае – безразличие [6]. Когда многолюдные рынки Бриджтауна, «Клетка», тюрьма, склады и лавки остались позади, Татабе наверняка испытала облегчение. При ней Бриджтаун еще был островком городской жизни посреди окружающего безмолвия и безлюдья. Он лепился к Индейской реке среди дюн, островков и соленых болот. Там, где обрывались пристани и мостки, начинались мангровые топи. Над местом для килевания (там чистили от наростов и латали корпуса кораблей) носились крикливые чайки, в придорожных канавах стояли столбиками неподвижные цапли. Взору Татабе предстало открытое пространство, волнистый зеленый ландшафт с редкими трубами и ветряными мельницами сахарных заводов. Теплый ветерок колыхал сахарный тростник. Пыльная дорога уходила вглубь острова, к лесистым холмам.

Татабе купили для сахарной фермы в 3000 акров и сахарного завода Сэмюэла Томпсона. (Сейчас это место называется Клифтон и принадлежит к округу Святого Фомы.) Хозяин был молод, он родился в 1655 г. и в возрасте всего четырех лет унаследовал отцовскую плантацию. В 1676 г., в 21 год, он вступил в права владения и продолжил жить на плантации со своей матушкой вдовой Элизабет. Молодость его была несчастливой. Подобно Мэтью Хопкинсу, он был, видимо, смертельно болен, потому что умер уже в 1680 г., будучи 25 лет от роду. Как будто предвидя смерть, он к этому времени продал почти всю землю. Треть владений купил его родственник Энтони Лейн, а остальное Томпсон частично сдал в 1676 г. в аренду, частично продал Николасу Придо, корнуоллскому работорговцу из Бриджтауна, скупавшему земельные участки. За этой сделкой последовала опись владений Томпсона, включая его двуногое имущество. К таковому относилась и Татабе, названная сразу в двух документах 1676 г. Таттубой. Она была одной из 67 невольников и фигурировала как «ребенок» в списке «негров» (раздела «индейцы» там предусмотрено не было). Как видим, у Татабе могли быть предки с обеих сторон Атлантики, а может, ее попросту причислили к африканцам, среди которых она жила. Черное по большей части сообщество наверняка оберегало ее с самого появления на острове. Но теперь всех ее защитников и друзей распродали [7].

В процессе дробления владений Томпсона Татабе могла несколько раз переходить из рук в руки. Вероятно, сперва ее продали Николасу Придо, завладевшему большей частью земель Томпсона и, наверное, большей частью его рабов. Если это так, то потом Татабе продали снова. В Бриджтауне проживал торговец сахаром и банкир, далеко не чуждый работорговле, – Сэмюэл Пэррис, уроженец Лондона и нонконформист по вере, эмигрировавший в 1660-е гг. До 1673 г. он учился в Гарвардском университете в Массачусетсе. В том же году умер отец, от которого он унаследовал землю на Барбадосе стоимостью примерно в 7000 фунтов, что составляло немаленькую сумму. Семья Пэррис жила на Барбадосе с 1640-х гг.: дядя Сэмюэла Джон был работорговцем и плантатором. Пэррисам принадлежали две плантации рядом с землями Придо, причем одна непосредственно прилегала ко второй плантации Придо, известной как Ньюболд в округе Сент-Джордж. Нетрудно представить, как Томпсон продал Татабе Пэррису, а их сосед Николас Придо выступил посредником.

Однако Сэмюэл Пэррис не собирался оставаться на Барбадосе после завладения отцовским имуществом. Невольничьи мятежи, уменьшающееся плодородие почв, опустошительные ураганы и падение цен на сахар – все это стало подрывать его бизнес. Ему гораздо больше нравилось в Гарварде, где его ветвь протестантства была более распространена, чем на Барбадосе с его англиканством. Отсюда проистекало желание Пэрриса вернуться в Массачусетс. Он продал всю землю и к 1680 г. свернул свои дела в Бриджтауне. Судя по тогдашним документам, у него оставался только один раб и один слуга, оба безымянные. К первой категории принадлежала, вероятно, Татабе, вынужденная покинуть остров вместе с хозяином. Потом, в своих показаниях на процессе, она вспомнит «мою страну» как место, где предположительно освоила колдовство. Что бы она ни имела в виду, Южноамериканский континент или Барбадос, к 1692 г. это «колдовское место» осталось слишком далеко. Ее посадили на корабль, и она перенесла мучительное путешествие в 3500 миль на север, по серому штормящему океану [8]. Эту историю новой утраты дома и друзей и плавания, к которому ее принудили, как бессловесную скотину, она поведала на своем слушании в Салеме.

Корабль с Татабе и Сэмюэлом Пэррисом на борту пришел в Бостон, Массачусетс, где они прожили следующие десять лет. Пэррис женился, его жена Элизабет родила в 1681–1687 гг. троих детей: Томаса, Бетти и Сюзанну. Татабе переквалифицировали в «служанку», потому что иметь в рабах коренных американцев было в Массачусетсе технически запрещено. Как и Виргиния, Массачусетс был колонией, управляемой по хартии британского правительства, но со своими законами и традициями. Впрочем, запрет рабовладения и новый – внешне – статус Татабе на практике ничего не значили: она не была свободной, а даже если бы и была, то в этом чуждом новом мире ее нигде не ждали. В Бостоне листья по осени краснели, розовели и желтели, вяли и опадали. Зимой лили дожди, замерзало белье на веревке и овощи в огороде, так что у Татабе немели пальцы. Одежда не грела, она завидовала богатым бостонцам в саржевых шерстяных плащах и толстых шелковых капюшонах. Но Бостон был роскошным, кишащим, как улей, местом по сравнению с деревней Салем, куда Пэрриса назначили в 1689 г. проповедником. После прибытия в Бостон в 1680 г. он превратился из делового человека в пуританского священника, члена новой массачусетской элиты, стремившейся направить колонию по крайнему пуританскому пути. После отзыва Карлом II хартии в 1684 г. пуритане опасались введения прямого управления из Лондона и особенно навязывания ненавистной им веротерпимости. Пэррис и его друзья-пуритане хотели свободы, чтобы преследовать квакеров, баптистов и другие несогласные с ними религиозные течения; не для того они приплыли в Америку, чтобы миндальничать с еретиками. А там, где бытовал страх ереси, заодно боялись и ведьмовства.

Жители, пригласившие Пэрриса служить в их церкви, были, как и он, пуританами-фундаменталистами. Они построили в Салеме собственную церковь, бревенчатый молельный дом с красивой кафедрой. Но этого им было мало: теперь, с появлением Пэрриса, им захотелось создать в своей церкви секту избранных. В этот внутренний круг могли допустить только самых радикальных верующих. Те в буквальном смысле подписывались на все церковное учение и заключали письменный союз, связывавший их с Богом и друг с другом. Не члены могли слушать в церкви проповеди Пэрриса, но потом тот их выпроваживал и не допускал до таинства Причастия, то есть до кульминации, подтверждавшей принадлежность к общине. Он не стремился сплотить сообщество; как объяснялось в одной из первых его проповедей в Салеме, он видел свою задачу в «очищении» своей церкви. Позднее он подчеркивал, что «Господь наш Иисус Христос знает, как много в Его церквях бесов и кто они».

Это похоже на речи Генриха Крамера, так же ополчавшегося на своих прихожан, не любившего их и считавшего наймитами Сатаны. Мы знаем, что некоторые прихожане критиковали Пэрриса и отказывались повышать ему жалованье, из-за чего он мнил себя жертвой их предвзятости. Еще хуже недругов из его собственной церкви были те, кто был ей недостаточно предан: Пэррис даже отказывался крестить детей, чьи родители к ней не принадлежали, а таких среди населения деревни было три четверти. Салем был антитезой инклюзивному обществу, которое так ценилось соплеменниками Татабе: здесь царили рознь, недовольство, злословие [9]. Теперь она не только выглядела и говорила не так, так белые массачусетцы, но была чужой для них еще и потому, что не принадлежала к внутренней секте. Для невольников это было исключено, а значит, Татабе несправедливо считалась неполноценной последовательницей христианской веры, навязанной ей поработителями.

* * *

То же самое относилось ко второму коренному американцу, жившему в доме Сэмюэла Пэрриса, – Индейцу Джону. В некоторых источниках Татабе называют его женой; не исключено, что Пэррис поженил их для большего удобства. Брак позволил бы Татабе и Джону жить в одной комнате и спать в одной постели. Но мы не знаем, как она к нему относилась, помогал он ей в повседневной борьбе или мешал. Однако другие аспекты ее жизни мы можем представить. Дом салемского проповедника был маленьким, холодным, сырым двухэтажным строением с пристроенной кухней, сараем, каменным чердаком и трубами на крыше. Татабе отвечала за чистоту и тепло в доме – насколько оно было достижимо в его деревянных стенах. Это сильно отличалось от ее обязанностей в Бриджтауне. В своих показаниях она описывает «уборку»: как вытирала грязь с дощатых полов, смывала пепел от очага с изящной мебели. Дрова требовалось экономить: Пэррис получал их от церкви, и порой ему приходилось просить дополнительных запасов; в ноябре 1691 г. он сетовал, что «дров осталось только до завтра» [10]. При минимуме дров Татабе должна была и сушить одежду, и греть воду, и готовить еду в железных котлах и на сковородах, постоянно стоявших на огне.

Дом был для Татабе и местом работы, и тюрьмой. Одновременно она спасалась там от местных жителей. Отчасти они походили на нее, но многим и отличались: языком, понятиями, верой, принадлежностью к обществу поселенцев, в котором она очутилась помимо своей воли. Как виргинцы за 70 лет до этого, салемцы очень боялись столкновений с жившими вокруг Салема индейцами наумкиг, хотя те соседствовали с ними вполне мирно. Однако несколько девочек, друживших с детьми Пэррисов, были беженками из Мейна, с фронтира «индейской войны». Подобно Роберту и Джоан Райт из Виргинии, они видели, как их соседи гибли от пуль и от дубинок разгневанных индейцев вабанаки, незаконно порабощенных колонистами, казнившими их вождей. Несколько девочек, насмотревшихся этих ужасов, лишились родных и сами бежали от нападения. Татабе не имела отношения ни к северным индейцам, ни к наумкигам, на которых показывали пальцем напуганные девчонки, видевшие их на охоте и на рынке, однако белые салемцы не находили разницы между ними и ей. Видя сходства и не замечая различий, они называли ее просто «индианкой» или «индианкой мистера Пэрриса» и относились к ней с предубеждением, переросшим в ненависть [11].

Важно, что после «индейской войны» в семье Пэррис в Салеме появилась новенькая, 11-летняя племянница Сэмюэла Эбигейл Уильямс. Она, видимо, осталась сиротой из-за войны и оказалась у дяди. Шли боевые действия, росло политическое напряжение из-за хартии, усиливался религиозный конфликт, и все это долгой, снежной, голодной зимой. В середине января 1692 г. заболела Эбигейл, потом – ее девятилетняя кузина Бетти, дочь Сэмюэла. Сначала болезнь не вызывала тревоги, но потом симптомы ухудшились. Девочки корчились и кричали, как от боли, принимали странные позы, выгибали под неестественным углом руки и шею. Вскоре они стали жаловаться на «укусы и щипки», как будто что-то беспокоило их извне. Время от времени на них нападал необъяснимый ступор. Для общины, верящей в чертей, было очевидно, что на девчонок навели порчу. Пэррис позвал врача, который подтвердил этот диагноз, после чего проповедник и паства стали молиться и поститься, чтобы своей благочестивой энергией перебить проклятье. Посмотреть на судороги девочек пригласили других священников, из-за чего дом Пэрриса притянул всобщее внимание. Там разгоралась схватка с Сатаной, и вся набожная община наслаждалась драмой.

Однако нашлась одна прихожанка, Мэри Сибли, отнесшаяся к необходимости исцелить девочек с излишним энтузиазмом. Чтобы выяснить, что за ведьма донимает Эбигейл и Бетти, она прибегла не только к молитвам, но и к народной музыке. Возможно, она, подобно Джоан Райт с ее маслобойкой и раскаленной подковой, возомнила себя специалисткой по заклятьям против ведьм. Она попросила Индейца Джона испечь ведьмовской пирог из муки и мочи «околдованных», этот пирог скормили собаке, чтобы прогнать проклятье. Но Пэррис пронюхал про пирог и пришел в ужас оттого, что в его доме занялись безбожной магией, пусть и с благой целью побороть ведьмовство. 27 марта он выбранил Мэри в церкви за «недопустимые наставления моему индейцу по разоблачению ведьм при посредстве пирога». По его словам, именно из-за «обращения к дьяволу для помощи против дьявола» в деревне разгулялся Сатана. Все стало только хуже. Припадки с дерганьем, криками и плачем начались у других девочек, девушек и молодых женщин. Не вызывало сомнения, что беде не помочь, если не разоблачить нападающих на них ведьм.

В конце февраля 1692 г. Эбигейл и Бетти обвинили Татабе в ведьмовстве. Зачинщицей обвинения выступила Эбигейл. В дальнейшем из документов стерли имя Бетти, и их подписывала только Эбигейл – прикладывала палец из-за неумения писать [12]. Начнем с того, что обвинения были устными, выслушавший их Пэррис пересказал их соседям и магистратам. Подробности не указывались; даже впоследствии, когда события ускорились, они были записаны в виде краткой выжимки. При этом главные обвинения ясны. Эбигейл и Бетти обвиняли Татабе в том, что та навела на них порчу в сообщничестве с двумя белыми поселенками, Сарой Гуд и Сарой Осборн. Их «мучала головная боль и боль во всем теле, их часто щипал призрак Сары Гуд, Сары Осборн и индианки Титубы». Под «призраком» подразумевалось нечто вроде «руки», пойманной Джоан Райт в маслобойке почти за век до этого. Девочки утверждали, что Татабе и другие обвиняемые появлялись в их комнатах и нападали на них. Позже они обвинили и других жителей и жительниц Салема: Марту и Джайлса Кори, Ребекку Нерс, Бриджет Бишоп, Джорджа Джейкобса, Элизабет и Джона Проктор и многих других.

После первых обвинений Татабе допросил сам Сэмюэл Пэррис. Он не играл официальной роли в процедуре, не был магистратом и не должен был ее допрашивать, но как проповедник и как опекун двух предполагаемых потерпевших полагал, видимо, что имеет на это право. К тому же он был владельцем и работодателем Татабе, а последние, бывало, допрашивали подозреваемых, как, например, допрашивал Джилли Дункан жестокий Дэвид Сетон [13]. Как раньше Мэтью Хопкинс и Джон Стерн, Пэррис стремился узнать побольше, проверить демонологические идеи, во время богословского обучения сформировавшие его предрассудки. Таким образом, досудебные допросы в Салеме проводили любители, а не профессионалы, что очень похоже на охоту на ведьм в Маннингтри, в том числе жестокостью методов.

Результат получился таким же: быстро разгорелась охота на ведьм с участием фермеров и торговцев, спешивших внести свой вклад. В пуританской культуре важна была фиксация личных показаний, «свидетельств» в юридическом и в религиозном смысле. Салемские прихожане представляли свои взаимоотношения с Богом в законнических терминах: они в буквальном смысле подписывали контракт, в котором обещали поклоняться Ему. В воображении Эбигейл и других обвинителей ведьмы заключали схожий письменный договор с Сатаной. То была обычная демонологическая идея инверсии – христиане договариваются с Богом, ведьмы с Сатаной, – только подхваченная уже не только высшим духовенством, например инквизиторами. Главным результатом Реформации стала демократизация религиозного знания, что привело в том числе к тому, что обычные люди могли проводить демонологический анализ: ведьмоискатели вроде Хопкинса, широкая церковная паства, даже дети. Эбигейл превзошла Ребекку Уэст с ее рассказом полувековой давности о сатанинской молитвенной сходке в Лоуфорде: по словам девочки, она сама видела, как заключался богопротивный контракт. Ей являлся, дескать, призрак Марты Кори, «порой побуждавший [ее] приложить руку [то есть подписаться] к дьявольской книге». Она часто видела Марту на «дьявольском таинстве», а теперь та брала при ней подписи с перешедших в дьявольскую веру. Джордж Джейкобс тоже являлся ей в виде призрака и «совал ей книгу для приложения руки». У Сатаны были «две книги с множеством строчек». Иногда он сам, обернувшись «черным человеком», подавал ей книгу. Дьявола часто изображали угольно-черным мужчиной с копытами, развевающимися волосами и хвостом, но его смуглость – это, конечно, отражение восприятия колонистами цветных людей вроде Татабе [14].

После этих откровений на досудебных допросах Татабе, Сару Гуд и Сару Осборн арестовали 29 февраля 1692 г. для официального допроса. В ордере на арест Татабе названа «Титибе, служанкой-индианкой» и ниже «индианкой Титибе» – так ее называл хозяин, хотя иногда из его уст звучало и просто презрительное «индианка». Троих подозреваемых привели в трактир Натаниэла Ингерсолла в 10 утра следующего дня, но затем магистраты Джон Хаторн и Джонатан Корвин решили допрашивать их в молитвенном доме, где могло собраться больше жителей. Трое из толпы зевак оставили записи о событиях. Их версии порой разнятся, но ясно, что допрос Татабе проходил в наполненном людьми помещении, в недружелюбной обстановке. Эбигейл, Бетти и новые обвинительницы-подростки, Элизабет Хаббард и Энн Патнем, визжали и тыкали пальцами в подозреваемых, толпа ахала и гудела. Магистраты заранее сочли Татабе виновной. Вместо того чтобы спросить, что вызывало у девочек припадки, они спросили: «Зачем ты причиняла этим детям боль?» Татабе пыталась защититься. «Вовсе я не делала им больно», – был ее ответ [15]. На вопрос, кто тогда делал им больно, она попробовала прибегнуть к своему знанию христианского учения: «Дьявол, кто же еще?» Легко угадать ее вопросительную интонацию. Правильно ли она ответила? Как пишет один из очевидцев, к этому она добавила, защищаясь: «Мне его дела не видны». Но дознаватели ее словами не удовлетворились.

Более того, появление в показаниях Татабе дьявола – неважно, чем оно было вызвано, наводящими вопросами дознавателей или ее собственными христианскими представлениями, – их только раззадорило. «Ты никогда не видела дьявола?» – удивились они. «Еще как видела!» В конце концов, дьявол сплошь и рядом смущает добрых христиан… «Дьявол пришел ко мне и уговаривал ему служить». К этому она поспешила добавить, что обвинительниц донимали другие четыре женщины, а не она. Среди них были Сара Гуд и Сара Осборн. Они хотели, чтобы Татабе им помогала, но та, по ее словам, отказалась. «Далее она говорила, – продолжает очевидец, – что видела высокого человека из Бостона». Ее рассказ был сбивчивым. Значит, четыре женщины и один мужчина? Это они ведьмы, а не она. «Они велели делать детям больно». – «И ты делала?» – напряглись магистраты. «Нет!» Но ей было трудно стоять на своем. «Они все свалили на меня», – обмолвилась она среди прочего, имея в виду, что все пятеро перекладывают на нее вину. Ведьмы говорили ей, что, если она не послушается, ей «будет плохо» – угроза наказания, которую она слышала в жизни много раз. Они грозили «отрезать ей голову». «Но ты делала им больно?» – приставали магистраты. И в конце концов у Татабе вырвалось слово «да».

* * *

Ее признание было, наверное, неизбежным. Мы не знаем, подвергалась ли она до допроса «наблюдению» и «хождению», так сильно подействовавшим на Бесс Кларк, но потом оба этих метода применились. Ночью 1 марта за некоторыми обвиняемыми смотрел деревенский констебль Джозеф Геррик и другие, прибегшие к технике, испытанной в охоте на ведьм в Маннингтри. Утром у Сары Гуд рука от локтя до кисти была в крови. Якобы она получила ранение, когда в виде призрака явилась своим жертвам и напала на них; никто не обмолвился о том, что это на нее напали, причем во плоти: предпочтение отдали откровенной ерунде [16]. Можно себе представить, насколько уязвимыми были обе Сары и Татабе. Сара Гуд и Сара Осборн отказались сознаваться, тем не менее их отрицанию вымышленных обвинений никто не поверил. Сару Гуд подозревали в ведьмовстве уже несколько лет. Она слыла «буйной» и вместе с мужем часто ночевала под открытым небом, потому что их отовсюду гнали из страха, что трубка Сары вызовет пожар. Теперь против нее свидетельствовал даже ее муж Уильям [17]. Сара пыталась говорить дознавателям, что ее «обвиняют ложно», но те объясняли ее твердость «злодейским и злобным нравом», а не невиновностью и возмущением. Сара Осборн была слабее духом, но результат ничем не отличался.

На что могла надеяться осыпаемая оскорблениями невольница Татабе? Она сломалась, обещала больше не причинять зла детям, просила пощады. Ее признание – выразительное свидетельство того, что демонологи и прочие дознаватели-любители могли внушить подозреваемым в ведьмовстве, что хотели, и заставить их сознаться в чем угодно путем запугивания и насилия. Признание Тата- бе – несомненное доказательство, что ее принуждали. Она твердила, что ей угрожали ведьмы и их призраки. Являясь к ней в виде свиней, собак, крыс и «мужчины с желтой птицей», они приказывали ей «причинять боль и убивать детей», иначе они и дьявол «сделают хуже» ей самой. Татабе раз за разом описывала эти угрозы: «он сделает мне хуже», «обещал причинить мне боль», «выглядел как человек и грозил мне». Трактирщица Ханна Ингерсолл осмотрела ее на предмет отметин на теле и как будто подтвердила версию, что призрак Сары Гуд «щипал ее за ноги». «Мы нашли, что так и было», – записал легковерный магистрат Джон Хэтборн: кто же еще мог оставить такие синяки? Хозяин Татабе Сэмюэл Пэррис? Арестовавший ее констебль Джозеф Геррик? Другие люди, поднявшие на нее руку? В Салеме хватало скорых на расправу жестокосердных людей, тем не менее Хэтборн заключил, что синяки на ногах Татабе – дело «рук» призрака [18].

Татабе предоставила ему – и нам – все доказательства для совсем другого умозаключения. Ее признание показало, что она ждала поругания от всех вокруг, поэтому и сочинила историю о ведьмовстве. Но, как и все «ведьмы», она вплела в нее кое-что из своего собственного опыта: свои реальные чувства, страхи, многое из пережитого, что помогает нам услышать ее голос. Некоторые из описываемых ею «ведьм» как будто были состоятельными людьми, вроде тех, кого она видела в Бостоне: мужчина в черной накидке и саржевом плаще, женщина в таком же плаще и шелковом капюшоне. Они «затаскивали» ее домой к Элизабет Хаббард и Энн Путнем. Татабе знала, каково это – когда хорошо одетые джентльмены и леди выволакивают тебя из дому. Она описывала волшебное перемещение, изображая желаемое вместо грубой реальности, как будто ее не прогоняли по улице со всей жестокостью. Ведьмы «скачут на швабрах», говорила она, почти что описывая европеек, вроде Кирсти Сёренсдаттер, несущихся по небу на шабаш. Наверное, Татабе хотелось перенестись таким образом домой. Судя по описаниям духов-фамильяров, в своем воображении она возвращалась на Карибы, устав от прозябания в Массачусетсе. По словам Татабе, животные-фамильяры были у Сары Гуд: обыкновенная кош- ка, кто-то лохматый ростом в два-три фута[10], а еще призрак хищника вроде волка. Похоже на чудищ из кошмаров араваков и африканцев: в английских россказнях про фамильяров таких лохматых чудовищ не найти. Но Татабе фантазировала именно так, как хотели дознаватели, подводившие ее к искомому признанию: да, Сара расписалась в дьявольской книге, подтвердила Татабе; вскоре и ее саму обвинили в том, что она «приложила палец».

Предполагаемые потерпевшие, как будто стремясь подчеркнуть отчуждение Татабе, кричали и указывали на нее. Может быть, этим не ограничивалось. Другая осужденная салемская ведьма, Ребекка Имс, говорила потом, что ее «довели до исступления и принудили к признанию», потому что «девушки насмехались надо мной, плевали мне в лицо, говорили, что знают меня как старую ведьму и что если я не сознаюсь, то меня мигом вздернут». Она была «потрясена и напугана», потому, по ее словам, и созналась. То же самое произошло с Татабе: как пишет Пэррис, когда она «начала сознаваться», дознаватели «тут же умолкли и промолчали весь остаток допроса индианки». Получили желаемое – и проглотили языки. «Как только она стала признаваться, – утверждала Элизабет Хаббард, – она перестала делать мне больно».

Сломавшись под давлением, Татабе так отчаялась, что у нее самой начались припадки. «Наблюдатели» Сэмюэл Пэррис, Томас Путнем и Эзикиел Чивер дружно свидетельствовали, что «ей самой было очень худо» и что «перед лицом властей» она набрасывалась на Сару Гуд и Сару Осборн, обвиняя их «в том, что они причиняют ей боль». Так она приобретала статус обвинительницы, который мог бы спасти ей жизнь [19].

Но сначала предстояло пройти через завершающий допрос. 2 марта Татабе допросили во второй раз. Ее спрашивали, что говорил ей Сатана. «Что он – бог, – отвечала она, – и что я должна ему верить и служить ему шесть лет». Но она отказалась со словами «я спрошу хозяина» (Пэрриса), хотя в конечном счете, сломленная его настойчивостью, признала Сатану своим божеством. Пока что она прослужила ему только шесть недель, с ночи в пятницу в середине января «до болезни Эбигейл». В следующую среду, продолжала она, ведьмы устроили в доме Пэрриса свой шабаш. Там дьявол сделал ее невидимой, что принес- ло ей облегчение. Потом пошли требования, чтобы она нападала на детей. «Бетти я не трогала, я ее любила», – грустно говорила Татабе; впрочем, она не отказывалась ее щипать. В довершение этих выдумок она подтвердила, что оставила свой отпечаток в книге дьявола [20]. 7 марта ее посадили в тюрьму, ждать суда.

Специальный суд[11] был учрежден губернатором колонии сэром Уильямом Фипсом. Все, что требовалось доказать судье по законам Массачусетса – отличным от анг- лийских, – это что обвиняемая в ведьмовстве «имела духа-фамильяра или советовалась с ним». Так выглядел состав преступления, очищенный от демонологических сложностей до одного нехитрого запрета, понятного простым ведьмоискателям. В обвинительном заключении говорилось, что в конце 1691 г. Татабе «нечестиво, злоумышленно и преступно вступила в сговор с дьяволом и подписала книгу дьявола знаком “С”, чем вышеназванная Титтапа и сделалась мерзостной ведьмой» [21].

Однако приговор вынесли ей только 9 мая 1693 г., больше чем через год после ареста. Этому предшествовала серия неудачных попыток завершить процесс и обескураживающих для обвинителей Татабе задержек. В начале июня 1962 г. ее перевели вместе с Сарой Гуд в бостонскую тюрьму. В середине мая в застенке скончалась Сара Осборн. В распоряжении о переводе Татабе в Бостон она названа «индианкой Титибой, принадлежащей г-ну Сэмюэллу [sic] Пэррису». Снова ее заковали в кандалы и повезли по болотистому берегу, через низкорослый лес, шумевший под летним небом. Бостонская тюрьма находилась на Призон-лейн (ныне это Корт-стрит). Даже в июне там было холодно, на незастекленных окнах чернели решетки, толщина стен достигала трех футов. В следующие два месяца к Татабе присоединились более 50 подозреваемых в ведьмовстве. Для них тюрьму перестроили, заказали новые кандалы и цепи. Среди заключенных было много французов и индейцев. Одну «индейскую девушку» захватили, как саму Татабе, лет за 20 до этого [22]. Пока Татабе томилась в тюрьме, других обвиняемых судили скорым «специальным» судом, приговаривали и вешали. Казнили 19 че- ловек. Джайлс Кори отказался признавать себя виновным или невиновным, за что его приговорили к жестокой казни. Но Татабе никак не судили – мы не знаем почему. Может быть, ее считали слишком полезной свидетельницей? Это – один из многих важных пробелов в ее истории.

* * *

Время работало на нее. К середине 1693 г. суда дожидалось поразительное количество подозреваемых – 200 че-ловек. Большинство жителей Массачусетса начинало догадываться, что здесь кроется какой-то ужасающий подвох, и возмущаться: что бы ни говорили демонологи, такая толпа ведьм была явным перебором и в богословском, и в организационном смысле. Столько судов было не провести, очередь грозила судебной системе развалом. Суды приостановили, чтобы учредить новую инстанцию – Высший суд, куда передали оставшиеся дела для разбора по пересмотренному антиведьмовскому закону. Этот закон, более точно следовавший английскому Акту о ведьмовстве 1604 г., подтверждал запрет «использовать, практиковать, призывать или заклинать всякий злой или нечестивый дух», а также «советоваться, сговариваться, тешить, использовать, кормить, вознаграждать злой или нечестивый дух с любыми целями или намерениями». Предполагаемое преступление Татабе подпадало и под новый, и под старый закон. Но когда ее обвинительное заключение представили присяжным в Ипсвиче, в новом суде, те его отвергли. Как и в Англии, перед ними ставилась задача изучить обвинение и проверить всю имевшуюся информацию по делу. Просмотрев все документы по Татабе, старшина присяжных Абрахам Хейзелтайн написал на оборотной стороне поданного документа ignoramus («не знаем», «не подтверждаем»). Это означало, что дальнейший суд над ней был невозможен [23].

Ход рассуждений присяжных остался неизвестен. Возможно, они сочли обвинение зыбким. Обычно требовалось указать дату совершения правонарушения, однако обвинители ограничились широким промежутком времени. Присяжные могли учесть, что свидетельские показания представляли собой видения и признания, а это к середине 1693 г. уже считалось потенциально несостоятельным. Не исключено, что присяжные уже сомневались в разумности процессов над ведьмами как таковых. Если так, то это послужило поворотным моментом в истории таких дел. Жюри присяжных Абрахама Хейзелтайна в Ипсвиче просили осудить подозреваемую в ведьмовстве, чье обвинение положило начало знаменитой охоте на ведьм, в ходе которой насчитывалось не менее 200 подозреваемых по всему Массачусетсу, от Ипсвича до Андовера. За вменявшееся ей преступление по закону полагалась петля – но присяжные сказали «нет». Поразительно, что Татабе судили в первый и последний раз. Новые суды, в которых оставались люди из старых, вынесли еще несколько обвинительных приговоров, но казни прекратились. Губернатор отсрочивал приведение приговоров в исполнение, потому что больше не доверял решениям судов своей колонии. Осиротевшие семьи не молчали, судьи признавали свои ошибки, росло осознание чудовищного злоупотребления правосудием. Протестующие осаждали органы власти. Паства Пэрриса в самом Салеме раскололась. Люди, чьих родных повесили из-за его обвинений, потребовали его отставки, и он с позором покинул Салем. Уцелевшие обвиненные и родные казненных получили от государства компенсации, некоторые обвинители публично покаялись в 1697 и 1706 гг. Наконец, в 1711 г. извинения принесло само правительство [24].

Полная орфографических ошибок и редакторских правок записка салемского тюремного смотрителя, сочиненная после 9 мая 1693 г., – последнее имеющееся у нас свидетельство происходившего с Татабе после завершения суда над ней. В этой записке смотритель просит суд оплатить питание подозреваемых в ведьмовстве за время их тюремного заключения. Первой в списке значится Татабе – как «Татабе, индианка». Объясняется, что она провела в тюрьме «целый год» и еще несколько месяцев и обошлась тюрьме в четыре фунта. Эти строчки зачеркнуты – следовательно, долг был оплачен Сэмюэлом Пэррисом или кем-то еще [25]. После этого ходили слухи, что для погашения тюремных расходов Татабе продали. Возможно, так и случилось. Правда, в Массачусетсе не было невольничьего рынка, а везти ее куда-то еще обошлось бы себе дороже. Купить ее пожелал бы только кто-то, кто никогда о ней не слышал или был уверен в ее невиновности. Поэтому, вероятно, ее освободило государство или доброжелатели, каковых к 1693 г. набралось немало. Какова судьба Татабе дальше? Мы этого не знаем. Она пережила свой ведьмовский процесс и вышла из тюрьмы. Нам остается надеяться, что в конце концов она обрела истинную свободу [26].

Интермедия

От демонологии к сомнению

По мере того как в Европе и в Северной Америке ослабевала власть демонологии над людским воображением, законодатели начала XVIII в. задумывались, как поступать с продолжавшими звучать время от времени обвинениями в ведьмовстве. Еще до позора в Салеме в 1692–1693 гг. высказывались сомнения в состоятельности антиведьмовских законов и судов. В 1647 г. Мэтью Хопкинса и Джона Стерна обвинили в циничном извлечении прибыли из охоты на ведьм и опозорили. После Салема почти все убедились, что беспочвенные обвинения в ведьмовстве погубили невинных людей. Звучали утверждения, что спасением стало бы более четкое определение преступления – например, отказ доверять потерпевшему, рассказывающему о привидевшемся ему призраке ведьмы. Но задавались и более серьезные вопросы: а работает ли вообще магия? И если да, то как? Даже если да, то не состоят ли поразительные признания ведьм о шабашах и убийствах из фантазий? Или поклонники дьявола, как традиционно утверждалось, еретически воздействуют на верующих, причиняя им реальный вред? Отсюда следовал практический вопрос: как можно принимать решение в таком суде? Как дознавателям, судьям, присяжным проверять показания обвинителей и обвиняемых? Не могут же они принудить подозреваемых вызвать дьявола, чем занимался Хопкинс на досудебных допросах в 1645 г.: во многих юрисдикциях само это считалось незаконным. Обвинители не могли предъявить вещественных улик реального ведьмовства. Но свидетели могли лгать или говорить под воздействием дьявольской иллюзии или собственного заблуждения. Вставал вопрос, уместно ли задавать такие вопросы в суде, раз в случае неверного решения мог погибнуть невиновный [1].

Постепенно демонологическое определение ведьмовства, выдвинутое церковниками в позднем Средневековье и распространившееся по миру по вине светских судов, перестало устраивать многих умных, образованных и умеренных людей. Они усиливали скепсис друг друга. Многие простолюдины по-прежнему верили в ведьм, тогда как представители привилегированных слоев общества все больше сомневались в их существовании. Научные открытия XVII–XVIII вв. лишали жизнь мистического флера, и даже там, где он еще сохранился, росли ожидания новых, более понятных объяснений. Христианское богословие редко искало решения, просто власть переходила от церквей и самовластных правителей к парламентам, биржам и технократам. В юриспруденции сочетание множества факторов снижало рвение преследовать ведьм [2]. И хотя люди, трудившиеся в государственных учреждениях, по-прежнему верили в Бога, в демонов, в магию и – логическое продолжение этого мировоззрения – в силу ведьмовства, им трудно было не ставить под вопрос его вероятность и наказания за него. Да, Сатана существует, но правильно ли казнить неграмотную крестьянку или пожилую прихожанку церкви? Да, у конкретного обвинителя были страшные видения, в которых конкретные женщины наводили на него порчу, но вдруг это дьявольские уловки? По взаимосвязанным причинам – секуляризация, распространение образования, крепнущий скептицизм – преследование ведьм стало ощущаться как неправильное с эстетических позиций и как ошибочное с научной точки зрения. Но официальная декриминализация ведьмовства в Европе, в Америке и во всем христианском мире произойдет еще нескоро.

* * *

Хорошим примером нерешительности и увиливания законодателей служит французский королевский эдикт. В 1682 г. правительство короля Людовика XIV решило, что, хотя теоретически ведьмовство – maléfice – существует, в законе его следует сформулировать по-новому. Согласно эдикту, ведьмы, прибегавшие к maléfice, подлежали смертной казни, но только если они еще и богохульствовали, совершали святотатства или убивали своих жертв при помощи ядов. Незадолго до этого при дворе разразился скандал: были разоблачены придворные, призывавшие Сатану посредством чтения католических молитв задом наперед. Утверждалось, что они верили, будто он наделит сверхъестественной силой их чары и яды, дарует им секс и успех, погубит их соперников и обеспечит влиянием на короля. На их шабашах, или черных мессах, как это стало называться, они якобы приносили в жертву младенцев [3]. Эдикт приняли, чтобы замять этот сенсационный скандал под носом у короля. Однако, хотя в нем и признавалось, что некоторые используют мессу со злыми намерениями, будучи богохульниками-отравителями и колдунами, это еще не делало таких людей еретиками или дьяволопоклонниками, пусть их сборища и смахивали на сатанинские шабаши. Мысль, что ведьмы заменяют Бога Сатаной, больше не вызывала официального доверия. Более того, в эдикте не признавалась действенность ведьмовских чар: в нем говорилось, что ведьмы убивают ядами, а не проклятьями. Следовательно, туманно постулировал эдикт, ведьм следует карать сообразно тяжести содеянного – что бы это ни значило. Еще более скептически выглядит перечисление в эдикте различных видов жульничества и суеверий, как это в нем называлось: астрологии, гаданий, предсказаний будущего – занятий, считавшихся раньше альтернативной реальностью и частью преступлений ведьм. Отныне они карались как мошеннические деяния, а тем, кто к ним прибегал, следовало от них отказаться или покинуть Францию. В целом эдикт оставлял многие вопросы без ответа, что впоследствии не могло не приводить к сложностям в судах [4].

В Британии и в тех ее колониях, где в ходу было британское право, Акт о ведьмовстве 1735 г. заменил шотландские и английские антиведьмовские законы 1563 и 1604 гг. В этом Акте напрямую говорилось, что «не могут начинаться и вестись преследования, иски и судебные действия против любых лиц за ведьмовство, колдовство, магию или заклинания… в любом суде». При этом подлежал наказанию всякий, кто претендовал на магические способности, такие как проклятия в адрес соседей или навлечение духов путем колдовства или исполнения ритуалов. А именно никто не был вправе «изображать исполнение или использование любого вида ведьмовства, колдовства, заклинаний, предсказывать будущее или прикидываться, что способен при посредстве своего умения, знания или любого оккультизма либо уловок находить украденные или утраченные предметы либо имущество». В Акте уточнялось, что «несведущие лица часто становятся жертвами подобного обмана». За это преступление полагался год тюрьмы. Определение мошенничества в этом акте о ведьмовстве сходно со списком в эдикте Людовика XIV: предсказание будущего, вызов духов, гадание, применение «волшебной лозы» и т. д. Таким образом, закон 1735 г. налагал жесткий запрет на традиционные суды над ведьмами, однако, как и французский эдикт, заменял их судами над ведьмами-самозванками [5]. Самое важное здесь то, что процессы над ведьмами как таковые не прекращались, менялись только их течение и смысл.

Часть II

Отголоски

7

Суд над Мари-Катрин Кадьер: ведьмы Нового времени и Французская революция

В первом десятилетии XVIII в. на улице Опиталь в провансальском городе Тулон у Жозефа и Элизабет Кодьер бойко шла торговля маслом. Их лавка ютилась в грязном кривом проулке, где между каменными стенами раздавались крики разносчиков и грохот деревянных бочек; само местечко было, впрочем, что надо, у самого военного порта. Купленное у Кодьеров масло шло на гуляш и соусы, мази и супы. Мимо шествовали офицеры в париках, с золотыми эполетами, валила толпа матросов и грузчиков, которых ежедневно исторгали доки. Ныне в переулках вокруг их лавки расположено тихое жилье, ставни нижнего этажа разрисованы разноцветными граффити, балконы выше украшены цветами. Всюду нельзя парковаться – любое транспортное средство шире скутера перегородило бы проход, – также запрещены игры в мяч, любое проявление шума и беспорядка. Летним утром здесь безлюдно, пахнет соляркой, кофе и мочой. Но стоит пройти несколько минут на восток – и оказываешься на шумном рынке: здесь торгуют сладостями, выпечкой, анчоусами, оливками, кебабом и кускусом, витают упоительные ароматы провансальской и североафриканской еды.

Жозеф застолбил себе место в провансальском оливковом бизнесе, женившись на хозяйской дочке Элизабет Поме и унаследовав со временем дело тестя: соседняя улочка зовется Поме, в честь ее семейства. У пары родились три сына, Лоран, Франсуа и Этьен-Тома, и дочь, умершая во младенчестве; наконец, в ноябре 1709 г. на свет появилась еще одна девочка, Мари-Катрин. Семья жила над своей лавкой. По утрам малышку будили крики чаек, носившихся в квадрате неба над их проулком и шумно ссорившихся между печными трубами. Порой под их окнами брели бедные семейства, провожавшие старую бабку или ребенка к монахиням бесплатной больницы – религиозного учреждения, которому была обязана своим именем улица[12] [1]. Бывая с матерью в барочном соборе Нотр-Дам-де-ла-Сед с высокой беломраморной колоннадой, витыми чугунными украшениями и изысканным резным алтарем, Мари-Катрин размышляла, наверное, о церковной благотворительности: помощи бедным и недужным, обещанной набожным прихожанам Христовой любви. Ее семья почти не испытывала нужды, однако у нее тоже часто возникала потребность в утешении.

Жозеф, ее отец, умер молодым, и Элизабет, матери, пришлось хозяйничать в лавке, пока не подрос сын Кадьеров, Лоран. Если выдавалась холодная зима, от которой страдали оливы, семейству приходилось несладко. Летом в Провансе жарко, но в холодные годы с гор спускались заморозки, даже выпадал снег, губительный для деревьев, как бывало в начале XVIII в. Но дело Кадьеров не погибло. У них была маленькая оливковая ферма под Тулоном с домиком и маслозаводиком, где они могли кое-что выращивать и отдыхать от городской суеты [2]. В детстве Мари-Катрин проводила там лето (город справедливо считался небезопасным из-за того, что гнили отбросы и распространялись болезни).

От оливковых рощ Прованса исходили целебные ароматы тимьяна, розмарина и крупных зеленых оливок. Но, как показали события, Мари-Катрин предпочитала безмятежной сельской жизни небезопасные радости Тулона, где можно было бескорыстно помогать соседям, посещать церковную службу и веселиться с подругами.

Она была истовой верующей, гордой прихожанкой католической церкви, пользовавшейся поддержкой государства. Элизабет растила детей в почитании церкви, внушала им идеал святости. Франсуа окончил иезуитский колледж и стал священником, Этьен-Тома постригся в доминиканские монахи, как Генрих Крамер тремя столетиями раньше. Лоран пошел бы по его стопам, если бы не семейный бизнес. Мари-Катрин предстояло выбрать между монашеским служением и браком с благочестивым торговцем. Она получила начальное образование – в XVIII в. девочкам среднего класса открылась новая захватывающая свобода, – однако по сравнению с возможностями братьев ее жизненный выбор оставался ограниченным. Она научилась читать Библию, но едва умела писать. Она могла тихо молиться под надзором священников, а позже, если не принимала постриг, ей оставалось совершать добрые дела и растить собственных сыновей и дочерей верными христианами. Христианское благочестие – единственная сфера, где Мари-Катрин могла проявить силу. В этом смысле она походила на Эбигейл Уильямс и Бетти Пэррис из Салема, более грамотных, но все равно провинциалок, зависимых молодых женщин, усвоивших мысль, что покорная пассивность обеспечит им пропуск в рай. Видимо, она мало чего ждала от земной жизни с ее скудными посулами.

Подобно Эбигейл и Бетти, Мари-Катрин, осознававшая бесперспективность жизни, составляла часть общины, смотревшей в будущее не без страха. Тулон был пограничным городом на берегу Средиземного моря, кишевшего врагами Франции. Жители города постоянно опасались вторжения. Сам город был хорошо защищен: артиллерийские батареи в четырех его фортах были направлены на гавань. Пока что городские стены стояли, но раньше они не спасали город от обстрелов и вторжений. В 1540-е гг. в Тулоне зимовали войска оттоманской Турции под командованием флотоводца-корсара Хайреддина Барбароссы. Они были союзниками французских королей, воевавших тогда со Священной Римской империей. В 1543 г. король повелел всем христианам, не считая глав семейств, покинуть Тулон, чтобы там разместились турки. Оставшихся тулонцев грозили казнить свои же. Городской собор превратили в мечеть для 30 000 гостей-мусульман. Но зимовка переросла в оккупацию, прекратившуюся только тогда, когда оттоманским мореходам заплатили, чтобы они, наконец, отчалили. Тулонские церковные власти заново освятили собор, потому что, при всем сходстве их взглядов на Бога с мусульманами, они все еще несправедливо считали их дьяволопоклонниками. Но враги религии не унимались. В 1707 г., за два года до рождения Мари-Катрин, на Тулон напали англо-голландско-итальянские силы под командованием протестантов. Они осадили город, доведя почти до голода даже такие торговые семьи, как Ка- дьеры [3].

К тому же на юные годы Мари-Катрин пришлась эпидемия бубонной чумы. Теперь нам, увы, хорошо знакома обстановка в разгар эпидемии: в чумные годы, 1720–1721-й, улицы пустовали, не проводились праздничные христианские торжества, люди жили в страхе, счет умерших возрастал с каждым днем. Между осенью 1720 и весной 1721 г. умерла половина населения Тулона; позже его называли «мертвым городом конца света». Некоторое время там не служили месс и не допускали религиозных шествий, очень мало людей собиралось для молитв. Кадьеры при любой возможности сбегали на свою ферму. Маленькие радости Мари-Катрин остались в прошлом. Вернутся ли чествования святых? Найдет ли она себе мужа? В течение еще четырех или пяти лет на город продолжали накатываться волны заразы и нескончаемого траура. Поэтому новый иезуитский священник Жан-Батист Жирар, появившийся в Тулоне в 1728 г. с намерением оживить тамошнюю религиозную жизнь, знал, что должен предложить своей новой пастве нечто большее, чем отчаяние, рыдания и страх.

Жан-Батист специализировался на наставлениях женщин и девушек; раньше он был исповедником монахинь, а теперь стремился вдохновлять женское население вне стен обителей. Он рассказывал о женщинах-святых и тайновидицах: святой Терезе Авильской, святой Екатерине Сиенской, Анн-Мадлен Ремюза, Маргарите Марии Алакок. Две последние были прославленными французскими монахинями, призывавшими к молитве Святейшему Сердцу Христову для укрепления веры [4]. Им очень хотелось подражать. Особенно сильно впечатляла местная святая Анн-Мадлен Ремюза, дожившая до 1730 г. Ее видения легли в основу праздника Пресвятого Сердца Иисуса – многолюдной церковной службы, ее проводили, чтобы молитвами бороться с чумой. Сама массовая служба способствовала, конечно, распространению эпидемии, но в Тулоне мало кто об этом знал. Мари-Катрин наверняка восхваляла Анн-Мадлен, благодаря которой она смогла наконец побывать на религиозном празднике. Молчаливые молитвы этой святой женщины открыли возможность проводить службу небольшими группами во главе с добрым отцом Жираром. Тот был лично знаком с Анн-Мадлен и делился со своими питомицами рассказами о ее видениях, муках и пророчествах. Как же хотелось Мари-Катрин походить на Анн-Мадлен! Как же она мечтала о похвале Жана-Батиста!

Поклонницы считали Жана-Батиста радушным, уважительным и харизматичным. Он выслушивал каждую, что они встречали редко. Он рекомендовал им заниматься благотворительностью, давал материалы для чтения, водил на экскурсии. Мы уже догадываемся, что за этим последовало. Вольно или невольно Жан-Батист выстраивал свой культ. Ученицы понемножку в него влюблялись. Этот кряжистый мужчина под 50 лет был полон жизни и властности, привлекавшей верующих. Совсем молоденькие, лет 20–25, не больше, Мари-Катрин, а также Клэр, Анн и Мари-Анн, старшая Анн-Мари (жена столяра), Анн-Роз (30-летняя одиночка) и Тереза (50-летняя вдова) сходили с ума по его рассказам. Им нравилось представлять чувства праведной Анн-Мадлен, обретшей радость и славу через страдание [5]. 18-летнюю Мари-Катрин тянуло к знаменитостям. У нее уже был исповедник, но он был вечно занят. Когда она каялась ему в грехах и делилась своими надеждами, он устало кивал и формально отпускал ей грехи от имени церкви. Ей хотелось большего. Ее духовные дилеммы заслуживали пристального внимания! Когда она случайно встретила Жана-Батиста, внутренний голос сказал: ecce homo, «се человек!». Эти слова описывают распятого Христа на многих полотнах, и Мари-Катрин, несведущая в латыни, знала их смысл. Она решила, что избрана, чтобы распознать в Жане-Батисте подобие Христа [6].

Примкнув к группе, Мари-Катрин полюбила его учение. Он стал ее персональным наставником. «Как бы он ни был занят, – говорила она потом, – для меня у него всегда находилась минутка, а когда я его звала, то, где бы он ни находился, на улице или в исповедальне, мне никогда не приходилось его ждать». Жан-Батист и вправду настолько увлекся религиозным воспитанием Мари-Катрин, что стал приходить к ней домой, приносить ей книги. Он давал ей читать свою переписку с Анн-Мадлен Ремюза, молился с ней, помогал ее братьям [7]. Всем Кадьерам он внушал надежду на рай, но при этом предлагал представить их значительную духовную роль на земле. Он твердил своим слушателям, что его учение сулит прямой доступ к Господу, ответы на вопросы, которые ставит жизнь, индивидуальное откровение. Все это вызывало сильные чувства. В результате летом 1729 г. Мари-Катрин стала испытывать нечто, что приняла за глубокие личные отношения с Богом. Необычно было то, что эти переживания шли дальше молитв. У нее начались приступы острой радости и боли, она рыдала и кричала, билась в припадках и судорогах. Такое поведение на протяжении всей истории отличало религиозных революционеров – святых или еретиков.

Мари-Катрин стала описывать свои видения, картины всех на свете грехов. В глубоко религиозных обществах – а Франция XVIII в. относилась именно к таким – набожные люди сплошь и рядом сосредоточивались на уродствах жизни, постигая тем самым собственную веру. Подобно нынешним юным активистам, негодующим на бессердечие корпораций и предрассудки избирателей, 19-летняя Мари-Катрин переживала за человечество. Почему люди оскорбляют Бога своими злыми поступками? В видениях ей стало являться Святейшее Сердце Иисуса Христа, сжимающееся от любви и сострадания. Такие же видения посещали Анн-Мадлен Ремюза и Маргариту Марию Алакок. Последней образ Сердца был настолько дорог, что она резала себя ножом и жгла огнем, пытаясь изобразить Сердце на своей груди. Мари-Катрин Кадьер хорошо знала эту историю, и у нее самой тоже стали появляться кровоточащие стигматы. Жан-Батист (и не только он) узнал в них раны Христа. Мари-Катрин предъявляла ему окровавленные простыни с ликом Христа и деревянный крест, якобы врученный ей Иисусом в видении. Домой к Мари-Катрин стали стекаться священники и простые верующие, чтобы увидеть ее экстаз и раны, разнеслась молва, что она прорицательница, святая, пророчица. Ее видения одобрялись, когда не противоречили религиозным традициям духовенства. А что, если нет? Все ли было так, как казалось?

При корчах и рыданиях Мари-Катрин присутствовал Жан-Батист, открыватель ее дара. Он осматривал ее раны, молился с ней наедине, она постоянно обращалась к нему за советом и участием. В одном из видений к ней якобы явился Иоанн Креститель, в честь которого был наречен Жан-Батист. Предтеча показал ей книгу, в которой она была записана как Мари-Катрин-Жан-Батист. Двое слились воедино! Что за чудо! Менее набожные горожане уже хихикали и отпускали шуточки. Забеспокоились и священники вместе с паствой, раньше не сомневавшиеся в реальности и святости видений Мари-Катрин. Как не усомниться, когда священник пропадает у ложа полуголой молодой женщины в полуобморочном состоянии? Почему в ее видениях столько любви и страсти? Скромно ли, что тело провидицы так часто осматривают и трогают мужчины, проверяющие ее стигматы? И, наконец, главный вопрос: что, если видения посланы Мари-Катрин не Богом, а дьяволом? Мы уже видели, как в Салеме несчастные девочки описывали свои видения с демонической фигурой, держащей книгу, где записаны имена дьяволопоклонников. Вдруг Мари-Катрин является не Иоанн Креститель, а сатанинский морок? [8]

На ее беду, считалось, что демонические видения более распространены, нежели божественные. Все христианские течения утверждали, что Сатана навязывает людям грешные образы. Кто мог разобраться, какие мысли были святой молитвой, а какие – дьявольским соблазном? Обычно на этот вопрос отвечало церковное следствие; в случае Мари-Катрин это был Жан-Батист – священник-иезуит, вдвойне наделенный святостью, который доказывал, что она служит сосудом божественной страсти. Но ее здоровье страдало все сильнее: она постилась, рыдала, причиняла себе боль, время от времени впадала в ступор. В июне 1730 г. Мари-Катрин пригласили в монастырь в Ольюле, где за ней могли бы присмотреть монахини. Она провела там несколько месяцев, ее регулярно навещал Жан-Батист. Они вели переписку – Мари-Катрин диктовала письма своему брату. «Велико мое желание увидеть тебя, – писал ей Жан-Батист, – и увидеть все… пиши мне дважды в день». Потом ситуация резко обострилась. Осенью 1730 г. Мари-Катрин внезапно покинула монастырь. После бегства она сообщила родным и друзьям-священникам, что Жан-Батист злоупотребил своим саном, чтобы соблазнить ее и подвергнуть надругательству. По ее словам, она забеременела от него, а он пичкал ее снадобьями, чтобы вызвать выкидыш. Шокирующий поворот!

Обвинения Мари-Катрин для Тулона стали подобны ядрам при последнем обстреле, распространились по людным улицам, как чума. В цирюльнях и трактирах, на молитвенных собраниях и кухнях только и делали, что обсуждали подробности скандала. Не иначе, здесь поработал Сатана, смущающий божий люд! Не он ли наслал Мари-Катрин видения, обманув всех? Или он смущает ее сейчас, навязывая ложные воспоминания о надругательстве, чтобы опозорить Жана-Батиста? Этим демонические козни не исчерпывались. Вдруг с Сатаной сознательно сотрудничает как минимум один человек, а то и двое: невинная дева и святой отец? Вдруг кто-то в греховной паре околдовал другого, как в деле, которое разбирал французский суд за полвека до этого? Как еще объяснить такое внезапное исчезновение благодати? В конце концов некоторые открыто заговорили о том, что Мари-Катрин – ведьма, подпольная повитуха, убийца младенцев, соблазнительница, заморочившая своими чарами доверчивого священника. В ответ зазвучали противоположные обвинения: что их дорогая Мари-Катрин безвинна, это развратный святоша Жан-Батист Жирар – колдун, насильник и вообще подпольный акушер! [9] В потоке обвинений и встречных утверждений обоих обвиняемых уже наделяли свойствами, которые когда-то считались отличительными чертами ведьм: их подозревали в распущенности, в грешных познаниях о женском теле и о деторождении, в издевательствах над младенцами и в ереси.

Представим ужас, который вызвала у властей Тулона эта волна слухов. Городской епископ Луи-Пьер де ла Тур дю Пен-Монтобан счел Мари-Катрин сверходаренной и святой. Когда она объявила осенью 1730 г. о своем желании покинуть монастырь и поговорить с кем-нибудь из отцов церкви, он прислал за ней карету. По ее просьбе он назначил для нее нового исповедника, Николя Жирье, который должен был во всем ей помогать. Жирье выслушал ее претензии к Жану-Батисту. Обвинение в сексуальном насилии уже было тяжким, но к нему добавилось еще одно, куда более странное, что встревожило епископа. По словам Мари-Катрин, однажды Жан-Батист дунул ей в рот, и от его дыхания она преобразилась: больше не могла молиться, как раньше, просто не могла произносить слова молитвы. У нее появились сексуальные видения, после чего Жан-Батист принялся ее соблазнять. Опомнившись после транса, Мари-Катрин убедилась, что ее изнасиловали. Николя, новый исповедник, сказал епископу, что подозревает любовное колдовство. Дыхание в рот числилось среди множества иных способов колдовства. Это были гибкие чары, зависевшие от намерений того, кто дул: околдовать жертву или наделить ее оккультной силой. Человек мог вопреки своему желанию воспылать страстью к колдуну или стать уязвимым для нападения. С Мари-Катрин произошло, кажется, и то и другое.

Выслушав ее исповедь, Николя решил, что она околдована, но не только: он поверил, что она теперь одержима Сатаной. Это объясняло ее непристойные видения и то, что раньше она любила Жана-Батиста, а теперь возненавидела. Становилась понятна склонность причинять вред самой себе, ее болезнь. Николя боялся, что Жан-Батист вселил в нее дьявола. Он поделился своими подозрениями с епископом и подтвердил безутешной семье Мари-Катрин, что считает ее жертвой сексуального насилия и одержимой дьяволом. Кадьеры верили, что дьявол способен вселяться в тело человека и управлять им; это был благочестивый страх, восходивший к библейским временам, когда Христос изгнал из тела бесноватого «легион» бесов, переселившихся затем в стадо свиней. Двое младших Кадьеров были священниками и верили, что унаследовали умение Христа изгонять дьявола. Они приступили к ритуалам по очищению тела Мари-Катрин от Сатаны. Теперь в скандал были вовлечены не только епископ и отец Николя, но и два монаха, кармелит Этьен-Тома и доминиканец Франсуа. Епископ распорядился провести расследование. Происходящее бросало тень на его епархию, где за контроль над Мари-Катрин и ее историей соперничали теперь разные религиозные течения [10].

С одной стороны, иезуиты настаивали на невиновности Жана-Батиста, своего человека. Никакой он не колдун, на него клевещет безмозглая развратница, возомнившая себя святой! Тогда уж это она – ведьма-богохульница, обманувшая его своими выдумками о видениях. С другой стороны, о виновности Жана-Батиста заговорили монашеские ордена Тулона и даже протестанты. Они не выносили иезуитов за их высокомерие и скрытность. Критики иезуитов напоминали, что во французской истории уже случались приговоры священникам за колдовство – например, Луи Гофриди в Экс-ан-Провансе в 1611 г., а значит, Жан-Батист тоже мог оказаться колдуном. В былые времена обвинения в ведьмовстве использовались как оружие в столкновениях течений. Общество Тулона, и так неспокойное, пришло в негодование; под давлением обвинений и контробвинений сторонники Мари-Катрин и иезуиты обратились, минуя епископа, непосредственно к королю. Людовик XV направил их к высшему суду Прованса в Большую палату парламента – 25 судьям из знати, заседавшим в Экс-ан-Провансе, в 35 милях от Тулона, под властью короля, но вдали от него. Было решено, что с делом будут разбираться члены этого суда, для обеих сторон назначили юристов – прокуроров и защитников. То, что начиналось как локальное выяснение дела о сексуальном надругательстве, переросло в процесс над ведьмами в высшем королевском суде юга Франции, получивший европейскую огласку [11]. К началу судебного разбирательства в 1731 г. Мари-Катрин и Жану-Батисту были предъявлены обвинения в ведьмовстве согласно его туманному определению в эдикте Людовика XIV.

* * *

Досудебное следствие парламента склонялось к оправданию Жана-Батиста, отчасти потому, что многие чиновники, проводившие допросы, имели связь с орденом иезуитов. Некоторые считали, что, даже если священник допустил прегрешение сексуального характера, разоблачать его было бы неправильно, к тому же они не верили, что он колдун. Поэтому до начала процесса Мари-Катрин, согласно судебному ордеру, заключили в тулонском монастыре, сестры которого были связаны с иезуитами. Двух ее товарок, таких же поклонниц Жана-Батиста, заставили обвинить ее в обмане. По их утверждениям, она с самого начала намеревалась ввести Жана-Батиста в заблуждение, солгав о своих видениях. Монахинь из Ольюля попросили подписать заранее подготовленные показания с разоблачением ее приступов экстаза. Одну подвергли запугиванию за слова, будто Жан-Батист и Мари-Катрин у нее на глазах держались за руки и целовались. Священника из Ольюля попросили опровергнуть утверждения Мари-Катрин, пообещав за это не преследовать его за изнасилование 13-летней девушки. Распространялись порнографические картинки с Жаном-Батистом и Мари-Катрин, на которых она выглядела как проститутка. Все это казалось наблюдателям нелепостью и несправедливостью, предстоящий суд спровоцировал кампанию против религиозных властей Тулона и знати, заправлявшей судом-парламентом в Экс-ан- Провансе [12].

В конце февраля 1731 г. официальные повестки в суд еще раз продемонстрировали предвзятость парламента. Согласно им Мари-Катрин, ее новый исповедник Николя и ее братья обязаны были лично явиться на допрос, тогда как Жан-Батист мог на нем отсутствовать, направив вместо себя адвоката. Походило на то, что парламент изобретает судебную процедуру, исходя из политической целесообразности и пользуясь неопределенностью закона. Это впечатление укрепилось, когда Мари-Катрин подверглась допросу трижды, каждый раз по 11 часов. При ней разрешили находиться адвокату, но отвечать она должна была только сама. Ее не пытали, но запугивали и стыдили. Мари-Катрин была молодой женщиной небольшого достатка, жительницей закоулка, а допрашивали ее вельможи в бархате и горностаях, с богатым опытом судебной риторики. Их вопросы не записаны, но, судя по всему, они вели себя агрессивно. На последнем допросе Мари-Катрин сломалась: роняя слезы, она созналась, что ее рассказы о сексуальных домогательствах были ложью. По ее словам, отец Николя придумал обвинения против Жана-Батиста, на самом деле не соблазнявшего ее и не прибегавшего к колдовству.

Позднее Мари-Катрин утверждала, что перед допросом ее заставляли пить вино, из-за чего она была «сама не своя и не знала, что говорила». Кроме того, она получила анонимное письмо с угрозами и приказом отказаться от обвинений. Теперь, 6 марта, ее принудили сознаться Жану-Батисту, что она лгала. Но 10 марта в беседе со своим адвокатом она взяла свое признание назад и выступила с официальным протестом против принуждения, которое испытала со стороны парламента и тулонских властей [13]. Она больше не собиралась отступать. Ей позволили свидетельствовать в суде с участием адвоката Жана-Батиста Шодона, который перешел в наступление уже в самом начале суда, перед коллегией парламента. Он обвинял Жана-Батиста Жирара в колдовстве, «духовном инцесте» (насилии исповедника над подопечной), в принуждении к аборту и в ереси квиетизма – побуждении христиан к покорному приятию греховных побуждений. Им надлежало доверять своей совести и – по крайней мере, в карикатурной передаче адвоката – не противиться греху. Жан-Батист Шодон утверждал, что его тезка Жирар соблазнил Мари-Катрин при помощи магических и богословских доводов, приворожил ее, дунув ей в рот, а потом не велел сопротивляться влечению к нему. Но адвокат Жирара Клод-Франсуа Пазери де Торам сделал смелое заявление. Ведьмовство, сказал он, – это «детские сказки». Его клиент не заключал пакта с дьяволом – что за дурацкие фантазии! Не было никакого богохульства, святотатства или магии, во всяком случае, со стороны его клиента. Доводы насчет ведьмовства – атрибуты «философской школы», которым не место в суде [14]. Клод-Франсуа чуть было не сказал, что никакого ведьмовства вообще не существует.

В каком-то смысле это – наиболее важный итог дела Мари-Катрин Кадьер и Жана-Батиста Жирара. На этом процессе стороны обвиняли друг друга в ведьмовстве, и за несовместимостью этих обвинений меркла истина, а суд, столкнувшийся с противоречивыми определениями самого преступления, пришел в замешательство. Для проверки таковых определений не существовало прозрачной и приемлемой законной процедуры. Поэтому пошли громкие разговоры о том, что ведьмовство – выдумка. В конце концов, и Мари-Катрин, и Жан-Батист были глубоко верующими людьми. Разве такие могут быть наймитами Сатаны? Оба они ни в коем случае не были святотатственными богохульниками. При этом даже в королевском эдикте ведьмы больше не приравнивались к еретикам. И раз адвокат Жана-Батиста говорит, что его клиент не может быть колдуном, поскольку никаких колдунов и ведьм нет в природе, то, значит, Мари-Катрин тоже не может быть ведьмой. Еще больше путаницы добавляли неясные положения эдикта 1682 г. о самом преступлении и о каре за него.

Промедление пошло на пользу Мари-Катрин. Летом 1731 г., когда разбирательство возобновилось, в наступление пошел уже ее адвокат от парламента, Жак-Жозеф де Гофриди. Он добился ее освобождения из-под стражи и заключения самого Жана-Батиста Жирара. 30 июля, когда того привезли в тюрьму, собравшаяся у ворот двухтысячная толпа кричала: «Злодей! Дьявол! Колдун!» [15] Возможно, кто-то в толпе искренне верил в ведьмовство, но для большинства слово «колдун» стало удобным ругательством, особенно в адрес скрытных и суеверных людей вроде иезуитов. Толпа приняла сторону Мари-Катрин. Уже не звучало призывов тащить ее к позорному столбу, вместо этого требовали казнить священника. Мир изменился.

Однако многие вельможи в суде-парламенте еще мыслили по-прежнему. Парламент, все 25 человек, слышал показания, в том числе от более чем 120 свидетелей. Все они сидели на своих местах, когда коллегия из пяти человек, отобранных из общего числа за юридическую подкованность, зачитывала обобщенные прослушанные показания. Каждый из пятерки выступал самостоятельно и излагал свои умозаключения. Трое возложили всю вину на Мари-Катрин как на лжеясновидицу и требовали повесить ее за «злоупотребление верой и марание священных таинств». Другие двое членов коллегии, меньшинство, выступили с собственным заключением. По их мнению, Жан-Батист Жирар совершил сексуальное преступление и оказался еретиком, заслужившим повешения и сожжения. Мари-Катрин они предлагали заточить на три года в монастырь за ложь о своих видениях. Никто из пяти членов коллегии не принял ее притязаний на пророческий дар; двое сочли, что она подверглась изнасилованию, что не помешало им требовать для нее виселицы. После того как коллегия огласила заключение, вспыхнули беспорядки. Под окном камеры, куда водворили Мари-Катрин после заседания, собирались толпы ее сторонников. Они не верили, что Мари-Катрин совершала святотатства, богохульствовала, лгала, и не видели оснований ее казнить. Даже если коллегия судей сочла ее лжепророчицей, закон позволял отложить приведение приговора в исполнение. По мнению толпы, суд был постановкой: власть имущие – коалиция знати и духовенства – вступились за одного из своих и приносили в жертву простую горожанку.

На улице бесчинствовали толпы, парламент испытывал сильное давление. Перед тем как вынести приговор полным составом, всем 25 членам предстояло еще раз оценить все доказательства. Они должны были соблюсти справедливость, в противном случае могла грянуть революция. Снова были допрошены обвиняемые и свидетели. На допросе в конце сентября Жан-Батист с рыданием описывал, как Мари-Катрин обманула его. Та повторяла в начале октября, что невиновна. Следствие зашло в тупик. И тут Мари-Катрин сделала смелое предложение: она встретится с Жаном-Батистом Жираром лицом к лицу. Эта встреча в суде произошла 4 октября. Процесс обрел новую динамику: впервые вопросы задавала сама Мари-Катрин. Молодая женщина из трущоб прошла долгий путь и теперь «скромно и невозмутимо», как писал один из очевидцев, предстала перед Жаном-Батистом. Ее адвокат спокойно перечислил вменяемые ему преступления, она делала замечания от себя (часть протокола сохранилась).

По словам Мари-Катрин, он действительно ее соблазнил – не так ли? Он, называвший ее своим «божеством», обрюхатил ее, а потом пичкал снадобьями для выкидыша. Почему он не предоставил суду их переписку, все 80 писем? Разве не беременна от него «еще одна его поклонница»? Жан-Батист перебивал ее, обзывал потаскухой, опровергал ее утверждения. По общему мнению, Мари-Катрин выиграла партию: «Такая скромность, сила духа, твердость у девушки ее возраста, происхождения и образования выглядели чудом». При этом все обратили внимание, что в перечне обвинений от Мари-Катрин отсутствовало колдовство, Жан-Батист тоже не обвинял ее в ведьмовстве [16].

Окончательный приговор суд в полном составе вынес 10 октября 1731 г. Первым судили Жана-Батиста. Полностью его оправдали 12 из 25 судей, один в целом встал на его сторону, найдя, что, несмотря на глупое поведение, он не виновен в предъявленных ему обвинениях. Этот судья решил, что Жана-Батиста следует лишить сана, но этим наказание должно ограничиться. Меньшинство, 12 судей, решили, что его надо сжечь как колдуна, насильника (еще и совершившего преступный аборт) и еретика. Потом приговор вынесли Мари-Катрин. Не признали ее виновной в каком-либо преступлении 13 судей из 25. Проголосовали за ее заключение в монастырь или тюрьму на срок от двух до десяти лет за ложь и притворный мистицизм 12 судей. Парламент раскололся, но обоих, Мари-Катрин и Жана-Батиста, так или иначе оправдали. Закон и судебная процедура претерпели манипуляции для того, чтобы подсудимые покинули заседание свободными. Их отпустили, дела аннулировали. Поразительно, что никого не осудили ни за ведьмовство в традиционном смысле, ни за что-либо вообще. Это был последний в истории Франции процесс над ведьмами. Жан-Батист Жирар уехал на север Франции, где скончался спустя два года; «мало кто, даже из священников, считал его невиновным». Мари-Катрин, «поблагодарив судей», вернулась домой; по пути ее приветствовало множество людей, «поздравлявших ее и всячески проявлявших радость». После этого она исчезла из истории – вероятно, решила спрятаться [17].

* * *

Суд над Мари-Катрин и Жаном-Батистом стал поворотным моментом в истории подобных процессов. Главную роль в этом сыграло мнение, что ведьмовство – одновременно реальность и притворство. Исход процесса был чистым надувательством. Но суд все же постановил, что Мари-Катрин не повинна ни в каком ведьмовстве. Она не была виновна ни в святотатстве, ни в богохульстве, на нее не посмели повесить ни выдуманные убийства соседских детей, ни поклонение дьяволу. Никакой ведьмой она не была, как не был колдуном Жан-Батист. При этом обоих обвиняли в новых вариантах выдуманных демонологами преступлений, прокуроры упоминали как старые, так и новые определения ведьмовства. Еретический квиетизм, приписывавшийся Жану-Батисту, абсурдно связывали с дьявольским соблазном поклонения Сатане. Кроме того, Жану-Батисту пытались вменить «детоубийство» – посредством аборта, а не проклятий. Его и Мари-Катрин изображали сексуальными грешниками, вводящими людей в соблазн магическим способом – не на шабашах, вовлекая их в демонический культ, а просто заманивая в постель. Обоих обвиняли в клевете на почтенных людей и ядовитых словах, а не в убийстве путем колдовства и зелий.

В 1730-е гг. преступление ведьмовства превращалось уже в метафору других правонарушений. Это было вдохновляющее явление. Раз ведьмовство нереально и уже неподсудно, стало предметом частного суждения, значит, можно дать волю фантазии. К концу XVIII в., в период Французской революции 1789–1799 гг., такой возможностью вовсю пользовались французские радикалы. Если ведьма превращается из преступницы в жертву тирании, если девушке вроде Мари-Катрин угрожает зло в лице старых демонологов, судей и священников, то не сделать ли ее народной героиней революционных времен? К середине XIX в. первый французский историк Жюль Мишле возвел эту идею в ранг исторической ортодоксии.

В 1850-е гг. он и его жена Атенаис изучали французские процессы над ведьмами, в том числе суд над Мари-Катрин Кадьер. По их заключению, в этих реликтах суеверия проявилась предреволюционная слепота французского общества относительно религии. Чета Мишле отвергала традиционный католицизм и называла себя пантеистами, считающими, что миром правит универсальный дух. В результате альтернативного изучения процессов над ведьмами Жюль Мишле издал в 1862 г. необыкновенную книгу «Ведьма» (La Sorcière). В ней доказывалось, что французские «ведьмы» эпохи Средневековья и Возрождения тоже были пантеистками, только ранними: революционными языческими жрицами, знахарками и гипнотизершами, сплошь сексуально раскрепощенными и поддерживавшими контакты с древним божеством, несправедливо демонизированным и заклейменным Сатаной. Такое объяснение, предложенное Жюлем, было чепухой, но, безусловно, впечатляющей. Он доказывал, что ведьмы с воображением, будучи сексуально раскрепощенными, приобретали настоящую магическую власть и благодаря ей могли обороняться от посягательств феодальных владык. Их казнили, но они погибали овеянными славой мученицами. Для Жюля и Атенаис женщины, обвиненные в ведьмовстве в более близкие к ним времена, вроде Мари-Катрин, стали в той же степени жертвами патриархальных заговоров, как и их прабабки. Религиозный экстаз был для них самым эффективным способом сопротивляться тирании церкви и государства. Этих женщин следует прославлять как героинь!

Мари-Катрин, наверное, ужаснулась бы, узнав, что ее равняют с похотливыми языческими феминистками. Версия истории Мишле неверно представляет суд над ней: показательно, что он неоднократно называет ее Шарлоттой. Но он, вероятно, не ошибается, когда рисует Мари-Катрин уязвимой молодой женщиной, из которой развратные церковники лепили преступницу былых времен. Она была не ведьмой, а мечтательницей, желавшей от жизни большего.

При всех неточностях предложенную четой Мишле модель «ведьмы» подхватили ученые, романисты и суфражистки. Она вдохновляла женщин XIX в., затянутых в корсеты и лишенных прав, стремившихся играть новые роли [18]. «Что с того, что Мишле – самый недостоверный из историков? – спрашивала склонная к магии читательница. – Главное, что он самый своеобразный и выразительный» [19]. К концу XIX в. взгляды Мишле, разделяемые другими революционерами, распространились по Европе, меняя представление о ведьмовстве и превращая его в полезный ресурс для радикалов. Бывший инструмент режимов подавления, колониализма и религиозного фундаментализма, идея ведьмовства переродилась в источник вдохновения для пылких поборниц свободы. Многие последующие процессы имели дело уже не с реальными врагами-сатанистами, а с фигурой ведьмы как метафорой свободы.

8

Суд над Монтегю Саммерсом: сатанизм, секс и возрожденная демонология

В конце XIX в. менялись представления о сексуально допустимом, причем это касалось не только женской сексуальности, но и однополого влечения. Магия стала ассоциироваться и с гетеросексуальной свободой, и с гомосексуальностью, то же самое относится к новомодному мистическому экспериментаторству вроде пантеизма. Одной из свобод, которую станут затрагивать на будущих процессах над ведьмами, станет сексуальность, как и предсказывал Жюль Мишле в своей книге в 1860-е гг. Не все религиозные экспериментаторы занимали, впрочем, одинаковую сторону в дебатах о ведьмовстве и свободе, а были еще и неопределившиеся. Гей, называвший себя Монтегю, или Монти, Саммерс, описан в «Оксфордском словаре национальных биографий» как «литературовед, оккультист и эксцентрик», хотя, если стремиться к точности, он был и оккультистом, и антиоккультистом, современным демонологом и охотником на ведьм. Подобно Мари-Катрин Кадьер Саммерс обладал двойной магической идентичностью. Сегодня он известен в основном как любитель демонологии, переведший «Молот ведьм» Генриха Крамера на английский и познакомивший современного читателя с описанными там отталкивающими идеями. Но квалификация Саммерса как охотника на ведьм была столь же сомнительна, как у самого Крамера и у любого из других наших охотников на ведьм: Якова VI, Джона Каннингема, Мэтью Хопкинса, Джона Стерна, Сэмюэла Пэрриса. К охоте на ведьм он пришел тем же путем: его привел к этому коренной переворот в жизни, при котором он выглядел потерпевшим, и последующий суд. Монти Саммерса обвиняли и в мужеложстве, и в ведьмовстве.

В 1908 г. Саммерса назначили викарием в приход церкви Девы Марии в Биттоне близ Бристоля на юго-западе Англии. Сам он родился в Бристоле, в семье расчетливого финансиста. Его отец Огастес был магистратом, банкиром, пивоваром, в 1880 г., через год после рождения сына, он стал владельцем завода по розливу минеральной воды. Согласно данным переписи 1881 г., в доме Саммерсов также проживали дворецкий, кухарка, горничная и няня Монти, Энни; в 1891 г. к ним прибавилась младшая горничная. К тому времени у Огастеса и Эллен было семеро детей. Жили они в Теллисфордхаус, в нескольких сотнях ярдов от Бристольского зоопарка, в элегантном районе Клифтон. До детской Монти доносился львиный рык – звук, обещающий экзотические приключения [1]. Он был младшим среди детей Саммерсов. Старшего брата звали Герберт, пять сестер – Эллен, Фрэнсис, Эдит, Флоренс и Марион. Герберт покинул отчий дом в 1887 г., поступив в оксфордский Линкольн-колледж, так что с семи лет Монти остался в доме единственным сыном, любимцем семьи.

Монти обожал прекрасных женщин, которые его окружали. Он посмеивался над невежеством своих сестер, однако его автобиография усыпана их высказываниями. С отцом он конфликтовал, но в матери, Эллен, души не чаял. Его завораживали рассказы о ее школьных буднях в Париже в 1850-е гг. (Париже, который знал Мишле). Эллен вела там богемную жизнь, принадлежала к обществу более свободных нравов – во всяком случае, по сравнению с Бристолем. Всю жизнь Монти восхищался стремлением женщин к свободе и ее художественному выражению. Эллен восторгалась скандальной французской трагической актрисой мадемуазель Рашель, и Монти уна- следовал ее поклонение перед дивами: актрисами Эллен Терри и Сарой Бернар, романисткой Энн Редклифф с ее готическими фантазиями. Он любил женщин как собеседниц, но в 1890-е гг. стало ясно, что в смысле секса его влекут мужчины. В некоторых кругах на мужскую гомосексуальность смотрели сквозь пальцы, но к семьям провинциальных английских магистратов это не относилось. Осуществлять подобные желания и подавно было вне закона. Когда отец застал сына за чтением «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, где описано заключение автора, осужденного за соответствующие действия, он возмущенно спросил: «Эта гадость твоя?» Монти оказал ему отпор, просюсюкав женским голоском: «Да, папа, у меня есть все труды мастера!» Огастес заставил сына выбросить книги Уайльда: в Теллисфордхаус не будет либо их, либо самого Монти [2].

Монти знал, что он гей – тогда это называлось «аномалией» или «извращением», но вопреки ожиданиям отца не стыдился своих желаний, радостно принимал их. Огастес порол и отчитывал сына, но тот брал свое в школе: эксцентричный и напористый, он обрушивался на тех, кто отпускал грязные шуточки, и умел постоять за себя. Современники отмечали, что он «мягок и добр» с друзьями, но не дает спуску врагам. В жизни и на сцене он был хорошим актером, играл в любительских постановках и писал пьесы. Особенно он любил мелодраму с ее пылкими чувствами, красотой и насилием – оборотной стороной красоты. В детстве Монти ставил кукольные спектакли на сюжеты ренессансных драм, в том числе кровавой трагедии Джона Уэбстера «Герцогиня Мальфи» (The Duchess of Malfi) об инцесте времен короля Якова: роли исполняли куколки в атласных юбках с фижмами и в бархатных камзолах. Его тяга к драме – риску, столкновению, костюмированным ролевым играм и рисовке – все чаще переносилась со сцены в реальность. Подростком Монти наряжался как денди XVIII в.: повязывал галстук, щеголял во фраке и в багровых шелковых носках, помахивал тросточкой.

После оксфордского Тринити-колледжа, где он в основном бездельничал, и Гранд-тура[13] по Франции, Турции и Италии Монти принимает странное (на наш взгляд) решение: поступает в богословский колледж в городке Личфилд в Мидлендсе с намерением стать священником государственной англиканской церкви. Сам он не усматривал в своем поведении противоречий. Он искренне верил в Бога, а также в духов и во все сверхъестественное: в демонов, ангелов, вампиров и волков-оборотней. Почему бы не продолжать исследовать демонов и ведьм, проводя по воскресеньям церковную службу? Почему не быть одновременно священником и геем, почему не наряжаться щеголем времен Регентства и не влюбляться без памяти в юношей? Не все разделяли его точку зрения. Однако Монти вернулся в родные края, где сначала получил приход в городе Бате. Оттуда он перевелся в деревню Биттон, и там у него начались проблемы. Как ясно говорится в его биографии, «слухи об интересе к сатанизму и обвинение в мужеложстве, закончившееся оправданием, завершают этот этап его карьеры».

Об «интересе к сатанизму» мы еще поговорим. Но мужеложство было нетривиальным обвинением, означавшим, что у Монти было анальное совокупление с юношей. Это превращало его в изгоя. Стоит отметить, что в 1908 г. под «юношей» подразумевался несовершеннолетний; в разных контекстах это мог быть некто и моложе 21 года, и младше 16, даже 13 лет. В Англии Эдуарда VII сексуальный контакт с человеком младше 13 лет считался тяжким преступлением, когда же партнеру было от 13 до 16 лет, это было уголовно наказуемым. Но к закону и его толкованиям примешивались прочие законоположения о «грубой непристойности» (гомосексуальных актах) и проституции. Существовали также конфликтующие медицинские и психологические суждения о согласии и о возрасте половой зрелости применительно к конкретным случаям. Таким образом, «мужеложство» покрывало широкий спектр поступков, включая и то, что по нынешним британским законам относится к педофилии, и то, что считается добровольным гомосексуальным контактом. Подробностей предъявленных Монти Саммерсу обвинений не сохранилось, поэтому мы, увы, не можем определить, к какой из категорий они принадлежали.

Через несколько десятилетий биографы Саммерса попытались разгадать эту загадку. В 1950-е гг. монах-кармелит и литературовед Брокард Сьюэлл стал разыскивать соответствующую информацию. В 1957 г. он получил письмо от сэра Фрэнсиса Мейнелла, в то время редактора издательства Nonesuch Press, раскрывавшее один из источников слухов о мужеложстве – прихожанина из Биттона и распространителя клеветы. «Некто, – писал Мейнелл, – называвший себя прихожанином (церкви Саммерса), утверждал, что тот был викарием англиканской церкви, но потом лишен духовного сана после обвинения в мужеложстве. Еще раз подчеркну, что сам ничего не знаю о фактической стороне». Как продолжает Мейнелл, Саммерс «произвел на меня впечатление человека, изучавшего ранее оккультизм, но я не могу припомнить, на чем основывалось это впечатление». Сьюэлл и раньше слышал оба этих утверждения. Он ответил Мейнеллу, что, по его убеждению, Саммерса «никогда не лишали сана, что бы ни думали о его проступках в англиканской церкви». Саммерс «по своей воле перешел в римскую конфессию, то есть покинул англиканскую церковь и стал католиком». Тут любопытно то, что Сьюэлл использует слово «проступки». Он не отвергает обвинения, о которых слышал Мейнелл, а повторяет юридическое определение одной из категорий преступлений на сексуальной почве. Возможно, Сьюэлл был в курсе, что Саммерс обвинялся в половых контактах с юношей 13–16 лет [3].

Какой бы ни была правда, эти обвинения имели также отношение к книге Саммерса «Антиной и другие поэмы» (1907). В ней Саммерс спустя десять лет после суда над Оскаром Уайльдом открыто высказывает гомоэротические мысли. Юноша Антиной, возлюбленный римского императора Адриана, погиб загадочной смертью: ученые спорят, было ли это самоубийством или человеческим жертвоприношением. Антиной превратился в икону гомосексуальности. Саммерс описывает в стихах «горечь прощального поцелуя цезаря, сорвавшего цветок твоей невинности», задается вопросом, «не обагрил ли император твоей кровью алтарь на шабаше», и уподобляет ведьмовской шабаш гомосексуальной любви – все это на первой же странице [4]. Далее он намекает на гомосексуальное желание между Христом и Иоанном Крестителем, славит инцест брата и сестры, фантазирует о соблазнении Девы Марии Всевышним, воспевает «блестящие глаза» и «сладострастный восторг паренька, чьи влажные, как щербет, губы скрыты синим дымом сигареты». Современные издатели Саммерса пишут о его «Антиное» как об «одержимом желании шокировать всех и вся». При этом он всерьез стремился добиться «приемлемости неких способов любви и восхищения ими», оговариваются они, и надеялся положить конец «затхлому запрету гомосексуальности». Саммерс посвятил «Антиноя» такому же, как он, гей-активисту Жаку д’Адельсверд-Ферзену, французскому барону, с которым познакомился за границей.

Издание книги гомоэротических стихов с посвящением барону Жаку было, при всем бесстрашии, безумной выходкой для англиканского викария в 1907 г. За несколько лет до этого барон прославился скандалом из-за связей с несовершеннолетними юношами, употребления опиума и подозрения в участии в парижских черных мессах. Черными мессами называли тогда ведьмовские шабаши – посвященные Сатане католические богослужения, проводимые священниками-бунтарями. Неясно, имели ли они на самом деле место в том или ином виде – языческих экспериментов радикальных богемных персонажей, ролевых оргий на основе фантазий Жюля Мишле. Романисты и охочие до сенсаций журналисты сплошь и рядом выдумывали «черные мессы», но мало кто писал о присутствии на них дьявола, большинство сосредоточилось на сексуальных преступлениях. В этом контексте барона Жака обвиняли в «растлении» несовершеннолетних мальчишек на театрализованных вечерах, на которые заглядывали аристократы и священники. Барон был предан суду, приговорен к тюремному заключению и осмеян прессой. Молва о нем докатилась даже до прихожан Саммерса в Биттоне. Многие респектабельные англичане считали Париж вотчиной гомосексуалов и дьяволопоклонников. Эта наполовину реальная, наполовину вымышленная анархия приобрела мировую известность с легкой руки французского госслужащего Жориса-Карла Гюисманса, чей роман «Бездна» (Là-Bas) увидел свет в 1891 г. Автор в драматическом ключе описал все шокирующие измышления о парижской жизни, которые слышал или читал в исторических книгах [5]. С чем только не сталкиваются его герои: это и садомазохизм, и экзорцизм, и убийства, и спиритизм, и оргии, и всевозможные опыты с магическими ритуалами, ведьмовством и сатанизмом.

В наиболее шокирующем эпизоде «Бездны» герои попадают на «черную мессу» – ведьмовской шабаш в церкви, похожий на сходку в Норт-Бервике в 1591 г. Саммерса обвиняли в том, что он, «изучая сатанизм», пожелал повторить или на деле повторил нечто похожее, вдохновившись «Бездной». В романе «черную мессу» проводит священник-ведьмак, оскверняющий свой храм распятием с ухмыляющимся сексуально возбужденным Христом, после чего вся паства переходит к массовому совокуплению. Обнаженный священник оскверняет просфору, выкрикивая богохульства. Он поклоняется Сатане как божеству «людей, раздавленных несправедливостью», проституток обоих полов, эротоманов и революционеров – именно такими политическими провокаторами представлял себе ведьм Мишле. Саммерс впоследствии называл «Бездну» «гениальным трудом», «мастерским трактатом о сатанизме», примером «глубокой гадливости к любой посредственности». Он усматривал в ней отрезок непростого пути Гюисманса к «обращению» в католическую истину. В 1946 г. Саммерс сам издал этот роман. Вряд ли он когда-либо проводил черную мессу в церкви Биттона, но, судя по его редакторским комментариям, был увлечен самой этой идеей и узнавал в романе элементы своего религиозного пути. В 1920-е гг. он говорил своим знакомым – неясно, искренне или нет, – что «часто бывал на черных мессах в Брюгге, Брайтоне и Лондоне» [6]. В любом случае происходившее в Биттоне поражало местных прихожан. Доходившие до них слухи свидетельствовали о том, что Саммерс был сексуальным маньяком и колдуном. От него следовало избавиться.

* * *

Насколько известно, Саммерс не представал перед уголовным судом: его судили неофициально. В случае квалификации сексуальных преступлений в Биттоне как «легких» они подлежали бы рассмотрению в суде магистратов в Чиппинг-Содбери или в Глостере, но в первом сохранились протоколы за 1907-й, конец 1909-го и весь 1910 г.: среди поездных безбилетников, воришек и нарушителей правил дорожного движения Саммерс не упоминается. Глостерский суд разбирал более серьезные преступления, такие как покушение на мужеложество, попытка изнасилования, «развратные действия в отношении мужчины» и «половой акт с девушкой моложе 16 лет». За все это предусматривалось тюремное заключение сроком от трех месяцев до полутора лет. Но и в протоколах суда в Глостере нет упоминаний о Саммерсе [7]. Собственно, обвинения в мужеложстве редко рассматривались в уголовных судах. В сдержанном эдвардианском обществе подобное правонарушение было позорным, а его обсуждение было настолько болезненным, что это как бы налагало на него полный запрет. То, что отец Монти сам был магистратом, могло помочь ему выкрутиться. В отличие от многих других «ведьм» из книги Саммерса-младшего, происхождение, пол и выбор карьеры позволили ему, вопреки наклонностям, избежать суда. Ему повезло жить в эпоху, когда уголовные суды уже не разбирались с сатанинским колдовством. Он не совершил ничего подпадающего под Акт о ведьмовстве 1735 г. – не мошенничал, не предсказывал будущее, не гадал, – а потому его нельзя было преследовать как колдуна.

Но, невзирая на его привилегии, обвинения в «изучении сатанизма» имели для Саммерса ужасные последствия. Его судьбу решил неформальный суд внутри церковной общины. Подробности этого секретного следствия нам неизвестны, но судьей выступил, скорее всего, Генри Николсон Эллакомб, биттонский викарий. Он отличался своеволием, стремительностью решений, резкой и точной речью. Даже на девятом десятке он сохранял активность: занимался ботаникой и литературной критикой, путешествовал. Сменив в должности викария своего отца еще в 1850 г., Эллакомб посвятил себя улучшению среднего церковного образования: в 1851 г. он основал школу для мальчиков в надежде, что там из них будут «воспитывать хороших английских джентльменов-христиан». Занятия Саммерса сатанизмом и его гомосексуальность представляли угрозу этой цели, поэтому он не мог рассчитывать на снисхождение достопочтенного викария-консерватора. Можно представить, как тот вызывал Саммерса к себе в кабинет – как ежедневно поступал с другими своими подопечными – и крепко запирал дверь. Начинался допрос на тему обвинений, осуждение греха и безумия – стихов, одежды, замашек, чтения – Саммерса, самого его с ног до головы, неважно, был ли тот повинен в мужеложстве. Потом Саммерса уволили. В ярости и горе он покинул Биттон и англиканскую церковь [8].

Затем он тихо и быстро перешел в католичество. Как писал потом его биограф, это было и законным выбором вероисповедания, и удобным выходом из положения. Теперь он мог претендовать на сан в другой конфессии, никак не объясняя свой временный «простой». Саммерс переехал из Биттона в Лондон, где снял в 1911 г. квартиру по адресу 61, Оксфорд-Террес, Паддингтон. В 1913–1921 гг. он проживал по адресу 15, Итон-Род, Хампстед, а в 1927 г. его адрес значился как 4, Маунт-Арарат-Род, Ричмонд. Перед этим он перемещался по всему югу Англии – между Бекенхемом, Батом, Хертфордом, Оксфордом и Альресфордом. Сначала он переезжал к местам службы, так как семья отказала опозоренному отпрыску в средствах. Он преподавал в школах и колледжах латынь, французский, английскую литературу и историю. Больше десяти лет он был преподавателем в Центральной школе искусств (теперь это Университет искусств), еще четыре года – в школе Брокли в Луишеме (и то и другое расположено в Лондоне). Мало-помалу он устроился в жизни и стал зарабатывать, выгодно используя литературный и театральный энтузиазм своей молодости. Он издавал старые пьесы и трактаты, писал как внештатный автор рецензии, статьи и обзоры. К 1926 г. он уже приобрел достаточную известность, чтобы зарабатывать на жизнь пером. Он также основал театральную компанию, дававшую новую жизнь пьесам, не знавшим сцены с 1600-х гг., и работал с многими ведущими актрисами того времени: Эдит Эванс, Сибил Торндайк, Афин Сейлер [9].

Но даже и в 1930-е гг. у его переездов оставался скандальный душок: создавалось впечатление, что он спасается бегством. Невзирая на то, что он представлялся рукоположенным католическим священником, «отцом Саммерсом», соседи смотрели на него косо. Он исправно кадил и проводил регулярные богослужения в собственной часовне, а кроме этого устраивал бойкие вечеринки с такими же странноватыми гостями, как он сам. Некоторые были задокументированы. В 1928 г. у Саммерса несколько раз бывал политик Чипс Ченнон. Во второй раз они направились в часовню рядом со спальней Монти, где Чипс склонился перед алтарем и покаялся святому отцу в своих «соблазнах», а тот отшлепал его по голому заду туфлей с высоким каблуком и пряжкой. «Старый поп хотел меня соблазнить», – записал Чипс. Минуло полмесяца, а он все еще пребывал в смятении: «Как мне быть с Монтегю Саммерсом? Старый сладострастник “помешался на мне” [надо понимать, влюбился]. Звонит мне почти ежедневно, если не чаще». Чипс попытался отвадить Монти, но собственное желание взяло верх, и он посетил его снова. «Меня восхищает этот старый безумный священник-эрудит с его рассказами о ведьмовстве, колдовстве и эзотерике. После плохого ужина он отхлестал меня собачьей плеткой, получив от этого, похоже, бездну наслаждения». Больше Чипс к нему не наведывался: он заключил, что Монти «так же опасен, как и блестящ» [10].

Но при всей своей противозаконной и скандальной сексуальной активности, запрещенной как католической, так и англиканской церковью, Саммерс относился к своей вере и сану с полной серьезностью. В анкете для переписи 1911 г. он просто и ясно назвал себя «римско-католическим клириком». Он даже взял другое имя: перестал быть Огастесом Монтегю и стал Монтегю Джозефом Саммерсом. Вместо имени своего отца он взял имя отца Иисуса Христа. Биттонская история стала, что неудивительно, водоразделом в его отношениях с отцом: несколько лет он не желал зваться «Огастесом». Позже он добавил «Огастеса» к «Джозефу», хотя в строке нашлось место и для других имен: теперь он именовал себя «Альфонс Джозеф-Мария Огастес Монтегю Саммерс». Святой Альфонс основал в XVIII в. мужскую монашескую конгрегацию редемптористов, а также отстаивал значение чувственной красоты богослужения и был теологом искупления грехов – милости, которую Саммерс так жаждал получить от своей новой церкви.

Был ли он рукоположен в католические священники – для этого требовалась отличная от англиканской церемония, – так и осталось невыясненным. Для выпускника Оксфорда с дипломом четвертой степени, с позором изгнанного впоследствии из англиканской церкви, это маловероятно. По предположению биографов, он мог устроить себе при помощи сочувствующих знакомых частную, неофициальную церемонию. Так или иначе, католическое священство отвечало его пристрастию к драме и ритуалу. Он пошел дальше галстуков и алых носков студенческих времен и стал наряжаться в свободное время в похожую на платье сутану, а перед студентами и в театре представал во фраке, в плаще, в туфлях с огромными серебряными пряжками и в шляпе с полями, загнутыми с боков. Он носил уникальную прическу – завитки волос над ушами в подражание парику священника XVIII в., – за которую он получил от студентов прозвище «вигги»[14]. В 1920-е гг. Монти разгуливал по улицам Северного и Западного Лондона в своем историческом костюме – его фигура выделялась среди трамваев, грузовиков, клерков и молоденьких модниц. В 1924 г. он уже слыл знаменитостью в лондонских литературных кругах – настолько, что в лондонской газете Evening Standard появилась карикатура на него.

К 1927 г. печатные труды Саммерса приобрели немалую известность, и он даже позволил себе нанять молодого секретаря Джона Лотара. Тот помогал ему на службах в частной часовне – нестандартное занятие для секретаря, предполагавшее близкие отношения, особенно памятуя воспоминания Чипса Ченнона [11]. Потом, в начале 1930-х гг., Саммерс познакомился с Гектором Стюартом Форбсом, или просто Стюартом, ведь ему еще не исполнилось 20 лет. Он происходил из шотландской семьи, переселившейся в 1880-е гг. в Англию и открывшей в Лестере паб. Пара поселилась вместе в Оксфорде, где Саммерс сначала представлял Стюарта как своего «приемного сына». В 1930-е гг. они перебрались в Хов, пригород Брайтона на южном берегу Англии. Там, в доме 47 по Монтефиоре-Род, они жили более-менее открыто как пара геев, используя условное прикрытие – Саммерс привлекал Стюарта в качестве своего литературного секретаря. Стюарт ухаживал за садом, готовил еду и играл на пианино. Монти обрел семейный уют. Он одолел своих врагов, избавился от репутации гея-колдуна и добился признания как историк литературы, перебравшись с одной стороны демонологической границы на другую. Правда, по-прежнему ходили тревожные слухи об оккультизме. Монти и Стюарт гуляли по викторианским лужайкам со своим псом Корнелием Агриппой, таксой, названной в честь немецкого мага XVI в., которому молва приписывала фамильяра в облике пса. Саммерса преследовали сплетни о черных мессах; болтали, что теперь он устраивает их в Брайтоне.

* * *

При всей внешней респектабельности Саммерса его интерес к ведьмовству вовсе не угас. Его друг Джон Редвуд-Андерсон проницательно высказался о том, что переход в католичество «был для Монти как для актера новая роль, лучше соответствующая его таланту, или как новая сильная магия для фокусника» [12]. Всю жизнь он был актером и фокусником. В 1926 г. Саммерс написал книгу «История колдовства и демонологии» (History of Witchcraft and Demonology) для серии «История цивилизации» под редакцией президента Общества еретиков Кембриджского университета. В 1927 г. он выпустил «Географию колдовства» (The Geography of Witchcraft), в дальнейшем переводил и издавал европейские демонологические труды эпохи Средневековья и Возрождения. Среди них была «Одержимость демонами» (Demoniality) экзорциста Людовико Марии Синистрари (1927), «Изучение ведьм» (An Examen of Witches) судьи Анри Боге (1929), «Компендиум Малефикарум» (Compendium Maleficarum) экзорциста Франческо Мария Гуаззо (1929), «Демонолатрия» (Demonolatry) магистрата – охотника на ведьм Николя Реми (1930), «Открытие ведьмовства» (The Discoverie of Witchcraft) скептика Реджинальда Скота (1930) и рассказ об одержимой демонами монахине, сводившей с ума Жюля Мишле, «Признания Мадлен Баван» (The Confessions of Madeleine Bavent, 1930). Книги «Одержимость демонами» и «Признания Мадлен Баван» спонсоры признали непристойными и приговорили к уничтожению. Как обычно пишут об этой литературе, в ней совмещается интерес Саммерса к ведьмовству и то, что издатели называют «сексуальной психологией». Но при всей противоречивости эти книги создавали Саммерсу новую репутацию в литературных и исторических кругах. Он оказался в компании богословов, где выставлял себя знатоком древностей и восхвалял набожность и ученость коллег. Постепенно, благоразумными усилиями человек, ранее сам подозревавшийся в ведьмовстве, примкнул к демонологам.

В 1928 г. Саммерс завершил свой переход из ведьм в охотники на них, издав первый перевод на английский язык «Молота ведьм» Генриха Крамера. Это было не просто издание разящего ведьм демонологического трактата, какое мог бы предпринять любой ученый; Саммерса роднило с охотниками на ведьм восхваление этой книги как «великого труда, замечательного, невзирая на мелкие изъяны». Странная похвала параноидальной женоненавистнической фантазии о поклонении дьяволу! В своих занятиях демонологией, начиная с 1926 г., Саммерс повторял проклятия, которые Крамер призывал на головы ведьм, обвиняя их в подрывном культе. В свое время Саммерс сам был ниспровергателем основ, но теперь возраст и жизненный опыт как будто сделали его другим человеком – по крайней мере, с виду.

В 1920-е гг. бунтарями видели скорее коммунистов, нежели ведьмаков, Саммерс же усматривал между ними неразрывную связь. Первая глава его «Истории колдовства» называлась «Ведьма: ересь и анархия». В ней ведьма определялась как «живущая во зле, бич общества и паразитка, поклонница отталкивающей непристойной веры, богохульница, подпольная повитуха; темная советчица развратных придворных дам и прелюбодействующих волокит; поборница порока и нестерпимой продажности… анархистка» [13]. Он перечислял все обвинения, с которыми мы уже сталкивались в этой книге, словно они были непреложной истиной, и изображал жизнь обвиняемых в ведьмовстве клоакой греха и бунта: адюльтеры Хелены Шойберин, шабаши Энни Сэмпсон и Кирсти Сёренсдаттер, ересь и незаконнорожденные дети ведьм из Маннигтри, пакт с дьяволом Татабе, выкидыш, устроенный Жаном-Батистом Жираром для Мари-Катрин Кадьер, и т. д.… Остается без ответа вопрос, как все это сочеталось с его деятельностью.

Веря в магию наряду с Богом, ангелами и демонами, Саммерс искренне считал, что ведьмы обладали властью и поклонялись Сатане, чтобы ее заполучить. В своей «Истории…» он признавался: «Лично я верю, что в такой пагубе присутствует сила творить зло и даже разрушение и что смертоносная анафема (проклятие), исторгнутая с концентрированной ненавистью и со всей энергией воли, может нести несчастье и даже смерть». Он доказывает, что ведьмы в дополнение к словесным проклятиям и к изготовлению восковых фигурок (чем промышляла Энни Сэмпсон) прибегали к ядам вроде цикуты или белладонны (паслена), как описывалось в Эдикте Людовика XIV. «Признания ведьмы – всего лишь истерики и галлюцинации, но деяния их содержат все эти омерзительные, чудовищные факты!» – беснуется он. Он уже говорил Чипсу Ченнону, что ведьмы участвуют в еретическом заговоре, «поклонении дьяволу и буйстве. Разумеется, все это окроплено коммунистическим, сатанинским, садистским влиянием и имеет в высшей степени подрывной характер». Ведьмы – «сознательные враги закона и порядка, заядлые анархистки, которые ни перед чем не остановятся, идя к своим целям. Террор и тайное убийство были самым частым их оружием», а их кредо – «попросту сатанизм».

В их бунте, продолжает Саммерс, прослеживается и сексуальный элемент. После того как Сатана представал в облике животного, например козла, ведьмы устраивали оргии. Основную роль в заговоре, по мнению Саммерса, играли мужчины, «каждый из которых овладевал своими преспешницами так скоро, как только мог». В случае зачатия ребенка его приносят в жертву по языческому обряду, и он «гибнет в пламени». Женщины целуют зад дьявола, внимают его проповедям, выкапывают трупы, пожирают мертвых детей и все такое прочее – иными словами, Саммерс верил во все вымыслы демонологов, даже в самые нелепые. Кажется, ему не приходило в голову, что под всеми этими россказнями почти нет доказательств, что они опираются на монашеские фантазии о религии, сексе, женщинах и материнстве и вдобавок вырывались у беззащитных подозреваемых пытками и запугиванием. Ему нравилось все это представлять [14]. Он больше не отождествлял себя с ведьмами – невинными жертвами или героинями, встававшими на законную борьбу против клеветы консервативных недругов; он сам подхватывал клевету.

* * *

История Монти Саммерса – быль о том, как гонимый сам становится гонителем, обвинявшийся в ведьмовстве сам превращается в охотника на ведьм; именно это и происходит раз за разом в нашем повествовании. Многие охотники на ведьм воображали себя жертвами. Сын лавочника Генрих Крамер боролся с обвинениями в растрате и ереси; король Яков VI опасался бунтовщиков и женился по принуждению; Джон Каннингем боялся, что ведьмы-саамки убивали губернаторов Финнмарка; колониальным властям Виргинии грозила бойня и восстание; английские пуритане перенесли тяготы гражданской войны и эмигрировали, спасаясь от англиканства; Сэмюэл Пэррис выпрашивал у прихожан прибавку жалованья и боялся индейских томагавков. И каждый вымещал свой страх на ведьмах, зная, что рыльце у него в пушку, и используя охоту на ведьм, чтобы отвлечь внимание от собственных грехов и преступлений.

У Монти Саммерса было больше причин, чем у большинства из них, считать себя жертвой угнетения. Его действительно преследовали за сексуальную ориентацию и за тягу к практической магии и даже подвергли суду за сатанизм и гомосексуальность – в той степени, в какой подобный суд был возможен в эдвардианской Англии. Он напялил маску демонолога отчасти с целью отразить атаку – как оказалось, небезуспешно. Сам он не охотился на ведьм, а рассказывал о них, как умел, одновременно подталкивая к охоте на них других.

Справедливо ли преследовали Саммерса за растление малолетних? Если у него были половые контакты с юношами моложе 16 лет, то по нынешним британским законам он подлежал бы суду как сексуальный маньяк. Среди его друзей были мужчины, посягавшие на десятилетних мальчиков, а, как известно, нежелательное сексуальное внимание в детстве оставляет пожизненную психическую травму. Саммерс и его дружки собирались на Капри, где поселился Жак д’Адельсвард-Ферзен; о том, что происходило на этих сборищах, ничего не известно. Однако не все в этой группе были одинаковыми. После Биттона Саммерс ни разу не подозревался в сексе с несовершеннолетними, и это несмотря на его долгую преподавательскую карьеру в учебных заведениях для мальчиков. В ответ на просьбы его биографов в 1960-е гг. многие из учеников вспоминали его с теплотой. Знавшие его люди часто симпатизировали ему, хотя он не был чужд затяжных конфликтов, отличающих среду литераторов. Актриса Сибил Торндайк называла его «забавным… неизменно веселым», но при этом любителем «скабрезных» анекдотов о «черной магии и дьявольщине, о разных видах разложившихся религий и древних верований». Его биограф Брокард Сьюэлл допускает, что некоторым «Монтегю Саммерс казался зловещим» и что у слухов о его участии в ведьмовских обрядах были «серьезные основания». Ему было известно не больше, чем кто-либо о нем знал и когда-либо узнает [15].

* * *

Монти Саммерс умер в 1948 г. в Ричмонде в последнем своем доме по адресу 4, Диневор-Род. Он все оставил Стюарту, которого похоронили в одной с ним могиле в 1950 г. На момент смерти Саммерса его сексуальная ориентация оставалась в Британии незаконной; так продолжалось еще 19 лет, после чего она стала допустимой только при добровольном согласии для взрослых старше 21 года. Неудивительно, что о его жизни известно немного, а известное оспаривается. Правда о нем недоступна: мы можем сказать только, что из жертвы охоты на ведьм, подсудимого – заслуженно или нет – он сам стал охотником. Одной из его последних литературных работ стало предисловие к книге Фредерика Кая «Колдовство и магия Африки» (1947) – тема, все больше интересовавшая антропологов. В книге объяснялось:

Сатанисты, правильно говоря дьяволопоклонники, существовали с незапамятных времен, существуют до сих пор и действуют сегодня… Материальных свидетельств культа Сатаны, обыденного ведьмовства, проведения черной мессы, ведьмовских шабашей, сопровождающихся ужасными практиками, включая человеческие жертвоприношения, набирается более чем достаточно… Это озадачивает неразвитые умы, особенно в Африке, свойственные всему этому сила и злобность вызывают леденящий ужас, сулят мор, неурожай, смерть и разрушение.

В своем предисловии к книге Саммерс соглашается с ее автором. Он пишет:

Отрицать существование зла в мире невозможно… В изученных мною свидетельствах о ведьмовстве, или магии, или колдовстве на всем Европейском континенте, в Испании и России, в Англии и Италии, обязательно попадаются, и не раз или два, а постоянно, систематически и единообразно, одни и те же верования, одни и те же невероятные события, необъясненные и (насколько известно сегодня) необъяснимые. Ушли в прошлое времена, когда так называемая Наука могла высокомерно отрицать это явление… Оно имеет место… Бесполезно, антинаучно, противно богословию, попросту неправильно отрицать сам этот факт.

Читая книгу Фредерика Кая, продолжает он, «я не перестаю проводить параллели между его текстом и страницами таких авторов, как Генрих Крамер». Он видит сходство между африканскими плясками и танцами на «большом сборище ведьм в проклятой нортбервикской церкви». Саммерс полагает, что в целом «мастерский труд Кая показывает, на что способны ведьмовство и магия в Африке и что оно творит у нас». Следующие три главы этой книги показывают, что подобная вера в реальность ведьмовства сохраняла значение в начале ХХ в. и кое-что значит даже в начале XXI в. По всему миру обвинения в ведьмовстве приводили и продолжают приводить к судам над невиновными людьми и к их гибели – не только в Африке, но и в Европе и в Северной Америке [16].

9

Суд над Джоном Блаймайером: индейское пау-вау и бедность в Пенсильвании

Бывает, что искрой, из которой разгорается процесс над ведьмой, становится что-то совершенно неожиданное. Так, в 1928 г. в районе Йорка в Пенсильвании ею послужила… бетонная дорога. В 1916 г. американское правительство приняло закон о дорожном строительстве. При условии, что прокладка мили бетонного шоссе стоила менее 10 000 дол- ларов, местные власти могли обращаться к центральным за средствами на превращение своих проселков в автомобильные дороги. Теперь грузовики фермеров быстрее доезжали до городских рынков, жители сельской местности могли добираться до городских предприятий и работать на них. Заодно стали проще поездки к сельским ведьмам. К югу от городка Йорк дорожники решили залить бетоном «Путь Саскуэханны» – тропу вдоль берега реки, названную так в честь народа ирокезов-ленапе-саскуэханнок. Дорога была готова в 1923 г. Вечером 26 ноября 1928 г. по новому ровному шоссе Саскуэханна некий автомобиль быстро преодолел 13 миль южнее Йорка. За рулем сидел управляющий лесопилкой Клейтон Хесс, рядом с ним дремала его жена Эдна, уставшая после смены на фабрике дверных сеток. На заднем сиденье они везли Уилберта, 18-летнего брата Клейтона, 32-летнего Джона Блаймайера и 14-летнего Джона Карри. Клейт и Эдна высадили пассажиров у Хеймтауна, и те, покинув бетонку, побрели по ухабистому проселку в Ремайерс-Холлоу, где намеревались посетить (а потом убить) «ведьмака» [1].

Так называли пожилого фермера Нельсона Ремайера. Много дней до наступления 26 ноября Джон Блаймайер ломал голову, как ему отдубасить и даже убить Ремайера, которого он подозревал в ведьмовстве; молодежь – Уилберта Хесса и Джона Карри – он взял с собой, чтобы те не дали старику сбежать. Блаймайер верил, что его приступы тревожности, депрессия, отвращение к еде, бессонница и потеря трудоспособности вызваны проклятьями Ремайера. Он считал, что Нельсон обладает колдовским даром целительства, но при этом может использовать свои способности во вред своим врагам. Джон не понимал, чем умудрился прогневить старика, но твердо верил, что тот его сглазил. Позднее, в январе 1929 г., на суде над тремя сознавшимися убийцами, выяснилась еще одна сложность психики Блаймайера: Ремайера убили не только за то, что был ведьмаком; ведьмаком в некоторой степени считал себя и сам Блаймайер. Он верил в свой колдовской дар, пространно обсуждавшийся на суде, что дало журналистам основание окрестить его «процессом над ведьмой».

Говорить в данном случае о «ведьмах» было не совсем верно, так как Блаймайер и Ремайер практиковали колдовство пау-вау, позаимствованное у коренных североамериканцев. Европейские колонисты называли индейских шаманов колдунами пау-вау; само это слово пришло из языка племени алгонкинов. Так эти индейцы называли состояние транса, с помощью которого они заглядывали в будущее и исцелялись. У Блаймайера и Ремайера эта североамериканская традиция смешалась с народной магией пенсильванских немцев – выходцев из Германии, осевших в округе Йорк. Их народные колдуны назывались хексенмейстерами, чернокнижниками. Их магия пау-вау якобы могла побороть наведенную другими ведьмами порчу и обратить злые чары на них самих при помощи устных или письменных заклинаний, молитв и защитных символов – крестов, звездочек, кружков. Практиковавшие эту смешанную традицию верили в добрую силу своих чар, совсем как Энни Сэмпсон и Джоан Райт. Они пророчествовали, исцеляли и благословляли своих клиентов, защищая их от «черной магии». Но какими бы благими намерениями ни руководствовались колдуны пау-вау, результаты их усилий зависели от их веры в то, что остальные – тоже ведьмы. Так Блаймайер и Ремайер стали соперниками, славшими друг другу проклятия. Фактически Блаймайер перестал считать Ремайера колдуном пау-вау и перевел его в разряд ведьмаков; Ремайер представлял для него такую опасность, что заслуживал смерти. С точки зрения Блаймайера, безобидную немецко-индейскую магическую традицию пау-вау Ремайер превратил в оружие, за что подлежал казни.

Журналисты, освещавшие процесс Джона Блаймайера, не разбирались в культуре пенсильванских немцев и ошибочно писали о любом пау-вау как о ведьмовстве – нехристианском языческом заблуждении. На самом же деле такие практики, подобно молитвам Энни Сэмпсон, имели глубокие христианские корни и часто включали прямые обращения к Создателю или к Христу. Колдуны пау-вау считали своим долгом «проливать на приходящих к ним за помощью милость всемогущего Господа и благословения, расточаемые Им всем искренне алчущим» [2]. Эти различия между доброй и злой магией было, однако, слишком сложно понять наблюдавшим за процессом 1929 г., и многие из них приходили в ужас оттого, что еще находятся современные американцы, верящие в ведьмовство. Нью-йоркскую писательницу Теду Кеньон поразило убийство Ремайера: оно «разом избавило большую часть страны от удобного убеждения, что все ведьмы мертвы, как Макбет, и заставило банкиров, домохозяек и водителей грузовиков сокрушенно качать головой». Это убийство вдохновило Кеньон написать книгу «Ведьмы еще живы», но, что важнее, оно показало, что в год переиздания Мон- ти Саммерсом «Молота ведьм» Генриха Крамера охота на ведьм никуда не делась и по-прежнему способна уносить жизни [3].

На протяжении шести лет смерть медленно кружила вокруг Нельсона Ремайера, пока не наступил ноябрь 1928 г. Все это время Джон Блаймайер, боясь, что его прокляли, в отчаянии стучался в двери разных докторов и колдунов пау-вау, умоляя вылечить его и подсказать, кто навел на него порчу. Колдуны могли быть лавочниками, продавцами и чернорабочими, белыми или черными, мужчинами или женщинами; в местах проживания пенсильванских немцев их насчитывалось немало. Многие трудились на консервных, машиностроительных и сигарных фабриках маленьких городов штата, раскиданных среди его зеленых и желтых полей. Зная о репутации Ремайера как знахаря, Блаймайер сперва появился у него по этой причине и возвращался, по собственным словам, еще дважды. Он даже помог тому вскопать картошку. Но лучше ему не стало. Он продолжил поиски. Еще четыре колдуна не сумели указать на того, кто навел на него порчу. Наконец опытная колдунья пау-вау Эмма Кнопт нашла столь желанный для Джона ответ: она подтвердила крепнувшее у него подозрение, что ведьмаком был сам Нельсон Ремайер.

Для изобличения ведьм Эмма просила клиентов приносить ей доллар, класть его на ладонь и задумываться о том, кто бы мог их проклясть. Банкнота была, наверное, полезным инструментом гадания, ведь на ней красуется портрет, почти фоторобот. Еще на ней написано in God we trust[15] – чем не священный текст? Доллар служил залогом оплаты услуги: Эмма оставляла его себе. Когда клиент расставался со своей денежкой, она говорила, что у него на ладони должен появиться лик – не Джорджа Вашингтона, а того, кто заколдовал страдальца. По утверждению Блаймайера, при посещении Эммы Кнопф осенью 1928 г. он видел лицо Нельсона Ремайера [4]. Эмма научила его, как избавиться от проклятья: для этого требовалось похитить колдовскую книгу Ремайера – руководство для хексенмейстера «Пау-вау, или Давно утраченный друг» (Pow-wows or the Long Lost Friend). Его сочинил за сто лет до этого пенсильванский печатник Джон Джордж Хохман, чтобы поделиться собранными им заклинаниями и формулами снадобий («хорошее средство от колик», «как заставить кур нести много яиц», «как помогать заколдованным»). Ремайер вроде бы пользовался этой книгой для борьбы с ведьмами, хотя Эмма Кнопт и Джон Блаймайер подозревали, что на самом деле она нужна ему для колдовства. По словам Эммы, Блаймайер собирался завладеть его книгой и сжечь ее. Еще он планировал отрезать у Ремайера прядь волос и закопать ее на глубине восемь футов. Обе задачи были трудными, но не невозможными; об убийстве Эмма даже не помышляла. Она думала, что книгу или прядь Ремайера можно будет раздобыть каким-нибудь безобидным способом. Как мы знаем, Блаймайер замышлял нечто иное.

Пока разворачивалась эта интрига, в фантастический мир Джона Блаймайера оказался втянут фермер Милтон Дж. Хесс. Они случайно познакомились в жаркий августовский день, когда у Милта, работника Пенсильванской компании по изготовлению инструментов, был перекур. В Йорке многие такие предприятия использовали низкооплачиваемую рабочую силу невысокой квалификации. Стоя в проходе позади мастерской, Милт увидел во дворе типового домика напротив, на Норт-Джордж-стрит, высокого худого молодого человека. Милт помахал ему рукой, Блаймайер представился, назвавшись Джоном Олбрайтом, – позже мы поймем, почему он не назвал своего настоящего имени. Милт спросил, где тот работает, Джон ответил, что сигарочником на ближней фабрике. Милт сообщил ему, что у его семьи есть ферма площадью 14 акров на Ченсфорд-Пайк в Лидерс-Хейт к югу от города. Урожай там, дескать, ни к черту, скотина хворает, люди тоже, куры разбежались. Джон в ответ поведал ему о своем недуге: мол, он чахнет, не спит, не ест. Все потому, что на него навели порчу. Вопрос: не страдает ли от злых чар ферма Хессов? Уж не Нельсон ли Ремайер замешан в этом [5]?

Если так, продолжил Джон, то он мог бы помочь Милту. Сам он снимать проклятия не умеет, но готов использовать свои познания по части пау-вау на благо других за скромное вознаграждение. Некоторые заклинания Блаймайера сохранились в письменном виде:

Возлюбленный наш Господь-Избавитель, Христос,

Подвергнут был многим истязаниям,

Но никто над ним не сжалился.

Но не саднят, не гноятся, не гниют раны Его.

Иона был слеп, но смилостивился над ним

Ангел Небесный и заговорил с ним.

Муки Твои, как святые раны,

Не запечется кровь Твоя, не загноятся язвы Твои,

От них возьму я воду и кровь

Для мук и страданий NN,

Свят тот, кто врачует язвы и раны. +++

Три креста в конце означают, что колдун пау-вау должен трижды осенить крестным знамением своего клиента, NN (то есть кем бы тот ни был). Все это, в сущности, очень похоже на заклинания Энни Сэмпсон, звучавшие в конце XVI в. по другую сторону Атлантики, и очень возможно, что они, попав к американским поселенцам, показались бы знакомыми Джоан Райт и Татабе. К схожим заклинаниям прибегал и Ремайер («Ушиб, не гори, ушиб, не мокни, ушиб, не кровоточи, покуда не разродится Богоматерь новым сыном. +++»). По горькой иронии судьбы, он и его убийца были фактически одинаковыми целителями пау-вау – людьми, пытавшимися творить благие чудеса [6].

За свою долгую трудную жизнь Нельсон Ремайер уже успел пострадать из-за своего колдовства. В 60 лет он жил один, потому что жена Элис ушла от него из-за его преданности клиентуре. Как объясняла она сама, к ним приходило слишком много народу, людей вроде Джона Блаймайера, убогих чудаков, еще и остававшихся ночевать. Нельсон приглашал их ужинать и потом часами прорицал и молился. С таким одержимым пау-вау мужем невозможно жить, заключала она. Еще он интересовался политикой, в доме висели плакаты кандидатов-социалистов. В округе Йорк профсоюзная деятельность и забастовки считались проявлениями большевизма. Память о недавней революции в России еще не померкла, поэтому даже умеренный социализм казался работодателям подрывным и атеистическим – так же, как Монти Саммерс видел в нем проявления сатанизма. Утомленная мистицизмом и политическим радикализмом Нельсона, Элис перебралась в пустовавший дом в миле от него, забрав с собой двух дочерей. Нельсон мог поддерживать связь с ней и с детьми, но в его старом семейном доме, Ремайерс-Холлоу, они больше не жили [7].

Спустя годы после смерти Ремайера соседи припоминали, что некоторые его критиковали, считая отшельничество «странным образом жизни» для женатого мужчины. Всем было известно, что его родители тоже жили раздельно и не вступали в брак. Как незаконнорожденный сын Нельсон и так был аномалией для своего консервативного окружения, а теперь остался под старость один. Половина людей на разбросанных по округе фермах носили фамилию Ремайер и приходились ему родственниками, но он жил отшельником. Это повлекло за собой практические и социальные последствия: семья озна- чала бы совместный труд и единство в вере. Никто не помогал Ремайеру ухаживать за скотом, собирать урожай, что-либо чинить, поэтому он искал клиентов для своего пау-вау частично как компанию, частично как источник дохода, частично потому, что некоторые из них, подобно Блаймайеру, платили ему за колдовство той или иной помощью по хозяйству. Часто к нему обращались вороватые оборванцы, бродяги, искавшие, где приткнуться в тяжелые времена. К этой категории отчасти принадлежал и Блаймайер. Хотя Ремайер делал все, что мог, чтобы ему помочь, сочувствуя его проблемам, Блаймайер стал подозревать, что с Ремайерс-Холлоу и с живущим там отшельником не все чисто.

Дом Ремайера представлял собой изящное деревянное строение в два этажа на Ремайер-Холлоу-Род – извилистом проселке вдоль реки Кодорус-Крик. Там не было ни электричества, ни воды, зато рядом журчал источник. Подобно многим фермерским домам его окружали ветхие сараи, хлевы и разный полезный в хозяйстве мусор. Нельсон выращивал овощи, держал кур, несколько коров, мула, пару лошадей. Мрачность дому придавала его затерянность в лесу и облезлая краска на стенах. Летом там было хорошо: солнце согревало широкие листья, по заросшим густой травой прогалинам выхаживали олени; но осенью листва опадала рано, а зимы были темными и холодными. Долгими месяцами деревья стояли голые, свистела метель, в домишках властвовала стужа, если не топились печи. Потому Ремайер и затопил печь для троих молодых гостей, пожаловавших к нему поздним ноябрьским вечером 1928 г.: Джона Блаймайера, Джона Карри и Уилберта Хесса (Хесси). Блаймайера он помнил как давнего своего клиента пау-вау и совершенно его не боялся. К тому же Блаймайер и Карри побывали у него накануне. Теперь они привели третьего, Хесси. Ремайеру не приходило в голову, что они явились за его сокровищем, книгой «Пау-вау, или Давно утраченный друг», за прядью его волос или за чем-то еще [8].

Накануне Блаймайер и Карри не сразу застали его дома и заглянули к его жене Элис, чтобы о нем справиться. По словам Блаймайера, та злилась на мужа. Она презрительно сказала, что он может пропадать на ферме Гледфелтера, «милуется там с Эммой Гледфелтер». По словам Блаймайера, она обозвала Нельсона «старым бесовским петухом», но скорее всего эти слова принадлежали ему, а не ей. Блаймайер и Карри вернулись к Ремайеру и в этот раз застали его дома. Как показывал потом Карри, они поговорили с ним о «колдовстве», и лично у него хозяин дома вызвал страх. Блаймайера поразил вдруг высокий рост Ремайера – более шести футов – и ширина плеч. Поэтому он решил, что лучше будет вернуться к нему назавтра уже втроем: двое будут его держать, а сам он отрежет прядь его волос, заберет его книгу… или что похуже. Он не размышлял о том, почему необходимо прибегнуть к насилию; то ли оно составляло часть привычного лечения от порчи, то ли так он решил совладать с ведьмаком. К тому же наступила ночь. Ничего не подозревающий хозяин дома предложил гостям переночевать в гостиной, у печи.

Как нам известно, следующим вечером Блаймайер и Карри вернулись, захватив с собой Хесси. Ремайер снова радушно принял гостей, принес дрова, затопил печь, зажег лампы. Возясь с огнем, он повернулся к гостям спиной. Троица дружно на него набросилась. Блаймайер разломал об его спину табуретку, бил его кочергой, Карри и Хесси – поленьями и кулаками. Ремайер отбивался, швырял им деньги, а поняв, чего им на самом деле надо, крикнул: «Дайте встать, я принесу книгу». Но они продолжили его бить и пинать, пока он не затих. Тогда они связали его веревкой, надели на шею петлю вроде той, которыми когда-то душили ведьм. Тут двое молодых парней поняли, к своему ужасу, что он умирает, а может, уже мертв. Они ничего такого не планировали. Как было потом установлено, смерть Ремайера наступила через считаные минуты после нападения.

Все трое запаниковали – но не настолько, чтобы не обшарить письменный стол убитого и не забрать несколько монет. Колдовское руководство они не нашли. Блаймайер решил, что раз Ремайер мертв, то прядь его волос забирать не стоит, как и закапывать его на глубину восемь футов. Как он холодно сказал потом, все равно тело скоро похоронили бы. Убийцы промыли те места, где, как они считали, могли остаться их отпечатки, накрыли труп соломенным матрасом и подожгли, облив ламповым маслом. Если дом сгорит, рассудили они, ведьмака сожрет пламя, а вместе с ним и улики. Но, выйдя в холодную темень, они заметили какое-то движение, «какую-то тень», как выразился Блаймайер. «Тень попятилась назад, на дорогу…» Испуганные убийцы бросились в лес и в отчаянии заметались между деревьями, пока с испугу не преодолели девять миль до фермы Хессов. Они не стали ждать, пока пламя охватит весь дом, и не увидели, что этого не произошло и что следы их преступления уцелели. В дальнейшем следствие сочтет тот факт, что преступники не стали срезать прядь волос убитого и не забрали его книгу, доказательством того, что их мотивом было заурядное убийство [9].

Неужели? Нет, перед ними стояла цель не похитить жалкие гроши, а одолеть могущественного колдуна. Собирались ли они убить Ремайера? Может, Блаймайер и хотел этого. Ведь просто срезать прядь волос Нельсона и похитить книгу «Пау-вау, или Давно утраченный друг» можно было бы и у спящего. Блаймайер говорил Клейту Хессу, что ему предстоит только магическое столкновение с Ремайером: «Я должен подействовать на его мозги (при помощи пау-вау). После этого он будет в моей власти». Но, попав в дом Ремайера, он тут же прибег к физическому насилию и вместе с двумя парнями забил его до смерти. На заданный на суде вопрос: «По-вашему, правильно убивать человека, наведшего на вас порчу?» он спокойно ответил: «Да, думаю, это правильно». При этом он отрицал, что сразу после ареста сознался, будто задумал одолеть Ремайера, что ударил его табуреткой и чиркнул спичкой, чтобы сжечь тело. В конце концов он пришел к следующей версии: «Я не участвовал в убийстве». Когда его спросили после этого: «Вы собирались убить Ремайера?», он твердо дал отрицательный ответ. Это шло вразрез с его ясным заявлением, что убить колдуна – «правильно», а также с многими поступками в день убийства. Кто такой Блаймайер? Жестокий коварный убийца? Или незадачливый простак, случайно убивший Ремайера из-за того, что голова его была забита ведьмовством? [10]

* * *

Детство и юность Джона Блаймайера полны противоречивых свидетельств относительно его «колдовского» статуса и отношения к занятиям Ремайера. Он родился в Рождество 1895 г. в поселке Норт-Хоупвелл близ Йорка у Мэгги и Эмануила Блаймайер, плетельщиков корзин. Семья перебивалась с хлеба на воду; как потом написал один их знакомый, «они ходили в обносках», их размеренную жизнь не нарушало ничего, кроме редких актов ведьмовства. В детстве Джон часто болел и страшно боялся ведьм. Родители приглашали практикующих пау-вау, чтобы он меньше боялся, но это не помогало, наоборот, в конце концов они сами поверили, что у сына есть колдовские наклонности. В молодости, после Первой мировой войны, он работал на сигарных фабриках Эйзенлора и Боброу и при этом был одержим борьбой с ведьмами. Отупляющая рабочая смена длилась 10–14 часов, за тысячу свернутых сигар работник получал всего 11 долларов, зато у него было много времени, даже слишком, на разные мысли. За воротами фабрики Джона ждало мало радостей: женитьба, ссоры с женой, смерть двоих детей. В 1923 г. у него настолько усилились тревожность и депрессия, что он угодил в психиатрическую лечебницу. Врачи диагностировали у него помешательство. Так и видишь недоедающую, угнетенную, нездоровую жертву веры в ведьм, ударившуюся в панику после того, как колдуны пау-вау обманули его и убедили, что его магические способности – ничто по сравнению с могуществом более сильного «ведьмака».

Но в биографии Джона Блаймайера есть еще более тревожная грань. Проведя в лечебнице семь недель, он незаметно ушел оттуда – и пропал. На последующее лечение он не поступал, потому что его не могли найти – по той причине, что он угодил в тюрьму. Вернувшись домой, он попытался убить Лилли Белль Аллоуэй Блаймайер, свою супругу. Она была матерью его сына Томаса (и двух других детей, Ричарда и Джозефины, умерших от пневмонии и от кори). Джона схватили с оружием в руках и обвинили в нападении с отягчающими обстоятельствами и в нанесении побоев. После трехмесячного заключения он согласился признать себя виновным в простом нападении и в побоях – сознался, что избил Лилли. Еще он обвинялся в соучастии в убийстве на сексуальной почве его молодой знакомой, но эта вина доказана не была. Ему вынесли приговор за нападение на Лилли, но он провел в тюрьме еще только месяц, вышел и сменил имя и фамилию – стал Джоном Олбрайтом (это фамилия его дяди), чтобы, как он потом объяснял, его не нашли. После этого он часто менял местожительство. На момент знакомства с Милтом Хессом он жил на Норт-Джордж-стрит, при аресте за убийство Ремайера – на углу Честнат и Пайн. За пять лет после выхода из тюрьмы он поменял восемь-девять адресов. Тем временем Лилли, опасаясь за свою жизнь, развелась с ним [11]. Теперь перед нами более достоверный портрет Джона Блаймайера – опасного авантюриста со склонностью к жестокому насилию, не нуждающегося в магических оправданиях.

В 1929 г., когда дело об убийстве Ремайера дошло до суда, Блаймайер снова прибег к хитрой стратегии, чтобы избежать приговора. Он изменил свои показания и теперь сваливал всю вину на своего 14-летнего соучастника и предполагаемого друга Джона Карри. Тот тоже жил в несчастливой семье, но сам не прибегал к насилию, чтобы усугубить ее несчастья. Он сказал полицейским, что его бьет пьяница-отчим. Карри, неглупый парень, сбежал из дому и бросил школу. С Блаймайером он познакомился, поступив работать на сигарную фабрику Боброу. Там Блаймайер, узнав о его домашних бедах, предположил, что на него навели порчу и что в том, что отчим его ненавидит, виноват Нельсон Ремайер. По пути к Ремайеру Блаймайер объяснил Карри, что их ждет разговор с «ведьмаком», которого придется, вероятно, связать. Позже он придумал для Карри псевдоним Джон Рассел, чтобы тот выглядел подозрительнее. На суде Блаймайер утверждал, что это Карри «случайно убил Нельсона». Это была удобная версия, но Карри, сознавшийся в участии в нападении, категорически отрицал, что нанес потерпевшему смертельный удар.

Третий убийца, Хесси, происходил из более состоятельной семьи. Его родители, Милт и Элис, выращивали овощи, ходили в церковь и были более-менее благополучны. На рынке в Йорке они держали свой прилавок, Элис продавала там то, что выращивала. Но когда однажды урожай семьи Хесс пострадал, она обвинила в этом ведьм. Встретив Джона Блаймайера в тот жаркий день возле фабрики инструментов, Милт охотно согласился с его предположением, что Нельсон Ремайер – подозрительный тип. Он принял на веру утверждения Блаймайера, что его невестка Ида Хесс могла обратиться к Ремайеру с просьбой навредить при помощи колдовства его ферме, потому что у Милта и Иды был межевой конфликт. Милт принял предложение Блаймайера разобраться с этим делом, при помощи его колдовства пау-вау подтвердить ведьмовство Ремайера и нанести ему поражение [12]. Видя, куда все идет, Хесси забеспокоился за родителей. На допросе он твердо показал, что сопровождал Блаймайера и Карри без всякого злого умысла, просто чтобы поговорить с Ремайером и магическим образом покончить с его чарами. Он бил потерпевшего, потому что так делали другие двое, и пришел в ужас, поняв, что тот убит.

Сильно обгоревшее тело Нельсона Ремайера нашли и опознали в День благодарения 1928 г. Элис Ремайер рассказала о визите Блаймаейра и Карри накануне убийства, их арестовала полиция Йорка, и они назвали своим сообщником Хесси. Тот тоже признал свою вину. Но, невзирая на признание убийц, должен был состояться суд: это право им предоставляла шестая поправка к конституции США. Сначала, 5 декабря, прошло предварительное разбирательство у магистрата. Согласно той же поправке, были назначены обвинители и адвокаты. 7 января обвиняемых привезли в окружной суд Йорка. Их, одетых в лучшие воскресные рубашки и плохо сидящие костюмы, не могло не испугать сначала классическое здание суда, а потом подготовка к процессу. Была назначена коллегия присяжных из 12 мужчин (женщин в присяжные еще не приглашали), после чего изучалась беспристрастность каждого из них. Задавался один вопрос: не откажется ли кто-то из присяжных рекомендовать смертный приговор. В состязательном процессе участвовали четыре команды юристов. Двух адвокатов – Герберта Б. Коэна (представлявшего Блаймайера) и Уолтера У. Ван Бамена (представлявшего Карри) – назначил штат, так как эти подсудимые не могли самостоятельно оплачивать их услуги. Семья Хесса собрала деньги на известного адвоката Харви А. Гросса. Обвинителем выступал окружной прокурор Амос У. Херрман. Под вечер 7 декабря все четверо утвердили 12 присяжных, и судья Рей П. Шервуд смог начать слушание дела.

Обвинение начало с Джона Блаймайера. В зале с желтыми шторами, будто залитом золотистым светом, Амос Херрман приступил к выполнению почти невозможной задачи. Он хотел доказать, что мотивом убийства Ремайера служило одно только ограбление. Для этого ему пришлось утверждать, что подсудимые были в своем уме, способными различать добро и зло, и потому заслуживают за свое преступление смертной казни. Стратегия обвинения озадачивала журналистов: расспрашивая жителей городка, они слышали совсем другую версию – про ведьмовство. По мнению ряда репортеров, версия Херрмана, что это дело о неудавшейся попытке ограбления, не только все упрощала, но и пыталась замять скандал, разгоревшийся в округе Йорк. Никому не хотелось, чтобы он предстал вотчиной ведьмовства. Но Херрман не просто старался избежать скандала. Обвинение боялось, что упоминание ведьмовства повлияет на отношение присяжных к тяжести убийства. Если бы обвинения – в тяжком убийстве первой или второй степени, преднамеренном или по меньшей мере преступном – были отвергнуты, подсудимых ждало бы оправдание. Не решат ли присяжные, что вера в ведьмовство – это помешательство, извиняющее убийство? Конкретно, если Джон Блаймайер верил, что он – колдун пау-вау, или, как писали газеты, ведьмак, то был ли он в этом случае способен действовать рационально? Журналисты считали, что обвинитель «жмет и перебирает», и предсказывали, что ему не удастся выкинуть из судебного протокола слово witch. Для них процесс об убийстве был одновременно и ведьминским процессом (в этом они не ошибались).

Адвокат Блаймайера Герберт Коэн выбрал именно ту линию защиты, какую опасалось обвинение: что его клиент – душевнобольной и не отвечает за свои поступки. Ведь он считал ведьмаком не только Ремайера, но и себя самого! Разве это не сумасшествие? Одержимый подобным бредом должен быть признан не способным на преднамеренное убийство, на сознательное злодейство, брался доказать Коэн. Такого надо не сажать на электрический стул, а отправить на пожизненное лечение в надежде на выздоровление. Правда, нормы доказательного права не позволяли Коэну упоминать в суде темы, не поднимавшиеся обвинением: его задачей было опровергать его утверждения, а не подбрасывать новый материал. Поэтому он не имел права упоминать ведьмовство, если о нем не заговорит первым кто-то из свидетелей обвинения [13]. Первые два дня Херрман и Коэн допрашивали всех свидетелей, выстраивая две противоречивые версии. Херрман и полицейские Ральф Кич и У. К. Крейвер намекали на мотив ограбления. Брат Уилберта Хесса Клейт сделал то, чего от него хотел адвокат: показал в суде, что на следующий день после убийства Блаймайер сказал ему: «Я прибил этого…» – «Можно произнести, кого?» – нервно обратился к Херрману Клейтон Хесс. Зная, что сейчас будет, и понимая, что это повредит его построениям, обвинитель не имел, однако, выбора. «Валяйте!» – раздраженно бросил он. «Он сказал: «Я прибил этого ведьмака!»» – закончил Клейт.

«Штату не увильнуть от колдовства», – радовалась Pittsburgh Post-Gazette. «Свидетель рушит планы обойти упоминания ведьмовства…» «Юноша свидетельствует: “Он сказал: я прибил ведьмака”». «Защита торжествует». Так оно и было. Лишь только прозвучало слово «ведьмак», Герб Коэн мог начать выстраивать версию невменяемости своего клиента. Утром второго дня процесса он продолжил допрос Клейта, который свидетельствовал: Блаймайер попросил подвезти его к дому Ремайера, чтобы он добыл «клок его волос» и «зарыл его на глубине восемь футов». На третий день Коэн вызвал и допросил врачей, которые показали, что Джон Блаймайер страдал психоневрозом с бредом преследования и с галлюцинациями. В 1923 г. по пути в психиатрическую лечебницу Джон сказал санитарам: «Я весь напряжен, нервы ни к черту, не могу работать – нет сил. Не ем и не сплю, за мной гонятся». Иными словами, подытожил медицинский эксперт Оскар Отленд, «за ним гонятся ведьмы, это они лишают его аппетита и сна». Блаймайер, продолжил он, «на стену полез бы, чтобы от них убежать, крича, что его настигают ведьмы и ведьмак».

Дискуссия о психическом состоянии Блаймайера переросла в обсуждение статуса его самого как колдуна, или практикующего пау-вау. По какую сторону демонологического разделения он себя числит? В суд вызвали родителей Уилберта Хесса, Мильтона и Элис, которые рассказали, что Блаймайер называл себя «знахарем пау-вау, добрым магом». Элис, всхлипывая, признала, что позволила сыну присоединиться к вылазке в Ремайерс Холлоу, потому что Блаймайер описал ее как некое волшебство: дескать, там должен быть кто-то из семьи Хесс, «чтобы избавиться от ваших бед». Сам Блаймайер, впрочем, пытался отрицать, что представился Мильтону и Элис знахарем пау-вау. Как и все изображенные здесь до сих пор охотники на ведьм, он предпочитал говорить о себе как о жертве, а не как о колдуне.

«Под звон трамваев на Маркет-стрит, слушая рычание проезжающих мимо машин и нюхая их выхлопы, морщась от ударов клепального молота на соседнем заводе», журналисты внимательно ловили каждое слово Блаймайера, описывавшего наведенную на него порчу. «Я не мог ни спать, ни отдыхать, ни есть», – жаловался он. На вопрос, знает ли он причину, он дал простой ответ: «Да, меня заколдовали». Он рассказал, что то ли семь-восемь, то ли десять-пятнадцать раз посещал разных врачей и знахарей пау-вау, описал свою «нервную или психическую болезнь – ипохондрическую меланхолию» [14].

Когда пришлось описывать убийство, Блаймайер подчеркнул роль Карри, снова обеляя себя самого. «Мы повалили (Ремайера), – сказал он, – потом подскочил Карри и помог его колотить. Я ударил его табуреткой, он встал, я лупил его кулаком, – продолжил он, а потом, противореча себе, стал отрицать, что бил потерпевшего табуретом. Он ничего не сказал о том, что Ремайер умер от перелома черепа и ожогов третьей степени. Вместо этого он заявил, что в конце «Карри берет со стола лампу, срывает с нее колпак, вынимает фитиль и вот так (он чмокает, изображая бульканье масла) поливает маслом Ремайера». «У тебя есть спички, Джон?» – спрашивает он меня. «Я не курю, – отвечаю, – откуда у меня спички?» – «Вот, нашел!» – говорит Карри. То есть он твердо возлагал вину за пожар на Карри. Когда вспыхнуло пламя, убийцы убежали к Хессам, продолжил Блаймайер. Там они умылись, поделили украденные гроши, соврали Клейту Хессу, что не нашли Ремайера, и уехали в Йорк, к Блаймайеру. Все это было тошнотворным признанием в своем бессердечии, под конец которого судья Рей Шервуд уже не сомневался в виновности Блаймайера. «Он полностью во всем сознался», – подытожил судья, завершая слушание. После такого судейского напутствия присяжные вряд ли могли вынести оправдательный вердикт по обвинению в убийстве, о котором просил их в своем заключительном выступлении адвокат Герб Коэн [15].

Хотя журналисты писали о Гербе как о «приятном молодом юристе», «стремительно создавшем себе репутацию», старания защиты изобразить Блаймайера невменяемым провалились. Вечером 9 января, примерно в 19:40, присяжные признали его виновным в убийстве первой степени, что означало, что они поверили в преднамеренность его преступления, совершенного в здравом уме. Однако кое-чего адвокат все же добился: присяжные услышали достаточно, чтобы решить, что Блаймайер не вполне себя контролировал. Это ослабляло его ответственность за преступление, и утверждение обвинения, что целью убийства было только ограбление, не получило единодушной поддержки. Предположение, что оба, Ремайер и Блаймайер, считали себя ведьмаками, стало одним из главных факторов, сохранивших последнему жизнь. «Те два типа думали, что у ведьмака рыльце в пуху», – объяснил спустя годы старшина присяжных, имея в виду, что причиной убийства послужила вера в ведьмовство. Поэтому, продолжал старшина, «присяжные высказались за снисхождение к подсудимому». За оправдание голосовал всего один, все остальные сочли, что правильным будет признать подсудимого виновным в убийстве первой степени, но, что важнее всего, все высказались за пожизненное заключение, а не за казнь. Блаймайера приговорили к пожизненному. Слушая этот вердикт, он сначала напрягся, потом зевнул. Как написал один из журналистов, можно было подумать, что он – «зритель неинтересного футбольного матча». Его поведение укрепило журналистов во впечатлении, что он одновременно и ведьмак, и сумасшедший. Так они о нем и писали.

Вторым подсудимым был Карри. Обвинение выступило по его делу утром 10 января, днем того же дня слово взял его адвокат Уолтер Ван Бамен. Несмотря на вероятность того, что Карри, как и Блаймайера, признают виновным в убийстве Ремайера, Ван Бамен просил о снисхождении, изображая его преступление непредумышленным. Он указывал на то, что в одном из разговоров Блаймайер предположительно говорил Клейту Хессу, что «во всем этом обвинят меня, а парней вряд ли». Он утверждал, что признание Карри было получено «с нарушениями закона», в обмен на обещание окружного прокурора, обвинителя Амоса Херрмана: «Ты помогаешь мне, я – тебе». Херрман не стал скрывать, что предлагал наиболее благоприятное завершение процесса в обмен на признание. Карри жаловался в суде, что дома он «не ко двору», что отчим его «бьет и бранит». Он решил сопровождать Блаймайера, чтобы увидеть, как тот применяет колдовство в схватке с Ремайером, а нападению не воспротивился из страха, что Блаймайер убьет его самого. Он завоевал кое-какое сочувствие присяжных тем, что был напуган и слезлив, но судья в своем напутствии отговаривал их от вердикта о непредумышленном убийстве. Вердикт вынесли на следующий день в 2 часа пополудни. Суд на 14-летним Карри занял менее двух дней. Присяжные признали его виновным в убийстве первой степени и высказались за пожизненное заключение [16].

12 января начался суд над Джоном Хессом, в чью пользу говорило то, что защитников для него наняла родня. Энергичный адвокат Харви Гросс оказался единственным представителем защиты, изучившим медицинские показания, а они указывали на неясность причин смерти. Налицо была халатность в допросе свидетелей и фиксации улик на двух предыдущих судах, как и в суде над Хессом. Гросс выяснил, что оружием его подзащитному послужила палка, показал, что удары ею не могли быть смертельными, и прибег к секундомеру, чтобы подтвердить свой вывод, что драка длилась примерно минуту. Он попросил Милта и Элис Хесс объяснить, что значит быть заколдованными. «Такое чувство, что мое тело кипит в котле. То прилив сил, то отлив, не поработаешь… Тебе все равно, есть ли у детей еда». Наконец, он изобразил Хесси почтительным сыном. «Я поехал, потому что забочусь об отце и матери», – объяснил тот. Его мать рассказала присяжным о его признании: «Мама, не волнуйся… Я не хотел, чтобы там все так вышло… Тот человек мертв… Надеюсь, теперь вам полегчает». Гросс собрал 74 свидетелей защиты и вызвал четырех из них, после чего обвинение согласилось, что у Хесси хорошая репутация. Благодаря всему этому присяжные сочли его виновным только в убийстве второй степени, приговором за которое могло быть тюремное заключение сроком от 10 до 20 лет. Фактически Хесси (заключенный 5408) и Карри (заключенный 5883) получили условно-досрочное освобождение летом 1939 г. [17] Джон Блаймайер, заключенный 5407, просидел в Восточной исправительной тюрьме Пенсильвании до 1953 г., где был счастливее, чем когда-либо раньше, потому что считал, что «если с меня снята порча, то больше меня уже не заколдовать» [18].

* * *

Ведьминский процесс округа Йорк попал в заголовки прессы по всему миру. Везде, даже в далеких Индии и Новой Зеландии, журналисты были поражены «ведьмовским судом» в Америке, превращавшим «магию… в реальность вроде электричества». По понятным причинам они ошибочно называли Нельсона Ремайера «приверженцем черной магии», а Джона Блаймайера – «его соперником-ведьмаком». Последнего всюду называли «тощим колдуном-самозванцем с маленькой головкой», силясь связать его бедность, предполагаемую умственную отсталость и ведьмовство. Оба соответствовали определенным стереотипам о ведьмах, с важной оговоркой, что принадлежали к мужскому полу. Ремайер вызывал подозрение тем, что едва зарабатывал себе на пропитание, был незаконнорожденным сыном и неверным мужем, имел подрывные политические взгляды и навыки знахаря-колдуна, восходившие к наследию коренных жителей Америки и немецких христиан. Джон Блаймайер тоже был типичным ведьмаком: одиночка, бедняк, брошенный женой и подозреваемый обществом в эксцентричности и в склонности к проступкам на сексуальной почве; он был знаком с тем же культурным гибридом колдовства, что и Нельсон Ремайер, и его называли потенциально опасным безумцем.

Конечно, условия жизни в XX в. сильно поменялись, однако во многом все осталось почти таким же, каким было во времена процессов над ведьмами Средневековья и раннего Нового времени. Нельсона и Джона многое роднит с Хеленой, Энни, Кари, Бесс и другими «ведьмами» давних времен, а Джон заодно смахивает на Генриха Крамера, Мэтью Хопкинса и остальных охотников на ведьм своим страхом колдовского преследования и женоненавистническим насилием. Некоторые журналисты протягивали ниточку между культурой немцев Пенсильвании и «замшелым» европейским прошлым, заодно увязывая ее с африканским настоящим и прибегая к антропологическому термину для африканских колдунов пау-вау – witch doctors[16]. Один из газетных заголовков декабря 1928 г. гласил, что правосудие штата Пенсильвания намерено «предать суду witch doctors» из-за «колдовских занятий, выявленных в связи с убийством Нельсона Д. Ремайера» [19]. Американские журналисты 1920-х гг., подобно Монти Саммерсу, считали, что современные межкультурные сопоставления помогут их читателям лучше понять процессы ведьм.

Однако убийство и ведьминский процесс 1928–1929 гг. – это не только пережитки XVI–XVII вв. и странные отголоски африканской ворожбы в Пенсильвании, но и явление, характеризующее нравы ХХ в. в Европе и в Америке. Именно в 1928 г. Монтегю Саммерс издал «Молот ведьм», один из весьма успешных демонологических трактатов, которые он выпускал в 1920–1930-е гг. в Лондоне и Нью-Йорке. В первой половине ХХ в. людям хотелось больше узнавать о колдовстве, находились и желающие его практиковать. Начинался расцвет экспериментов с нехристианской религией в духе Мишле: теософии, трансцендентализма, эзотерического оккультизма и черной магии. В конце XIX в. и в годы после Первой мировой войны магические верования не отступали, а шли в атаку, рос интерес к различным видам магии: талисманам и амулетам, регрессионным видениям, общению с умершими [20]. Процесс в округе Йорк демонстрирует не просто стойкость, но и жизнеспособность магических верований и страхов перед ведьмами в современном западном обществе, а вовсе не их упадок и скорое отмирание. Старинная вера в ведьм подняла голову не только в Европе. То же самое происходило и в восточных, и в туземных культурах, не говоря об альтернативных видах христианской духовности: все они отзывались на присущую людям тягу к волшебству – и оказывались под судом.

10

Процесс Нелли Дункан: ведьмовские дела и Вторая мировая война

Зернистые черно-белые кадры. Мы летим высоко над морем и смотрим вниз. Огромный военный корабль опрокидывается и заваливается на один борт. По этому необъятному пространству движутся точки. Добравшись до края кормы, люди (они и есть точки) смотрят на висящий над кипящим морем винт. Каждый их шаг грозит гибелью, нельзя ни прыгнуть, ни поскользнуться. Если не двигаться, то можно выжить. Сердце замирает, мы боимся дышать. Кажется, людям внизу повезло. Но внезапно корабль взрывается, в кадре столб черного дыма и белого пара, взлетающие вверх искореженные куски железа. Второй взрыв. Пустой корпус корабля разламывается, на его месте распускается выпуклый колючий цветок разрушения и смерти. Почти все люди внизу пропали, испарились или улетели в небо. Те, кто остался, бегут там, внизу, обратно, на нас, по стремительно погружающемуся в пучину корпусу, но тут хроника кончается.

Линкор британского флота «Бархэм» был потоплен в ноябре 1941 г. В порту Портсмут на южном берегу Англии до родственников пропавших моряков доходили слухи об их гибели. Но некоторые, посетители спиритических сеансов медиума Хелен (Нелли) Дункан, стали свидетелями чуда. Используя способности связываться с умершими, Хелен вызвала дух недавно погибшего моряка с «Бархэма», сообщила, что линкор пошел ко дну, и не ошиблась. Причем сделала она это «задолго до» официального сообщения, как доложил потом в суде главный констебль Портсмута. Полиция допытывалась, как она смогла узнать или угадать секреты королевского ВМФ. Может, это было надувательство, и таким образом она сдирала с клиентов деньги за слухи? Или она «предугадала» катастрофу, что тоже не исключалось в докладе констебля? Не упредила ли она сообщение властей? Каким бы ни был ее источник информации, имела ли она право наживаться на спекуляциях о судьбе людей, разбегавшихся по корпусу обреченного корабля? [1] Претендуя на способности провидицы, подобно Кари Эдисдаттер, Джоан Райт и Мари-Катрин Кадьер, Хелен Дункан стала одной из героинь дебатов на тему, существуют ли оккультные силы и каков их механизм. История с линкором прозвучала в рамках свидетельских показаний в конце восьмидневного суда над ней по положениям британского Акта о ведьмовстве 1735 г. Хелен не была ведьмой в старинном смысле слова, а судили ее потому, что в понятие ведьмовства в наше время входит магическое мошенничество в виде поддельного ведовства, следовательно, процесс Хелен был судом над ведьмой.

Подобно ее однофамилице Джилли Дункан, Хелен Дункан была шотландкой. Она родилась в городе Колландер у Арчибальда и Изабеллы Макфарлейн в 1897 г. и была наречена Викторией Хелен, родители называли ее Эллен и Нелл, сама она представлялась Нелли [2]. У ее респектабельных родителей был строительный бизнес, а к моменту, когда ей исполнилось 13 лет, в семье родилось уже 11 детей. Семья была пресвитерианской, в этой пуританском течении протестантов придерживаются благочестия, целомудрия и трезвости. Недаром Макфарлейны жили рядом с гостиницей на Мейн-стрит, где сдавали номера только трезвенникам. Нелли получила религиозное воспитание. В первую очередь это значило подавление: жизнь ее была не веселее, чем у Эбигейл Уильямс и у Бетти Пэррис в Салеме XVII в. Почти все развлечения были под запретом. Тем не менее Нелли росла живой, мечтательной, с мальчишескими замашками, такой ограничения были особенно в тягость. Досада и неопытность – токсичное сочетание; в 16 лет ее соблазнил (или изнасиловал) неизвестный. Так в 1914 г., когда разразилась мировая война, она стала матерью-одиночкой. Для пресвитериан сексуальный «грех» был категорически неприемлем, поэтому Макфарлейны выгнали дочь из дому. Она зарабатывала на пропитание, трудясь на джутовой фабрике в Данди: плела из волокна джутовой коры мешковину на механическом станке. Смены у работниц, в том числе совсем молоденьких, длились по десять часов шесть дней в неделю, это была грязная, вредная для легких работа на опасных машинах. В 1915 г. Нелли захотела перейти на завод боеприпасов. Но в свои 17 лет, при росте 5,5 фута, она весила 210 фунтов и болела туберкулезом. На фабрику боеприпасов ее не взяли, вместо этого ее поместили на лечение. Потом она нашла работу в пекарне и в 1916 г. вышла замуж за столяра-краснодеревщика Генри Дункана. Иначе ей было не спасти себя саму и дочь [3].

Генри удочерил дочь Нелли, Изабеллу. У Дунканов родилось семеро своих детей. Но столяры процветают только вместе с экономикой, а она в 1920–1930-е гг. оставляла желать много лучшего. Нелли и Генри вечно болели: она – легочными и почечными инфекциями, он – нервными расстройствами и болезнями сердца. Семью преследовали беды: Изабелла потеряла глаз после нападения собаки, другая их дочь, Генриетта, умерла в раннем детстве. У Нелли постоянно возникали осложнения во время беременностей, но доступа к информации о репродуктивном здоровье в то время не было, а контрацепция считалась грехом. Семья погрязла в болезнях и долгах [4]. Генри был ранен на войне и получал военную пенсию, восемь шиллингов в неделю, также поступало небольшое семейное пособие, но этим их средства исчерпывались. До социального государства было еще очень далеко, а дети нуждались в одежде и обуви, питании и лекарствах. Когда дела у Генри пошли совсем плохо, они перебрались в дом меньшего размера. Нелли стала брать в стирку и в починку чужое белье, пошла работать в отбельный цех. Каждое утро она вставала затемно, одевалась, борясь с дрожью в руках, закутывалась в пальто и шарф и ковыляла по булыжной улице на работу. Ее смена начиналась в 5 утра. В 8 она возвращалась домой, готовила детей к школе – умывала, причесывала, одевала, заставляла съесть скудный завтрак – и торопилась обратно в цех. Вернувшись в 2 ча- са дня, она приступала к своей второй работе – прачки и швеи. Вечером она заваривала чай, баюкала детей и валилась без задних ног в постель. Несколько раз ее клали в больницу, накапливались счета, Дунканы боялись выселения. Зато в семье царила любовь. Так же жили многие бедняки, и утешением Дунканам служила вера Нелли в Бога. Она знала, что Он любит их и, как бы ни страшно ей было порой, как бы ни душила ее ярость, Он видит не ее скрюченную от боли фигуру, а сияющую душу [5].

Всю жизнь Нелли верила, что ее не покидает Господь. В детстве она говорила, что видит призраков, что ей снятся пророчества. Многие ей не верили, но она черпала силу в духовной жизни, резко отличавшейся от безрадостной действительности. В 1920-е гг. она стала экспериментировать со спиритическими сеансами. Она как будто впадала в транс, и ее устами начинали говорить духи недавно умерших людей. Так она стала медиумом, обеспечивавшим духам связь с живыми людьми и восприимчивым к духовной энергии, как шаман. В ее руках даже появлялись принадлежавшие умершим предметы. С их помощью она изучала прошлое и будущее методом «психометрии», тактильного гадания. Подобно Джоан Райт она могла предсказывать кончину и видеть события в далеких краях, даже в Австралии и в Америке. Еще Нелли утверждала, что способна, как Энни Сэмпсон, вбирать в себя чужую хворь и так излечивать недужных. Подобное магическое вмешательство дарило семьям, не имевшим средств на врачей, надежду. К тому же утешительно думать о возможности общения с душами умерших родственников. Утверждение, что любимые люди счастливы в загробной жизни, доставляло радость верующим, заполнявшим домашние церкви спиритуалистов и в общественных зданиях. Там они укреп- ляли свою веру в контакт с умершими и проверяли этот контакт на практике. Согласно одному докладу 1950-х гг., 35 % британцев считали такой контакт возможным. К середине века спиритуализм распространился в более чем 40 государствах по всему миру.

Дунканы стали посещать спиритуалистов вместо пресвитерианской церкви. Спиритуалисты были и остаются христианами, но они – сектанты, не принадлежат ни к католической церкви, ни к главным направлениям протестантизма; оба течения их не признают. В конце XIX и в ХХ в. некоторые медиумы-спиритуалисты утверждали, что способны материализовать тело духа, выделяя его физическую субстанцию – вязкое белое вещество, «эктоплазму», повторяющую форму умершего. Особенные способности по этой части приписывались медиумам женского пола [6].Увидев однажды медиумов этой церкви за работой, Нелли захотела испытать то же самое сама. Нелишним был и побочный эффект – какой-никакой доход от клиентов. Вскоре она обзавелась «наставником», «д-ром Уильямсом» – сильным духом, вызвавшимся ей помогать. Он вещал через Нелли с аристократическим выговором, и это придавало ее домашним сеансам культурный мужской авторитет. По его совету Генри Дункан отгородил занавеской часть семейной гостиной, поставил там тусклую красную лампу и смастерил железный конус – разговорную трубу. Нелли пряталась за занавеской и устраивала целые представления с использованием эктоплазмы.

С точки зрения скептиков, эктоплазма чересчур смахивала на муслин. На фотографиях рядом с Нелли запечатле- ны призраки – нелепые куклы в одеяниях из муслина [7]. Зато клиенты утверждали, что устами Нелли с ними беседуют их ушедшие матери и отцы, павшие на войне младшие братья. Ее бизнес процветал, доход от него был необходим семейству Дункан. Но пока Нелли одолевали призраки, она слабела телесно. Ей было 30 с небольшим, а она уже произвела на свет восьмерых детей и пережила много выкидышей. Ее последний младенец, Александр, скончался. Она прикуривала одну сигарету от другой, боролась с болями при помощи дорогих опиатов и спиртного и мужественно держалась. Однако когда она в очередной раз забеременела, врачи в больнице забили тревогу. Прежние роды сопровождались у нее приступами, чудом не приводившими к летальному исходу. В конце 1920-х гг. разразился экономический кризис, материальное положение Дунканов резко ухудшилось, и Нелли согласилась на прерывание беременности и на стерилизацию, чтобы выжить. Аборт рассматривался как грех – в этом отношении Шотландия 1920-х гг. не отличалась от Тулона 1730-х, а стерилизация представляла опасность. Нелли «перекры- ли» фаллопиевы трубы стальными зажимами [8]. Она пережила потерю плода, вживление стали внутрь тела и с грехом пополам пошла на поправку. Позже пришлось пойти на удаление матки. Но, изыскивая новые возможности даже в несчастьях, она стала говорить, что хирурги видели, как в ней двигалась эктоплазма [9].

Операция была болезненной, зато после нее у Нелли улучшилось здоровье и прибавилось дел. Она постепенно смогла перейти только на работу медиума, покончив с изнуряющим физическим трудом. Этому поспособствовал ее муж, недаром один из наблюдателей посчитал, что «Нелли все больше подпадала под вредное влияние мужа», подталкивавшего ее к укреплению репутации. В 1930 г. Нелли посетила Эдинбург и Лондон, где навестила психиатров и других специалистов, чтобы получить от них свидетельства своих способностей медиума и доступ в церкви спиритуалистов. Ее тщательно осмотрели, сделали рентген, а потом посадили в мешок, чтобы зафиксировать выделяемую ею эктоплазму при помощи снимков со вспышкой. Некоторые подтвердили правомерность ее утверждений, но известный исследователь Гарри Прайс обвинил ее в том, что она в целях мистификации отрыгивала муслин: глотала его и удерживала в пищеводе. Потом пошли обвинения в том, что она злилась на сомневающихся и осыпала их проклятиями; наступили тяжелые времена [10]. Но усилия Нелли не пропали даром. В 1933 г. она сказала, что прием в Лондонский альянс спиритуалистов сделал ее «знаменитой». Росла ее слава, а вместе с ней богатство. Доходы позволили Дунканам переселиться в отдельный дом с четырьмя спальнями в Эдинбурге, где в саду росла сирень и открывался вид на горы. Они назвали свою резиденцию «Альбертайн», в честь «духов-наставников», сменивших д-ра Уильямса, – Альберта Стюарта и Пегги Хейзелдайн. Нелли писала статьи для выходившей в Данди газеты People’s Journal, купила меховую шубу, носила шелковое белье [11]. Она «коллекционировала выходившие во всем мире книги о сеансах знаменитых медиумов и запоем читала», вспоминала ее дочь. Она стала еще чаще вызывать духов, писала за умерших письма, однажды, по утверждению свидетелей, даже вызвала фею. В конце 1943 г., когда Британия воевала уже пятый год, Эрнест и Элизабет Хомер наняли ее для сеансов материализации в спиритической церкви портового города Портсмут на южном берегу Англии, где находилась база ВМФ.

Церковь Хомеров называлась «Храм спиритического исцеления Господа нашего», или «Духовный центр Храма Господня»; Господом их был, конечно, Иисус Христос. Храм размещался в одном из жилых домов блокированной застройки по адресу 301, Копнор-Род; на первом этаже там располагался магазин, на втором жилая квартира. Магазин назывался «Аптека Хомеров», на его витрине, под вывесками, рекламирующими вазелин и вирол, теснились пузырьки и упаковки лекарств; Хомеры не делали медикаменты, так как не имели лицензии фармацевтов, но продавали готовые. Пожаловав к ним в декабре 1943 г., Нелли миновала заставленные аптечные полки и прошла в кухню, окно которой выходило на сад и гараж. Выпив чаю и выкурив сигарету, она поднялась в комнату, предназначенную для сеансов. Там, в эркере, было выставлено объявление церкви и деревянный крест. Изможденные домохозяйки, уставшие от очередей за едой по карточкам, могли, посмотрев вверх, увидеть обещание лучшей жизни [12]. Нелли уже бывала в этом «Храме Господнем». В день сеанса она покидала свой дом по адресу 6, Милтон-Род, переходила по мосту через железнодорожные пути и миновала кладбище, привлекавшее тех, кто стремился связаться с умершими. Справа находилась англиканская церковь Святого Катберта, поврежденная бомбардировками в 1940–1941 гг. и, как многие постройки в Британии, стоявшая без стекол, среди развалин. К деревянному кресту на кладбище при церкви была прибита буква V, обещавшая победу. Немецкие бомбардировщики, метившие в верфь, попадали, бывало, в кварталы Копнор и Норт-Энд. Люди, бывавшие в Портсмуте в 1941 г., писали, что город «похож на древние руины». Всюду реял страх ранений и смерти, люди боялись остаться без крыши над головой, боялись вторжения, порой из-за Ла-Манша, из Франции, до их слуха долетала канонада. Те, рядом с кем взрывались бомбы, испытывали «колоссальный психологический шок», писал один из очевидцев, теряли ощущение реальности, это походило на «умственный паралич».

Три четверти населения Портсмута бежало от бомб, оставив затемненный город, эту «безрадостную могилу», где рабочие стратегических предприятий прятались в подземных укрытиях. Социологи, работавшие в Портсмуте по поручению правительства во время войны, считали, что настроения там еще безнадежнее, чем в Лондоне в разгар «блица». Жители города не чувствовали единения с властями, от которых почти не ждали помощи. «Церковь (англиканская) могла бы проявить хоть каплю сострадания», – жаловался один из них: как насчет «открытых дверей и обогрева для желающих там переночевать»? Вызывала недовольство вооруженная полиция, сторожившая разбомбленные магазины. Все были раздражены и полны подозрений. В 1941 г. развилась шпиономания – в ней сыграют роль знания Нелли о военном флоте и о судьбе линкора «Бархэм», проводились кампании по выявлению гражданами антиобщественных элементов, например торговцев черного рынка. При этом торговые точки, чьи хозяева следовали закону (в том числе аптекари Хомеры), лишились трех четвертей своего довоенного дохода. «Если бы я зависел только от магазина, – признавался владелец одной из них, – то лучше бы запереть его на замок» [13].

Хомеры держали в Портсмуте два магазина, владели также собственностью в Лондоне и в Бирмингеме, в общей сложности они зарабатывали 200 фунтов в год. В 1940 г. они зарегистрировали свой «храм» как церковный бизнес, взимающий плату за врачевание и за спиритические сеансы. Президент церкви Бесси Хомер была медиумом и целительницей-экстрасенсом, лечившей прикосновениями. Во время войны 1914–1918 гг. она давала для военных концерты в рамках музыкальной терапии, которой занималась жена королевского акушера Лена Симпсон. Музыка, говорила Симпсон, «побеждает наваждение ужаса, перекрывает оглушающую пальбу, благотворно действует на нервы… возвращает память… и дар речи». Прошло 20 лет, и вот Бесси Хомер снова врачует в своей церкви жертв войны с помощью квартета музыкантов. Хотя ее муж Эрнест, «бледный плюгавый очкарик», номинально возглавлял церковь, на самом деле он находился на подхвате у жены, исполнявшей функции священника и целительницы.

Собрания у Бесси, «кружки», походили и на церковные службы, и на ведьмовские шабаши. На них звучали христианские проповеди, молитвы и гимны, но службу вели, главным образом женщины, суть ее заключалась в физическом контакте с духами, в пророчествах и видениях [14]. Приглашенные медиумы читали проповеди на такие темы, как «мы должны алкать духовности!». Потом невидимые духи что-то изрекали психометрическим способом: медиум «читал» предметы, принадлежавшие присутствующим, передавая послания их прежних владельцев или тех, кто их касался. «Он говорит, что вы способны на великие дела», – говорила клиентам Бесси Хомер, держа в руках дедовскую зажигалку или нагрудный знак. Помимо обычных «кружков», проводились сеансы материализации, главную роль на которых исполнял медиум, прячущийся за занавеской, в точности как дома у Нелли. Объявления об этих сеансах помещали местные газеты. Эктоплазма обретала дар речи, появляясь перед зрителями в виде призрачных белых фигур. Тем не менее регулярные посетители Храма считали все это действо христианским, пусть и своеобразным.

Многие верования спиритуалистов противоречили, конечно, учению англиканской церкви. Один верующий изложил это так: «Ортодоксальная (англиканская) церковь учит, что спасение принесет одна вера, а мы, спиритуалисты, верим, что Слово Божье живо, что Бог по-прежнему обращается к нам и каждый день является Своему народу». Посетители сеансов сообщали о материализации животных, утверждая, что «животные наделены душой», – англиканская церковь сочла бы это ересью. Религиозная терпимость Британии существенно выросла с XVII в., тем не менее, как когда-то в Норт-Бервике или в Маннингтри, нестандартный подход Бесси Хомер к христианству вполне мог расцениваться как грех. Один ее противник счел сравнение обычных людей-медиумов с Христом «отъявленным богохульством» (когда полиция преврала очередной сеанс, Бесси сказала: «Ничего, друзья, Иисус страдал так же») [15].

Почему на спиритические сеансы врывалась полиция? Потому что она считала сеансы материализации мошенническим заработком мнимых визионеров. Скептики считали медиумизм и экстрасенсорное врачевание надувательством: портсмутская Evening News называла группу «Храма Господня» шарлатанами. Посетить обычную службу там стоило 1 шиллинг 6 пенсов, сеанс материализации – уже 12 шиллингов 6 пенсов, примерно 25 фунтов при сегодняшних ценах. Иногда Хомеры врачевали бесплатно и жерт- вовали часть прибыли на благотворительность: фонду помощи Китаю, Радиофонду помощи слепым, «Крыльям свободы», Национальному сберегательному фонду. Позже, когда «Храм Господень» оказался под подозрением у полиции, эти пожертвования упоминались в суде как смягчающие обстоятельства. Труднее было оправдать в 1940-х гг. тот факт, что Эрнест и Бесси не состояли в законном браке. Бесси вышла в 1902 г. за другого человека, но потом супруги развелись. Эрнест удочерил ее дочь Кристин, называвшую его «папой», как и все прихожане его церкви, это проявление добросердечия и семейных чувств будет хорошо выглядеть в суде. Однако останутся вопросы, платили ли Хомеры налоги как супружеская пара [16].

Семейная жизнь Нелли была другой: она не жертвовала из своих доходов на благотворительность, потому что на них жили ее дети-иждивенцы и безработный муж – впрочем, жили вполне неплохо. Она зарабатывала не менее восьми фунтов за сеанс. Тринадцать сеансов в Портсмуте приносили ей сумму, эквивалентную нынешним 3500 фунтам стерлингов. Нелли проводила сеансы также в Лондоне, Эдинбурге, Глазго, Дареме, Манчестере, Йорке, Лидсе, Бредфорде, Шеффилде, Ливерпуле, Бирмингеме, Кардиффе, Бристоле, Глостере, Тонтоне, Суиндоне, Торки, Вентноре и других городах. Дело велось профессионально. В январе 1944 г. она приехала в Портсмут со своим 48-летним агентом Френсис Браун, тоже медиумом и женой инженера-горняка из Сандерленда. Френсис жила с семьей в «Гленлоу», доме с тремя спальнями в Ньюботтл, и зарабатывала на пару с Нелли. На каждый сеанс из намеченных Френсис на 12–19 января приходили по 20–30 посетителей [17]. На них Нелли материализовала их матерей, отцов, сыновей, дочерей, других близких родственников, друзей и коллег; духи-наставники тоже не бездельничали: Альберт выступал в качестве ведущего, Пегги пела и танцевала. Она была маленькой шотландкой, по подозрению полиции – самой Нелли, которая накрывала себя в полутьме простыней и ползала на коленях.

Верите ли вы в способность Нелли общаться с духами умерших? Верила ли в это она сама? Сомневавшиеся считали ее притязания злодейством. По данным полиции Портсмута, 14 января 1944 г. на сеанс к Нелли пришла жена пропавшего штурмана британских ВВС Фредди Наттола и услышала там, что он расстрелян. 18 января от своего друга она получила другую информацию: пилот его самолета, Пинки, и вправду погиб, а Фредди «жив, находится во Франции, о нем заботятся». Судя по онлайн-архиву ВВС, Фредерик Наттол, сын Сидни и Эллен, из Норт-Энд, Портсмут, и Роберт Пинкертон погибли при взрыве самолета 23 июня 1943 г. Нелли ошиблась. Другая «дрожащая мать» услышала от нее, что ее сын Сирил мертв и что «всю верхнюю часть его тела полностью разнесло». Для одной матери пропавшего сына Нелли материализовала «тело, искалеченное при взрыве на Востоке». Некоторые «полные невыносимого горя» люди, как сказал один из очевидцев, считали слово Нелли последним. У нее самой двое сыновей служили в ВВС и ВМФ, один ее зять погиб в бою в Норвегии; возможно, она считала, что утешает матерей. Но есть сомнения, во что верила сама Нелли. Когда кто-то назвал ее «совершенно честным материализующим медиумом», она «разрыдалась» – почему? От облегчения, что ее видения подтвердились? От чувства вины за свой обман? Многие отметали его как «сплошной вздор», «откровенную чушь», «борьбу нанайских мальчиков»[17], «заработок на горе людей, лишившихся на войне своих родных» [18].

Организаторы выступлений Нелли пытались развеять сомнения. Перед сеансами кабинет проверяли. Женщины раздевали ее и – подобно тем, кто проводил телесный осмотр подозреваемых в ведьмовстве, – были готовы отметить все подозрительное. Под нижним бельем и в складках верхней части тела они искали муслин (заглядывать дальше мало кто решался). Френсис показывала новым посетителям фотографии эктоплазмы. На сеансах демонстрировались познания духов Нелли во французском, валлийском, немецком, гэльском, гибралтарском янито [19]. Но в январе 1944 г. ее удаче пришел конец. Полиция Портсмута получила заявление от Стенли Уорта, 29-летнего лейтенанта добровольческого резерва королевского ВМФ с линкора «Экселлент». На этом корабле проходили тренировку офицеры специального подразделения, осваивавшие стрельбу из орудий, пользование телеграфом, пожаротушение, латание пробоин, меры безопасности и разведку. До войны Уорт работал в транспортной компании и подрабатывал в полиции. Не очень понятно, чем он занимался в военное время – возможно, собирал информацию об угрозах безопасности и боевому духу, служа одновременно в такой скучной сфере, как логистика. Возможно, он, согласно его показаниям, прикатил на велосипеде на Копнор-Род, потому что спиритизм вызывал у него больше любопытства, чем официальные секреты. Правда, позднее прошел слух, что он шпионил на правительство и разбирался с познаниями Нелли о судьбе «Бархэма». Когда полицейское расследование «Храма Господня» переросло в судебный процесс, адвокат Нелли Чарльз Лоузби подверг Уорта перекрестному допросу, но тот возражал, что «не шпионил и вообще ничем таким не занимался на Копнор-Род». «Если предпочитаете называть это шпионажем, то считайте, что я шпионил по собственной инициативе», – добавил он [20].

Впервые Уорт побывал в «Храме» в 1943 г., но только на сеансе материализации духов 14 января 1944 г. он пришел к выводу, что Нелли – медиум-самозванка. На том сеансе дух-наставник Альберт сказал ее устами в кабинете: «Здесь со мной женщина, скончавшаяся от болезни в нижней части тела». Бесси предложила Уорту спросить: «Она ко мне?» «Так говорит голос», – подтвердил Альберт. Уорт попросил духа покинуть кабинет и спросил у появившегося в комнате белого силуэта: «Ты – моя тетушка?» Все тетки Стенли были живы, однако дух ответил утвердительно и, прежде чем удалиться, обвинил его в странном поведении. Следующим явился «джентльмен, скончавшийся из-за грудного заболевания», которого Уорт спросил: «Ты мой дядя?» Наконец, Альберт сообщил: «Здесь сестра этого же джентльмена», и Уорт бросил ему вызов, сказав: «У меня только одна сестра, и она жива». «Видимо, вы не понимаете, она погибла при преждевременных родах», – не сдавался Альберт. «Такого в нашей семье не случалось», – отчеканил Уорт. По его словам, ему «стало тошно, что его дурят муслиновые куклы с голосами чревовещателей», и он не мог не обратиться в полицию. Там спланировали рейд, чтобы схватить Нелли «с поличным». На следующий сеанс материализации, 19 января, Стенли Уорт явился уже в сопровождении констебля Томаса Гросса.

Гросс кинулся к Нелли, чтобы поймать ее эктоплазму, но потерпел неудачу. Ее арестовали по подозрению в мошенничестве, препроводили в полицейский участок Кингстон Кросс и заперли в камере с железной дверью и белыми стенами. Там ее продержали ночь, потом перевели на пять дней в тюрьму в Холлоуэй, где ее оскорбляли, называя, по ее словам, «ленивой и грязной», «гнусной злодейкой». Надзирательница, писала Нелли, говорила, что мужу следует с ней развестись, сыновьям – отказаться от нее из-за спиритуализма. Ее погружали в ванну с обжигающе горячей водой, якобы чтобы вывести вшей. 25 января ей предъявили обвинение по Акту о бродяжничестве, к которому прибегали для преследования бродячих мошенниц-гадалок. Но 8 февраля обвинители поменяли статью: теперь ее обвиняли по Акту о ведьмовстве 1735 г., позволявшему преследовать за более серьезные преступления. По этому акту Нелли переквалифицировали в ведьму, в ее действиях усматривали теперь «колдовство» – предполагаемое обращение к духам и общение с ними, сугубо ведьмовское занятие [21]. Четверых соответчиков – Нелли, Френсис, Бесси и Эрнеста – теперь ждали, кроме мошенничества и причинения вреда обществу, обвинения в сговоре с целью «изобразить практику колдовства» – по букве Акта, – когда «при посредстве вышеназванной Элен Дункан появляются и общаются с живыми людьми духи умерших» [22]. Упоминание «сговора» превращало группу в «ковен», ведьмовской шабаш. То, как их изображали на суде и в прессе, действительно походило на воображаемый сговор ведьм.

Портсмутские магистраты передоверили судебный про- цесс Центральному уголовному суду Лондона, разбиравшему дела общегосударственной значимости. Обвинителем выступал Джон Мод, ему помогал Генри Элам. Г-н Мод, выросший в семье антрепренеров, чувствовал себя в суде как дома. Начинающий консервативный политик, он имел связи в Министерстве обороны. Сторонники Нелли подозревали, что государство пытается с его помощью выставить ее угрозой безопасности из-за сверхъестественных способностей. Но одно дело – опыт контрразведки, и совсем другое – роль прокурора. К тому же в соседнем зале Мод защищал обвиняемого в убийстве. Он и Генри Элам, тоже молодой юрист с амбициями, были уверены, что выиграют процесс. Позиция защитников укрепляла их в этой уверенности [23].

Защиту возглавлял Чарльз Лузби, нанятый одной из организаций спиритуалистов. Он сам был убежденным спиритуалистом и упорным борцом. С 1906 г. он служил в британских колониальных войсках, был курсантом военных училищ в Южной Африке и в Англии. В 1917 г. ему присвоили звание капитана Ланкаширского стрелкового полка, он был награжден Военным крестом. В 1915 г. он был отравлен газом в окопе, в 1917 г. ранен и к концу войны так мучался от болей и «невроза», что ему прописали лечение электрошоком. В 1918 г. его избрали в парламент от Национально-демократической партии труда – либеральных раскольников, – от которой он баллотировался, представляя ветеранов. После развала партии в 1922 г. он примкнул к консерваторам, но переизбрания не добился. Тогда он продолжил адвокатскую карьеру и сотрудничал с научным обществом психиатрии. Состоятельный и образованный человек, Лузби имел мало общего со своими подзащитными, не считая спиритуализма [24]. В суде ему ассистировал изысканный джентльмен Том Симпсон-Педлер, жених дочери виконта [25]. Но лоск ассистента не улучшал стратегию защиты.

Защита могла бы напирать на то, что воззрения ее клиентов необычны, зато искренни. Она могла бы утверждать, что четверка не обещала добровольным участникам религиозного представления ничего определенного, могла оспорить сам магический словарь: на сеансах Нелли не было никакого «колдовства», никаких чар и ритуалов, никто не вызывал демонов. Но все эти возможности были упущены. Впрочем, Акт о ведьмовстве, по которому любые заявления о сверхъестественных способностях трактовались как «обман», почти не оставлял защите свободы маневра. Поэтому Чарльз Лузби строил свою стратегию на том, что способности Нелли не были сверхъестественными. Они были естественными, а все утверждения спиритуалистов – правдивыми. Смерти нет, духи – обитатели другого мира. Материализация духов в исполнении Нелли реальна, никакого муслина, никакого чревовещания ей не требовалось. Лузби пригласил 40 с лишним свидетелей, описывавших ее работу как совершенно подлинную [26]. Возможно, он воображал, что присяжные согласятся, что мертвые «только так называются, а на самом деле они живы, счастливы и полны надежд», ведь в христианстве вера в это тоже представляет собой центральный элемент. Однако в 1944 г. многие утратили даже ее. Некоторые из прихожан Хомеров сомневались в способностях Нелли, поэтому среди свидетелей обвинения было несколько медиумов «Храма Господня»: Чарльз Баррелл показал, что Нелли – мошенница, Тейлор Инесон вспоминала, как насмехалась над ней и над ее габаритами, прибегая к словам «проклятые лгуны» [27].

На суде, начавшемся 23 марта 1944 г., защитники тоже обращались с Нелли без всякого уважения. По словам Лузби, он относился к своим клиентам как к «незначительным людям», всего лишь иллюстрациям теорий спиритуализма, истинность которых он хотел доказать. Для него Нелли была «трубопроводом» для духов, «толстухой», «примитивной», «пустым местом», «необразованной и неумной», не владеющей «культурной английской речью». Присяжным рекомендовалось отвергнуть доказательства мошенничества, потому что «для него от миссис Дункан потребовалось бы глубокое мышление, что, как вы сами понимаете, совершенно смехотворно» [28]. Эта попытка представить клиентов как слишком невежественных, чтобы совершить мошенничество, была очевидным женоненавистничеством и снобизмом. Как член парламента Лузби поддерживал феминистские реформы, «равноправие женщин и мужчин в индустрии». Однако в 1920 г. он был против распространения избирательного права на всех женщин старше 21 года, выступая за «образовательный ценз». Он доказывал, что многие женщины слишком невежественны, чтобы принимать политические решения. Парламентарии – соратники по партии были неприятно удивлены этой его позицией, отразившейся и в его отношении к клиенткам на суде в 1944 г.

Он не вызывал ни Нелли, ни Бесси, ни Френсис для выступлений в свою защиту, ограничившись одним Эрнестом Хомером. Он решил вызвать Нелли, только если она впадет в транс, сама будет молчать, а говорить будет посредством ее дух-наставник Альберт. Он считал такой ход «тщательной проверкой, которой должна подвергнуться эта женщина». Он надеялся, что зал суда послужит лабораторией для проверки Нелли на «ведовство», если на это даст разрешение судья; адвокаты мечтали о чем-то в таком духе с XVIII в. Лузби просил присяжных – в военное время коллегия состояла из семи человек – надавить на судью сэра Джеральда Додсона, чтобы тот дал добро на нестандартную процедуру. Но судья и присяжные ответили ему отказом, поэтому Лузби заговорил за Нелли сам. «Я – медиум материализации, – говорил он в своих обращениях к присяжным. – По всей стране меня клеймили как мошенника, самозванца и лгуна…» В таком же впечатляющем чревовещании обвиняли саму Нелли. Но на своем процессе Нелли, Френсис и Бесси были совершенно безгласными, не могли ни показать, чем занимались, ни рассказать об этом. Позднее друг Лузби с сожалением вспоминал, что «его способ вести дело лишил Нелли возможности выступить в свою защиту» [29].

На суде случайно вскрылось, что Нелли была судима и раньше, как и Френсис, в 1929 г. признанная виновной в магазинной краже. Так как защита возвращалась к событиям далекого 1933 г., обвинение добилось разрешения проверить старые приговоры, и это определенно повлияло на вердикт присяжных. В 1933 г. Нелли уже обвинялась в мошенничестве: тогда она, притворившись медиумом, выдавала себя за духа Пегги при помощи куртки, швырнула стулом в тех, кто разоблачил обман, позволила себе «брань и богохульства», «выкрикивала проклятья». Нелли кричала со своего места: «Не было такого!», однако 31 марта 1944 г. обвинение и защита заявили, что они все сказали, после чего присяжные всего за 25 минут заключили, что все четверо подсудимых виновны. Нелли всхлипывала и твердила: «Я ничего не сделала, я никогда ничего не делала. Боже! Есть ли Бог? Все это ложь!» Нелли приговорили к девяти месяцам тюрьмы, Френсис – к четырем. Нелли отсидела полгода, Френсис – полный срок. Хомерам, признанным виновными, позволили остаться на свободе, учитывая их хорошую репутацию, Бесси даже продолжала работать знахаркой, «демонстратором» медиумизма и массажисткой. Сторонники Нелли и Френсис подали апелляцию на приговор, но безуспешно: обе остались в тюрьме [30].

Ведя кампанию в их поддержку, спиритуалисты иногда называли Нелли «последней ведьмой Британии», считая ее жертвой процесса над ведьмой, потому что термины, применявшиеся к ней («колдовство», «богохульство», «проклятия»), вызывали в памяти соответствующие ассоциации. Но в силу изменений в юридических формулировках и в религиозных воззрениях, которые мы видели, термин «процесс над ведьмой» означал в 1944 г. нечто менее «магическое»: критики называли происходящее «ошибкой правосудия, фарсом, сговором». По их мнению, то, что главный констебль говорил в своих показаниях о линкоре «Бархэм» и о государственной тайне, доказывало, что государство еще в 1941 г. сочло Нелли Дункан угрозой безопасности, поскольку она сообщила о потоплении корабля до того, как об этом было объявлено официально. Поэтому в 1944 г. ее намеренно подставил Стенли Уорт. Получилось кстати: магические способности Нелли удалось связать с гибелью корабля – совсем как в Норт-Бервике и в Вардё, где ведьмы тоже считались угрозой властям, или в стиле героини Мишле [31]. Однако улик для того, чтобы обвинить ведьму-революционерку в антигосударственном заговоре, не хватило. Потребовалось целых два месяца, чтобы официально признать гибель линкора, следовательно, Нелли располагала временем, чтобы собрать слухи, то есть в ее осведомленности о случившемся не было ничего сверхъестественного [32]. Недаром премьер-министр Уинстон Черчилль назвал решение действовать согласно Акту о ведьмовстве «старомодным шутовством».

Тем не менее для обвинителей в процессе над ведьмами был смысл. Он стал непрямым следствием гибели линкора, однако к нему привела озабоченность мошенническим мистицизмом, расцветшим в военное время, чего стоит один газетный заголовок: «На своих сеансах мошенники обманывают людей, потерявших близких на войне». Сама дата принятия Акта превращала медиумизм в исторический пережиток, а Нелли «превращала в предмет насмешек, ведьму – все мы не выносим ведьм», говоря словами Чарльза Лузби. Рисуя ее, Бесси, Френсис и Эрнеста оккультной угрозой, обвинение вплетало их в историю охоты на ведьм. За этим процессом последовали другие, в сентябре 1944 г. по Акту о ведьмовстве была осуждена еще одна женщина-медиум, Джейн Йорк [33]. Ведьмы были, как видим, по большей части женщинами, считавшимися носительницами политической угрозы, религиозными еретичками, не имевшими медицинской квалификации, опасными для общества нарушительницами сексуальной морали. Именно так описывали «портсмутскую четверку».

Репутация Нелли Дункан как медиума поспособствовала приговору. Как и Мари-Катрин Кадьер, ее приветствовали на выходе из зала суда рыдающие «ученики» с «букетами цветов». После освобождения из «ужасной» тюрьмы Холлоуэй она быстро «ожила» и возобновила свои сеансы вдали от дома, в Плимуте, хотя, судя по письму в Psychic News 1945 г., сторонников огорчало ее растущее пристрастие к морфию и к выпивке. Ее продолжали обвинять в мошенничестве. На момент ее смерти в 1956 г. полиция расследовала один из ее сеансов в Ноттингеме. Чарльз Лузби заявил: «Хелен Дункан убита». Он считал, что ее смерть на совести полиции. Издалека, из Новой Зеландии и из Южной Африки, «Фонд Хелен Дункан» исправно получал средства на защиту медиумов. В 1951 г. британский Акт о ведьмовстве был упразднен и заменен законом, направленным именно против недобросовестных медиумов, а не против честных верующих. В нем уже не упоминались колдовство и иные практики, связанные с магией [34].

* * *

Спиритуализм не был ведьмовством, но у медиумов имелось сходство с ведьмами. И в XV, и в XX вв. в таких женщинах, как Нелли Дункан, усматривали готовность служить посредницами сверхъестественных сил. Для ведьм это были демонические силы, для медиумов – призраки и духи. В обоих случаях женщины воспринимались как слабые существа – необразованные, избыточно эмоциональные и далеко не настолько интересные, как их сверхъестественные гости. Тем не менее эти посетители наделяли их неожиданной культурной силой. Подозреваю, что Нелли нравилось производить впечатление на тех, кто при иных обстоятельствах глядел бы на нее презрительно или попросту ее не замечал. Она превращала свое тучное тело, вызывавшее столько насмешек, в производящий деньги генератор эктоплазменной магии. Она создала для себя целое сообщество сторонников из церковных предводителей и «почти полностью женской» паствы. Одобряем мы ее деятельность или нет, она выступала в некотором смысле пионером женского активизма и профессионализма. Когда ее судили, другие пионеры вставали на ее защиту, пусть некоторые и сомневались в ее способностях: парламентарии Эллен Уилкинсон и Элеанор Ретбоун, Ева Барретт из Национального света женщин. Протестовали и не столь заметные женщины, писавшие в правительство и в газеты: жена инженера и мать пропавшего без вести солдата Мэри Элис Хедвен, жена садовника, собиравшая подписи под петицией, Дороти Коуп, учительница из Манчестера Дора Паттерсон и другие. Кстати, все эти простые посетительницы сеансов Нелли верили в ее сверхъестественные способности [35].

Мы часто думаем, что такие верования остались в далеком прошлом. На самом деле они органически присущи культурам, мнящим себя «рациональными» и «научными». Жизнь души после смерти – краеугольный камень сегодняшнего христианства, поэтому британский спиритуализм 1940-х гг. совпадал с основным направлением веры; так во многом будет и впредь. Вы можете не верить ни в пенсильванское волшебство пау-вау, ни в спиритуализм Нелли Дункан, но разве вы никогда не молились за бессмертие души? Не заглядывали в гороскоп? Не ежились от истории о привидениях? Не считали то или иное событие предзнаменованием? Такие верования не утратили силу, как и демонологическое мышление. Подобные воззрения, разумеется, гораздо обширнее западного христианства. Спиритуализм происходит из восточных идей о реинкарнации, а не только из христианского представления о рае. Мистицизм середины ХХ в. присвоил древние верования Индийского субконтинента, Древнего Египта, Среднего и Дальнего Востока, которые приносили домой авантюристы и колонизаторы. В своей рекламе «Храма Господня» Хомеры писали о «египетских науках», многие их медиумы утверждали, что работают с индийскими, китайскими, индейскими духами-наставниками. Сама Нелли сидела на собственном суде, погруженная в чтение книги «Учение серебряной березы», написанной издателем газеты Psychic News с помощью, как предполагается, его духа-наставника из коренных североамериканцев [36].

Уверенность, что духовная мудрость разлита повсюду, особенно у подвергавшихся колонизации народов, обладающих магическим превосходством над колонизаторами, по-прежнему сильна. В прошлом колониальные державы находили пользу в демонизации религиозной культуры туземных народов как «ведьмовства». Но, как и в случае спиритуализма Нелли Дункан, некоторые такие верования обрели новую жизнь в культурах самих колонизаторов. Те привозили в колонии веру в то, что ведьмовство – преступление, а потом сами уверовали, что оно наделяет особой силой. При этом в некоторых европейских колониях идея ведьмовства долго применялась как орудие подавления и бунта.

11

Суд над Беренгом Леротоли и Габашане Масуфой: магическое убийство на излете европейской империи

В луже на дне пыльного рыжего оврага за околицей деревни ничком лежит полуголый заляпанный грязью труп. Жалкое зрелище… Умерший – юный эпилептик Мелеке Нтаи. Два дня назад, 4 марта 1948 г., Мелеке отправился на похороны вместе с родственниками, трусившими на своих тощих лошадках в разгар дневной жары. В Лесото март – это осень, к вечеру жара все больше спадает с приближением июня, середины зимы; впрочем, молодые люди не торопились домой, вечером их грели накидки – одеяла. Однако некоторые родичи Мелеке ускакали вперед, оставив его позади. Потом кто-то – группа людей – подошел к Мелеке из темноты, как сказали полицейским деревенские, сгрудившиеся у оврага над трупом. Они якобы слышали шум двигателя, стук копыт, шаги. Теперь Мелеке был мертв; перевернув тело, полицейские с содроганием убедились, что у него нет губ… Кто-то – или что-то – поработал над его лицом.

В 1940-х гг. нынешнее Лесото было британской колонией Басутоленд, по названию населявшего его народа басуто. Юстиция, как и вообще власть в стране, находилась в руках британской полиции. Та сочла смерть Мелеке Нтаи очередным убийством в череде преступлений последнего десятилетия, когда части тела убитого использовались для колдовских ритуалов. Такие убийства характеризовались как ведьмовские, или ритуальные, на местном языке сесото – лиретло. Так назывались амулеты из рогов животных, набитых останками львов, буйволов, птиц, а также золой от тел людей, сожженных дотла, смешанной с жиром. Британским колонистам все это напоминало колдовство ведьм у них на родине, поэтому они прозвали тех, кто практиковал лиретло, ведьмами и знахарями [1]. «Самый страшный в Африке вид ведьмовства, – стращала одна из газет, – набирает силу в Басутоленде. Это ритуальное убийство, когда у живых еще мужчин и женщин вынимают внутренности». Репортер также добавил, что при помощи этого ведьмовского убийства местные вожди басуто надеялись магическим способом укрепить свою власть в противовес британским колониальным властям. Те, кто изготавливал и использовал эти амулеты, верили, что при помощи лиретло они действительно смогут сопротивляться колонизаторам. В руках британцев была политика, налоги, внешние сношения – все те рычаги политической власти, которых не хватало вождям басуто.

Называя Басутоленд землей ведьмовства, западная пресса искажала культуру басуто. Басуто не верили, что лиретло – зло, они видели в нем традицию доброй магии, сберегаемую колдунами-целителями лингака (множественное число от «нгака»). Лиретло, изготовленное руками нгака, по их вере, помогало выиграть в суде, подготовиться к войне. Это походило на волшебство пау-вау, которое также имело позитивное наполнение. В культуре басуто злые ведьмы (на их языке – балои) проклинают своих врагов и вредят им, что полностью противоположно лингака, нацеленным на добро людям. Однако христианские миссионеры, хлынувшие в Африку в XIX в., оказались по части отношения к магии единомышленниками Генриха Крамера: для них все это было дьявольщиной. Эти миссионеры привезли в Африку веру в поклонение дьяволу, как его описывали Фредерик Кай и Монтегю Саммерс, что совершенно чуждо представлениям африканцев. Страх перед сатанизмом смешивался со страхом перед использованием человеческих органов в африканской магии лингака, поэтому изготовление амулетов лиретло превращалось в дьявольщину, а те, кто ими пользовался, – в ведьм [2].

Лингака басуто использовали человеческие органы в своем колдовстве. Но эта практика имела непростую историю. В 1800-е гг. басуто воевали с зулу, британской армией и южноафриканскими поселенцами в своей стране и прибегали к амулетам лиретло, сделанным из трупов врагов. Они верили, что если сжечь отрубленные конечности и смешать их с мазями, то воины басуто получат силу их врага [3]. Когда в 1880-е гг. колониальные войны кончились и в Африке возобладали западные империи, пришлось искать новый источник органов и конечностей. В 1940-е гг. стало ясно, что обычных жителей деревень басуто иногда убивают в целях лиретло, в чем колониальные власти обвиняли племенных вождей басуто: самих бывших лингака и, что важнее, глав дистриктов, считавшихся заказчиками амулетов. Этих глав называли «марена» (вож- ди, цари). Но, по мнению британцев, помимо местных царьков, в убийствах лиретло могла быть замешана сама королева-регентша Басутоленда Мантсебо Амелия Матсаба Сиисо. Она ловко обходила британских чиновников, за что те обвиняли ее в неповиновении и в активном противодействии: она ставила под вопрос правомерность их указаний, отрезавших ее и ее марена от принятия важных для страны решений [4].

В мае 1945 г., за три года до убийства Мелеке Нтаи, в двух милях от Матсиенг, дворца Мантсебо, нашли тело некоего Туласизое Стивена Тобеха. Это наделало шуму. У трупа срезали и унесли часть плоти с головы, шеи, скул, а также язык, уши и глаза [5]. Из-за всего этого и из-за близости находки к дворцу у колониальных властей возникли подозрения относительно Мантсебо. Королева-регентша правила от имени своего малолетнего пасынка, участвуя в нелегком двойном администрировании, при котором власть находилась в основном в руках британцев [6]. Те знали, что она чувствует себя на троне неуверенно. По их мнению, для укрепления своей власти она прибегла к лиретло. Однако напрямую обвинять королеву Басутоленда в ведьмовском убийстве не стали и сосредоточились на более мелких персонах – марена дистриктов Басутоленда и отдельных деревень. Многих из них уже подозревали в убийствах с колдовскими целями.

Наиболее влиятельными марена в Басутоленде в 1940-х гг. были Беренг Гриффит Леротоли и Габашане Дэвид Масуфа, совмещавшие статус принцев с политической властью министров кабинета. Оба были обаятельными, волевыми и популярными: Беренг – спокойным и решительным человеком, Габашане – общительным, остроумным и дружелюбным. Оба разъезжали на сверкающих «бьюиках» и «кадиллаках» и с одинаковой элегантностью щеголяли в традиционных одеялах и в европейских костюмах. Они пили изысканные французские вина, ездили на охоту с итальянскими ружьями и читали американскую литературу. Они были гражданами мира, величественно внимавшими восхвалениям из уст придворных, воспринимая это как должное. Подобный блеск делал их опасными и для Мантсебо, и для британской администрации.

Последнюю возглавляли в Басутоленде постоянные представители Чарльз Арден Кларк (1942–1946) и Обри Форсит-Томпсон (1946–1951), а также Верховный комиссар Южной Африки сэр Ивлин Баринг (1944–1951). Он и их сотрудники всесторонне характеризовали обоих марена, отдавали должное как их достоинствам: «добропорядочный, деятельный, прогрессивный» (Беренг), «образованный, умеренный, стремящийся сотрудничать, обаятельный, начитанный» (Габашане), так и порокам: «весьма скрытный и сдержанный, недоверчивый, вспыльчивый» (Беренг), «властелин с почти безраздельными правами, порывистый, дерзкий, враждебный, жестокий» (Габашане) – все это, разумеется, со своей имперской точки зрения. Это описание соответствовало ожиданиям от чернокожих и решимости удерживать народ басуто под колониальным управлением [7].

Беренг приходился родным братом Сиисо, покойному супругу Мантсебо. Когда тот умер в 1940 г., он поссорился с Мантсебо. В 1941–1943 гг. он доказывал, что она не вправе занимать трон Сиисо, будучи женщиной, да еще и его супругой согласно правилу, а не по собственному выбору. Правило состояло в том, что вождь берет в жены вдову умершего брата, что и произошло в их случае. Но вместо того, чтобы отказаться в этой связи от трона в пользу Беренга, Мантсебо объявила себя правительницей подданных своего мужа. По решению британского суда, она имела на это право, но только до совершеннолетия наследника, сына Сиисо. Беренгу не было суждено стать королем, и он воспринимал поражение как удар по своему достоинству и влиянию. В середине 1940-х гг. он был безутешен, считал себя обманутым королевой и британцами и подыскивал союзников, чтобы выступить вместе с ними против Мантсебо.

Габашане Масуфа не был его естественным союзником. Раньше он был помощником Сиисо, потом примкнул к Мантсебо в борьбе против Беренга, потом с ней поссорился. Называемый белыми чиновниками-расистами «яростным врагом цветного барьера», он напал в 1945 г. на билетного контролера в сегрегированном южноафриканском поезде. Когда тот прервал трапезу королевы, Габашане швырнул ему в лицо тарелку с мясом и злобно крикнул «на, поешь!», чем крайне смутил Мантсебо. Та не поблагодарила защитника, а наказала из страха дипломатического инцидента между Басутолендом и Южно-Африканским Союзом, территория которого окружала королевство Басуто. Когда Габашане судили в 1946 г. за нападение на подданного, королева заняла сторону обвинения. Габашане едва не угодил за решетку и чувствовал себя униженным. Когда-то он был блестящим, увенчанным наградами студентом в «туземном колледже» Форт-Хэр – южноафриканском университете для чернокожих, где многочисленные друзья и преподаватели называли его прогрессивным, выдающимся и уважаемым, многообещающим лидером для будущего своей страны. Как Мантсебо смеет задирать перед ним нос? Будучи губернатором важного дистрикта Мамате, он сколотил вместе с Беренгом, губернатором дистрикта Фамонг, фракцию противников Мантсебо. Заодно оба критиковали политику британцев и управляли своими территориями, почти не обращая внимания на белых чиновников. Когда их обвиняли в проведении тайных собраний и в отказе следовать имперским законам, они пожимали плечами и обещали исправиться – но только обещали [8].

Подвергаемые давлению британцев и теснимые королевой, оба могли прибегнуть к магической силе амулетов лиретло. Доподлинно известно, что в своем противостоянии британцам они искали духовной поддержки у католической церкви, к которой принадлежали. Епископ Басутоленда оказал им политическую помощь: выразил в Лондоне протест в связи с тем, что колониальная администрация стремилась, по его мнению, «покончить с местным правительством». Некоторые британские чиновники хотели усилить власть марена и учредить самоуправление басуто, считая это этически правильным, но были и такие, кто принижал роль местных вождей и даже угрожал им. Внутренний раздор в Басутоленде усугубился из-за внешней угрозы – агрессии Южно-Африканского Союза, где в результате выборов 1948 г. к власти пришла Национальная партия империалистов-экспансионистов, создателей апартеида. Желание Южной Африки поглотить Басутоленд усиливалось из-за того, что ее правительство видело разногласия между британцами и басуто. Вторжение Южной Африки стало бы катастрофой. Многие басуто работали шахтерами в Союзе и были не понаслышке знакомы с тамошними недвусмысленными расистскими законами и сегрегированным, жестоким обществом. Королева Манцебо даже просила удалить из британской администрации Басутоленда южноафриканцев: «Мы их боимся», – бесхитростно объясняла она [9].

По мере роста напряжения в колонии увеличивалось число сообщений об убийствах: в 1947 г. было зарегистрировано 17 случаев ведьмовских убийств, в 1948 г. – 25. Их приписывали разным вождям басуто, в основном главам деревень и дистриктов. Убийство Туласизое Тобехи никто не расследовал, хотя в приказе совершить это убийство подозревали саму Мантсебо. Но в марте 1948 г., когда было найдено тело Мелеке Нтаи, разразился международный скандал. Медэксперт Роберт Огг, осмотревший тело, заключил, что это убийство, как утверждали и односельчане жертвы. Но, оговаривался он, «Мелеке мог просто упасть в лужу, где его нашли, после столкновения с шайкой гуляк или при эпилептическом припадке и захлебнуться». Однозначных следов насилия на теле не было, а губы могли отгрызть раки или кто-то похожий. Эта неуверенность эксперта еще сыграет свою роль. Пока что власти успокоились на том, что подтверждено убийство.

Сначала обвинение предъявили нгака Фузи Ракоколи, потом – кузену Мелеке, Молои Нтаи. Наконец, прозвучало пугающее предположение: что Молои получил задание убить Мелеке от Беренга и Габашане, чтобы предоставить им ингредиенты для лиретло. По этой версии убийства Мелеке Беренг и Габашане оказывались виновниками чудовищного преступления: использования крови и губ своего невинного соседа как магических трофеев в своих политических играх. Британцы сильно рисковали бы, если бы задержали по настолько шокирующему обвинению двух крупных марена Басутоленда. Тем не менее в июле 1948 г. они на это пошли. Общество басуто было ошеломлено, когда их вождей допросили, заковали в наручники, вывели из огромных традиционных жилищ и увезли в тюрьму.

К концу холодного месяца июля британцы начали готовить суд над марена, сосредоточившись на допросах. Обвинение опиралось на показания свидетелей – родственников Мелеке, живших неподалеку от места преступления, и чиновников, работавших у Беренга и Габашане. Они признавали себя сообщниками в убийстве Мелеке и в обмен на снисхождение указывали на других виновных. Процесс нельзя назвать прозрачным, он сильно напоминал процесс над ведьмами, однако позволил властям предъявить обвинение в убийстве Мелеке Беренгу и Габашане. Зайдя так далеко, они пересмотрели и свое отношение к королеве Басутоленда. Мантсебо уже подозревали в участии по меньшей мере в одном схожем преступлении, нельзя ли изобличить и ее?

В начале августа 1948 г. Беренг, Габашане и нескольких их сообщников обвинили в организации и совершении одного убийства лиретло – Мелеке Нтаи. В другом убийстве того же свойства обвинялась Мантсебо. В 1945 г. не хватило улик и политической воли, чтобы обвинить ее в участии в убийстве Туласизое, но, когда в 1948 г. недалеко от ее дома пропал пастух Боране Кали, полиция перешла к делу. Она заявила Мантсебо, что у них есть свидетели, которые докажут, что она убила этого паренька «для знахарства», то есть на органы для амулета. «Сама я была подвергнута позорному обыску, – писала Мантсебо, – моих детей арестовали». Но тут пропавший неожиданно нашелся, и полиция отступила. К тому времени выяснилось, что она собиралась обвинить всех трех высокопоставленных басуто в ведьмовстве и в убийствах [10]. Когда Беренга и Габашане обвинили в еще одном лиретло, совершенном еще в 1946 г., сложилась полная картина «нации в кризисе».

После предъявления обвинения Беренг и Габашане предстали на предварительных слушаниях по делу об убийстве Мелеке, начавшихся 3 августа 1948 г. В Палату Национального совета Басутоленда, служившую залом суда, битком набились зрители, пришедшие тем зимним утром по заиндевевшим проселкам в столицу Басутоленда Масеру. На этом досудебном слушании у британского районного комиссара два сводных брата Габашане, Джонатан и Мапешоане Масуфа, обвинили его и Беренга в приказе об убийстве Мелеке и сознались в пособничестве. Мапешоане рассказал, в частности, о тайном совещании, на котором Габашане говорил, что ему «нужно кое-что от того, кого убьют».

На следующий день Мапешоане показал: «Мелеке поймали и исколотили до бесчувствия, потом один из сообщников отрезал у него, еще живого, губы». Другой свидетель, Сепалами Матибе, заявил на предварительных слушаниях, что приказ нанести увечья отдал лично Беренг, но потом он выбросил плоть лиретло, потому что из ран Мелеке шло мало крови. Тогда, заключил Сепалами, Беренг велел группе избить Мелеке до смерти на глазах у Габашане. Это делало их обоих виновными в убийстве: приказ убить расценивался так же, как само убийство. Показания выставляли и Беренга, и Габашане в плохом свете, поэтому районный комиссар Масеру Э. К. Батлер постановил предать суду всех обвиняемых – обоих марена и их сообщников. Толпа разошлась, возбужденно обсуждая, что будет дальше.

* * *

Южная Африка была в панике, объятая расистским ужасом. «Басутоленду угрожают духи», – пугало епископство Блумфонтейн в Южной Африке, предупреждая, что ведьмовским убийствам не будет конца, как и тайным ритуалам со «связью со злыми духами, плясками, пением и пирами» – так превратно толковалась религия чернокожих. 30 июля британские власти Басутоленда выпустили новое обращение с требованием к лингака приобрести лицензии за пять фунтов. В нем любому нгака запрещалась деятельность «гадателя, целителя дождя и молнии, использование чар и амулетов, советы о колдовстве и причинении вреда лицам и собственности, предоставление любых приспособлений для ведьмовства». Кризис лиретло перерос в охоту на ведьм, ставшую крахом для колдовской практики. В некотором смысле она отличалась от традиционной охоты: была менее жестокой, менее бюрократической, опиралась на серию проверяемых физических убийств, а не на воображаемый магический вред; однако цель ставилась та же самая: показать, кто главный. Как в Норвегии и в Массачусетсе, процесс над ведьмами в Басутоленде в 1940-х гг. использовался колониальными властями для того, чтобы усадить на скамью подсудимых коренной народ [11].

После предварительного слушания Беренга и Габашане до 2 ноября 1948 г., когда начался судебный процесс, держали в тюрьме Масеру – мрачном комплексе с бетонными камерами. 2 ноября их отвезли в столичный Высокий суд, где на процессе председательствовал отставной судья Верховного суда Южной Африки Джордж Саттон, имевший четверых «асессоров» – двух «местных» и двух европейцев – в роли советников и переводчиков. Присяжных на суде не было. Обвинителем выступал генеральный прокурор Басутоленда Артур Томпсон, защитниками – давний адвокат Беренга Н. Дж. Гроблер из Блумфонтейна и Израэл Майзелс из Йоханнесбурга (будущий защитник Нельсона Манделы), адвокат Габашане. Сначала Артур Томпсон объяснил, как от трупов берут части тела для амулетов лиретло. Существовало достаточно свидетельств, что с начала XX в. в этих целях было убито 40–50 человек, у которых до и после смерти отрезали части тела. По данным медицинской экспертизы, часть ран наносилась им еще до смерти, это вызывало кровотечение; отрубленные конечности, головы и кровь шли на изготовление амулетов. Убийство Мелеке, по словам Томпсона, было одним из примеров этого кошмарного вида преступлений.

Возможно, он не ошибался. Но судмедэксперт д-р Роберт Огг высказал сомнение. Обильно потея, он рассуждал о том, была ли смерть Мелеке убийством. С течением времени он становился все менее уверенным. Не захлебнулся ли Мелеке? Не съели ли ему губы ракообразные уже после смерти? Огг и другой медик, осматривавший тело Мелеке, не обнаружили на нем следов насилия, объяснял он притихшей публике. Мелеке мог стать жертвой убийства лиретло, но это все же неточно. Оба адвоката воспользовались неуверенностью врача и долго вели перекрестный допрос. В конце концов он вынужденно уступил: «Найденные мной на теле повреждения… были вызваны ракообразными». Улыбающиеся Майзелс и Гроблер подытожили для своих клиентов: итак, если Мелеке не подвергся нападению, губы ему не отрезали ножом, а сам он захлебнулся, то было ли это ведьмовским убийством? А если не было, то как Беренг и Габашане могут быть виновными?

Часть свидетельств обвинения оказалась менее удобной для защиты. Мог ли Мелеке свалиться со своей лошадки в речку? Это случилось в стороне от дороги, по которой он ехал домой, как он там оказался? Кто-то расседлал его лошадь и унес часть его одежды, что указывало скорее на похищение. Мапешоане и другой человек, называвший себя сообщником, Соти Чела, уверенно повторили свои показания об участии в убийстве. Но под шум первого ноябрьского весеннего дождя, выпавшего в Масеру, свидетельские показания начал давать сам Габашане. Он объявил своих обвинителей «дурными людьми» и указал на ряд несоответствий в их показаниях. Они описывали, как Мелеке отрезали губы слева, хотя в отчете о вскрытии указано, что нет правой части губ. Они утверждали, что на месте преступления находился «бьюик» Габашане, но эта машина в то время находилась в ремонте. Мапешоане поймали на лжи: он утверждал, что ладит с женой, на самом же деле она от него ушла, когда он угрожал ее зарезать. Габашане сам отнял у Мапешоане нож и наказал его, что и послужило мотивом для обвинения. От обвинений против Габашане не осталось камня на камне, защитники ликовали.

Однако на горизонте набухала туча: приведенные Габашане доказательства неувязок и лжи в версии обвинения не попали в местную газету Basutoland News, издаваемую белыми. Вместо них по всему югу Африки и по остальному миру разлеталась простая и связная версия о сообщничестве. В точности неизвестно, что именно говорил в суде Габашане, так как его не цитировали [12]. Нет ничего удивительного в том, что британская судебная система и британская пресса склонялись к тому, чтобы не доверять двум марена, что и выяснилось утром 16 ноября. В то утро всех обвиняемых – обоих марена и десяток их сообщников – привели на оглашение вердикта. На шее у каждого из них висел металлический жетон, «большая бирка с номером для опознания», как написал один из журналистов. Татабе решила бы, что это позорное обозначение позаимствовано на невольничьем аукционе; на юге Африки это было привычной практикой на массовых процессах чернокожих обвиняемых, но все равно вызвало шок после кажущейся культурности суда над достопочтенными марена.

В нехарактерной для сезона духоте пронумерованные черные ждали решения белого судьи Джорджа Саттона. Свидетели-сообщники, заявил он, «обстоятельно, с массой подробностей поведали страшную историю. Мапешоане подвергся подробному перекрестному допросу, и его показания никем не опровергнуты». Это было неправдой, частично они были поколеблены, в суде звучали и противоположные показания. Остались незамеченными и другие несоответствия. Судья признал, правда, что «показания Соти и Мапешоане во многом расходятся», но назвал Соти «неумным и слабохарактерным», что объясняло его склонность ошибаться. Зато показания Сепалами и Мапешоане «в основном согласуются», судья твердо заявил, что не верит, что они придуманы, а посему «обвиняемые будут признаны виновными в убийстве».

По залу суда пробежал ропот, потом повисла изумленная тишина: африканских вождей признали виновными в ведьмовском убийстве! Неужели их казнят? Убийство каралось смертью. Защитники хмуро перебирали бумаги и шептались с подзащитными, советуя им выступить с заявлениями. В них оба приговоренных должны были пояснить, почему их нельзя казнить. Но Беренг встал и спокойно сказал: «Все это ложь». Обвинение, утверждал он, не сумело «установить, как погиб потерпевший». Он отмел аргументы судьи о своей виновности и проигнорировал железную бирку у себя на шее. «Я стою слишком высоко, чтоб снизойти до такой мелочи, – заявил Беренг. – Я – вто- рой сын главного вождя Гриффита… Я горд своим положением». Какая еще «мертвая плоть»? Беренг бросил Джорджу Саттону вызов: «Если вас устраивают эти показания, поступайте, как знаете, но все это дело – подделка». Габашане поддержал его, хотя был непривычно безучастным. «Мой старший брат сказал все, что необходимо», – пробормотал он и сел. Джордж Саттон невозмутимо надел черную шапочку, в которой выносились приговоры, и приговорил Беренга, Габашане и двух их сообщников к смерти [13]. В этот момент решение выглядело принятым заранее, словно торопливое, неубедительное представление с предрешенным концом.

* * *

Беренга и Габашане отвезли обратно в тюрьму. Приговор наверняка их ошеломил, тем не менее они сразу стали готовить со своими защитниками апелляцию. Дело решено было направить в лондонский Тайный совет – высшую судебную инстанцию для подданных Британской империи. Этот Совет не был апелляционным судом, но входившие в него лорды имели полномочия вмешаться в юридический процесс и не дать совершиться казни, они также могли отменить приговор, сочтя, что «нарушены основополагающие принципы правосудия». Слушания должны были пройти в британской столице, где защитником Беренга и Габашане был назначен Дингл Фут, давний критик колониального права. Присутствие их самих не допускалось. Подготовка апелляции требовала нескольких месяцев, которые Беренгу и Габашане предстояло провести в тюрьме, гадая, повесят их или нет. Все это время они общались со своими родными, сторонниками, учеными-антропологами и журналистами, готовя всех к худшему, но надеясь на лучшее.

Их апелляционная жалоба была рассмотрена в июле 1949 г. в переполненном обшитом деревянными панелями зале по адресу 9, Даунинг-стрит, в историческом доме по соседству с официальной резиденцией британских премьер-министров. Сидя за заваленным юридическими фолиантами столом, Дингл Фут боролся за жизнь своих клиентов. Приговор Беренгу и Габашане несправедлив, доказывал он лордам. Медицинское заключение неубедительно, показания сообщников не вызывают доверия. Ряд свидетелей признались, что их принудили к обвинительным показаниям, и немудрено, когда их месяцами в заключении морили голодом и холодом и запугивали. Некоторые утверждали, что им предлагали вознаграждение за подтверждение чужих показаний. «Мне предложили, – показал кузен Мелеке, Молои Нтаи, – сказать, что вождь (Габашане) предлагал мне деньги за убийство потерпевшего… Если я соглашусь, то меня не осудят за убийство». Вместо того чтобы полагаться на подобные показания, продолжал Фут, суду следовало искать подкрепляющие друг друга доказательства вины подсудимых. Закон Басутоленда требовал самостоятельного доказательства того, что потерпевший погиб насильственной смертью. По убеждению Фута, в показаниях судмедэкспертов такого доказательства не содержалось.

Высказав все это и покидая зал, Дингл Фут знал, что на изучение дела и на оглашение решения у лордов уйдет несколько месяцев. Он надеялся на благоприятный для Беренга и Габашане исход: апелляция на приговор Тумахоле Беренгу за ведьмовское убийство в 1947 г. служила почти идентичным прецедентом. Лорды отменили приговор Тумахоле совсем недавно, в январе 1949 г., по причине туманности медицинского заключения, совсем как в деле Беренга и Габашане. Лорды повторно изучили все материалы суда и пришли к выводу, что вопреки приговору вина Тумахоле не была установлена вне всяких обоснованных сомнений. Он вышел на свободу. Но когда лорды огласили свое решение по делу Беренга и Габашане, Фут не поверил своим ушам. Они заключили, что Мелеке Нтаи действительно убили, что мотивом убийства послужил сбор плоти для лиретло и что приказ убить его исходил от Беренга и Габашане. Приговор был оставлен в силе.

В секретных письмах колониальная администрация цинично восхваляла то, с каким «искусством их светлости провели различие между этим делом и делом Тумахо- ле». Но даже в этих письмах признавалась «нелогичность» рассуждений лордов. Беспристрастных наблюдателей возмутило это несправедливое решение. В Лондоне преподобный Майкл Скотт, священник, боровшийся с колониализмом, развернул кампанию с участием священнослужителей и государственных деятелей за отсрочку приведения в исполнение приговора Беренгу и Габашане. Была собрана целая гора рекомендательных писем, в основном от университетских преподавателей Габашане и от белых друзей приговоренных со всего Басутоленда и Британии, в которых те характеризовались с наилучшей стороны. Сам Майкл Скотт убедительно доказывал, что Британия, совершая несправедливость в отношении двух невиновных черных африканцев, подражает Южно-Африканскому Союзу.

Тем временем в самом Басутоленде сторонники Беренга и Габашане перешли к прямым действиям. 28 июля они попытались освободить двоих узников из тюрьмы Масеру. Толпа заключенных, собравшаяся в пыльном тюремном дворе, преодолела сопротивление надзирателей и потащила Беренга и Габашане к воротам, скандируя гимны и хлопая в ладоши. Но Беренг и Габашане отказались от побега. Доля беглеца была ниже их достоинства. Они отвернулись от ворот и молча вернулись в свои камеры [14].

* * *

3 августа 1949 г. Беренга, Габашане и двоих их сообщников-свидетелей повесили. Мировая пресса сообщала о казни как о наказании за «использование частей тела для ведьмовства», повторяя формулировку из приговора. Однако в своем последнем письме, опубликованном в журнале Incululeko, Беренг написал: «Неправда, что эти жестокие убийства совершаются вождями. Правительство придумало трюк, чтобы захватывать вождей врасплох и убивать их под предлогом законности». Он назвал эту несправедливость геноцидом. В 1990-е гг. вдова Габашане, Мамате, сказала историкам, что гнев Беренга был справедлив. На взгляд Мамате, Беренга и ее мужа назвало колдунами и казнило правительство, ненавидевшее «просвещенных», марена. «Полиции было поручено найти людей, которые показали бы, что присутствовали (при убийстве), хотя на самом деле они лгали, – сказала она. – Это была душераздирающая ложь».

В основе предъявленных Беренгу и Габашане обвинений лежали глубоко ошибочные представления колонизаторов о колдовстве и о расе. В их убеждениях проявлялось желание подавить стремление коренных народов юга Африки к самоуправлению после Второй мировой войны, когда обанкротившаяся Британская империя стояла на пороге краха. В Басутоленде сопротивление имело мирные формы – политических споров, а не восстания, – но в других местах доходило до открытого вооруженного противостояния: в Малайе, Палестине, Индии. В этом контексте казнь Беренга и Габашане была представлена американскими газетами, выпускаемыми чернокожими, как «жестокое колониальное правление» [15]. На суде и в приговоре были проигнорированы расхождения между показаниями сообщников и медицинским заключением. Процесс рассмотрения апелляции был запятнан юридической «изворотливостью».

Какой ни была бы истинная причина смерти Мелеке Нтаи, ведьмовский судебный процесс Беренга и Габашане стал частью африканского антиколониального сопротивления. Критики доказывали, что суды в связи с ведьмовскими убийствами в Лесото походили на охоту на ведьм в средневековой Европе: это были показные судилища из-за выдуманных преступлений с целью устранения людей, считавшихся врагами государства. Процесс над ведьмами использовался так же, как и на протяжении всей истории человечества, – для демонизации и уничтожения заклятых недругов. На этом особенно шокирующем и относительно недавнем процессе ведьм жертвами стали черные вожди африканского народа, стоявшего на пороге независимости. Лесото добилось независимости в 1966 г., через два года после смерти Мантсебо, мачехи нового короля. Беренг и Габашане вошли бы в первую независимую администрацию, если бы не были казнены как убийцы-колдуны [16].

Интермедия

Процессы ведьм сегодня

Во второй части книги рассказано о ведьмовстве и ведовстве с начала XVIII и до середины ХХ в. и объяснено, как идея процессов над ведьмами осуществлялась, видоизменяясь на протяжении всех трех столетий. Процессы над ведьмами все больше превращались в метафору, сотрясавшую общество как драма, порожденная насущной тревогой из-за границ полов и индивидуальной ориентации, бедности и образования, невменяемости, подлога, расовых предрассудков. На каждом процессе затрагивался все более широкий спектр тем при сохранении демонологического элемента гонений и магического элемента – религиозного мистицизма, сатанизма, суеверия, медиумизма или веры в колдовство.

В третьей части книги тема процессов над ведьмами расширяется, теперь в нее включаются размышления о сегодняшнем мире. Процессы над ведьмами продолжаются, как метафорически, так и в суровой реальности, и в обеих своих формах они требуют нашего внимания. В двух последних главах внимание сосредоточено на двух континентах, Африке и Северной Америке. В каждой главе речь идет о конкретном процессе, но обсуждается и более широкий спектр затронутых судом тем, как и реакция людей на него. Процессы третьей части книги – это суды на кино- и телеэкранах, в романах и в новостных программах, суды с участием не только судьи и присяжных, но и СМИ. Они демонстрируют становление новой демонологии, распространяемой современными коммуникационными технологиями. Две наши последние истории с двух континентов позволяют судить о том, что такое процесс над ведьмами сегодня.

Часть III

Трансформации

12

Суд над Шулой: ведьмовство в Африке

«Сеешь сорго – собираешь сорго. Сеешь маис – собираешь маис. Сеешь дьявольские колючки – не жди урожая пшеницы». Этими словами Беннетт Макало Хакетла отозвался на смерть Мелеке Нтаи и на процесс над Беренгом и Габашане в своем романе на языке сесото, изданном в 1951 г., всего через два года после завершения этого суда. Беннетт, политик из народности басуто, наблюдал с близкого расстояния за событиями 1949 г. Он писал, что его книга «Женщина предала меня» (Mosali a nkhola) должна была заставить читателя «самостоятельно поразмыслить об убийствах лиретло, всесторонне их оценить и решить, как с ними покончить» [1]. По его мнению, убийства лиретло представляли собой проблему для всего юга Африки, хотя называются по-разному, например, убийства мути (для снадобья) там, где в ходу не сесото, а другие языки. По мысли романа, если позволить этому ритуалу распространиться, то люди метафорически пожнут «дьявольскую колючку» – колкую траву, режущую в кровь любого, кто к ней прикоснется. Как, вопрошает Беннетт, добиться независимости народам юга Африки, если их изображают по всему миру убийцами и колдунами?

Однако в 1951 г. некоторые борцы с колониализмом Басутоленда утверждали, что там никто больше не верит в колдовство и в прочую магию. Убийство лиретло, доказывали они, если и существует, то только как параноидальное измышление, а подозреваемых в таких убийствах преследуют беспричинно. В пользу этих утверждений говорили очевидные проявления несправедливости, запятнавшие суд над Беренгом Гриффитом Леротоли и Габашане Дэвидом Масуфой. Как доказывает европейская история, все судебные процессы, вращавшиеся вокруг идеи ведьмовства, были самоочевидными ошибками. В 1957 г. президент Африканского конгресса Басутоленда Нтсу Мохеле указал на процветающие двойные стандарты: по его словам, британская полиция Басутоленда «легко соглашалась, что ритуальное убийство совершается ради человеческой плоти, применяемой для магии», так как это «приемлемая для европейцев идея», хотя обвинения в ведьмовстве в средневековой Европе теперь считаются фантазиями. Колониальная администрация возражала, что суды, имевшие дело с лиретло, разбирали дела о насильственных преступлениях, а не о ведьмовстве, но не могли обойти тот факт, что к подозреваемым относились предвзято, совсем как к подобным подозреваемым в прошлом. Из-за этого властям было трудно доказывать свою моральную правоту и эффективно действовать как против убийц лиретло, как и против тех, кто замышлял причинить вред заподозренным в других видах ведьмовства [2].

Историки и антропологи, белые и черные, говорят, что убийства лиретло совершались и совершаются в Лесото и в других краях. Многое указывает на то, что по всему югу Африки – иногда этот обширный регион называют Субсахарской Африкой – жертвами убийства становится множество людей и что их останки могут использовать для колдовства. Такие организации, как Сеть информации по ведовству и правам человека, Amnesty International, Совет ООН по правам человека дружно предупреждают, что это одна из самых значительных проблем для таких стран, как Замбия, Малави и Танзания, где такие убийства подробно документируются. Особенно рискуют африканцы-альбиносы, так как их тела считаются магическими: «На них охотятся из-за костей и конечностей, и преступники остаются безнаказанными», – докладывает Amnesty Inter-national. К сожалению, стали обычными новостные сюжеты, подобные кампании журналистки Анни Икпа против магических детских жертвоприношений в Уганде, где в период с 2019 по 2021 г. сообщалось о 132 магических убийствах [3].

При этом тысячи людей по всему югу Африки до сих пор обвиняются в различных видах ведьмовства – не в убийствах ради частей трупа, а в использовании проклятий и заговоров для убийства и причинения магического вреда соседям. Ежедневно к таким людям применяется насилие. Всего за четыре месяца 2021 г. в одной из провинций Демократической Республики Конго было предъявлено 324 обвинения в ведьмовстве, сообщалось о восьми убитых женщинах. Там же в соседней провинции обвиняли 114 человек, пятерых убили. Подозреваемых ведьм расстреливали из огнестрельного оружия, рубили топорами, забивали до смерти, сжигали. На некоторых набрасываются и убивают их на месте, других судят на неофициальных тайных судах. Подозреваемые живут в постоянном страхе. В 2020 г. журналисты канала «Аль-Джазира» побеседовали с четырьмя обвиненными в ведьмовстве женщинами в Центральноафриканской Республике: Хелен Нденжиа, Камер Габриэль, Терезой Ямбисси и Мартин Ренгапоу. Все они жили затворницами в своих домах, большая часть членов семьи от них отвернулась. «Мы совсем одни, – скорбно говорит Камер. – Я не могу выйти из дому» [4]. Представление о том, что суд над ведьмами – допустимый способ укрепления власти и порядка, пре- обладает на юге Африки, как и родственное ему убеждение, что христианство – эффективное средство против ведьмовства [5].

Работая над своим романом в Басутоленде в начале 1950-х гг., Беннетт Хакетла верил, что художественное изображение проблем ведьмовского убийства и судов над ведьмами скорее привлечет более широкую и восприимчивую аудиторию, чем любой судебный репортаж. По его мнению, труднее всего было документально отразить роль христианской демонологии в вере в существование ведьм. Поэтому один из героев Хакетлы – юрист Покане, сам обвиненный в ведовстве, – высказывает мысли автора:

Церковь провалила свою миссию. Она пришла сюда не для того, чтобы завоевывать сердца людей словом Христовым, а чтобы заслужить одобрение своего заморского начальства. Она тут же принялась пугать всех адским огнем и серой, вечными карами. Она так и не попыталась донести до людей требования Бога к чадам Своим, понимание, что Бог добр, терпелив, всех любит [6].

Поэтому, считает он, даже добрые христиане впадают в грех, вплоть до совершения убийств, лиретло и обвиняются в ведьмовстве, ведь ими руководит страх, а не любовь. Средством от этого называют сознательный христианский переход к осторожности в магических вопросах: «Единственный ответ – образование… Человеческая жизнь очень важна, ее нельзя прервать походя, разбить, как глиняный горшок».

Поразительно, что Покане винит в распространении ведьмовских верований иностранную демонологию. Сам Хакетла был убежденным христианином, его роман начинается цитатой из Библии и завершается молитвой. Тем не менее южноафриканский критик Тооми Селепе справедливо обобщает доводы романа следующим образом: «Если народу навязана чужая культура, то она не может не нарушить социальную ткань жизни людей, не привести к ментальным и эмоциональным сдвигам, к смятению в самопознании». Перед лицом этого смятения «Женщина предала меня» является попыткой повести разговор о ведьмовстве и ведовстве в Африке и вне ее, особенно в африканских церквях, при помощи художественного изображения реальных событий.

По роману Беннетта Хакетлы сняли в 2017 г. фильм о процессе над ведьмами в Африке «Я не ведьма» (I Am Not a Witch). Он удостоился международных призов и преследовал цель начать дискуссии о вере в ведьмовство на юге континента [7]. В этой картине Рунгано Нтони рассказывается о маленькой замбийке, обвиненной в ведьмовстве. Фильм начинается так: жила-была девочка по прозвищу Шула («выкорчеванная»), никто не знал ни ее настоящего имени, ни откуда она родом. Шула (ее роль исполняет замбийка Маргарет Мулубва) забредает в безымянную деревню, где у нее нет ни родителей, ни родни, никого, кто о ней позаботился бы. Там ее сразу начинают подозревать в ведьмовстве. Стоит ей посмотреть на женщину, несущую воду из колодца, как звучит первое обвинение: ведь женщина сразу спотыкается и разливает воду. Вскоре на Шулу ополчается вся деревня, утверждается, что из-за ее проклятия больше нельзя брать воду из колодца.

Предварительный разбор дела проходит в полицейском суде. Офицер Джозефина, председатель суда, опрашивает свидетелей. «Этот ребенок – ведьма, – говорит один. – Стоило ей прийти в нашу деревню, как начались странные события, раньше такого не бывало». Другой утверж- дает, что Шула напала на него с топором и отрубила ему руку. У него две руки, зрителям смешно; выясняется, что нападение ему приснилось. Джозефина полна сомнений, она отказывается протоколировать его показания, но они имеют последствия: она колеблется, как действовать дальше. Всего один раз она обращается к Шуле напрямую, спрашивая, как ее зовут (вопрос остается без ответа). Джозефина не может закрыть дело, так как перепуганная Шула не в состоянии ни признать, ни опровергнуть свою вину.

Джозефина обращается к местному политику, министру правительства Банде. Тот, однофамилец тогдашнего замбийского президента Рупии Банды, алчный продажный тип, использует дело Шулы в собственных целях. Если ее осудят, то он сможет бесплатно пользоваться ею в своем «ведьмовском лагере» – тюрьме для ведьм, изгнанных из родных деревень, – зарабатывая на ее предполагаемых магических способностях. Банда просит знахаря, нгангу – это замбийский аналог нгаки у басуто, – магическим образом разобраться с делом Шулы, зарезав курицу и решив, виновна ли она, по тому, как умрет птица. Если, дергаясь в агонии, она покинет нарисованный на полу круг, то девочка виновна. Круг маленький, умирающая птица покидает его, а это значит, что Шула приговорена. Ее отправляют в лагерь для ведьм – палаточное поселение в пыльном сером замбийском буше.

Там она живет с группой женщин, тоже изгнанниц из своих деревень. Большинство осужденных за ведьмовство работает в полях у местных хозяев, которым «покровительствует» Банда; на самом деле политик держит их в рабстве на современный манер, заставляя трудиться на него безвозмездно. Туристы фотографируют этих колдуний и потом размещают свои пугающие снимки в социальных сетях. Но Банда понимает, что сможет заработать еще больше, если выдаст Шулу за ясновидящую. Он наряжает ее в сценический костюм с манжетами и перьями, раскрашивает ее тело и возит по деревням, где нуждаются в магической помощи: там она должна угадывать, кто будет следующим вождем, предрекать дождь и развлекать зрителей телевизионного ток-шоу.

Вся жизнь Шулы и других ведьм определяется коррупцией, женоненавистничеством и постколониальными извращениями в экономике: они – заключенные, товар, экспонаты. Чтобы они не улетели в Великобританию и не занялись там убийствами – таким сценарием пугает туристический проспект, – их держат на поводках в виде белых лент. Другие невольницы добры с Шулой, но с развитием сюжета фильма выясняется, что ее жизни угрожают как беснующиеся толпы, так и ее «опекун» Банда. Его подручные возят Шулу по деревням, где ту начинают обвинять в том, что она наводит на жителей порчу. Сам политик тоже ей угрожает, когда она отказывается притворяться прорицательницей, хотя большую часть фильма она безмолвна и бездеятельна. Уязвимость этой девочки-ведьмы все сильнее тревожит зрителей, видящих на ее лице отчаяние из-за невыполнимых заданий, которые ей дают. Все идет к неизбежному финалу: Шула гибнет при неясных обстоятельствах, ее тельце швыряют в канаву рядом с лагерем ведьм [8].

История Шулы основана на реальных обвинениях в ведьмовстве и ведовстве; ныне в Замбии, Гане и на юге Африки существуют такие лагеря ведьм, в них живут сотни изгнанниц – это по большей части взрослые женщины, но есть и дети. Подобно вымышленной Шуле, многие из них были обвинены людьми, которым приснились ведьмовские проклятия, суд над многими проходил согласно такому же, как у Шулы, «куриному» ритуалу. В беседе с ганским журналистом Джастисом Байду в 2019 г. осужденная Вуриче Пинсума рассказала, что ее обвинила одна из других жен ее мужа 20 лет назад, и с тех пор она живет в лагере ведьм. Как и в тюрьме Шулы, там всем распоряжается всесильный губернатор, которого заключенные обвиняют в том, что он использует их в качестве дешевой рабочей силы, рабынь и пристает к ним. Тем не менее жизнь в лагере ведьм для них безопаснее, чем дома.

Заключенная другого лагеря Хавабу Иссахаку поведала телекорреспондентам, как в родной деревне обвинявшие ее односельчане избили ее железным прутом так, что вся она была в крови. Как и Шуле, ей повезло выжить, но бессердечие односельчан, которым было все равно, останется ли она в живых, ранило ее. Осужденным за ведьмовство вроде Хавабу, не попадающим в лагеря, часто грозит смерть в мусорной канаве, которая постигла в конце концов Шулу в фильме «Я не ведьма» [9]. Чудовищные притеснения такого рода и до 2017 г. разоблачались документалистами вроде тех, кто интервьюировал Хавабу, но художественное отражение трагедии в фильме «Я не ведьма» произвело сильное впечатление на новую, широкую аудиторию. Картина завоевала призы в США, ЮАР, Индии, Канаде, Великобритании, Франции, Швеции и Австралии и стараниями благотворительных организаций наряду с иными документальными лентами породила дискуссию, вышедшую за рамки газетных рецензий и ставшую темой новостей и политической кампании. В 2021 г. ООН приняла резолюцию с требованием ко всем государствам начать с «осуждения вредоносных практик, связанных с обвинениями в ведьмовстве» и «принять все необходимые меры», чтобы положить им конец [10].

* * *

Подобно роману Беннетта Хакетлы, история Шулы и вызванные ею дебаты показывают, что художественное изображение реальных событий способно резко улучшить то, как люди понимают феномен магии и ведьмовства. В фильме «Я не ведьма» акцент сделан на растущее осознание несправедливости ведьмовских процессов. К сожалению, не все произведения такого рода столь же полезны. Истории ведьм могут приводить к благотворным переменам, но если они неудачны, а тем более преследуют неблаговидные цели, то могут иметь трагические последствия в реальной жизни. Так, пасторы, антропологи и активисты борьбы за гражданские права дружно указывают, что нигерийский кинематограф и телевидение, «Нолливуд», ответственны за распространение по всей Африке обвинений людей в ведьмовстве. С 1991 г. нигерийские продюсеры снимают сериалы («мыльные оперы») на ведьмовские темы, черпая вдохновение в христианском богословии, фильмах ужасов мирового кинематографа и африканском фольклоре. В них ведьмовство рисуется как реальная угроза, злые колдуньи разыгрывают сюжеты телевизионной демонологии.

В сериале «Жизнь в кабале» (Living in Bondage, 1992) Энди (Кеннет Оквонко) приносит жену в жертву Сатане. В «Конце нечестивых» (End of the Wicked, 1999), снятом по сценарию настоящей охотницы на ведьм Хелен Укпабио, ведьмы, в том числе дети вроде Шулы, убивают и калечат своих жертв: вырезают матки, а одна ведьма даже отращивает себе пенис, прежде чем ее забивают до смерти… В заглавных титрах картины вымысел сознательно перемешивается с реальностью: утверждается, что съемкам пытались помешать некие «темные силы». До 2003 г. «Нолливуд» не был широко известен в мире, но в том году был запущен канал AfricaMagic, вещающий на весь континент. Возможно, с тех пор именно фильмы «Нолливуда» приводили к обвинениям даже в таких далеких от Нигерии краях, как Восточная Африка. Конечно, в 2009 г. кенийские кинематографисты Мерси Муруги и Джанет Канини-Муива раскритиковали фильмы «Нолливуда» про ведьм за их тлетворное влияние на Кению и на ее соседей Танзанию и Замбию, родину Шулы. В 2021 г. нигерийские исследователи, обобщив звучащие по всему континенту жалобы, заключили: «Изображение ведьмовства “Нолливудом” делает ему рекламу». Они советовали кинематографистам подумать, не могут ли телезрители переносить демонологию с телеэкранов в реальную жизнь и превращать ее в преследования. Ныне, когда фильмы «Нолливуда» про ведьм доступны в YouTube и на платформе Netflix, этим ресурсам тоже стоит об этом поразмыслить и предупреждать своих зрителей по всему миру об опасном контенте [11].

В 2021 г. кинокритик из Лагоса Бернард Байо написал, что эти нигерийские сериалы о ведьмах вдохновлены тем же токсичным сочетанием европейских и африканских влияний, о котором писал за 70 лет до этого, на расстоянии 4000 миль, Беннетт Хакетла. В космологии нигерийских йоруба всегда фигурировали ведьмы, знахарки и гадалки, способные как на злые, так и на добрые дела, но, объясняет Байо, «пришествие христианства демонизировало эти практики». К концу ХХ в. демонизация усилилась, так как возникшие в Нигерии в ХХ в. церкви пятидесятников относились к сверхъестественному злу куда серьезнее, чем направления, преобладавшие раньше. В стиле спора о курице и яйце Чижиоке Азуавузиефе написал в 2020 г., рассуждая о продукции «Нолливуда»: «Снимая бесчисленные фильмы о силе и опасности оккультизма и антихристианских ценностей, “Нолливуд” невольно создает в народных верованиях оккультный мейнстрим». «Христианские миссионеры, – заключает он, – создали дуалистическое отношение к добру и злу, а потом кино “Нолливуда” переняло эту демонологию, показывая на телеэкране ведьм» [12]. Так вымысел проник в действительность, и нынешние добрые христиане в реальной жизни ошибочно обвиняют своих соседей в ведьмовстве.

Процветающие ныне на всем юге Африки гонения на ведьм, драматически изображенные в кинофильме «Я не ведьма», не вызывают удивления в контексте истории самого суда над ведьмами как такового: вся эта книга показывает, что происходит, когда к культуре, продвигающей христианскую демонологию, добавляется влияние средств массовой информации. Книги по демонологии, печатавшиеся в эпоху Реформации, в XV в. превратили веру в ведьм в массовые судебные процессы; точно так же изменили современную Африку обращение в христианство и демонология компьютерной эры. Вместо книг демонология распространяется ныне телевидением, социальными сетями, интернет-сайтами, записями в блогах. Африку часто рисуют местом, где «выжило» обвинение в ведьмовстве, но на самом деле она сопротивлялась демонологии дольше других частей света. Увы, реальность ведьмовства и сейчас принимается даже теми структурами, которые пытаются положить конец связанному с ведьмовством насилию. Подобно Джозефине, безуспешно пытавшейся добиться справедливого суда для Шулы, многие представители властей не знают, как быть с валом обвинений в ведьмовстве.

Например, в 1996 г. правительство ЮАР сформировало в Лимпопо Комиссию Ралушаи с задачей предложить способы предотвращения дальнейших расправ с заподозренными в ведьмовстве. Предполагалось, что комиссия начнет с заявления, что ведьмы никому не могут причинить вреда, следовательно, их убийцам нет оправдания. Но вместо этого в докладе комиссии перечислялись и оправдывались причины веры в ведьмовство, включая упоминания ведьм в Библии и такие утверждения, как «Шекспир не писал бы о ведьмах, если бы их не существовало» и «исторически все африканцы верили в ведьмовство». Члены комиссии искренне стремились помочь покончить с насилием против обвиненных в ведьмовстве, но не понимали, как добиться этого, не отрицая само ведьмовство, – а отрицать его они не желали [13]. Как следует из их логики, культурную политику трудно отделить от веры в ведьм. Не приносящий пользы вымысел в литературе и в кино и реальность укрепляют друг друга, европейские демонологические идеи стали так же влиятельны, как местные, если не более. Христианские миссионеры создавали больницы, церкви и школы, обучали акушерок и священников и знакомили студентов-африканцев с Шекспиром, но одновременно распространяли убеждение, что весь мир – арена борьбы противоборствующих сил. Неудивительно, что в некоторых местных приходах решили охотиться на зловредных последователей дьявола.

Совершенно очевидно, впрочем, что обвинения в ведьмовстве раздавались в Африке и до прихода христианства. Неевропейские христиане внедрили здесь процессы над ведьмами – как и в других областях колониальной экспансии, – однако, сообразуясь с верованиями местных народностей, они изменили их природу и размах. Известно о судах над ведьмами в ряде независимых африканских королевств в середине и в конце XIX в., зафиксированных заезжими европейцами. Живописуемые ими суды во многом похожи друг на друга, что указывает на то, что преследование ведьм возникло там задолго до появления европейцев. Например, в 1880 г. в Булавайо (в 800 милях[18] севернее Лесото, в нынешнем Зимбабве) король амандебеле Лобенгула Кхумало велел повесить за ведьмовство свою сестру Мнсенгенсе и еще шестерых человек. Думали, что Мнсенгенсе навела порчу на жену Лобенгулы, Ксвалиле, сделав ее бесплодной. Говорили также, что Лобенгула казнил не то по девять, не то по десять «ведьм» в месяц, то есть эта практика была шокирующе обычной, по крайней мере при его правлении.

В середине XIX в. в непокорных областях воинственного антихристианского королевства Мерина на Мадагаскаре устраивались массовые процессы над ведьмами. Слуги короля заставляли людей принимать яд. Умерших объявляли виновными, выживших – невиновными. В 1892 г. поселенцы из королевства Мпондоленд сообщали о пытках заподозренной в ведьмовстве мачехи короля Сигкау Камкикелы, Мамативане. Их вмешательство спасло ей жизнь. Другие африканские правители, например вождь зулусов начала XIX в. Шака, имели, как сообщалось, свои привычки. Шака приказывал «знахарям» вынюхивать ведьм – его излюбленный способ их обнаружения – и казнил тех, кого считал фальшивыми предсказательницами. Таким образом, вера в ведьмовство была широко распространена в Африке XIX в., где регулярно устраивались соответствующие суды. Однако охота на ведьм не имела там тех масштабов, которые приобрела в Европе и в Америке [14].

В годы самой активной колонизации Африки европейскими державами (грубо говоря, с 1880 по 1960-й) африканское общество и культура стремительно изменялись. Идея ведьмовства была переосмыслена пришлыми христианами, которые боролись с любой магией. Одновременно, как недавно предположили исследователи, ранняя трансатлантическая торговля невольниками воспринималась ее жертвами как своего рода ведьмовство. Раньше люди верили, что ведьмы метафорически лишают людей счастья, потомства и богатства, теперь же попавшие в рабство африканцы называли себя жертвами ведьм, которые, как они боялись, в буквальном смысле сожрут их на Барбадосе или в Бостоне. Вместе с переосмыслением пришлыми христианами это новое представление о ведьмовстве как о рабстве не могло не пошатнуть прежние верования. В одной работе, опубликованной в 2020 г., утверждается, что в Африке и в Южной и в Северной Америке «представители этнических групп, сильнее других страдавших от набегов работорговцев во времена трансатлантической работорговли, ныне более склонны верить в ведьмовство» [15].

Эта гипотеза не объясняет всего, что относится к процессам над ведьмами в современной Африке, однако указывает на взаимосвязь между колониальным насилием и наследием общественного недоверия, этого идеального инкубатора для веры в ведьмовство. Антропологи, изучающие доверие, обнаруживают любопытное сходство между колониальным периодом в Африке и Средневековьем и ранним Новым временем в Европе. Там и там религиозный, политический и культурный конфликт был эндемичным; доверие между соседями исчезало, когда группы начинали друг друга демонизировать; традиционная магия, справлявшаяся раньше с подозрениями в колдовстве применением встречных чар, оказывалась под запретом. Это упрощенная картина, следует также учитывать страх африканцев перед обращением в рабство по признаку расовой принадлежности, тем не менее проведение параллелей между двумя континентами и периодами проливает любопытный свет на живучесть идеи ведьмовства даже в наши дни. В этом нет ничего удивительного, если люди, оказывающиеся в схожих ситуациях вне зависимости от времени и места, обвиняют друг друга в ведьмовстве, подобно тому, как жители замбийской деревни обвиняли в этом Шулу – чужую девочку, появившуюся в их бедной общине, и без того разъедаемой недоверием [16].

Но если все так и есть и если благонамеренные христиа- не завезли в современную Африку средневековое мировоззрение, то почему демонология не расцвела там еще в конце XIX в.? Ирония заключается в том, что после формального запрета работорговли в середине XIX в. европейские администраторы в колониях даже помогали жертвам обвинений в ведьмовстве. Их неверие в существование ведьм, вызванное осведомленностью о судах вроде судов над Татабе и Мари-Катрин Кадьер, делало официальные процессы над ведьмами невозможными. Многие администраторы привозили в Африку позитивное евангельское послание любви, в котором не оставалось места «средневековому суеверию». Они отвергали любые обвинения в ведьмовстве, о которых узнавали, и прогоняли обвинителей из судов с решительностью, которой не хватило Джозефине из кинокартины «Я не ведьма».

К середине ХХ в. акты о запрете ведьмовства 1895 и 1957 гг., запрещавшие не столько само ведьмовство, сколько суды над ведьмами, действовали на большей части территори Африки к югу от Сахары, находившейся во власти европейцев. Опираясь на британский Акт о ведьмовстве 1735 г. и на аналогичные законы континентальной Европы, эти нормативные документы имели ту ключевую особенность, что объявляли незаконными как обвинения в ведьмовстве, так и «притворное» его осуществление. Однако в некоторых странах законы противоречили друг другу. В Замбии, на родине Шулы, Актом о ведьмовстве 1914 г. запрещались и обвинения в ведьмовстве, и занятия «знахарством и охотой на ведьм», и «притворное» ведьмовство. Но путаницу вносило то, что сам этот Акт подтверждал существование ведьмовства и запрещал применение «любого ведьмовства и любых противоестественных способов» отыскания пропавшего имущества и изобличения воров, как и «любых других средств, приемов и приспособлений, связанных с практикой ведьмовства или колдовства» [17]. «Неопределенность», которую критиковали африканские исследователи, приводила к тому, что применять Акт было весьма сложно. Неудивительно, что Джозефина пребывала в растерянности… [18]

Европейские законодатели конца XIX–XX в. тоже порой сталкивались с противодействием поборников местных верований и своего общества. Взгляды миссионеров часто отличались от взглядов администраторов. Последние любили порядок и спокойствие, то есть контроль за обществом и экономическую продуктивность, тогда как миссионеры часто верили в буквальное разрушительное присутствие Сатаны в гуще их паствы, и это порой приводило к конфликтам. Когда европейское христианство заражало верующих африканцев новой демонологией, их действия могли приводить к трагическим последствиям. Еще в 1920-е гг. началом охоты на ведьм в британской Нигерии послужило движение Святого Духа (Spirit Movement), содержавшее элементы и африканской магии транса, и христианского экстаза, заметного еще у Эбигейл Уильямс и Мари-Катрин Кадьер.

Участники этого движения верили, что они «одержимы» Святым Духом и поэтому способны изобличать ведьм. По мере отхода движения от учрежденных религиозных организаций в его обрядах все меньше соблюдались существовавшие ранее ограничения: заподозренные в ведьмовстве подвергались пыткам, порой приводившим к смерти, частично потому, что при колониальной власти ведьм нельзя было судить. Церковь не признавала движение, при этом становилось ясно, что европейские миссионеры не могут заставить христиан прекратить охоту на ведьм. Как ни печально, рост влияния движения Святого Духа стоил жизни четырем «ведьмам», еще 30 были ранены людьми, утверждавшими, что вдохновлены свыше. Троих верующих, участвовавших в убийствах, казнили потом колониальные власти, а движение было запрещено [19].

В середине XX в. в новых государствах Африки укреплялось и завоевывало доверие христианство, часто откалывавшееся от тех европейских вероучений, которые распространяли его на Черном континенте. Позже, в 1960–1980-е гг. из США туда хлынула новая волна христианских миссионеров, теперь – пятидесятников. По мнению пятидесятников, вдохновением для верующих может служить непосредственно Святой Дух, а пророчества выявляют скрытую мудрость, вплоть до разоблачения ведьм. После 1960 г. изменившиеся представления о механизме ведьмовства усилили подобные порывы. Американский проповедник Уильям Мэрион Брэнем учил своих конголезских последователей, что телевизоры и телефоны служат демоническими инструментами, а ныне его последователи верят, что работники телекоммуникационных сетей могут быть ведьмами, то же самое относится к преподавателям и студентам, использующим образовательные технологии – калькуляторы, видеозаписи, интернет. Подобные верования имеют не африканское, а внешнее происхождение и обнаруживают сходство с идеологией современных американских теоретиков, толкующих о заговорах вроде течения QAnon, члены которого убеждены, что политики и владельцы высокотехнологических компаний на самом деле сатанисты [20]. Некоторые проповедники-евангелисты посвящают себя «вызволению» жертв ведьмовства, этим занимается, например, Хелен Укпабио из нигерийской «Церкви Евангелия Свободы», автор сценария фильма «Конец нечестивых». Случается, что какой-нибудь общественный деятель, считающийся светским, тоже призывает к официальной криминализации ведьм; так поступал в 2016 г. один замбийский магистрат, перепевавший церковные проповеди. При таком общественном климате никому не нужным и одиноким детям вроде Шулы грозит серьезная опасность, что их обвинят в ведьмовстве [21].

* * *

Одно из следствий демонологии технологического века заключается в том, что те, кто выявляет ведьм, намеренно метят в детей. Первые задокументированные обвинения детей прозвучали в западноафриканской стране Камерун в 1970-е гг. Эти случаи изучали антропологи, австралиец Роберт Брейн и голландец Питер Гесшир [22]. Камерунцы, рассказывавшие Брейну об этих обвинениях, говорили, что, по их мнению, причина заключалась в перемене в отношении к детству. Если раньше детей считали уязвимыми, то теперь в них стали усматривать сверхсилу, способность гораздо лучше взрослых понимать современный мир и его технологии.

Узнавая мир за пределами родных деревень, дети якобы заражаются желанием стать ведьмой или колдуном, в них вселяются злые духи, подталкивающие их к всевозможным гадостям. Духи, по мнению многих, наделяют детей особой силой, превращают их в колдунов и в прорицателей (здесь вспоминается Шула). Предводители камерунских общин решили, что с необычной силой их детей можно бороться при помощи экзорцизма, который сам по себе чреват травмами. Согласно африканским поверьям, подвергаемый экзорцизму является одновременно и ведьмой, и жертвой, в его теле в буквальном смысле обосновывается демонический дух, так что границы размыты, и чтобы изгнать «духа ведьмовства», на ведьму следует напасть. Вместо спасения одержимого изгнание из него «бесов» превращается в судилище и наказание.

Газеты, телевидение и проповедники разносили по континенту новости о детях-ведьмах, при этом обвинений, неформальных судилищ и обрядов экзорцизма становилось все больше. Пик пришелся на 1990–2000-е гг., когда коммуникационные технологии резко усовершенствовались. По Африке и в африканских диаспорах по всему миру детей пытали, изгоняли, убивали. По оценке Детского фонда ООН, ЮНИСЕФ, от 2012 г., в одной лишь столице Конго Киншасе насчитывалось примерно 20 000 без- домных «детей-ведьм», несмотря на то что местный закон запрещает обвинять ребенка в ведьмовстве [23]. Часто суд над ребенком-ведьмой происходил примерно так, как над Шулой: взрослые винили ребенка в своих бедах. В 2018 г. девочка-подросток Вероника рассказала конголезскому журналисту Гаелу, что ее обвинили в ведьмовстве после того, как соседский ребенок умер, дав ей подержать свой мобильный телефон: «Я говорила соседу, что знать ничего не знаю, но он привел в дом колдуна, чтобы тот разобрался, я навела на его ребенка порчу или еще кто-то». На незаконном неофициальном суде Веронике вынесли обвинительный приговор. Изгнанная из родной деревни, она жила в 2018 г. в сиротском приюте.

У других детей похожая история, причем нередко – с участием христианских священников. Мервей, семилетний конголезец, которого прогнали из дому, рассказывает: «Мы были в молитвенной комнате, когда пастор назвал меня колдуном… Потом он завязал мне глаза и стал читать надо мной молитву». Пастор обвинил мальчика в убийстве родной матери, его отец не возражал. Проще всего обвинить отца в отказе от сына, но антрополог Жанна Лафонтен, специалист во вере в ведьмовство, советует проявлять понимание: африканцам, разделяющим постколониальные христианские воззрения и разоблачающим «ведьм», кажется, видимо, что их общины разрушает Сатана, подчеркивает она. Дьявол – виновник бессмысленного насилия, гражданских и межгосударственных войн, СПИДа, краха социальных структур, хаотической миграции, голода, современного рабства. Безнадежность заставляет подозревать в молодежи агентов перемен и глобализации. Важно положить конец глобальной несправедливости, доводящей до отчаяния, и остановить демонизацию, насилие и жестокость, которые из нее проистекают [24].

История Шулы привлекла внимание всего мира к распространению процессов над ведьмами на юге Африки; многие люди творческих профессий, ученые и активисты в Африке и в диаспоре тоже выступают против этого явления. Но все они сталкиваются с трудностями. Лео Игве, основатель организации «Поддержка обвиненных в ведьмовстве», сообщает, что его регулярно арестовывают и жестоко с ним обращаются. В 2019 г. конференция по верованиям в ведьмовство в нигерийском университете в Нсукке, организованная профессорами Элизабет Оногву и Эгоди Ученду, подверглась нападению участников Христианской ассоциации Нигерии и Содружества пятидесятников Нигерии. Епископ Годду Окафор призвал к «агрессивной молитве» против конференции, а проповедник др-р Джозеф Ажужунгва назвал ее «попыткой сдать Нигерийский университет в Нсукке дьяволу». Некоторые журналисты ошибочно разглядели в этом мероприятии торжество ведьмовства, устроенное практикующими ведьмами на средства правительства. Главный выступающий на конференции был вынужден подать в отставку. Эгоди Ученду рассуждала в 2021 г. об «искажении мотива и незнании темы и направленности конференции». Тогда, в 2019 г., она была вынуждена заявить: «Мы не ведьмы, мы профессора и ученые, озабоченные явлением ведьмовства» [25].

Обнадеживает то, что ее поддержали многие видные христианские деятели. Католический епископ Мэтью Хассан Куках утверждал, что европейские христиане в свое время «посчитали африканские религии попросту ведьмовством и колдовством. Однако Церковь «пытается постепенно наладить диалог с этими верованиями», и диалог этот должен продолжаться с участием университетов. Он указывал, что именно самим африканцам необходимо обсуждать собственные верования [26]. И он прав. Однако неафриканским народам тоже нельзя молчать. Такие благотворительные организации, как ActionAid, стараются помогать обвиненным и осужденным ведьмам и просвещать жителей деревень в надежде свести подобные процессы к минимуму. «Сеть информации по ведьмовству и гражданским правам» устанавливает связи между людьми, озабоченными насилием из-за ведьмовства, в том числе убийствами лиретло и судами над ведьмами, с целью выработки решений, обучения и финансирования, а также прицельного вмешательства в события. Детям, как Шула, и взрослым женщинам, как ее товарки-«ведьмы», можно оказывать практическую помощь: предоставлять адвокатов, транспорт, варианты переселения и финансовую поддержку, чтобы они могли бежать от обвинителей и эксплуататоров и начать жить с чистого листа. Работающие с обвиненными в ведьмовстве должны проявлять к ним доверие и уважение, вселять в них надежду, что их слышат. Как повторяют они сами, самое главное – это верить им, когда они говорят: «Я не ведьма».

13

Суд над Сторми Дэниэлс: ведьмовство в Северной Америке

Многие удивились, когда американский президент Дональд Трамп в первый раз, 10 января 2017 г., написал в Твиттере «ОХОТА НА ВЕДЬМ!», хотя известно было, что как частное лицо он пользовался этим понятием давно, с 2011 г. За четыре года своего президентства он повторил фразу «ОХОТА НА ВЕДЬМ» (обычно большими буквами) 379 раз, размещая не меньше одного твита в неделю, чаще – двух. Президент атаковал этой фразой тех, кто обвинял его во лжи, продажности, недемократичности, сексуальном хищничестве и работе на российское правительство, а также тех, кто стремился навредить его союзникам и привлечь их или его самого к суду [1]. В некотором смысле Дональд Трамп прибегал к термину «охота на ведьм» не без оснований: утверждения, что он преступник, насильник, шарлатан, шпион и смутьян, вызывают в памяти обвинения, предъявленные Хелене Шойберин, Энни Сэмпсон, Жану-Батисту Жирару, Монти Саммерсу, Джону Блаймайеру, Нелли Дункан и другим «ведьмам» из этой книги.

Однако то, что невероятно могущественный белый мужчина сравнивает себя с преследуемой ведьмой, вызывает у многих недоумение – как они недоумевали бы и в случае, если бы президент Томас Джефферсон утверждал, что страдает, как Джоан Райт, или король Яков VI – что это его, а не Энни Сэмпсон, обвиняют в союзе с дьяволом. На самом деле обвинения в адрес Трампа и его союзников опираются на письменные, видео- и аудиосвидетельства, а не на неосязаемые обвинения в магии. Причем пока что его так называемый ведьмовской процесс постоянно откладывается, невзирая на множащиеся обвинения в должностных преступлениях. Однако то, что он решил представлять себя ведьмаком, указывает на сохраняющийся символизм ведьмовства даже в якобы рациональном мире демократических западных наций. США и Канада по-прежнему зациклены на ведьмовстве, хотя во всем остальном эти общества мнят себя в высшей степени современными, поэтому влияние американских массмедиа и политики на другие страны мира означает, что и те все еще терзаемы ведьмами.

Дональд Трамп – не ведьмак, но у него общая история с теми американцами, которые все-таки относятся к этой категории. Самая знаменитая среди них – Сторми Дэниэлс, его давняя оппонентка в судах, порноактриса, которую называют бывшей любовницей экс-президента. В 2021 г. Дэниэлс присоединилась к Трампу, заявив, что ей тоже грозит «процесс над ведьмой». В соцсетях она написала, что ее обвиняют в ведовстве за работу в сфере секса, гадание на картах Таро, охоту на привидения и услуги медиума, а также за нехристианские религиозные воззрения, делающие ее язычницей, или, как пишет она сама, «ведьмой». Сторми ужасалась (с орфографическими ошибками), что ее враги будут использовать «мои религиозные взгляды и профессию, чтобы меня дискриминировать». В этой книге ее заявление – первое, когда человек громко провозглашает себя ведьмой и называет ведьмовство «религиозными взглядами». Так что же имеет в виду Дэниэлс под громким словом «ведьма»?

В современной Северной Америке слово «ведьма» стало обозначать религиозную идентичность, именно в таком смысле к нему прибегает Дэниэлс. Сначала это, наверное, вызывало удивление: как слово, изначально относившееся к врагам Бога, к злодеям-еретикам, якобы поклонявшимся силам зла и лично Сатане, превратилось в религиозную позицию? Но если взглянуть на это под другим углом, то сильного шока не будет. Собственно, это похоже на самосбывающееся пророчество. Давайте подумаем об этом так: для средневековых демонологов и их последователей ведьмы воплощали худшие кошмары, в том числе власть женщин, высвобожденную сексуальность и подрывные политические поползновения. В те времена это выглядело как конец света, что было им прекрасно известно. Но ныне то, чего страшились средневековые священники, превратилось в свободы, представляющие ценность для многих людей, в том числе феминисткок, борцов за сексуальные и гендерные права, критиков политических систем, благоволящих, как они считают, богатым белым империалистам. Демонологи были правы в одном: их мир и вправду кончился, а заодно с ним погибло их определение ведьмовства.

Сегодня люди, дающие ведьмовству новое определение и считающие ведьмами самих себя, верят, что они избавились от христианского мировоззрения демонологов. Не возражая против христианского постулата любви и сострадания, они противостоят той интерпретации, которую на протяжении веков получали некоторые христианские учения по мере роста церкви и укрепления ее власти. Подобно Хелене Шойберин, критики этого традиционного взгляда на церковь – еретики, в том смысле, в котором они ассоциируют некоторые христианские доктрины с женоненавистничеством, с предрассудками в отношении сексуальности и с культурным консерватизмом, который они считают репрессивным и продажным. В 1480-е гг. Хелена еретически думала, что Генрих Крамер олицетворяет все эти недостатки официальной христианской церкви их времени. Сегодня люди, называющие себя ведьмами, разделяют ее озабоченность. Для них Генрихи Крамеры этого мира – маниакальные, заклятые враги всякой добродетели, а Хелены Шойберин, которых раньше клеймили ведьмами, олицетворяют человечное, освобожденное, набирающее силу добро. В этом смысле Сторми Дэниэлс идет по стопам Хелены Шойберин и, да, является ведьмой: они отличаются друг от друга, но обладают узнаваемым сходством с другими героинями этой книги, обвиненными ведьмовстве, особенно в своем несогласии с господствующей религиозной традицией.

Корни отношения Сторми Дэниэлс к ведьмовству как к религии уходят вглубь европейской и американской истории. Пересмотр ассоциации слова «ведьма» с врагами общества, при котором оно начинает восприниматься наоборот, как знамя кампании за религиозную свободу, был длительным, его начало надо искать еще в XIX в. За годы, предшествовавшие изданию в 1860-х гг. книги Жюля Мишле «Ведьма», он и его жена Атанаис пересмотрели само это понятие, опираясь частично на то, что сами знали о деле Мари-Катрин Кадьер. Интерес четы Мишле к феминизму и к альтернативной пантеистской духовности подтолкнул их к созданию нового образа таких обвиненных в ведьмовстве женщин, как Мари-Катрин: те стали безвинными жертвами, преследуемыми феодалами и патриархальными церковниками. Супруги Мишле видели их приверженками благотворительности и общественной справедливости, находили у них женскую духовную связь с миром природы. Туманное, но сильнодействующее определение ведьм как общественных и религиозных бунтарок, предложенное Мишле, получило в западном мире распространение и понимание.

Позже, в 1890-е гг., это явление приобрело североамериканский ракурс. В рамках кампании за завоевание женщинами избирательных прав нью-йоркская суфражистка Матильда Джослин Гейдж затронула в своей книге «Женщина, церковь и государство» (Woman, Church and State), изданной в 1893 г., историю ведьмовских процессов. Опираясь на концепцию истории религии Жюля Мишле, Гейдж доказывала, что средневековые процессы над ведьмами были основаны на страхе церковников перед независимостью и практическими познаниями женщин. В рамках того же мировоззрения женщинам нельзя предоставлять право голоса: оно, как настаивала она, стало бы вызовом могуществу современных Генрихов Крамеров хотя бы в США – стране, которую она считала светским маяком надежды для угнетенных женщин всего мира [2]. В этом мнении она была не одинока. Ее соратники по кампании, например радикальный историк Чарльз Годфри Леланд, тоже перебрасывали мостик от подрывных ведьм прошлого к суфражисткам: «При каждом новом восстании… человечество и женщина что-то приобретали – то, что причиталось им по справедливости, а именно права», – писал Леланд в своей книге о ведьмовстве в средневековой Европе [3].

В США 1890-х гг. духовная и политическая траектории истории ведьмовских процессов сошлись и слились, отчего ведьма стала восприниматься как весьма своеобразный типаж еретички и бунтарки. Эта заново изобретенная ведьма оказалась светской или религиозной реформаторшей, бурно протестующей и борющейся за гражданские права и за окончательное прекращение дискриминации женщин. Матильда Гейдж считала, что женщины должны добиться права проповедовать в христианских церквях и участвовать в политической жизни как избирательницы и кандидатки на выборах. Парадокс в том, что ее требования религиозных и гражданских прав создали образ той ведьмы-революционерки, который чета Мишле по ошибке разглядела в средневековом прошлом.

В то же время в Британии люди, разочарованные культурным консерватизмом англиканской и католической церквей, создали вслед за Мишле, Гейдж и Леландом свою версию современной ведьмы, встроенную в новую религию. Свое религиозное движение они назвали викка (от англосаксонского слова wicce, ведьма). Виккане отстаивают место сексуальности и человека в мире природы, отметая то, что они считают викторианскими ограничениями христианской морали. Теологию викка развивали двое удивительных языческих миссионеров, государственные чиновники Джеральд Гарднер и Дорин Вальенте. Гарднер, служивший в Малайе (теперешняя Малайзия), уволился со службы; Вальенте, работавшая в британской разведке, заинтересовалась в 1950-е гг. созданием новой магической религии. Создавая новую церковь, оба пришли к мысли, что те, кого судили за ведьмовство в XV–XVIII вв., были такими же язычниками, как они, практиковавшими дожившие до их времен доисторические верования. Гарднер и Вальенте считали, что религия должна включать танцы, пение, пиры и сексуальные ритуалы, прославляющие плодородие. Не будучи исторически состоятельным, этот подход все же оказался весьма влиятельным в том, что касается современного отношения к феномену ведьм в Северной Америке, так как он связывает ведьмовство с поощрением сексуальности [4].

* * *

Все эти идеи – о ведьме как о религиозной мятежнице, поборнице гражданских прав, сексуальной активистке – возвращают нас к Сторми Дэниэлс, потому что имеют для нее смысл, когда она говорит о ведьмовстве и о предъявляемых ей обвинениях. Она родилась в 1979 г. в южном штате Луизиана, родители назвали ее Стефани Грегори; профессиональный псевдоним она взяла, когда стала выступать в стриптизе и сниматься в кино для взрослых. К 2006 г., когда начался, по ее словам, ее роман с Трампом, она уже была успешной актрисой и продюсером, а Трамп – знаменитостью из телешоу, разбогатевшим на недвижимости и азартных играх. Его программу «Новичок» (Apprentice) на канале NBC смотрели на протяжении пяти сезонов миллионы зрителей. Недавно он женился в третий раз, на Мелании, у них родился сын, однако он целый год радостно кивал, когда его называли «сексуальным хищником». Он воспринимал это как лесть, работавшую на его своеобразную репутацию, раздутую обвинениями женщин и им самим. По словам журналистки Наташи Стойнофф, в 2005 г. он лез к ней с поцелуями и намекал, что окажет протекцию в обмен на интрижку. Тогда же Трамп простодушно хвастался под запись: «Я просто начинаю их целовать… целую, и все. Я даже не жду. Когда ты звезда, они не возражают. Тебе все можно, лезь им в трусики, сколько хочешь». Слушатель отвечал на это хихиканьем. В 2016 г., вскоре после обнародования этой записи, 62 миллиона американских избирателей и 306 членов коллегий выборщиков выбрали Дональда Трампа своим следующим президентом [5].

Несмотря на поощрение зрителей и слушателей, будущий президент решил ограничить измышления о своих внебрачных связях и сексуальных домогательствах. В 2016 г. Дэниэлс, как сообщалось, приняла в дар 130 000 долларов от его юриста Майкла Коэна; это подношение широко обсуждалось как «плата за молчание», сопровождающая негласное соглашение. По этому соглашению, она якобы не могла рассказывать о сексуальных контактах с президентом, и деньги, переданные ей Майклом Коэном – как он сам утверждал, по поручению Дональда Трампа, – сыграли роль кляпа. По утверждению Дэниэлс, ее запугивали как при подписании соглашения, так и позже. Это привело к мысли, что Дональд Трамп превратил ее в дичь в своей охоте на ведьм и что он вместе с другими могущественными с радостью подвергли бы ее суду.

Когда юристы Трампа обвинили ее во лжи об их связи, Дэниэлс нанесла ответный удар, выдвинув иск о клевете. Во время слушания этого дела в Колумбусе, штат Огайо, она была арестована отрядом полиции нравов. Ей предъявили обвинение в том, что, выступая в стрип-клубе, она «побуждала публику трогать мужчин и женщин», что запрещено законом Огайо. Версия, что Дэниэлс напрямую получала плату за секс, была бы способом запугивания, если бы прозвучала в связи с ее иском о клевете. Помните, как Хелену Шойберин обвиняли в половой распущенности? Обвинения против Дэниэлс сняли, суд заключил, что эти преступления не имели места, однако обвинения были подхвачены в политических дебатах. В конце концов Дэниэлс отозвала свой иск к Трампу об уплате компенсации за клевету [6].

Дэниэлс превратилась в объект нападок не только из-за своей сексуальной деятельности, но и из-за репутации участницы магических обрядов. Она гадает по картам Таро, является медиумом и паранормальным расследователем; в 2020 г. она обвинялась в досудебных документах в «ведовстве». На сей раз обвинителем выступил ее бывший адвокат Майкл Авенатти, прежний союзник, поссорившийся с ней из-за аванса за книгу и представший перед судом за мошенничество. В судебных документах он позволял себе порочащие Дэниэлс измышления, за что та назвала его союзником Трампа против нее. Адвокаты Авенатти изобличали Дэниэлс в спиритизме и в участии в телевизионном расследовании паранормальных явлений «Крошки-Призраки» (Spooky Babes), свидетельствующем о ее вере в «фантастические» вещи, «серьезно ставящей под вопрос ее правдивость, умственное здоровье и способность быть компетентным свидетелем». Если Сторми считает себя ведьмой, указывали адвокаты Авенатти, то она слишком безумна, чтобы вспомнить свои отношения с Трампом и правдиво о них рассказать.

В судебных документах, подготовленных юристами Авенатти, говорилось о том, что Дэниэлс присущи многие ключевые характеристики, приписываемые в этой книге ведьмам: одержимость духами, вера в то, что она может использовать свою психическую энергию, чтобы влиять на электрический ток и видеть сквозь стены, вера в свою способность изгонять духов за вознаграждение, в свою «сверхъестественную силу», в способность выступать «медиумом для мертвых». Впрочем, ничто не спасло Майкла Авенатти от признания его виновным в обмане Дэниэлс и от четырехлетнего тюремного срока. Но, по ее словам, нападки на нее представляли собой «в буквальном смысле охоту на ведьм». «Это распахивает двери, – добавила она, – для нападок и дискриминации любого, кто не считает себя христианином, гадает на картах Таро, является медиумом, занимается энергетическим врачеванием и всем паранормальным». В июне 2021 г., готовясь к выступлению в суде уже по делу Авенатти, Дэниэлс написала в Твиттере: «Что надеть на процесс над ведьмой?» [7]

Есть ирония в том, что заявки на свое «ведовство» делают представители многих сторон нынешней американской политики в порядке как защиты, так и обвинения. На первый взгляд, такое выглядит странно, но в историческом контексте этого государства не должно удивлять. Сама идея ведьмовства преследует США на протяжении всего существования. Салемская охота на ведьм в 1690-е гг. стала предупреждением, что все юридические осложнения будут впредь рассматриваться через линзу подобных процессов, особенно если в них будет замешана политика или религия. В ситуациях, связанных с конфликтом, предвзятостью, несправедливостью и возмещением вреда, неизменно припоминают Салем; во времена поляризации американская культура часто прибегает к образу ведьмы, как происходит сейчас между Трампом и Дэниэлс. Полезно вспомнить в этой связи знаменитую пьесу Артура Миллера «Суровое испытание» (The Crucible, 1953), где проводится аналогия между антикоммунистической истерией в США в 1950-е гг. и салемскими процессами, что заложило традицию дальнейшего использования терминов «охота на ведьм» и «процесс над ведьмами».

Но ведьмы часто фигурировали и в менее серьезных американских спектаклях, кино- и телефильмах. В 1942 г. Вероника Лейк сыграла главную роль в кинокартине «Я женился на ведьме» (I Married a Witch); в 1957 г. Ким Новак сыграла ведьму в «Колоколе, книге и свече» (Bell, Book and Candle); с 1964 по 1972 г. шел телесериал «Моя жена меня приворожила» (Bewitched) с Элизабет Монтгомери в роли ведьмы Саманты. В 1987 г. был снят фильм по роману Джона Апдайка «Иствудские ведьмы» (The Witches of Eastwick) с тремя ведущими киноактрисами того времени: Мишель Пфайффер, Шер и Сьюзан Сарандон. В романе описана – буквально – водная оргия в клубах пара, нечто вроде шабаша, на котором дьявол совокупляется с ведьмами; в 2005 г. Сторми Дэниэлс сыграла пародию на эту сцену в фильме для взрослых «Брэствикские ведьмы»[19] (The Witches of Breastwick). Такая киноведьма, соблазнительная особа с магическими способностями, придуманными в развлекательных целях, стала символом перемен в жизни западных женщин в XX и XXI столетиях. Сначала по сюжету ведьмы обязательно отказывались от своих магических способностей после замужества, которым кончалась любая романтическая комедия. Но в 1990-е гг. некоторым ведьмам, как, например, девочке-подростку Уиллоу из сериала «Баффи – истребительница вампиров» (Buffy the Vampire Slayer, 1997–2003), уже разрешалось оставаться собой, не выходить замуж и даже совершать гомосексуальный каминг-аут. С 2005 г. ведьма могла быть так откровенно сексуальной, как этого хотелось ее создателям.

Сюжеты этих теле- и киноподелок могут казаться незначительными, если помнить о смертоносном женоненавистичестве, на протяжении истории провоцировавшем по всему миру процессы над ведьмами и по-прежнему влекущем их на юге Африки, но североамериканские комедии, заново изобретающие ведьму, верно отражают нынешнюю тревогу. Произведения о ведьмовстве, подобные «Женщина предала меня» и «Я не ведьма», раскрывают истину о снимающем их обществе. На протяжении ХХ в. ведьмы телевидения и кино демонстрировали постепенное усиление западных женщин, добившихся права голосовать, постоянно трудиться вне дома, получать равную с мужчинами плату за свой труд и пользоваться юридической защитой своих сексуальных и материнских прав. Каждая версия ведьмы в популярной культуре по-своему отражала эти новые свободы. Вспоминая сериал «Моя жена меня приворожила», американская рецензентка Эмили Сент-Джеймс пишет: «В этом шоу, пускай дурацком, рассказывалось о растущей власти женщин дома и в обществе в 1960-е гг.». Точно так же сериал о трех сестрах-ведьмах «Зачарованные» (Charmed, 1998–2006) называли сочетанием «ведьмовства, феминизма и фантазии». Это не было случайностью: сценаристы, продюсеры и актеры стремились именно к этому [8].

Приравнивание ведьмовства к феминизму в «Зачарованных» оказалось в эпицентре политического скандала в 2018 г., когда голливудского продюсера Харви Вайнштейна обвинили в сексуальных домогательствах. Среди обвинявших его была актриса Роуз Макгоуэн, прославившаяся ролью Пейдж, одной из сестриц-ведьм в этом сериале, которую она исполняла в 2001–2006 гг. [9] Взбешенная обращением с ней в киноиндустрии, в своем откровенном рассказе о Харви Вайнштейне в 2018 г. она заявила, что в 1997 г. он ее изнасиловал. Разоблачая не только его, но и всю обстановку женоненавистничества и домогательств в Голливуде, она утверждала, что те, кто реально мог вмешаться, пренебрежительно закрывали глаза на направленное против женщин хищничество. По инициативе игравшей вместе с Макгоуэн в «Зачарованных» Алиссы Милано многие женщины стали ставить в социальных сетях хештег #MeToo, запущенный активисткой Тараной Берк, чтобы выразить солидарность с Роуз и с теми, кто вместе с ней обвинял продюсера, а также поведать о собственном опыте жертв сексуальных домогательств [10]. Обе актрисы из «Зачарованных» пропагандировали свой активизм #MeToo как элемент приверженности борьбе за права женщин.

Комментаторы из СМИ сочли соотношение между феминистской активностью и ведьмовством бесспорным, когда Алисса Милано явилась на слушания по назначению Бретта Кавано, кандидата Дональда Трампа в судьи Верховного суда США. Его тоже обвиняли в домогательствах к нескольким женщинам. Во время телетрансляции дебатов о его назначении Алисса, сидевшая за спиной у номинанта, сердито смотрела в объектив. «Никогда я так сильно не хотел, чтобы Алисса Милано оказалась настоящей ведьмой», – написал кто-то в Твиттере. Однако, памятуя утверждение Дональда Трампа, что он сам стал жертвой охоты на ведьм, правая пресса рисовала ведьмаком самого Кавано. Ведущий ток-шоу Такер Карлсон высмеял обвинителей судьи, показав эпизод с искателями ведьм из киноверсии «Сурового испытания» 1996 г. Одновременно Национальный комитет Республиканской партии начал эффективно применять слова «охота на ведьм» для защиты своих кандидатов и должностных лиц. Представление об охоте на ведьм как о граде пустых безосновательных обвинений сильного губернатора или судьи внедрилось в политическую культуру [11].

Кандидатуру Кавано утвердили, он стал членом высочайшей судебной инстанции американской юридической системы: обвинений оказалось недостаточно, чтобы этому помешать. Алисса Милано назвала это «массированной атакой нашего правительства на женщин» и предсказала, что выросшее консервативное большинство в Верховном суде скоро обеспечит признание права на аборт неконституционным. Так и вышло 24 июня 2022 г. – на том основании, что Конституция XVIII в. этого права не предусматривала, оно несущественно для «упорядоченной свободы» и не является частью «национальной истории и традиций». Отмечалось, что, ссылаясь на исторический прецедент, автор заключения, судья Сэмюэл Алито, цитировал сэра Мэтью Хейла, председательствовавшего на английском процессе над ведьмами в 1664 г.

Почти 500 лет назад судья Хейл приговорил Эмти Дьюни и Роуз Каллендер к смерти после того, как присяжные признали их вину. Вскоре после того суда он сочинил демонологический трактат «Собрание современных фактов о ведьмах и ведьмовстве» (A Collection of Modern Relations of Matters of Fact Concerning Witches and Witchcraft). Заодно с цитированием этого демонолога XVII в. судья Алито процитировал сэра Эдварда Коука, еще одного юридического авторитета, описывавшего ведьм как «ужасных дьявольских преступниц, отступившихся от вечно живого Господа и приносящих жертвы дьяволу». Он считал костер лучшим наказанием, нежели виселица [12]. В 2022 г. слова судей, возглавлявших процессы над ведьмами, были воскрешены, чтобы помочь их двойникам из современной Америки. Повторяясь в виде лишения женщин их законных прав, история ведьмовства сознательно обращается вспять, чтобы рисовать жертвами тех, кто на эти права покушается. Одновременно женщин, которые обвиняют таких людей в домогательствах, судит пресса, а в случае со Сторми Дэниэлс дело доходит даже до настоящего суда, на котором ее изображают ведьмой за веру в магию.

* * *

Обвинение Сторми Дэниэлс в ведьмовстве выглядит особенно нелепо в контексте утверждений правительства США, что религиозная свобода является частью конституционной истории нации. Теоретически американское государство признает ведовство респектабельной религией, отправление которой защищено законом. В 2007 г. ведьма, она же символ-пентаграмма виккан, стала одной из юридически признанных «Эмблем веры» у военнослужащих армии США [13]. В социальных сетях сложились крупные сообщества американских викан и ведьм, использующие хештеги #witchesofinstagram и WitchTok. Ярлык «ведьма», бывший раньше позорным, теперь открыто используется в ювелирном деле, в сфере моды и домашнего декора. Такие онлайн-мероприятия, как «Очарованные: волшебный базар и таро со Сторми Дэниэлс» привлекают сотни участниц, проявляющих интерес к «церемониальным предметам, заклинаниям, целительству, к алтарному инвентарю, лечебным травам, кристаллам, свечам, маслам и прочему». Почти во всех крупных и во многих небольших городах работают «магические лавки», где идет традиционная торговля и проводятся мероприятия, вроде нью-йоркских «Чар», на которых предлагаются книги, карты Таро, благовония, смола, ювелирные изделия, талисманы, котелки, сосуды и посохи [14]. По данным опроса 2012 г., 350 000 американских граждан из общего числа 331 миллион называли себя викканами. Опрос в Канаде в 2021 г. дал меньшие цифры: 24 600 виккан на 38 миллионов граждан [15]. Точное количество ведьм в Северной Америке трудно определить, но оно значительно выросло с 1970-х гг. Одновременно возрастает общественное признание ведьм и виккан.

Особенно укоренилась викка в Канаде, где в 1970-е гг. была основана влиятельная Викканская церковь. Как следует из самого названия, эта церковь родственна и христианству, и ведовству. Фокусируясь на прозрачности для общества и на респектабельности, она ставит цель «способствовать пониманию невикканским населением, что мы – позитивная, солидная и жизнеутверждающая религиозная и повседневная альтернатива», а также «добиться для виккан тех же прав и свобод, которыми обладают мейнстримные религии» [16]. Однако до определения приемлемых ведовских практик в Канаде еще не дошло. До декабря 2018 г. канадцев могли преследовать по суду за притворное ведовство по статье 365 канадского Уголовного кодекса. Еще в октябре и в начале декабря 2018 г. обвинения в «притворном ведовстве» были предъявлены Мадине Стивенсон и Тифани Батч из Онтарио и Саманте Стивенсон из Торонто. Эти женщины называли свою деятельность гаданием, телепатией, спиритизмом-медиумизмом, ясновидением – все это похоже на магические занятия Сторми Дэниэлс к югу от границы.

Ведовство канадок подпадало под запрет Уголовного кодекса их страны, подобно тому, как деяния Нелли Дункан карались по британскому Акту о ведьмовстве 1735 г., поскольку Кодекс опирался на Акт. До 1982 г. Канада была юридически привязана к Британии в силу своего статуса бывшего доминиона. Отмена Акта о ведьмовстве в Британии в 1951 г. не распространилась на Канаду, в Уголовном кодексе которой сохранились связанные с ведьмовством определения, в том числе отождествление притворного ведовства с мошенничеством. Закон запрещал изображать «осуществление или использование любого ведовства, колдовства, чар и волшебства», предсказывать будущее и вести магический поиск потерянных предметов. Нарушения карались шестимесячным тюремным сроком и/или штрафом в 2000 долларов. Три женщины, обвинявшиеся в 2018 г., якобы, действуя по отдельности, выманили у клиентов в общей сложности более 700 000 долларов. Однако объединение их дел вызвало критику. В 2017 г., когда канадское правительство сообщило о своем намерении радикально пересмотреть Уголовный кодекс, раздел о ведовстве вызвал споры. «Оглашение факта удаления (статей) напомнило полиции об их существовании», – написал один из критиков.

Реформа законов о ведовстве была запущена премьер-министром Канады Джастином Трюдо частично из-за жалоб канадских виккан, что закон дискриминирует их и тех, чье культурное наследие включает веру в магию. Несколько человек, подвергавшихся преследованию до 2018 г., были по происхождению индийцами (не индейцами) и латиноамериканцами. В 2009 г. Вишванти Персо была обвинена по статье 365 после того, как клиент заплатил ей 27 000 долларов за контакт с его умершей сестрой. Обвинение сняли, когда подозреваемая признала себя виновной в мошенничестве. В 2017 г. астролог и телепатка Мурали Мутиалу подверглась преследованию за получение 100 000 долларов за снятие проклятия. В 2012 г. Густаво Валенсиа Гомес согласился вернуть 14 000 долларов, которые получил за аналогичную услугу. Комментируя эти дела, юрист Омар Ха-Редейе высказал мнение, что положения статьи 365 «отражают примитивную христианскую ментальность, демонизирующую как зло нехристианские традиции, включая те, которые мы называем ныне викка, тотемизмом, анимизмом и пр.». По его мнению, «нет ничего удивительного в том, что эти положения применяются в первую очередь против женщин и тех, кто следует религиозным традициям вне мейнстрима». Охота на ведьм, заключил он, на протяжении всей истории была направлена против одних и тех же мишеней [17].

То же самое происходит при обвинении коренных североамериканцев в самом настоящем ведьмовстве, когда ведьм объявляют колдуньями-сатанистками, а не сбитыми с толку язычницами (как Сторми Дэниэлс). В феврале 2022 г. в Нэшвилле, штат Теннесси, пастор Грег Лок объявил шестерых членов своей Библейской Церкви Мирового Провидения в том, что они – «поклоняющиеся дьяволу ведьмы-сатанистки»; две из них участвовали в женской группе изучения Библии. В ролике, завирусившемся в социальных сетях, пастор выкрикивал обвинения в «фармакее» (ведьмовстве с применением лекарств, ядов и различных снадобий), сжигании полыни (очистительный обряд у американских индейцев), принадлежности к масонам и наведении порчи на других прихожан. Он также позволял себе обвинения в духе QAnon, что тогдашняя спикер палаты представителей Нэнси Пелоси – «демон, детоубийца и педофилка», а бывшая госсекретарь и первая леди Хиллари Клинтон – «верховная жрица сатанинской церкви»; измышления такого рода вдохновляли демонстрантов, штурмовавших Капитолий в 2021 г. и напавших в 2022 г. на мужа Нэнси Пелоси. Банализация слова «ведьма» в политических дебатах приводит к тому, что оппоненты часто обвиняют в ведьмовстве друг друга. Первые в Северной Америке заявления о ведьмовстве как о посвященной Сатане педофилии прозвучали в 1980-е гг. в одном калифорнийском детском саду. Популярность этой новости спровоцировала новые обвинения, уже в школах и в центрах дневного ухода. Многие попали под суд, но в 1990 г. первый обвиняемый, Рей Бакли, был оправдан после самого длительного в истории США судебного процесса. Тогда это явление окрестили «сатанинской паникой». Теперь мишенями подобной паники служат демократы, особенно женщины. Демонологию вплетают в угрозы американской демократии и безопасности правительственных чиновников [18].

Невзирая на защиту, предоставляемую американским законом, подозреваемые в ведьмовстве часто становятся жертвами убийств по всему континенту. В 1993 г. Селерино Галисиа, мексиканец из Чикаго, убил свою девушку Роберту Мартинес, сочтя ее ведьмой. Как когда-то Джон Блаймайер, он заявил, что должен был ее убить, чтобы снять с себя наведенную ею порчу, а судья, как в 1929 г., не разрешил «защиту на основе ведьмовства» и не позволил профессору психологии выступить с показаниями о вере в магию. «Защита на основе ведьмовства неприемлема даже с медицинской точки зрения», говоря словами одного профессора права, – позиция, побеждающая в большинстве юрисдикций мира, хотя не во всех. Только в 2017 г. Верховный суд Замбии вынес историческое постановление о том, что вера в ведьмовство не может считаться смягчающим обстоятельством в деле об убийстве. Подававший апелляцию по тому делу Абединего Капеши убил двух женщин из уверенности, что они ведьмы. Точно так же за 17 лет до него, спустя 60 лет после дела Джона Блаймайера, американец Селерино Галисиа был признан виновным в убийстве первой степени [19].

* * *

Некоторые современные язычницы и феминистки видят в самоидентификации «ведьма» символический способ сопротивления подобному женоненавистничеству и насилию. С 1970-х гг. современные ведьмы-язычницы создают «движения регенерации», утверждая свое право на чувство безопасности в общественных местах, и возмущаются тому, что укороченные тюремные сроки для насильников нарушают их права. Часто такие протесты приобретают вид заклинаний на массовых собраниях или «напускания порчи» на публичные фигуры. Некоторые сегодняшние ведьмы видят в этом возможность «сделать что-то» лично как очистительный перформанс для выражения своего гнева и горя. У других более широкая политическая цель: «вернуть слово “ведьма” значит вернуть наше женское право на силу» [20]. Принимая ведовство как свою веру, Сторми Дэниэлс следует традиции этих женщин, борется, как они, за женские права и свободы. Порой это что-то ироничное, комичное, метафорическое, а порой нечто весьма серьезное. Как многие женщины-ведьмы в этой книге, Дэниэлс говорит о себе как о выжившей после сексуальных домогательств и рассказывает журналистам о непрекращающихся письмах ненависти, угрозах изнасилования и убийства; порой такие угрозы бросают ей в лицо в общественных местах. Она напрямую связывает это со своей политической деятельностью и карьерными решениями. Она говорит, что с 2018 г. перестала сомневаться, что ее убьют.

В 2018 г. она дала в прайм-тайм телеинтервью о своих обвинениях в адрес тогдашнего президента Дональда Трампа. В том году она, по ее словам, «жила одна, боясь, что меня убьют, чтобы заткнуть мне рот». Шокирующие мысли для женщины в современном демократическом, политкорректном обществе! [21] С тех пор ее страх несколько ослаб, но в американской политике и культуре она остается противоречивой фигурой. Ее ведовской труд процветает: по ее оценкам, в 2022 г. она более 300 раз гадала на картах Таро, беря по 150 долларов за расклад. Этим она вызывает у некоторых ненависть и притягивает брань и насмешки в интернете всякий раз, когда говорит или пишет что-либо новое о своей жизни. Тем не менее Сторми утверждает, что «ей не стыдно и что ее не запугать» – фраза, ставшая чем-то вроде лозунга после интервью.

Женщины, выступающие за близкие к природе, непатриархальные верования, часто подвергаются насмешкам и оскорблениям за свою веру в сверхъестественное, житейскую духовность, откровенную сексуальность и провокационность. В контексте истории ведьмовства, которой посвящена эта книга, становится очевидно, почему так происходит: все эти характеристики издавна приписываются ведьмам и считаются признаками невежества, зла и постыдности. Женщины, обладающие этими качествами, демонизируются со Средних веков, на протяжении всей истории, от Хелены Шойберин до Сторми Дэниэлс [22].

Заключение

Что же такое ведьма сегодня?

Итак, кто такая ведьма сегодня?

Во многих государствах и квазигосударствах ведьмовство по сей день криминализовано. В Гватемале охотники на ведьм преследуют традиционных целителей: в 2020–2021 гг. были убиты несколько человек. При отставке военного диктатора Индонезии президента Сухарто в 1998 г. подозреваемых в ведьмовстве до смерти забивали на улицах. Во время гражданской войны в Непале в 1996–2006 гг. их избивали и сжигали [1]. В Исламском государстве[20] заподозренных в ведьмовстве обезглавливают, так же там карают за гомеопатию и акупунктуру; то же самое распространено в Саудовской Аравии [2]. В Европе получают известность случаи убийства детей африканского происхождения в семьях и в церковных общинах; часто такое происходит во время экзорцизма, изгнания «духа ведьмовства». В 2000 г. в Лондоне убили уроженку Кот-д’Ивуар Викторию Климбие: она умерла от гипотермии, недоедания и отказа внутренних органов после того, как ее держали в ванне связанную, без еды и воды, били молотками и цепями, резали и жгли [3]. В глобальном контексте особенно отталкивающе звучат слова Дональда Трампа, называющего самого себя ведьмаком и стращающего своих оппонентов, таких как Сторми Дэниэлс, Нэнси Пелоси и Хиллари Клинтон, неминуемым приговором за ведьмовство (как в метафорическом, так и в буквальном смысле).

В нашем семивековом путешествии по истории ведьмовских процессов мы наблюдали, что вероятность обвинения людей в ведьмовстве возрастает, если они:

– женщины

и/или:

– обвиняются в развратных действиях – как таковые понимаются в зависимости от времени и места;

– бедны – относительно или абсолютно;

– принадлежат к коренному населению и, значит, противостоят колониальному правлению;

– недееспособны, уязвимы, нездоровы;

– заявляют об обладании запретным знанием или силой, особенно религиозного или медицинского свойства;

– подозреваются в подрывных политических действиях.

Порой свойства ведьм оказываются присущи самим охотникам на них: они тоже обвиняются в развратных действиях, присваивают себе запрещенные религиозные знания или являются политическими смутьянами. Чаще всего охотники на ведьм – не простодушные злодеи, а такие же, как те, кого они обвиняют в ведьмовстве, нарушители общественных норм. Но совершенно ясно, что если вы мужчина гетеросексуальной ориентации, зажиточный, белый, здоровый человек, располагающий той или иной властью в государстве или в церкви, то вы скорее не ведьма, а охотник. Ведьма – это, скорее всего, мигрантка, деятельная феминистка, язычница, жертва надругательств в детстве, живущая в нищете незамужняя мать, политикесса, секс-работница.

13 процессов ведьм, описанные в этой книге, свидетельствуют, что сам этот процесс служил инструментом, изобретенным демонологами, чтобы причинять вред и затыкать рот своим мнимым врагам, чтобы клеймить маргинализированные группы демоническими и преследовать их. Обвиняемые символизировали их страхи, они приписывали им все мыслимые злодейства. Мы унаследовали это двойственное демонологическое мышление, которое и сегодня создает метафорических демонов путем предубеждения, теории заговора и поиска козлов отпущения. При этом сама демонология меняла свое обличье и сущность на протяжении всей истории, вот и сегодня она намеренно стирает границы между ведьмой и охотой на ведьм. Эти 13 процессов учат, как разглядеть разницу между ними.

Что вы можете сделать? Узнавать о работе организаций, заступающихся по всему миру за людей, обвиняемых в ведьмовстве, и задуматься, как вы сами могли бы их поддержать. Смотреть документальные фильмы о лагерях ведьм и о детях-ведьмах и обсуждать их. Читать романы и пьесы о ведьмовстве и усиливать голоса их авторов. Настораживаться, когда политикесс и активисток называют «ведьмами» даже в шутку, но особенно с целью оскорбить, и размышлять о том, почему такое происходит до сих пор. Делать все, что в ваших силах, чтобы отделять факты от вымысла и отсеивать фейки.

Если вас подговаривают кого-то хулить – подвергать нападкам, презирать, преследовать, запрещать, демонизировать, – то задумайтесь, обладает ли этот кто-то ведьмовскими качествами или страдает безвинно. Не напоминают ли утверждения обвинителей речи охотников на ведьм? Если да, то как вы могли бы бросить вызов их двоемыслию, отделить реальность от вымысла и положить конец охоте на ведьм – в политике, религии, обществе как таковом, даже в судах? Для тех, кому везет больше, охота на ведьм остается всего лишь метафорой, – но эта книга написана для того, чтобы показать, как много «ведьм» еще реально находятся под преследованием.

Благодарности

Этой книги не было бы, если бы не помощь многих людей и организаций, щедро делившихся со мной своими знаниями, творческими мыслями и информацией. Я признательна библиотеке Кембриджского университета; библиотеке африканистики Кембриджского университета; Британской библиотеке; Национальному архиву Соединенного Королевства; Центру специальных коллекций семьи Бут Джорджтаунского университета; архиву Глостершира; архиву Бристоля; Специальной коллекции университета Эксетера; Госархиву Эссекса; архиву Суффолка; архиву католического епископства Ноттингема; The Antigonish Review; Ancestry.com; FindMyPast.com. Я благодарна Лив Хелен Виллумсен, Петеру Сандерсу, Малкольму Гаскиллу, Джейми Хэмпсон, Ане Бергман, Мите Чудхури, Виктории Бейтс, Кристоферу С. Маккею, Джонатану Барри, Питеру Элмеру, Тому Киллингбеку, Нилу Виффену, Скотту Тейлору, Анни-Роуз Грант, Дженнифер Скиннер, Гарри Беннетту, Джоанне Свейнсон, Фрэн Джессоп, Кэт Эйлс, Саре Левитт, Салли Хоу, Керри Шарп – и всем тем, кто вдохновлял меня в пути.

Примечания

Введение. Что такое ведьма?

1. Cohn N. Europe’s Inner Demons. Brighton: Sussex University Press, 1975; Moore R. I. The Formation of a Persecuting Society. Oxford: Blackwell, 1987.

2. Hutton R. The Witch. New Haven and London: Yale University Press, 2017. P. 168–179; Clark S. Thinking with Demons. Oxford: Clarendon Press, 1997; Bailey M. Battling Demons. Philadelphia: Penn State Press, 2002.

3. Roper L. Oedipus and the Devil. London: Routledge, 1994; Gibson M. Reading Witches. London: Routledge, 1999; Kounine L.Imagining the Witch. Oxford: Oxford University Press, 2018.

4. Gibson M. Early Modern Witches. London: Routledge, 2000; Gaskil M. Witchfinders. London: John Murray, 2006.

5. Thomas K. Religion and the Decline of Magic. London: Peregrine, 1971; Ankarloo B., Henningsen G. Early Modern European Witchcraft. Oxford: Clarendon Press, 1990; Barry J., Hester M., Roberts G. (eds.). Witchcraft in Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1996; Purkiss D. The Witch in History. London: Routledge, 1996; Roper L. Witch Craze. New Haven: Yale University Press, 2006; Ehrenreich B., English D. Witches, Midwives and Nurses. New York: Feminist Press CUNY, 1973: Federici S. Caliban and the Witch. Brooklyn: Autonomedia, 2004. Несколько преувеличивают выводы, которые тем не менее очень ценны. Для статистики: Goodacre J. The European Witch-Hunt. London: Routledge, 2016. P. 267–269.

6. Bostridge I. Witchcraft and Its Transformations c. 1650 – c. 1750. Oxford: Oxford University Press, 1997; Crawford J. Gothic Fiction and the Invention of Terrorism. London: Bloomsbury, 2013. P. 93–94, 107.

7. Важные работы: Rubenhold H. The Five. London: Doubleday, 2019; Fuentes M. J. Dispossessed Lives. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016; Hartman S. V. Scenes of Subjection. Oxford: Oxford University Press, 1997; Carby H. Imperial Intimacies. London, New York: Verso, 2019; Boon S. What the Oceans Remember. Waterloo, ON: Wilfrid Laurier University Press, 2019. и Creative Histories: Vulnerability, Emotions and the Undoing of the Self (2017) см. на https://storyingthepast.wordpress.com/2017/10/06/creative-histories-vulnerabilityemotions-and-the-undoing-of-the-self-by-sonja-boon/

1. Процесс Хелены Шойберин: демонолог поднимает молот ведьм

1. Witch H. Op. cit. P. 168–179; Бейли обсуждает, в частности, связь Генриха с Иоганном Нидером.

2. Kramer H. Malleus Maleficarum // The Hammer of Witches / Ed. and trans. Christopher S. Mackay. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 277–278.

3. Mackay C. S. An Unusual Inquisition. Leiden: Brill, 2020. P. 171; Kramer H. Op. cit. P. 364.

4. Mackay C. S. Op. cit. P. 204, 167; Ammann H. Der Innsbrucker Hexenprozess von 1485 // Zeitschrift des Ferdinandeums für Tirol und Vorarlberg. Vol. 3 (34). 1890. P. 38.

5. Mackay C. S. Op. cit. P. 166–170, 199; Ammann H. Op. cit. P. 37.

6. Wilson E. Institoris at Innsbruck: Heinrich Institoris, the Summis Desiderantes and the Brixen Witch-Trial of 1485 // Scribner B., Johnson T. (eds.). Popular Religion in Germany and Central Europe 1400–1800. Basingstoke: Macmillan, 1996. P. 92; Kramer H. Op. cit. P. 361–362, 364; Ammann H. Op. cit. P. 38.

7. Kramer H. Ibid; Ammann H. Ibid. P. 5, 25; Tschaikner M. Der Innsbrucker Hexenprozess von 1485 und die Gegner des Inquisitors Heinrich Kramer // Tiroler Heimat. Vol. 82. 2018. P. 201–202, 214, 217.

8. Mackay C. S. Op. cit. P. 197; Broedel H. P. The Malleus Maleficarum and the Construction of Witchcraft. Manchester: Manchester University Press, 2004. P. 1–2.

9. Mackay C. S. Ibid.; Ammann H. Op. cit. P. 40.

10. Mackay C. S. Ibid. P. 197–198, 172; Ammann H. Op. cit. P. 35–36.

11. Kramer H. Op. cit. P. 503; Mackay C. S. Ibid. P. 118–119, 136, 198; Ammann H. Ibid. P. 40.

12. Mackay C. S. Ibid. P. 197–199; Ammann H. Ibid. P. 20.

13. Broedel H. P. Op. cit. P. 12–13.

14. Ibid. P. 11–12.

15. Mackay C. S. Op. cit. P. 196; Ammann H. Op. cit. P. 39.

16. Kramer H. Op. cit. P. 164–167, 169.

17. Mackay C. S. Op. cit. P. 197; Ammann H. Op. cit. P. 39.

18. Kramer H. Op. cit. P. 279; Mackay C. S. Ibid. P. 200; Ammann H.Ibid. P. 42.

19. Mackay C. S. Ibid. P. 150–151, 152–156, 161; Ammann H. Ibid. P. 11, 13, 15–16, 19–20, 23, 34, 43–52, 59–62.

20. Purkiss D; Willis D. Malevolent Nurture. Ithaca and London: Cornell University Press, 2005.

21. Mackay C. S. Op. cit. P. 155–159, 170, 163, 145–146.

22. Mackay C. S. Ibid. P. 204; Ammann H. Op. cit. P. 35.

23. Kramer H. Op. cit. P. 517–21; Mackay C. S. Ibid. P. 204–205; Ammann H. Ibid. P. 66–67; Tschaikner M. Op. cit. P. 207–209.

24. Mackay C. S. Ibid. P. 205–8; Ammann H. Ibid. P. 68–69.

25. Mackay C. S. Ibid. P. 208–9; Ammann H. Ibid. P. 69–70.

26. Mackay C. S. Ibid. P. 209–14; Ammann H. Ibid. P. 70–72.

27. Mackay C. S. Ibid. P. 216–221.

28. Anglo S. Evident Authority and Authoritative Evidence: The Malleus Maleficarum / Anglo S. (ed.). The Damned Art. London: Routledge and Kegan Paul, 1977. P. 14–18; Sharpe J. A. Instruments of Darkness. London: Hamish Hamilton, 1996. P. 21–2; «Муравейник» написан в 1430-е гг., «Демономания» – в 1580-е гг.

29. Kramer H. Op. cit. P. 165–170, 385, 514, 530, 212, 366.

2. Нортбервикский процесс над ведьмами: демонология – услада короля

1. Clark S. Op. cit. P. 684–726.

2. Young M. B. James VI and I: Time for a Reconsideration? // Journal of British Studies. Vol. 51 (3). 2012. P. 540–567.

3. Kallestrup L. N. Agents of Witchcraft in Early Modern Italy and Denmark. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015. P. 35–36, 47.

4. Juhala A. L. The Household and Court of James VI of Scotland. Thesis. University of Edinburgh, 2000. P. 52.

5. Kallestrup L. N. Kind in Words and Deeds but False in Their Hearts: Fear of Evil Conspiracy in Late Sixteenth-Century Denmark // Barry J., Davies O., Usborne C. (eds.). Cultures of Witchcraft in Europe from the Middle Ages to the Present. Basingstoke: Palgrave Mac- millan, 2018. P. 137–153, 139–142.

6. The True Lawe of Free Monarchies. Edinburgh, 1598. B2v-B3, D-Dv; Basilikon Doron. Edinburgh, 1599. B3.

7. True Lawe. C2v, C3v; Groundwater A. The Chasm Between James VI and I’s Vision of the Orderly “Middle Shires” and the “Wicket” Scottish Borderers Between 1587 and 1625 // Renaissance and Reformation. Vol. 30 (4). 2007. P. 105–132, 122.

8. Goodare J. The Scottish Witchcraft Act // Church History. Vol. 74 (1). 2005 P. 39–67; Maxwell-Stuart P. G. Satan’s Conspiracy: Magic and Witchcraft in Sixteenth-Century Scotland. East Linton: Tuckwell Press, 2001 P. 57–60; Anentis Witchcraft на https://statutes.org.uk/site/thestatutes/scottish-laws/1563-mary-c-73-anentis-witchcraft/

9. M’Neill P. Tranent and Its Surroundings. Edinburgh, Glasgow, Tranent: John Menzies / Peter M’Neill, 1884. Р. 3–4, 15, 104; Normand W., Roberts G. (eds.). Witchcraft in Early Modern Scotland. Exeter: University of Exeter Press, 2000. P. 139, 152, 153, 243.

10. Newes from Scotland. London, 1591 // Normand W., Roberts G.Ibid. P. 311.

11. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 143, 145, 233–235; National Archives of Scotland PA2/38 f.181–197v.

12. Ibid. P. 242.

13. Ibid. P. 184, 136–137.

14. Ibid. P. 87–103, 185; Newes from Scotland. Op. cit. P. 315, 324.

15. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 192.

16. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 144, 152; Newes from Scotland. Op. cit. P. 148, 316.

17. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 145, 198, 174, 312, 314, 255–256.

18. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 244; Newes from Scotland. Op. cit. P. 315.

19. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 159, 173, 136, 267–277.

20. Normand W., Roberts G. Ibid., P. 249, 313; Ibid. P. 187.

21. Бесси также называли Браун («Брунн, ее [Агнес] дочь») и Бесси Томпсон. Энни также была известна под фамилией Томпсон – в девичестве или в предыдущем браке; Normand W., Roberts G. Ibid. P. 184, 199, 244, 224–230.

22. Normand W., Roberts G. Ibid. P. 197.

23. Daemonologie. Edinburgh, 1597. Republished London, 1603.

24. Newes from Scotland. Op. cit. P. 315.

3. Суд над ведьмами в Вардё: демонология на колониальной оконечности Европы

1. Willumsen L. H. Witches of the North. Leiden and Boston: Brill, 2013. P. 223, 226; Hagen R. B. Female Witches and Sámi Sorcerers in the Witch Trials of Arctic Norway (1593–1695) // Arv Nordic Yearbook of Folklore. Vol. 62. 2006. P. 123–124.

2. Willumsen L. H. Ibid. P. 246.

3. Willumsen L. H. Exporting the Devil Across the North Sea: John Cunningham and the Finnmark Witch-Hunt // Goodare J. (ed.). Scottish Witches and Witch-Hunters. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013. P. 50–52; Purchas S. Hakluytus Posthumus or Purchas His Pilgrimes. Glasgow: James MacLehose and Sons. Vol. XIV. 1906. P. 322–324, 326, 335, 347.

4. Willumsen L. H. Steilneset / Trans. Katjana Edwardsen. Varanger: Norwegian Public Roads Administration and Varanger Museum, 2011. P. 11–12.

5. Willumsen L. H. Exporting the Devil Across the North Sea: John Cunningham and the Finnmark Witch-Hunt. Op. cit. P. 55.

6. Meriot C. The Saami Peoples from the Time of the Voyage of Ottar to Thomas von Westen // Arctic. Vol 37 (4). 1984. P. 373.

7. Willumsen L. H. Witches of the North. Op. cit. P. 304–315, 260; Alm E. So What Is “Gand” Sorcery – Really? // Gemini. 2018 at https://gemini.no/2018/02/hva-er-egentlig-gand/; Meriot C. Op. cit. P. 374.

8. Willumsen L. H. (ed.). The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway / Trans. Katjana Edwardsen. Bergen: Skald, 2010. P. 11–12, 22–26; Sparboe P. E., Hagen R. B. (ed.). Trolldom og Ugudelighet / Trans. H. H. Lilienskiold. Tromsø: Universitetbibliote-ket, 1998. P. 68–73, 74–76.

9. Willumsen L. H. Ibid. P. 22–26; Sparboe P. E., Hagen R. B. Ibid. P. 74–76.

10. Willumsen L. H. Ibid. P. 26.

11. Jonsson A. Sámi Goat Cheese. at fondazioneslowfood.com

12. Willumsen L. H. The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway. Op. cit. P. 31–33; Sparboe P. E., Hagen R. B. Op. cit. P. 96–98, 90–92, 98–100.

13. Sparboe P. E., Hagen R. B. Ibid. P. 76–96; Hansvold K. The Northern Norwegian Boat Museum Takes You Back to the Region’s Rustic Routes at https://nordnorge.com/en/artikkel/the-northern-norwegianboat-museum-takes-you-back-to-the-regions-rustic-routes/

14. Willumsen L. H. Exporting the Devil Across the North Sea: John Cunningham and the Finnmark Witch-Hunt. Op. cit. 64n.18; Sparboe P. E., Hagen R. B. Ibid. P. 74–75, 92–96.

15. Willumsen L. H. The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway. Op. cit. P. 27–29.

16. Ibid. P. 27–31.

17. Willumsen L. H. Exporting the Devil Across the North Sea: John Cunningham and the Finnmark Witch-Hunt. Op. cit. Р. 59–60; Purchas S. Op. cit. P. 318.

18. Willumsen L. H. The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway. Op. cit. P. 27–31; Sparboe P. E., Hagen R. B. Op. cit. P. 90–92, 94.

19. Willumsen L. H. The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway. Op. cit. P. 54–55; Johansen J. V. To Beat a Glass Drum: The Transmission of Popular Notions of Demonology in Denmark and Germany // Goodare J., Voltmer R., Willumsen L. H. Demonology and Witch-Hunting in Early Modern Europe. London: Routledge, 2020. P. 233–242.

20. Hagen R. B. Sámi Shamanism: The Arctic Dimension // Magic, Ritual and Witchcraft. Vol. 1 (2). 2006. P. 227–233; Willumsen L. H. The Witchcraft Trials in Finnmark, Northern Norway. Op. cit. P. 377–396.

4. Суд над Джоан Райт: практическая магия и первая американская ведьма

1. Sowerby E. M. The Catalogue of the Library of Thomas Jefferson. Washington: Library of Congress, 1952–1959. Vol. 2. Р. 352–353; MS Virginia General Court 1622–1629. Cases, with Minutes. Vol. 15. https://www.loc.gov/item/mtjbib026596/; Colonial Williamsburg Foundation. A Study of Taverns of Virginia in the 18th Century. Williamsburg, 1990; https://research.colonialwilliamsburg.org/DigitalLibrary/view/index.cfm?doc=ResearchReports%5CRR0164.xml#refn3; Письмо Джефферсона к Джону Дейли Берку 1 июня 1905 г. и Джорджу Уиту от 16 января 1796 г. https://www.loc.gov/collections/thomas-jefferson-papers/articlesand-essays/virginia; https://www.monticello.org/site/research-and-collections/eyeglasses

2. Goodman R. How to Be a Tudor. London: Penguin, 2015. P. 175–181.

3. Gibson M. Witchcraft: The Basics. London: Routledge, 2018. P. 26–27.

4. McIlwaine H. R. (ed.). Minutes of the Council and General Court of Colonial Virginia. Richmond: Library of Virginia, 1924. P. 112.

5. Ibid. P. 112; Virginia General Court. P. 288–289, 295; W.W. A True and Just Recorde. London, 1582. 2A7v, E3; Gibson M. The Witches of St Osyth. Cambridge: Cambridge University Press, 2022. P. 37, 151.

6. Nugent N. M. Cavaliers and Pioneers. Richmond: Virginia Land Office. Vol. 1. (XXIX). 1934. P. 53–54; Kolb A. E. Early Passengers to Virginia // Virginia Magazine of History and Biography. Vol. 88 (4). 1980. P. 413; Stanard W. G. Abstracts of Virginia Land Patents // Virginia Historical Magazine. Vol. 1 (1) to Vol. 8 (2). 1893–1900. P. 1:4 441, 5:1 94.

7. Heffelfinger J. Kecoughtan Old and New. Hampton, VA: Hous- ton, 1910. P. 4–7.

8. Hotten J. C. The Original Lists of Persons of Quality. London, 1874. P. 183, 261; Stanard W. G. 1:4 441; 1:3 311; McCartney M. Documentary History of Jamestown Island. Williamsburg, VA: National Park Service. Vol. 3. 2000. P. 51, 406.

9. Hotten J. C. Ibid. P. 261–262; Stanard W. G. Op. cit. Vol. 2, 79; McIlwaine H. R. Op. cit. P. 22–24, 82, 101; Welch A. W. Law and the Making of Slavery in Colonial Virginia // Ethnic Studies Review. Vol. 27 (1). 2004. P. 1–22, 2.

10. Hotten J. C. Ibid. P. 209; McIlwaine H. R. Ibid. P. 14, 19, 44, 61–63, 85, 93. Изабелла Перри защищает Джейн в суде общей юрисдикции; позже Изабелла обвиняет Джоан 23 мая 1625 (Virginia General Court. P. 147; McIlwaine H. R. Ibid. P. 62); McCartney M. Op. cit. P. 406.

11. McIlwaine H. R. Ibid. P. 104–105, 114, 119; McCartney M. Op. cit. P. 200.

12. 1 James 1 c.12 at https://statutes.org.uk/site/the-statutes/seventeenth-century/1604-1-james-1-c-12-an-act-against-witchcraft/

13. Stanard W. G. 1:2 191, 450–451; McCartney M. Op. cit. P. 200; McIlwaine H. R. Ibid. P. 58.

14. Stanard W. G. 2:1 70–71; 7:2 193.

15. Stanard W. G. 2:3 181–182; 4:4 423, 426; 7:1 70; McCartney M. Op. cit. P. 135; McIlwaine H. R. Op. cit. P. 81, 96.

16. Stanard W. G. 3:4 402; Crozier W. A. Virginia County Records. Vol. 6. Part 1. March 1909. P. 31.

17. Stanard W. G. 1:3 310; 6:2 185; McCartney M. Op. cit. P. 279; McIlwaine H. R. Op. cit. P. 76.

18. Hotten J. S. Op. cit. P. 232, 270; McCartney M. Ibid. P. 17, 35, 131; Stanard W. G. 451–452; McCartney M. Ibid. P. 129–131, 259; McIlwaine H. R. Ibid. P. 113.

19. Stanard W. G. 1:1 84–86, 88–89; 1:4 450; Hotten J. S. Ibid. P. 157–158; McCartney M. Ibid. P. 104, 287–289, 387–388, 411–415.

20. Sharpe J. A. The Bewitching of Anne Gunter. London: Profile, 1999.

21. McIlwaine H. R. Op. cit. P. 113–114, 4–5, 78, 93, 15–17, 142; Celeste R. Forty Lashes: The Comparison of Court Punishments in Early Modern England and Colonial Virginia. Thesis. Texas Tech University, 2014. P. 101–102, 113–114.

22. McCartney M. Op. cit. P. 138. Study Unit 3, Tract E. P. 341, 406.

5. Суд над Бесс Кларк: инвалидность и бесовские семьи времен Английской гражданской войны

1. Essex Record Office D/P 343/1/1; D/DA T212. T218; Gaskill M. Witchfinders. Op. cit. P. 9–27; Timbers F. Witches’ Sect or Prayer Meeting? Matthew Hopkins Revisited // Women’s History Review. Vol. 17 (1). 2008. Vol. 21–37; Elmer P. East Anglia and the Hopkins Trials 1645–1647 at https://practitioners.exeter.ac.uk/wp-content/uploads/2014/11/Eastanglianwitchtrialappendix2.pdf 27; Barrell H. Mistley and the Witchfinder (2015) and The Witchfinder General (2017) at https://essexandsuffolksurnames.co.uk/mistley-and-the- witchfinder/ and https://www.freeukgenealogy.org.uk/news/2017/ 10/25/halloween-special-guest-post/; Cunningham P. The Witch Finder’s Step Sister at www.manningtree-museum.org.uk

2. ERO D/P 343/1/1, D/DA T218, D/DA T223, D/DHw Q1, D/DHw M72; Gaskill M. Witchfinders. Op. cit. P. 41.

3. ERO D/P 343/1/1; Gaskill M. Ibid. P. 38, 41; Stearne J. A Confirmation and Discovery of Witch-Craft. London, 1648. P. 14–15; Gaskill M. (ed.). The Matthew Hopkins Trials. London: Pickering and Chatto, 2003.

4. H. F. A True and Exact Relation. London, 1645 / Gaskill M. (ed.). The Matthew Hopkins Trials Gaskill. P. 11; ERO D/P 343/1/1; National Archives ASSI 35/62/1–35/86/1 (6 March 1620–17 July 1645).

5. Sachs M. Jörg Bojunga and Albrecht Encke, Historical Evolution of Limb Amputation // World Journal of Surgery. Vol. 23. 1999. P. 1088–1093; Arni E. G. v. Andrew Hopper, ‘Battle-Scarred: Surgery, Medicine and Military Welfare During the British Civil Wars’ at http://www.nationalcivilwarcentre.com/media/civilwarcentre/Battle-scarred%20NCWC%; Skuse A. Surgery and Selfhood in Early Modern England. Cambridge: Cambridge University Press, 2021. P. 5, 87–93, 108.

6. Holmes R. Witchcraft in British History. London: Frederick Muller, 1974. P. 134; Sharpe J. A. Instruments of Darkness. Op. cit. P. 128; ERO D/P 343/1/1, D/P 173/1/1; H.F., 16.

7. Hopkins M. The Discovery of Witches. London, 1645. P. 2, 4, 6; H. F. Op.cit. P. 11–13; Stearne J. A. Op. cit. P. 322.

8. ERO D/DCm T99, D/DHw T59, D/DHw M73; Stearne J. A. Op. cit. 17–18; Hopkins M. Ibid. P. 3, 5, 6; H. F. Op. cit. P. 2–3.

9. Stearne J. A. To the Reader. P. 13–15; H. F., 2–3, 13; Elmer P. Op. cit. P. 28; Hopkins M. Ibid. P. 5.

10. H. F. Op. cit. P. 2; Stearne J. A. Op. cit. P. 15.

11. Stearne J. A. Op. cit. P. 15, 322, 353; H. F. Op. cit. P. 2–3, 12, 13, 16; ERO D/DHw M72, D/DHw M66.

12. Gifford G. A Dialogue Concerning Witches and Witchcrafts. London, 1593. IV; ERO D/DHw T55, D/DHw M29; Stearne J. A. Op. cit. P. 38–39.

13. Gaskill M. Witchfinders. Op. cit. P. 37–38; ASSI 35/81/1, 35/82/2.

14. Timbers; H. F. Op. cit. P. 12, 17, 20–21; Stearne J. A. Op. cit. P. 39.

15. H. F. Op. cit. P. 19; ERO D/DHw T120, D/DHw M72, D/DQs 4.

16. H. F. Op. cit. P. 20.

17. H. F. Op. cit. P. 24–25.

18. NA ASSI 35/86/1; Gaskill M. Witchfinders. Op. cit. P. 123–127; Gibson M. The Witches of St Osyth. Op. cit. Глава 6.

19. ERO D/Hw M72, D/DHw M29.

20. NA ASSI 35/86/1; Elmer P. Op. cit; Stearne J. A. Op. cit. P. 11.

21. Hopkins M. Op. cit. P. 1, 6.

22. Hopkins M. Op. cit. P. 3, 10; ERO D/DRc B10; Gaule J. Select Cases of Conscience Touching Witches and Witchcraft. London, 1646. A3–A4; Stearne J. A. Op. cit. P. 60–61.

6. Суд над Татабе: рабство и выживание на салемском фронтире

1. Breslaw E. G. Tituba, Reluctant Witch of Salem. New York: New York University Press, 1997. P. 12–14, 24–25; Hansen C. The Metamorphosis of Tituba // New England Quarterly. Vol 47 (1). 1974. P. 3–12; Процессы салемских ведьм https://salem.lib.virginia.edu/home.html: Essex County Court Archives ECCA1163, Massachusetts Archives, 135:20, 31, Judicial Archives Boston, Superior Court of Judicature, 7–8.

2. Reséndez A. The Other Slavery. 2016; New York: Mariner, 2017; ‘An American Secret’ (20 November 2017) at https://www.npr.org/2017/11/20/565410514/an-american-secret-the-untoldstory-of-native-american-enslavement; Breslaw, 13–14; Rosenthal B. Sa- lem Story. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 13.

3. Breslaw E. G. Op. cit. P. 6–8, 13–18.

4. Gragg L. A Quest for Security. New York and Westport: Green- wood, 1990. P. 68; Breslaw E. G. Op. cit. P. 3–8.

5. Rawlin W. The Laws of Barbados. London, 1699. P. 155.

6. Pomerantz J. E. Building the Bridge: Labour and Governance in Seventeenth-Century Bridgetown, Barbados. Thesis. University of Pittsburgh, 2021. P. 22–23, 56, 142; Fuentes M. J. Op. cit. P. 19–26, 30–33, 37–41.

7. Appleby S. The Cornish in the Caribbean. Market Harborough: Troubador, 2019. P. 134; Breslaw E. G. Op. cit. P. 21–23, 54.

8. Gragg L. Op. cit. P. 2–9, 13–16, 72–73; Breslaw E. G. Op. cit. P. 58–61; Ford R. A New Map of the Island of Barbadoes (c. 1675–1680). John Carter Brown Library, 8189–32 at https://jcb.lunaimaging.com/luna/servlet/detail/JCBMAPS~1~1~1133~100880001:A-New-Map-ofthe-Island-of-Barbadoe.

9. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: New York Public Library NYPL04B; Gragg L. Op. cit. P. 32, 34, 46–49, 50–51; Baker E. A Storm of Witchcraft. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 43, 53–55; Trask R. B. The Devil Hath Been Raised. Danvers: Yeoman, 1992. P. 111.

10. Danvers Library, Salem Church Records: https://www.dan- verslibrary.org/archive/wpcontent/uploads/2015/09/ChurchRecords_020.jpg; Breslaw E. G. Op. cit. P. 78–87; Baker E. Ibid. P. 87–89.

11. Norton M. B. In the Devil’s Snare. New York: Alfred A. Knopf, 2002. P. 5, 21, 48–50, 86–111; https://salem.lib.virginia.edu/home.html: NYPL03A-B.

12. Danvers Library, Salem Church Records: https://www.danvers- library.org/archive/wpcontent/uploads/2015/09/ChurchRecords_ 020.jpg;

https://www.danverslibrary.org/archive/wpcontent/uploads/2015/ 09/ChurchRecords_021.jpg; Hale J. A Modest Enquiry into the Nature of Witchcraft. Boston, 1702. P. 23–24; Rosenthal B. Op. cit. P. 25–27.

13. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: NYPL03B; Norton M. B. Op. cit. P. 21–27, 56–57.

14. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: Massachusetts Historical Society, 16b, 23b, 37a; Norton M. B. Op. cit. P. 58–59; Rosenthal B. Op. cit. P. 13.

15. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1033, 1034, 2131; Некоторые свидетельства написаны стандартным английским языком; это свидетельство (Джонатана Корвина), по-видимому, записано дословно.

16. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1033, 1034, 2131, 1016.

17. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1015, 1016, 1017, 1018, 1021.

18. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1013, 1029; NYPL03A-B. Хаторн утверждает, что поиск был проведен после ее осмотра, но уже был в NYPL03B.

19. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1034, 1032, 1007; NYPL05.

20. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: NYPL04B.

21. https://salem.lib.virginia.edu/home.html:

Massachusetts Supreme Judicial Court Archives: Suffolk, 31–2:2760.

22. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA1008, 2130, 1013, Massachusetts Archives, 135:24, Massachusetts Archives Judicial, J01–4.

23. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: Massachusetts Supreme Judicial Court Archives: Suffolk, 31–2:2760.

24. Danvers Library, Salem Church Records: https://www.danvers- library.org/archive/wpcontent/uploads/2015/09/ChurchRecords_ 025.jpg;

https://www.danverslibrary.org/archive/wpcontent/uploads/2015/ 09/ChurchRecords_026.jpg;

https://www.danverslibrary.org/archive/wpcontent/uploads/2015/ 09/ChurchRecords_041.jpg; Baker, 9, 229–232, 255; Norton, 290–292.

25. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: Massachusetts Historical Society undated ‘Restitution Document’; Norton M. B. Op. cit. P. 408.

26. https://salem.lib.virginia.edu/home.html: ECCA2140, 2141, 2143.

Интермедия: от демонологии к сомнению

1. Mather I. Cases of Conscience Concerning Evil Spirits. Boston, 1692; Bekker B. De Betoverde Weereld. The World Bewitched. Amsterdam, 1691; Glanvill J. Saducismus Triumphatus. London, 1682; Thomas K. Op. cit; Bostridge I. Op. cit.

2. Davies O. Witchcraft, Magic and Culture 1736–1951. Manchester: Manchester University Press, 1999 и America Bewitched. Oxford: Oxford University Press, 2013.

3. Introvigne M. Satanism: A Social History. Leiden: Brill, 2016. P. 35–43.

4. Levack B. King Louis XIV of France: The Decriminalisation of French Witchcraft // The Witchcraft Sourcebook / Ed. B. Levack. London: Routledge, 2015. P. 181–183.

5. 9 George 2 c.5 at https://statutes.org.uk/site/the-statutes/eighteenth-century/1735-9-george-2-c-5-the-witchcraft-act/

7. Суд над Мари-Катрин Кадьер: ведьмы Нового времени и Французская революция

1. http://www.toulon.maville.com (2010); Kuznicki J. T. Sorcery and Publicity: The Cadière-Girard Scandal of 1730–1731 // French History. Vol. 21 (3). 2007. P. 294–295.

2. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. London, 1732. P. 17–19; Choudhury M. The Wanton Jesuit and the Wayward Saint. University Park: Pennsylvania State University Press, 2015. P. 16–19.

3. Roumagnac C. L’Arsenal de Toulon. Stroud: Allan Sutton, 2001; Hannay D. Toulon. Encyclopaedia Britannica. Cambridge: Cam- bridge University Press 1911. P. 98–99; Vergé-Franceschi M. Tou- lon. Paris: Tallandier, 2002.

4. Choudhury M. Op. cit. P. 22–25; Michelet J. La Sorcière // Sata-nism and Witchcraft / Trans. A. R. Allinson. London: Tandem, 1965. P. 170–171.

5. Choudhury M. Op. cit. P. 21, 32, 37.

6. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 52; Choudhury M. Op. cit. P. 38; Kuznicki J. T. Op. cit. P. 295.

7. Choudhury M. Op. cit. P. 39–40.

8. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 26–28, 41, 165; A Compleat Translation of the Sequel. London, 1732. P. 50–51; Choudhury M. Op. cit. P. 39–43, 25; Kuznicki J. T. Op. cit. P. 296–297.

9. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 48, 31, 35–39, 128, 37, 144–146; Choudhury M. Op. cit. P. 49–56, 63–64, 70–71; Memoirs of Miss Mary-Catherine Cadière. London, 1731. P. 10.

10. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 22, 47, 19, 25, 30, 58–59; Mark 5:1–20, Matthew 8:28–34, Luke 8:26–39; Choudhury M. Op. cit. P. 53, 71; Kuznicki J. T. Op. cit. P. 297–298.

11. Kuznicki J. T. Op. cit. P. 301–304; Choudhury M. Op. cit. P. 53, 56–57, 59–61, 4, 108–109; Haydon C. Anti-Catholicism and Obscene Literature: The Case of Mrs. Mary Catharine Cadière and Its Context // Studies in Church History. Vol. 48. 2012. P. 202–218; A Defence of F. John Baptist Girard. Parts 1–3. London, 1731.

12. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 43, 155–156; Choudhury M. Op. cit. P. 75–77, 110.

13. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 60–61, 65–69, 75; Choudhury M. Op. cit. P. 78–81; The Tryal of Father John-Baptist Girard. London, 1732. P. 39.

14. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 66–67, 73, 98–135; The Tryal of Father John-Baptist Girard. Op. cit. P. 34; Choudhury M. Op. cit. P. 90–95, 97–98.

15. Choudhury M. Op. cit. P. 110, 115 – sorcier/ère значит «колдуна» и «ведьму».

16. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 115, 128; The Tryal of Father John-Baptist Girard Op. cit. P. 40; A Compleat Translation of the Sequel. Op. cit. P. 14; Choudhury M. Op. cit. P. 115–121.

17. A Compleat Translation of the Whole Case of Mary Catherine Cadière. Op. cit. P. 214; The Tryal of Father John-Baptist Girard Op. cit. P. 47; Choudhury M. Op. cit. P. 113–169; Kuznicki J. T. Op. cit. P. 304, 307, 311. Некоторые свидетельства написаны Мари-Катрин, но повторяют уже опубликованные материалы.

18. Michelet J. Op. cit. P. 173, 179; Airey J. Cult: The Case of Marie-Catherine Cadière // Studies in Eighteenth-Century Literature. Vol. 48. 2019. P. 257–258.

19. Huysmans J-L. Là-Bas / Trans. T. Hale. London: Penguin, 2001. P. 18; Orr L. A Sort of History: Michelet’s La Sorcière // Yale French Studies. Vol. 59. 1980. P. 128–129.

8. Суд над Монтегю Саммерсом: сатанизм, секс и возрожденная демонология

1. Kelly’s Directory of Clergy. London, 1909. 1: 990; Parish Register. St Michael, Two Mile Hill 1881, 1891 census at Ancestry.com; Parish Register. Emmanuel Clifton, Bristol Archives P.EC/R/2/a; Summers M. A. (ed.). Timothy D’Arch Smith and Edwin Poun-cey. 1907; London: Cecil Woolf, 1995. P. 11.

2. Summers M. The Galanty Show. London: Cecil Woolf, 1980. P. 81–85, 33, 59–61, 21; Jerome J. (Sewell B.), Summers M. London: Cecil Woolf, 1965. P. 2, 30, 88.

3. Foster J. Oxford Men and Their Colleges 1880–1892. Oxford, 1893, 2:583; Summers M. The Galanty Show. Op. cit. P. 60–61, 47, 52, 57; Jerome J., Summers M. Op. cit. P. 5; Bates V. Sexual Forensics in Victorian and Edwardian England. Basingstoke: Palgrave Mac-millan, 2016. P. 13; Cambridge University Library GBR/0012/MSAdd. 9813/C1/108.

4. Summers M. A. Timothy D’Arch Smith and Edwin Pouncey. Op. cit. P. 15, 19, 33–34, 36–37, 73–74.

5. Introvigne M. Op. cit. P. 145–150.

6. Huysmans J.-L. Op. cit. P. 224–228 и Là-Bas / Ed. M. Summers. London: Fortune Press, 1946. P. 5–10; Heffer S. The Diaries 1918–1938 / Ed. C. Channon. London: Hutchinson. Vol. 1. 2021, 12 января 1928.

7. Gloucestershire Heritage Hub PS/SO/M1/1 and 2, D5009 1908–1910 and D2430 1908–1915, Q/SIb7.

8. Bates V. Op. cit. P. 12, 180–181; Ellacombe H. N. (ed.). Artur Hill. London: Country Life/Newnes, 1916. P. 43–45, 198–215, 53.

9. 1911 Census and London Street Directory 1920, NW3, at Ancestry.com; Jerome J. Op. cit. P. 19, 24, 25, 44, 58.

10. Heffer S. Op. cit. Vol.1: 14 and 24 февраля, 8, 12, 23 и 30 марта 1928.

11. Jerome J. Op. cit. XVIII, 28, 17.

12. Jerome J. XIII, 70–71, 22; 1939 Register; 1891 Census at Ancestry.com

13. Summers M. The History of Witchcraft. 1926; London: Mystic Press, 1988. P. XIV, 32, 6–7, XVI, 1; некоторые переводы E. A. Ashwin.

14. Summers M. Ibid. P. 10, 17, 22, 26; Heffer S. Op. cit. 12 января 1928.

15. Thorndike S. Foreword / Jerome J. Op. cit. P. IX, XV.

16. Andrews Newspaper Index Cards, 1790–1976, 11 апреля 1950 at Ancestry.com; O’Sullivan G. P. The Manuscripts of Montague Summers // Antigonish Review. Vol. 159. 2009. P. 111–131; Kaigh F. Witchcraft and Magic of Africa. London: Lesley, 1947 P. 153 и Summers M. Foreword. VIII, X–XII.

9. Суд над Джоном Блаймайером: индейское пау-вау и бедность в Пенсильвании

1. Weingroff R. F. From 1916 to 1939: The Federal-State Partnership at Work // Public Roads. Vol. 60 (1). 1996 at https://highways.dot.gov/public-roads/summer-1996/1916-1939-federal-statepartnership-work; Smith S. H. The Susquehanna Trail as a Ribbon of Concrete // YorksPast (7 ноября 2014) at https://yorkblog.com/yorkspast/the-susquehanna-trail-as-a-ribbon-of-concrete/; Lewis A. H. Hex. New York: Trident, 1969. P. 78–79.

2. Herr K. Hex and Spellwork. York Beach, ME: Red Wheel/Weiser, 2002. P. 3.

3. Kenyon T. Witches Still Live. 1929; London: Rider, 1931. P. 13.

4. McGinnis J. R. Trials of Hex. NP: Davis/Trinity, 2000. P. 214, 205; Lewis A. H. Op. cit. P. 42–44, 47, 55–57.

5. McGinnis J. R. Ibid. P. 6–8, 23–24, 191–192, 213, 402; 1910, 1920 United States Federal Census at Ancestry.com; Hohman/Hoff- man J. G. Pow-wows or the Long-Lost Friend. USA, 1820 at https:// www.sacred-texts.com/ame/pow/index.htm; Lewis A. H. Op. cit. P. 26–29, 62–68.

6. McGinnis J. R. Ibid. P. 4; Hohman J. G. To Remove Bruises and Pains.

7. Cooper P. A. Once a Cigar Maker. Urbana: University of Illinois Press, 1987. P. 288.

8. 1870, 1880, 1890, 1900, 1910, 1920 United States Federal Census at Ancestry.com; McGinnis J. R. Op. cit. P. 317, 25; Lewis A. H. Op. cit. P. 53–54.

9. McGinnis J. R. Ibid. P. 215–220, 226, 104, 252, 282–283, 286; Lewis A. H. Ibid. P. 71–82, 84–85.

10. Lewis A. H. Ibid. P. 69; McGinnis J. R. Ibid. P. 228–230, 234.

11. Cooper P. A. Op. cit. P. 205–209; Lewis A. H. Op. cit. P. 20, 23–25, 35, 38–39, 48–50; McGinnis J. R. Op. cit. P. 155–157, 165, 204, 186; 1900, 1910, 1920 United States Federal Census. Emanuel Blymire Dies Suddenly at Home near East Prospect, US World War II Draft Registration Card, Pennsylvania Death Certificates 1906–1963 at Ancestry.com. В документальном фильме Hex Hollow, снятом при участии семей Blymyer/Blymire и Rehmeyer, его родственники считают его виновным (dir. Shane Free, Freestyle Media, 2015).

12. Lewis A. H. Ibid. P. 58–66; McGinnis J. R. Ibid. P. 221, 277, 3–21.

13. McGinnis J. R. Ibid. P. 65–70, 75–83, 222; Lewis A. H. Ibid. P. 96–103.

14. Lewis A. H. Ibid. P. 104–105, 120; McGinnis J. R. Ibid. P. 93, 95, 105, 173, 181–182, 235–236, 193–196, 208–216.

15. McGinnis J. R. Ibid. P. 214–219, 226–229; Lewis A. H. Ibid. P. 120–163; Pennsylvania Death Certificates at Ancestry.com

16. McGinnis J. R. Ibid. P. 222–223, 236, 240–243, 259, 277, 292–296, 301–302; Lewis A. H. Ibid. P. 164–171; District Attorney Misled “Hex” Slayer, Is Plea for New Trial // Daily News. 15 апреля 1929, np; Curry Found Guilty; Life Term Is Asked // Gettysburg Times. 11 января 1929. 1 at Ancestry.com

17. Lewis A. H. Ibid. P. 176–183; Pennsylvania, US Prison, Reformatory and Workhouse Records 1829–1971, ESP, Bertillion Handbooks; 1940, 1950 United States Federal Census at Ancestry.com; Boy Sentenced to Life in Hex Death Paroled // Daily News. 13 июля 1939; Youth in Hex Case Paroled // Gettysburg Times. 21 июня 1939. P. 4; FindAGrave.com; McGinnis J. R. Ibid. P. 363, 375, 377, 399, 404.

18. McGinnis J. R. Ibid. P. 220; Pennsylvania, US, Prison… Records 5407; 1930 United States Federal Census, US World War II Draft Registration Card 3352, at Ancestry.com; Blymyer J. “Hex” Slaying Defendant // Philadelphia Inquirer. Vol. 76, 13 мая 1972. P. 6.

19. Witchcraft Trial in America // Civil and Military Gazette. Lahore. 5 января 1929. P. 14; Aberdeen Press and Journal. 14 January 1929. P. 7; Black Magic // Evening Star. Dunedin. 26 января 1929. P. 5; McGinnis J. R. Ibid. P. 160, 274. Philadelphia Record. 11 января 1929, np; Will Prosecute Witch Doctors // Charleroi Mail. 15 декабря 1928. P. 5 at Ancestry.com

20. Davies O. A Supernatural War. Oxford: Oxford University Press, 2019; Hutton R. The Triumph of the Moon. Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 171–201, 205–252.

10. Процесс Нелли Дункан: ведьмовские дела и Вторая мировая война

1. Bechhofer C. E. R. The Trial of Mrs Duncan. London: Jarrolds, 1945. P. 337; Gaskill M. Hellish Nell. London: Fourth Estate, 2001. P. 230; Brealey G. The Two Worlds of Helen Duncan. London: Regency, 1985. P. 116.

2. 1901, 1911 census at ScotlandsPeople.gov.uk

3. Brealey G. Ibid. P. 18–19, 24–26, 32–39; Gaskill M. Ibid. P. 31–47, 62–63; Marriages. District of Saint Giles. Edinburgh at ScotlandsPeople.gov.uk

4. Macauley K. Birth Control Knowledge in Scotland 1900–1975. Thesis. University of Glasgow, 2015. P. 68, 71, 89–90.

5. Brealey G. Op. cit. P. 42–48; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 64–67, 73.

6. Owen A. The Darkened Room. Chicago: University of Chicago Press, 1989. P. 10, 93, 146–147.

7. Brealey G. Ibid. P. 20–22, 40–42, 48–68; Duncan V. Secrets of My Second Sight и My Clairvoyante Secrets // People’s Journal. 7 октября, 21 октября, 25 ноября 1933. P. 24, 24, 22; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P 34–39, 72, 154; NA DPP 2/1204; Parliamentary Debates 481:24 (London: HMSO, 1 December 1950), 1464.

8. Macauley K. Op. cit. P. 82; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 330, 332.

9. Brealey G., Bechhofer C. E. R. Op. cit. P. 37; Gaskill M. Hellish Nell. Ibid. P. 114; Goldney K. M. Mrs Helen Duncan. 9 мая 1957, CUL GBR/0012/MS/SPR/Mediums Duncan, Mrs. Helen; Duncan V. Secrets of My Second Sight. 18 ноября 1933. P. 24.

10. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 37, 133; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 126–138; Price H. Regurgitation and the Duncan Mediumship. London: National Laboratory of Psychical Research, 1931; CUL GBR/0012/MS/SPR/Mediums Duncan; Cassirer M. Medium on Trial. Stansted: PN Publishing, 1996. P. 16–48.

11. Duncan V. My Second-Sight Secrets // People’s Journal. 9 сентября 1933. P. 6–7; 16 сентября 1933. P. 6; Secrets of My Second Sight. 7 октября 1933. P. 24; 14 октября 1933. P. 25; My Second-Sight Secrets. 21 октября 1933. P. 24; 28 октября 1933. P. 25; 4 ноября 1933. P. 25; 11 ноября 1933. P. 25; Secrets of My Second Sight. 18 ноября 1933. P. 24; My Clairvoyante Secrets. 25 ноября 1933. P. 22; Saved Man from Committing Terrible Crime. 2 декабря 1933. P. 23; My Second-Sight Secrets. 9 декабря 1933. P. 25; Mending Broken Hearts. 16 декабря 1933.

12. 1939 Register EBCQ County Borough of Portsmouth 90/1 at Ancestry.com; Bechhofer C. E. R. Op. cit. P. 51; NA DPP 2/1204, CRIM 1/1581, HO 144/22172; CUL GBR/0012/MS/SPR/Mediums Duncan; Humbug-Pest // Daily Mirror. 1 апреля 1944, np; Davies P. A Maid Saw Through Mrs Duncan’s Claim to Be a Medium // Daily Mail. 4 апреля 1944, np.

13. Mass Observation, Portsmouth 1941 File Report 850; Portsmouth. Report 606. март 1941; Portsmouth Shops and Shopping, Report 876. сентябрь 1941; Notes on Air Raids in Portsmouth. Report 271. июнь 1940; Public Opinion. Report 1147–1148. март 1942; I’m Getting Fed Up with Spies. Report 1035. январь 1942 и Diary 5049; Channel Roar // Hampshire Telegraph and Post. 14 апреля 1944. P. 13.

14. Moore L. Music and Morale – Lena Ashwell and the Healing Power of Concerts at the Front // Picturing the Great War. 18 июля 2014 at blog.maryevans.com; Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 18, 337, 141, 153, 159, 208; Evening News. 4 сентября 1943. P. 5.

15. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 36, 109, 232, 238, 280; NA HO 144/22172.

16. 1939 Register at Ancestry.com; NA DPP 2/1204, CRIM 1/1581; CUL GBR/0012/MS/SPR/36 Loseby C., Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 93, 49–50, 132, 140; “Group of Charlatans” Says Counsel // Evening News. 15 января, 29 февраля 1944, 1 мая 1943. P. 5, 4, 5.

17. Bechhofer C. E. R. Op. cit. P. 50, 57, 123, 190, 214, 223–224, 234, 250, 260, 277, 282, 293, 303; Brealey G. Op. cit. P. 124, 130; 1939 Register at Ancestry.com

18. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 44, 79, 82, 92, 151, 283; NA DPP 2/1204; Royal Air Force Commands, Halifax II BB324 at http://www.rafcommands.com/database/serials/details.php?uniq=BB324;

NA HO 144/22172; Brealey G. Ibid. P. 113; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 176; CUL GBR/0012/MS/SPR/36 Loseby C.

19. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 169, 173, 267, 274; Gaskill M. Hellish Nell. Ibid. P. 243; Mrs Duncan Breaks Down at the Old Bailey // Portsmouth Evening News. 29 и 30 марта 1944. P. 4, 5.

20. UK Navy Lists 1942–1945 at Ancestry.com; Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 53; NA DPP 2/1204, HO 144/22172, CRIM 1/1581.

21. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 14–15, 53, 64, 127; NA HO 144/22172; Orwell G. Clink. 1932 / Decline of the English Murder. London: Penguin, 2009. P. 1–14.

22. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 4; NA DPP 2/1204; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 198; CUL GBR/0012/MS/SPR/36 Loseby C. и Mediums Duncan.

23. NA CRIM 2/256. 6 марта, DPP 2/1204; Morton J. Extraordinary Judgement // Law Gazette. 27 октября 2014; Cotes P. Obituary: Judge Henry Elam // Independent. 27 августа 1993. P. 23; Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 264; Gaskill M. Hellish Nell. Ibid. P. 200–201, 294–295.

24. NA WO 339/14142; London Gazette supplement. 6 сентября 1915, 8830; Gaskill M. Hellish Nell. Ibid. P. 196–197.

25. Burke’s Peerage. Vol. 3, 3540 at https://www.burkespeerage.com/

26. Bechhofer C. E. R. Op. cit. P. 54–55; Collins B. A. Mrs Duncan’s Trial. London: Psychic Press, 1945.

27. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 43, 114–115.

28. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 306, 98–99, 311.

29. Hansard, 9 апреля, 19 июля, 20, 27 ноября 1919, 4, 11, 19, 27 февраля 1920 at http://www.theyworkforyou.com; Reid F. The Ex-Services Welfare Society and Mentally Wounded Veterans After the Great War // War in History. Vol. 14 (3). 2007. P. 347–371; Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 18, 114–115, 119, 121; CUL GBR/0012/MS/SPR/36; Loseby C. Parliamentary Debates at https://api.parliament.uk/historic-hansard/people/captain-charles-loseby/1920

30. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 340, 261, 287, 337; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 154–156; NA DPP 2/1204, HO 144/ 22172, Medium Sentenced for Fraud // The Times. 4 апреля 1944; “Fake Séances to Cheat War-Bereaved” Charge. 1 марта 1944; Nine Months’ Imp-risonment for Medium // Portsmouth Evening News. 1 апреля 1944, np; Medium Weeps and Shouts at Verdict // News Chronicle. 1 ап-реля 1944, np.

31. CUL GBR/0012/NS/SPR/36 Loseby C. and Mediums Duncan.

32. Bennett G. H. Women and the Battle of the Atlantic 1939–1945 // Smith A. K. Gender and Warfare in the Twentieth Century. Manchester: Manchester University Press, 2004. P. 111–131.

33. Bechhofer C. E. R. Ibid. P. 23–24, 337; NA HO 144/22172, CRIM 1/1581, 4/1709, DPP 2/1204; Brealey G. Op. cit. P. 118; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 188, 323–324; CUL GBR/0012/MS/SPR/36 Loseby C. and Mediums Duncan; 1939 Register at Ancestry.com; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 282. Cм. также HMS Hood.

34. Brealey G. Op. cit. P. 133–134, 143, 148; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 340; NA HO 144/22172; Jones W. A. E. Helen Duncan’s Wealth from Seances // Daily Herald. 4 апреля 1944; CUL GBR/0012/MS/SPR/Mediums Duncan; Parliamentary Debates; Helen Duncan was Murdered // Two Worlds. 26 января 1957. P. 1.

35. NA HO 144/22172; Gaskill M. Hellish Nell. Op. cit. P. 199, 258–260; CUL GBR/0012/MS/SPR/Mediums Duncan.

36. NA HO 144/22172; Evening News. 26 августа 1943. P. 5; Barbanell M. Behind the Scenes in the Helen Duncan Case // Psychic News. 8 апреля 1944. P. 7.

11. Суд над Беренгом Леротоли и Габашане Масуфой: магическое убийство на излете европейской империи

1. Murray C., Sanders P. Medicine Murder in Colonial Lesotho. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2005. P. 57, 88, 94; Ritual Murder in Basutoland // Manchester Guardian. 27 августа 1948. P. 5; Witchcraft Murder // Daily Telegraph. 17 ноября 1948. P. 5; Mr. Jones Takes On the Witch Doctors // Daily Mail. 18 июля 1949. P. 2; Ellenberger F. D. History of the Basuto. London: Caxton, 1912. P. 231–233.

2. Ellenberger F. D. Ibid. P. 249, 259–260, 267; Eldredge E. A. Land, Politics and Censorship: The Historiography of Nineteenth-Century Lesotho // History in Africa. Vol. 15. 1988. P. 191–209; Ashton H. Ritual Murder in Basutoland / NA DO 119/1377.

3. NA DO 35/1177; Woman Chief to Die for “Which” Murder // Daily Mirror. P. 8 и Mr Jones // Daily Mail. 27 августа 1948. P. 2; Wemyss L. Life in the Land of Witchcraft // Dundee Courier. 12 октября 1949, np; Death Law in Colonies // Daily Telegraph. 5 апреля 1947. P. 5; Sanders P. Throwing Down White Man. Pontypool: Merlin, 2011. P. 11.

4. Amelia S. Matsaba Mantšebo // Gates H. L., Akyeampong E., Niven S. J. (eds.). Dictionary of African Biography. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 320; Eldredge E. Power in Colonial Africa. Madison: University of Wisconsin Press, 2007. P. 191, 202–204, 211–212; Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 337–339, 350–356, 95; NA DO 119/1376, DO 35/1177; L.B.B.J. Machobane L. Government and Change in Lesotho 1800–1966. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1990. P. 252.

5. Murray C., Sanders P. Ibid. P. 37. Basutoland обозначает колониальную административную единицу; Басото и Лесото – народ и современную нацию.

6. Queen Dies for Ritual Murder // Aberdeen Journal. 9 июня 1949, np; Rosenberg S., Weisfelder R. F. Historical Dictionary of Lesotho. Lanham, MD: Scarecrow Press, 2013. P. 302; Sanders P. Last of the Queen’s Men. Johannesburg: Witwatersrand University Press, Morija Museum and Archives, 2000. P. 131; http://members.iinet.net.au/~royalty/states/africa/lesotho.html; Jones G. I. Chiefly Succes- sion in Basutoland // Goody J. (ed.). Succession to High Office. Cam-bridge: Cambridge University Press, 1966. P. 57, 69–70; Sanders P. Throwing Down White Man. Op. cit. P. 18.

7. NA FCO 1168 S197, CUL PS/MED/D/5.2; Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 32–33, 103–105; Rosenberg S., Weisfelder R. F. Op. cit. P. 163; Sanders P. Last of the Queen’s Men. Op. cit. P. 136–144.

8. Rosenberg S., Weisfelder R. F. Op. cit. P. 76–77; Murray C., San- ders P. Op. cit. P. 30–33, 440, n.24; NA DO35/1177; Personalities of the Week: At Home and Abroad // Illustrated London News. 29 июля 1939. P. 198; Epprecht M. This Matter of Women Is Getting Very Bad. Pietermaritzburg: University of Natal Press, 2000. P. 108, 110; CUL PS/MED/D/4; NA DO119/1373.

9. NA DO 35/1177; Murray C., Sanders P. Ibid. P. 48; Machobane L. Op. cit. P. 231–233; Basuto Appeal to the King // Manchester Guardian. 10 ноября 1949. P. 6; Sanders P. Op. cit. 48–52.

10. CUL PS/MED/D/5.2, Murray C., Sanders P. Ibid. P. 101, 108–109, 92, 244; Jones G. I. Basutoland Medicine Murder. London: HMSO, 1951. P. 97; NA DO 119/1378, DO 35/4155, 4154; Epprecht M. Op. cit. P. 114; Gray J. A. The Land of Moshesh // South Africa. Ноябрь 1948. P. 33–34.

11. Ritual Murder Allegation // Basutoland News. 3 и 10 августа 1948. P. 2, 1; Spiritual Danger, Maseru Murmurings. 10 августа 1948. P. 2. Native Medicine Men May Practice – But Not Witch Doctors. 17 августа 1948. P. 1; Sanders P. Last of the Queen’s Men. Op. cit. P. 25.

12. Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 100–108, 110–111, 114; полный протокол судебного заседания так и не был обнаружен: Национальные архивы Лесото недоступны, но выдержки из них имеются в CUL PS/MED/D/5.1 и др. файлы; Crawford J. R. The History and Nature of the Judicial System of Botswana, Lesotho and Swaziland – Introduction and the Superior Courts // South African Law Journal. Vol. 86 (4). 1969. P. 478, Vol. 87 (1). 1970. P. 77–78; NA DO 119/1372.

13. Murray C., Sanders P. Ibid. P. 101; Maseru Murmurings, Ritual Murder Trials // Basutoland News. 17, 24, 31 августа 1948. P. 2, 1, 1; 7 сентября 1948. P. 1, 4; Ritual Murder Charge, Ritual Murder Case Continued, Ritual Murder Case. 9, 16, 23 ноября 1948. P. 1–2, 1, 1; Lesotho National Archives, box 58 // Murray C., Sanders P. Ibid. P. 99–103, 107, 464–465 и NA DO 119/1372, 1374, 1377; Gray J. Op. cit. P. 34.

14. Tumahole Bereng and Others v the King. 13 января 1949 at https://www.casemine.com/judgement/in/ 56b4961e607dba348-f016d3b; Bereng Griffith Lerotholi and Others v the King // NA DO 119/1374; Our London Correspondence: Basutos’ Appeal и Basu- tos’ Appeal Dismissed // Manchester Guardian. 22, 26 июля 1949. P. 6, 8; Ritual Murder // Times. 8 февраля 1949. P. 3, без заголовка. 16 февраля 1949; Allegation of Ritual Murder // Basutoland News. 19, 26 октября 1948. P. 2, 1; DO 119/1376, 1377, 1379, 1383, 4102; Crawford J. R. History. Op. cit. P. 80; Murray C., Sanders P. Ibid. P. 109, 248, 264–265; Lambeth Palace Library, Fisher Papers 1949. P. 64.

15. Afro-American. 3 августа 1949. P. 5; New York Age. 13 августа 1949. P. 25.

16. Inkululeko. 19 ноября 1949 в CUL PS/MED/D/8; Afro-American. 3 августа 1949. P. 5; NA DO 119/1379; Jones G. I. Basutoland Medicine Murder. Op. cit. P. V, 34; DO 199/1377, 1378, 35/4154, 1177; Eldredge, Power, 202–203; PS/MED/D/3, Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 126; NA CAB129/45/17.

12. Суд над Шулой: ведьмовство в Африке

1. Khaketla B. M. Mosali a Nkhola // She’s to Blame / Trans. J. M. Lenake. Cape Town: Oxford University Press, 2019. P. 2, 285; PS MED/D/9; Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 176, 180–182; Maake N. Murder They Cried: Revisiting Medicine Murders in Literature. University of the Witwatersrand Institute for Advanced Social Research. 1996 at wiredspace.wits.ac.za

2. Tlale N. M. Ritual Murders in Basutoland // African World. Февраль 1949. P. 11–12; President Speaks on “Liretlo’ Murders” // Mohlabani. Май 1957. P. 14, Июнь 1957. P. 12, Ноябрь 1957. P. 16–18.

3. The Ritual Murders of People with Albinism in Malawi. 2 февраля 2017) at https://www.amnesty.org.uk/ritual-murders-people-albinism-malawi; Aitkenhead D. I Used to Work on Love Island: Now I Fight Against Child Sacrifice. 22 января 2023 at https://www.thetimes.co.uk/article/fce00f56-9353-11ed-a195-2b5c5dce7b9b? shareToken=99e3374a255db7662399e001926737d1; Jones G. I. Ba- sutoland Medicine Murder. Op. cit. P. V; Pratten D. The Man-Leopard Murders. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007. P. 11–18, 223, 227, 236–238, 271, 299; Ritual Murders // Western Morning News. 4 августа 1949. P. 7; Rathbone R. Murder and Politics in Colonial Ghana. New Haven: Yale University Press, 1993; Evans J. “Where Can We Get a Beast Without Hair?”: Medicine Murder in Swaziland from 1970 to 1988 // African Studies. Vol. 52 (1). 1993. P. 27–42; Gocking R. A Chieftaincy Dispute and Ritual Murder in Elmina, Ghana, 1945–1946 // Journal of African History. Vol. 41 (2). 2000. P. 197–219; Labuschagne G. Features and Investigative Im- plications of Muti Murder in South Africa // Journal of Investigative Psychology and Offender Profiling. Vol. 1 (3). 2004. P. 191–206; Mat-hee J. Indigenous Beliefs and Customs, the South African Criminal Law and Human Rights: Identifying the Issues // Legal Pluralism and Critical Social Analysis. Vol. 53 (3). 2021. P. 522–544; Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 117, 133, 135, 92; 291; DO 35/4010, 35/1177, 1376, 1378, 35/4155.

4. Witch-Hunt Murders Surge in Democratic Republic of Congo // Guardian. 28 сентября 2021 at https://www.theguardian.com/world/2021/sep/28/witch-hunt-murders-surge-democratic-republiccongo-women-south-kivu-province; Simoncelli M., Lemmi D. In Pictures: The Witch Hunts of Bangui // Al Jazeera. 24 марта 2020 at https://www.aljazeera.com/gallery/2020/3/24/inpictures-the-witch- hunts-of-bangui; Meel B. L. Witchcraft in Transkei Region of South Africa // African Health Sciences. Vol. 9 (1) 2009. P. 61–64 at https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC2932523/

5. Ritual Murder // Basutoland News. 2 августа 1949. P. 4; Christianity as Weapon Against Ritual Murder // The Star. Johannesburg. 31мая 1949, np; DO 119/1377, 1378; Basutoland Murders // Basutoland News. 7 сентября 1948. P. 3; PS/MED/D/5.2; Kuper A. Like Cutting a Cow // London Review of Books. Vol. 28 (13). 6 июля 2006, np; DO 119/1378; Murray C., Sanders P. Op. cit. P. 126, 143–144, 159, 289.

6. Khaketla B. M. Mosali a Nkhola. Op. cit. P. 270–271, 280, 289.

7. Selepe T. Deculturation: An Afrocentric Critique of B. M. Khaketla’s Mosali a Nkhola // Literator Vol. 30 (3). 2009 at thefreelibrary.com

8. I Am Not a Witch / dir. Rungano Nyoni. Clandestine, BFI, Ffilm Cymru/Channel Four, 2017, также снимались Henry B. J. Phiri and Nancy Mulilo.

9. Camps of Bondage / dir. Justice Baidoo. JoyNews/ActionAid, 2019; The Witches of Gambaga / dir. Yaba Badoe, AWDF, 2011.

10. UN Resolution 47/8. 12 июля 2021 at https://documents-ddsny.un.org/doc/UNDOC/GEN/G21/191/99/PDF/G2119199.pdf?OpenElement

11. Living in Bondage / dir. Chris Obi Rapu. NEK, 1992–1993; End of the Wicked / dir. Teco Benson, Liberty Films, 1999; Oppenheimer M. A Nigerian Witch-Hunter Defends Herself // New York Times. 21 мая 2010, np; Kunhiyop S. W. The Role of Nollywood in Witchcraft Belief and Confession. 2 февраля 2016 at https://henrycenter.tiu.edu/ 2016/02/the-role-of-nollywood-inwitchcraft-belief-and-cofessions/; Foxcroft G. Witchcraft Accusations and Persecution: Muti Murders and Human Sacrifice. WHRIN, 2017. P. 18–19 at http://www. whrin.org/whrin-releaseslatest-un-report/; Arijeniwa A. Emeke Pre cious Nwaoboli, Uyinmwen C. Oviasuyi и Tiekuro U. A. Perception of the Portrayal of Witchcraft in Nollywood Movies Among Benin Residents. Июнь 2021 at https://www.researchgate.net/publication/352056511; Njoku B. Nollywood Celebrates Witchcraft, Voodoo, Say Kenyan Filmmakers // Vanguard. 24 октября 2009 at https://www.vanguardngr.com/2009/10/nollywood-celebrates-witch- craft-voodoo-say-kenyan-filmmakers/; Nollywood and AfricaMagic // Modern Ghana. 2 декабря 2009 at https://www.modernghana.com/nollywood/6004/nollywood-and-africamagic-pushing-the-nigerianmotion-pictu.html

12. Dayo B. Nigeria’s Cinematic Witches Were Rooted in Horrifying Reality // Foreign Policy. 31 октября 2021 at https://foreignpolicy.com/2021/10/31/nigeria-witches-nollywood-horror-cinemayoruba/; Azuawusiefe C. Nollywood and Pentecostalism: Preaching Salvation, Propagating the Supernatural // CrossCurrents. Vol. 70 (3). 2020. P. 207, 217.

13. Hutton. Witch. P. 28–41; Ralushai N. V. Witchcraft and Ritual Murders. 1996 at http://policyresearch.limpopo.gov.za/handle/123- 456789/406

14. Faber Clarke M., Nyathi P. Lozikeyi Dlodlo. Bulawayo: Amagugu, 2010. P. 36–48; Weir J. King Shaka, the Diviners and Colonialism // Limb P. (ed.). Orb and Sceptre. Clayton, VIC: Monash University Press, 2008. P. 1–18; Ellis S. Witch-Hunting in Central Madagascar 1828–1861 // Past and Present. Vol. 175 (1). 2002. P. 90–123; Mesaki S. The Evolution and Essence of Witchcraft in Pre-Colonial African Societies // TransAfrican Journal of History. Vol. 24. 1995. P. 62–77; Hutton R. The Witch. Op. cit. P. 28; Kettler A. Smelling Out Anachronism: Embodiment and Hegemony in the Medicine Murder Cases of Basutoland // Australian Feminist Law Journal. Vol. 45 (1). 2019. P. 159–177.

15. Gershman B. Witchcraft Beliefs as a Cultural Legacy of the Atlantic Slave Trade: Evidence from Two Continents // European Economic Review. Vol. 122. 2020. P. 2, 5–8; Shaw R. The Production of Witchcraft/Witchcraft as Production: Memory, Modernity and the Slave Trade in Sierra Leone // American Ethnologist. Vol. 24 (4). 1997. P. 856–876 и Memories of the Slave Trade: Ritual and the Historical Imagination in Sierra Leone. Chicago: University of Chicago Press, 2002; MacGaffey W. The West in Congolese Experience // Curtin P. D. (ed.). Africa and the West Madison: University of Wisconsin Press, 1972. P. 49–74.

16. Geschiere P. Witchcraft, Intimacy and Trust. Chicago: University of Chicago Press, 2013.

17. Witchcraft Suppression Act 3 of 1957 at https://www.justice.gov.za/legislation/acts/1957-003.pdf, The Witchcraft Act at parliament.gov.zm

18. Bande Y. Witches Get Stitches: Analyzing the Legal Framework of the Witchcraft Act cap. 90 of the Laws of Zambia. 12 августа 2022 at https://www.linkedin.com/pulse/witches-get-stitchesanalyzing-legal-framework-witchcraft-bande; Mutungi O. K. Witchcraft and the Criminal Law in East Africa // Valparaiso University Law Review. Vol. 5 (3). 1971. P. 524–555; Luongo K. Witchcraft and Colonial Rule in Kenya 1900–1955. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

19. Pratten D. Op. cit. P. 106–107, 111.

20. Murphy P. P. Born on the Dark Fringes of the Internet, QAnon Is Now Infiltrating Mainstream American Life and Politics. 3 июля 2020 at https://edition.cnn.com/2020/07/03/us/what-is-qanontrnd/index.html

21. Pype K. Branhamist Kindoki: Ethnographic Notes on Connectivity, Technology and Urban Witchcraft in Contemporary Kinshasa; Stroeken K. Witchcraft Simplex: Experiences of Globalized Pentecostalism in Central and Northwestern Tanzania // Rio K., MacCarthy M., Blaines R. (eds.). Pentecostalism and Witchcraft. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2017. P. 115–143, 257–279; Witchcraft Is Real in Zambia: Amend the Act to Deal with Perpetrators – Magistrate Shanduba // Lusaka Times. 28 февраля 2016 at lusakatimes.com; Igwe L. Ukpabio’s Witch Hunting Mission Must Stop // News Ghana. 15 сентября 2017 at https://newsghana.com.gh/ukpabios-witch-hunting-mission-must-stop/. См. главу 13.

22. Brain R. Child Witches // Douglas M. (ed.). Witchcraft Confessions and Accusations. London: Tavistock Press, 1970. P. 161–182; Geschiere P. Child Witches Against the Authority of their Elders // Schefold R., Schoorl J. W., Tennekes J. (eds.). Man, Meaning and History. Den Haag: Instituut voor Taal, Land en Volkenkunde, 1980. P. 268–299.

23. Crawford A. Witnessing “Child Witch” Exorcism in the DR Congo // BBC News. 2 марта 2012 at https://wwrn.org/articles/ 36966/

24. Gael M. The Agony of Congo’s “Child Witches” // AfricaNews. 16 марта 2018 at https://www.africanews.com/2018/03/16/the-agony-of-congo-s-child-witches//; Fontaine J. La. Witches and Demons. New York: Berghahn, 2016. P. 75–80, 96, 46, 81; Gulbrandsen Ø. The Discourse of Ritual Murder: Popular Reaction to Political Leaders in Botswana // Kapferer B. (ed.). Beyond Rationalism. New York: Berghahn, 2002. P. 215–231.

25. https://twitter.com/leoigwe?lang=en; Egodi Uchendu, https:// www.researchgate.net/publication/334114165; Ukpong C. How Nigeria Can Gain from “Witchcraft” Conference – Organisers // Premium Times. 26 ноября 2019 at https://www.premiumtimesng.com/news/more-news/365343-how-nigeria-can-gain-from-witchcraftconference-organisers.html; ‘The Sad Lessons I Learned from My Witchcraft Conference in 2019 – Prof Egodi // The Authority. 22 января 2021 at https://authorityngr.com/2021/01/22/the-sadlessons-i-learnt-from-my-witchcraft-conference-in-2019-prof-egodi/; ‘UNN’s Professor Uchendu: How “Witchcraft” Can Help Pastors! //The News. 26 ноября 2019 at https://thenewsnigeria.com.ng/2019/ 11/26/unns-professor-uchendu-how-witchcraft-can-helppastors/; Alaq A. UNN: Nothing Stops the Conference on Witchcraft from Holding – Prof Egodi. 2019 at http://edugist.org/unn-nothing-stops- the-conference-on-witchcraft-from-holdingprof-egodi/; Adonu C. CAN Warns UNN Against Witchcraft Conference, Declares Prayer. 21 но- ября 2019 at https://www.vanguardngr.com/2019/11/can-warns-unn-against-witchcraftconference-declares-prayer/

26. African Prelate Says Development, Not Denunciation, Is the Way to Fight Witchcraft // Crux 6 декабря 2019 at https://cruxnow.com/church-in-africa/2019/12/african-prelate-saysdevelopment-not-denunciation-way-to-fight-witchcraft; Nnanna O. Fr Kukah’s Witness to Justice // Vanguard. 6 ноября 2014 at https://www.vanguardngr.com/2014/11/fr-kukahswitness-justice/

13. Суд над Сторми Дэниэлс: ведьмовство в Северной Америке

1. https://www.thetrumparchive.com/

2. Gage M. J. Woman, Church and State. 1893; Watertown, MA: Persephone Press, 1980. P. 105.

3. Leland C. G. Aradia. London: David Nutt, 1899. P. 113.

4. Hutton R. The Triumph of the Moon. Op. cit. P. 205–252.

5. McAfee T. A New Wife, Baby and Two Alleged Mistresses: Inside Donald Trump’s World in 2006 // People. 7 марта 2018 at https://people.com/politics/donald-trump-life-2006-stormy-danielsaffair/; Schreckinger B. When Trump Met Stormy Daniels: The Strange Story of Four Wild Days in Tahoe // GQ. 22 марта 2018 at https://www.gq.com/story/donald-trump-stormy-daniels-karenmcdougal-tahoe-weekend; Stoynoff N. Physically Attacked by Donald Trump – a PEOPLE Writer’s Own Harrowing Story // People. 12 ок- тября 2016 at https://people.com/politics/donaldtrump-attacked-people-writer/

6. Schmidt S., Bever L. Stormy Daniels Was Arrested and Accused of Touching Strip-Club Patrons. The Charges Were Dismissed’, Washington Post. 12 июля 2018 at https://www.washing- tonpost.com/news/morning-mix/wp/2018/07/12/stormy-daniels-is-arrested-atan-ohio-strip-club-michaelavenatti-says/; Luckhurst, T. Why the Stormy Daniels – Donald Trump Story Matters // BBC News. 3 мая 2018 at https://www.bbc.co.uk/news/world-us-canada-43334326

7. Greene H. Stormy Daniels’ Religious Beliefs Under Scrutiny as Federal Trial Against Avenatti Begins // Religion News Servi-ce. 24 января 2022 at https://religionnews.com/2022/01/24/stormydaniels-defends-her-religious-beliefs-as-federal-trial-against-avenatti-begins/; Forge T. Stormy Justice (and Justice for Stormy) // Fivefold Law. 21 июня 2021 at https://www.patheos.com/blogs/fivefoldlaw/2021/06/21/stormy-justice-and-justice-for-stormy/; Cuniff M. M. “I Am Truly Sorry”: Michael Avenatti Asks for 3-Year Sentence in Stormy Daniels Fraud // The Recorder. 20 мая 2022 at https://www.law.com/therecorder/2022/05/20/i-amtruly-sorry-michael-avenatti-asks-for-3-year-sentence-in-stormy-daniels-fraud/?slreturn=20220701093526; Scannell K. Michael Avenatti Sen- tenced to 4 Years for Stealing Nearly $300K from Stormy Daniels // CNN Politics. 2 июня 2022 at https://edition.cnn.com/2022/06/02/politics/michael-avenatti-stormy-danielssentencing/index.html; Твит Сторми Дэниэлс 19 июля 2021: https://twitter.com/stormydaniels/status/1406316322611417089

8. James E. St. Bewitched Tweaked ’60s Gender Roles and Became One of the First Feminist Sitcoms // AV Club. 24 сентября 2012 at https://www.avclub.com/bewitched-tweaked-60s-genderroles-and-became-one-of-t-1798233613; Moss S. Culture Throwback: Thinking Back on How Charmed Captured Feminism // LunaLuna. 23 ноября 2015 at http://www.lunalunamagazine.com/blog/culture-throwback-thinking-back-on-how-charmedcaptured-contemporary-feminism

9. Buckley C., Ryzik M. Rose McGowan Attacks Ben Affleck Over Harvey Weinstein: “You Lie” // New York Times. 10 октября 2017 at https://www.nytimes.com/2017/10/10/movies/rosemcgowan-ben-affleck-matt-damon-weinstein.html

10. Garcia S. E. The Woman Who Created #MeToo Long Before Hashtags // New York Times 20 октября 2017 at https://www.nytimes.com/2017/10/20/us/me-too-movement-tarana-burke.html

11. AP, Stormy Daniels Strips near White House as Trump Reveals Brett Kavanaugh as Pick for Supreme Court. 10 июля 2018 at https://eu.usatoday.com/story/news/nation/2018/07/10/stormy-danielsstrips-nearby-trump-reveals-kavanaugh-court-pick/7705- 35002/; Твит Мередит Б. Киле 27 сентября 2018: https://twitter.com/em_bee_kay/status/1045432500296634368; Tucker Carlson Likens Sexual Assault Survivors to an Unruly Mob Complaining About Demonic Possession in The Crucible. 25 сентября 2018 at https://www.mediamatters.org/tucker-carlson/tuckercarlson-likens-sexual-assault-survivors-unruly-mob-complaining-about-demonic

12. Milano A. Alyssa Milano on Witnessing the Kavanaugh Hearings and Our Government’s War on Women // Refinery29. 22 октября 2018 at https://www.refinery29.com/enus/2018/10/214647/alyssa-milano-kavanaugh-supreme-court-abortion-laws-essay; Alito S. 1st Draft, Supreme Court of the United States No. 19–1392. Dobbs vs Jackson Women’s Health Organization et al., 10 февраля 2022. P. 9–17, 24, 67; Pan D. Who Was Matthew Hale, the 17th Century Jurist Alito Invokes in His Draft Overturning Roe? // Boston Globe. 6 мая 2022 at https://www.bostonglobe.com/2022/05/06/metro/who-was-matthew-hale-17th-century-jurist-alitoinvokes-his-draft-overturning-roe/; Geis G., Bunn I. A Trial of Witches. London: Routledge, 1997; Coke E. The Third Part of the Institutes of the Laws of England. 1644; London, 1669. P. 44; Heward E. Matthew Hale. London: Robert Hale, 1972. P. 71–87.

13. Burials and Memorials. Department of Veterans’ Affairs. 25 ап- реля 2007 at https://www.cem.va.gov/hmm/emblems.asp

14. https://www.facebook.com/events/the-goat-new-orleans/spell- bound-a-magickal-bazaar-w-tarot-bystormy-daniels/178128680- 679827/; https://enchantments.nyc/

15. American Religious Identification Survey About ARIS – ARIS (trincoll.edu); McShee S. Estimating Growing Number of US Pagans. 9 января 2019 at https://wildhunt.org/2019/01/estimating-growing-number-of-us-pagans.html; Religion by Visible Minority and Generation Status: Canada, Provinces and Territories… at https://www150.statcan.gc.ca/t1/tbl1/en/tv.action?pid=9810034201

16. About the Wiccan Church of Canada. at http://www.wiccanada.ca/about.html

17. Levinson-King R. Canada’s Last Witch Trials: Women Accused of Fake Witchcraft. 30 октября 2018 at https://www.bbc.co.uk/news/world-us-canada-45983540; Bess G. Double, Double Trudeau and Trouble: Canada Legalizes Witchcraft // Vice. 15 июня 2017 at https://www.vice.com/en/article/xw8m8n/double-double-trudeau- and-trouble-canada-legalizeswitchcraft; Phillips K. Canada Decrimi-nalized Fake Witchcraft: But It Was Too Late for the “White Witch of the North” // National Post. 20 декабря 2018 at https://nationalpost.com/news/canada/canada-decriminalized-fake-witchcraft-but-it-was-too-late-forthe-white-witch-of-the-north

18. Palmer E. Pastor Greg Locke Threatens to Expose “Witches” in His Church in Viral Video. 15 февраля 2022 at https://www.newsweek.com/pastor-greg-locke-threatens-expose-witches-churchviral-video-1679331; Hughes S. American Tabloid Media and the Satanic Panic 1970–2000. London: Palgrave Macmillan, 2021; https:// www.youtube.com/watch?v=Mp1Mm43pYzA; https://twitter.com/rightwingwatch/status/1441033387062571014; CNN. Alleged Paul Pelosi Attacker Posted Multiple Conspiracy Theories. 28 октября 2022 at https://edition.cnn.com/2022/10/28/politics/pelosi-attack-suspect-conspiracy-theoriesinvs/index.html

19. Drell A. Witchcraft Murder Defence Fails // ABA Journal. Vol. 79 (5). 1993. P. 40; Aremu L. O. Criminal Responsibility for Homicide in Nigeria and Supernatural Beliefs // International and Comparative Law Quarterly. Vol. 29 (1). 1980. P. 112–131; https://scholarship.law.cornell.edu/scr/vol3/iss1/10/

20. Blacklock N. Conjuring Alterity. Thesis. Queensland University of Technology, 2019. P. 25–26; Starhawk. The Spiral Dance. 1979; San Francisco: HarperSanFrancisco, 1999. P. 31.

21. Smith A. Stormy Daniels Felt Her Life Was In Danger After Her “60 Minutes” Interview and Had Her Friend Record a Video of Her Final Will and Testament // Business Insider. 1 октября 2018 at https://www.businessinsider.com/stormy-daniels-book-full-disclo- sure-60-minutes-interview-2018-10?r=US&IR=T

22. Khan C. “It Was My Most Terrifying Experience – and I’ve Seen Trump Naked!”: Stormy Daniels on StandUp, Tarot and Reality TV // Guardian. 27 января 2023 at https://www.theguardian.com/tv-and-radio/2023/jan/27/it-was-my-most-terrifying-experience-andive-seen-trump-naked-stormy-daniels-on-standup-tarot-and-reality-tv?CMP=Share_iOSApp_Other; https://twitter.com/Stormy Daniels/status/1620921748727431169

Заключение. Что же такое ведьма сегодня?

1. Yearsley C. The Murder of Guatemalan Maya Spiritual Guide Jesús Choc Yat // HerbalGram. P. 130, 39; Siegel J. Naming the Witch. Bloomington, Indiana: Stanford University Press, 2005; Witchcraft Accusations and Persecution in Nepal. WHRIN, 2014 at http://www.whrin.org/wpcontent/uploads/2014/04/2480903_nepal_report_FINAL.pdf.

2. Shaheen K. Isis Militants Behead Two Syrian Women for Witchcraft // Guardian. 30 июня 2015. P. 7; Freeman C. Inside Islamic State’s New Stronghold in Libya // Daily Telegraph. 18 января 2016. P. 4; Al-Qaeda in Yemen Claims Killing of Men over Witchcraft. 10 октября 2015 at Aljazeera.com/news; Saudi Man Executed for “Witchcraft and Sorcery”. 19 июня 2012 at https://www.bbc.co.uk/news/world-middle-east-18503550.

3. Laming L. The Victoria Climbié Inquiry. 2003 at https://www.gov.uk/government/publications/the-victoria-climbie-inquiry-report-of-an-inquiry-bylord-laming 37.

Раннее издание «Молота ведьм». В длинном названии на латыни изложено учение Генриха Крамера, подчеркивается исходящая от ведьм угроза.

© Chronicle / Alamy Stock Photo

Еретики-вальденсы, жившие во Французских Альпах, в манускрипте XV в. изображены в виде ведьм, скачущих на метлах. Подобные образы питали интерес Генриха Крамера к связям между ересью и колдовством. Из книги Мартина Ле Франка «Защитник женщин» (1451).

© Wikimedia Commons

Страница протокола суда над Джоан Райт в судебной книге, принадлежавшей Томасу Джефферсону. На этой странице записаны показания Дэниэла Уоткинса и Изабеллы Перри, данные при новом появлении Джоан в суде 18 сентября 1626 г.

© Library of Congress, Manuscript Division

Сожжение ведьм в Деренбурге (1555). По меньшей мере две женщины были казнены, хотя в листовке утверждается, что одну из них спас из пламени дьявол.

© Wikimedia Commons

Книга Мэтью Хопкинса «Открытие ведьм». Гравюра изображает самого Хопкинса («генерала поиска ведьм»), Бесс Кларк, некоторых ее духов-фамильяров и духов-фамильяров других женщин. Бесс ошибочно изображена с двумя ногами.

© British Library via Bridgeman Images

Шабаш ведьм. Ян Зярнко (1613).

© Wikimedia Commons / Государственный музей искусств (Копенгаген)

Ворота Колчестерского замка, где были заключены Бесс Кларк и ее сообвиняемые.

© Wikimedia Commons

Подземная тюрьма Колчестерского замка. Сейчас там находится выставка, посвященная жертвам охоты на ведьм в Эссексе с инсценировкой их допроса в виде теней на стенах камеры.

© Wikimedia Commons

Шабаш ведьм. Франс Вербек (XVI в.).

© Wikimedia Commons

Два шотландца и ведьма на метле. Пол Сэндби (1762).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Wellcome Collection (Лондон)

Фотография некоторых письменных заклинаний Джона Блаймайера, полученных полицией в 1928 г.

© Wikimedia Commons

Саамский нойд с бубном. Напечатано с медных пластин О. Х. фон Лоде по рисункам Кнуда Леема для книги «Описание лопарей Финнмарка» (1767).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Национальный музей искусства, архитектуры и дизайна (Осло)

Шабаш ведьм в Стране Басков. Франсиско Гойя (1798).

© Wikimedia Commons / Музей Ласаро Гальдиано (Мадрид)

Ведьмы на чердаке. Томас Роулендсон (1807).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 1.0 / Метрополитен-музей (Нью-Йорк)

Дом Нельсона Ремайера, из «осмотра места преступления». Фотография для газеты The Philadelphia Inquirer, декабрь 1928 г.

© Brandondsantos/Wikimedia Commons

В The Philadelphia Inquirer подробно освещалось убийство Нельсона Ремайера. На этой полосе (слева направо) его вдова Элис, дочери Гертруда и Флоренс, трое подозреваемых (Джон Блаймайер, Уилберт Г. Хесс и Джон Карри) и сам Нельсон.

© Wikimedia Commons

Королева-регентша Мантсебо во время визита в Лондон в 1951 г.

© Fred Ramage / Keystone / Hulton Archive / Getty Images

Больной вождь племени советуется со своим знахарем-колдуном и признается, что съел немецкого миссионера. Карикатура Фредерика Гарнетта.

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Wellcome Collection (Лондон)

Четверо верховных вождей басуто на празднике в 1940-е гг. Двое в традиционных соломенных шляпах мокоротло, все четверо – в шкурах леопарда, символах королевской власти. Крайний слева – Габашане Масуфа, третий слева – Беренг Леротоли.

© Wikimedia Commons

Демонстрация протеста на юге Нигерии в 2009 г., организованная детьми, обвиняемыми в ведьмовстве, и их защитниками.

© AFP via Getty Images

Сторми Дэниэлс выступает перед прессой в апреле 2018 г. у здания суда в Нью-Йорке. Рядом с ней стоит Майкл Авенатти, ее адвокат.

© HECTOR RETAMAL / AFP via Getty Images

Роуз Макгоуэн на пресс-конференции движения #MeToo в январе 2020 г., в первый день суда над Харви Вайнштейном.

© JOHANNES EISELE / AFP via Getty Images

Шествие ведьм на карнавале «Вампелеррайтен» в австрийском городе Аксамс

(2019).

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Iryna Pustynnikova

Мемориал Стейлнесет в норвежском городе Вардё, посвященный сожженным в 1621 г. ведьмам в Финнмарке.

© Wikimedia Commons / CC-BY-SA 4.0 / Stylegar

Примечания

1

Около 55 м. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

2

Диоцез ― административная территориальная единица в католической, англиканской и некоторых протестантских церквях.

3

Яков VI Шотландский – король Шотландии с 1567 г. и первый король Англии из династии Стюартов с 1603 г. Известен также как Яков IАнглийский.

4

Около 24–32 км.

5

Почетное звание некоторых судей.

6

Около 6437 км.

7

Единица объема английской системы мер. 1 бушель примерно равен 6,5 т, 150 бушелей – 975 т.

8

Около 27 км.

9

Около 48 000 м^2.

10

Около 30 см.

11

В оригинале «Court of Oyer and Terminer» – судебная комиссия, назначенная для рассмотрения конкретного дела; называется так из-за полномочий судьи слушать дело и выносить приговор. – Примеч. пер.

12

Hopital – больница (фр.). – Примеч. пер.

13

Обозначение, принятое со времен Возрождения для обязательных поездок, которые в XVIII–XIX вв. совершали в образовательных целях сыновья европейских аристократов (а позднее – и отпрыски богатых буржуазных семей).

14

Wig – парик (англ).

15

В Бога веруем (англ.).

16

Дословно – ведьмовской врач (англ.), наиболее приближенный к русскому языку термин – знахарь.

17

Имитация борьбы между двумя сторонами, при этом такие стороны могут быть представлены как непримиримые противники, но на деле имеют одинаковые цели и/или подчиняются одному хозяину.

18

Около 1287 км.

19

От breast (англ.) – женская грудь. – Прим. пер.

20

Деятельность Исламского государства признана террористической и запрещена на территории Российской Федерации.

Content

Мэрион Гибсон
Ведьмы
Хроника 13 судебных процессов

Введение Что такое ведьма?

Часть I Истоки

1 Процесс Хелены Шойберин: демонолог поднимает молот ведьм

2 Нортбервикский процесс над ведьмами: демонология – услада короля

3 Суд над ведьмами в Вардё: демонология на колониальной оконечности Европы

4 Суд над Джоан Райт: практическая магия и первая американская ведьма

5 Суд над Бесс Кларк: инвалидность и бесовские семьи времен Английской гражданской войны

6 Суд над Татабе: рабство и выживание на салемском фронтире

Интермедия От демонологии к сомнению

Часть II Отголоски

7 Суд над Мари-Катрин Кадьер: ведьмы Нового времени и Французская революция

8 Суд над Монтегю Саммерсом: сатанизм, секс и возрожденная демонология

9 Суд над Джоном Блаймайером: индейское пау-вау и бедность в Пенсильвании

10 Процесс Нелли Дункан: ведьмовские дела и Вторая мировая война

11 Суд над Беренгом Леротоли и Габашане Масуфой: магическое убийство на излете европейской империи

Интермедия Процессы ведьм сегодня

Часть III Трансформации

12 Суд над Шулой: ведьмовство в Африке

13 Суд над Сторми Дэниэлс: ведьмовство в Северной Америке

Заключение Что же такое ведьма сегодня?

Благодарности

Примечания

Примечания