Ханна Ким

Цефеиды. Андромеда

© Ким Х., 2023

© ООО «Издательство «АСТ», 2023

Плейлист

X Ambassadors – Renegades

Bel Heir – Chain Me To The Sun

FRENSHIP – 1000 Nights

Theory Of A Deadman – Angel

Marina & The Diamonds – Immortal

Red – Pieces

Nickelback – Lullaby

Adelitas Way – Undivided

Bahjat – Hometown Smile

Equinox – Bones

KAINA – Cannonball

Trafton – Risk

1

Мингю стоит перед зеркалом уже пятнадцать минут: убирает волосы то в одну сторону, то в другую, ерошит их от бессилия. Отросшая челка начала лезть в глаза еще неделю назад, а сейчас и вовсе хочется откромсать ее ножницами, как он однажды сделал в детстве, за что получил нагоняй от бабушки.

Он понимает, что дело вовсе не в волосах, а в волнении, которое концентрируется в кончиках пальцев, раз за разом треплющих волосы, превращая их в еще больший хаос. Осталось минут десять до выхода, а Мингю так и не смог взять себя в руки.

– Может, тебе волосы покрасить, чтобы ты наконец-то успокоился? – не выдерживает Чонхо, все это время наблюдавший за его страданиями.

Мингю смотрит на него через зеркало в ванной и закатывает глаза. В последний раз он красил себя сам – точнее, с ним был Тэён, который вызвался помочь, руководствуясь якобы разумными доводами вроде «Ты так без волос останешься или про затылок забудешь». Без волос в итоге не остался, но вся ванная оказалась заляпана краской, а шторку из душа и вовсе пришлось выбросить. Тэён – ходячая катастрофа.

– Тебе что, настолько заняться нечем, что ты хочешь мне помочь?

– А я тут при чем? У меня один знакомый в салоне работает, – пожимает плечами Чонхо и осторожно добавляет: – Он Сонёля в красный красил, кстати.

Мингю вздрагивает все равно. Смотрит какое-то время в чужие глаза – все так же через зеркало – и оборачивается. Улыбается неуверенно и кивает, до конца не понимая, с чем именно соглашается.

Они едут в противоположный конец Сеула, поймав такси прямо у выхода из дома. Мингю таращится в окно, нервно теребя рукав рубашки, и понятия не имеет, как ему себя вести в чужом доме. Вчерашний звонок матери Мина попросту застал врасплох – женщина позвонила вечером и радостно сообщила, что ждет Мингю (и Чонхо тоже) завтра в гости. Где-то тут они переглянулись, копируя замешательство на лицах друг друга, – странно ждать новолуния и в принципе быть зависимым от лунного календаря, но напрочь забыть про один из главных праздников в году, который вообще-то в эту субботу. Мингю не праздновал Чхусок[1] по-человечески уже несколько лет, так что ему эту забывчивость вполне можно простить, потому что как справлять семейное торжество, когда семьи нет. Но Чонхо?..

– Почему тогда мы учились в пятницу? – Недоверчиво спрашивает он, отвлекаясь от разглядывания улицы через окно такси. – Там же три дня выходных должно быть.

– Зато мы не учимся в понедельник и вторник. У нас немного странный университет. – Чонхо проверяет время на телефоне. – Кажется, мы опаздываем.

– Я все еще думаю, что это плохая идея, – качает головой Мингю, опять принявшись дергать рукав рубашки; его ладонь накрывают рукой.

– Все будет нормально. – Чонхо смотрит ему в глаза как-то упрямо и чересчур уверенно. – Как-никак, это и твои родители тоже. Пусть и не в этом мире.

И в этом главная проблема, думает Мингю. Пусть он уже видел мать Мина, пусть и переписывался с ней иногда, чтобы та не переживала, эта встреча значит куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Хотя бы потому, что там будет еще и отец. Хотя бы потому, что это первый в жизни Мингю Чхусок с родителями, который он запомнит. Хотя бы потому, что…

Курит ли все еще его (не его) отец крепкие сигареты? Есть ли на его плече шрам? Заплетет ли его (не его) мать волосы в косу сегодня? Пахнет ли в том доме персиками?

Мингю хочет знать. Но вместе с этим – не проверять никогда.

– Надо было выгулять Куки перед отъездом, – нервничает он.

– Мы это делали два часа назад.

– Надо было еще.

Чонхо в ответ только тяжело вздыхает, а потом смеется по-доброму, отворачиваясь к окну.

Не выходные, а пиздец какой-то. Потому что сегодня только начало. И если Мингю готов грызть ногти только от мысли, что меньше чем через полчаса будет сидеть за одним столом с семьей, которая в этом мире вдруг стала его, то что с ним будет, когда он переступит порог загородного дома, принадлежащего отцу Чонхо.

Не только Мингю накануне получил звонок от семьи. Чонхо позвонили тоже – отец, который в воскресенье утром возвращается из командировки. Откуда именно, Мингю решил не уточнять, потому что был слишком занят разглядыванием чужого озадаченного лица: Чонхо хмурил брови и то и дело чесал затылок, подбрасывая телефон в руке.

– Мы два года в Чхусок не виделись, – говорит он. – Я обычно… с родителями Мингю его праздную. Понятия не имею, почему он вдруг…

– Может, соскучился, – неуверенно пробует Мингю.

– Сложно поверить, – хмыкает Чонхо, выдыхая через нос.

– Как так вышло, что… – слова подбирать как-то сложно слишком, – что вы есть друг у друга, но…

– Не знаю, – прерывают его, – мы с отцом не особо близки. Может, проблема в том, что он видит во мне женщину, которая его бросила. Я внешне пошел в мать. – Чонхо нервно кусает ноготь большого пальца. – Все в порядке. Я давно привык и не жалуюсь. Отец обеспечивает меня абсолютно всем, поэтому… Ну, глупо быть недовольным.

Не глупо, думает Мингю. А еще хочет опрокинуть что-нибудь. Кто-то не имеет семьи и мечтает лишь о том, чтобы снова оказаться в любящих объятиях, а кто-то семью имеет – и пусть расколотую на два далеких друг от друга берега, – но не может ощутить и крупицы тепла. Это неправильно.

– Я не думаю, что нам следует ехать. Да, нам, – акцентирует Чонхо последнее слово. – Потому что один я в этот дом не поеду.

– Почему не следует?

– Потому что, если ночью пойдет дождь, мы не успеем вовремя вернуться.

Мингю разглядывает чужое серьезное лицо напротив и из последних сил давит в себе глупые слова. В нем их слишком много в последнее время – слов этих глупых. Вроде «К черту этот дождь» и «Ты не хочешь, чтобы я уходил, а я не хочу, чтобы ты меня отпускал».

(«Я хочу остаться».)

Он долго стоит перед домом, когда они выходят из такси. Рассматривает серый кирпич, балконы чужих квартир, даже встречается взглядом с какой-то девушкой на третьем этаже, которая вышла выкурить сигарету. Чонхо не торопит его – терпеливо ждет, пока Мингю сам сделает первый шаг. И он делает его – крепко вцепившись в рукав чужой рубашки.

– Кто это тут почтил нас своим присутствием? – встречает их с порога пожилая женщина в переднике с подсолнухами.

Всю храбрость, которую Мингю успел собрать в кулак к этому моменту, он разом теряет. Стоит столбом в дверях и почти физически чувствует, как конечности наливаются тяжестью. Не сдвинуться с места. В носу начинает покалывать.

– Здравствуйте! – Чонхо первым заходит внутрь и подставляется под чужие объятия. – Прошу прощения за опоздание, мы застряли в пробке.

– Ой, да не извиняйся. – Бабушка хватает его за обе щеки. – Ишь какой вырос жених красивый! Девчонки поди толпами бегают! – Она начинает скрипуче смеяться.

Мингю понимает, что окончательно пропал. Он видит человека перед собой и понимает, что тот абсолютно такой же, каким запомнился в лучшие годы. Его бабушка – она все такая же. С яркой серебристой проседью, улыбающимися глазами, с фартуком абсурдным и такими же абсурдными шутками, которые мало кто понимает.

– Ну, иди сюда. – Она сгребает Мингю руками и так крепко сжимает, что тот буквально испускает дух. – Совсем хилый стал. Кушай больше, а то на такой скелет никто не позарится.

Он медленно поднимает руки и обнимает в ответ. Думает вдруг, что никогда его жизнь не была настолько правильной, как в этот момент. Мингю чувствует запах персиков, обнимает человека, которого хотел спасти больше, чем жить, и смотрит через плечо бабушки на Чонхо, глаза которого слишком черные и слишком красивые. И хочется, чтобы так всегда было. Чтобы всегда можно было чувствовать родное тепло рядом и видеть улыбку человека, для которого ты по непонятной причине стал чем-то большим, чем просто тусклым блеском потерянной звезды из другой галактики.

Мингю и вправду потерянная звезда. Ищет свет, в котором может сгореть без каких-либо сожалений. Окончательно и безвозвратно. И пусть после него ничего не останется, эту яркую вспышку всего, что осталось от его души, увидят те, ради кого и хотелось умереть.

Он только и успевает, что снять кеды, когда в коридор выходят мать и… отец. Высокий – Мингю ростом пошел не в него – и будто бы молодой даже в свои сорок пять, в белой рубашке и свободных брюках. Мингю теряется немного, смотрит на чужое предплечье, скрытое под тканью, – словно хочет увидеть шрам, который все еще помнит на ощупь, – и делает небольшой поклон, потому что просто не знает, как себя вести. Отец Мина смеется, хлопает его по плечу и приобнимает одной рукой. А Мингю – Мингю все так же продолжает рассыпаться внутри себя. Весь этот мир – проекция жизни и людей, которых у него никогда не будет.

(Но сейчас же есть?)

Чонхо достает из рюкзака огромную упаковку традиционных рисовых пирожных, перевязанных голубой лентой, и вручает ее хозяйке дома. Мингю лупит глаза и теряется еще больше, потому что как, как тот успел позаботиться еще и о таких вещах, когда он почти глаз с него не спускал? Мать Мина обнимает Чонхо, а Мингю кажется вдруг, что в этой семье не один сын, а двое. И от этой мысли становится только грустнее.

– Уже нашел себе невесту? – В шутку спрашивает мать, когда ставит перед Мингю тарелку с супом.

Тот давится воздухом, закашлять хочет, но получается не очень – сидит только с красным лицом и круглит глаза.

– Да ладно тебе, чего ты опять, – шикает на нее бабушка.

– Но я хочу внуков! – возмущается женщина, отбрасывая за спину волосы, заплетенные в косу.

– Да какие тебе внуки! А этот еще поди набегаться не успел. – Бабуля смеется, накладывая себе в тарелку кимчи. – И вообще, ему, может, больше мальчишки нравятся. – Она начинает хохотать еще громче и роняет кусок капусты на стол.

Классно, Мингю думает. Бабушка что в том мире, что в этом – остается все той же бабулей с неуместными шутками, которые большинство воспринимает в штыки. Он улыбается, разглядывая содержимое тарелки, и берет в руку ложку. На бабушкину тираду никто не отвечает – только отец громко отпивает соджу из стопки, а Чонхо давится смешком, неумело делая вид, что поперхнулся.

Сложно выразить словами чувства, когда сидишь в кругу людей, которые когда-то были в твоей жизни, но ушли, растаяли в воспоминаниях, будто снег по весне. И в размытой луже ты видишь их отражения, которые исчезают, испаряются безвозвратно на солнце, которое печет своими лучами из будущего, обреченного на то, чтобы все-таки наступить. Сложно выразить словами чувства, когда дышишь полной грудью, а легкие заполняют давно забытые, как ты думал, запахи из детства. Ты весь в них, они все в тебе, это как отдельная Вселенная со своими законами. И все, что остается, – только делать вдох за вдохом, умоляя себя запомнить этот момент навсегда.

Сложно выразить словами чувства, когда понимаешь, что потерянное однажды ты потеряешь снова, вернувшись в то место, которому принадлежишь. Мингю бросает на Чонхо долгий взгляд, плавая в мыслях где-то между «не хочу» и «я должен».

«Выбор есть всегда», – твердят умники, которых он ненавидит всей душой. Потому что они никогда не были там, где Мингю есть сейчас. Тут нет перепутий, нет перекрестков. Есть лишь тысяча дорог, у которых один общий конец, а за ним – ничего. И нужно повернуть назад.

– Чонхо, – мать Мина взмахивает руками, резко поменявшись в лице, – боже, как я могла забыть!

Она поднимается с места и убегает куда-то. Возвращается всего через минуту с пачкой каких-то бумаг и протягивает их Чонхо.

– Когда я к вам заезжала недавно, то проверила почтовый ящик. Хотела сразу отдать, но из головы тогда совсем вылетело из-за… – Женщина качает головой, не решившись продолжить. – Простите, обычно я не такая рассеянная.

– Все в порядке, – мягко улыбается Чонхо. – Если бы вы этого не сделали, то никто бы не сделал. Сами знаете, что мы в почтовый ящик почти не заглядываем.

– Там письмо, – вкрадчиво извещают его в ответ.

Он опускает взгляд на бумаги, сплошь состоящие из всяких рекламных листовок, и вытаскивает из середины тонкий конверт. Мингю, сидящий рядом, застывает с ложкой в руке и умоляет себя не подглядывать. Не спрашивать. Сделать вид, что он не слышал и не видел ничего, потому что это его не касается.

Но все равно смотрит на конверт в чужих руках и видит в адресе отправителя «Нью-Йорк, США».

– Забавно это, – говорит мать Мина. – Сейчас все отдают предпочтение всяким мессенджерам, а кто-то все еще пишет письма от руки!

– Иногда я думаю, что тут есть чему поучиться, – улыбается Чонхо и прячет письмо в карман. – Игнорируя прошлое, мы не можем полноценно жить в будущем.

Мингю кажется, что что-то идет не так. Неправильно совсем. Не по тому пути. Он откладывает ложку с растерянным лицом и извиняется, после уходя в уборную. Умывается холодной водой, смотрит долго на свое лицо в зеркале и думает, что не хочет больше быть тем, кем его знают остальные. Не хочет быть собой.

И он не понимает, зачем другие цепляются за то, что лишь всплеск, вспышка – нечто мимолетное, стремительно тающее. Зачем тебе падающая звезда, зачем тебе комета, зачем все звезды, вместе взятые, если есть солнце? Мингю смеется в свое отражение немного истерично и вытирает со щек капли воды.

Они возвращаются домой к десяти вечера. Мингю по пути едва ли произносит пару фраз, разглядывая то Сеул сквозь окно такси, то свои руки. А иногда смотрит на карман Чонхо, который слегка топорщится от конверта. Хочет, правда очень хочет узнать, что там. Кто тот человек, что написал. Зачем он пишет. Почему Чонхо нужны эти письма. Ведь нужны же, верно?

Когда Мингю подходит к окну на кухне, на улице начинает накрапывать дождь – слишком мелкий, чтобы его заметить с первого взгляда. Он давит в себе глупое желание вытянуть руку и поймать пару капель. Думает вдруг, сидят ли сейчас перед окном Тэён и Мин. Гадают ли, будет ливень или нет. Они не виделись всего несколько дней, а чувство такое, будто целую вечность.

Мелкий дождь заканчивается около двенадцати ночи. Мингю к этому времени так и не решается спросить у Чонхо, кто тот человек, от которого он получил письмо.

– Ты уверен, что хочешь именно такой цвет? Он будет быстро вымываться. – Высокий парень с вытатуированным на шее крестом с интересом разглядывает волосы Мингю.

– Не быстрее, чем пепельный, – хмыкает тот.

Он и сам не до конца понял, как оказался в этом кресле в салоне. В какой именно момент осознал то, что происходит, – когда Чонхо скинул ему в катоке адрес или же когда ехал в метро. Черт его знает. Да и есть ли хоть какая-то разница. Мингю разглядывает свое отражение из-под отросшей челки, что уже давно утратила свой серебристый цвет, и в который раз за последние дни хочет перестать быть собой.

(Не дни. Всю жизнь.)

Он осторожно чешет голову, возвращаясь домой, потому что кожа дико зудит, как и обычно после каждой покраски, и избегает взглядов на себя в любой отражающей поверхности. Мингю знает, что выглядит хорошо. А еще знает, что все осталось по-прежнему. Странно и глупо думать, будто, изменив цвет волос, ты изменишь самого себя. Но ведь нужно начать хоть с чего-то?

Чонхо роняет поводок, когда Мингю переступает порог квартиры. Куки начинает возмущенно выть, словно решив, что его передумали выгуливать.

– Это… в смысле… – Чонхо подбирает поводок, не сводя взгляда с чужих волос. – Тебе идет. Но почему такой цвет?

Мингю пожимает плечами. Решает не говорить, что потому, что ближе к закату облака на лавандовом небе становятся мятными. Такие яркие и в то же время такие чужие. Пятнами на небосклоне. И лишь несколько минут перед тем, как зайдет солнце.

(Он – это мгновения.)

Они вместе выгуливают Куки, молча поглядывая друг на друга. Чонхо – потому что разглядывает чужие волосы, Мингю – потому что все еще думает о вчерашнем вечере. И письме, которое Чонхо так и не открыл.

– Я Сонёля позвал вместе с нами, – роняет он, когда они заходят в лифт.

– Куда? – Мингю не понимает.

– Ну, – Чонхо нажимает кнопку с номером нужного этажа, – завтра.

Он долго рассматривает Куки, который трется о его ногу, а потом поднимает взгляд. Честно не хочет строить причинно-следственные связи в своей в голове, но они строятся сами.

– Ты уверен?

– Почему нет? Он уже ездил вместе с нами. – Чонхо легко улыбается. – Да и в том доме совершенно нечем заняться, поэтому…

Мингю усмехается, вспоминая почему-то, как однажды они вчетвером поехали за город: он, Тэён, Санхён и мелкий Чонхо. Это было года два назад – почти сразу после того, как Мингю выписался из реабилитационного центра. Они сняли маленький домик на берегу озера и жарили самгёпсаль на открытом воздухе, который пах костром, лесом и чем-то, что Мингю давно забыл.

Вечеринка на четверых в тот вечер быстро стала вечеринкой на троих, потому что в одиннадцать им пришлось загнать Чонхо спать, ибо мать отпустила его на выходные вместе с ними только при том условии, что он будет ложиться спать вовремя. Мингю все еще помнит те обиженные детские глаза, что выглядывали из-под одеяла. И «я скучал по тебе, хён», брошенное точно в спину. А еще – соджу с виноградным вкусом, которое привез с собой Тэён и которое они втроем пили до самого утра, сидя на веранде и смотря на темный лес вдали.

– Если хочешь, можешь позвать Тэёна с Юбином. Я не буду против. – Чонхо спускает Куки с поводка, когда они заходят в квартиру. – Моему отцу так и в принципе нет дела до того, кто приедет.

– Они, скорее всего, со своими семьями, да и зачем мне… – Мингю замолкает, не договорив, ловит чужой взгляд и хмыкает. – Мог бы и сам позвонить. Или боишься, что они не захотят?

Настала очередь Чонхо хмыкать.

Мингю действительно звонит Тэёну. У того голос удивленный и немного озадаченный, но все равно веселый. Он вскользь говорит, что сейчас они с Юбином сидят в парке у реки Ханган, а Мингю рубит с плеча и говорит: «Чонхо зовет вас в загородный дом отдохнуть», ибо кто он такой, чтобы брать на себя всю ответственность. И почему-то на том конце провода звонко смеются, понимая, откуда ноги растут. А потом соглашаются, уточняя, куда и во сколько нужно подъехать.

По небу плывут рваные облака, пряча его за собой, когда они просыпаются рано утром. Собираются в спешке, потому что время хоть и раннее, но все равно уже опаздывают. Мингю наблюдает за Чонхо, который носится туда-сюда и смеется, надевая поводок на Куки. Ему ведь не нужно ничего собирать – только себя да телефон с зарядкой, а вот Чонхо нервно дергается из одного конца квартиры в другой, будто ему нужно упаковать вещи в месячную поездку куда-нибудь в Камбоджу, которая едва ли знакома с цивилизацией.

Когда они приезжают в автобусный терминал, Сонёль, Юбин и Тэён уже давно там – точно под табло с расписанием. Стоят, толкаются и тычут пальцами в это самое табло, явно отпуская шутки, что ехать им придется на следующем автобусе. Кто бы мог подумать, что они почти окажутся правы.

Мингю не сразу понимает, почему Тэён делает страшное лицо, когда смотрит на него. Вспоминает вдруг про волосы и невольно проводит пальцами по челке, которая наконец-то перестала лезть в самые глаза. Сонёль смеется и говорит, что «теперь нас обоих можно будет без труда отыскать в толпе». У Мингю от взгляда на него начинает болеть точно сверху и чуть сбоку. Кажется, там у людей сердце.

Свободных мест рядом почти не оказывается – только два, которые сразу же занимает Чонхо, садясь точно поперек. Мингю глядит на него как на идиота, а потом пинает чужие ноги, пробираясь к окну; Куки устраивается внизу, завалившись на его кеды. Ехать им совсем недолго – в принципе, можно было и на метро, но потом бы пришлось идти пешком около получаса. Ехать недолго, но проводить это время за разговором или в тишине не хочется совсем, поэтому Мингю залезает на Спотифай и создает короткий плейлист, который без долгих раздумий называет «p.s.».

Чонхо смотрит в его телефон и спрашивает, что это значит, но он лишь неопределенно качает головой и отворачивается к окну, стараясь игнорировать тот факт, что у него забирают второй наушник.

(Между ними – много, но почему-то так мало.)

За окном – привычные сеульские улицы, которые довольно быстро сменяются пригородом, а затем – зелеными полями. Мингю знает, что они будут зелеными еще очень долго, но сейчас почему-то так хочется сгореть в самом сердце ноября, что полыхает огнем осенних красок. Но когда листья гинкго во дворе его дома пожелтеют, он уже… Он уже давно будет в том месте, которое и не должен был покидать. В этом году осень сожжет его по-настоящему. Лучше бы она не вспоминала, что сейчас ее пора.

Они высаживаются на небольшой станции, где делают остановки все междугородние автобусы, чтобы пассажиры могли размяться и купить что-нибудь поесть, и идут по небольшой дороге, которая уходит вбок, к небольшому пролеску. Мингю с подозрением смотрит по сторонам, понятия не имея, где они сейчас находятся, и тормозит от удивления, когда за редкими деревьями показывается коттеджный поселок на склоне холма. Дома выглядят так, словно стоят кучу денег и построены для столичных звезд, которые приезжают сюда ненадолго спрятаться от мира. Куки радостно тявкает, натягивая поводок, который был вручен Тэёну.

– Ничего, что мы так целой толпой завалимся? – Сонёль, очевидно, начинает нервничать, что для него как минимум странно.

Они идут в гору вот уже десять минут, и Мингю совсем немного хочется умереть. С этими сигаретами дыхалка совершенно ни к черту.

– Если бы с этим были какие-то проблемы, я бы вообще поехал один. – Чонхо кривит губы в подозрительно злорадной усмешке. – Расслабься, я не думаю, что отец вообще запомнил, что ты разбил ту статуэтку в прошлый раз.

А, так вот в чем дело. Мингю не сдерживает тихого смешка, когда смотрит на сморщенное лицо Сонёля.

Они сворачивают с главной дороги и через какое-то время останавливаются перед трехэтажным коттеджем с огромной террасой и закрытым навесным балконом на самом верху. Курить на нем ночью и смотреть на весь коттеджный поселок с вершины холма, наверное, здорово. Самый лучший ночной вид, который Мингю видел за всю свою жизнь, – Сеул, но не с вершины Сеульской башни, а недалеко от ее подножия, с небольшой обзорной площадки, которую легко пропустить, когда ты спускаешься вниз по бесконечным лестницам. Сеул с высоты птичьего полета прекрасен, но будто бы запредельно далек, а на той площадке казалось, что руки распахни – и сможешь весь город обнять.

– Я приехал! – с порога кричит Чонхо, когда заходит внутрь дома.

Они вчетвером замирают в дверях, толкая друг друга плечами, – до тех пор, пока Мингю, истошно закатывая глаза, не заходит в дом следующим. Он разглядывает зеркала в прихожей и тапочки, выстроенные в ряд около входной двери, и все это навевает давно потерянные воспоминания.

По лестнице, берущей свое начало точно рядом с прихожей, спускается мужчина в деловом костюме. Мингю бы не дал ему на вид больше тридцати пяти – ни одной морщины на лбу, гладкая кожа, аккуратно зачесанные назад волосы. И весь вид кричит о состоятельности.

– Да, конечно, я понял вас. – Мужчина зажимает мобильный телефон между ухом и плечом, закатывая рукава рубашки, как вдруг находит взглядом Чонхо. – Завтра, хорошо. Я перезвоню вам чуть позже. – Он отключает телефон и улыбается. – Не слышал, как ты зашел. Иди сюда. – Спускается с лестницы и крепко обнимает Чонхо, который замер у самого ее подножия. – Смотрю, ты с друзьями приехал.

Все дружно кланяются – кроме Мингю, который жутко тормозит, засмотревшись на чужое лицо, потому что – нет, серьезно, так бывает? Чтобы отец выглядел так же молодо, как и сын?

– Ты прости, тут такое дело, – мужчина явно чувствует себя неловко, – кажется, мне нужно уехать.

– Кажется? – Чонхо вздрагивает, и настолько сильно, что это замечают все. – Ты только что вернулся.

– Да, но… Есть кое-какие дела, которые нужно решить, и…

– Хорошо, я понял. – Он резко меняется в лице. Мингю сбоку видит, как ломаются чужие губы, показывая широкую улыбку. – Ничего страшного. Напиши, как доберешься.

– Прости, я понимаю, что…

– Все в порядке, не переживай. – Чонхо громко ставит свой рюкзак у подножия лестницы, не переставая широко улыбаться. – Мы найдем, чем заняться.

– Да, да. – Мужчина кивает, подходит ближе, тянет руку к Мингю, но вдруг передумывает в последний момент и неловко приобнимает его одной рукой, отчего тот растерянно вздыхает. – Давно тебя не видел. Вы тут не скучайте, – добавляет он в конце и присаживается на корточки, чтобы почесать корги за ухом; собака расстроенно скулит.

Мингю кажется, что он чувствует себя нехорошо: когда смотрит, как отец Чонхо подхватывает портфель несколькими минутами позже и покидает дом, как сам Чонхо роняет свою улыбку так, что та вдребезги разбивается, стоит отцу исчезнуть из виду, как тускнеет лицо Юбина, которого начинает тормошить Тэён. Как Сонёль ломано улыбается, спрашивая, какую из комнат можно занять.

Ему нехорошо. Ему отвратительно. Ему хочется встряхнуть Чонхо и прокричать ему в лицо, что все нормально, что так бывает и «ты сам это понимаешь». Но Мингю ничего не делает – только сжимает лямку рюкзака и тупит взгляд, пытаясь вспомнить про себя, как пахнут персики. Как пахнет в месте – родном доме, – где тебя всегда ждут.

– Слушайте, тут много комнат, можете любые занять. – Чонхо достает из заднего кармана джинсов телефон и тянет губы в очередной улыбке. – А пока, если вы не против, мне нужно кое-что сделать. Там в баре на кухне есть пиво, можете открыть, а я скоро вернусь.

Он начинает подниматься по лестнице; исчезает где-то наверху, так ни разу и не оглянувшись.

– Хуже всего то, что это не впервые, – вздыхает Сонёль, а Мингю от неожиданности роняет свой рюкзак.

– О чем ты?

– Чур моя комната та, что крайняя слева на втором этаже! – вскидывает руку Юбин.

– Да пошел ты, я не пойду в соседнюю, – возмущается Тэён.

– Тогда вместе спать будем. А ты помнишь, что я пинаюсь как сраный тюлень.

– Да идите вы оба куда-нибудь, – возмущается Сонёль. – Пойдем собаку выгуляем пока. – Он дергает Мингю за рукав, в то время как тот все еще растерянно стоит посреди гостиной, не зная, куда себя деть.

Он все еще думает, что ему нехорошо. Все еще пытается отделаться от прилипчивого ощущения, будто горло подпирает тошнота. Мингю глядит на подножие лестницы, ведущей на второй этаж, смотрит выше, вспоминает Чонхо. И ему нехорошо – правда. Ему хочется исчезнуть в ванной и пробыть там половину вечности.

Мингю потерял все: родителей, бабушку, вырастившую его, учебу в университете, которая пророчила безбедное будущее, потерял веру в себя, цели, мечты. Самого себя потерял. У Чонхо есть друзья, которых он пытался оттолкнуть, но которые все еще рядом, у него есть живые мать и отец, есть все тот же университет и настоящая взрослая жизнь. У него есть все, о чем Мингю когда-либо мог мечтать: близкие, понимание, стремления. Даже деньги есть, которые могут исполнить любой каприз.

Мингю смотрит на себя и думает: «Пусто». Мингю смотрит на Чонхо и думает: «Так же».

Ты видишь человека, что кажется тебе полным со всех сторон, ты видишь человека, в котором до краев, в нем много этого и другого, там бездна целая. Но потом понимаешь вдруг, что даже у тех, кто выглядит полным и целым со стороны, внутри зияет все та же дыра, что так красиво резонирует с твоей собственной.

Чужая боль – твоя собственная боль. Та самая, которую ты игнорируешь, выставляешь на всеобщее посмешище.

Нет боли сильнее. Нет той боли, что будет ощущаться меньше. Боль – это боль.

(Каждый хоть раз в своей жизни хотел стать кем-то для кого-то, но почему-то не стал.)

– Давай туда свернем, – говорит Сонёль спустя пару минут молчания после того, как они покидают дом.

– Ты ведь был здесь уже? – нехотя отзывается Мингю.

– Да, пару раз. Мы тут как-то гуляли вместе с Юбином после того, как вы с Тэёном… – Сонёль жует слова и явно не желает заканчивать предложение, а Мингю ненормально.

После того, как что? Ссорились? Ему не хочется уточнять.

Они идут около пяти минут в тишине, и когда Мингю собирается спросить, куда и зачем они направляются, Сонёль останавливается, начиная звонко смеяться. Мингю смотрит вперед и теряется – на пару долгих секунд, которые замешивают кислород в его легких в самый настоящий пиздец.

Перед ними – широкое поле.

Оно зеленое. Оно настолько зеленое, что этого цвета хватило бы до конца жизни. Мингю вздыхает тихо и морщится, когда точно в сердце колет уже высказанным, но все равно глубоко спрятанным. Не успевает даже руку вскинуть с немым вопросом в глазах, как Сонёль срывается с места и бежит вперед, оставляя Мингю позади. Он целую минуту стоит, не двигаясь, наблюдая за тем, как тот, навернув пару кругов вдали, падает прямо на землю, раскинув руки.

Мингю делает глубокий вдох, прежде чем наклониться вниз и снять поводок с Куки, который все это время нетерпеливо подпрыгивает на месте. Смотрит вслед убегающей собаке и сам делает первый шаг. Медленно подходит к Сонёлю и глядит на него сверху вниз, загораживая спиной солнце. Тот улыбается и тянет к нему руку, в которой зажат криво сорванный цветок космеи.

– Присоединишься?

– Определенно, да, – не может не улыбнуться Мингю в ответ, забирая из чужой руки цветок.

Они лежат рядом и молчат, слушая фырчание Куки, который носится вокруг них и то и дело катается по траве. Мингю глядит на небо, на котором сейчас ни единого облака, и чувство такое, что этот сиреневый цвет наполнил его изнутри до самых краев. Он мнет стебель космеи меж пальцев и поднимает руку, поднося цветок к лицу. Ярко-розовые лепестки удивительно контрастируют с небом, но в то же время смотрятся до абсурда гармонично.

(Инородный пазл, обреченный быть лишним, может оказаться тем, которого всегда не хватало.)

– Как думаешь, – Мингю сглатывает, – могли бы где-то на другом конце Вселенной быть такие же мы, точно так же лежащие на поле?

– Почему нет, все возможно. – Сонёль коротко смеется. – Уверен, что в другой жизни мы с тобой тоже бы были знакомы.

Мингю поворачивает голову, чтобы бросить на него короткий взгляд. Думает, что все это – слишком. Что вся жизнь последние три недели – это слишком.

– И как бы мы познакомились? – Он переводит взгляд обратно на небо; точно над ними проплывает крошечное облако.

– Не знаю, но точно не в университете. Думаю, и у тебя, и у меня в тот момент мог быть сложный период, а мы бы помогли друг другу.

Сонёль подкладывает под голову сложенные руки. Мингю кожей чувствует его улыбку, чувствует ее в воздухе. И кажется, что еще немного – и он заплачет.

– В другом мире Тэён был бы еще более дотошным и временами раздражающим, Чонхо – младше на несколько лет, а ты… – Сонёль приподнимает голову и глядит на него, после чего смеется, – а ты был бы таким же, как сейчас.

Мингю прикрывает глаза. Хочет потереть переносицу, но удерживается. Точно под ребрами расплывается что-то невероятно горячее и совершенно необъятное.

– А еще в том мире небо другого цвета.

Сонёль забирает у него из рук космею, заставляя вздрогнуть и открыть глаза. Он нюхает цветок, оставляя на своем носу едва заметный след желтой пыльцы, и усмехается.

– Да, наверное. Но даже в другом цвете небо осталось бы небом – все таким же красивым.

Несмотря на то, что земля под ним холодная, Мингю чувствует тепло. И физическую потребность жить вопреки всему.

2

Солнце находится в зените, когда они покидают поле и возвращаются на центральную дорогу коттеджного поселка. Слишком жарко для конца сентября – хочется снять рубашку и остаться в одной футболке, а еще лучше сесть в тени одного из деревьев в саду с бутылкой холодного пива. Куки тяжело дышит, высунув длинный язык, и не спешит забегать вперед – неспешно бредет рядом, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать траву у дороги.

Мингю не знает, сколько они провалялись на том поле, разговаривая о вещах далеких и близких одновременно, но, судя по тому, насколько замерзла спина за это время, точно не меньше часа. И странным было то, что холод вдоль позвоночника он почувствовал, лишь когда поднялся на ноги.

Сонёль, в отличие от него, решил не мелочиться и снял рубашку еще на поле, и та теперь болтается у него на поясе. Мингю смотрит на чужие красные волосы и замечает в них желтый лепесток какого-то цветка. Коротко смеется и думает, что Сонёль действительно будет носить солнце с собой даже в пасмурную погоду. Это странно – идти бок о бок с человеком, который вроде бы и твой, но в то же время совершенно чужой. Странно говорить с ним и находить отклик, заглядывать в чужую душу и понимать, что для тебя она – нараспашку. Странно понимать, что человек был в твоей жизни, но исчез.

(Чтобы появиться снова, а затем вновь пропасть.)

– Вы вдвоем слишком яркие, – выдает Тэён, когда они заходят на кухню. – Я буду долго привыкать.

Мингю хочет ответить что-нибудь – с сарказмом таким, – но останавливается. Усмехается криво, потому что вслух сказать «привыкать не придется» не может никак. Или просто не хочет.

Тэён с Юбином сидят за обеденным столом – оба уже давно переоделись в другую одежду и раскрасили свои щеки румянцем от выпитого алкоголя. Сонёль недовольно цокает, смотря на две пустые бутылки пива на столе.

– Еще не вечер даже, а вы уже начали.

– Ну, Чонхо же сказал, что на кухне есть пиво.

– И вы восприняли его слова за призыв к действию?..

– Он спускался? – прерывает Мингю Сонёля.

Тэён с Юбином переглядываются, и второй отрицательно мотает головой. Мингю хочется выругаться, но вместо этого он сдержанно кивает и выходит с кухни, сопровождаемый чужими внимательными взглядами. Останавливается у подножия лестницы и смотрит наверх. В голове ни единой мысли – там чертов ветер завывает в поисках бреши. Но брешь почему-то не в голове находится, а в сердце, где ноет потребность подняться по этой лестнице и найти – найти и сказать, что все будет хорошо.

Такие глупые слова. Мингю никогда их не любил. «Все будет хорошо» – а мир рассыпается на части. «Все будет хорошо» – а так хочется сдаться прямо сейчас и плыть по течению мертвой рыбой. «Все будет хорошо» – а ты просто не можешь поверить в это. Пустые слова, что не находят отклика в сердце, которое опустело еще до того, как их произнесли.

Глупые и пустые слова, в которые не верилось никогда, но почему-то хочется сейчас.

Поднявшись по лестнице, Мингю смотрит сначала в одну сторону коридора, потом в другую. Не знает, в которой комнате Чонхо, поэтому идет наугад – вправо, до самого конца. И чувство такое, будто петлю на шею накинули, – как тогда, почти три недели назад, когда он стоял перед зеркалом за несколько мгновений до того, как оказаться в другом мире.

Дверь в крайнюю комнату слегка приоткрыта – лишь маленькая щель, но Мингю этого хватает, чтобы понять, что Чонхо там. Он заглядывает внутрь и видит его сидящим на кровати спиной к дверному проему. Мингю несколько секунд смотрит на чужой силуэт на фоне незашторенного окна, обреченно вздыхает и закрывает за собой дверь. Обходит кровать и садится рядом. Чонхо не поворачивает голову в его сторону, как не сделал этого еще в самом начале, – продолжает тонуть взглядом где-то за склоном холма.

Мингю чувствует себя кретином. Он никогда не умел поддерживать – особенно словами. Никогда не мог рассеять чужую печаль хотя бы на короткий миг. Никогда даже не пытался, потому что всегда думал, что не получится. Но сейчас, сидя рядом с Чонхо и смотря туда же, куда и он, ему безумно хочется попробовать. Так, блядь, хочется, но в голове лишь пустота без конца и края.

Чонхо протягивает ему свой телефон, который все это время держал в руках, и Мингю с откровенным непониманием берет его.

– Я матери позвонил. – Слышит он и опускает взгляд на черный экран смартфона. – Ты был прав. Давно было надо это сделать.

– И как?

Ответом Мингю служит легкая улыбка, в которой проскальзывает грусть.

– Хорошо. – Чонхо переводит взгляд обратно в окно. – Она с семьей переехала в Пусан около года назад. Недавно отправила младшую дочь в первый класс. Звала приехать в гости.

– А ты что?

– А я согласился. Не знаю, правда, когда получится, но…

Мингю улыбается – широко и искренне. Ему тепло настолько, что вдоль ребер огнем почти. Но вместе с этим и больно почему-то. Он бы хотел съездить в Пусан вместе с Чонхо.

– Можешь пообещать мне кое-что?

– Сначала я должен узнать, что это.

– Больше никогда, – Мингю заглядывает ему в глаза, – не думай, что ты один.

– Но я не… – Чонхо запинается. Не продолжает дальше – усмехается на выдохе, опуская взгляд.

– На кухне сидят Тэён, Юбин и Сонёль. Твои друзья. Вы через много нехорошего прошли вместе, но они все еще здесь, – продолжает он, – и они никуда не собираются уходить, как твой отец. И я… – Теперь замолкает Мингю, потому что закончить фразу не может физически.

«И я тоже», – должен сказать он. «И я тоже», – хочет сказать он, но слова эти трещат по швам. И воздуха не хватает.

– Соври, – тихо просит Чонхо.

Мингю кусает щеку изнутри, зажмуривается изо всех сил – на две секунды – и смотрит на него. Хочет, чтобы голос звучал решительно, но не выходит:

– Я не могу тебе врать.

Чонхо на взгляд его отвечает, но вроде бы и нет – смотрит сквозь, вглубь куда-то, но не Мингю, а себя самого. И там словно пусто все еще, чего быть не должно. А у Мингю – у него в этот самый момент внутри целый океан. Необъятный, как вся эта боль, соленый, как слезы непролитые. У него, черт возьми, взрывом гремит сверхновая на месте сердца, которой бы самое время черной дырой стать, в которой сгинут и боль необъятная, и слезы соленые. А еще – двадцать пять лет до.

Мингю кладет телефон на покрывало позади себя, опирается одним коленом о кровать и тянется вперед. Обхватывает ладонью чужой затылок и прижимается с такой силой, словно хочет поделиться взрывом внутри. Понимает вдруг спустя мгновение, что с Чонхо делиться не нужно – у того и так горит все внутри, а сам Мингю – спичка, из-за которой начался этот пожар.

Его хватают за ворот рубашки, тянут на себя, обнимают обеими руками. И чувство такое, словно ты сейчас не то на части рассыплешься, не то наконец-то целым станешь.

Чонхо отстраняется, заглядывает Мингю в глаза, смотрит долгие несколько секунд, склоняет голову и шумно выдыхает. А Мингю берет его руки в свои и смотрит в потолок. У него под пальцами на чужом запястье пульсом бьется смысл жизни. Быстро-быстро. Торопится быть услышанным. Торопится стать смыслом на двоих.

Осознание неизбежного, которое он пытался игнорировать, окончательно топит его в себе.

– Когда я слышу, как бьется твое сердце, мне хочется жить, – тихо говорит Чонхо, а у Мингю это самое сердце попросту останавливается.

(Это неправильно.)

Он все еще смотрит в потолок, все еще сжимает чужие запястья. Чувствует, как один смысл перекрывает другой, а внутри – начинается война, которую не переживет никто.

Чонхо поднимает голову в попытке рассмотреть выражение его лица, но Мингю застывает, боясь даже моргнуть. Чувства сочатся через невскрытые раны, мажут мутно-красным по светлой коже, скребутся по артериям. У него на языке – лишь глупые буквы, которые складываются в слова, которые должны были помереть задолго до.

– Мингю.

Он смаргивает пелену перед глазами и переводит взгляд на Чонхо. У того на лице – искренний испуг, который болезненно сильно контрастирует с тем самым, во имя чего внутри Мингю началась война. Но ведь никто не выживет, правда. Это чувство – тоже. Его не должно было быть.

Кто-то стучится в дверь, и Мингю приходит в себя с такой скоростью, с какой никогда не приходил, – отталкивает от себя Чонхо одним резким движением, сползает с кровати, на ходу приглаживая волосы. Не особо помогает.

В дверном проеме показывается голова Сонёля:

– У вас тут Нарния? Сначала один пропал, потом другой. – Он с любопытством переводит взгляд с Мингю на Чонхо. – Все нормально?

– Да. – На губах второго играет улыбка. – Пойдемте мангал из гаража вытащим, в холодильнике есть мясо.

Несмотря на утренние события и долгое отсутствие Чонхо, атмосфера не кажется странной. Со стороны. Потому что Мингю сидит будто на чертовых иголках и смотрит куда угодно, но никак не на хозяина дома, хотя этого никто либо просто не замечает, либо не хочет замечать.

Они действительно вытаскивают из гаража мангал, в то время как Тэён режет мясо на кухне – Мингю через окно на террасе видит, как тот пританцовывает на месте, напевая какую-то песню, и во второй раз за сегодняшний день вспоминает ту поездку за город двухгодичной давности. Кажется, Тэён тогда тоже отвечал за еду. И это хорошо, потому что он бы себе либо палец отрезал, либо зажарил несчастное мясо до чернющих угольков.

Всем на удивление быстро находится занятие, кроме Мингю, который сидит на раскладном кресле на террасе и пьет пиво, про себя задаваясь вопросом, насколько глупо сейчас выглядит его бесстрастное лицо, на котором время от времени мелькают странные эмоции, выбивающиеся из общей картины. Сонёль раскладывает продукты на столе рядом, ходит туда-сюда – до кухни и обратно – и постоянно задевает его ноги, но Мингю даже на это не реагирует, хотя в привычной ситуации абсолютно точно откусил бы лицо.

– Держи, – Юбин протягивает ему железные щипцы для мяса, – будешь помогать.

Он глядит на чужую руку и нехотя поднимается, чтобы поставить уже почти пустую бутылку на стол рядом. А так хотелось прикинуться камнем и просидеть бездвижным пару столетий.

– Как у тебя дела?

– В смысле? – Мингю хмурится, забирая щипцы.

– Не знаю, – честно признается Юбин. – В прямом? Все время думаю, каково это.

– Ты про… – Он возводит взгляд к потолку террасы в попытке отыскать на нем конец предложения.

Юбин собирается продолжить, но резко захлопывает рот, когда на террасу выходит Сонёль, который ставит у стены еще три раскладных стула и заходит обратно в дом.

– Он же не знает, да? – шепотом спрашивают у Мингю.

Тот тихо вздыхает и морщится. Не хочет признавать вслух, что хотел бы рассказать все Сонёлю, но слишком боится его реакции – не на ситуацию даже, а на себя самого. Не хотелось бы, чтобы к нему начали относиться по-другому.

– Судя по всему, не знает, – Юбин верно читает выражение его лица, – и это странно, честно говоря.

– Почему? – Мингю смотрит в окно, находит взглядом Тэёна, который складывает порезанное мясо на огромную тарелку, и Сонёля, что вертится рядом с ним.

– У него соображалка работает лучше, чем у всех нас, вместе взятых. То есть… – Юбин цокает языком и глядит в сторону сада, – может, этого и не видно, но Сонёль чует подвох за километр.

– Ты тоже его почуял, но все равно не догадался, – усмехается Мингю, – если у него и есть какие-то подозрения, он все равно не найдет им объяснения. Сам понимаешь, что дойти головой до такой вот правды практически невозможно.

– Наверное, – соглашаются с ним. – Знаешь, я все хотел сказать тебе, – Юбин выглядит неуверенным, – по поводу всей этой ситуации с обменом. Это, конечно, только мои догадки, я их даже Тэёну не озвучивал, потому что мне кажется, что это безосновательные мысли и…

– Что? – прерывает его Мингю.

– Я думаю, что дело не в новолунии.

Он пару раз сжимает и разжимает щипцы, вслушиваясь в металлический звук. Пропускает эту фразу через себя один раз, два.

– А в чем тогда?

Юбин проверяет через окно, что никто пока не собирается выходить на террасу, и переводит взгляд обратно на Мингю.

– Помнишь, мы размышляли на тему, почему обмен произошел именно между нашими мирами? Ну, если учесть теорию, что похожих миров тысячи и все такое.

– И?

– И я тогда высказал предположение, что дело вовсе не в наличии чего-то вроде зеркала, а в его отсутствии.

– Хотел бы я понимать, что ты имеешь в виду, но… – Мингю с трудом удерживается от того, чтобы почесать щипцами затылок.

– Может быть, вы поменялись местами не из-за удачного стечения обстоятельств в виде ночи, дождя и новолуния, а просто потому, что так было нужно. – Юбин открывает крышку, когда видит в окно, как Тэён подхватывает блюдо; ему в лицо валит дым, и он пару раз кашляет. – Это просто мои мысли, не более.

Просто потому, что так было нужно. А обратно? Как Мингю вернется обратно, если новолуние здесь ни при чем? Тоже тогда, когда это будет необходимо?

На террасу выходит Чонхо с огромным пакетом, в котором звенят бутылки, и широко улыбается.

(Такой необходимости нет.)

Мингю отворачивается, упирается взглядом в щипцы в своих руках. Было бы здорово ими из себя все непрошеные эмоции вытащить. Раскалить их на открытом огне, в пепел превратить.

(Он не просил об этом.)

Когда они с Юбином выкладывают первую порцию мяса на противень и закрывают крышку, все уже сидят за столом, на котором, честно говоря, бутылок больше, чем еды, – Мингю не сразу находит ту, которую не успел допить. Возвращается обратно к мангалу и стоит перед ним, устремив взгляд в сторону ворот. Отсюда не видно склона холма, а так хотелось бы опять на него взглянуть.

– Эй.

Он вздрагивает и чуть не роняет бутылку, но Чонхо ловко подхватывает ее. Протягивает обратно, а Мингю вдруг осознает, что его щеки начинают краснеть, когда их пальцы соприкасаются на поверхности этой чертовой бутылки. Осознает и думает, типа, иисус христос, что за хрень. Сердце мгновенно реагирует на эту мысль и отвечает громким ударом, который чувствуется в самом горле.

– Знаете, вы какие-то… – с задумчивым выражением лица начинает Сонёль, но явно не может подобрать нужного слова.

– Неловкие, – заканчивает за него Тэён, и его голос звучит немного комично из-за того, что произносит он это точно в горлышко бутылки.

– Да, неловкие, – ритмично кивает Сонёль, а Мингю мысленно желает, чтобы у него голова отвалилась, как у того китайского болванчика в машине Санхёна.

– Ага, прямо как ты в нашу первую встречу, когда чуть не затушил сигарету о мою куртку. – Мгновенно реагирует Чонхо с усмешкой.

– Но не затушил ведь!

Мингю шумно выдыхает, понимая, что не дышал все это время.

Через два часа, когда не остается ни мяса, ни того, что еще было на столе, начинает стремительно темнеть. Небо – чистое, прозрачное. И только где-то вдали, за поселком, часть которого видно за воротами, в последних закатных лучах плывут зеленоватые облака. Мингю провожает их взглядом и невольно дотрагивается до своих волос.

Окурков в пепельнице на столе так много, что та похожа на ежа, и Мингю без подсчетов может сказать, что половина принадлежит ему. Он сидит между Юбином и Сонёлем, пьет уже третью бутылку пива и не может перестать дергать плечами, потому что постоянно чувствует на себе внимательный взгляд. Несложно догадаться, кому он принадлежит. Догадаться несложно, а вот ответить на него – очень.

Когда окончательно темнеет и за пределами террасы, на которой горит свет, становится почти ничего не видно, Мингю достаточно пьян, чтобы позволить себе наконец расслабиться – как тогда, на поле, – и даже начать улыбаться в ответ на глупые шутки Сонёля, которого унесло в далекие дали еще после второй бутылки. За это время они успевают перемыть кости всем однокурсникам (Мингю не участвует – только слушает), обсудить последние фильмы и даже поспорить на тему того, какая поп-музыка лучше.

И кажется уже, что ты со словом «странно» – по жизни. Странные чувства, странные мысли, странные ощущения. Далекие, но близкие, чужие, но родные. И все это уже не странно – все это «привычно».

В какой-то момент Чонхо легонько пинает его под столом, одновременно с этим рассказывая что-то Сонёлю, а Мингю уже не может и просто смотрит. И так не к месту вспоминает, как его так же пинали под столом года три назад – от обиды, потому что отругал и посадил делать домашнее задание. И не то чтобы от воспоминания этого неловко становится, но Мингю с ужасом понимает, что все произошедшее в этом мире наложит сильный отпечаток на мир другой – его.

Как ему теперь смотреть на ребенка, который ему как младший брат? В глаза смотреть – как? После того, как он просто взял и…

– Я скоро вернусь. – Мингю поднимается из-за стола.

В ванной на первом этаже мигает лампочка. Он умывается один раз, два, низко склоняет голову, наблюдая за тем, как вода исчезает в сливе. В нее падает капля чего-то красного. Мингю непонимающе моргает и закрывает кран; следующая капает уже на белую поверхность раковины, сразу становясь разводами.

Он дотрагивается до верхней губы и смотрит на пальцы. У него идет кровь из носа. Мингю резко поднимает взгляд к зеркалу, окончательно убеждаясь в этом.

– Твою мать.

Он достает сразу несколько салфеток из коробки на полке, комкает, прижимает к лицу, про себя проклиная все на свете. Садится на край ванны и запрокидывает голову, чуть не навернувшись назад, потому что картинка перед глазами резко начинает плыть. Мингю их закрывает и все-таки соскальзывает в ванну, больно ударяясь копчиком, а потом еще и затылком.

Салфетки стремительно пропитываются кровью, но у него нет сил подняться и взять еще. Вместо этого он тихо смеется, по ощущениям плавая где-то в пространстве.

(Между мирами.)

Сначала головокружения, потом обмороки. Теперь это. Мингю смеется громче и заходится кашлем, потому что кровь стекает по гортани. Сплевывает в салфетку и со смешком думает, мол, что дальше?

Кровь останавливается через несколько минут, и за это время он успевает раз пять порадоваться тому, что ушел с террасы. Это никому не нужно видеть. Мингю смывает с поверхности раковины капли крови, тщательно умывается и спускает салфетки в унитаз. Идеальное преступление, как сказал бы Тэён.

В коридоре в потемках он наталкивается на Чонхо – просто сразу понимает, что это он, потому что как иначе. Резко отступает, прикрывая лицо ладонью, потому что умудрился впечататься носом точно в чужую челюсть – не дай бог опять кровь пойдет.

– Я тебя потерял.

– Нашел. Пойдем. – Мингю огибает его.

– Слушай, мне кажется или ты меня избегаешь? Я что-то не то сказал? – Чонхо хватает его за локоть.

«И сказал, и сделал, – все для того, чтобы я оказался в этом дерьме», – хочется орать Мингю, но он только сдержанно пожимает плечами, на всякий случай осторожно шмыгая носом.

– Тебе кажется.

Вернувшись на террасу, первое, что он видит, – Тэён с зажатой в руках пустой бутылкой из-под пива, причем выглядит это так, будто он этой самой бутылкой собирался кому-то заехать по лицу. Второе, за что цепляется взгляд, – железная палочка для еды, которую Сонёль держит точно над пробкой, которая выглядывает из горлышка бутылки вина.

– Вы идиоты, что ли?

– Я пытался их отговорить от этой затеи, но как видишь. – Юбин смеется (хотя скорее задыхается), и его щеки красные-красные.

– Мы не нашли штопор, – объясняет Тэён с серьезным лицом.

– Вы идиоты? – снова спрашивает Мингю.

– Идиоты, – вздыхает Чонхо.

Штопор находится на кухне рядом с микроволновкой, но Мингю сначала не хочет его отдавать – перспектива посмотреть на то, как Тэён будет пытаться протолкнуть железной палочкой пробку внутрь бутылки с вином, изрядно веселит, но это скорее всего закончится ненужными травмами (и психологическими, и физическими), поэтому штопор все-таки применяют по назначению.

Пить уже не хочется – алкоголь из мозгов наполовину выветрился, и голова начала побаливать, – но Мингю все равно с упрямым видом наливает себе полный бокал вина, игнорируя возмущение Юбина, который оскорблен до глубины души («Надо наливать немного и поболтать, чтобы вкус вина раскрылся!» – «Ты уже слишком пьян для этого»).

От вина голова начинает гудеть сильнее, и через час Мингю уже почти готов сдаться и уйти спать. Даже поднимается из-за стола, но застывает на полпути, потому что слышит, как по крыше террасы ударяет несколько крупных капель. Он смотрит на улицу, подходит к перилам и перевешивается через них. Оглядывается на Чонхо с немым ужасом в глазах.

– О, дождь пошел. – Сонёль тоже подходит к перилам и вытягивает руку, ловя несколько капель.

– Сколько времени?

– Первый час ночи уже, – отвечает тот, проверяя наручные часы.

Мингю дергается в сторону входа в дом, останавливается, резко меняет траекторию, хочет выбежать на улицу и как минимум навернуть пару кругов вокруг от невозможности сообразить, что делать в такой ситуации, но его хватает за рукав Юбин.

– Тихо, не кипишуй.

Он достает из заднего кармана джинсов телефон; Мингю наблюдает за тем, как Юбин находит чей-то номер в списке контактов и нажимает на вызов.

– Чувак, привет, я тебя не разбудил? А, ну извини. – Он кивает. – Слушай, тут такое дело… Странно прозвучит, но ты можешь выглянуть на улицу? Господи, просто выгляни! – Юбин закатывает глаза. – Дождь идет? Да не вопи. Не идет? Все, окей, спасибо. – Он сбрасывает вызов и поднимает взгляд на Мингю: – В вашем районе тихо.

– Кому ты звонил?

– Нашему одногруппнику. Он рядом с вами живет.

Сонёль громко кашляет.

– Я, конечно, дико извиняюсь, но… Мне кто-нибудь объяснит, в чем дело?

Чонхо залпом допивает остатки вина в бокале и поднимается из-за стола.

– Давайте спать расходиться. Завтра тут все приберем.

Покидая террасу, Мингю чувствует на своем затылке внимательный взгляд, но обернуться не решается – только нервным жестом накрывает татуировку на запястье, и так скрытую рукавом рубашки. Он вообще ничего не решается сделать – даже отмахнуться и все свести к шутке или тому, что они просто пьяные. Ему не хочется ничего объяснять. Ему не хочется объясняться. Все, что он чувствует, – лишь вселенская усталость из-за всех этих отвратительных эмоциональных горок.

– Если продолжишь столько пить, небо упадет тебе на голову, – слышит Мингю и спотыкается о собственную ногу. Оглядывается.

Юбин стоит в дверном проеме, подперев руками бока, и угрюмо смотрит на Тэёна, который как раз в этот момент прикладывается к бутылке соджу, которую не то с собой привез, не то спер из холодильника еще несколько часов назад.

– Я не хочу спать, – обиженно тянет он.

Мингю растерянно моргает, все еще стоя у подножия лестницы и держась одной рукой за перила, и наблюдает за тем, как Юбин отбирает у Тэёна бутылку и залпом допивает остатки, после заходясь кашлем.

– А теперь топай спать.

Тэён, который уже давно далек от трезвости, обиженно дует губы и, слегка пошатываясь, идет к лестнице. Проходит мимо Мингю, громко сопя, поднимается наверх.

– Спокойной ночи, – бросает Юбин, тоже покидая холл, а Мингю так и стоит с глупым лицом, отчаянно хмуря брови.

Пытается поймать ускользающую мысль, какое-то утраченное среди воспоминаний ощущение, но не может. Он берет рюкзак, который оставил в гостиной еще с утра, уходит в уже знакомую ванную на первом этаже, торчит там максимально долго – волосы наполовину успевают высохнуть после душа, пока он сидит прямо на холодном кафельном полу и вертит в руках телефон. Свой телефон. Батарея давно села, а поставить мобильник на зарядку он не решается. Как и ответы получить.

В коридоре на втором этаже ни черта не видно. Мингю вглядывается в темноту, только сейчас понимая, что не знает, куда ему идти. Он медленно шагает вперед, морщась от тихого скрипа паркета под ногами, и останавливается перед приоткрытой дверью в спальню Чонхо. Вспоминает чужие слова, что комнату можно занять любую, но все равно мнется на пороге долгую минуту, прежде чем развернуться и пойти куда глаза глядят – во всех смыслах.

Не успевает. Дверь резко открывается, и его хватают за руку и затаскивают внутрь комнаты. Чонхо стоит перед ним, блестит своими черными глазами в темноте. Наклоняется и забирает из рук рюкзак, который Мингю зачем-то притащил с собой.

– Хватит бродить и ложись спать. Ты слишком громкий.

– Но я же даже не делал ничего, – возмущается Мингю.

– Я твои шаги на первом этаже с другого конца дома слышал.

Мингю сглатывает; надеется, что этого не видно было, но взгляд Чонхо все равно устремляется на его шею, а затем – обратно в глаза.

– В какую комнату я могу пойти?

– Спи здесь.

– Я не хочу спать с тобой.

Мингю даже в потемках видит, насколько выразительно на него смотрит Чонхо – эта чертова выразительность буквально повисает в воздухе неозвученными словами, до краев переполненными двусмысленностью.

– Да в чем, блядь, проблема? То ты сам на меня вешаешься, а теперь стоишь с таким видом, будто я в следующую секунду сожру тебя.

– Я не вешался на тебя. – Голос звучит почти обреченно, будто Мингю не опровергает чужие слова, а, наоборот, подтверждает.

– Бесишь иногда пиздец просто. – Чонхо кидает его рюкзак на кресло и отходит к кровати, садится на нее с размаху. – Сначала говоришь, что не можешь мне врать, а потом берешь и делаешь это, когда я спрашиваю, что не так.

– Промолчать не значит соврать. – До тошноты не хочется продолжать этот разговор. Не хочется настолько, что Мингю готов лечь спать прямо тут, на пол, и свернуться калачиком.

– Промолчать о чем?

Он подходит ближе и пихает Чонхо обеими руками, снова и снова, пока тот не оказывается на другом конце кровати. Забирается на нее сам, заматывается в одеяло и делает вид, что не ощущает эти чужие волны негодования. Думает сначала, что Чонхо все-таки решит продолжить донимать его расспросами, но тот молча ложится рядом, повернувшись к нему спиной.

Спустя долгую минуту Мингю чувствует, как его довольно ощутимо пинают – от досады, видимо. Он морщится и делает то же самое. Ответки от Чонхо не следует, поэтому Мингю закрывает глаза, шумно вздыхая.

Если бы кто-нибудь сказал ему, что теперь делать дальше.

Он сидит на гладко застеленной больничной койке спиной к двери и таращится на задернутые жалюзи. В палате темно, но ему хочется, чтобы стало еще темнее – и чтобы ни один солнечный луч не проникал в помещение со стороны окна. Мингю прикладывается к бутылке соджу, которая стремительно пустеет, и коротко смеется с нотками истерики на выдохе.

Запястья нестерпимо жжет. Он знает, что на коже расплываются лиловые синяки – прямо как чертово небо на закате. Внутри – пустота. Ничего совершенно, кроме звона, надрывающего уши изнутри, и сгустков тьмы в крови, которые мажут гарью по венам.

И так удивительно похуй на все вокруг. На себя – тоже. Сколько нужно выпить алкоголя, чтобы умереть от отравления? Ему хочется проверить.

Дверь за спиной открывается, и он слышит тихие шаги. Кто-то останавливается позади койки, но Мингю не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Слышится тяжелый вздох.

– Тебе нельзя тут быть.

– Еще бы мне было дело до этого.

– Мингю, – чужой голос кажется строгим, но он никак не реагирует, продолжая впиваться взглядом в жалюзи на окне, – иди домой.

– У меня больше нет дома.

За вторым вздохом опять слышатся шаги. Он моргает, когда окно перед ним загораживает женский силуэт. Смотрит на белый больничный халат и морщится – слишком ярко даже в потемках. Мингю отпивает из бутылки и усмехается: криво, горько. Девушка достает руки из карманов халата и подходит к окну, поднимает жалюзи. Он шипит, прикрывая глаза свободной рукой.

– Смотри, – она указывает на улицу, – мир все еще на месте.

– Да что ты понимаешь? – на повышенных тонах спрашивает он, убирая руку от лица. – Ни черта он не на месте!

– Может, и не понимаю, – девушка поджимает губы, – но мне, по крайней мере, не все равно.

– И что мне с твоего сочувствия? – Мингю кривится и отворачивает голову. – Оно мне семью вернет?

Она смотрит на него какое-то время, а затем переводит взгляд в окно. Думает о чем-то, судя по близко сведенный бровям, и теребит воротник белого халата с именным бейджиком сбоку. Мингю хочется, чтобы она ушла, но знает, что этого не произойдет – не сейчас. Значит, уйти должен он – и никогда больше не возвращаться.

– Не делай того, о чем потом пожалеешь, – говорит девушка, – не губи то единственное, что является главным напоминанием того, что она была в этом мире.

– И что же это? – едко интересуется он.

– Жизнь твоя, идиот. Ты думаешь, она была бы рада, видя то, как единственный родной ей человек живьем закапывает себя в могилу? – На Мингю смотрят так, что у него внутри (там, где пусто) что-то ухает вниз с размаху. Ухает, но он игнорирует это чувство – только с безучастным лицом в который раз отпивает из бутылки.

Девушка продолжает глядеть на него пронзительным взглядом, который царапает кожу, и даже не думает отвести его. Может, надеется, что достучится. Заранее провальная затея. Мингю начинает тихо смеяться, опуская голову так низко, что лица совсем не видно. Хочется подняться на крышу этой больницы, сорвать там горло, крича во весь голос до тех пор, пока он не исчезнет, пока кричать даже нечем будет. А потом прыгнуть.

– Если продолжишь столько пить, небо упадет тебе на голову.

– Оно и так упало мне на голову, – тихо отзывается он.

К нему подходят, останавливаясь вплотную. Мингю не успевает никак среагировать прежде, чем у него отнимают бутылку. Он поднимает голову и смотрит на то, как девушка в несколько глотков допивает остатки соджу. Допивает и бросает бутылку в мусорку, которая стоит в двух метрах от. Попадает.

– Тебя уволят. – Он пытается сфокусировать взгляд, но тот расплывается, как капля бензина на мутной луже.

– Я всего лишь студентка магистратуры, которая проходит здесь практику, никто меня не уволит, – улыбается она ему. – А теперь иди домой и проспись.

Мингю почему-то уже не хочется уходить. Ему хочется лечь на эту больничную койку, застеленную свежим бельем. Слиться с ней. Перестать существовать. И не прислушиваться к чужим словам, потому что ему нет дела до своей жизни больше, какой бы ценной ее ни называли.

Его жизнь бесценна. Но не потому, что настолько важна и значима. Просто она – мусор.

Он долго лежит с закрытыми глазами, боясь лишний раз пошевелиться. Боль накатывает волнами, накрывает с головой и ехидно подмечает, что совсем скоро он захлебнется и просто помрет. Мингю открывает глаза и смотрит на входную дверь. Уже давно светло. Сколько страданий ему придется вынести еще, прежде чем он спустится на кухню и найдет там аспирин? И канистру с водой.

Он медленно садится и щурится, поворачиваясь к окну. Чонхо все еще спит, лежа к нему спиной. Мингю хочется засмеяться, но получается только какой-то хрип: если спит Чонхо, значит, все действительно плохо. Он максимально тихо слезает с кровати и, пару раз качнувшись, подходит к рюкзаку. Достает из него свой старый телефон и зарядку, садится на пол, опершись спиной о кровать. Ждет.

Как только телефон включается, Мингю мгновенно заходит в галерею. Находит ту папку с фотографиями, в которую не заходил с тех самых пор, когда в последний раз был в больнице, где бабушка провела свои последние месяцы. Открывает, листает. Находит нужную фотографию – одну-единственную. Выдыхает так громко, что Чонхо позади начинает ворочаться.

Фото сделано не им. Он – сидит позади койки, на которой лежит его бабушка. У нее усталое бледное лицо, но она все равно улыбается, крепко держа его за руку. Мингю смотрит в камеру с недовольным видом, но по фото заметно, что он не испытывает раздражения или злости, потому что уголки его губ приподняты.

Ближе всех к объективу девушка с длинными черными волосами. Она сидит по другую сторону койки, держит телефон в вытянутой руке и улыбается так широко, что глаз почти не видно. А Мингю кажется, что он все еще слышит ее смех.

Он наклоняется, приближает фотографию в том месте, где на чужом белом халате висит бейджик. Видит имя и слабо улыбается, запрокидывая голову назад, на кровать. Смотрит в потолок.

Мингю не послушал ее. Он сел на склон и поехал вниз, собирая задницей все кочки, которые даже не чувствовал толком, если честно. Он ехал молча и без свиста даже, без интереса смотря вниз с мыслью: а где же там это ваше хваленое дно. Но его нет, дна этого. Он едет до сих пор – потому что его попросту нет.

Мингю не послушал ее и жалеет об этом: сейчас, сидя на полу и подпирая спиной кровать; сейчас, сжимая в руках свой старый телефон, который не утратил лишь одну функцию: показывать цветные пятна его памяти; сейчас, глубоко дыша и чувствуя запах миндаля, когда его спины касается чужая теплая ладонь.

Она была права. Он жалеет. Потому что его жизнь – не мусор. До тех пор, пока кто-то в нем нуждается.

3

Чувствовать себя паршиво с утра уже стало классикой жанра, но Мингю думает, что едва ли может к этому привыкнуть. В принципе, сам виноват – не жалуйся, но жаловаться очень хочется, особенно когда ты видишь, как кто-то другой за обе щеки уминает чипсы, оставшиеся с прошлого вечера. Этим кто-то оказывается Тэён, который выглядит удивительно бодрым, хотя накануне выпил больше всех, и Мингю самую малость хочется отпинать его от досады.

Когда он спускается на кухню – последним, потому что пытался утопиться в раковине, – Юбин стоит привидением над кофеваркой, дожидаясь, судя по всему, уже далеко не первой порции кофе. Сонёль на кофеварку положил огромный болт – сидит со странно выглядящей бодягой, в которой Мингю не без труда узнает все тот же кофе, который Сонёль решил заварить прямо в чашке. И такой тлен в воздухе витает вперемешку с сожалением, что самое время нервно засмеяться и громогласно пообещать, что «я больше не пью».

Мингю молча выпивает две таблетки аспирина, учтиво протянутые ему Юбином, который сейчас функционирует на одном автопилоте, и садится за стол, кривя лицо в непонятное нечто, ибо, Тэён, серьезно? Вот же шакал.

– Напомните мне, – Чонхо забирает кружку кофе из рук Юбина, – почему мы так накидались?

– Ты был в драме и сказал, что на кухне есть пиво.

– А, точно. – Он делает большой глоток и морщится: явно обжег себе язык.

– Да ладно вам, – Тэён сидит прямо на барной стойке и болтает ногами, – нормально же все.

– У меня даже нет сил кинуть в тебя чем-нибудь, – уныло тянет Мингю.

Следующие полчаса они просто сидят на кухне и лениво переговариваются, а когда Мингю начинает отходить от этого отвратного утреннего состояния, то с кряхтеньем поднимается и идет на террасу устранять последствия вчерашних посиделок – знает, что все равно никто этим не будет заниматься, кроме него.

Мусора собирается целых два пакета, но грязных тарелок и стаканов оказывается еще больше, и он моет их слишком долго, потому что возле него крутится Тэён и всячески отвлекает. Наверное, будь Мингю двадцать, а не на пять лет больше, он бы тоже был бодр и весел, но он правда уже слишком стар для этого дерьма.

После полудня, когда каждый из них уже более-менее напоминает человека, Чонхо предлагает потихоньку собираться и выдвигаться в сторону автобусной станции. Мингю, который в этот момент только заходит в дом, держа Куки за поводок, неожиданно напрягается, потому что вспоминает свой сон. Он знает, что это не сон был вовсе, а воспоминание, надежно спрятанное в паутине его сознания, но легче от этого не становится – наоборот. Раз за разом его посещают призраки прошлого – именно в те моменты, когда он сомневается абсолютно во всем.

Он сомневается. Он боится. В нем сомнений и страхов сейчас настолько много, что они почти полностью перекрывают то большое и болезненно красивое, с чем он сталкивался лишь однажды, но упустил, не сумев до конца разобраться в этих чертовых перипетиях, что выстраивала его душа, копируя шахматное поле. Один неверный шаг влево – боль, один неверный шаг вправо – потеря. Куда идти? Назад?

(Быть может, вперед.)

Через несколько часов он снова останется один на один со своей проблемой, и ему страшно. Страшно признать, что это не проблема вовсе, а решение – то самое, в котором он нуждался эти несколько лет.

– Юбин, – Мингю останавливает его, и тот вопросительно вздергивает брови, – мы можем… поговорить?

Он сам не до конца понимает, что ему нужно в данный конкретный момент, но зато предельно ясно осознает сам факт нужды. И что поговорить об этом он может только с Юбином, что, если честно, сначала кажется смешным, а потом – невыносимо грустным. Потому что да. Никого больше не остается – именно сейчас и именно для тех слов, которые Мингю настолько нужно произнести вслух.

Юбин кажется удивленным, но не задает вопросов – кивает и предлагает подняться на балкон на третьем этаже, где Мингю пока так и не довелось побывать. Он немного нервничает и все время оглядывается назад, подсознательно боясь, что кто-то решит их подслушать.

Когда они прикрывают за собой дверь и Юбин открывает одно из окон, восхищенно вздохнув, Мингю не выдерживает и громко выдыхает. Встает рядом и тоже смотрит – на коттеджный поселок на склоне холма, на лес вдали, небо, что накрывает куполом сверху. Лиловое-лиловое такое, с яркими вкраплениями розового, которые он раньше не замечал. Выдыхает снова – кажется, еще громче, чем до этого.

– О чем ты хотел поговорить? – Юбин улыбается с легкостью, которая оседает в уголках его губ, смотрит внимательно.

Мингю достает из кармана уже почти пустую пачку сигарет, закуривает. Молчит какое-то время, разглядывая яркую макушку Сонёля, который бегает по двору, играясь с Куки, и кивает – сам себе, чтобы почувствовать хоть немного уверенности.

– В какой-то период своей жизни я здорово налажал, – говорит он, выдыхая дым. – Я подвел не столько всех вокруг, сколько себя самого. Я сдался. Думал, что боль, которую я испытываю, все оправдывает. Что какая разница, что происходит со мной, если жизнь и так уже на дне.

Лицо Юбина – серьезное, сосредоточенное и все еще немного удивленное. Наверное, он просто не понимает, зачем ему говорят все это. Зачем все это говорят именно ему. Мингю протягивает Юбину сигарету – последнюю, – и тот молча прикуривает.

– Я знал одну девушку в то время. Она была старше меня года на два, проходила практику в том месте, которое я… – Мингю запинается, – часто посещал. И так вышло, что она волей случая стала свидетелем того события, что окончательно меня сломало. Сегодня ночью я вспомнил ее слова, которые, если честно, не хотел запоминать. «Не делай того, о чем потом пожалеешь». – Он смотрит на Юбина в попытке прочитать на его лице реакцию на свои слова, но не видит ничего, кроме замешательства. – Я ее не послушал. Она правда хотела мне помочь, а я просто отмахнулся от ее искренних чувств, решив, что они лишь бремя, которое ничего не исправит, ничем не поможет. И я жалею об этом.

Мингю стряхивает пепел в открытое окно и натянуто улыбается, когда Сонёль внизу останавливается и задирает голову, начав махать им рукой. Чонхо, надевающий на Куки ошейник обратно, тоже запрокидывает голову. Мингю не отвечает на его взгляд – поворачивается к окну спиной и трет переносицу.

– Зачем ты мне это рассказал?

– Сейчас я… – Он делает последнюю затяжку и тушит окурок об упаковку сигарет, бросает бычок внутрь. – Кажется, сейчас я опять нахожусь в подобной ситуации. И я не знаю, как мне поступить. Скажи, только честно, – Мингю смотрит Юбину в глаза, – если бы ты оказался в мире, которому не принадлежишь, и вдруг встретил человека, с которым захотелось остаться… что бы ты сделал?

– Я… – Юбин смотрит на сигарету в своих руках и неожиданно усмехается. – Это неважно.

– В смысле?

– Какая разница, как бы я поступил на твоем месте? Ты и только ты можешь понять, что правильно для тебя самого. Тебе в этом никто не помощник.

– В том и проблема, что, сколько бы я ни бился в поисках ответа, я не могу его найти. – Мингю поворачивается обратно к окну, смотрит вниз; не может не улыбнуться, когда видит, как смеется Чонхо. – Мне сказали тогда: «Не делай того, о чем потом пожалеешь». Я сделал. Я пожалел. Но я больше не хочу ни о чем сожалеть.

– К примеру, о том, что не ответил на чужие чувства, которые настолько очевидны, что это видят все?

Мингю слишком явно чувствует, как стреляет холодом в самое сердце. Оно немеет словно. Делает неровный удар и будто бы окончательно замирает.

– Хотя, знаешь, не так. – Юбин забирает пачку сигарет из его рук и по его примеру тушит о нее сигарету. – Я, конечно, совершенно без понятия, что и как у вас там происходит, но, послушав тебя сейчас… Кажется, дело скорее в том, что тебе хочется ответить, но ты никак не можешь этот факт принять, потому что… что? Тебе страшно?

– Я вовсе не… – Мингю настолько теряется, что забывает, что хотел сказать дальше. – Я не…

– Неважно, – машет рукой Юбин. – Ты позвал меня, чтобы узнать, как бы я поступил на твоем месте, да? Хоть я и сказал, что никто не сможет решить за тебя, но… Перестань терзать себя. И просто живи.

– Это как прыгать без парашюта.

– Если прыжок был групповым, тебя может кто-то подхватить, кто знает. – Юбин смеется. – Не делай того, о чем потом пожалеешь, значит. Знаешь, ты уже жалеешь, хотя еще ничего не сделал. Не дурак ли?

Мингю прикрывает глаза на пару секунд и вымученно улыбается. Дурак, и вправду.

– Мир все еще на месте, да?

– А? – На него кидают непонимающий взгляд.

Он достает из заднего кармана свой старый телефон и снимает его с блокировки. Не ищет даже нужную фотографию, потому что она уже открыта, и разворачивает смартфон экраном к Юбину. Тот едва заметно дергается назад, замирает и, немного погодя, приближает свое лицо, разглядывая людей на фото. Мингю не знает, зачем показывает ему это. Не знает, какую реакцию хочет получить. Думает лишь о том, что ему по какой-то причине важно, чтобы Юбин увидел.

Может, это попытка оправдаться перед собой же. Может, это попытка объясниться с совершенно другим человеком, дать ему понять, почему он такой кретин и не прислушался. И пусть это не тот Юбин, что стоит сейчас перед ним.

– Это… – На Мингю смотрят слегка напуганно, в бесконечном замешательстве. – Это то, о чем я думаю?

Он увеличивает фотографию в том месте, где на чужом больничном халате висит бейджик с именем.

«Чхве Юбин».

Они действительно все связаны. Их миры опутала одна красная нить, она сплела кольца на пальцах, стекла струйкой крови вниз по рукам, тянущимся к небу. И уже нет смысла прятаться и отвергать очевидное. Мингю хотел получить ответы, Мингю хотел понять, зачем он здесь. И он…

Он помог Тэёну, перед которым в своем мире чувствовал вину – все это время. Он смог снова обнять свою мать и сказать ей «прости». Он исполнил обещание, данное когда-то Сонёлю и которое затерялось на изнанке его подсознания, забылось и почти умерло. А сейчас Мингю стоит перед Юбином, к чьим словам не прислушался и оказался на самом дне.

Этот мир – будто предложение начать все сначала. Этот мир собирает его самого заново, заполняет дыры в душе, которая изрешечена пулями. Этот мир вовсе не напоминает ему о том, что он лишен всего. Он – дает ему всё.

– Знаешь, – Юбин поднимает на него взгляд, – ты только Тэёну не говори, что в твоем мире я девчонка, а то он меня застебет. Он и так частенько проезжается по тому, что мое имя редко дают парням.

Мингю смеется и кивает, пряча телефон обратно в карман.

– Спасибо.

– За что?

– Я проигнорировал твои слова в своем мире, но попробую прислушаться к ним в этом. – Он легонько треплет Юбина по волосам и разворачивается к выходу с балкона.

«Перестань терзать себя. И просто живи».

Однажды ему приснился Юбин – недели две назад. Он сидел в переполненной ванне и смотрел прямо перед собой – пустым до самой сути взглядом. А после скользнул вниз, исчез под водой, будто его и не было никогда. Мингю помнит, как глядел во сне на поверхность воды, которая почему-то стала молочно-белой, и не мог даже дернуться вперед.

(Не хотел.)

Он утопил в себе голос разума, не предприняв ни единой попытки прислушаться к нему. Слова «мир все еще на месте» захлебнулись внутри него отрицанием, болью, нежеланием поднять взгляд, направленный вниз. Этот мир попросту исчез под водой, утратил все звуки. Будто бы его и не было никогда.

Но он все еще на месте.

Они добираются до автобусной остановки дольше, чем в прошлый раз. Лениво тащатся вперед по дороге, а впереди планеты всей – Куки на натянутом до упора поводке, которому все нипочем. Мингю несколько раз оглядывается назад – на дом, в который уже никогда не вернется. Думает с улыбкой, что пусть и так – важнее то, что он все-таки в нем побывал.

(Как и в этом мире.)

В автобусе они все садятся порознь, потому что мест рядом нет. Мингю долго таращится в окно, то и дело наклоняясь вперед, чтобы проверить Куки, который ворочается у него в ногах, и не сразу обращает внимание на оповещение на телефоне. Чонхо присылает ему сообщение, в котором ничего, кроме ссылки на плейлист. Мингю открывает Спотифай и видит короткое «p.s.2» в заголовке. Усмехается, на мгновение запрокинув голову назад; хочет обернуться – туда, где сидит Чонхо, – но не делает этого. Достает наушники и включает первую песню.

А на третьей его нехило кроет, потому что он понимает, что весь этот плейлист – полная противоположность тому, что сделал он сам вчера, когда они так же ехали в автобусе.

– Увидимся завтра! – машет рукой Сонёль.

Тэён салютует свободной рукой, ведомый под другую Юбином, который многозначительно улыбается, посылая своим взглядом чуть ли не сотни страниц текста, которые Мингю с каменным лицом игнорирует.

Он стоит какое-то время возле перехода станции метро, смотря им вслед, и думает вдруг, что это – здорово. Вот так прощаться с этими людьми, слыша от них «увидимся завтра», – это хорошо, тепло. И было бы неплохо, если…

(так бы было всегда.)

Всю дорогу от метро до дома Мингю невольно отстает от Чонхо на пару шагов. Разглядывает чужой затылок, плечи, спину. Не может перестать гадать, каково это – вот так всю жизнь идти за этим человеком. Следовать за светом, что оставляет после себя комета. Каково это – отринуть все страхи, отказаться от каждого «если» и «бы», которых в голове океан без конца и края. Отринуть, отказаться и просто позволить себе протянуть руку и сжать в ней чужую ладонь.

Это страшно. Это больно. Но лишь потому, что это может закончиться в один миг, а ты – ты продолжишь баюкать свою боль, которая вдруг помножилась на другую и будто бы стала материальной.

В квартире ничего не меняется за их отсутствие – предсказуемо. И пахнет все так же: загазованным воздухом с улицы, потому что окно на кухне осталось открытым; кондиционером от вещей, которые Мингю развесил на балконе незадолго до выхода; и чуть-чуть – миндалем. Но Мингю знает, что дело не в квартире совсем, не в этом мире даже. Просто этот запах сейчас везде с ним. Так пахнет шампунь Чонхо. И он все еще помнит, как пару недель назад стоял в ванной как дурак с этой бутылочкой и не мог перестать вдыхать в себя сладкий запах, в котором на выдохе чувствовалось что-то хвойное.

Пока Чонхо разбирает рюкзак, Мингю включает кофеварку и долго стоит, упершись поясницей в край стола, наблюдая за тем, как тот ходит туда-сюда. Замечает в какой-то момент, что Чонхо не выпускает из рук телефон. Они не то чтобы говорили много после вчерашнего – неудивительно. Они не то чтобы в принципе много говорят – привычно. Но Мингю, кажется, и не нужно ничего уже: ни охапок слов, что для многих первостепенное, ни объяснений, ни ответов на вопросы, которых все еще много. Ему достаточно того, что есть.

– Эй, – зовет он, и Чонхо останавливается, смотрит на него, – поехали в Пусан.

– Что? – Тот хмурит брови, явно не понимает ничего, мнет в руках зарядку от телефона.

– К твоей маме.

– Зачем?

– В смысле «зачем», – Мингю неловко опускает взгляд, – она же звала тебя. А мне кажется… мне кажется, ты бы не захотел ехать один. Ты, конечно, всегда можешь позвать с собой Сонёля или Юбина. А может, Мингю, когда он вернется, но я… – Он отворачивается, берет кружку, хочет отпить кофе, но передумывает – громко ставит на столешницу. – Я бы хотел съездить с тобой.

(«Я бы хотел, чтобы с тобой поехал именно я».)

Чужие шаги тихие совсем и почти не слышатся – он скорее кожей ощущает, что Чонхо останавливается точно позади него. Мингю выдыхает и оборачивается, заглядывает в его глаза. В них ни намека на улыбку, но там нечто большее.

– Поехали.

Ему хочется сказать еще что-нибудь, спросить, но все слова стынут прямо на губах. Не получается никак. Почему так сложно, господи? И сложнее всего именно тогда, когда тебе действительно есть что сказать.

Он опускает взгляд и не сразу осознает, что сам подступает ближе и тянет руки вперед. Обхватывает ими Чонхо и обнимает. Слышит чужой удивленный вздох – короткий, тихий – и обнимает еще крепче, упираясь лбом в плечо.

– И я тоже, – говорит Мингю и отстраняется.

Чонхо не спрашивает, что он имеет в виду. Он выжигает взглядом несколько долгих секунд, а после улыбается – грустно, надтреснуто. В этой улыбке нет радости, в ней нет тепла. Там только осколками стекла режется где-то на сгибе локтя.

(«Соври».)

За окном совсем темно, когда Мингю просыпается. Кажется, он поспал часа три или четыре, хотя волосы почему-то все еще немного влажные после душа – отключился на диване в гостиной, когда прилег пересмотреть фотографии на телефоне, который так и остался зажатым в руке. Время на экране показывает первый час ночи. Он садится и трет глаза; плед с ног сползает на пол. По-хорошему бы сейчас перекочевать в кровать и продолжить смотреть сны, но, кажется, не в этот раз.

За окном льет дождь. Отбивает рваный ритм на подоконнике и возвращает в реальность.

Чонхо рядом нет – опять топится в душе, судя по шуму воды со стороны ванной. Мингю продолжает тереть слезящиеся после сна глаза и поднимается с дивана. Насыпает Куки еды, находит на одной из полок шоколадный батончик, медленно жует его, наблюдая за тем, как корги хрустит кормом. Желудок, в который почти сутки не падало нормальной еды, на шоколад реагирует не очень и громко осуждает.

Сначала он хочет постучаться в дверь ванной и крикнуть что-нибудь вроде «Эй, хватит плескаться, у нас дела», но поднятая рука опускается прежде, чем сжаться в кулак. А сонливость как рукой снимает. Мингю кашляет пару раз, подавившись будто – словами, что все еще мажут по губам, так и не обретя жизнь. Что он скажет Тэёну, когда увидит? Что он скажет Мину? Что он в принципе может им сказать? И как много будет написано прямо на его лице?

Мингю знает, что Тэён поймет все сразу. Мингю знает, что Тэён мысленно назовет его кретином. А потом попросит слать письма.

Письма.

В комнате Чонхо так же темно, как и в гостиной. Он включает настольную лампу и смотрит в сторону балкона. Хочется курить, но сигареты закончились, а новые купить они забыли. Мингю по привычке шарит в заднем кармане – на всякий случай, – но находит там лишь фантик от мятной конфеты. Он мнет его между пальцев, продолжая разглядывать Сеульскую башню, которая все так же светит сине-фиолетовым.

Сине-фиолетовым.

Голубой с сиреневым поразительно красиво сочетаются. Но что будет, если их смешать? Закрасить одно другим. Какой цвет победит? Или, быть может, они оба исчезнут, оставшись мутным пятном на стекле?

Взгляд скользит вниз по раздвинутым шторам, падает на кровать. Мингю перестает терзать фантик от конфеты, вместо этого начиная терзать самого себя. На краю заправленной постели лежит вскрытый конверт и сложенный вдвое лист рядом.

«Забавно это. Сейчас все отдают предпочтение мессенджерам, а кто-то все еще пишет письма от руки».

Чонхо открыл письмо. Спустя несколько дней – все-таки открыл. И оставил его здесь, в темноте своей комнаты. Прочитал ли он его? Пробежался ли взглядом по строчкам, задержался ли на подписи в самом конце? Или не смог зайти дальше первого абзаца, бросив и сбежав? Мингю опускает руку с зажатым в ней фантиком, роняет его на пол. Все еще терзает себя, потому что да, слишком хорошо осознает потребность подойти и заглянуть в этот сложенный вдвое листок.

Это нечто очень важное – Мингю знает. Просто не может быть иначе. Там, между строк, прячется что-то болезненно сокровенное – настолько, что нужно время, чтобы найти в себе силы заглянуть туда. Затеряться взглядом в витках букв. Заполнить себя чужим смыслом, которым делятся в надежде на то, что он найдет дорогу к сердцу.

Мингю понимает, что не должен этого делать. Ему нужно развернуться и выйти из этой комнаты, а не делать шаг вперед. Он не имеет права вторгаться в чужую жизнь подобным образом, он, кажется, совсем ни на что права не имеет, если подумать. Не имеет, но все равно обходит кровать и тянет руку к письму.

«Игнорируя прошлое, мы не можем полноценно жить в будущем».

Чонхо перестал игнорировать. Он встретился с ним лицом к лицу.

Мингю бросает последний взгляд на раскрытую дверь и отворачивается к окну. Делает глубокий вздох и опускает взгляд на строки на бумаге. Самую малость перестает существовать, когда видит первую из них.

Привет, Чонхо.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз писала тебе письмо. То самое, на которое ты так и не ответил. Возможно, оно потерялось где-то на пути в Корею, и, наверное, я бы даже была рада этому, потому что я не хочу думать, будто ты сам решил не отвечать.

Помню, что мы с тобой договаривались слать друг другу письма минимум раз в месяц – именно письма, от руки, такие глупые и бессмысленные, как может показаться многим. Но тебе слишком нравились подобные вещи, а я просто не смогла тебе отказать. Мне всегда было достаточно разговоров в Сети, но, знаешь, спустя какое-то время я уже не могла жить без твоих писем. Не могла и не могу, но все равно продолжаю, потому что ничего больше не остается.

Я бы так хотела знать, почему ты пропал. Почему удалил свои страницы, перестал отвечать. Я ведь поэтому и отправила тебе то письмо – надеялась, что хотя бы эта нить не оборвалась. Но сейчас я не знаю, держит ли ее хоть кто-нибудь на другом конце. Возможно, ты переехал: в другой район, город, страну. Но если ты читаешь эти строки, пожалуйста, дай мне знать, что с тобой все в порядке. Этого достаточно.

Я бы многое отдала, чтобы вернуться в то время, два года назад, когда мы сидели на берегу острова Сорэсом, смотрели на Ханган и думали о том, что все у нас в жизни будет хорошо. Что мы есть друг у друга. Но как быть? Кажется, я не смогла тебя удержать. Хотела бы я ошибаться. Хотела бы, чтобы ты сказал мне «нуна[2], ты идиотка». Что угодно, лишь бы я перестала думать о том, что я все-таки тебя потеряла. Что угодно, лишь бы повернуть время вспять и никуда не уезжать.

В последних числах октября я прилетаю в Корею. Каждый вечер я буду приходить на Сорэсом. Поэтому, если ты хочешь увидеть меня так же сильно, как я тебя, пожалуйста, приходи. Я буду ждать тебя.

Если бы ты только знал, как мне тебя не хватает.

С.

Мингю всматривается в строчки до рези в глазах. Буквы плывут, сливаются, превращаются в кляксу, но даже тогда он не может опустить руку, чтобы вернуть письмо на место. Сердце в груди стучит в конвульсии, оставляет несуществующие трещины на ребрах, отзывается гулом в ушах. Уголки глаз щиплет тем, что держать в себе становится уже слишком сложно, мысли кусаются, проглатывают друг друга.

«Идиот, идиот, идиот, какой же ты идиот, Пак Чонхо».

И я такой же, Мингю думает. Усмехается этой мысли и прикрывает глаза. Зачем тебе комета, зачем все звезды, вместе взятые, если есть Солнце, да? И оно не в сотнях световых миль от, оно не появляется на небе раз в столетие, оно рядом совсем. Светит на тебя, пытается лучами дотронуться. А ты – ты гонишься за несбыточным, что мажет кровью мертвых звезд по ладоням.

Дверь позади скрипит надрывно громко, и Мингю вздрагивает. Оборачивается, видит Чонхо. Тот стоит на пороге комнаты, держась обеими руками за концы полотенца, что висит на его плечах. Стоит, молчит и смотрит во все глаза, в которых вихрь закручивается, целый шторм в шаге от того, чтобы обрушиться. Мингю опускает руку; бумага шуршит, задевая штаны.

Надо сказать что-нибудь. Надо попытаться объяснить, почему влез без спроса. Почему вдруг решил, что имеет право знать. Надо, но Мингю молчит тоже, совершенно не видя шторма в чужих глазах – он сквозь него проходит, Мингю не чувствует его. У него как-то пусто совсем внутри, и лишь надсадным и тупым в голове: «Идиот, идиот, идиот».

И больно. Очень. Опять. Потому что Солнце и кровь далеких звезд бурыми мазками по коже.

– Ты… – Чонхо стягивает полотенце с плеч, отворачивает голову. – Ты не…

– Не должен был? Не имел права? Ты это хочешь сказать? – Мингю опускает взгляд на письмо, которое все еще держит в руке; усмехается, позволяя горечи осесть в уголках губ. – В любом случае ты прав. Не должен был и не имею права. – Он поднимает с кровати конверт и аккуратно засовывает в него сложенный лист бумаги. – Я бы хотел извиниться, но не могу, потому что я не сожалею. Хорошо, что я узнал, потому что теперь…

– Что? Что теперь? – Чонхо швыряет полотенце прямо на рабочий стол, чуть не снося по пути настольную лампу. – Ты снова сделал дохуя умные выводы, даже не удосужившись разобраться сначала?

– А в чем здесь разбираться? У меня нет к тебе вопросов. – Мингю возвращает конверт на кровать, смотрит куда угодно, но только не на Чонхо. – К тому же меня это все не касается, – он прилагает слишком много усилий, чтобы заставить себя взглянуть в глаза напротив, – но зато касается тебя. Знаешь, все это время я думал, как же так. Почему такому, как ты, нужен такой, как я. Я ведь совершенно не тот человек, в котором можно нуждаться.

– Это не тебе решать, кто должен в тебе нуждаться, а кто нет.

– Может, и не мне. Но я понимаю, что все это бессмысленно.

– Да что «это», блядь? Господи, как же ты… – Чонхо накрывает ладонью глаза и шумно выдыхает.

Мингю понимает – видит, – что тот в одном шаге от того, чтобы начать орать и швырять в него какие-нибудь вещи. Понимает и даже не отрицает про себя тот факт, что в этом лишь его вина. Всегда только его.

– «Это» значит «цепляться за мимолетные мгновения», в то время как есть человек, который тебя любит, и он куда ближе, чем я. И ты любишь его тоже. Наверное. Пожалуй, я не хочу знать. – Мингю отводит взгляд, до боли кусая щеку изнутри. – Все это время ты пытался что? Заткнуть в себе дыру другим человеком? Я совершенно не гожусь для такого.

Лицо Чонхо разом теряет все эмоции. Он смотрит на Мингю так, будто видит в первый раз, и того непроизвольно передергивает. Быть может, этот разговор и вправду ошибка, но он так не считает. Он вообще сейчас ни о чем не думает уже, кроме того, что человек, который стоит перед ним, заслуживает куда большего. Целого мира, может. И всю Вселенную в придачу. Но никак не кретина, который даже себя полюбить не в силах.

– Знал бы ты, как сильно я хочу тебя сейчас ударить.

– Я не против. – И Мингю честно хочется подставить лицо.

– Знаешь, что ты сейчас делаешь? В миллионный раз ищешь повод, как бы сбежать. Ты только этим и занимаешься. – Чонхо сжимает и разжимает ладони, сверкает темными глазами из-под влажной челки. – Ты от всего сбегаешь. Чертов трус. – Он подходит ближе. – Когда до тебя дойдет? Что я, блядь, должен сделать, чтобы ты наконец понял? – Чонхо хватает Мингю за ворот футболки и ощутимо встряхивает. – Я пытался заткнуть в себе дыру другим человеком, говоришь? А пусть хоть так, если тебе нравится так думать. Но что сделал ты?

– Ничего, – тихо отвечает Мингю, даже не пытаясь сопротивляться.

– Вот именно. – Чонхо сужает глаза, приближая свое лицо, а после толкает его так, что Мингю отступает на два шага. – Тебе не любить страшно, а позволить себе думать, что ты все еще действительно способен на это. Что, кажется, будто ты таким образом всю свою боль обесцениваешь? Решил носить траур до конца жизни и все-таки сдохнуть никем в полном одиночестве?

– Да какого… какого черта ты мне говоришь все это… – Мингю хлопает ртом, пытаясь заглотнуть воздух.

– А ты? – Чонхо повышает голос. – Я устал от бессмысленных попыток пробиться через стену, которую ты выстроил перед собой, почему-то решив, что недостоин. Ты с таким усердием разглядываешь в себе все самое плохое, думая, что можешь прикрыться этим, что можешь использовать это как аргумент в любом споре.

– Хватит! – кричит Мингю в ответ. – Я ничем не прикрываюсь. Все, что я хочу, это чтобы ты понял, что я не тот человек, который может дать тебе то, что ты хочешь. А эта… эта девушка… – он указывает на лежащий на кровати конверт, – может.

– Прекрати эти уебищные попытки заставить меня отказаться от тебя! – окончательно срывается Чонхо.

– Что? – Голос дрожит.

(Все пропало. Они – пропали. Им конец.)

Чонхо не отвечает – разворачивается и выходит из комнаты. Мингю даже среагировать не успевает никак про себя – просто дергается следом за ним на автомате. Выбегает в гостиную с бешено колотящимся сердцем, чувствуя, как кипит и пузырится кровь в венах.

За окном гремит гром, когда Чонхо останавливается посреди кухни, хватаясь за голову. Секунда, две – он заносит руку и с размаха сшибает со стола кружку, которая летит в стену. Осколки отскакивают так далеко, что один из них прилетает Мингю прямо под ноги. Он отшатывается, понимая, что его всего трясет.

– Чонхо, – зовет он тихо, но почему-то равно запредельно громко.

– Не подходи ко мне, – оборачиваются на него, указывая пальцем.

Мингю раздумывает ровно секунду, спустя которую делает несколько шагов вперед – слишком уверенных для того, кого колотит мелкой дрожью. От всего сразу колотит: от эмоций, осознания, увиденного, утраченного и одновременно обретенного. И будто бы вся жизнь обрушилась на голову разом – та самая, которой он не видел для себя.

Он останавливается перед Чонхо, упрямо смотря ему в глаза, но тот отводит взгляд, дыша глубоко и прерывисто. Когда Мингю видит, как он заносит руку, ему кажется на мгновение, что сейчас его действительно ударят, но Чонхо замирает и руку опускает обратно, а Мингю перехватывает ее на полпути, сжимая в своей.

– Я больше не могу, – он прикрывает глаза на пару мгновений и переводит взгляд себе под ноги, – я сдаюсь. Прости меня. Ты прав, я трус. Я ищу оправданий. Я постоянно убегаю. Я постоянно боюсь. Но самый большой страх для меня – то, что я снова потеряю важного мне человека. И мне опять придется учиться жить без него. А мне придется, Чонхо. Я думал, если… если… – Мингю путается в словах, терпит жжение в уголках глаз, потому что, блядь, он не имеет права лить слезы.

(Я думал, если не буду подпускать тебя к себе, будет проще. Я думал, если буду игнорировать свои чувства, будет проще. Я думал, если ты возненавидишь меня, будет проще.)

– Я сдаюсь, – повторяет он, – но я не хочу учиться жить без тебя. Наверное, это значит… – голос подводит – хрипит, срывается, – наверное, это значит, что я попытаюсь. Попытаюсь остаться. Здесь. С тобой.

(Чем бы это ни закончилось.)

Чонхо не отвечает ему, и Мингю поднимает голову. Смотрит в глаза напротив, а в них весь мир будто трещит по швам. Там волны покинули берег, не оставив после себя даже ракушек. Покинули, чтобы вернуться снова и смыть к черту весь прибрежный город.

Мингю дергают за руку на себя, обхватывают ладонью затылок. А Мингю – Мингю разрешает себе утонуть. Окончательно и бесповоротно – до боли на изнанке век, до замкнувшихся артерий, до вакуума в легких. До мира, что прямо сейчас осыпается осколками, на которые он наступает сверху. И никакого самоконтроля совершенно. И так удивительно больно и сладко одновременно.

Волосы Чонхо влажные, холодят пальцы. Кожа – контрастно горячая, и Мингю, если честно, хочется что угодно – может, даже умереть, – лишь бы навсегда остаться в этом моменте, застыть хвойной слезой на века вперед. И руки сами скользят на спину, царапают ногтями так же, как сейчас изнутри его самого царапает, ломает и выламывает от эмоций, которые такими мертвыми казались.

Просто Мингю – иссохший под палящими лучами солнца лес, где трава жухлая, желтая, сухая, а Чонхо – пожар, что у самой кромки начался, но быстро перекинулся на самый центр. И если Мингю все-таки сгорит и перестанет существовать, ему, кажется, теперь действительно не о чем сожалеть.

Мингю – задыхается. Мингю – пропал, исчез. Без шансов. Ему на пол сползти хочется, когда чужая рука касается его запястья, спрятанных за татуировкой шрамов, считывает сумасшедший пульс.

В глазах Чонхо – осколки лавандовых небес. Мингю не знает, что отражается в его собственных, не знает, как много написано темнотой вдоль зрачка, но, судя по ощущениям, там абсолютно точно умирает нечто, что он привык считать собой все эти годы. И умирает оно в агонии – горит так, что те самые лавандовые небеса в чужих глазах тлеют и рассыпаются окончательно. Нет уже больше ни сиреневого неба, ни голубого. Наверное, им просто придется стать небом друг для друга.

Мингю орать хочется не то от безысходности, не то от полной исходности, потому что как, господи, откуда, почему. Как так вышло, как так получилось, что ему хочется от всего отказаться: от глупых мыслей, от наизнанку вывернутой боли, которая петлей на шее болталась много лет, от непреклонной веры, что у него так уже – не будет. У него счетчик прожитых дней остановился давным-давно, а потом вдруг начал отсчет заново. Здесь. Рядом с человеком, который упрям так же, как и он, который упрям настолько, что до последнего крутил стрелки часов сам – до тех пор, пока они не пошли вперед сами.

Трель будильника тонет в раскате грома, но Мингю все равно ее слышит. Замирает, медленно скользит рукой в задний карман чужих джинсов, смотрит на экран телефона, на котором дрожит значок колокольчика. И внутри последнее обрывается – но не от противного звука, а когда Чонхо забирает у него смартфон и кладет на стойку позади экраном вниз. Кладет и в глаза смотрит – без компромиссов совершенно. Телефон вибрирует еще несколько раз и затихает. Он затихает, а Мингю – все-таки кричит. Разрывается беззвучным криком про себя до фантомного жжения в глотке.

Чонхо хороший. Он – хороший. Мингю всегда это видел, всегда понимал, но сейчас это понимание делает настолько хорошо, что попросту плохо становится. И дышать нечем.

– Ты хороший, – слышит Мингю и застывает.

Где предел этому человеку в его сердце? Там один только он сейчас. И вообще ничего больше. Так смеяться хочется, слезами захлебываясь. И все-таки умереть, потому что вынести это чувство невозможно совершенно – его слишком много, оно внутри и вне, оно повсюду.

Мингю хочет обнять Чонхо снова, но не успевает: будильник звенит опять, словно еще громче, возмущенный тем, что его проигнорировали. Он подхватывает телефон уже сам, выключает его насовсем с третьей попытки, потому что сосредоточиться даже на одной кнопке чересчур сложно. Мобильник выскальзывает из опущенных рук, падает на пол, а Мингю даже угрызений совести не чувствует – только голову запрокидывает.

Все действительно пропало. Они – пропали. Им конец.

Мингю жмурит глаза до исступления и рыдать хочет в голос, потому что чувствует. Он – чувствует. Все и сразу. Но больше всего – то, что Чонхо рядом. И он не откажется от него: ни в этом мире, ни в другом.

Мингю бьется затылком о шкафчик и ловит всем своим существом чертов беспредел. Полный беспредел: в голове, душе, теле. Абсолютный раздрай и в то же время совершенную гармонию. И все вдруг кажется таким простым, господи. С первого дня таким было. И чувство, словно это было загадано всем миром на падающую звезду, которой был сам Мингю. Был – и сгорел в атмосфере без следа. И одно только осознание в голове осталось, что…

Он пытался сбежать, укрыться на задворках своего подсознания, отрицал, игнорировал. Хотел дать шанс – не только себе. А теперь – конец. Мингю хочется умолять и просить прощения – все так же – за все. За то, что дурак, кретин, пропащий. За глупые упрямые смыслы, бьющие надсадно по вискам, за то, что не видел, что не давал видеть. Но в нем так много сейчас, что никуда уже не спрятать, ни под какие замки не запереть: оно бушующей лавой наружу хлещет и все вокруг выжигает.

Чонхо правда – рядом. Он своею поддержкой так больно делает, что Мингю умирает снова. Чонхо собою как волной накрывает, вздохнуть не дает.

Мингю сейчас весь – нараспашку. Он позволяет заглядывать куда-то дальше, чем в душу, рассматривать все свои грехи и страхи, которыми он как амулетами обвешался. И сжимает зубы до скрипа, когда понимает, что да, это больно. Больно, но Мингю безумен сейчас, как никто и никогда, поэтому боль глотает, давит ее в себе чужими объятиями.

И этот момент – он как бесконечное во времени. Он нечто такое, что застыло в вечности, которая вместо крови по венам стелется. Он кричит без единого звука, момент этот, и дарит все то, чего Мингю был лишен, а тот думает, что уже некуда. Уже некуда, господи, – он полон до краев. В нем этих чувств столько, что он понятия не имеет, как жить с ними дальше так, чтобы они не раздробили его на осколки. Как жить с ними так, чтобы хотя бы отзвук его самого остался. Потому что – все.

Просто – все. Он пропал. Он исчез. Он боролся так долго, он изводил себя, он так много раз подыхал всего за одну секунду. Он не верил, он убегал, он прятался. А теперь у него в руках оба мира сразу. У него в руках прошлое и будущее одновременно, что сталкиваются в беспамятстве, растворяясь друг в друге. У него в руках Чонхо, что дышит ему точно в шею и без конца повторяет, какой же он кретин.

Мингю смеется. Задыхается скорее. Сжимает чужую руку и соглашается про себя. Потому что да, кретин. Но сейчас этот кретин хочет жить так, как никогда прежде.

«Перестань терзать себя. И просто живи».

Мингю – живет.

4

Собирать по комнате свои вещи и не производить при этом шума достаточно сложно, но Мингю старается, хотя все равно хрустит коленями, когда присаживается на корточки, чтобы вытащить из-под кровати джинсы за торчащую наполовину штанину. Солнце упирается лучами точно в спину, и он то и дело чешет плечи – разумеется, шторы накануне никто не задвинул. А стоило бы, потому что такая жара для конца сентября – это совершенно ненормально даже для Сеула. Мингю вздыхает, обрывая свой вздох где-то на полпути, потому что это правда вышло слишком громко, а будить Чонхо не хочется.

Мингю останавливается на пороге кухни-гостиной, которую до этого быстро миновал, проскочив в ванную, и долго играет в гляделки с Куки, выглядывающим из-за спинки дивана. Пес скулит, недвусмысленно намекая на пережитый стресс, который, конечно же, связан с тем, что времени черт знает сколько, а никто из хозяев не удосужился его выгулять. На слове «хозяев» – не «хозяина» – Мингю снова улыбается, даже не думая эту улыбку подавить или стереть с лица собственной ладонью, проведя по губам. Потому что. Потому что почему бы и нет?

Он поднимает с пола футболку Чонхо, встряхивает ее, вешает на спинку одного из стульев. Хочет включить кофеварку, но та тарахтит, будто готовящаяся ко взлету ракета, – привычно, – поэтому вместо кофе он выпивает стакан воды и начинает собирать осколки чашки. Их не так много на самом деле, но Мингю все равно подметает в конце. Осторожно и максимально тихо высыпает все в мусорное ведро и какое-то время стоит над ним с глупым лицом. Эта чашка – как символ всего, во что он верил до того, как попасть в этот мир. Или, может, не так. Как все, во что он не верил.

И так необъяснимо тепло от понимания, что чашка разбита не им.

Под столом Мингю находит телефон Чонхо, который отлетел максимально далеко после того, как тот выронил его накануне. Трещин нет. Взвесив все за и против, он включает его, и смартфон мгновенно начинает трещать от оповещений, среди которых значится два пропущенных от Сонёля и один от Юбина. Мингю целую минуту гипнотизирует выплывшие сверху окошки, пока до него наконец не доходит, что времени почти одиннадцать утра. Они проспали универ.

– Бля-ядь, – тянет он и несется в комнату Мина.

Находит свой телефон на столе, и вот на нем все еще хуже: десять сообщений от Тэёна и миллион пропущенных от Сонёля. И дело вовсе не в том, что в Мингю внезапно ответственность взыграла, – просто он запомнил, что у Чонхо сегодня тест, сдача которого необходима для допуска к какому-то там экзамену. А сейчас тот дрыхнет, потому что будильник не прозвенел. Почему не прозвенел?

Времени ненавидеть себя не остается, поэтому Мингю с удивительной прыткостью бежит в другую комнату, подлетает к кровати, снимает с головы Чонхо подушку, под которую тот зачем-то занырнул, и начинает мутузить его.

– Вставай!

– Что ты делаешь? – На него смотрят сонными глазами.

– Универ. Проспали. Тест. Вставай. Бегом, – отрывисто отвечает Мингю, не прекращая манипуляций с подушкой, которую в итоге выхватывают.

Чонхо по утрам явно соображает лучше него, потому что ему хватает трех секунд и короткого взгляда в сторону настенных часов, после чего он подрывается с кровати и вылетает из комнаты. Мингю смотрит ему вслед и неожиданно для себя тихо смеется. И, однажды начав, уже не может остановиться.

Он смеется, подхватывая Куки на руки, чтобы успеть выгулять пса, пока Чонхо торчит в ванной, смеется, когда сгребает со стола кипу тетрадей в рюкзак, смеется, с головой ныряя в чужой шкаф в поисках какой-нибудь кофты, в которой в перспективе можно утонуть, и находит – огромный черный свитшот с капюшоном. Надевает его на себя, затягивает у шеи, чтобы видно ничего не было. Глупо выглядит, пожалуй, о чем и говорит взгляд Чонхо, который смотрит на него снизу вверх, забыв на мгновение про шнурки кед, с которыми копошился до этого.

Мингю обрывает свой тихий смех, когда с него снимают капюшон и оттягивают ворот. И только заметив легкий румянец на чужих щеках, до него неожиданно доходит. Все и сразу – прямо на голову. Чонхо надевает капюшон обратно на его голову и сам затягивает шнурки на шее потуже, не переставая легко и просто улыбаться, а Мингю пытается сориентироваться в пространстве, но даже автопилот сейчас подводит.

Это утро настолько абсурдное.

Мингю, проснувшись, первым делом почувствовал не игривых бабочек в животе, про которых поэмы слагают, а боль в заднице. А потом выяснилось, что они проспали. И он отпиздил Чонхо подушкой.

Утро абсурдное, утро скомканное, но Мингю по непонятной причине чувствует, что все вокруг него головокружительно контрастное, словно кто-то наконец-то подобрал верные настройки фотоаппарата и тот стал снимать с удивительной резкостью и идеальной фокусировкой. Весь мир вдруг стал таким четким – каждая деталь, каждая мелочь. То, как они вместе выбегают из здания, налетая друг на друга, как хаотично залезают за заднее сиденье такси, то, как Чонхо ржет над ним, когда Мингю чуть не захлопывает дверь с рюкзаком снаружи.

То, как его берут за руку, когда они быстрым шагом пересекают главные ворота кампуса.

Им не нужно ни о чем говорить. Не нужно обсуждать произошедшее, выяснять, что это значит и к чему ведет. И Мингю чувствует уверенность даже в этом – в том, что у него сейчас нет слов, которые он мог бы сказать, нет вопросов, которые он хотел бы задать. Потому что то, как он сжимает руку Чонхо в ответ, бросая долгий взгляд в его сторону, значит куда больше, чем все бессмысленные фразы, которыми они могли бы обменяться, не будь они собой. Но они все еще они, поэтому – рука в руке и улыбка на губах Чонхо. Потому что он – Мингю знает – чувствует то же самое.

– Давай, беги.

– Мы успели. Еще десять минут до начала теста.

Они стоят перед входом в здание факультета Мингю, все еще не разнимая рук. Мимо них проходят студенты, кто-то даже оборачивается, но Мингю нет до них дела. Он не хочет идти внутрь и думает послать все к черту. Пойти посидеть на паре с Чонхо, поглазеть на его сокурсников своими все еще немного сонными глазами. Усмехается, потому что знает, что не может – и так полдня коту под хвост.

(Чью жизнь теперь он пытается сохранить?)

Он глядит на Чонхо и откровенно теряется, когда наталкивается на его теплый взгляд. Мингю не помнит, когда в последний раз на него так смотрели. Мингю не помнит, чтобы на него вообще так смотрели. И это так странно и прекрасно одновременно.

Ведомый секундным порывом, он тянет Чонхо влево – в сторону невысоких кустов, где они с Сонёлем часто курили на перерывах. Думает, что тянет, потому что почти сразу они меняются местами и именно Чонхо обнимает его первым, едва спешащие на пару студенты пропадают с глаз. А Мингю думает, что все, конечная станция. Дальше уже некуда. В нем просто не хватит места на все эти чувства.

Кажется, он так думал и вчера.

Чуть сбоку подозрительно громко шуршат ветки, и они одновременно смотрят в сторону шума. Сонёль сидит на корточках с зажатой меж пальцев сигаретой, и из-под его руки торчит ветка. Поняв, что его присутствие раскрыто, он выдыхает дым, который, кажется, держал в себе секунд десять, и начинает надрывно кашлять.

Мингю давит в себе (которую по счету за сегодня?) улыбку и подходит к нему ближе. Достает из лежащей рядом на земле пачки сигарету и прикуривает с невозмутимым лицом. Чонхо смущенно смеется.

– Вы осквернили мои священные кусты, – выдает Сонёль, закончив выкашливать легкие; смотрит на них обоих через прищур.

– Ты их осквернил первым, устроив тут курилку, – отстреливает Мингю, выдыхая дым.

– Ладно, я пойду, – улыбается Чонхо и подходит к нему. Снимает капюшон с головы и приглаживает его волосы. Улыбается еще раз – одними глазами – и уходит, оставляя после себя воцарившееся неловкое молчание.

– Ты поэтому трубку не брал? – спрашивает Сонёль, докурив сигарету до фильтра.

– Мы проспали.

– А. Ясно.

Мингю немного напрягается, когда понимает, что ему избегают смотреть в глаза. И, честно говоря, то, что это именно Сонёль, заставляет насторожиться еще больше.

– Не думал, что вы… Ну, вот это. Я думал, ты все еще… Ну, то.

– Говори нормально. – Он тушит сигарету и смотрит на Сонёля до остервенения прямо, но тот лишь пожимает плечами:

– Это странно.

– Что странно?

– Не знаю, – уклоняется от ответа тот. – Нет, ты не подумай, меня это вообще никак не касается, но… Не знаю, – повторяет Сонёль, – это странно.

Сперва Мингю, признаться, хочет возмутиться, мол, а что ты заладил со своим «странно»? Хочет, но эта мысль так и остается всего лишь мыслью, а затем и вовсе обращается мыльным пузырем и громко лопается где-то внутри головы. Он не может злиться на Сонёля – не имеет права. Мингю для него – Мин. Мин, который Чонхо много лет был как младший брат. И если бы на его месте действительно был именно он, это, пожалуй, было бы странновато.

В аудиторию они заходят молча, и сначала Мингю кажется, что Сонёль сядет отдельно от него – хотя, казалось бы, какова причина? Тот выглядит хмурым и будто бы мрачнеет все больше с каждой секундой. Ломает свои брови под несуществующим углом, но все равно садится рядом, а Мингю с облегчением выдыхает. Юбин с Тэёном оба оборачиваются на них и яростно жестикулируют руками, а Мингю в ответ на их пантомиму только слабо улыбается и пожимает плечами. Ну да, проспал. С кем не бывает.

Они сидят точно рядом с окном. Он мало вслушивается в слова преподавателя, почти не смотрит на доску, сплошь исписанную формулами. Вместо этого Мингю во все глаза разглядывает пурпурное небо, по которому – он может поклясться – бегут волны. Он видит море. Бескрайнее и невообразимо глубокое. И такое красивое оно, море это. Почему он никогда этого не замечал?

От лавандовой бесконечности над головой все так же больно, но теперь почему-то и тепло. Настолько же ужасно в своей недостижимости, насколько и прекрасно. Как и все то, что он так хотел иметь в своей жизни.

(Хотел и получил.)

В горле немного першит, и Мингю отворачивается от окна, негромко кашляя в кулак. Першение усиливается, и он задерживает дыхание, пытаясь подавить новый спазм. Ничего не выходит – только слезы на глаза наворачиваются, – и он кашляет снова, чуть громче, чем до этого. Сонёль перестает писать в тетради и бросает в его сторону короткий взгляд. Мингю быстро-быстро моргает и кашляет, не открывая рта. Наверное, со стороны выглядит так, будто он сейчас задохнется.

– Ты в порядке?

Спазм сходит на нет, но перед этим заставляет Мингю кашлянуть в последний раз – оглушительно громко – точно в раскрытую ладонь. Он чуть сгибается при этом, но почти сразу выпрямляется, пряча руку под стол. Трет другой глаза и облегченно выдыхает.

– Поперхнулся, бывает.

Сонёль вздергивает брови и отворачивается, пробурчав что-то про воду в своем рюкзаке, а потом достает бутылку. Ставит ее на стол и переводит взгляд в сторону доски, а Мингю глядит вниз – на свою руку. Разжимает кулак так медленно, что успевает сто раз передумать за это время, но в итоге все равно смотрит на несколько смазанных пятен крови на пальцах. Горько усмехается.

(Получил и теперь расплачивается за это.)

Он засовывает руку в карман джинсов и как можно более незаметно вытирает ладонь изнутри, а потом все-таки прикладывается к бутылке с водой. Хваленого металлического привкуса на языке он не чувствует – может, совсем немного, – но не запить сухость во рту нельзя.

Мингю медленно закручивает крышку на бутылке, смотря прямо перед собой. Сначала головная боль, потом головокружения, затем кровотечение из носа. Теперь это. Ему не нужно напрягаться, чтобы установить прямую связь между всем этим. Ему не надо рисовать сложные схемы и строить теории с целью понять, почему это происходит и к чему может привести. Все ясно, как божий день.

Просто это не его мир. Мингю ему не принадлежит. И его отторгают как чужеродный организм.

Мингю не страшно почему-то. Он не боится падать в обморок каждый день, не боится захлебываться в своей крови. Может, даже умереть. Он не знает. Ему не страшно, ему – спокойно. От мысли, что он уже все решил для себя. От осознания, что, кажется, впервые в жизни он принял правильное решение. Все, чего он хочет сейчас, – быть рядом с Чонхо настолько долго, насколько сможет.

А еще вернуть Мина в этот мир. Способ есть – он уверен. И пусть придется перевернуть всю страну кверху дном, он не позволит второму себе подохнуть вот так. Быть может, они даже смогут узнать друг друга, побыть какое-то время рядом. Быть может, Мингю научит его курить, и они вместе будут сидеть на кухне, пока Чонхо в своей комнате готовится к очередному тесту. Быть может, они успеют снова съездить в коттеджный поселок и поваляться на поле дружной компанией: он, Чонхо, Тэён с Юбином, Сонёль. И Мин. Быть может…

Мингю тихо смеется, склоняя голову, когда понимает, что ему действительно не о чем жалеть. Всю жизнь жалел, но теперь он чувствует себя полным, как никогда до этого. И плевать, если он встретит свой конец, не дожив до тридцати. Это его выбор.

После последней пары Сонёль по привычке не идет курить, а куда-то утаскивает Тэёна с Юбином, с которыми Мингю не успевает перекинуться и парой слов. Он смотрит им троим вслед и чувствует легкую тревогу. Не успевает до конца погрузиться в это ощущение, потому что на плечо ложится чужая рука. Скользит выше, проводит пальцами по щеке и разворачивает его голову вбок.

Мингю смотрит в глаза Чонхо, который совсем близко. И улыбается.

– Что ты хочешь поесть? Мне заказать что-нибудь? Или в магазин сходить? – Чонхо копошится на кухне, когда они возвращаются домой.

Мингю включает кофеварку, давя в себе смех. О да, первая кружка кофе за день.

– Да успокойся, я сам могу сходить. Лучше иди грызи гранит науки, – он наблюдает за тем, как кружка наполняется черным кофе, – а то, не дай бог, завалишь следующий тест. Останешься без стипендии.

– Следующий только через неделю. – Чонхо опирается руками о столешницу рядом с ним, смотрит через прищур. – И, чтобы ты знал, я никогда не готовлюсь к тестам и всегда сдаю их на высший балл.

– Вундеркинд, я понял. – Мингю громко отпивает кофе. – Мне бы такие мозги.

Куки трется о его ноги и то и дело встает на задние лапы, опираясь передними о кухонные шкафчики. Смотрит таким просящим и тоскливым взглядом, будто на его глазах едят сочный кусок мяса. Мингю смеется и наклоняется, чтобы погладить пса.

– Знаешь, может… – Его рука замирает на пару секунд. – Может, мне на работу устроиться?

Чонхо едва не роняет чашку, которую осторожно брал с подставки кофеварки, но вовремя спохватывается. Лупит глаза, моргает несколько раз с глупым видом и разевает рот.

– В смысле?

– Я просто подумал, – Мингю выпрямляется, не сводя глаз с Куки и чувствуя себя предельно неловко, – что не могу и дальше покупать сигареты на твои деньги.

Ему в ответ молчат. Даже кофе из кружки не отпивают. Смотрят пронзительно ярко до вспышек на изнанке век и молчат.

– Около станции метро в кофейне бариста ищут, – говорит наконец Чонхо, – если ты вдруг серьезно хочешь…

Мингю улыбается и подхватывает Куки с пола. Прижимает к себе пса, который начинает слюнявить его рубашку, и смеется еще громче. Кто бы знал, что последние дни его жизни будут настолько яркими.

– Хочу, – он перехватывает корги поудобнее, – а еще хочу, чтобы когда-нибудь мы съехали с этой квартиры и сняли другую, поближе к парку с кроликами. И чтобы мы платили за нее сами.

Он не слушает, что ему говорят в ответ. Выбегает из квартиры, наспех подхватив поводок, который болтался на вешалке. А потом, когда Куки почти агрессивно выносится на улицу, минуя раздвижные двери подъезда, думает, что к черту этот поводок.

Они носятся по парковой зоне позади дома, пугая школьниц, возвращающихся домой после вечерних курсов, и Мингю ржет в голос, когда корги врезается в огромного хаски, начиная притворно-грозно рычать. Смех сходит на нет, когда выясняется, что хаски вообще-то девочка, а у Куки есть планы; он цепляет на корги поводок, без конца извиняясь перед пожилой дамой, а про себя думает, что какого черта. Захотелось вот псу – почему бы и нет.

Он покупает пачку сигарет и несколько минут стоит возле входа, раскуривая первую сигарету. Вспоминает, как совсем недавно стоял здесь так же. Куки, вцепившись зубами в его штанину, тянет вперед, а Мингю только смотрит вниз, случайно роняя пепел псу на голову, после поспешно стряхивая его на асфальт. Было, да. Стоял так же, да. Вот только тогда что-то было иначе.

(Наверное, все.)

Сиреневое небо все еще давит на душу. Закручивается спиралью где-то вдоль легких, проникает фиолетовым в вены и растворяется. Мингю дышит. Позволяет пурпурному вытеснять кровь. И думает, что так правильно.

– А ну жри картошку, – бузит Чонхо с порога, едва он успевает спустить Куки с поводка, – вот тебе твой сырный соус, поэтому жри.

Мингю стоит в дверях с пакетом деревенской картошки из макдака в одной руке и полувскрытым сырным соусом в другой руке и чувствует себя чертовски глупо. Зубами достает одну дольку картошки из картонной коробки и задается вопросом, когда он успел сказать, что любит именно сырный соус.

Он почти успевает раствориться в приятном «нигде», выпив половину банки пива и чувствуя тяжесть от съеденной картошки, которой почему-то оказалось слишком много для одного, как спокойствие нарушает дверной звонок. Чонхо лениво поднимает голову, которая лежала на его плече, и ставит фильм на телевизоре на паузу.

– Соседи?

– Не думаю.

Он идет в коридор, а Мингю стекает с дивана безвольной личинкой и со вздохом ставит недопитую банку пива на журнальный столик. Сейчас бы закинуться под завязку и спать лечь, честное слово. Или еще чего. Но это лучше без пива.

– Ты чего? – слышит он со стороны прихожей и сразу весь подбирается.

Как в компьютерной игре, где графика подвисает и жрет твоего героя пикселями, он наблюдает за тем, как в гостиную заходит Сонёль. Мингю – страшно. Ему пиздец как страшно становится, потому что он еще ни разу не видел настолько разъяренного выражения чужого лица. Он даже рот разинуть не успевает, как ему прилетает кулаком по челюсти с такой силой, что он едва не падает, в последний момент успев схватиться за спинку дивана.

– Ты, – тычет пальцем Сонёль, – мудак, – выдыхает он и хочет ринуться вперед, чтобы зарядить вторым кулаком, но Чонхо хватает его под руку.

Мингю трет пальцем расшибленную губу и ноющий подбородок, выпрямляется. Смотрит на чужое взбешенное лицо и хочет спросить, в чем дело, но стихает, едва видит в глазах Сонёля надрывное отчаяние, от души разбавленное неверием.

– Ты, блядь, – рвется тот вперед, но Чонхо крепко держит его, – убью тебя на хуй!

– Да успокойся ты хоть на секунду!

– А ну пусти меня, и я тут же успокоюсь!

– Чонхо, – мягко, но все равно отрешенно просит Мингю, – отпусти его.

Сонёль с раздражением выдергивает рукав рубашки из чужой хватки, тяжело вздыхает, раздувая ноздри. Мингю во все глаза смотрит на него, подмечая самую крошечную смену эмоций на его лице. От него отворачиваются, встряхивая обеими руками, и сочно матерятся куда-то в воздух.

– Если бы мог, прибил бы тебя на месте, – выплевывает Сонёль, стреляя глазами в его сторону.

– Почему? – с пустотой в голосе спрашивает Мингю, боясь ответа.

В него швыряют сложенный в несколько раз лист бумаги, который он не может поймать. Поднимает с пола и медленно разворачивает, пытаясь игнорировать дрожащие пальцы. И смотрит на ту самую фотографию зеркала, на которой изображены его первый официальный владелец и семья. То самое фото, что Тэён приволок, проторчав в библиотеке пару дней.

– Я с самого начала думал, что херня какая-то, а теперь выясняется, что… Вот это? – орет Сонёль. – Да как ты вообще мог?

– Мог что? – Мингю мнет в руках бумагу.

– Я думал, что мы друзья, – чужие глаза устремляются в пол, – а ты…

– Но мы, – он заикается, – но мы… Мы не…

Внутри когтями скребет настоящий монстр. Он елозит острым по легким и едва ли дает вздохнуть. Мингю хочет, очень. Но не может. Стоит только, комкая лист бумаги в руках, и хлопает ртом, молясь про себя, чтобы это просто было сном.

– Тихо, – Чонхо кладет руку на плечо Сонёля, – не бесись. – Но его ладонь резко скидывают.

– Все это время я думал, что с ума схожу. – Сонёль трет ладонью лицо. – Что я кретин и мне просто показалось. А потом вы… А потом вы начали вот это все! – Он со злостью отшатывается в сторону, едва замечая, как Чонхо наклоняется в его сторону. – Я столько раз внушал себе, что мне показалось, но… – Он стреляет взглядом в сторону Мингю. – В который раз я убедился в том, что никогда не ошибаюсь.

– И? – Мингю выпрямляется. – И что теперь?

– К черту ты идешь, вот что! – кричат ему в ответ.

– Угомонись, – он ступает ближе, хватая Сонёля под руки, но тот брыкается, – просто угомонись.

– Не трогай меня, ты, кусок…

– Угомонись.

Мингю не особо запоминает, сколько они стоят вот так – вполоборота. Он – крепко сжимая Сонёля в объятиях, а тот – подняв руки, будто в последний момент решив принять позу, чтобы залепить кулаком по лицу. Мингю сжимает руки еще сильнее и судорожно вздыхает. Чувствует запах лимона и сигарет. Жмурит глаза от невозможности заплакать, потому что знает, что так пахнет Сонёль.

– Эй, – бурчат ему на ухо, – а ну пусти.

Мингю отстраняется, пряча взгляд, и впервые в жизни жалеет, что не может становиться невидимым. Сонёль смотрит в пол, сжимая губы настолько плотно, что те попросту пропадают, и прикрывает глаза.

– Почему ты просто не мог сказать…

– Никто не должен был знать, – тихо отвечает Мингю, – это вышло случайно.

– Просто скажите мне, что это шутка. Я пришел сюда, чтобы мне сказали, что все это – шутка. – Голос Сонёля срывается, и он отворачивается.

– Это правда.

– Я ведь знал, что вы мне ни слова не скажете. – Сонёль резко оборачивается и наставляет на Мингю палец. – Потому что вы оба два долбоеба, что держатся только друг за друга. Мне пришлось… Господи, да мне пришлось Тэёна чуть ли не в унитаз головой макать, чтобы он заговорил. – Он медленно садится на один из стульев рядом с обеденным столом.

– С унитазом ты переборщил, конечно, – не к месту встревает Чонхо.

– Да иди ты, – огрызаются на него и склоняют голову. – Черт побери, все это время… все это время, блядь…

Мингю смотрит на чужое отчаяние и просто не знает, что делать. Что сказать. А еще не понимает, чем подобная реакция вызвана. Ведь они… Они с Сонёлем знают друг друга едва ли месяц. И этот факт теперь известен им обоим. Тогда почему человек напротив на составляющие рассыпается от осознания, что ему врали все это время? От осознания, что ему лгал совершенно посторонний человек? Кто Мингю такой, чтобы из-за его лжи желать взорвать половину города?

– Я не понимаю, почему, но, – он присаживается на корточки перед Сонёлем, – прости. Поверь мне, я ни разу не хотел тебя обидеть. Я просто… я просто должен был незаметно исчезнуть. И чтобы никто ничего не заметил.

– Ничего не заметил? – Сонёль усмехается. – Этот месяц – лучшее время за все два года, что я тебя знал. То есть… – он трет лоб и начинает истерически смеяться, – не тебя. Да, не тебя.

У Мингю вся жизнь куда-то проваливается. В самую бездну проваливается, потому что он смотрит на человека, от которого хотел скрывать себя до последнего – не потому, что Сонёль не имеет права знать, а потому, что искренне верил, что так будет лучше. А теперь перед ним сидят, на атомы рассыпаясь, и утверждают, что он – мудак. Мингю усмехается. И правда. Он – мудак.

Чонхо открывает бутылку какой-то приторной газировки, которую Мингю вообще-то хотел выпить сам (да, ему иногда тоже приторной дряни хлебнуть хочется), и ставит рядом с Сонёлем на стол. Тот без вопросов выпивает половину, хлопает глазами отрешенно, а потом смеется – настолько громко, что Мингю хочется зажать уши. Смеется и резко свой смех обрывает, втыкаясь острым взглядом в него до самого мяса. Мингю буквально чувствует, что несколько сантиметров до сердца осталось.

– Хорошо, что так вышло.

– Что?..

– Хорошо, – Сонёль крутит бутылку на столе, – что так получилось.

Мингю выпрямляется, краем уха слышит, как хрустят его колени. Смотрит на Сонёля так, будто это первый раз, когда они говорят, и он совершенно не одобряет его слов.

– Когда мы с тобой лежали на поле и ты начал разговор про другие Вселенные, – Мингю вздрагивает, когда встречается с чужим взглядом, – я вдруг подумал, что это самое правильное из того, что могло бы произойти. Так ведь и есть, да? Все, о чем мы говорили. – Сонёль опускает взгляд. – И мелкий Чонхо, и Тэён, который как контрастное нечто, и небо другого цвета… И мы с тобой, что встретились в самое сложное время, которое было в нашей жизни. – Он улыбается. – Я рад. Рад, что смог тебя узнать. Но это не отменяет того, что ты – мудак.

– Я тоже рад, – Мингю жмурит глаза, – что смог тебя узнать. – Он склоняется ниже и снова обнимает Сонёля, но в этот раз крепко настолько, что тот растерянно хрюкает. – Прости меня.

Прости, что игнорировал тебя, решив, что утонуть в темноте – это самый правильный исход. Прости, что не услышал тебя, когда ты кричал громче всего. Прости, что не смог спасти тебя – тогда, когда ты пытался спасти других в то время, когда спасать надо было тебя самого. Прости, что не был рядом и душой, и телом. Прости. Пожалуйста, прости.

– Прощаю, – тихо говорит Сонёль, елозя руками в его объятия. – Но взамен вы должны выложить мне все. Абсолютно все.

Мингю поднимает голову, чтобы посмотреть на Чонхо, который стоит в нескольких шагах от них, и спотыкается. Взглядом, мыслями, душой – всем сразу. Чонхо смотрит так, будто на его глазах с поля битвы забирают тела погибших, и выдержать это совершенно невозможно. Он моргает, разжимая пальцы, позволяя Сонёлю выпрямиться, и тычется плывущим взглядом в кафель. Равнодушно чувствует, как о его ноги трется Куки, и громко сглатывает. Не может себя контролировать совсем, но пытается.

Чонхо чувствует его целиком и полностью. Он чувствует то, что Мингю даже про себя подумать не успел. Это страшно – должно быть страшно. Но Мингю только кричать хочется – и отнюдь не от боли. Сонёль тискает бутылку дурацкой газировки, а он просто таращится на Чонхо так, словно прямо сейчас готов весь мир положить у его ног. И это так… непривычно.

Мингю переводит взгляд на Сонёля, рассматривает какое-то время его лицо: пряди красных волос, спадающие на лоб, короткие ресницы, прищуренные глаза и искривленный в ухмылке рот. Разглядывает и не может не улыбнуться грустно в ответ с едва слышным на губах:

– Что ты хочешь знать?

5

– Это все просто не имеет смысла, – повторяет Сонёль уже, кажется, в пятый раз.

Он вертится перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Чонхо стоит рядом у стены, устремив немного усталый взгляд в потолок. Мингю чувствует укол совести – не ему пришлось вещать последние минут пятнадцать без перерыва, ибо сам он стыдливо капитулировал, отдав предпочтение бутылке с сидром и лишь изредка вставляя свои комментарии. Между делом даже успевает отправить сообщение Тэёну всего с одним словом – «говнюк», на что в ответ получает стикер с плачущим котом.

– И тем не менее привет, – подает он голос, полулежа на кровати со спущенными на пол ногами, и поворачивает голову, глядя в затылок Сонёля. – Лучше не ищи во всем этом смысл, потому что его, скорее всего, просто нет.

Тот оборачивается, но в глаза смотрит Чонхо – не Мингю. Они молча говорят взглядами секунд пять, после чего Чонхо улыбается.

– О чем ты? – Сонёль плюхается на кровать. – Смысл есть у всего, что происходит. А уж у такого и подавно.

То ли небольшая доза градусов свою роль сыграла, то ли осознание, что его больше не обманывают в лицо, но от недавней злости Сонёля не осталось и следа. Не то чтобы Мингю мог похвалиться тем, что знает этого человека достаточно долго, но за все это время успел понять, что они слишком уж схожи в своей черте воспламеняться как чертова спичка по несколько раз на дню. Проблема в том, что мелкой деревяшки не хватает на то, чтобы долго гореть, и это ведет за собой стремительное затухание. И крошащуюся сажу на пальцах, которую только о штаны и вытереть. Забыть, как страшный сон.

– Давно ты… ну, догадался? – Мингю поднимается с кровати и садится рядом.

– Сказал же уже, что почти сразу. – Сонёль улыбается. – Но сначала списал все на твою внутреннюю драма квин. Точнее, не на твою, а… Черт, это сложно. – Он натянуто смеется. – В общем, думаю, ты и сам знаешь, что другой Мингю был сам не свой последнее время. Я решил, что это такие вот крутые изменения в человеке произошли. Но потом все так резко схлопнулось, и…

– Схлопнулось?

– Ну, посыпалось. Апогеем стало… – Сонёль замолкает и многозначительно проводит указательным пальцем черту в воздухе от Чонхо до Мингю и обратно несколько раз. – Вот это все.

Мингю решает не уточнять. Не спрашивать, имеет ли он в виду сегодняшнее или то, что было в загородном доме. Крылась ли главная причина в поведении Чонхо по отношению к нему или наоборот. Спрашивать нет смысла, потому что все и так ясно как божий день. Ему об этом говорили и Тэён, и Юбин. По-своему говорили и вроде как про разное, но исход все равно один.

Мингю хорошо разбирается в отношениях других людей, но если дело касается его самого, то это сразу как темный лес без единой тропинки под ногами. Это как тыкать пальцем в небо в попытке продырявить им верный ответ. И все равно ведь не попадешь туда, куда надо. А потом находится кто-то, кто хлопает по плечу со словами «Ну ты и дурак, глаза-то разуй».

– Ты молодец, – говорит Сонёль. – Я бы с места не сдвинулся, не разобравшись во всем от и до, а ты уже на следующий день сидел со мной в кустах курил. Иногда плыть по течению не так уж и плохо.

Доплавался, Мингю думает. Так доплавался, что уже и возвращаться не хочет. Только сейчас вдруг с головой начинает накрывать осознанием, что он успел пустить здесь корни, въелся ими в чужое место, сам того не хотя. Вокруг уже травка растет, цветочки цветут. И так не хочется землю ворошить, корни свои выдирая, кто бы знал. Получится ли?

Сонёль поднимает с пола скомканный скан старой фотографии зеркала, соскользнувший с покрывала, и разворачивает бумагу. Явно сам же ее и помял, а сейчас зачем-то разглаживает, рассматривая близко-близко, щуря глаза.

– А вы в курсе, что здесь другое зеркало?

– То есть как – другое? Это точно то же самое зеркало. – Чонхо выхватывает у него бумажку.

– Не, ты глянь внимательно. – Сонёль встает рядом с ним и тычет пальцем. – На этом зеркале стебли на раме в другую сторону заворачиваются. И птицы как будто меньше.

Мингю подрывается с кровати, заглядывает Чонхо через плечо. Ровно три секунды напряженно рассматривает зеркало на фотографии, переводит взгляд на то, что стоит в комнате. Обратно на фото. И думает, что не зря Юбин говорил, что Сонёль всегда подмечает те детали, которые от взглядов остальных чаще всего ускользают.

«Новый ты мне нравишься. Всегда бы так».

(Ненавистные черты для кого-то стали любимыми.)

(И этот кто-то разглядел за всей шелухой человека.)

(Самого настоящего.)

– В голове не укладывается, что мы сразу не заметили. Терлись ведь с этой фотографией постоянно, но… – Чонхо замирает у зеркала и поднимает лист, начиная сравнивать резной узор рамы более дотошно. – Они действительно разные. У нас другое зеркало. – Он оглядывается на Мингю. – Они похожи почти как две капли воды, но…

– Получается, что их два? Или, может, вообще несколько? – Сонёль проводит ладонью по стене рядом с рамой, а затем пытается ее подцепить пальцами. – Его можно снять? Или оно намертво прибито?

– Без понятия, мы ни разу не пробовали. Но зачем?

– А вдруг там сзади что-то написано? Типа «Оставь надежду всяк сюда входящий» или что-то в таком духе. Вам ни разу такая мысль в голову не приходила?

Мингю стоит деревом и чувствует себя до того глупо, что самое время записать этот момент в список самых неловких в его жизни. Правда ведь – не приходила. Он думал о чем угодно, о ком угодно, но никак не об этом, и в итоге те же Тэён с Юбином сделали больше него. А Мингю что? А Мингю в межгалактическом пространстве утонул без шанса на лишний вздох. Слишком погряз в своих сомнениях, боли. В себе самом. Но сколько раз ему протягивали руку? Сколько раз он отталкивал ее?

– Кажется, оно на петлях висит. Помогите мне.

Сонёль встает сбоку, крепко обхватывая раму, и Чонхо мгновенно встает с противоположной стороны.

Мингю наблюдает за тем, как они приподнимают зеркало, которое после бухается обратно на пол и чуть не летит вперед, но он подскакивает ближе с выставленными руками. С досадой кряхтит, ибо поздновато спохватывается и ему прилетает точно по носу.

– Мы его вообще сможем обратно повесить?

– Ой, да к стене прислоните, и дело с концом.

– Ну? Есть там что-нибудь? – вклинивается Мингю, который в двух шагах от того, чтобы навернуться назад.

Сонёль возится сбоку, и он видит, как тот заглядывает за зеркало. Молчит несколько секунд, не двигаясь даже, а после выныривает обратно, доставая из заднего кармана телефон. Чонхо приподнимает брови и тоже смещается вбок, чтобы посмотреть, есть ли что-то на обратной стороне зеркала.

– Там что-то написано, – оповещает их Сонёль, – но я без понятия, что это значит. Будем надеяться, что переводчик сам определит эту непонятную латиницу.

Это странно. Мингю не помнит, чтобы с обратной стороны была хоть одна буква: он собственными руками тащил такое же зеркало когда-то давно из кладовки в гостиную. Но он тогда был лицом к отражающей поверхности. Да и… обратил бы он внимание на такое тогда? Вот уж вряд ли.

– Бред какой-то, – качает головой Сонёль, – там две короткие строчки, и вторая почти стерлась. Может, из-за этого… Но переводчик говорит, что это латынь.

– Я хочу посмотреть, – просит Мингю, и Чонхо мягко отталкивает его в сторону, вставая на его место.

Поверхность зеркала сзади шершавая и выглядит очень старой. Где-то виднеются короткие царапины и следы от мела. Он поднимает голову и упирается взглядом точно в две выцветшие короткие фразы, написанные то ли графитом, то ли углем. Одна – красивым крупным почерком с витиеватыми буквами, другая – значительно меньше, корявая и косая, будто ее подписали снизу впопыхах. Пытаясь понять, как переводится первая, он сразу же узнает вторую. Видел уже однажды.

– Давайте поставим его обратно. – Он выпрямляется.

Они максимально аккуратно прислоняют зеркало к стене, после чего Сонёль возвращается к терзанию своего телефона, который, судя по всему, не выдает ничего вразумительного.

– Маяки Вселенной, – говорит Мингю, наблюдая за ним.

– Что?

– Маяки Вселенной, – повторяет он, встречаясь взглядами с Чонхо. – Это перевод.

– Откуда ты знаешь латынь?

– Я не знаю, – он натянуто улыбается, – то есть… не совсем. Ходил на курсы в универе для расширения кругозора. Я много чего изучал в то время. Хватался за все подряд. А потом… Потом не до того стало, в общем.

– О каких маяках вообще речь? – продолжает Сонёль. – Если имеются в виду зеркала, то…

Мингю не слышит, что он говорит дальше. Он не может оторвать взгляда от Чонхо, и внутри все переворачивается, раз за разом, снова и снова. Это как тысячу вечеров подряд задергивать шторы, игнорируя закат, не давать своим глазам впитать всю палитру цвета, разлитую на горизонте, а потом вдруг остановиться, выйти на балкон. И заплакать от осознания, что картина, которую небо рисует перед тобой, до боли прекрасна. И она была такой всегда. Ты просто не замечал – не давал себе замечать.

Маяки Вселенной, значит.

Чонхо – маяк его Вселенной.

«Смысл есть у всего, что происходит», – сказал Сонёль. Нет, Чонхо вовсе не главная причина того, что Мингю оказался в этом мире. Он просто – причина. Вообще всего.

Перед тем, как уйти, Сонёль долго обнимает его. Правда – это действительно длится слишком долго, да настолько, что Чонхо позади начинает недовольно бухтеть, после чего обнимашек отвешивают и ему. Мингю не может не улыбаться, наблюдая за чужим удивленным лицом, а потом – глядя на Сонёля, который не прекращает болтать, рассуждая не то о зеркале, не то о надписях на нем, не то о том, что Тэён «все-таки не промах, мне было слишком тяжело заставить его все рассказать».

Он уходит, оставляя после себя едва ощутимый запах лимона и все еще звенящее в воздухе «Дурак ты все-таки». Мингю еще долго стоит возле входной двери, привыкая к этому странному чувству в груди. Что все правильно. Что все именно так, как должно быть. Что вокруг него именно те люди, в которых он нуждался половину вечности.

– Как думаешь, что это значит? «Маяки Вселенной», – спрашивает Чонхо спустя пару часов, выдергивая Мингю из полудрема.

Он оборачивается на него через плечо и вздыхает. Честно отвечает:

– Без понятия.

– Знаешь ведь, для чего созданы маяки, да? Чтобы указывать морякам путь. – Чонхо поворачивает голову в его сторону, а затем ложится набок, просовывая одну руку под подушку. – Может, в этом весь смысл?

Мингю смотрит в потолок, медленно моргая. Спать хочется ужасно, но в то же время расхотелось совершенно.

– Не думаю, что маяки – это зеркала, – продолжает Чонхо.

– А что тогда?

– Я бы сказал, что маяк – это ты. Потому что ты указал мне путь.

Мингю садится на кровати, смотря на него потрясенным взглядом. «Все же наоборот!» – хочется орать ему, но он просто молчит, кусая нижнюю губу. Наверное, это выглядит так, будто он в двух шагах от того, чтобы расплакаться или еще чего, потому что Чонхо тоже садится. А Мингю думает, что все, вот это – точно предел.

(А может, его просто не существует.)

Синий и фиолетовый – грань нереального и запредельного. Трансцендентное и непостижимое. Прямо как то, что два таких человека, как они, вдруг оказались рядом. Прямо как то, что они приняли не только друг друга, но и тот факт, что принадлежат совершенно разным мирам.

Мингю принял, правда. Все совершенно. Кроме того, что у него не получится быть рядом так долго, как ему хочется.

– Tempori parce. – Он подтягивает к себе ноги и обхватывает колени. – Там была вторая фраза, приписанная снизу. Она означает: «Береги время».

Береги время.

Он не смог. Он не ценил. Он убегал – кажется, столько, сколько себя помнит. А теперь, когда жизнь подобна песочным часам, ему хочется поверх сердца шрамами набить каждую секунду. И никогда не забывать.

Этот обмен действительно не случайность. Это подарок судьбы – и пусть звучит глупо. Это – путешествие вслед за светом маяка, который Мингю сначала назвал кометой. Он смотрит на Чонхо и думает, что да. И комета, и маяк, и вся чертова Вселенная в придачу.

– Люди не умеют беречь время, – тот блестит глазами в темноте и улыбается, – слишком поздно спохватываются. Мы часто осознаем ценность многих вещей лишь после того, как теряем их.

– Именно так.

– Знаешь, – Чонхо резко меняет тему, спрыгивая с кровати, и включает верхний свет, – вся эта история с Сонёлем дала мне понять, что я не хочу ничего от тебя скрывать. Поэтому… – Он подходит к письменному столу и выдвигает средний ящик; копается в нем какое-то время, после чего достает пачку конвертов. – Можешь прочитать. – Он возвращается обратно на кровать.

Мингю таращится на кипу писем максимально большими глазами, сразу понимая, от кого они, ибо слишком уж живы в памяти те строки, что он, можно сказать, украл, потому что никакого права не имел их читать.

– Я не буду.

– Там ничего криминального.

– Чонхо, – сурово роняет Мингю, – я не буду читать эти письма. Это та часть твоей жизни, в которую я не имею права лезть. Это слишком личное. Да, знаю, что уже влез, но… Там было другое. – Он отводит взгляд.

– Я не против, если ты прочитаешь, – настаивает Чонхо.

– Не буду.

– Ладно, – сдается он, – тогда я сам расскажу.

– Не хочу ничего знать, – возмущается Мингю, выдергивая из-под него плед и отворачиваясь к окну.

– Ты что, ревнуешь?

Он оборачивается с предельно кислым лицом, которому вообще-то хотел придать возмущенное выражение, но вышло, видимо, не очень, ибо Чонхо тихо смеется и качает головой.

За окном шумит ветер. Обещанный в прогнозе погоды шторм задевает их лишь краем. Сильный ливень начался резко, но закончился еще до того, как Мингю докурил последнюю перед сном сигарету на балконе. И он не знал, плохо это или хорошо. Чувствовал (предательское) спокойствие, глядя на срывающиеся последние тяжелые капли и щелчком отправляя окурок в полет.

– Ты как-то спрашивал у меня, жалел ли я когда-нибудь о чем-то, – осторожно произносит Чонхо, а Мингю хочется опять выйти покурить. – Я не был до конца честен. Потому что когда-то давно… Я жалел, очень сильно. Это в прошлом, и сейчас мне кажется, что хорошо, что все сложилось так, как сложилось, но иногда я думаю… А как бы все было? Как бы все было, скажи я тогда другое, сделай другое. Я так и не смог найти ответ, но это уже неважно, пожалуй. Потому что все решения в прошлом привели меня туда, где я есть сейчас. И мне нравится это «сейчас».

Мингю обреченно вздыхает, садится и разворачивается так, чтобы сидеть к Чонхо лицом. Упирается подбородком в правое колено и поднимает неуверенный взгляд. Ему тревожно от этого разговора. Тревожно и волнительно одновременно, потому что… Нет больше границ. Правда – никаких. Мингю знает, что, что бы Чонхо ни сказал, он примет это целиком. Мингю знает, что, что бы ни сказал он сам, Чонхо примет это в ответ.

В не до конца закрытое окно на балконе ударяет очередной порыв ветра, заставляя стекло дребезжать.

– Причина, по которой меня так задела ситуация Мингю и Тэёна… – Чонхо запинается, поджимает губы. – Главная причина в том, что я сам был в похожей ситуации. Я сжирал себя изнутри слишком долго, и, если бы не Мингю, который всегда был рядом, я попросту бы загнулся. И когда он… – Чонхо замолкает на несколько секунд, подбирая правильные слова. – Я увидел в нем прошлого себя, знаешь. И не мог смириться с мыслью, что ему тоже приходится проходить через осознание, что человек, которого ты любишь, не любит тебя в ответ. И никогда не полюбит. Я был так зол на Тэёна, боже. – Он коротко смеется, чуть опуская голову.

Чонхо придвигается ближе и немного вытягивает вперед ногу – так, чтобы касаться его щиколотки. Мингю тихо мычит, давая понять, что слушает, а сам пока ничего не может сказать.

– Года четыре назад, когда я был в старшей школе и выбирал себе универ для поступления, катаясь в свободное время по всему Сеулу, я случайно попал на открытую лекцию в Ёнсе, которую вела студентка старших курсов. Сказать, что я был впечатлен, – это ничего не сказать. Та девушка меня поразила. Любовь с первого взгляда, все такое. Ты знаешь, как это бывает.

Мингю хочется сказать: «Не знаю», но он молчит, опуская голову ниже, чтобы спрятать в сгибе локтя всю нижнюю часть лица. Медленно моргает, разглядывая пальцы Чонхо, которые теребят низ длинной футболки. Нервная привычка. Он знает.

– Вот так я и поступил в Ёнсе. И Мингю следом за мной, когда с Сеульским не вышло. Та девушка стала моей сонбэ[3], она как раз перешла на последний курс. Я боялся, что на этом она закончит свое обучение, но она пошла в магистратуру, и… Мы общались. Много. Часто сидели в библиотеке вместе, она помогала мне с заданиями. Потом гуляли до ночи, даже в выходные встречались. Стали близки вроде как. – Чонхо неловко улыбается. – Она потрясающая. Как я тогда думал. Столько талантов – и все в одном человеке, интересный взгляд на жизнь, много амбиций, страсть ко всему, чем она занималась. Я был просто по уши. Но понимал, что… Ты всегда понимаешь такие вещи, знаешь. Что с другого конца эту чертову красную ленту никто никогда не возьмет. И тебе надо просто отпустить и забыть. А Мингю ругался вечно, ибо видел все. Говорил, что я дурак полный, что надо все сказать и перестать себя изводить, а я просто не мог.

Мингю думает, что ему должно быть больно все это слушать. И ему правда больно. Но не потому, что все эти слова наносят рану ему, – потому, что они ранят Чонхо. Потому что все, о чем он говорит, – одна большая рана, которая едва ли успела покрыться коркой. Мингю поднимает голову и пытается поймать чужой взгляд. Не выходит.

– Два года назад она поступила в аспирантуру в Штатах и уехала. Она уехала, а я так и не смог ничего ей сказать. – Чонхо протягивает руку и начинает сгибать уголок письма, которое лежало верхним на стопке других. – Накануне ее отъезда мы часто ходили на Сорэсом. Говорили о будущем, планах, мечтах. Я хорошо помню те несколько дней, когда мы вечерами напролет сидели на том берегу, пили пиво и много смеялись, хотя мне тогда смеяться не хотелось совсем. Мы часто общались по Сети потом, раз в месяц посылали друг другу письма от руки. И я всегда жалел, что не сказал ей тех слов до того, как она уехала. А потом в какой-то момент… я просто сломался.

В комнате слишком тихо. Ветер на улице прекращает терзать окна и исчезает, будто до этого не пытался выбить стекла. Мингю молчаливо скребет почти зажившую царапину на руке, которую несколько дней назад ему поставил Куки. Отдирает корочку, смотрит на яркий красный след под ней, вздыхает. Так и с людьми, да? Теми, что находят себе место в твоем сердце, а потом берут и исчезают.

– Я перестал ей отвечать, удалился из всех соцсетей, где была она. Хотел попробовать как-нибудь… Как-нибудь дальше жить, что ли. Думал, что больше так продолжаться не может.

– Почему ты не сказал ей о том, что чувствуешь? – И это первое, что произносит Мингю за все это время.

– Боялся разрушить то хрупкое, что у нас было. – Несмело улыбается Чонхо. – Прямо как Мингю. А потом… А потом как Тэён.

– Ты все еще ее любишь? – И от этого вопроса не больно. От него не щемит в груди, от него не хочется злиться или вопить что-то несуразное. От него просто… спокойно.

– Знаешь, говорят, что ты можешь адекватно оценить свои чувства только после того, как они пройдут. И сейчас я могу сказать, что это были сильная влюбленность и восхищение. Она была для меня примером для подражания. Но любил я не ее, а идеальный образ внутри своей головы. Теперь же я понимаю, что любовь – это не когда ты слепо любишь абсолютно все в другом человеке, а когда видишь его недостатки и признаешь, что они тебя бесят временами. – Чонхо немного поднимает ногу и пихает его; начинает тихо смеяться. – Когда ты принимаешь не потому, что любишь, а любишь потому, что принимаешь. – Он смотрит Мингю прямо в глаза. – Когда понимаешь, что человек перед тобой идеален в своей неидеальности, и именно это делает его тем, с кем ты хочешь быть рядом.

У Мингю внутри небеса задыхаются. Голубое меркнет, становится сиреневым. Сиреневое тлеет, уступает место чему-то без оттенка. Там уже нет никакого цвета. Лишь звуки одни. Тук-тук. Размеренно. Как биение сердца напротив.

Он подрывается с кровати, сопровождаемый чужим растерянным взглядом. Выбегает в гостиную и быстрым шагом идет в комнату Мина. Куки, лежавший рядом с диваном, поднимает голову и тихо гавкает ему вслед. Мингю бросает на него быстрый взгляд и улыбается. Ему так тепло и странно внутри сейчас. Ему глупости делать хочется как никогда в жизни. Ему хочется безрассудства и в небо самое растерянным криком, потому что все это ново, все это слишком непривычно, этому не получается дать названия. Оно просто есть. И оно горит костром под ребрами, выше и выше, до сердца самого. Дымом в трахею. Вместо воздуха.

Мингю выдвигает нижний ящик чужого письменного стола, шарится в рисунках, которые за все это время успел почти наизусть выучить. Мин красиво рисует. Мин красиво видит тех, кого любит. А Мингю… Мингю, не глядя, выхватывает одну из тех атласных лент, которые скомкано валяются на самом дне (для украшения рисунков, наверное), и бежит обратно.

Чонхо сидит на кровати вполоборота, встречает его все таким же растерянным взглядом. Мингю забирается на кровать, глотает дым от горения собственного сердца и тянется вперед. Повязывает один конец атласной ленты на чужое запястье и отползает как можно дальше. Берет другой конец и крепко сжимает в своей ладони.

В душе разгорается новая галактика в форме бабочки. Она взмахивает крыльями легко и будто бы дает начало урагану. У Мингю много что бушует внутри в тот момент, когда он сминает конец темно-фиолетовой ленты и смотрит Чонхо в глаза. Чувствует себя глупым и наивным, как никогда в этой жизни. Но хочется кричать. Просто кричать от осознания, что еще секунда, мгновение – и его просто не станет. Потому что так ярко. Так много. Внутри – много. Не море, не океан, не галактика. Там нечто без конца и края. И оно такое живое – живое настолько, каким Мингю не был за все двадцать пять лет своей жизни.

– Ты сказал, что красную ленту с другого конца никто не держит, – говорит он тихо. – Она не красная, но… – Мингю тянет блестящую ткань на себя, заставляя Чонхо чуть податься вперед, – но я держу. Я.

На чужом лице – растерянность и болезненное неверие. Чонхо медленно моргает, слегка приоткрыв рот, будто в попытке выдавить из себя несколько слов. Молчит. Смотрит только куда-то дальше, чем в душу. Мингю прикрывает глаза, потому что его просто не хватает. Глаза прикрывает, но все равно чувствует, как на него давит теплом, светом, жизнью. Кожей чувствует и тем, что, как он думал, уже давно перестало быть сердцем. Но оно все еще. И даже больше.

Мингю встревоженно открывает глаза, когда чувствует, как лента в его ладони натягивается, хочет выскользнуть. Видит, что Чонхо перекручивает руку, перехватывая темно-фиолетовый атлас, и дергает на себя. Инстинктивно движется следом за ней.

Они встречаются на полпути, и Мингю хочется кричать. Так много чего кричать хочется. «Я рядом», «Я останусь», «Я не уйду». Так много слов и так мало воздуха. Так много смысла и так мало времени, чтобы сказать все, что так хочется. Так много Чонхо и так мало самого Мингю, потому что его не хватает на все, что он чувствует.

Он обнимает так, будто все это впервые и навсегда, игнорируя возобновившийся шум ветра за окном. Стекла звенят и замолкают. Шторм окончательно минует город. Но он не минует их двоих.

Утром Мингю сидит в ванной чересчур долго. Включает душ еще сильнее, чтобы перекрыть все остальные звуки, и в третий раз склоняется над унитазом, позволяя остаткам недавнего завтрака скрыться в канализации. Вытирает рот и морщит лицо, когда понимает, что на руке остается красное. Желудок болит так, будто в него запихнули килограмм горящих углей, но Мингю стоически игнорирует это ощущение. Нажимает на слив, чистит зубы два раза и пьет воду прямо из-под крана.

«Маяки Вселенной».

У Мингю маяков в жизни никогда не было. Не было даже желания выжить вопреки всему. Было лишь тупое «надо» – не потому что хочется. Он чувствует на своем затылке призрачный взгляд Тэёна, которого не видел уже почти месяц. Взгляд тяжелый, в волосы зарывается и ниже стекает. Взгляд говорит: «Услышь меня хоть сейчас». Мингю слышит. Он слышит и думает, что многое бы отдал за то, чтобы снова просто постоять с Тэёном рядом, выкурив сигарету-другую.

Тэён – дурак. Тэён не моет руки после жирной пиццы, постоянно обнимает Мингю, хотя тот терпеть этого не может, курит противные крепкие сигареты и ругает горький американо, кидая в него после этого несколько кубиков сахара. Тэён – дурак, но всегда видел то, что Мингю пытался спрятать за самыми надежными барьерами, которыми можно было останавливать внутреннее кровотечение. И Мингю знает, что ему бы даже рассказывать ничего не пришлось, потому что его бы поняли сразу, молча, без единого слова – после первого же тяжелого выдоха вперемешку с сигаретным дымом.

Мингю продолжает думать о Тэёне, когда все-таки выходит из ванной. Потому что понимает, что может его больше никогда не увидеть. Понимает, но думает вдруг, что это… нормально. И Тэён бы принял это. Сказал бы, что «ты дурак», конечно, но принял. Не принял бы он только то, что Мингю решил просто-

отпустить.

То, что с ним происходит, – просто отпустить. Потому что Мингю все равно. Ему плевать, чем все это закончится для него. Он хочет лишь «Я рядом» до тех пор, пока не захлебнется.

На рюкзаке Чонхо сзади в несколько оборотов повязана темно-фиолетовая лента. Он улыбается, застегивая широкую кофту, приглаживает растрепанные волосы Мингю.

«Береги время».

Мингю хочет беречь. Но больше всего – Чонхо.

6

– Да.

– Нет.

– Да!

– Нет!

– Да угомонитесь оба, – не выдерживает Сонёль, плюхаясь задницей прямо на траву. – Надоело вас слушать уже.

Мингю усмехается и чиркает зажигалкой. Не то чтобы его так уж раздражал тот факт, что Юбин с Тэёном не прекращали спорить все утро, но сейчас уж очень хотелось просто посидеть в комфортной тишине и спокойно покурить. Перерывы между парами вообще-то для того и предназначены.

– Но разве ты сам так не считаешь? – возмущается Тэён. – Мы должны вернуться в библиотеку и попробовать найти что-то еще.

– Мы там все перерыли вверх дном. Если и нужно искать, то уже в другом месте, – фыркает Юбин.

– Соглашусь, – кивает Сонёль.

– Мы вполне могли что-то упустить. И ты знаешь, что я лучший в поиске нужной информации, – тычет в него пальцем Тэён, а потом подходит ближе и бесстыже крадет сигарету из приоткрытой пачки.

– Знаю, что лучший. Но после меня, – улыбаются ему в ответ.

– А ты что думаешь? – Юбину тоже надоедает стоять; он садится рядом с Мингю и смотрит на него в упор, заставляя растеряться от неожиданности.

– Я… Не знаю. – Он пожимает плечами и медленно выдыхает дым, надеясь, что за ним скроется его лицо, не давая разглядеть смену эмоций.

Мингю понимает, что сейчас – именно сейчас – ему нужно быть предельно откровенным с этими людьми, но он все равно не может. Не может просто швырнуть бычок куда-то себе за спину и с невозмутимым лицом заявить, что не так уж его и заботит его собственное возвращение восвояси. Что сейчас важнее выяснить, как вернуть Мина в его мир. А сам Мингю… Он справится. Всегда справлялся же.

Возможно ли нахождение двух (почти) одинаковых людей в одном мире? Есть ли вообще способ понять принцип работы зеркала? Все, что Мингю знает сейчас, – то, что зеркал, оказывается, два. И что их создатель владел латынью. И чувство такое, что, как ни бейся, истины не раскрыть, штудируя книги, интернет, чужие воспоминания. Сути не познать, если гоняешься за нею, будто голодный волк. Но сказать это вслух не хватает духу.

– Мне кажется, у нас достаточно зацепок. – Сонёль тушит сигарету о землю, покрутив бычок пару раз туда-сюда. – Я подумаю, что можно сделать.

– Спасибо, – вырывается у Мингю прежде, чем он осознает, насколько на самом деле благодарен. – И вам, – он смотрит на Юбина с Тэёном по очереди, – тоже спасибо.

– Ого, – удивляется Юбин, – даже не думал, что будет настолько приятно от тебя это услышать.

А Мингю ловит ускользающую мысль, что за следующие несколько дней он скажет это еще не раз.

Чонхо громко чихает, заставляя его подпрыгнуть от неожиданности. Немного пепла падает на пол балкона, и Мингю недовольно морщится на смазанную серую кляксу внизу. Дождь сегодня идет с перерывами, но метко, стеной ливня, под который они попадают на пути к метро. Кафель на балконе сырой, потому что кто-то так и не научился закрывать за собой окно.

– Я точно не усну сегодня, – говорит Чонхо, шмыгая носом.

– А тебе никто и не даст спать, – усмехается Мингю, а следом спохватывается: – В смысле, я думаю, что сегодня ночью получится связаться… Ну, с нашими. Вот.

– Вот. – Повторяют за ним и начинают смеяться, а у Мингю пазл за пазлом внутри дохнет что-то. Или наоборот – оживает. Так сразу и не понять.

Он не сможет теперь. Без Чонхо – не сможет. Он как источник вечной жизни, который он (не) искал много лет. Он будто свет далекой звезды, что действительно – маяк.

(Если во Вселенной и есть маяки, то Чонхо точно один из них.)

– Поедешь со мной в Пусан в эти выходные?

Мингю отвечает на взгляд напротив и думает, что нет никакого смысла спрашивать. Не то чтобы у него нет выбора. Дело, скорее, в том, что он поедет с этим человеком куда угодно. Он ради него вот аж в другом мире оказался. Эта мысль выбивает почти докуренную сигарету из пальцев, и та, подхваченная сильным ветром, летит с балкона по рваной траектории, словно подстреленная птица.

– Поеду. Ты же знаешь, что поеду. – Мингю смотрит вниз, надеясь, что окурок не прилетел кому-нибудь на голову, и достает из пачки новую сигарету. – Я так-то сам и предложил, потому что… Ну, я говорил.

– Если бы не ты, – Чонхо забирает у него сигарету после первой затяжки и подносит к своим губам, – я бы никогда не решился на это. Более того – даже бы не задумался. Поэтому… Не знаю. – Он затягивается и странно усмехается; будто рад и расстроен одновременно. – Кажется, я уже говорил, но скажу еще раз. – Мингю смотрят в глаза предельно честно и искренне. – Я рад, что ты здесь. Спасибо. Спасибо, что ты тут.

Мингю сказать что-нибудь в ответ хочется больше, чем сделать. И хочется настолько, что от слов, которые давно обрели жизнь в сердце, больно становится, их невозможно внутри держать. Их хочется на перья солнцем выплеснуть и взлететь высоко-высоко. До самого сиреневого неба.

Но каждый раз, когда он говорил это, самые дорогие ему люди исчезали. Просто растворялись в нем же, становились воспоминаниями. Теряли ощущения, запахи. И ничего почти не оставалось под конец. Лишь сожаления, рваные картинки и горькое «почему» на выдохе. Мингю страшно. Страшно, что это может произойти вновь. Лучше бы он исчез сам.

(Но ведь так и будет.)

– Я… – Он забирает сигарету обратно и легко улыбается, переводя взгляд на пурпурную Сеульскую башню вдали. – Я тоже рад, что я здесь.

Что я с тобой.

Что с тобой именно я.

– Да ладно? – Чонхо приближается к нему с ехидным выражением лица; так и хочется щелкнуть по носу. – А сначала совсем по-другому говорил.

– Кто знал, что так будет. – Мингю все-таки делает это, на что получает обиженный взгляд. – И, к слову… Есть одна вещь, которую я давно хотел у тебя спросить. – Он мнется немного и нервно затягивается. – Когда ты впервые сказал, что… Что не хочешь, чтобы я уходил. Мин тогда… Блядь, в смысле Мингю… Боже. – Он склоняет голову, опираясь локтями о подоконник, и немного истерично смеется. Почему это настолько сложно?

– Ты хочешь знать, что он сказал мне тогда?

Мингю выпрямляется, смотрит на Чонхо пристально и шумно затягивается, роняя очередную порцию пепла на кафель. Ему в ответ тихо улыбаются, даже не думая взгляд отвести, тянут руку к лицу, проводя пальцами по ярким прядям возле уха.

– Он сказал, что хочет остаться.

– Что?

Мингю не понимает. Опять чуть не роняет сигарету с балкона, едва успев схватить ее, и дергано перехватывает чужую руку возле своего лица.

– Он сказал мне, что хочет остаться там, – повторяет Чонхо, сжимая его пальцы в своей ладони.

– Но… Боже. – Мингю затягивается в последний раз и швыряет сигарету в раскрытое окно, наплевав на прохожих, а потом хватается обеими руками за подоконник. Смеется громко и надрывно настолько, что потом заходится кашлем. – И поэтому ты подумал, что неплохо бы…

– Нет.

– Что «нет»?

– Если я чего-то хочу, то я хочу этого сам, понимаешь?

– Понимаю. – Он упирается лбом в свои сложенные руки. – А еще понимаю, что все не так радужно, как я думал. А ведь мне казалось… Мне казалось, что Тэён… Блядь. Черт его знает, что там происходит сейчас. Меня там нет. Меня там нет, – повторяет он два раза и в панике смотрит на Чонхо, который сразу же хватает его за плечи.

– Тебя там нет, – соглашается он, – но ты есть здесь. Ты сейчас здесь. Понимаешь? Ты тут, прямо напротив меня. И я никуда тебя не отпущу.

Мингю хочется спросить, почему. Мингю хочется узнать, зачем. Мингю надо пихнуть человека напротив с возмущенным «Почему ты такой идиот?».

Ему надо, да. Очень. Он понимает, что всего ничего осталось до того момента, как он скажет то, что вслух произнести подобно смертной казни чужой, не своей. Он должен, господи, он должен, но просто не может. Поэтому грубо хватает Чонхо за расстегнутую рубашку, чуть ли не на кулак ее наматывает, и тянет на себя. Бесится так, как еще не бесился, и молчаливо орет «Я никуда не уйду», которое ядовито мешается с «Я уже не в силах», напирает так, словно совсем забыл, что перед ним не маленькая девчонка, как было на втором курсе университета.

– Я был прав, – шепчет Чонхо, когда он отстраняется.

– В чем? – Не вопрос даже, а открытое предложение послать к черту все эти вопросы.

– В том, что надо ждать. – Его обхватывают рукой поперек, вжимаются губами в волосы рядом с виском. – С тобой надо только ждать. До тех пор, пока ты сам не…

– Иди на хуй, – швыряет Мингю с размаху, отпихивает от себя чужие руки, чтобы через секунду обхватить своими Чонхо за шею.

Чонхо выше. Но это не мешает ему приподняться и сделать вид, что они наравне, когда он вдавливает его в дверной косяк. Это не мешает ему чуть не снести пепельницу, которая совсем рядом на подоконнике, в попытке стать еще выше. Чонхо смеется – тихо, но все равно звонко – и держит его одной рукой, второй откидывая в сторону штору на пути обратно в комнату, которой стало слишком много сейчас.

Мингю просто взбешен. От мысли, что он кому-то нужен настолько. От мысли, что ему кто-то нужен настолько. От осознания, что это может стать пеплом от затухшей сигареты в любой миг.

– Нам не стоит… – Сбивчиво пытаются донести до него, но Мингю снова по привычке шлет Чонхо по известному направлению.

Он упирается лбом в сгиб шеи Чонхо и думает, что все. Просто – все. Он столько раз думал, что дальше некуда, но каждая последующая после этого секунда душила его и перекручивала на хер, давая понять, что нет.

Всегда будет, куда. Всегда будет, насколько.

Всегда будет. До тех пор, пока Чонхо.

У Мингю срывает все клапаны. Вырывает всю жизнь с корнем, потому что впервые за много-много лет ему хочется, чтобы жил не он, а тот, кто вдруг решил, что его жизнь не имеет смысла. А она ведь имеет. Она – как нечто волшебное, ниспосланное свыше. Она – дар. Она – чудо, которое не дано познать никому.

Мингю смеется, думая, что пошли к черту все эти чудеса, пошел к черту он сам, потому что ему плевать откровенно, ему три раза и с колокольни, ему бы только обнимать Чонхо до самой долбаной смерти. Ему бы только чувствовать его рядом, ему бы дышать, пока он сам не потеряет свое дыхание.

(Как это называется?)

(Как это называется, Ли Мингю?)

(Ты же понимаешь?)

Чонхо жмется носом куда-то в шею, говорит, что всю жизнь ждал, а Мингю распадается на чертовы молекулы. Хочет кричать, что «я тоже, господи, я тоже», но упрямо молчит, вместо этого царапая чужие предплечья. Он запоздало думает, что как же так. Боже, как же так. Как так получилось, что человек, который был рядом с тобой много лет, сумел вернуть тебе-

желание. Стремления. Жизнь.

Всё.

– Не смей видеть во мне кого-то другого, – яростно шепчут ему на ухо.

И он не видит. Мингю – не видит. Ничего не может разглядеть из того времени, что было до того мгновения, как он оказался под небом, которое такое сиреневое, будто прошло через миллион фильтров. Которое лиловое-лиловое, словно его раздробившееся на составляющие сердце, из которого льется фиолетовая кровь. Мингю пытается удержать ее, прикрывает грудь руками, болезненно морщится, но знает, что оно не нужно.

Ничего не надо. До тех пор, пока рядом тот, кто и есть все то, чего он боялся всю жизнь.

Плечи жгут чужие пальцы, которые давят слишком сильно, но Мингю не против. Он рвется вперед, шарит руками везде, где может дотянуться, и глотает такое нужное «Не отпущу» снова и снова. Брыкается, как дурак, лишь бы ближе оказаться.

Он скользит пальцами по чужим плечам, чувствует, как напрягаются мышцы под его руками, а сам – расслабляется. Падает в неизвестность, обхватив ладонями шею Чонхо, и забывает думать. Думать о том, что так – не очень, что так – неправильно, что так – рано. Мингю плевать. Ему всю его жизнь на все вокруг плевать, но сейчас не плевать на Чонхо, который рядом настолько, что еще миллиметр – и будет лишь один человек.

«Перестань, – сбивчиво говорят ему в ухо, когда он пытается оттолкнуть чисто на инстинктах, – прекрати». И Мингю перестает. Раз и навсегда. И от осознания, что вся его душа находится в руках напротив, хуярит настолько, что он почти начинает выть, вовремя затыкая рот ребром ладони.

«Я тебя…» – слышит Мингю на выдохе, но не может разобрать последнее, потому что в голове шумит, как в самый страшный шторм. Он знает, что дальше, и хочет кричать то же самое в ответ. Господи, так хочет, но боится еще больше. Поэтому обнимает крепко, до хруста фарфоровой души, на которой раны-трещины затягиваются. И ему отвечают так, словно понимают, так, будто понимали всегда, и Мингю просто не хватает. Стремительно краснеющие следы от чужих пальцев становятся крыльями, которых у него никогда не было.

– Ты никуда не уйдешь.

– Не уйду, – со злостью отвечает Мингю. Хочет крикнуть следом «пока могу», но он молчит и дерет ногтями чужую шею сзади, где кожа слишком чистая, чтобы показывать ее другим.

Это похоже на то, как было в прошлый раз. Потому что у Чонхо попросту сшибает мозги. Сшибает, но он все равно бормочет не к месту что-то, что Мингю настырно игнорирует и продолжает сжимать объятия, не пытаясь даже сдерживать голос, который как неуправляемый хочет вырваться наружу и жить отдельно. Мингю хочется тоже.

Ему больно. Ему всегда было больно. Раньше, сейчас, потом. Чонхо знает, потому что сжимает до того сладко, что под ребрами дохнет последний противник из тех, с которыми он сражался все это время. Им всем давно пора было захлебнуться бессмысленным воздухом, на который они не имеют права.

– Подожди, – просит Мингю, откровенно теряясь в пространстве, но до конца не может, потому что:

– Я без тебя не могу.

Он рассыпается. Его больше не существует. И от чувств этих хочется похоронить себя на берегу высохшей реки. Она заберет эти чувства себе и станет источником вечной жизни. Прямо как он сейчас.

«Я без тебя не могу».

Будильник подбрасывает его с кровати. Мингю скатывается куда-то вниз в полудреме, ударяясь по пути лбом о тумбочку, а затем понимает: время.

– Чонхо, – он начинает дергать одеяло, – просыпайся.

Тот не реагирует – продолжает лежать, засунув голову под подушку (что за странная привычка такая?), – и Мингю с размаху шлепает его по спине, после наслаждаясь чужим громким «Ай бля».

– Зато не задохнулся. – Он натягивает на себя штаны с максимально возможной скоростью (получается не очень, честно говоря).

Капли дождя отсчитывают оставшиеся минуты по стеклу. Раскрытая дверь на балкон пару раз дергается от порыва ветра, и Мингю ежится, когда по его ногам пробегает поток холодного воздуха. Теперь он чувствует, что наступила осень.

Из зеркала на него смотрит пока что только его взлохмаченная физиономия; под глазами виднеются отчетливые серые круги, и что-то подсказывает, что дело вовсе не в недосыпе. Мингю чуть наклоняется вперед, в потемках разглядывая покрасневшие белки глаз, бегло думая о том, что выглядит он сейчас очень и очень непривлекательно, но Чонхо рядом сидит и улыбается, глядя на него. Сам он такой же – с беспорядком на голове, немного поплывшим после недолгого сна взглядом и привычным следом от подушки на щеке. И так – хорошо, тепло.

(Какой была бы их жизнь, будь у них впереди вечность?)

– Блин, телефон. Где телефон? – Мингю поражается своей рассеянности.

Не успевает ничего напечатать толком прежде, чем глаза слепит от неожиданности. Он быстро-быстро моргает и понимает, что свет идет от зеркала – в той комнате горят верхние лампы. И первое, что он видит, когда глаза привыкают к непредвиденной яркости, – осунувшееся лицо Мина точно напротив его собственного. Мингю смотрит на впалые щеки, бледные губы, торчащие из ворота футболки ключицы – весь вид Мина кричит о физическом недомогании, однако глаза-

глаза горят.

Он переводит взгляд на Тэёна и коротко улыбается ему, получая в ответ такую же слабую улыбку. В воздухе висит какая-то недосказанность. Она пропитала собою поверхность зеркала, что разделяет сейчас их миры. Мингю опускает голову и стирает все, что успел написать в телефоне, печатая взамен лишь одну короткую фразу, после разворачивая телефон к Мину.

«Ты тоже?»

И они оба понимают, к чему именно относится этот вопрос, потому Мингю в ответ кивают два раза.

Он хрипло смеется и наклоняет голову вбок, к плечу, когда на него ложится ладонь Чонхо, несильно сжимая. Чонхо не спрашивает. Молчит. Разве что с Тэёном взглядами дерется зачем-то.

«Кое-кто хочет увидеть тебя», – пишет Мин, терзая зубами нижнюю губу. Тэён отнимает телефон и приписывает снизу короткое: «Прости». А Мингю чувствует приближение глобального пиздеца, потому что он уже давно не видел Тэёна настолько виноватым – лицо такое, словно он прямо сейчас готов просунуть голову под гильотину и сам обрубить веревку, которая держит лезвие.

Из-за угла выглядывает кто-то, перекрывая головой лампу верхнего света с ракурса Мингю, а через секунду он закрывает рот ладонью с тихим «блядь». Мелкий Чонхо, как гребаный сайгак, в один прыжок приближается к зеркалу, отпихивая в сторону Тэёна, и замирает. Таращится своими большими глазами на Мингю, а тот видит, что в них стоят слезы. Он трет ладонью лицо, по сто раз за секунду повторяя про себя: «Пиздец, пиздец», и все же смотрит в ответ, несмело улыбаясь. Мелкий морщит нос, всем видом показывая, что получилось у него хреново.

– Какого черта вы втянули его в это? – орет Мингю в зеркало, даже не заботясь тем, чтобы написать это в телефоне. Но его все равно понимают, потому что Чонхо отбирает смартфон у Тэёна и быстро печатает:

«Хён, я же не дурак. Они здесь ни при чем».

– Ну да, конечно, – ворчит Мингю и все же улыбается более расслабленно, набирая в телефоне:

«Я по тебе тоже скучал».

Вместо ответа мелкий Чонхо переводит взгляд с него на взрослого себя, и его огромные глаза мгновенно становятся узенькими щелочками. Он задирает рукава кофты, в которых утопали его ладони, и грозит пальцем. Мингю не слышит, как ржет Тэён, но в голове все равно прокатывается его басистый смех.

– Я чувствую себя слишком странно, – как-то пришибленно говорит Чонхо, шаря глазами по своей детской копии, – слишком.

– Добро пожаловать в клуб, – ухмыляется ему Мингю.

– А чего он на меня пальцем машет? Я старше вообще-то.

– Никого не напоминает?

Он хочет написать в телефоне про второе зеркало, хоть что-нибудь, но свет перед ним меркнет, и последнее, что Мингю успевает заметить, – то, что мелкий Чонхо испуганно прижимает обе ладони к зеркалу с обратной стороны.

И все. Телефон выскальзывает из пальцев, освещая полутемную комнату светом экрана, на котором чернеет недописанное предложение.

– Погодите, погодите. – Мингю тоже касается обеими руками поверхности зеркала, но лишь оставляет разводы на собственном отражении. – Мы же ничего не успели, мы же… Надо было сказать им, что зеркал на самом деле два. Надо было спросить, узнали ли они что-нибудь, надо…

– Я думаю, – прерывает его Чонхо, – что ничего из этого уже не имеет смысла.

– О чем ты вообще? – Он оглядывается на него, все еще не отрывая рук от холодной поверхности, которая даже не думала нагреться от тепла его кожи. – Нам надо вернуть сюда Мина. По-другому никак.

На Мингю смотрят с грустной улыбкой, от которой становится настолько не по себе, что он медленно оседает обратно, чувствуя, как стремительно пустеет в сердце.

– Он не вернется. Не хочет. Я уже говорил тебе. – Чонхо поднимается с пола и разминает ноги, пару раз перекатившись с пятки на носок.

– Но… почему? – Мингю мотает головой. – Вся его жизнь здесь. Без преувеличения вся. Здесь ты, здесь семья, друзья, тут учеба в университете и многообещающее будущее, тут… – Он не продолжает дальше, упираясь остекленевшим взглядом в свое отражение. Ловит взгляд Чонхо через зеркало.

– Ты же решил остаться, – говорит тот. Вот так просто. Даже не предупредив, что сейчас почву из-под ног выбьет.

Он решил, да. Но Мингю абсолютно точно уверен, что его ситуацию нельзя сравнить с чужой. У Мингю ведь в родном мире ничего не осталось. Клочки прошлой жизни, из которых уже не собрать ничего путного, разорванные пополам мечты, три урны на городском кладбище, одна из которых пустая. Ничего совсем. Ничего, но он все равно вспоминает усталое лицо Тэёна (и пустую пачку сигарет на столе, принадлежавшую ему), маленькие ладони Чонхо на зеркале (и бесчисленные записки с холодильника), криво усмехающегося Санхёна с занесенной вверх рукой, чтобы бросить ключи от дома (и его сердитый возглас: «Собирай свой чертов чемодан, мы едем на Синчхон»).

Блядь, Мингю думает.

Если ему настолько больно отказываться от последних живых островков своего сердца, что поддерживали в нем жизнь много лет, то насколько тяжело Мину? И главное – почему?

– Получается, все это время я зря ходил в университет, да? – Мингю приподнимает правый уголок губ, ибо улыбаться сейчас совсем нет сил.

– Почему же? – Чонхо протягивает ему руку, предлагая подняться. – Можно уже считать, что теперь это твой университет.

– Без ножа режешь, мелочь.

– Подрасти сначала, а потом называй меня мелочью, хён.

И как бы Мингю понимает, что его подстебнуть этим «хёном» хотели, но вместо объяснимого раздражения он чувствует необъяснимую грусть. Потому что да, хён. Не Чонхо теперь, а он. И боже, так спросить хочется, так узнать хочется, почему. Почему Чонхо так спокоен, расслаблен, улыбается даже. Прекрасно понимая, что может больше никогда не обнять лучшего друга.

Мингю все-таки хватается за протянутую ему ладонь, встает на ноги и обнимает Чонхо сам. Крепко-крепко, не говоря ни слова. И чувствует, как его прижимают к себе в ответ.

Он справится. Они справятся.

Он так и не засыпает этой ночью. Чонхо отрубается прямо на кровати Мина, а Мингю до утра сидит перед зеркалом, иногда отходя на кухню, чтобы сделать себе кофе. Он не может смириться. Он понимает, честно (или по крайней мере очень старается), но смириться не выходит никак. Осознание того, что с Мином происходит то же самое, что и с ним, пришло моментально в тот же миг, когда Мингю увидел его лицо, но пика своего достигает лишь в предрассветных сумерках под размеренное дыхание Чонхо позади.

Они оба дураки такие: что Мингю, что Мин. Оба кровь глотают, но думают, что это в порядке вещей. Что так нормально. Что это – своеобразная плата за то, чтобы быть счастливым. И пусть совсем ненадолго. Но Мингю все равно дурак еще больший, потому что он просто не может допустить такого исхода для самого близкого Чонхо человека.

– Плата, значит, – тихо говорит он, подпирая висок кулаком, – плата, – повторяет и неожиданно задерживает дыхание.

«Береги время».

Плата – это время. Его собственное.

Мингю обхватывает раму руками и упирается лбом в зеркало. Выдыхает шумно и еще крепче сжимает пальцы, после чего сдавленно ойкает, ибо те неожиданно соскальзывают вниз. Он подается вперед, вставая на колени, и начинает шарить обеими руками с той стороны, где два его пальца абсолютно точно получили пару заноз. Мингю заглядывает вбок, но зеркало стоит почти вплотную к стене, и ему приходится приложить титанические усилия, чтобы немного его отодвинуть, не издавая при этом страшных звуков.

Он снова заглядывает за зеркало и видит в самом низу небольшую щель, которую никто из них не заметил: она была пару миллиметров в толщину, не больше, и тянулась сантиметров на пять. Отошел угол. И судя по черноте в щели, что будто смотрела на Мингю в ответ, между самим зеркалом и задним деревянным покрытием была пустота – слишком мало для того, чтобы спрятать там клад, но вполне достаточно, чтобы…

Он подрывается с места, чуть не опрокинув по пути кружку с остатками остывшего кофе, и несется на кухню. Шарит в ящике со столовыми приборами и выбирает самый короткий, но толстый нож. Бежит обратно, мельком проверяет, не разбудил ли Чонхо, и снова садится перед зеркалом. Мингю понимает, что, возможно, спятил или как минимум надумывает, но ничего ужасного не случится, если он просто проверит, верно? И неплохо бы в процессе не разбить случайно зеркало.

Он просовывает нож в щель и двигает им от себя, чтобы сделать ее шире и хотя бы иметь возможность посветить внутрь телефоном. Раздается громкий хруст, и Мингю испуганно замирает, после оглядываясь на Чонхо, который морщит нос, а потом просто переворачивается на другой бок лицом к стене. Мингю облегченно выдыхает и проверяет плоды своего вандализма – щель все еще слишком маленькая, чтобы просунуть пальцы, но зато получается посветить фонариком с крышки смартфона, который своим резким светом выхватывает из темноты самого сердца зеркала что-то странное. Плоское. Желтое.

Бумага.

Мингю долго возится, пытаясь подцепить ее ножом, но лезвие не дотягивается, и ему приходится взять нож длиннее. Спустя десять минут он аккуратно цепляет пальцами торчащий угол сложенного листа и задерживает дыхание, ибо тот на ладан дышит. Одно неверное движение – и точно раскрошится и улетит пылью в окно.

Он осторожно кладет листок на письменный стол; его немного потряхивает. Они предпринимали столько попыток докопаться до истины, а теперь оказывается, что, возможно, ответы все это время были у них под носом. Вытерев несколько раз вспотевшие ладони о штаны, Мингю медленно разворачивает бумагу, после накрыв уголки книгами со стола, чтобы листок, пролежавший сложенным слишком много времени, не свернулся обратно. А потом смотрит на три наполовину стершиеся строчки. Латынь, конечно же. Кто бы сомневался, ха-ха. Интересно, если вслух зачитать, к ним демон придет чаи гонять? Мингю улыбается этой мысли и берет тетрадь.

В некоторых словах буквы полностью выцвели, и ему приходится написать рядом еще несколько возможных вариантов. И все бы здорово, вот только из всего текста ему знакомы лишь четыре слова: маяк, свет и «береги время». Было бы иронично даже, не сжимайся сердце так сейчас.

Часы показывают семь утра, когда Мингю с тихим воем откладывает в сторону телефон с открытой вкладкой переводчика и думает обреченно, что все. Он слишком тупой. Не его это стезя – языки. Тем более такие.

– Ты чего там делаешь? – Голос Чонхо спросонья хрипит.

– Нашел кое-что, – неопределенно отвечает он, сосредоточив свое внимание на набросках перевода.

– Ты не спал что ли? – Раздается громкий зевок. – Что там у тебя?

– Бумагу нашел за зеркалом. В смысле в зеркале. То есть… Короче, сам смотри. – Мингю указывает на стол. – Эта записка лежала в полости между зеркалом и задней поверхностью, и на вид ей лет двести. Даже дышать рядом с ней стремно. Того и гляди вспотеет от моего дыхания, и все буквы поплывут.

– Погоди, я еще не до конца в себя пришел. – Чонхо тянется, вставая на носочки, и трет глаза.

Минут десять он шатается от ванной до кухни и обратно; Мингю слышит, как скулит Куки, которого срочно надо выгулять, а не то он оскорбленно напрудит точно им под дверь.

– Ну что там? – Чонхо ставит на стол кружку кофе, наклоняется чуть ниже, и одна капля с его мокрой челки капает точно на древнюю бумагу, заставляя Мингю чуть ли не взвизгнуть. – Да забей, ты все равно уже все переписал.

– А вдруг там еще что-то есть? И эта надпись проявляется только под светом полной луны после того, как ты сожрешь перо из жопы полярной совы и три раза раком пройдешь вокруг столетнего дуба?

– О господи, – откровенно ржет Чонхо, – не драматизируй. Получилось что-нибудь? И вообще, почему ты меня сразу не разбудил?

– Тебе надо было выспаться перед универом, – неразборчиво бубнит Мингю, начесывая красные щеки.

– А тебе нет?

– А мне нет.

Чонхо закатывает глаза, и весь его вид буквально кричит неодобрительное «Препираться с тобой – себе дороже».

– Ну, получилось что-нибудь?

Мингю мычит, в сотый раз переписывая последнее предложение. Херня, все херня. Этот короткий текст просто не имеет смысла, сколько бы раз он его ни переписывал. Надо было просто попросить Сонёля найти в кампусе какого-нибудь филолога.

«Смысл есть у всего, что происходит».

Быть может, не нужно раз за разом по-новому переводить эти предложения в надежде сделать их прозрачными, а попытаться найти скрытый смысл в том, что он уже имеет сейчас перед собой на листе?

– Это все, на что меня хватило. – Мингю протягивает раскрытую тетрадь Чонхо, и тот быстро пробегается взглядом по строчкам. А потом еще раз, но уже медленнее.

– Это… – Он чешет подбородок костяшкой указательного пальца. – Ты понимаешь, что это значит?

– Нет, – Мингю качает головой, – но придется понять.

Вопрос «Зачем?» так и висит в воздухе дамокловым мечом, никем не озвученный, потому что у них разные «зачем», и оба это понимают. Но убеждаться в этом наверняка совсем не хочется.

«Вспомни первый вздох и самый темный час, позволь отражению стать тобой.

Следуй за светом маяка, и он выведет тебя из тьмы.

Береги время, и оно повернется вспять».

7

Мингю лениво игнорирует болтающего без умолку Сонёля, из которого слова вылетают будто чертова пулеметная очередь. Он продолжает трещать громким шепотом даже на паре, заковыристо пытаясь выявить причинно-следственные связи, а сам Мингю каменным изваянием сидит над выдранным с утра из блокнота листком бумаги, на котором написал окончательный перевод записки, найденной в зеркале. Окончательный, ну да. Громко сказано, ибо Мингю до сих пор уверен, что откровенно дал маху, хотя все равно отказывается от предложения Сонёля «найти кого-нибудь в кампусе». Если он решил оставить все как есть, значит, так тому и быть.

– То есть, ты прикинь, это же получается, что ты не просто из другого мира, а с другой планеты!

– Мультивселенные, да-да, – устало кивает Мингю, смачно затягиваясь и чуть не приземляясь на задницу. Слишком стар он на кортанах сидеть, колени уже не те.

– Знаешь, что во мне вызывает самое сильное благоговение? – шепотом спрашивает Сонёль, чуть приближая к нему лицо, будто собираясь поведать великую тайну. – Ты не только сквозь миры путешествуешь, но еще и время.

– А? – Пепел падает прямо на выглядывающее из разреза джинсов колено.

– Многие звезды, свет которых мы видим сейчас, уже давно умерли, – пожимают плечами ему в ответ, – и этому свету потребовались миллионы лет, чтобы достигнуть нас. И если твой мир настолько далеко, насколько я думаю…

– Минутку, блядь, что? – Мингю аж весь группируется. – Сонёль, ну побойся бога, зачем ты начал? Мне как спать теперь?

– Никак, – улыбается тот, – да и у тебя есть занятия поинтереснее, я уверен. – И получает подзатыльник.

– Лучше бы помог мне понять, что я за хрень тут напереводил!

Сонёль не помогает – он вообще сегодня какой-то дикий и чуть ли не на студентов бросается (в хорошем смысле, конечно же), – но зато помогает Тэён, который вдруг делает несвойственное ему глубокомысленное лицо и выдает совсем не глубокомысленное: «Первый вздох – это типа когда ты из мамки вылез?»

Юбин на фоне начинает сопеть и отчитывать его, приговаривая, что «Можно было сказать, что родился!», а Мингю совсем-совсем не слушает их пререкания, потому что у него в голове начинают скрипеть давно ржавые винтики, запуская мыслительные процессы, которые в последнее время даже не заходили на чай.

Чонхо в его глубоких раздумьях участия совсем не принимает, даже больше – мешает только. Светит своими большими глазами и взгляда не сводит всю дорогу в метро. Они сидят друг напротив друга, так как свободных мест рядом не оказалось, и взгляд Мингю путешествует по кругу, раз за разом неизменно останавливаясь на Чонхо, который будто и не моргает даже. А у Мингю мысли друг в друга врезаются, и приходится начинать все сначала.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал ему, что однажды в его жизни появится человек, который будет смотреть на него вот так, Мингю бы не поверил. Он бы не поверил и в то, что на него будут смотреть так после всего, что между ними произошло. Что так будут смотреть на него. Все сказки для Мингю умерли еще в глубоком детстве, счастливых страниц книги его жизни – считаные единицы.

Но кажется, словно он открыл новую книгу.

(Кто-то открыл ее для него.)

– Собирайся, – бросает Чонхо, едва они заходят в квартиру, – у нас есть где-то час. Я пока Куки выгуляю.

– Что? – Мингю замирает с наполовину снятым правым кедом. Мятным. Кажется, теперь это уже его конверсы. Так странно.

– Пусан, – напоминают ему, – или ты уже забыл?

– Боже. – Он тихо стонет, ведь правда – забыл.

– Как я и думал, – усмехается Чонхо, – поэтому давай откладывай свои бумажки и доставай рюкзак. Вернемся в понедельник утром – и сразу на пары.

– Боже, – во второй раз повторяет Мингю, но уже с другим оттенком в голосе, потому что в очередной раз осознает все то, что до него доходило не одну неделю.

Доставай рюкзак (из нашего шкафа). Вернемся (вместе). И сразу на пары (в наш университет).

Он наблюдает за тем, как Чонхо надевает на Куки поводок, как он покидает квартиру, тихо прикрывая за собой дверь. Стоит так минуты две, прислушиваясь к чему-то теплому и очень-очень светлому, что стремительно заполняет каждый уголок души. Даже самый темный. Вытесняет черное, расстилаясь взамен ослепительно белым.

И так хочется забыть обо всем, перестать пытаться найти ответы, терзаться. И просто жить, как сказал Юбин. Почему Мингю решил, что не имеет на это права?

В комнате Мина он находит пустую банку из-под пива, которую оставил после себя Сонёль. Она стоит на полу возле стола, оставаясь незамеченной целых два дня. Он долго разглядывает ее, глубоко дыша в попытках уловить запах лимона, который так ярко выделялся в аромате одеколона, которым пользовался Сонёль, но чувствует только миндаль. В этой квартире все пахнет так. Даже эта комната теперь. И сам Мингю.

Он смотрит на стену с висящими на ней фотографиями, цепляется взглядом за пустующую шляпку гвоздя. Достает из заднего кармана сложенную вчетверо бумажку с переводом.

Вспомни первый вздох и самый темный час, позволь отражению стать тобой.

Первый вздох. Может ли здесь и правда говориться о моменте твоего рождения, как и предположил Тэён? Но в чем тогда смысл и к чему это в принципе? Мингю резко вскидывает голову, снова упираясь взглядом в стену. А потом подскакивает к письменному столу, рывком открывая нижний ящик, из которого сразу валятся рисунки. Мингю копошится в них, пока не находит несколько – в самом низу стопки. На них фигура Тэёна изображена далеко-далеко. И идет нарисованный дождь. Самый темный час.

Первая строчка – это не объяснение происходящего. Это условия, при которых происходит обмен. Мингю родился ночью. Он не помнит точное время, но теперь почти уверен, что в его медицинской карте значится «1:13». И дождь. Чертов дождь, который шел в тот самый день.

(Рождение и смерть души одновременно. Как иронично.)

Тот день, когда после разговора с Юбин, которая всеми силами пыталась донести до него, что гребаный мир все еще на месте, он пошел на крышу больницы. И стоял там около часа. Мингю помнит, как из густых туч над головой повалил ливень, топя бетон в лужах. Как насквозь промокла его одежда, а сам он – забрался на парапет, покачиваясь из стороны в сторону от выпитых трех бутылок соджу. Помнит, как задрал голову и таращился на гудроновое небо, плюющее ему прямо в лицо. Как занес ногу, Мингю помнит тоже. И как его схватили сзади, рывком стаскивая с парапета.

– Ты долбаный кретин! – орал Тэён. – Еще раз выкинешь нечто подобное, и я тебе ноги переломаю!

Это был первый раз, когда Мингю увидел Тэёна в ярости. Первый и не последний. Их потом много было. И в каждый такой раз – Мингю знает – в Тэёне что-то ломалось. С хрустом и треском, до слез из глаз. Но Тэён продолжал быть рядом, продолжал пытаться быть для него опорой и тем самым человеком, что всегда будет – где угодно и что бы ни случилось.

И в итоге он остался со сломанным пальцем и гипсом на месяц.

Мингю трет глаза, когда понимает, что их жжет. Жжет так сильно, будто глазные яблоки собрались сгореть в огне прямо сейчас. В уголках глаз собираются слезы, но он не успевает их вытереть, потому что к горлу подкатывает приступ кашля, и его рука мгновенно перемещается ко рту, не давая хрипу вырваться наружу. Першение усиливается, и Мингю все-таки кашляет. И запускает цепную реакцию. Кашель становится похожим не на борьбу с самим собой, а на попытку вздохнуть хоть раз, потому что распирает так, словно в легких ни грамма кислорода не осталось.

Мингю садится на корточки и яростно кашляет, не позволяя себе отстранить руку с натянутым рукавом рубашки. Горло жжет, грудь жжет еще сильнее, и это такая пытка – пытаться выкашлять из себя жизнь, которая в тебе, оказывается, есть.

Приступ сходит на нет так же резко, как и начался, и спустя несколько долгих секунд Мингю смотрит на рукав рубашки, который заляпан кровью. Прикрывает глаза на секунду, а затем аккуратно складывает рисунки, после задвигая ящик обратно. И идет в ванную застирывать рубашку.

– Ты не собрал вещи? – Чонхо заглядывает в ванную, а Мингю застывает, как белка в парке, которой показали орешек, но подбегать слишком страшно.

– Я, мм, я сейчас. – Он выжимает рубашку, встряхивает пару раз и хочет выйти из ванной, но Чонхо делает это первым с тяжелым вздохом.

А потом собирает вещи Мингю сам. Не то чтобы там уж так много надо собирать, но рюкзак все равно оказывается полным, а сам Мингю не понимает, как умудрился обзавестись всеми этими вещами и когда они успели стать его собственными.

– Ты, ну, – он мнется немного, – матери позвонил?

– Вчера. – Чонхо застегивает свой рюкзак и легко улыбается. – Она нас встретит на вокзале.

– И все хорошо?

– И все хорошо.

На Сеульском вокзале Куки начинает нервничать и жаться к его ногам, поэтому на платформе Мингю поднимает его на руки. Кряхтит так, будто собирается умереть от его тяжести, но все равно держит, на что пес благодарно скулит и кладет морду на его плечо. Чонхо стоит рядом, чешет Куки за ухом и тянет губы в улыбке.

– Ты знаешь, – осторожно начинает Мингю, когда они садятся на свои места в только что прибывшем поезде, – я, кажется, понял, что означает послание из зеркала.

Чонхо слишком очевидно напрягается. Быстро стреляет глазами в его сторону и нервно ведет плечами.

– И что же?

– В первой строчке говорится про время нашего рождения и самый тяжелый момент в жизни. Не про него даже, а про то, в каких условиях он происходил. Я родился в 1:13 ночи, не удивлюсь, если твой Мингю тоже. – Он тянет руку вниз, чтобы погладить корги, который прижался к его ногам. – А в самый темный эпизод моей жизни шел дождь. И было лето. Тогда я… Тогда я был на волоске от того, чтобы все закончить, – негромко заканчивает он.

Чонхо резко поворачивается к нему.

– Что значит закончить?

– То и значит. – Мингю поджимает губы, а затем издает нервный смешок, переводя взгляд в окно. – С крыши сигануть хотел. Это было спустя пару дней после того, как бабушка умерла.

На его плечо опускается чужая голова.

– Почему ты не?..

– Тэён.

По запястью скользит рука; Мингю берут за руку и переплетают пальцы, крепко сжимая и заставляя его по-доброму ухмыльнуться. Сейчас бы еще к Тэёну ревновать.

Поезд трогается, и минут десять они едут в полной тишине, которая не тишина вовсе, а какой-то балаган, потому что школьники из передней части вагона решили поиграть в тупые игры, горланя на весь поезд.

– Где-то в начале августа Мингю ушел из дома вечером и не вернулся, – тихо говорит Чонхо, – сначала я решил, что он пошел выгулять Куки, но тот был на месте и… Мне ни слова не сказали. Но это нормально. Было нормальным до тех пор, пока я не понял, что уже глубокая ночь, а у него отключен телефон. Помню, как звонил и Сонёлю, и Юбину, и Тэёну, но те ничего не знали.

Мимо проносятся зеленые деревья с редкой проседью желтого. Мимо проносятся дома, поля, ветряные мельницы. Мимо проносится вся жизнь.

– Он вернулся спустя два дня. Я до сих пор не знаю, где он был и что делал. Он не рассказал мне. – Чонхо немного приподнимает голову. – Все те два дня, пока его не было, шел дождь.

– Самый темный час, – одними губами говорит Мингю.

– Знаешь, я не понимаю, зачем тебе так все это нужно. – Чонхо жмется щекой к его плечу. – Понять, что в записке, разобраться во всем этом. Потому что для чего? Ты решил остаться, он решил остаться. Какая разница, как и почему все это произошло. Оно случилось – и это самое главное. Остальное не важно.

– Нет, важно, потому что… – Он запинается и непроизвольно напрягает плечи, что не остается незамеченным.

– Потому что… Что?

Внутри зреет новый приступ кашля, но Мингю давит его так, как давил в себе жизнь на протяжении двух последних лет. Вроде получается.

– Чонхо, – зовет он, – я никуда не собираюсь уходить. По своей воле точно. Но я просто хочу… разобраться. Понимаешь?

– Понимаю, наверное, – следует ответ.

– Почему ты… Почему ты так легко отнесся к решению Мина остаться? Он твой близкий друг и… Я просто…

– А как ты смог решить остаться, когда по ту сторону зеркала есть человек, благодаря которому ты до сих пор жив?

Руке больно. Но боль эта приятная и отзывается теплом до самого плеча. Чонхо напрягает пальцы, сжимая его собственные, стискивает ладонь и шумно выдыхает, вздохом этим все мысли из головы выбивая.

– Вы бы были хорошей парой. Такое глубокое взаимопонимание. Мне даже завидно.

– О господи, ты серьезно? – Мингю едва не начинает смеяться. – Ты правда сейчас на полном серьезе?

– Почему нет? До сих пор не понимаю, почему между вами ничего не было.

– А то, почему я тебе до сих пор по башке не дал, ты не понимаешь? – Мингю закатывает глаза, разом теряя весь серьезный настрой. – Он для меня как брат, которого я никогда не хотел. У меня таких два, если ты не забыл. А когда ты смотришь на члена семьи, у тебя те самые бабочки в животе не летают, окей?

– А когда на меня смотришь, летают? – Чонхо поднимает голову и таращится, да так близко, что чуть носом в щеку не тычется.

– Птеродактили разве что.

– Ой, все.

За пятнадцать минут до прибытия в Пусан Чонхо начинает нервничать. Садится то так, то эдак, постоянно гладит Куки, который не особо этому рад, ибо дремлет в их ногах, дергает Мингю за руку и высоким голосом комментирует то, что происходит за окном. Мингю на чужую нервозность реагирует предельно спокойно и то и дело хлопает Чонхо по колену, чтобы тот перестал вертеться. Вертеться тот перестает, но вместо этого начинает елозить пальцем по экрану смартфона, как сумасшедший.

– Последний раз мы виделись, когда мне было четырнадцать, – дергается Чонхо. – Черт возьми, я не думал, что это будет настолько сложно, я просто…

– Все будет хорошо. – Мингю зарывается в его волосы ладонью. – Просто полежи на моем плече спокойно последние минуты и попробуй успокоиться.

Они покидают вагон самыми последними. Идут к выходу с вокзала так долго, что Мингю начинает казаться, будто идти они будут до вечера. Чонхо то и дело останавливается, нервно вытирает руки о штаны, вздыхает глубоко и рвано, а он просто стоит рядом и ждет, всегда готовый протянуть руку, чтобы за нее могли схватиться.

– Чонхо!

Они оба замирают на лестнице. Мингю смотрит вниз и видит у ее подножия молодую женщину с высветленными волосами, обрезанными по плечи. Такие же огромные глаза, как и у Чонхо. Острые плечи и тонкие запястья, на которых звенят браслеты, когда она поднимает руки и машет им.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – шепчет Чонхо.

– Тихо, спокойно, все нормально, – начинает тараторить Мингю и тянет его за собой.

Сначала он подумал, что Чонхо внешностью пошел в отца, но теперь, когда прямо перед ним стоит его мать, Мингю окончательно убеждается, что самое красивое он взял от нее. Глаза особенно. Просто один в один. И как он раньше не замечал, что у Чонхо настолько красивая мать? Она многим отличается от той женщины, которую он привык видеть в своем мире, но все равно… Они так до боли похожи.

– Хорошо добрались? – спрашивают у них осторожно; Куки заинтересованно ведет носом и начинает вилять хвостом.

– Да, спасибо, – отвечает Мингю вместо Чонхо, который неловко отводит взгляд, стремительно зеленея. – Простите, что так долго, поезд уже давно приехал, но мы…

– Ничего страшного, – с энтузиазмом заверяют его. – Пойдемте, моя машина припаркована совсем рядом. Ты ведь Мингю, верно? Прости, что знаю только твое имя, так неловко. Надеюсь, смогу узнать тебя получше за эти выходные.

– Я тоже, – кивает он, незаметно шлепая Чонхо по спине.

– Меня зовут Пак Дахён, но ты можешь звать меня мамой, – улыбается женщина, с беспокойством поглядывая на Чонхо.

Мингю вежливо улыбается в ответ, снова кивает. А потом немного смущается, когда наблюдает за тем, как к Чонхо неловко подступают и берут за руки, так же неловко пожимая. Тот теряется, бегая глазами. Его губы подрагивают в попытке выдавить из себя улыбку. Мингю понимает, правда. Понимает, насколько сложно вот так лицом к лицу встретиться с человеком, который вообще-то был для тебя всем. А потом вдруг взял и исчез.

– Я купила тебе печенье с арахисовой пастой, – мягко улыбается Дахён. – Помню, как ты любил их в детстве, а мы никогда не могли позволить себе покупать их много, ибо в то время импортные продукты стоили слишком дорого.

– Спасибо. – Чонхо немного оттаивает, но продолжает смотреть вниз, а не на свою мать. – Прости, я просто немного…

– Все в порядке. – Его пару раз мягко хлопают по щеке. – У нас есть время. – Она наклоняется и ласково тормошит Куки по шерсти.

Машина Дахён огромная и очень просторная (Мингю про себя называет ее гробовозкой). Чонхо садится назад, и он садится рядом с ним, хотя сначала хотел сесть вперед, чтобы Дахён не чувствовала себя слишком неуютно, но в итоге решает, что держать Чонхо за руку в этой ситуации куда важнее.

Они едут довольно долго – минут сорок. Мать Чонхо рассказывает обо всем подряд без умолку: о погоде, которая прояснилась вчера, хотя до этого неделю шли дожди, о том, что живут они в частном доме на окраине города, что ее муж на неделю уехал в командировку в соседний Ульсан, что она уже приготовила ужин, который пытались растаскать ее дочери.

Чонхо всю дорогу молчит, лишь изредка вставляя обрывистые «да» и «хорошо», а Мингю прилагает все усилия, чтобы поддержать разговор, напрочь забыв про свою социальную неловкость, которая обычно выражается в угрюмом взгляде и потоке мата через слово. У Мингю, признаться, колет в груди и скребется за сердцем, потому что он понимает, что готов что угодно сделать, лишь бы Чонхо наконец пришел в себя и просто начал жить.

(Так же, как ему самому весь этот мир пророчил.)

– Вот и приехали. – Дахён паркует машину на подъездной дорожке.

Дом матери Чонхо оказывается больше, чем представлял себе Мингю, но все равно меньше, чем коттедж, в котором ему довелось побывать недавно. Когда они заходят внутрь, над дверью звенит колокольчик, как в каких-то кофейнях, и, едва Мингю вежливо снимает обувь, ставя ее у стены, по коридорам мгновенно прокатывается крик:

– А ну спускайтесь, чертовки!

Дахён оглядывается на них, извиняясь, разводя руками:

– Совсем невоспитанные они у меня.

– Все в порядке, вовсе не обязательно…

– Конечно, обязательно! Они ни разу не видели своего старшего брата!

И едва она это произносит, как по лестнице скатывается девчушка лет восьми с такими длинными волосами, что она почти в них путается. Чонхо замирает испуганным оленем, до сих пор не сняв кеды, и хватает Мингю за руку, а тот в ответ тихо смеется, потому что, боже, правда – он впервые видит его таким. И это настолько забавно.

– Привет, – робко произносит девочка, прячась за мать.

– Это Давон, – представляет ее та, – она у меня очень стеснительная.

– Привет. – Мингю садится на корточки. – Меня зовут Мингю. А это Чонхо, – он указывает на него, – тоже очень стеснительный, так что у вас много общего. А вон там Куки. – Мингю кивает на пса, который смирно сидит на коврике у входа. – Хочешь погладить?

Он чувствует, как его пинают точно под задницу, но упорно игнорирует, потому что Давон вдохновляется его словами и выходит из-за спины матери, после протягивая Чонхо ладошку, которую тот пожимает с таким видом, будто прямо сейчас умрет.

– Ты красивый, хочу себе такого жениха, – выдает девочка. – И песика! – Она бежит к Куки, который сначала прижимает уши, но затем начинает обнюхивать детские ладони.

От скоропостижной смерти от шока Чонхо спасают шаги на лестнице. Рядом с Дахён останавливается высокая девушка, которой Мингю бы дал не меньше тринадцати – и дело даже не в том, что выглядит она уже не ребенком, дело во взгляде, который она бросает на Чонхо: взрослый и осмысленный, изучающий, будто ожидающий подвоха.

– Дасом, – представляется она, – вот мы и встретились.

– Да, – подтверждает Чонхо. – Привет.

Ужин проходит довольно неловко, потому что все, кроме Мингю и Дахён, упорно молчат, упершись взглядом в свои тарелки. Мингю честно может понять – и в ситуациях похуже бывал, – но ему хочется из кожи вон вылезти в борьбе за то, чтобы Чонхо обрел ту часть своей семьи, которой, как он думал, у него уже давно нет, поэтому с энтузиазмом поддерживает разговор и периодически пинает Чонхо под столом.

Дасом – самая сдержанная из всех, кто присутствует в столовой, ибо даже Чонхо периодически неловко смеется, – в конце ужина встает из-за стола и вежливо кланяется, собираясь уйти в свою комнату.

– Погоди, мы же еще даже не попили кофе! – тоже вскакивает матушка.

– Дахён-щи[4], – зовет ее Мингю, почему-то обращая на себя внимание всех, кто присутствует в помещении, – вы пока ставьте чайник, а я пойду быстренько выгуляю собаку. Не хотите со мной? – обращается он к обеим девочкам.

– Ура, песик! – вопит Давон, бросая ложку.

Дасом молча окидывает его пристальным взглядом и пожимает плечами; идет к выходу первой. Мингю тоже поднимается, вежливо кланяется и спешит следом. Думает, что Чонхо нужно время. Но не просто время в самом банальном его смысле, а время, которое он проведет наедине со своей матерью, поэтому здесь ему никто не помощник – даже Мингю, который продает душу дьяволу каждый раз, когда берет его за руку.

Чонхо нужно время. Дни, часы, минуты. Мгновенья. Те самые, когда никого рядом, а только прошлое, которое не прошлое совсем, а чудесное настоящее, от которого так хотелось отречься, потому что оно казалось призраком мертвых воспоминаний о детстве.

– Надеюсь, вы не против. – Мингю достает из заднего кармана пачку сигарет и прикуривает.

– Нестрашно. – Дасом лениво смотрит на него. – Отец курит как паровоз, так что я привыкла.

У нее – короткие, едва достающие до подбородка волосы, выкрашенные в каштановый, и бесчисленное количество пирсинга в ушах. Мингю наблюдает за ней и немного расслабляется, потому что по непонятной причине видит в этой девчонке отголоски себя.

– Вам странно, да? – осторожно спрашивает он, наблюдая за тем, как Давон носится по заднему двору вместе с Куки. – Впервые в жизни встретить своего старшего брата.

Дасом запрыгивает на перила террасы, не удостоив его ответом.

– Ты знаешь, когда с неделю назад он впервые за много лет маме позвонил, она после этого плакала целый день.

– Ясно, – только и может выдавить из себя Мингю, смачно так затягиваясь следом. Помнит, что это был за вечер. И что стало отправной точкой. – Если так, то почему она не звонила сама?

– Ты что, дурак? – На него и вправду смотрят как на идиота. – Номер уже давно не тот. Плюс, знаешь, стремно как-то звонить сыну, который, как ты думаешь, давно на тебя хуй положил.

Сказать, что Мингю немножко охреневает, – это как озвучить меню «Макдоналдса», которое знают все, но он охреневает все равно, а следом непроизвольно спрашивает неудобное – «Тебе сколько лет вообще?».

– Четырнадцать. – Дасом склоняет голову, ехидно улыбаясь. – А тебе точно больше тридцати, наверное.

Звучит как начало войны. Которая начаться не успевает, ибо в Мингю летит какая-то хрень со стороны сада, оказывающаяся цветком космеи, который Давон срывает прямо на ходу, приговаривая, что звезды сегодня очень красивые. Красивые – правда. Он сам смотрит на небо и видит всю ту же чертову Кассиопею без имени, которая блестит поперек неба, отсчитывая секунды того времени, что ему жить осталось.

– А вы вроде как, – Дасом с легкой заинтересованностью наблюдает за тем, как Мингю курит, – лучшие друзья?

– Ей нравится, когда мальчик с мальчиком, – подскакивает с другой стороны к перилам Давон. – Я видела, как она читает манхву[5], где…

Впервые за последние два часа Мингю видит, как Дасом проявляет открытые эмоции – да открытые настолько, что ими можно половину планеты куполом накрыть.

– А ну иди сюда, сраная мелкая поганка! – Она выскакивает в сад, начиная носиться за сестрой, но ее опережает Куки. А Мингю просто тихо смеется над этим зрелищем.

Это так странно – странно стоять где-то в дебрях Пусана на террасе дома, который принадлежит матери Чонхо, и смотреть на его сестер, что бегают по саду, громко вереща. Так странно просто быть в Пусане, где Мингю не был много-много лет. И видеть людей, которые частички, молекулы, атомы – того самого важного, что вернуло тебе дыхание, которым ты хочешь наполнять свою жизнь. Это так странно, боже. Но это так прекрасно – быть частью момента, уникального до последней микрочастицы. Мингю тушит сигарету о пепельницу, которая стоит рядом, вся переполненная чужими окурками, и искренне улыбается, когда видит, как Дасом все-таки ловит младшую сестру и начинает ворошить ей волосы.

Он уходит с террасы, осторожно прикрывая за собой дверь. Идет в сторону столовой, но застывает, так и не успев переступить порог. Потому что видит, как Чонхо обнимает свою мать, низко склонив голову, а та – плачет навзрыд, крепко стискивая рубашку на его спине.

Больно. Мингю отходит назад, прячась за стеной. Больно. Он шарит в кармане, находя пачку сигарет. Смотрит на стоящие рядом на тумбочке вазы и грустно улыбается. Хочет вдруг сам всю жизнь выплакать вместо Чонхо, который спиной к нему стоял, но знает, что не может. Это не его слезы. Чужую боль не перекрыть своей.

– А ну-ка, – шепчет он, – давайте назад. – Мингю разворачивает сестер, когда видит их на пороге.

– Ура, сегодня можно поздно лечь спать! – вопит Давон, мгновенно исчезая во дворе.

Дасом не спешит следом – сначала внимательно смотрит на него, подмечая сжатую в руке пачку сигарет. А затем заправляет волосы за ухо и усмехается.

– До сих пор не знаю, злиться мне или радоваться, – говорит она, когда Мингю наконец-то закуривает.

– Давай радоваться.

– Конечно, без проблем, но сначала… – Она тянет вперед руку и выхватывает у Мингю сигарету, после затягиваясь. А Мингю стоит деревом, ибо откровенно теряется.

– Тебе еще нельзя!

– А тебе не все равно?

– В принципе, да, меня это не касается, но…

– Какого хрена?

Мингю и Дасом оба замирают посреди ночной трассы, когда видят Чонхо, который выходит на улицу. Дасом мгновенно впихивает сигарету обратно Мингю в руку и делает вид, что она вообще не с этой планеты, в то время как сам Мингю со вкусом затягивается и выдыхает Чонхо дым в лицо.

– А мы тут типа. На звезды смотрим.

– Знаешь что?

– Что?

– Дома поговорим.

– Манхва, я же говорила! – кричит Давон, но ее немедленно хватает Дасом поперек туловища, шипя что-то про то, что давным-давно пора спать.

Гостевая комната, которую для них подготовила мать Чонхо, оказывается настолько просторной, что Мингю чувствует себя излишне неповоротливо, когда забирается с ногами на кровать и ползает по ней, как подбитый таракан. Многовато места даже для двоих.

Пока Чонхо торчит в душе, Мингю сверлит взглядом дверь в ванную, лежа на боку и обняв руками подушку, и не может отделаться от желания извергнуть из себя миллион и один вопрос, но за этот месяц он понял одну простую вещь: если Чонхо захочет, он расскажет сам. И даже спрашивать не нужно. В этом они похожи.

Он начинает дремать, когда Чонхо ложится рядом. Мингю хочет в шутку спросить, что подумает его мать, если увидит такую картину с утра, но сил хватает только на неразборчивое мычание, которое сразу же сходит на нет, когда его едва ощутимо гладят по голове.

Ярко. Это слово преследует Мингю весь следующий день. То, как улыбается мать Чонхо, глядя на своего сына, – ярко. То, как ей в ответ улыбается сам Чонхо, – ярко. Сиреневое небо над головой без единого облачка – ярко. Пусан, раскинувшийся перед его глазами чередой многоэтажек и гор, – ярко.

Они едят на завтрак панкейки, а затем Дахён зовет их в океанариум. Дасом возмущается, напоминает матери, что сейчас вообще-то выходные, а она хотела провести время с друзьями, но возмущению ее приходится остаться дома, потому что если Дахён что-то сказала – так и должно быть. Мингю немного сочувствует Дасом, так как помнит себя в этом возрасте, ровно как и нежелание пропускать тусовки с друзьями. Девушка, кажется, чувствует его благосклонный к себе настрой, и как-то так получается, что к середине дня она держится поближе к Мингю, намеренно отставая от остальной части своей семьи. Он, в принципе, не против. Все же ясно как божий день. Да и возраст такой – когда ты подросток, в твоей жизни нет полутонов, одни лишь резкие угловатые контрасты: все либо охуенно хорошо, либо охуенно плохо. Чаще второе.

И именно это и читается поперек лица Дасом, когда она бросает долгие взгляды на Чонхо. Мингю не хочет вмешиваться, не хочет убеждать ее в том, что у Чонхо были свои причины не появляться в ее жизни до настоящего момента, не хочет как-то влиять на ее отношение, но все равно делает это – случайно, – потому что, кажется, сколько бы он ни кричал, что ему нет дела, дело все-таки есть. Как тогда, когда Мингю с разбегу и радостно растопырив руки прыгнул в самую гущу событий, с чего-то вдруг решив, что помирить Чонхо с Тэёном – это очень важно.

– Дырку просверлишь, – тихо говорит он, когда Дасом в очередной раз смотрит в спину Чонхо, сидящего на корточках позади Давон, которая прилипла носом к аквариуму с синими рыбками.

Ему в ответ несдержанно фыркают.

– Кто бы говорил.

– Туше.

– Я не моя мать, которая принимает с распростертыми объятиями, и не моя младшая сестра, которая на деле ни хрена не стеснительная и готова к любому броситься на руки, если ей дадут конфету. – Дасом щурит глаза, когда переводит взгляд на Мингю.

– А кто же ты?

– Человек, который ненавидит, когда его близким делают больно.

– Тебе, человек, – Мингю тяжело вздыхает, – надо перестать судить других. И хотя бы попытаться их узнать.

Дасом складывает руки на груди и молчит, ритмично притопывая ногой. Океанариум ее совершенно не интересует.

– С чего ты взял, что я не пытаюсь? – Она вдруг криво усмехается. – Я узнаю. Через тебя.

Мингю моргает пару раз. Неплохо.

– И что же ты узнала?

– Что у моего брата хороший вкус.

– Что?

Дасом с размаху шлепает его по спине, и Мингю чуть с завтраком не прощается от неожиданности.

По непонятной причине эта девчонка ему импонирует – он правда видит в ней себя, будто пазлами из разных периодов жизни. Может, поэтому Мингю и игнорирует тот факт, что она с ходу начала разговаривать с ним на панмале[6]. Помнится, даже мелкому Чонхо не раз прилетало за неформальный стиль речи, но в итоге Мингю просто смирился. Все Чонхо такие. С ними невозможно спорить. Собственно, как и с самим Мингю.

Вечером, когда солнце начинает клониться к закату, они приезжают на один из маленьких пляжей на побережье, каких десятки в Пусане. Мингю сразу же спускает Куки с поводка – знает, что здесь точно никто не будет против, – и наблюдает за тем, как пес срывается с места и бежит вперед по побережью, поднимая в воздух песок. Дахён машет им с Чонхо рукой и кричит, что они быстро доедут до ближайшего магазина, чтобы купить чего-нибудь вкусного, и просит их не уходить далеко.

Пару минут они молча идут вдоль побережья в сторону волнорезов, сгрудившихся кучей на самой окраине пляжа, дугой уходящего в сторону моря. Мингю кусает губы, прислушивается к звуку песка под ногами, в который он проваливается на каждом шагу, и не может подобрать слов. Может, и не нужно это. Может, надо просто-

жить.

И жить так, чтобы жизнь свою не хотелось заточить в клетку скобок, как фразу в тексте.

Мингю – стал скобками сам для себя.

Закат стелется лиловым по небу, пурпурными волнами захлестывая горизонт. Несколько рваных мятных облаков слева складываются в странную фигуру, напоминающую лебедя. Мингю достает телефон, чтобы сделать фото на память, но чуть не роняет его от неожиданности, когда точно над головой пролетают две жирные чайки, едва не задев его волосы. Чонхо легко смеется, наблюдая за его растерянностью, и залезает на ближайший волнорез. Раскачивается на одной ноге, прыгает на следующий. И так до самой воды.

Мингю стоит на песке и смотрит на то, как в волосах Чонхо путаются последние лучи солнца, разбавляют пряди лавандой неба. Наблюдает за тем, как ветер треплет его расстегнутую рубашку. И как Чонхо распахивает руки в стороны, запрокидывая голову. А внутри – внутри все встает на места.

Он всегда знал, что значит вторая строчка из послания в зеркале – еще до того, как увидел, еще до того, как перевел.

И он всегда следовал за этим светом, сам того не осознавая. За светом маяка, который – Чонхо.

Мингю щурится, потому что ярко, господи, так ярко, и залезает на волнорез. Медленно переходит с одного на другой, балансирует на ногах, что довольно сложно, так как он смотрит не вниз, а вперед – в чужую спину. Трет рукой глаза, которые нестерпимо жжет, и прыгает на последний волнорез. А потом хватается подрагивающей ладонью за плечо Чонхо, который опускает руки и оборачивается на него.

(Я – затерявшийся в шторме корабль, ты – маяк, чей свет вывел меня из тьмы.)

Чонхо широко улыбается и подтягивает Мингю ближе к себе, заставляя забраться на его волнорез. Обнимает одной рукой, так как двоим на нем мало места, и устремляет взгляд в сторону зашедшего пару минут назад солнца.

– Ты был прав.

– В чем?

– В том, что я сам все себе придумал. Я, кажется, раз за разом продолжаю отталкивать людей, даже не разобравшись в мотивах и причинах их поступков. Так с Тэёном было, – он разочарованно качает головой, – и так было с мамой.

Мингю хочется улыбнуться и сказать что-то вроде «Знаешь, а вы с сестрой похожи очень», но молчит – весомо, громко, будто ждет следующих слов, которых все еще очень много.

– Я думал, что она бросила меня. Вычеркнула из своей жизни, отдав предпочтение какому-то мужику, но… Наверное, случись развод моих родителей сейчас, я бы спокойно воспринял эту ситуацию. А в восемь лет я совсем не понимал, почему мама уходит и просит меня пойти вместе с ней, говоря, что у нас будет новый дом. Я ведь не пошел. – Чонхо набирает полную грудь воздуха. – Не она меня бросила, а я ее.

– Я уверен, что она все понимает и ни в чем тебя не винит. Тебе нужно было время, и она дала его. Видишь, не зря. – Мингю неловко дотрагивается до его плеча.

– Сейчас я жалею, что остался с отцом, – неразборчиво говорят ему, явно не веря в собственные слова, – и понимаю, почему мать ушла от него.

– Чонхо, – серьезно начинает Мингю, – не стоит. Что сделано, то сделано. Давай ты лучше будешь думать о том, что тебя впереди ждет, а не о том, что уже давно позади осталось и никак не изменить. Да и твой отец… он не показался мне плохим. – Он немного мнется, будучи не до конца уверенным, что говорит правильные вещи. – Скорее, очень уставшим от жизни человеком, который попал в день сурка. Одна работа и все такое. Но вряд ли он только ради себя старается.

Мингю не сразу понимает, почему вдруг так тепло становится. В лицо дует легкий, но прохладный ветер, под ноги прилетают брызги от прибрежных волн. Но тепло отчего-то до безумия. Он поворачивает голову и встречается взглядами с Чонхо, у которого в глазах бесконечная весна, которую Мингю никогда не любил, но теперь жить без нее не может.

– Я уже говорил тебе, но, – шепчет Чонхо, – спасибо. За все, что ты делаешь для меня.

– Я ничего не делаю. – Он смущается до того сильно, что непроизвольно хочет отвернуться и сбежать куда-нибудь в сторону парка, но некрасиво поскальзывается на мокром волнорезе и обеими руками хватается за Чонхо. Тот, в свою очередь, тоже хватает его, но равновесие уже потеряно, и они оба летят в воду.

– Блядь! – орет Мингю, когда выныривает на поверхность. Здесь совсем неглубоко – по грудь только, – но ощущение такое, что он сейчас мокнет где-то посреди океана. Под ногами куча мелких камней, по которым скользят резиновые подошвы кед, – даже не встать нормально. – Вода ледяная!

Чонхо ржет рядом и мотает головой, как чертова псина, – в Мингю летит куча брызг от его волос.

– Что ты ржешь?! Мы насквозь сырые и потом сдохнем от бронхита! – горланит он. – Ненавижу воду!

– Сам виноват.

До ушей доносится хохот, до лица – маленькая волна, которую Чонхо поднимает руками.

– А ну иди сюда, я закончу твои страдания. – Мингю настроен воинственно, ибо правда воду терпеть не может и дело только в этом (честно).

Он подскакивает к Чонхо в один прыжок (чуть не поскользнувшись на камнях под ногами по пути) и сигает на него с такой прыткостью, что тот даже замирает на мгновение от удивления. И это становится его ошибкой, потому что Мингю начинает топить Чонхо, яростно и злобно хохоча.

– Сначала я подумала, что мне лишь кажется, что вы идиоты, но теперь я думаю, что мне совсем не кажется, – раздается голос откуда-то сверху, и он поднимает голову, замечая Дасом, сидящую на корточках на том самом волнорезе, на котором они сами стояли минутой ранее. – Вы так красиво полетели в воду, пока я к вам шла, что просто мое почтение.

Чонхо выныривает из воды, трясет головой вбок, пытаясь избавиться от воды в ухе, а потом шлепает Мингю по влажному затылку. Видит Дасом только потом и откровенно тушуется, что не укрывается от взгляда Мингю, который не может сдержать тяжелого вздоха.

Потом они сидят на пляже на огромном покрывале, что расстилает Дахён, оба замотанные в пледы. Мингю стучит зубами и то и дело нервно смеется, когда понимает, что помимо уже имеющихся проблем к ним вполне реально может добавиться бронхит. Сентябрь в Корее, конечно, теплый, но в воду в это время лезут только самые ебанутые. Не то чтобы Мингю планировал лезть, хотя с ебанутостью не поспоришь.

– У меня к тебе просьба, – тихо говорит Мингю, наблюдая за тем, как Давон играет в догонялки с Куки по пляжу.

Чонхо делает громкий глоток из стакана с горячим кофе и переводит на него вопросительный взгляд.

– Поговори с Дасом, – просит он, и Чонхо давится этим кофе. – Она кажется хорошей девчонкой, просто со своими тараканами. Я уверен, что вы найдете общий язык. Да и она твоя сестра все-таки.

– Сводная, – поправляют его и, несколько секунд повертев в руках стакан, соглашаются: – Хорошо.

Мингю застает врасплох то, что его просьбу собираются выполнить прямо сию же секунду, потому что Чонхо подскакивает на ноги и зовет Дасом, которая стоит невдалеке, увлеченно фотографируя вид моря в сумерках. Та оборачивается и слегка раздраженно ведет плечами – по ее лицу видно, что она явно не горит желанием подходить ближе к человеку, который позвал ее. Мингю не может не улыбнуться, когда видит, как Чонхо подходит сам. Говорит что-то, кутаясь в плед. А потом они вдвоем идут вдоль пляжа. Пару раз Дасом оборачивается, пытаясь рассмотреть фигуру Мингю, и он машет ей рукой, расплескивая многострадальный кофе.

– Чонхо сказал мне, что это ты его надоумил. – Дахён присаживается рядом с ним, открывая упаковку печенья.

– Простите? – теряется он.

– Приехать в Пусан и встретиться со мной. – Ему предлагают печенье, и он берет одну штуку, вежливо кивая. – Чонхо сказал мне вчера, что, если бы не ты, вас бы здесь не было.

– Вот так. – Мингю аккуратно кусает печеньку. – Боюсь, он немного приукрасил.

– А я так не думаю. – Дахён улыбается ему с такой теплотой, будто смотрит на собственного сына. – Он правда выглядит бесконечно счастливым рядом с тобой. Я рада, что сейчас у него есть такие друзья.

– Да. – Мингю слабо улыбается, опуская взгляд и упираясь им в горку ракушек, что собрала Давон. – Я тоже.

Он не считает время, но, когда Чонхо с Дасом возвращаются, на улице стоит ночь. На пляже темным-темно и нет никого, кроме парочки студентов, которые сидят на пледе на противоположном конце берега. Мингю заметно обсох и согрелся, но все равно периодически стучит зубами, когда наблюдает за двумя приближающимися фигурами. Видит вдруг, что Дасом держит в руках огромную радужную ракушку, которая ловит свет от фонарей, горящих в парке позади них. Видит и осознает неожиданно, что Чонхо, идущий рядом с ней, улыбается и порой тянет руку, чтобы коснуться чужого плеча, потому что в темноте по песку идти довольно сложно: теряешь равновесие.

Мингю, если честно, заполнен доверху. Ему так орать хочется в этот самый момент, чего он не делает, конечно же, вместо этого падая на спину и раскидывая руки. Смотрит в небо, на котором не видно других звезд, кроме безымянной Кассиопеи, и чувствует, как эта темнота сверху обволакивает его, но дарит не холод, а бесконечное тепло. Кто-то бы сказал сейчас, что «теперь и умереть можно спокойно», но Мингю говорить не будет. Лишь подумает, прикрывая глаза и отсчитывая удары сердца до того момента, как Чонхо сядет рядом и положит ему на грудь розовую ракушку – похожую на ту, что была у Дасом, но более нежного цвета.

– Интересные ты себе занятия придумал на ночь глядя. – Мингю переводит взгляд с ракушки на Чонхо, который сейчас смешной такой – высохшие волосы пушатся и торчат в разные стороны, отчего их хочется пригладить ладонью. – Ракушки днем надо искать.

– Это не я, – доверительно шепчут ему, – это Дасом.

Это ты, Мингю думает, был, есть и будешь.

Они возвращаются домой совсем поздно. Дахён скрывается в спальне, отправившись укладывать Давон, которая совершенно отказывается ложиться в кровать. Дасом желает им обоим спокойной ночи и тоже уходит, а Мингю еще долго стоит возле окна в коридоре на втором этаже, потому что из него открывается потрясающий вид на половину Пусана, мигающего бирюзовыми огнями.

Он ведь был в этом городе лишь пару раз. Но запомнил, что такие огни бывают лишь здесь – неоновые, будто голубая кровь, что течет по венам города, который утопает среди гор. Это так безумно красиво – смотреть на тысячи бирюзовых светлячков, чей свет словно плывет в призрачном тумане. Море вдалеке. И пять безымянных звезд, которые в этом мире правят небом по ночам.

У Мингю кружится голова. Он заходит в гостевую комнату, хотя хочется выйти в окно – но только лишь затем, чтобы проверить, не научился ли он все-таки летать, – и долго отогревается в душе. Только сейчас понимает, насколько замерз за последние несколько часов. Сентябрь уже совсем скоро станет октябрем, который вроде бы тоже теплый, но в душе льдом звенит. Потому что чувство такое, что ноября за ним не последует.

Чонхо ловит его у самой кровати, прижимает к себе, снова шепчет на ухо это клятое «спасибо», которым Мингю готов вместо воздуха дышать. Мингю готов, если честно, на что угодно, если это Чонхо. И в то время, когда спасибо говорят ему, Мингю хочется это слово вопить самому, потому что-

смысл на сколах звезд, что однажды потухли, но снова зажглись.

– После всех этих «маяков Вселенной», я прочитал кучу статей, и… Знаешь? – шепчет Чонхо.

– Что?

– Есть звезды, которые называют цефеидами. По их свету определяют расстояние между галактиками. Они – самые настоящие маяки Вселенной. Их свет – путеводитель в вакууме, способ найти конечную точку во тьме. И просто… – Чонхо улыбается, одновременно с этим закрывая глаза. – Наверное, мы цефеиды друг для друга.

– Я… – Мингю давится словами, но дальше продолжить не может. Не потому, что сказать так сложно, а просто не хватает чертовски – его всего не хватает.

– Я знаю, – не дают закончить ему, – я тоже.

Бывает, кто-то заполняет тебя смыслом настолько, что другого смысла ты уже не видишь.

Для Мингю весь смысл теперь лишь в осколках безымянных звезд в чужих глазах.

Солнце слепит глаза так сильно, что Мингю то и дело двигает стул, периодически врезаясь плечом в Дасом, которая бросает на него недовольный взгляд. Дахён поднимает их очень рано – часов в восемь, – объявив, что сегодня они поедут в Камчхон к дедушке. Мингю не особо вслушивается в восторженные визги Давон, которая уговаривает мать «заехать к Маленькому принцу, я хочу проверить, как он там!», потому что голова кружится предательски сильно, и списать все на недосып уже не получается.

«Береги время».

– Ты там бывал когда-нибудь? – спрашивает у него Дахён, заваривая зеленый чай. – Столько пестрых домов! За последние десять лет там провели много мероприятий, нацеленных на облагораживание района, и все жители стали красить свои дома в разные цвета.

– Нет, ни разу не был, – отвечает Мингю предельно вежливо, хотя всем существом концентрируется на ощущении, что комната совсем не на месте.

– Эй, – Чонхо трогает его за плечо, – ты в порядке?

– Конечно, просто немного не выспался, – с легким укором отвечает он, а потом встает из-за стола, вовремя схватившись за спинку стула. – Простите, мне нужно отойти. Скоро вернусь.

Путь до гостевой комнаты не просто похож на бесконечность – кажется, что Мингю попросту умрет где-то по пути. Его накрывает с головой, едва он выходит из столовой. Весь мир растворяется в тумане и делает несколько сальто, пока он поднимается по лестнице. Мингю падает на пол прямо на пороге комнаты и лежит так около минуты, дыша тяжело и так глубоко, что легкие отзываются волной боли, хотя болеть в принципе не должны.

Господи, почему именно сейчас. Почему именно в то время, когда Чонхо должен чувствовать себя максимально счастливым. Почему именно тогда, когда тот обрел полноценную семью, а от Мингю требовалось всего ничего – просто быть рядом.

А он не рядом. Он вползает в ванную комнату и закрывает за собой дверь. Лежит на кафеле, скользит плывущим взглядом по потолку, а потом переворачивается набок, когда понимает, что сейчас захлебнется – собственной кровью. Как иронично. Из носа течет красное – прямо на кафель, – а Мингю в ужасе елозит ладонями по полу, потому что вот этого точно не должно было произойти.

Он пытается подняться, но рука соскальзывает с края раковины, об которую он после бьется головой, когда тянется к коробке с салфетками. Он так ненавидит себя сейчас, боже. Так ненавидит свое тело, которое просто не может держать свое блядское угасание в себе. Которое совершенно все портит и кровью мажет по чужому полу, потому что-

почему?

«Береги время, и оно повернется вспять».

Мингю громко кашляет, и все тело накрывает судорогой. Коробка с салфетками валяется где-то рядом, но у него нет сил достать из нее новых. Он кашляет в свою руку, жмуря глаза; по носу стекают слезы, мешаясь с кровью.

И чувство такое, что это – конец. Прямо здесь и прямо сейчас.

«Береги время».

Ах, так вот в чем дело.

Время – его жизнь. Минуты, часы, дни, в которые он отторгал самого себя и обесценивал каждый свой вздох. Время – взгляды в сторону маяка, который напоминает о смысле. Время – сам маяк, что надрывается светом в попытках вернуть тебе себя. Это крупицы времени, в которых ты тонешь, как в чем-то слепяще ярком, и хочешь быть лучше не для себя, а для кого-то.

(Однажды потухшая цефеида вернула себе свой свет. И место ей теперь не здесь.)

Он может начать сначала, но не тут. И не с Чонхо. Не с Чонхо, который для Вселенной лишь кто-то, кто может помочь затухающему костру стать пламенем до небес снова.

Пошла ты к черту, Вселенная.

У Мингю подгибаются руки, и он падает обратно на пол, ударяясь лбом о плитку. Кашляет как полоумный и словно издалека понимает, что заляпывает пол кровью. Он просто не успеет все убрать. Он просто не успеет сделать вид, что все в порядке.

Изнутри рвется спазм боли, и Мингю давится им и новой порцией кашля, с которым изнутри выходят сгустки крови вперемешку с чем-то желтым. Нет, думает он, господи, только не так.

Он не может сдохнуть прямо сейчас. Здесь. Теперь. И так. Он не имеет на это права. Он вообще ни на что теперь не имеет права, кроме…

Мингю из последних сил хватается за край раковины, но слишком слабо для того, чтобы помочь себе подняться. Рука соскальзывает вниз, вляпываясь в пятна крови на кафеле.

«Береги время».

Рождение. Боль. Темнота.

Свет. Жизнь.

Пустота.

8

Белое. Кругом все белое. Мингю смотрит на то, как занавески неестественно дергаются, замирая в привычном положении. За окном много зеленого, который прорезает редкое желтое. Он медленно моргает, переводя взгляд к бледным облакам, которые теряются на фоне сиреневого, и не может сдержать болезненной улыбки. Он все еще здесь. Он все еще…

Мингю дергает рукой, и сбоку кто-то шевелится. Он косит глаза вниз и видит Чонхо – взъерошенного, с опухшим лицом. Мингю лупит свои глаза-щелки и немного теряется, когда Чонхо подскакивает и трясущимися руками тычет какие-то кнопки на пульте. А затем тихо стонет, когда медсестра меряет у него давление и светит мелким фонариком в глаза. Морщится, едва ему дают подохнуть в темноте на три секунды, а затем снова смотрит на зеленое за окном, что стремительно поглощает желтое.

Сгиб локтя онемел – хочется почесать и проверить, не отмерла ли там кожа. Он тянется другой рукой, но его удерживают за запястье, кладут обратно. Мингю тихо ворчит, собирается перевернуться, но ему снова не дают – перехватывают поперек туловища. Он дрожит, пытается ворочать онемевшими конечностями, но ничего не получается. Накатывает истерика. Чонхо снова тычет на пульт. А потом медсестра тычет иглой Мингю в тот самый сгиб локтя. Он роняет слезу на подушку и снова падает в темноту. Почему это настолько больно?..

Он снова открывает глаза будто через вечность. Смотрит на дергающиеся занавески, шевелит пальцами и морщится, потому что чувство такое, что пальцев у него и вовсе нет. В голове на удивление ясно, но почему-то пусто – словно кто-то распахнул настежь окна, и торнадо вымел из его сознания абсолютно все мысли.

Мингю с усилием подтягивается вверх на локтях и болезненно щурится, когда в глаз ударяет луч солнца из-за наполовину раздернутых штор. Чонхо, который сидит на стуле и спит на сложенных на кровати руках, дергается во сне, но глаз не открывает. Он смотрит на него несколько минут и не решается разбудить. Не может позволить себе думать – обо всем, что произошло. О том, почему он здесь, о том, почему здесь Чонхо. И что тому пришлось перенести за все то время, что Мингю был в отключке.

Он тянет руку; трубка капельницы немного натягивается, когда он запускает пальцы в чужие волосы и до боли стискивает губы, ибо накатывает, блядь, как же сильно накатывает. Чонхо мгновенно просыпается и подскакивает на месте; смотрит сначала на Мингю, потом на дверь, тянется к пульту у кровати, но его останавливают:

– Не надо. Я в порядке.

– В порядке? – Голос Чонхо дрожит. – В порядке? – повторяет он на повышенных тонах, но сразу же затихает, когда видит неуверенную улыбку на лице Мингю; скользит взглядом вниз, останавливаясь на игле, торчащей из вены на сгибе его локтя.

– Да.

– Я нашел тебя на полу в крови, а ты говоришь мне, что ты в порядке. – Чонхо начинает нервно смеяться и, однажды начав, уже не может остановиться. Его плечи трясутся, а сам он сидит низко склонив голову. – Я на своих руках тащил тебя до машины, думая, что не успею, а ты говоришь, что ты в порядке.

Мингю не знает, что делать. Не знает, что сказать, как поступить. И незнание это начинает долбить изнутри биением ослабевшего сердца, которое почему-то не остановилось тогда в ванной. Но ему так плевать на себя сейчас, боже.

– Прости, – тихо просит он, – прости меня. Я не хотел… Не хотел всего этого. Я думал, может…

Может что? Оно само пройдет, наладится, придет в норму? Двадцать шесть лет скоро исполнится, а вдруг получается, что он до сих пор в сказки верит, хотя отрицал это с самого детства. Мингю верил. Но вера эта лишь боль причинила и ему, и другим.

– Как давно?

– Что?

– Как давно это началось? – Лицо Чонхо пустое, мертвое почти. Это пугает.

– Достаточно. – Мингю виновато опускает взгляд.

– Точно. – Чонхо снова истерично смеется.

– Я знаю, что должен был сказать, но я просто не мог.

– Ясно. – Его лицо мрачнеет.

Воздух в помещении густой, тяжелый. Он оседает в легких чужим отчаянием, которое более материально, чем сам Мингю сейчас. Их в палате трое: он, Чонхо и безысходность, заполняющая собою каждую щель. Мингю сжимает одеяло; и без того белые костяшки становятся еще белее. Зажмурившись на мгновение так сильно, что голова начинает кружиться от внезапной и непродолжительной темноты, он отпускает ткань и выдергивает свободной рукой из сгиба локтя иглу от капельницы. На кожу брызгает кровь; одна капля попадает на одеяло, но Мингю плевать, он сбрасывает с себя это самое одеяло и собирается слезть с кровать, но не успевает даже ноги свесить – Чонхо за плечи пришпиливает его обратно, вдавливая в подушки.

– Какого черта ты творишь?

– Я не собираюсь здесь оставаться.

– А в этот раз уже не тебе решать. – Чонхо злится; его лицо так близко, что Мингю видит лопнувшие сосуды в его глазах.

– Ты не понимаешь. – Он поворачивает голову вбок; слишком тяжело смотреть. – Мне не помогут здесь.

Ему ничего не успевают выпалить в ответ, потому что дверь открывается и в палату заходит медсестра. Женщина резко останавливается, увидев очнувшегося Мингю, и сразу же выбегает обратно в коридор. Проходит всего одна минута, прежде чем в палату заходит уже врач, на ходу застегивая халат и поправляя очки.

– С возвращением, Ли Мингю-щи, – вежливо кивает он. – Как себя чувствуете?

– Нормально.

Чонхо садится обратно на стул и отворачивается к окну.

– А вам, молодой человек, неплохо бы все-таки поспать нормально, – обращаются к нему, но в ответ получают лишь многозначительный игнор. – Что ж. – Врач подходит к койке и снимает с нее папку-планшет. Мингю видит, что к ней прикреплено слишком много листов. – Если вы хотите еще отдохнуть, то мы обсудим ваше состояние потом, но я бы все-таки хотел сделать это сейчас, чтобы вы понимали, как обстоят дела.

– И как они обстоят? – Мингю вытирает поврежденный сгиб локтя рукавом больничной пижамы, что не укрывается от взгляда мужчины, который неодобрительно качает головой, а затем напрягается, когда переворачивает лист на планшете. А потом еще один. И еще.

– Это будет тяжело услышать, но… Мм, вы уверены, что не хотите поговорить наедине?

– Говорите уже, – раздражается Мингю. Ему все равно нет дела до диагнозов – ничего нового он не услышит.

– Если верить вашим симптомам и анализам, у вас опухоль в мозгу и последняя стадия рака легких, однако МРТ и рентген не выявили ни того, ни другого. Это первый такой случай на моей практике. Мы пока не можем поставить вам точный диагноз. – Врач пытается держать лицо, озвучивая все это, но Мингю все равно видит, что спокойный тон дается ему с трудом. – Мы переведем вас в другую палату и назначим комплексную терапию, потому что ваши показатели ухудшаются и неизвестно, когда вам станет еще хуже. Необходимо провести еще ряд анализов, чтобы…

Мингю ржет. Серьезно. Он запрокидывает голову, смотрит в потолок и громко смеется. С ним все в порядке, но он все равно умирает. Какая забавная шутка от мироздания, он правда оценил. Смех обрывается кашлем, и Мингю затихает, сглатывая привкус крови.

– Не надо никаких анализов. Я выписываюсь.

– Что? – Лицо мужчины вытягивается. – Нет, вам категорически запрещено покидать больницу сейчас, вы едва на ногах стоите, мы просто не можем вас отпустить.

– Можете и отпустите. – Мингю даже не смотрит на него. – Меня никто не имеет права держать здесь насильно.

– Чонхо-щи, поговорите с ним, прошу вас, нельзя допустить, чтобы в таком состоянии…

– Если он решил уйти, значит, мы уйдем, – отзывается тот, только сейчас оборачиваясь.

Мингю слышит звон лопнувшей внутри струны, когда видит его лицо. И глаза. Такие глаза бывают лишь у людей, что осознали и приняли свою скорую гибель.

Врач несколько секунд смотрит то на одного, то на другого, а затем достает из нагрудного кармана ручку и щелкает ею, тяжело вздыхая и примешивая к уже имеющейся безысходности в комнате свою собственную.

– Надеюсь, вы осознаете, на что идете. – Он чиркает что-то на листах, прикрепленных к планшету. – На выходе вам надо будет заполнить документы о добровольной выписке и отказе от претензий к больнице.

Мингю не сводит с Чонхо глаз: ни когда тот спустя десять минут застегивает его рубашку, сидя перед ним на корточках, потому что Мингю не слушаются пальцы, ни когда он закрывает шторы, ни когда расписывается в документах на ресепшн, чудом попав на нужную строчку. Ни когда Чонхо подхватывает его за локоть перед раздвижными дверями, ибо Мингю не только пальцы не слушаются, но и ноги. Душа – тоже. Она мечется в его теле, будто птица с заляпанными нефтью крыльями. Ей уже не взлететь. Но так хочется.

У выхода их встречает Дахён. Она подскакивает со скамейки и быстрым шагом приближается к ним. Мингю ждет вопросов или хотя бы сочувствующих взглядов, но над ним молча раскрывают зонтик от солнца и протягивают бутылку воды, неуверенно приподнимая уголки губ. Он берет бутылку, смотрит на купол белого зонта, сквозь который видно узор из бисера, и жмурит глаза.

Они едут в машине в полном безмолвии первые пять минут, а затем Дахён снова начинает говорить про погоду, какую-то телепередачу и прочую ерунду – прямо как когда она встретила их на вокзале. Мингю слушает вполуха, смотрит в окно, прижавшись лбом к стеклу, и слабо улыбается. Опустошает бутылку с водой как раз к тому времени, когда машина сворачивает к дому.

– Полежи пока, – говорит Чонхо, когда они заходят в гостевую комнату.

– Я не хочу.

– Полежи, – настаивает он и уходит, оставляя дверь наполовину открытой.

Мингю честно пытается, но солнце за окном слишком яркое, а в груди, напротив, предельно пусто и скребет по ребрам, потому что он не может быть один сейчас. Он встает с кровати и выходит в коридор, медленно идет к лестнице и замирает, вовремя схватившись за перила, так как мир на секунду опять плывет.

– Нам надо уехать сейчас, – слышит он голос Чонхо.

– Почему сейчас? Мингю не в том состоянии, чтобы ехать на поезде, ты и сам понимаешь. Он только вышел из больницы, ему нужен покой и… – Дахён взволнована и говорит громким шепотом, но Мингю все равно может разобрать каждое слово.

– Я знаю. Но нам нужно уехать. Прости, я понимаю, что тебе бы хотелось, чтобы я погостил у тебя подольше, но… Я не могу.

– Господи… – Голос женщины стихает; слышится звук посуды, словно достают стакан из сушилки. – Дело же не в этом. Я знаю, что мы еще увидимся, но Мингю…

– Мам. – Чонхо кажется жестким и потерянным одновременно. Будто он настаивает на чем-то до упора, но в то же время сдается на растерзание. – Просто поверь мне. Так надо.

– Хорошо. – Дахён ставит стакан на стол. – Но я отвезу вас в Сеул сама.

– Это же больше четырех часов на машине, вовсе не надо…

– Надо. Можешь даже не спорить со мной.

Мингю отталкивается от перил, делает шаг обратно в сторону комнаты. Замирает на пороге и склоняет голову, трет глаза до жжения, раздирает кожу губ зубами. И не может выдавить из себя ни звука.

Береги время.

Он не смог. Он не сберег. Его время – то время, что он мог быть рядом с Чонхо, – оно тлеет ржавым песком у ног. Его сдувает прибрежный ветер, вдаль уносит, мешает с закатом, вкрапляет пазлами в сиреневое небо. Этого времени больше нет. У Мингю в руках целый мир, но в то же время бесконечное ничего.

Он не смог сберечь.

Почему?

– Эй, – Чонхо заглядывает в комнату, – я соберу наши вещи.

– Хорошо. – Мингю даже не оборачивается, стоя у окна. Смотрит на ворота внизу. Чувствует, как в его лодыжку тычется влажный нос Куки, но не может даже наклониться, чтобы погладить пса, который, кажется, скучал по нему. – Сколько я был в отключке? – Он подается чуть вперед, опираясь плечом о стену, все так же смотря вниз, на сад.

– Двое суток. – Чонхо берет рюкзак с кресла; Мингю боковым зрением замечает, как тот оглядывается и начинает заталкивать в него вещи.

– Ясно.

Они уезжают через час. За несколько минут до того, как они покидают дом, на пороге показывается Дасом, которая держит за руку Давон. Наверное, забрала из школы после занятий. Мингю избегает смотреть на них обеих, медленно зашнуровывает кеды, пока Давон тискает Куки на прощание, а мать настоятельно просит ее съесть обед, который она оставила в холодильнике. Мингю весь пытается абстрагироваться, но потом Дасом вдруг легко обнимает его, когда он выпрямляется, хлопает по спине и говорит на ухо тихо: «Не вздумай сдохнуть».

Он застывает на пару секунд, а потом хрипло смеется, привлекая к себе взгляды. Он продолжает смеяться, когда протягивает Дасом свой телефон, чтобы та вбила в него свой номер, и не может остановиться, даже когда они садятся в машину, а он – смотрит в окно и видит сестер, позади которых розовым горит клумба с космеей. Улыбка тлеет медленно, но верно – прямо как космея, что живет почти до ноября, но затем стремительно увядает. Мингю глядит через окно на цветы, на Давон, на Дасом. Показывает последней большой палец, мол, все в порядке, а та закатывает глаза и утыкается в свой телефон.

«Я отправлю поисковый отряд за твоей душой, если ты реально решишь протянуть ласты».

Мингю смотрит на это сообщение в катоке целую минуту, а потом теряет равновесие, когда машина делает поворот. Тело кренится вбок, заваливается на Чонхо, а после голова ложится точно на его колени. Мингю не хочет двигаться – он закрывает глаза и стискивает ладонь, которая лежит на чужом бедре. Глубоко вздыхает и расслабляется. И так хорошо, господи, почему настолько хорошо? И почему так не может быть всегда.

Он чувствует, как в его волосы зарывается чужая рука. Как пальцы перебирают пряди, путают их между собой. Мингю хочет перевернуться, чтобы увидеть лицо Чонхо, но сил совсем нет, поэтому он лишь немного приподнимается, позволяя чужим пальцам скользнуть точно по его лбу. Он улыбается. Он улыбается и хочет провалиться в пустоту, навсегда запомнив это ощущение.

– Чонхо.

Он приоткрывает глаза через вечность, кажется; узнает голос Дахён.

– Да? – Тот осторожно ворочается, чтобы не разбудить Мингю, который спит на его коленях.

Дахён не спешит с ответом, явно сосредоточив свое внимание на дороге, но Мингю почему-то знает, что дело совершенно в другом. Он кусает щеку изнутри и пытается выровнять дыхание, чтобы ничем себя не выдать.

– Ты… – Женщина спотыкается в словах и замолкает; молчит несколько секунд, а затем он слышит, как та дергает ремень безопасности. – Он так тебе дорог…

– Да, мам. – Мингю чувствует, как чужая рука сжимает его плечо. – Бесконечно.

Он зажмуривает глаза так сильно, что под веками пляшут белые светлячки. Кусают темноту и умирают в вакууме. Пальцы дрожат, но он из последних сил сохраняет спокойствие, не позволяя себе дернуться ненароком. Чужая ладонь продолжает сжимать его плечо.

Дахён молчит пару минут, а затем Мингю слышит тихое:

– Все будет хорошо. Когда-нибудь – обязательно. Нужно уметь ждать. Поэтому… – она делает паузу, – поэтому жди. А я… Мы рядом. Мы рядом, Чонхо.

Мингю понимает, что глазам больно от того, с каким усилием он пытается сдерживать слезы. Они выжигают глазницы, так и не найдя выхода. Больно. Так больно, что умереть и вправду проще, чем терпеть эти бесконечные цунами внутри, которые сметают хлипкие шалаши на побережье сердца.

– Береги себя.

Дахён крепко обнимает его, когда они выбираются из машины. Мингю упирается подбородком в ее плечо и криво улыбается, не зная, куда деть руки. А ему протягивают маленький прозрачный пакетик, в котором он видит серьгу кольцом с тонкой цепочкой, заканчивающейся маленькой звездой. Моргает удивленно, так как вспоминает, что точно такие же носила Дасом.

– Она очень стеснялась, поэтому попросила меня передать тебе. На удачу. – Дахён вкладывает серьгу Мингю в руку и зажимает его ладонь своими пальцами. – Пусть все будет хорошо. Я верю, поэтому ты тоже верь.

– Спасибо.

Он сжимает в руке чужую сережку и дрожит, потому что эмоций, которые вдоль ребер горячим струятся, много слишком. А Мингю – Мингю мало. Его настолько мало, что еще секунда – и просто разорвет на атомы.

Чонхо молчит, когда они заходят в квартиру. Чонхо молчит, когда вешает ошейник Куки на крючок. Чонхо молчит, когда кладет рюкзак на диван в гостиной. Чонхо молчит, но Мингю все равно слышит, как он кричит так, что перепонки рвет. Слышит, но молчит уже сам, потому что сказать ничего не может.

– Ты… – Чонхо замирает вполоборота, не смотрит на Мингю совсем, а тот застывает весь от и до, потому что нутром знает и чувствует, что последует дальше. – Ты должен вернуться.

Не вопрос. Не попытка узнать, почему и как. Утверждение лишь. Твердое и разумное. Мингю цепляется рукой за спинку стула и медленно садится на него, опуская взгляд в пол. Так вот о чем Чонхо думал все это время. Он все понял. Он просто понял.

– Нет. – Мингю соскальзывает со стула, едва успев сесть, и отходит на пару шагов. – Я не должен. Никуда не должен вернуться. Нет.

– Мингю.

– Нет.

Он идет к окну на кухне, хватает почти пустую пачку сигарет, брошенную на подоконнике еще несколько дней назад, и закуривает. Думает, что никотиновая ломка, внезапно сошедшая на нет, перекроет все остальное, но не выходит. Мингю давится дымом и тонет взглядом в тлеющем лиловом небе, которое полыхает на закате, и хочет стать одним из тех рваных мятных облаков, растворяющихся на горизонте.

Мингю курит третью сигарету подряд, когда Куки хватает зубами его штанину и тянет на себя. Он смотрит на пса, давит грустную улыбку, а затем таращится на дверь, ведущую в чужую комнату. За которой скрылся Чонхо, так и не сказав ни слова в ответ на его «нет».

Мингю не знает, сколько времени проходит, – он не смотрит на часы, не пытается прочувствовать уходящее время. Он просто сидит на подоконнике и глядит пустым взглядом в сторону ночного города.

А потом срывается в ванную, когда к горлу подкатывает спазм. Резко захлопывает за собой дверь и давится кашлем в руку, всеми силами пытаясь его заглушить. Слабость сковывает все тело; в любой другой момент Мингю бы просто сполз на пол и позволил себе отключиться, но он смывает салфетки, испачканные в красном, через силу пьет воду из-под крана и выходит наружу. Падает на диван в гостиной и глядит в стену. Чувство такое, будто ждет конца. Чувство такое, что конец уже его сожрал с потрохами, не выплюнув на финише даже кости. Чувство такое, словно…

– Пожалуйста.

Мингю поворачивает голову и видит Чонхо, который садится рядом. Садится медленно настолько, что Мингю слышит каждую ноту, с которой скрипит диван, пока опускается чужое тело. И хочется самую малость исчезнуть.

– Пожалуйста – что?

– Мингю.

Чонхо не отвечает на его вопрос. Он лишь зовет по имени и просит взглядом, который остается багряной вышивкой точно вдоль вен. Он только взглядом больно делает и выжигает своими яркими глазами душу. Мингю жмурится. Мингю задыхается. Он не может никак.

Это все неправильно. Вот так – неправильно. Чонхо не должен просить его уйти, не должен настаивать на этом, даже не задумываясь над тем, чтобы найти какое-то другое решение. Оно ведь есть, Мингю уверен. Всегда есть. Но Чонхо лишь умоляет глазами безмолвно, смирившись и опустив руки сразу же, едва. Это неправильно. Вот так – неправильно. Быть запредельно близко друг к другу, но в то же время – непостижимо далеко.

Его хватают за руки, тянут к себе, шею сжимают пальцами. Мингю чувствует, как на его затылок ложится ладонь, и сдается. Сдается, потому что он не настолько сильный человек, чтобы бороться со всем этим, чтобы противостоять всему, что свалилось сверху на то, что уже было, чтобы…

Чонхо обнимает его – и будто душу выкрасть пытается. Обнимает – и украденную жизнь с лихвой возвращает. Обнимает – и словно жить иначе не может, как будто Мингю и вправду то единственное, что имеет значение. Сам же Мингю – дробится на чертовы соты, потому что знает, что ни своей, ни чужой жизнью не перекрыть то, что произойти должно потому, что так предрешено. Пошла ты на хуй, жизнь. Пошла ты на хуй, Вселенная.

– Ты ведь знаешь, – шепчет Чонхо ему на ухо, – ты ведь понял, как можешь вернуться.

– Да. – Мингю дышит тяжело, а затем скребет ногтями по чужой спине. – Но мне похуй. Я ни за что и никогда не…

– Ты умираешь, Мингю. – Чонхо отдаляется (на миллионы световых лет), глядит на него потемневшим взглядом. Звезды в его глазах уже не такие яркие. Они затухают. – Этот мир тебя убивает. С самого начала убивал.

– Неправда. – Он мотает головой, от чего по вискам стреляет болью. – Неправда. Он, наоборот, вернул мне меня же. А все, что происходит с моим телом… Я могу это вытерпеть. Мне кажется, что я что угодно смогу теперь, понимаешь? Но только до тех пор… До тех пор, пока я здесь, – Мингю опускает взгляд, – с тобой. Поэтому не заставляй меня… Не заставляй меня уходить.

– Ты правда думаешь, что я буду спокойно смотреть на то, как ты стремительно угасаешь прямо на моих глазах? – Чонхо сжимает кулаки.

– Нет. Нет, но…

Они замирают одновременно, когда несколько тяжелых капель бьют по окну. Мингю в ужасе стынет телом и душой, потому что прекрасно понимает, что может последовать за всем этим. Понимает и отталкивает от себя Чонхо, перекатываясь на противоположную сторону дивана. Осознание, что его действительно могут насильно подтащить к зеркалу, что эти минуты могут стать последними, что он еще совсем-совсем ничего не успел сделать… Осознание всего этого дает такой выброс адреналина, что Мингю больше не чувствует ни капли усталости и рывком перепрыгивает через спинку дивана, но далеко уйти не успевает.

– Блядь. – Чонхо хватает его поперек и встряхивает. – Господи, если бы ты только знал, как я тебя ненавижу иногда.

– Я знаю. – Он вырывается, встает на ноги, но теряет равновесие, впечатываясь спиной в стену. – Я знаю.

– Просто, пожалуйста, – голос Чонхо срывается и ломается где-то на середине фразы, – если ты знаешь, что нужно делать, чтобы ты жил, почему ты не можешь просто взять и сделать это?

– Потому что я не могу! – орет Мингю, и чувство такое, что на последнем издыхании. – Я что угодно, блядь, могу, но только не уйти и оставить тебя!

Часы настолько громко тикают, что крик его кажется шепотом. Он отшатывается к дверному проему и спотыкается по пути. Секундная стрелка врезается в воздух громким ударом.

– Не можешь уйти? А о том, чего не могу я, ты не подумал? – Чонхо подходит ближе, но сам спотыкается, ибо совсем не смотрит под ноги. – Ты думаешь, я хочу, чтобы ты ушел? Чтобы оставил? Думаешь, я сплю и вижу это? Ты прекрасно знаешь, что нет! Но если это единственный выход… – Он не договаривает.

Часовая стрелка замирает. Морозит мертвыми секундами уходящие мгновения. Мингю глядит на настенные часы, а затем срывается с места. Бежит к ванной и вваливается в нее, как мешок картошки. Запирает дверь за собой и подпирает ее спиной, давя рукой новый приступ кашля, который вовремя настолько, что и представить нельзя. В дверь с обратной стороны врезается Чонхо.

– Открой!

Мингю вздрагивает вместе с самой дверью, о которую ударяется чужой кулак.

– Открой, или я ее просто с петель сниму!

Он не отвечает. Хватает пальцами кровь, которая начинает течь из носа так обильно, что первые же капли летят на кафель. Мингю зажимает нос рукавом рубашки и жмурит глаза, пытаясь абстрагироваться от ударов по двери, от голоса Чонхо. От всего мира. Начинает про себя отсчет.

Сто восемьдесят, сто семьдесят девять, сто семьдесят восемь…

– Как был эгоистом, так и остался! – Чонхо шлепает ладонью по дереву и начинает истязать дверную ручку. Та дергается как ненормальная, пару раз врезается Мингю в поясницу.

Он все еще молчит. Сглатывает кровь, стекающую по гортани. Считает. Сто сорок два, сто сорок один. На грудь давит болезненное осознание, что он, черт возьми, закрылся в ванной не от кого-то там, а от Чонхо. Он спрятался в ванной от Чонхо, каждая секунда рядом с которым – бесценна. Они должны быть не по разные стороны этой чертовой двери, они должны быть рядом, но они… Что они?

«Не отпущу», – сказал Чонхо однажды, а теперь умоляет его уйти.

«Я не могу остаться», – сказал Мингю однажды, а сейчас готов умереть, лишь бы не уходить.

Девяносто пять, девяносто четыре, девяносто три…

– Мингю, твою мать, открой сейчас же! – Чонхо пытается сделать голос угрожающим, но какое там – Мингю слышит, что тот напуган. Слышит, что тот на грани истерики. И от этого становится еще страшнее.

На сорока семи рукав рубашки полностью пропитывается кровью, и тяжелые мутные капли начинают капать вниз, разбиваясь о кафель на множество мелких. Он сползает на пол и подтягивает ноги к груди, утыкаясь кровоточащим носом в колени.

– Мингю, пожалуйста. – Чонхо больше не долбится в дверь и звучит совсем тихо. – Пожалуйста, просто открой. Пожалуйста.

На двадцати девяти он понимает, что все это бессмысленно. Он не сможет прятаться вечность. Он не может сидеть здесь и истекать кровью, как полный кретин, заставляя Чонхо проходить через все это. Мингю не досчитывает до нуля – он спотыкается про себя, и все оставшиеся цифры вылетают из головы. Сам не замечает, как тянется к замку и поворачивает его, после медленно отползая к ванне. Опирается на нее спиной и закрывает глаза.

Несколько секунд ничего не происходит. Наверное, Чонхо не сразу понимает, но как только до него доходит, дверь действительно чуть не слетает с петель – прямо как обещали.

Мингю ожидает чего угодно: что его закинут на плечо и потащат в комнату с зеркалом, что начнут кричать, ругаться, может даже по лицу втащат. Чего угодно ждет, но никак не неприятного жжения на лице, будто что-то жесткое скребет по коже. Он открывает глаза, и в этот самый момент весь мир действительно летит прямо в пропасть, потому что Мингю ни разу не видел, чтобы Чонхо плакал. Ни разу не видел, чтобы тот лил слезы градом, задавшись целью заработать себе обезвоживание.

Но Чонхо плачет. Стоит перед ним на коленях, рыдает и трет рукавом своей рубашки его лицо, пытаясь оттереть кровь, в которой он, наверное, весь перепачкан. Мингю в ступоре. Мингю хочет сказать что-нибудь, но даже не может вздохнуть для этого. И чувство такое, что не он умирает, а Чонхо. И это совсем-совсем неправильно.

Мингю тянется руками к чужому лицу и пытается вытереть слезы, но не может. Одно движение только делает и чувствует, что сейчас заплачет уже сам, потому что на щеке Чонхо остается кровавый след от его руки.

– Я понимаю, – говорят ему, – я понимаю, правда. – Голос Чонхо ломается, хрипит. Он сгребает Мингю руками, прижимает к себе, вжимаясь лбом в плечо. – На твоем месте я бы тоже решил скорее сдохнуть, чем уйти. Но я не на твоем месте, Мингю. И я не смогу жить дальше, если с тобой что-то случится.

Ткань на плече намокает; Мингю смотрит немигающим взглядом в стену, отстраненно чувствуя, как трясутся руки. Кровь из носа все еще не остановилась до конца, но он даже не может ее вытереть.

– Ты подумал о том, что будет со мной, если тебя не станет? Во всех мирах не станет, даже в другом. Ты подумал об этом? – Чонхо шмыгает носом, дергает его за рубашку на спине от бессилия.

Мингю вздрагивает. Вспоминает почему-то те часы на крыше больницы и проливной дождь. Тэёна вспоминает. Одиночество в толпе. Те месяцы беспамятства и реабилитационный центр. Сонёля и поле.

Терять кого-то в своей жизни невыносимо. И время ни черта не лечит.

– Пожалуйста, живи. И пусть ты будешь на другом конце Вселенной, пусть я больше никогда тебя не увижу, я смогу жить, зная, что ты есть, что ты существуешь – где-то там, очень далеко. И что ты меня помнишь.

Сердце ударом прознает острая боль. Краткая, молниеносная. Будто точка в конце бесконечного предложения, которое он не мог закончить несколько лет, портя страницу за страницей.

Мингю больше не чувствует пола под ногами. Он проваливается куда-то и душой, и телом словно, потому что наконец-то понимает – и понимание это дается тяжело настолько, что кровь будто снова начинает идти сильнее. Мингю зажимает и нос, и рот рукой, убивает еще не родившийся крик отчаяния в зародыше. Жмурит глаза, позволяя собравшимся в уголках глаз слезам сорваться вниз.

Он решил остаться не из-за Чонхо – он решил остаться из-за себя. Ему была невыносима мысль об уходе, ему надо было быть рядом. А сейчас он сидит на полу ванной комнаты и понимает вдруг, что нет. Он не думал о Чонхо. Он вообще никогда о других не думал – о том, каково им придется, если его вдруг не станет. Не думал, когда с крыши хотел прыгнуть, когда с катушек слетел после, не думал, когда вращался в замкнутом круге своей якобы бессмысленной жизни, не имея желания бороться. Не думал, когда решил остаться, прекрасно понимая, что подписывает этим свой смертный приговор. Мингю ведь нормально было. Потому что он не один.

(Но один потом будет Чонхо.)

Самое сложное решение, которое ты можешь принять, – это не умереть за кого-то.

Это жить ради него.

– Мингю? – Чонхо отстраняется и заглядывает ему в глаза, отводит его руку в сторону, снова вытирает рукавом кровь. Обхватывает влажными ладонями лицо и прижимается своим лбом ко лбу Мингю. – Эй.

– Хорошо, – шепчет тот.

– Что?..

– Я уйду.

Мингю будет жить.

Солнце светит ярко, стелется лучами по паркету и подбирается к ногам Мингю. Куки носится туда-сюда, пытаясь поймать солнечного зайчика на стене, и он наблюдает за ним немигающим взглядом, боясь позволить себе подумать хоть о чем-нибудь. Сегодня среда. Занятия в универе. В который Мингю не идет. Никогда уже не пойдет.

Чонхо все утро держится поодаль. Боится словно. Мингю отчасти понимает его: зная, что скоро ты утратишь нечто важное и тебе придется учиться жить без этого, ты инстинктивно пытаешься оградить себя от боли. Не хочешь сделать хуже. Не хочешь сделать больнее. Мингю знает, потому что проходил через это не один год. Мингю знает, потому что сейчас чувствует то же самое. Но в то же время – прямо противоположное.

– Я хочу попрощаться, – говорит он, все-таки поднимая голову.

Чонхо замирает, хотя и до этого казался абсолютно бездвижным. Он откладывает телефон, который все это время чернел потухшим экраном, и переводит взгляд на Мингю. Кофе на столе перед ним давно остыл, тарелка с хлопьями – нетронута.

– С кем?

– С семьей. – Мингю тянет руку к Куки, и тот сразу лижет ее пару раз. – С Сонёлем, Юбином, Тэёном. С этим миром.

Где-то в мусорке валяются две пустые коробки из-под салфеток и полотенце, почти полностью испачканное в его крови, которая до сих пор чернеет спекшимся тут и там под ногтями самого Мингю. Он думает, что любой другой человек уже давно бы умер от такого, потому что невозможно терять столько крови раз за разом, но все еще стоять на ногах – и пусть неуверенно. Он думает, что именно это и произойдет через несколько дней, если он не вернется.

(Но что, если возвращение в свой мир ничего не изменит?)

Их такси стоит в пробке почти целый час. Целый час, который Мингю мог бы обнимать Чонхо и рассыпаться на составляющие, но тот сидит, плотно прижавшись к двери, а Мингю понимает, что этот час ничего бы не дал. Им обоим страшно настолько, что других эмоций за белым шумом просто не чувствуется.

Он матери Мина звонит сразу почти, едва озвучивает свое желание попрощаться. Та трубку подхватывает после второго гудка, говорит что-то, говорит, а Мингю не хочется ее прерывать, но он все-таки делает это. «Да, я дома. Бабуля тоже. Приезжай, конечно», – слышит в ответ и не может сдержать облегченного вздоха.

А теперь он сидит в такси, вжимает пустую ладонь в обшивку сиденья и понимает, что не так должны прощаться люди, которые жизни друг без друга не видят. Не так они должны проводить последний день вместе – по разные стороны баррикад, реки, континента, миров. Вселенной.

Мингю вгрызается взглядом в затылок Чонхо, не замечает даже, что его рука сама скользит дальше и хватает чужую. Чонхо не вздрагивает, не оборачивается. Только молча сжимает его ладонь в ответ.

– Ты плохо выглядишь, – с порога говорит мать. – Опять приболел?

– Просто не выспался и устал. Осень, момсаль[7], ты знаешь, как это бывает, – через силу улыбается Мингю, пытаясь отогнать от себя картину, как он стоит в ванной и в попытках скрыть неестественную бледность намазывает на лицо тональник, который явно принадлежит Мину. Не помогло.

– Почему вы не на занятиях?

– Отменили, – с ходу врет Мингю, – да и хорошо. Выдалось время к вам заехать.

Мать Мина качает головой и расстроено вздыхает – явно недовольна тем, насколько прибито он выглядит. Он может ее понять – ему самому не нравится это осунувшееся лицо в зеркале. А ведь казалось всегда, что хуже не станет.

Чонхо молчит, улыбается только изредка: когда из гостиной выходит бабушка, после крепко обняв их обоих; когда их усаживают в столовой, Чонхо молчит. Мингю – рассыпается в пыль. Мингю смотрит на мать, которая его, но в то же время нет, Мингю помогает бабуле, когда та возится с посудой, он сам достает приборы, едва не выронив их по пути, но никто не замечает.

Мингю – рассыпается, распадается, растворяется. Он смотрит на проекции людей, которые когда-то были самыми важными в его жизни, но затем безвозвратно исчезли, обратившись прахом, он рассматривает черты их лиц, будто впервые видит и не узнает совсем, а на самом деле пытается впитать в себя каждую эмоцию, чтобы никогда не забывать. Мингю смотрит на Чонхо, который мягко улыбается на любой адресованный ему вопрос, который взглядов прямых избегает, но все равно внимательно наблюдает, потому что знает, что Мингю в любой момент может шлепнуться.

Он глядит на Чонхо, и будто бы каждая новая секунда, каждый вздох заранее наполнены смыслом.

Сможет ли он так же потом?

(Этих чувств так много, что на них, как на вечном огне, можно будет бесконечно жить, ведь правда?)

Все, во что он верил раньше, обратилось пустым звуком.

– Вы такие молодцы, – бабуля с размаху шлепает ложкой, наваливая Мингю еще риса, – что заехали. А то все учеба, вечеринки, девки всякие.

– Матушка! – возмущаются ей в ответ.

– А что? Ты на них глянь, у них молодость через задницу ветром свищет, но они все равно время на нас нашли, молодцы же.

Мингю не выдерживает и начинает смеяться. Откладывает ложку и едва не хохочет, низко склонив голову. Понимает вдруг, что это не смех вовсе, а приступ истерики, которая слезами собирается в уголках глаз. Плеча касается чужая теплая ладонь. Мингю знает, что это Чонхо.

– Простите, – он трет глаза, – просто это смешно прозвучало.

Мингю слишком долго обнимает мать перед тем, как уйти. Он жмурит глаза, дышит глубоко и чуть не срывается на каждом выдохе. Впитывает в себя знакомый запах. Мать смеется, хлопает его по спине, говорит, мол, чего ты, могу заехать на днях, чтобы ты не грустил. Где-то здесь Мингю почти взрывается. Он буквально чувствует, как срывает клапан, и эмоции вот-вот хлынут бешеным потоком, но не успевает даже гримасу сделать и, может, икнуть, потому что бабуля отвешивает ему легкий подзатыльник.

– Ишь разнюнился, – ворчит она, – нормально все будет, чего бы там у тебя ни случилось. Понял? Так что давай, втяни в себя сопли и будь мужиком.

– Матушка! – в который раз за последние пару часов слышится чужое восклицание.

Чонхо начинает смеяться, тем самым вгоняя Мингю в еще больший ступор. То есть серьезно, он стоит и ржет, неловко прикрывая рот рукой, чтобы не совсем позорно выглядело.

– Ого, хохотун какой. – Бабуля радостно улыбается. – Похохочешь у меня еще, если за этим чудом не уследишь.

Лицо Чонхо становится серьезным, а глаза разом теряют все смешинки. Он кивает.

– Не волнуйтесь. Я прослежу за тем, чтобы он был цел и здоров, потому что для меня это сейчас самое главное.

Мингю едва не накрывает глаза ладонью, потому что, черт, это не то, что следовало бы говорить в присутствии его семьи, ибо мимо оно точно не пройдет. И верно – взгляд бабушки резко меняется, становясь таким же вдумчивым, как и у Чонхо.

– Хорошо, – только и говорит она.

А потом обнимает его и тоже отвешивает подзатыльник. Мингю думает, что да. Та самая бабушка, какой он ее и запомнил. Проницательная и прямолинейная. Веселая и добрая. Если бы не она, Мингю бы здесь не было. Его бы вообще нигде не было. И он счастлив, что его воспитал именно этот человек.

(«Не губи то единственное, что является главным напоминанием того, что она была в этом мире». – «И что же это?» – «Жизнь твоя, идиот».)

Господи, о чем он только думал.

Небо над головой высокое, такое далекое. Оседает сиреневой пылью на дне легких. И не давит больше. Мингю смотрит на него из окна такси и чувствует всем своим существом, что он все еще жив.

– Они приедут через пару часов, – оповещает его Чонхо, крутя телефон в руке. – Как только занятия закончатся.

– Хорошо.

Мингю сразу понимает, о ком речь. Запивает водой горсть таблеток, которые врач успел дать ему перед уходом из больницы со словами «Принимайте по одной, если совсем плохо станет, должно помочь». А не превысил ли он этим свои полномочия? Мингю усмехается, проглатывая таблетки. Какая разница.

– Расскажешь им?

– Нет. – Он громко ставит стакан на стол.

Чонхо все еще держится стороной. Мингю – тоже. И струна, натянутая между ними, звенит каждый раз, когда кто-то из них бросает взгляд на другого. Это слишком остро ощущается, чувствуется, слышится в каждом вздохе.

Только во тьме можно увидеть звезды. Только во тьме можно увидеть свет маяка.

Мингю из тьмы вышел. Но свет видит все равно. Однажды увидев, невозможно перестать смотреть.

Он долго перекидывает все сделанные фотографии на свой старый телефон. Старается не смотреть на мелькающие кадры, чтобы не сделать себе больнее. Выкладывает стопкой на стол тетради с лекциями, которые вел почти месяц. Глядит на них несколько минут, а потом садится на стул, выдвигает ящик и достает оттуда несколько листов.

Мингю берет ручку и начинает писать.

Через час один сложенный в несколько раз листок отправляется в одну из тетрадей. Три – кладутся по разным конвертам и остаются на столе рядом. А последний Мингю прячет в задний карман джинсов.

Он только выходит из комнаты, чтобы налить себе кофе, потому что энергия будто бы на исходе, как раздается дверной звонок, а Чонхо, тусовавшийся у холодильника, сразу идет в прихожую. Несколько секунд проходит, прежде чем до Мингю доносится такое знакомое и уже почти родное:

– Ну, где там наш болезный?

– Сам ты болезный, – слышится в ответ.

– Приветики. – Сонёль заходит в гостиную, бросает рюкзак на пол и растопыривает руки: – Обнимашки?

Мингю улыбается и позволяет себя обнять, а затем легонько шлепнуть по спине. Легонько – потому что, кажется, у него на лице написано, что чувствует он себя не очень.

– Даров, – Тэён кивает ему, – живой?

– Вполне. – Он усмехается. Даже и не знает, что еще в ответ сказать.

– А я уж подумал, что вы решили в Пусане остаться, когда на занятия в понедельник не пришли. – Тэён ставит на обеденный стол рюкзак и расстегивает его.

– А от вас только в Пусане и спрячешься, да? – Чонхо хмыкает, садясь на соседний стул.

– Ой, да ладно, чего начал. Сам же нас позвал. – Тэён корчит гримасу и вдруг достает из рюкзака двухлитровую бутылку соджу. Громко ставит ее на стол под общие удивленные взгляды и разводит руками. – А что? Я думал, никто не будет против.

– Ты что, сдурел? – Юбин, которого в коридоре атаковал Куки, неожиданно оказывается рядом. – Мингю болеет и на таблетках сидит, а ты приволок алкоголь?

– А кто сказал, что мы ему дадим?

– Я сказал. – Мингю забирает бутылку и уворачивается от Чонхо, ныряя под его выставленную руку. Он просто взорвется сейчас, если не выпьет. Уже даже плевать, что. Ракетное топливо бы тоже подошло.

– Ну, раз пошла такая пьянка… – Сонёль достает из своего рюкзака похожую бутылку соджу, но со вкусом винограда.

– Так вот зачем вы в магазин зашли! – Юбин чуть не воет от досады. – Вас нельзя вдвоем оставлять, вы всю жизнь пропьете!

– Да расслабься, – Чонхо улыбается, – если им так хочется, пускай.

«А то вдруг потом случая не представится вот так посидеть вместе», – повисает невысказанное в воздухе. Мингю все равно слышит эти слова, и они громкие настолько, что почти оглушают. Он медленно моргает и собирает волю в кулак – то, что от нее осталось к этому моменту.

Наблюдая за тем, как Сонёль ловко разливает по стопкам соджу, Мингю вдруг вспоминает тот раз, когда они впервые волей случая вот так собрались вместе. То, как неловко было сначала, то, как он сам себя неудобно чувствовал, находясь в окружении малознакомых людей. И как хотелось, чтобы это побыстрее закончилось, потому что он к такому не привык.

Сейчас же Мингю едва может справиться с этим ярко вспыхнувшим внутри желанием, чтобы так было всегда. Чтобы он каждый день мог видеть этих людей: курить с Сонёлем на большом перерыве в его любимых кустах, обедать вместе с Юбином и Тэёном, давать им списывать домашку, которую сам Мингю едва ли делал. Ездить вместе с Чонхо в метро, сидя друг напротив друга.

Ездить домой.

Уходящие секунды растворяются в памяти миражом, отсчитываемые стрелкой настенных часов.

Подталкиваемый спонтанным порывом, он достает из кармана телефон – свой, старый – и делает пару фотографий тех, кто собрался вокруг стола. У него их и так довольно много, но Мингю ощущает потребность запечатлеть это мгновение – последнее. Потребность увековечить для себя лица людей, которые по неизвестной причине, несмотря ни на что и ни на кого, вдруг оказались теми, кого Мингю принял. Оказались теми, кто принял самого Мингю.

– Давай вместе! – Сонёль замечает его манипуляции (вот ничего тайком от него не сделать) и закидывает ему руку на плечо, разворачивая камеру фронталкой к себе.

Сделанная фотография получается немного смазанной, потому что у Мингю дрожат руки. На ней его и Сонёля не видно почти (только их глаза и растрепанные волосы), но зато видно задний план: Тэёна, громко смеющегося над Куки, которому зачем-то дал понюхать стопку с соджу, Юбина с краснющими щеками сбоку от него и Чонхо – единственного, кто в последний момент успел взглянуть в камеру. На его губах – улыбка, которая будто бы и не выглядит вымученной, которая легкая такая и совсем не грустная.

Мингю смотрит на сделанное фото и думает, что да. Именно так он и хотел бы все это запомнить. Без отчаяния в душе, без надлома, без грусти, у которой дна и берега нет. Запомнить вот так – с улыбкой на лице и воздушной легкостью, которая концентрируется на кончиках пальцев. Запомнить этим ярким желанием внутри-

просто жить.

– А ты чего универ прогуливаешь, а? – Тэён тычет в Чонхо пальцем. – Тоже приболел? Упал случайно, стукнулся чем-то[8]? Хочешь, поцелую, где бобо?

– Этому столику больше не наливать, – объявляет Мингю и пытается забрать у Тэёна бутылку, но тот обнимает ее обеими руками и чуть ли не рычит.

– Упал он, ну да. – Сонёль посмеивается. – Так упал, что прям…

Чонхо громко кашляет, не давая ему закончить, а потом многозначительно смотрит взглядом а-ля «Ты серьезно сейчас будешь шутить на эту тему?», и тот мгновенно переключает свое внимание на бутылку.

Мингю хватает двух стопок, чтобы перестать чувствовать жжение в горле и ниже. От третьей он отказывается, но никто даже не настаивает – все помнят, что ему вроде как нельзя. На самом деле Мингю можно все и в двойном размере (он искренне в этом уверен), но дело, скорее, в том, что не время и не место сейчас для того, чтобы разум окончательно расплылся, а мозг утратил способность запоминать все до мельчайших деталей. Потому что Мингю хочет отпечатать эти последние мгновения у себя на обратной стороне сетчатки.

Когда жжение в горле неожиданно возвращается, он тихо поднимается со стула и, пока остальные смеются над чем-то, хочет проскользнуть в комнату Чонхо и отсидеться там пару минут. А потом сразу покурить.

– Ты уходишь?

Мингю замирает на месте, чувствуя, как сердце проваливается куда-то вниз, утаскивая следом за собой остальные органы. Он оборачивается и смотрит на Сонёля, взгляд которого неожиданно серьезный. Мингю к такому не готов. Совсем-совсем не готов, хоть и понимает, что спрашивают о другом совсем. О другом, но, черт возьми, так под дых ударяет, что у него хватает сил только на то, чтобы смазанно кивнуть и скрыться за дверью.

Мингю находит коробку с салфетками и сразу же затыкает себе нос – просто заранее знает, что сейчас начнется. Кашляет пару раз, а потом подпрыгивает, когда в комнату быстро заходит Сонёль и закрывает за собой дверь, после подпирая ее спиной. Мингю так и застывает с рукой у рта, прекрасно понимая, насколько комично сейчас выглядит с двумя торчащими из носа салфетками. Надо было идти в ванную. Вот говорили же ему, что курение до добра не доведет.

– Ты в порядке?

– Да. – Мингю скорее мычит, чем говорит. – Покурить пошел.

– А салфетки в нос зачем… – Голос Сонёля под конец затихает; его глаза расширяются. А Мингю чувствует, что эти самые салфетки начинают намокать.

Вот блядь.

Дверная ручка дергается, а следом за ней открывается и сама дверь, заставляя Сонёля сделать несколько шагов вперед и оглянуться. Чонхо, ни произнеся ни слова, подходит к Мингю и берет его лицо в свои руки, в то время как тот прижимает к носу новую салфетку.

– Пойдем в ванную.

– Да все нормально, сейчас пройдет.

И оно правда проходит. Через пару минут, обернувшись дикой усталостью. Мингю сидит на кровати, а Чонхо – перед ним на корточках, цепляясь внимательным взглядом за каждую эмоцию на его лице, и все это неловко настолько, что под землю хочется провалиться. Чонхо сам вытирает обомлевшему Мингю нос и кидает последнюю салфетку в мусорное ведро.

Сонёль, который все это время молчаливо стоит у двери, решается подойти ближе. Мингю смотрит куда угодно, лишь бы не ему в глаза, потому что кажется, что этим он перечеркнет вообще все. Своими же руками разворошит хрупкий песчаный замок на берегу сиреневого моря, который строил все это время. Но когда он все-таки позволяет поймать свой взгляд, Сонёль так и не говорит ничего – только кладет руку на его плечо и несильно сжимает.

– Вы где пропали? – В комнату заглядывает Юбин. – Тэён атаковал ваш холодильник, идите его спасать.

– Курить ходили, – быстро находится Сонёль и закрывает собой обзор; идет к выходу так, чтобы Юбин не видел Мингю и Чонхо.

И тот правда не замечает ничего странного.

Остаток вечера Мингю то и дело касается рукой носа, потому что не может отделаться от страха, что вновь пойдет кровь и кто-то еще ее увидит. Кровь не идет, но Сонёль не сводит с него испытующего взгляда, который одновременно напрягает и делает легче. Хоть ему и не сказали ничего, Мингю сразу осознает, что Сонёль все понял: и почему они в универе не появились после выходных, и почему Мингю похож на смерть. И почему Чонхо выглядит так, будто и вправду упал. Упал и расшибся о камни.

В этот раз не Тэён тащит на себе остальных к выходу, а Сонёль, потому что и Тэён, и Юбин – оба откровенно пьяные и несут какую-то пургу. По сути-то, они все соджу и выпили, что довольно забавно, так как Юбин был против, но слишком быстро косеет от алкоголя. Пока Чонхо шнурует свои кеды, чтобы тоже выйти на улицу и помочь им поймать такси (и не рухнуть по пути в кусты у входа в здание), Мингю неловко останавливается на пороге прихожей. Понимает, что его всего потряхивает от желания сказать что-нибудь напоследок, может, сделать, но сил, храбрости – их просто нет сейчас. Он никак не может признать, что это – все. Просто все. Он больше никогда их не увидит.

– Спасибо, – вырывается из него, да так громко, что все замирают.

– Что? – Тэён зачем-то засовывает один кед в рюкзак, но его обратно достает Юбин и снова кидает на пол, мол, на ногу надевай, дурак. – Я не расслышал.

– Спасибо. – Мингю поднимает взгляд и по очереди смотрит на каждого; пытается в это одно единственное слово вложить все, что чувствует сейчас.

Спасибо за то, что пришли. Спасибо за то, что пытались помочь. Что поняли. И не отталкивали.

– Да не за что. – Тэён все-таки надевает обувь по-человечески, поднимает голову и глядит вдруг на Мингю до удивления трезвым взглядом. – Тебе тоже спасибо.

Тот улыбается и молча наблюдает за тем, как они покидают квартиру. Все, кроме Сонёля, который на самом пороге останавливается и резко оборачивается. Достает из кармана что-то блестящее, кричит другим вслед. «Сейчас догоню», а сам в два шага приближается к Мингю и крепко обнимает – так, что весь воздух из легких выжимает до последней капли.

– До встречи, – тихо говорит он, отстраняясь.

Сонёль берет руку Мингю и что-то вкладывает в нее, после зажимая ладонь в кулак. И уходит, не оглядываясь.

Мингю еще минуту стоит так в прихожей, крепко стискивая в руке нечто холодное и металлическое, а потом разворачивается и идет на балкон.

До встречи.

Он разжимает руку и смотрит на зажигалку Zippo с гравировкой бабочек – ту самую, с которой Сонёль не расставался все то время, что они были знакомы. Его любимая. На мгновение зажмурившись, Мингю открывает окно, прикуривает от зажигалки Сонёля и высовывается наружу, пытаясь рассмотреть внизу знакомые фигуры. И действительно видит их: там, внизу, Чонхо машет рукой, останавливая такси, пока Сонёль придерживает за плечо Юбина, которого отчаянно штормит во все стороны. И как они завтра поедут на пары? Мингю смеется, пряча нижнюю часть лица в сгибе локтя.

Перед тем как сесть в машину, Сонёль задирает голову и словно пытается найти окно, у которого сейчас стоит Мингю, но не успевает, потому что Тэён тянет его за руку, и тот исчезает внутри такси. Хлопок двери Мингю слышит даже отсюда. Провожает взглядом машину, которая быстро теряется в потоке других, и переводит взгляд на Сеульскую башню.

Ему должно быть грустно, больно, ему должно быть невыносимо, – и это действительно так. Но больше, чем все это, Мингю чувствует странное спокойствие. Словно последние слова Сонёля были правдой. Словно они действительно встретятся – если не завтра, то через год. В другой Вселенной. Если это произошло однажды, то почему не может случиться вновь?

Краем уха он слышит, как хлопает входная дверь. Через пару минут Чонхо выходит на балкон и встает рядом.

– Знаешь, – Мингю даже не ждет, пока тот закурит, не ждет, пока между ними опять повиснет это чертово молчание, – они ведь рядом будут.

Чонхо чиркает зажигалкой и медленно кивает.

– Они будут рядом, и я рад, что ты… Что ты будешь не один. Не один же.

Мингю пытается заглянуть ему в глаза.

– Да. Не один. Как и ты.

– Значит, все хорошо.

– Все хорошо.

Внутри что-то дергается и начинает извиваться, словно в попытке вырваться из клетки. Мингю кидает недокуренную сигарету в окно, подступает к Чонхо и хватает его за плечи. Встряхивает так сильно, что и не верится даже, что он готов тут от слабости во всем теле ногти протянуть.

– Ты можешь перестать?

– Перестать что? Я ничего не делаю. – Уголок чужого рта дергается.

– Как раз об этом я и говорю. – Мингю не выдерживает, повышая голос. – Почему мы не можем просто… Просто… – Он вздыхает, низко склоняя голову, и стоит так несколько секунд.

(Открывает клетку.)

Он делает последний шаг и крепко обнимает Чонхо. Обхватывает его руками и, кажется, хочет немного задушить, потому что тот ойкает от неожиданности и роняет сигарету – благо, что в открытое окно.

– Прости меня, – выдыхает Мингю, – прости меня, слышишь? За то, что я был настолько зациклен на себе, что не подумал о тебе. О том, каково тебе придется, если я… – Он жмурится, упираясь лбом в чужое плечо. – Я столько всего понял благодаря тебе, черт, мне кажется, что прямо сейчас я хочу жить больше, чем когда-либо. Я действительно хочу, Чонхо. С тобой. Но даже если и нет… Даже если… Я все равно буду. Потому что иначе все, что ты сделал для меня, попросту станет пустым звуком. А я не могу этого допустить. Потому что я, черт возьми, не могу без тебя. И я эти гребаные чувства через пространство и время протащу, я…

– Блядь, – тянет Чонхо, и Мингю чувствует, как его обнимают в ответ, – пиздец.

– Отличный ответ.

– Я не думал, что услышу это от тебя.

– Я тоже.

Чонхо дышит глубоко и размеренно, но затем его дыхание замирает на мгновение, и он прижимает Мингю к себе крепче.

– Мне казалось, если я буду держаться поодаль, станет легче. Что отпустить тебя будет проще. Но стало только больнее.

– Просто будь, блядь, рядом. Совсем-совсем рядом. До самого конца. – Мингю поворачивает голову и смотрит сквозь стекло на чистое небо, которое дождевые облака сегодня оставили в покое. Решили дать им еще немного времени.

– Хорошо, – шепчет Чонхо, – я буду.

И он действительно держит свое слово.

Мингю засыпает и просыпается в его руках. Чонхо сжимает его ладонь в своей, когда с утра они вместе выгуливают Куки. Обнимает со спины, когда Мингю делает кофе. Они делят каждую сигарету на двоих. Несколько часов подряд просто лежат рядом, как глупые школьники.

Мингю перестал считать часы, минуты. Перестал думать о том, что скоро потеряет, потому что в сердце лишь то, что он имеет сейчас. Если бы он только знал тогда. Если бы только знал о том, что будет чувствовать спустя два года, когда стоял на парапете.

(Но в этом случае, наверное, не было бы ни сиреневого неба, ни жизни внутри, ни Чонхо.)

Все это время он так отчаянно хотел стереть из памяти все то плохое, что преследовало его эти годы, но теперь Мингю вдруг осознает, что именно это плохое и стало причиной того, что он оказался здесь. Желая похоронить в себе боль прошлого, мы забываем, что порой именно она прокладывает нам путь к будущему. Она толкает на отчаянные поступки, которые цепной реакцией падающих домино протаскивают нас через время и пространство, чтобы сделать нас теми, кто мы есть сейчас.

– Я оставил на столе письма, – зачем-то шепотом говорит Мингю; Чонхо приоткрывает один глаз, сжимая его ладонь. – Передашь их потом, хорошо?

– Передам.

Мингю не говорит, что есть четвертое – Мин должен найти его сам. И пятое – которое он аккуратно просовывает под крышку ноутбука, пока Чонхо не видит.

Вечером начинается дождь – он чувствует его еще задолго до того, как тот принимается тарабанить по стеклу, а после перерастает в настоящий ураган. Мингю почему-то знает, что больше дождей в этом году не будет. Этот – последний. И он решил сделать из Сеула вторую Атлантиду.

Вечером начинается не только ливень, но и угасание. У Мингю больше не идет кровь из носа, он больше не выкашливает свои органы, но лучше бы это, потому что за час до полуночи он просто не может встать. Ноги не слушаются настолько, что он падает прежде, чем подняться с кровати. И лежит так до тех пор, пока его не поднимает Чонхо – с такой болью в глазах, что смотреть страшно, но Мингю смотрит все равно.

Будильник в час ночи не звенит. Он не нужен, потому что, когда остаются считанные минуты, отсчет начинается внутри самого Мингю.

До другой комнаты Чонхо несет его на руках.

Когда он оказывается перед зеркалом и видит свое отражение, отсчет внутри сбивается, и оставшиеся секунды начинают пожирать друг друга. Время ускоряется. Все мелькает перед глазами.

– Дай мне телефон, – зачем-то просит Мингю и, когда его просьбу исполняют, почти минуту печатает короткое, но такое весомое «Береги своего брата», которое потом отправляет Дасом. Отключает телефон и кладет экраном вниз. Больше он никогда ему не понадобится. Но у него в кармане лежит другой, старый, – тот, с которым он сюда пришел. И в его памяти теперь вся чертова жизнь.

– Ты так и не сказал мне, что нужно для обмена. – Чонхо сидит сзади, обнимает обеими руками и дышит прямо в затылок.

– Ничего не нужно. – Мингю слабо улыбается.

Только ты.

И время, которое я не берег, но теперь – да.

Секундная стрелка настенных часов громко щелкает, и Мингю чувствует, как Чонхо напрягает руки, прижимаясь к его спине. Их отражения искажаются, растворяются в черноте, и их сменяют уже знакомые лица. Мингю сразу замечает то, насколько плохо выглядит Мин – возможно, даже хуже, чем он сам. Видит и красные глаза Тэёна – словно тот плакал вот только что. Закрывает свои собственные – на секунду только, чтобы отдохнуть чуть-чуть, совсем немного, – и понимает вдруг, что блядь, это слишком сложно.

Это просто невыносимо. Нереально. Нет.

Мин вжимает ладонь в поверхность зеркала и опускает голову. Не смотрит. А Мингю поднять руку не может.

Поэтому ее поднимает Чонхо.

«Я всегда буду рядом», – шепчет он, когда сжимает на миг его запястье, а затем переплетает пальцы. Оставляет на щеке Мингю короткий прощальный поцелуй и прижимает его ладонь к зеркалу, накрыв ее своей.

Сердце делает кульбит, а следом за ним – весь мир. Мингю хочет закричать, но крик застревает в горле, когда его поглощает темнота – она вырывает его из чужих рук и забирает себе, чтобы спустя два неполных вздоха повалить на пол, но уже другой – без ковра. Тот, деревянный, который был в его комнате. В его мире.

Он цепляется за Тэёна так, будто тот – единственное, что может спасти его сейчас, и Тэён в ответ делает то же самое. Мингю задерживает дыхание и оборачивается. Смотрит во все глаза.

И последнее, что он видит, – как Чонхо подхватывает стул и разбивает зеркало с обратной стороны.

9

– Замерзнешь. Иди в дом.

Мингю медленно моргает и переводит взгляд на Тэёна, который плотно запахивает длинную кофту, стоя на крыльце. Его нос стремительно краснеет на морозе, а изо рта выходит пар. Мингю улыбается и переводит взгляд обратно на гудроновое небо, на котором совсем не видно звезд, сует в рот сигарету и чиркает зажигалкой.

На улице сейчас точно ниже нуля, но ему почему-то бесконечно тепло – или он просто разучился чувствовать холод. На кончиках пальцев горит давно умерший сентябрь. Он умер, но пальцы все равно уже замерзнуть не могут.

Тэён садится на скамейку рядом и тянет из его пачки сигарету. Прикуривает от своей зажигалки и выдыхает дым куда-то вверх, делая его облаками, которых на небе сейчас нет.

– Так странно понимать, что звезды из любого уголка Вселенной выглядят одинаково яркими. – Мингю мнет фильтр меж пальцев и снова подносит сигарету ко рту.

– О чем ты, – Тэён не спрашивает, говорит монотонно-безразлично, – я не вижу никаких звезд.

– Они внутри.

Вторая половина ноября приносит с собой жуткий холод и всего один скудный снегопад – снежинки тают, едва коснувшись земли, и пропитывают воздух странным запахом морозной сырости. Мингю снег ненавидит почти так же сильно, как и дождь когда-то, но в этом году с судорожным отчаянием ловит каждую снежинку пальцами и подносит поближе к лицу в попытке успеть разглядеть узор, но та тает, едва он успевает выдохнуть.

Вернувшись в дом, Мингю проводит рукой по поверхности зеркала – первое, что он делает, едва оказавшись в комнате. Трещины на поверхности расползаются – все дальше и дальше с каждым днем. Мингю много раз оставляет порезы на пальцах и роняет кровь на пол, но все равно никогда не прекращает возвращаться – просто чтобы проверить, насколько далеко зашли эти пропасти его отражения.

Когда-нибудь их станет много настолько, что он уже не сможет рассмотреть в зеркале себя.

– Пойдем. – Тэён тянет его за рукав кофты, и Мингю не сопротивляется.

Они ложатся рядом на широкую кровать; Тэён крепко обнимает его сзади и почти сразу засыпает тревожным сном, а Мингю еще долго таращится в стену и слушает его тяжелое дыхание. Кровать жутко неудобная – он думает об этом каждую чертову ночь на протяжении уже почти месяца, но так ни разу и не говорит вслух. Знает, что дело не в кровати вовсе и даже не в том, что Тэён купил ее без его ведома, аргументировав свое приобретение словами, что устал спать на полу.

Он переезжает к Мингю почти сразу после его возвращения. На самом деле сделал он это задолго до этого – просто не давал всему этому названия. Но весь дом был завален его вещами, и это место кричало больше о присутствии Тэёна, чем Мингю, который чувствовал почти болезненное отторжение.

Он ничего не сказал, когда Тэён молча перевез свои оставшиеся вещи к нему. Ничего не сказал, когда тот известил его о том, что теперь свою квартиру будет сдавать. Мингю был рад, что Тэён рядом. Кажется, теперь они нуждаются друг в друге больше, чем когда бы то ни было.

Он засыпает во втором часу ночи – всегда засыпает в это время. Ему снится сиреневое море и венки из лаванды. Пять безымянных звезд жемчужным бисером на кромке неба. Радуга в чужих темных волосах. Теплые касания по запястьям, что пульсом подбираются к сгибу локтя. Ему снится грань мира, за которой цветут пурпурные гибискусы. И запах миндаля.

Мингю просыпается раньше Тэёна – всегда раньше. И долго лежит с закрытыми глазами, пытаясь поймать ускользающие мгновения, которые так же реальны, как и ноющая пустота под сердцем. Он знает, что, когда откроет глаза, ему придется отпустить. Он знает и открывает.

А следующей ночью начинает все заново.

– С днем рождения!

Он смотрит на небольшой торт всего с одной свечкой. Сиреневой. Маленький огонек светит тускло, но достаточно ярко для того, чтобы разглядеть в темноте взволнованное лицо Чонхо. Мингю чувствует стыд. Прошло почти два месяца, а ему до сих пор сложно смотреть на него. Хуже даже не это, а то, что Мингю не знает, сможет ли в принципе спокойно смотреть на него хоть когда-нибудь. «Не смей видеть во мне кого-то другого», – сказали ему однажды, а теперь он видит этого «кого-то» в ком-то еще.

Едва он задувает свечу, даже не загадав желание, Тэён щелкает выключателем, и в комнате загорается свет. Мингю почему-то хочется отмотать время на пару секунд назад и остаться в темноте. Просто чтобы проверить, светит ли внутри еще до сих пор настолько ярко, чтобы вынырнуть из тьмы.

– Ему сложно, – говорит Тэён, когда они выходят покурить.

– Я знаю, – Мингю опускает взгляд, – мне тоже.

– Я же не вижу в тебе… никого, – на него внимательно смотрят сквозь прищур, – так что и тебе пора завязывать.

Первые три дня были самыми сложными. Мингю смотрит на Тэёна в ответ и не может не вспоминать те чертовы три дня, когда он просто сидел на полу напротив зеркала и не двигался. Смотрел на то, как трещины на поверхности расползались все дальше и дальше. Кажется, тогда он даже скорость вычислил: три миллиметра в час. Пропасть родилась в самом центре, куда с обратной стороны ударил стул, подхваченный чужими руками.

В конце третьего дня стул швырнул уже Тэён – в стену. Ушел из дома на несколько часов, а вернулся с двумя чемоданами.

– Пожалуй, и правда пора, – неожиданно улыбается Мингю, переводя взгляд на все то же пустое небо без облаков. И без звезд тоже, но они и не нужны. Он кладет руку себе на грудь и сжимает в кулак рубашку. Они все здесь. Ведь правда?

«Я всегда буду рядом».

Он закрывает глаза и разжимает ладонь.

Когда они возвращаются в дом, Санхён уже доливает остатки соджу себе в стопку, на ходу поправляя абсурдный цветастый колпак, который на него непонятно кто нацепил. Он бросает на них ленивый взгляд и громко отпивает, на что Тэён начинает возмущаться, ибо ненавидит, когда начинают без него. Мингю огибает стол и подходит к Чонхо, который испуганно подпрыгивает, оборачиваясь. Мелкий замирает, когда он крепко обнимает его и шепчет тихое «спасибо». Замирает, чтобы потом ухватиться руками за его плечи в ответ. Мингю не сразу понимает, что тот трясется и шмыгает носом.

– О боже, ну только не рыдай, чего началось-то, – вздыхает он, возводя взгляд к потолку, а сам хочет сказать не это совсем, а «Прости, что заставил так долго ждать». Но так и не говорит, потому что знает, что Чонхо и так все понял по его глазам.

Последняя неделя ноября сгорает быстрее, чем тот сентябрь. Вечером первого декабря Сеул накрывает первым настоящим снегопадом; Мингю стоит на крыльце в тапках на босую ногу, курит третью по счету сигарету и прислушивается к воплям каких-то ребятишек за воротами, возвращающихся домой из школы. У них, черт возьми, вся жизнь впереди. У них, черт возьми, будущее яркое прямо в руках – смотри не упусти.

«Пожалуйста, живи».

За лиловым горизонтом распускает космея – Мингю не видит ее, но чувствует. Яркий цветок, обреченный на смерть просто за то, что посмел пустить ростки в неположенное время, в неположенном месте. На изломе двух миров. На перекрестке дня и ночи. Но космея цветет, а Мингю вдруг кажется, что она переживет не только зиму, но и столетие.

Вечером первого декабря на Сеул рушится первый настоящий снегопад, а Мингю понимает, что настало время сдержать обещание. И накрывает вдруг так сильно, что он едва не сгибается пополам.

«Смысла никогда не было и не будет ноль».

Первое, что он делает, вернувшись в дом, – выдвигает верхний ящик письменного стола, куда спрятал все, что напоминало. Спрятал и не смотрел ни разу с тех пор, как вернулся. Мингю трясущими руками достает, выкладывает на стол и долго разглядывает. Бросает беглый взгляд в окно и тянется пальцами к левому уху, снимает одну серьгу и вместо нее надевает другую – кольцо с маленькой звездой на цепочке. Та тихо звякает.

Он засовывает зажигалку с гравировкой бабочек в карман домашних штанов и садится за ноутбук, не спуская взгляда с бледно-розовой ракушки, которую положил поверх телефона. Того телефона, чья память хранит всю его жизнь до настоящего момента. И который он так ни разу и не включил за последние два месяца, пользуясь старой раскладушкой Тэёна – таких сейчас даже у тетушек не увидеть. Какой милый и неудобный способ сбежать от себя.

Мингю подключает смартфон к ноутбуку и терпеливо ждет, пока заряд достигнет хотя бы пяти процентов. А потом долго не решается щелкнуть курсором по нужной иконке.

Все в порядке. Все в порядке, потому что он больше не будет бегать. Не будет больше игнорировать. Не будет пытаться абстрагироваться. Пусть эта боль потопит его так же, как дождь топил этот город в сентябре. Как снег сегодня. Пусть тот похоронит эти чувства. Потому что ему надо стать фениксом и жить дальше, как он и обещал однажды кому-то.

Все в порядке.

Через два часа он вешает последнюю рамку над рабочим столом и отходит назад. Не отводит взгляд – смотрит во все глаза на каждую из фотографий. На далекие-близкие лица. Но больше всего на одно – то, что смотрит на него почти с каждого фото.

На небе не видно звезд, потому что все они – внутри.

Мингю громко кашляет и по привычке прикрывает ладонью нос в ожидании кровотечения. Замирает, а после медленно опускает руку. Усмехается. Стоило ему вернуться в свой мир, как его тело почти сразу пришло в свое подобие нормы, но он каждый раз забывает об этом, стоит случайно закашляться или не выспаться настолько, что кружится голова. Все, что у него осталось от тех дней, когда он пачкал кровью кафель в чужой ванной, – лишь воспоминания. И фантомное ощущение липкой крови на своих пальцах.

(А еще красной линией на чужой щеке.)

Тэён ничего не спрашивает, когда возвращается с работы. Стоит только молча возле компьютерного стола и какое-то время разглядывает фотографии, после чего поворачивается и спрашивает совершенно глупое и непонятно откуда взявшееся «Когда пойдешь в универ?».

Мингю смеется. Мингю откидывает крышку зажигалки с гравировкой бабочек и смеется, потому что, черт возьми, да.

К утру от снега остаются только лужи на крыльце и мерзкая грязь в саду, в которой утопают кеды, пока Мингю идет к калитке. Хлопает ею за собой – не от злости, а чтобы звук этот в чувство привел. Потому что страшно немного, потому что решительности внутри всего ничего. Но ее вдруг разом больше становится, когда пальцы цепляют болтающуюся в ухе сережку, а другая рука находит в кармане куртки ракушку и сжимает ее.

Все звезды внутри, но когда-нибудь они зажгутся и в небе.

– Хён! – влетает одним воскресным утром в дом Чонхо, чуть не вышибая по пути дверь.

Мингю поднимает голову с подушки, смотрит на него, а после натягивает одеяло до самой макушки. Чонхо это совершенно не устраивает – он подскакивает ближе и начинает тормошить его, стаскивая это самое одеяло на пол. Мингю ежится и подтягивает колени к груди, яростно стуча зубами. А потом переворачивается на другой бок и пытается заползти под одеяло к Тэёну. Не декабрь, а пиздец какой-то.

– Ну хён, – ноет Чонхо, – ты же обещал.

– Ой, боже, – закатывает он глаза.

– Идите на хер на кухню орать, пока я вас обоих на улицу не выставил, – бурчит Тэён.

Мингю поднимается с кровати, проклиная про себя тот день, когда впервые поддался на уговоры этого ребенка. И так и ворчит, как старый дед, всю дорогу до «Лотте Ворлд», куда зачем-то пообещал сводить Чонхо еще на свой день рождения. И где они были в последний раз вместе около трех лет назад.

– Я видел фотографии, – говорит Чонхо, принимая из его рук стакан с колой.

Мингю отпивает из своего, смотрит на яркую карусель с лошадьми, слышит доносящиеся до него восторженные крики детей. Сердце все-таки пропускает удар, когда на его плечо ложится чужая рука. Он поворачивает голову и сталкивается с внимательным взглядом Чонхо, который насквозь и вовнутрь, не по годам совсем. Но сердце дальше продолжает биться ровно. Мингю улыбается и легонько щелкает Чонхо по носу.

– Я тоже их видел.

Над их головами – стеклянный купол парка, сквозь который видно небо. Голубое небо. Мингю задерживает на нем взгляд лишь на долю секунды, потому что все в порядке. Быть может, нет больше лавандового моря. Быть может, нет больше мятных облаков и кричащих контрастами закатов. Быть может, нет больше запаха миндаля и темных прядей волос, скользящих меж пальцев.

Зато есть эти звезды внутри, которым он не даст задохнуться.

– Сдал? – с ходу спрашивает Тэён, когда Мингю поднимает голову; на его щеке виднеется отпечаток сложенных страниц. Он сонно хлопает глазами, не сразу понимая, о чем речь, а потом взгляд падает на календарь на стене, который он повесил вечером того дня, когда ходил с Чонхо в «Лотте Ворлд».

– Мне дадут ответ только в феврале.

Он зевает и тоскливо смотрит на тетради с конспектами из учебников, которых за последние две недели собралось аж две стопки.

– А зубришь тогда зачем?

– Готовлюсь. Потому знаю, что сдал. – Мингю хмыкает. – Да и надо как-то память освежить, знаешь ли.

Звучит самонадеянно. Немного абсурдно. Как и в принципе сама идея восстановиться на последний курс обучения, чтобы все-таки получить диплом. Раньше Мингю бы подумал: зачем ему это все? Раньше Мингю бы подумал: все уже потеряно, какой смысл пытаться? Но тот Мингю остался в прошлом – на крыше больницы под проливным дождем. А этот, который сидит сейчас перед Тэёном, несколько дней подряд ходил в свой старый университет, умоляя дать ему шанс. И ему его дали – Мингю не намерен пускать его по ветру, как прошедшие два года. Он пойдет до конца.

И дело уже даже не в том, кому и что он обещал. Дело в том, что его жизнь больше не мусор – и никогда им не была. Его жизнь – самый ценный подарок из всех, что он когда-либо получал.

(Дважды.)

Мингю больше не бегает от мыслей о сентябре – он принимает их целиком и полностью. Он позволяет себе вспоминать, прокручивать в голове картинки, кадры, чужие лица. И эта кинопленка никогда уже не выцветет, потому что космея вечна. Так же, как и этот шторм внутри, который не топит, а раз за разом подталкивает ближе к берегу, помогая выхватить из тьмы свет маяка.

Но иногда свет внутри затухает. Всегда по ночам. Мингю чувствует это всегда заранее, поэтому сидит допоздна в гостиной за ноутбуком и заталкивает в себя статьи пачками, лишь бы не думать. Повторяет материал первых курсов снова, опять, по кругу. Оттягивает как может тот момент, когда все-таки придется идти спать, но в итоге засыпает прямо на диване с ноутбуком на коленях, съехав вниз.

И ему снится это. Всегда одно и то же. Как его руку отпускают. Вновь и вновь. Сжимают его пальцы и отпускают. А Мингю – Мингю падает. Вниз куда-то, и там глубоко очень, темно, страшно, удушающе пусто. Он падает вечность целую и с застывшим теплом на кончиках пальцев, которое тлеет тусклым огнем, но спасти все равно не может. Не может поднять твою руку вместо тебя, чтобы помочь ухватиться, зацепиться, спастись. Оно лишь тлеет и делает только больнее.

За несколько дней до Рождества Мингю вытаскивает из этого кошмара чужой крик. Он подскакивает на диване, едва успевая подхватить соскользающий с коленей ноутбук, и несется в спальню. Почти готов заплакать, когда голова немного проясняется после сна, и он понимает, что опять.

Тэён мечется на постели так, будто его со всех сторон прижигают раскаленным железом; одеяло и подушка валяются на полу. Мингю с порога комнаты видит, насколько бледное его лицо. Слышит не только сдавленный крик, но и как чужие пальцы короткими ногтями скребут по простыням в попытке ухватиться за что-нибудь.

Им кошмары снятся одновременно. Но у Тэёна всегда хуже.

– Тихо, тихо. – Мингю обхватывает его поперек туловища, пытается прижать к себе, но тот брыкается. – Я здесь, Тэён, я тут, все хорошо.

Чужая истерика резко сходит на нет – будто человек в руках Мингю закаменел. Он обнимает Тэёна крепко, но в то же время осторожно, гладит по волосам и яростно жмурится, потому что нестерпимо больно – не за себя, а за Тэёна, которого кошмары преследуют так часто, что просыпаться от его криков уже вошло в привычку. Такую, которой бы лучше никогда не было. И Мингю уже нет дела до того, что и как снится ему самому до того мгновения, как его сознание вдоль прорезает крик Тэёна за пределами пропасти во сне. Мингю плевать. Он свое бесконечное падение принял и понял, он сможет с ним жить, потому что оно – самое живое, что есть в нем, но Тэён…

У Тэёна не так.

Мингю забирается на кровать и перехватывает его поудобнее, упирается подбородком в макушку и размеренно дышит, надеясь, что его наигранное спокойствие сможет чем-то помочь. И оно действительно помогает – по-своему, в странной манере. Тэён больше не кричит, не машет руками и не пытается схватиться за призрачного кого-то – он держится за Мингю. И рыдает – тихо совсем, молча запредельно, не издавая ни звука. И от этого хочется рассыпаться на части.

– Все хорошо, я здесь, – повторяет Мингю.

А сам про себя думает, что не его присутствие необходимо. Не за него держаться хотят. Не он должен сидеть сейчас на этой кровати и прижимать Тэёна к себе, раз за разом повторяя, что все хорошо.

Он опускает взгляд и натыкается на чужой – сонный, но осмысленный. Туманный и ясный одновременно. Мингю вытирает слезы с лица Тэёна и обхватывает его щеки обеими ладонями. Прижимается губами ко лбу осторожно, всего на мгновение, но этого хватает для того, чтобы Тэён снова закрыл глаза и положил голову на его плечо, тихо выдыхая.

Иногда Мингю думает, что он – все, что у Тэёна осталось. Потому что у самого Мингю есть звезды внутри и желание быть всем и для всех, в то время как у Тэёна есть лишь крики в беспамятстве и желание обнимать кого-то, кем Мингю никогда не будет. Но порой ему хочется. Если это – все, что может спасти Тэёна от кошмаров, он бы попытался.

– Ненавижу Рождество.

– Это потому что ты – унылое говно, – выносит вердикт Санхён, и в него летит диванная подушка.

– Сам ты такое слово! – возмущается Тэён в ответ.

– Тебе пять лет, что ли? – спрашивает Санхён, как ни в чем ни бывало отпивая глинтвейн из прозрачного стакана.

Мингю зачерпывает полную горсть чипсов из тарелки и обреченно вздыхает, пытаясь вспомнить, куда засунул сигареты. Не то чтобы идея провести Сочельник вместе была такой уж неожиданной: они почти каждое Рождество были вместе, за исключением прошлого года, когда Санхён со своей бывшей девушкой уехали в путешествие, – но почему-то именно в этом году все это ощущалось как-то странно и чуточку наигранно. Возможно, роль сыграли эти дурацкие гирлянды, которыми Санхён зачем-то завесил всю гостиную, объясняя свои душевные порывы тем, что «у вас будто ведьма в доме повесилась, задолбало как на похороны приходить». Возможно, роль сыграл настрой самого Мингю, который хотел лишь выспаться и, может, почитать учебник, но никак не сидеть поздно вечером в гостиной и делать вид, что он бодр и весел.

– Серьезно, вся эта шумиха начинается еще во время Хэллоуина, – продолжает тем временем Тэён. – Ты считаешь, что это нормально – приходить в «Старбакс» за тыквенным латте, а тебе предлагают попробовать «специальный рождественский моккачино»? Да пошли вы в жопу, я, может, хотел этот сраный тыквенный латте, который продают только в Хэллоуин.

– Твоя зона комфорта когда-нибудь загонит тебя в могилу. – Санхён вскрывает новую пачку чипсов и высыпает ее в тарелку. – Иметь ее, конечно, классно, но, если никогда не выходить за ее пределы, можно так и остаться сморщенным стручком, у которого главное впечатление жизни – попить тыквенный латте.

Мингю не выдерживает и коротко смеется. Иногда он поражался способности Санхёна говорить интересные вещи, не скупясь при этом на острые словечки. Если бы существовала профессия «специалист по умению говорить цепляющие фразочки», Санхён бы точно получил докторскую степень, потому что если даже Тэён проглатывает ответное возмущение и делает задумчивое лицо, явно решая про себя логарифмические уравнения, то ты точно бог как минимум.

Мингю бросает беглый взгляд на Санхёна и делает несколько глотков глинтвейна. За все это время он так ни разу и не задал ему самый тревожащий его вопрос: как и тогда. Как Санхён понял, когда он понял, сказал ли Тэён сразу или все стало ясно уже потом. Они никогда не поднимали тему с обменом (тему того, что целый месяц вместо Мингю в этом доме жил Мин), но почему-то между ними негласно воцарилось абсолютное взаимопонимание – будто и объяснять ничего не нужно. Будто Санхён сразу воспринял все это как должное: без воплей, криков и неверия, а теперь просто… А теперь просто сидит вот и хлебает глинтвейн, варя который Мингю чуть не спалил кухню.

– И все равно я не люблю Рождество. – Тэён с обиженным видом втягивает в себя сопли и тянется к плошке с чипсами.

За окном падает снег; кажется, это всего лишь второй крупный снегопад за месяц. Мингю глядит в окно и не может не подумать это предательское «Уже три месяца». Уже три месяца прошло. Так много и так мало, чтобы научить себя перестать искать знакомое лицо в тысячах других. Или в одном только. Он вздыхает.

Мать Чонхо отправила его на каникулы к бабушке, но не то чтобы Мингю был этому рад или испытывал облегчение по этому поводу. Было лишь желание поскорее разобраться в себе окончательно. Было лишь желание смириться с тем, что сиреневый сентябрь навсегда остался позади. Что нужно вперед смотреть. Что надо всеми силами стараться слепить из себя человека – не только потому, что от тебя этого ждут, а потому что хочется самому. А то, что Чонхо внешне похож на того, кто подарил ему звезды внутри, лишь забавное и ничего не значащее совпадение. Не более того.

– Что ж, скоро полночь, поэтому держите. – Санхён расстегивает рюкзак и достает оттуда две небольшие коробки. Вручает одну Тэёну, другую – Мингю.

Тот свою берет с настороженностью и легким неверием – просто не знает, чего ждать, да и Санхён подарки такие вот уже сто лет как им не дарил, а теперь вдруг коробочка с лентой поверх. Сиреневой, блядь.

Мингю открывает коробку и застывает. Улыбается сначала, а потом начинает сдавленно смеяться. Потому что, боже, серьезно? Господи, серьезно, блядь?

– Я не знал, что тебе подарить, поэтому не ори. – Санхён чешет нос, а потом тянется к кастрюле с глинтвейном, чтобы черпануть оттуда себе в стакан.

Мингю глядит на два билета до Пусана и обратно, упаковку краски для волос и небольшой альбом для фотографий. Хочет не то заплакать, не то заорать в голос, но вместо этого поднимается с места, чтобы сходить покурить. Тэён заглядывает в его коробку и встает тоже. Все встают, чего уж там.

– Не надо вешать свою жизнь на стену обрывками, – говорит Санхён, когда Мингю закуривает, – лучше помести ее всю в тот альбом.

Тэён улыбается и смотрит на Мингю как-то грустно. Печаль эта огибает каждый из углов контрастов, которые он видит, достигает сердца и заставляет улыбнуться тоже, но ломано, надвое разорвано. Мингю улыбается Тэёну в ответ и думает о том, что всех этих звезд внутри него может не хватить на то, чтобы спасти самого близкого ему человека. А ведь кажется, что это так легко: просто рядом быть, говорить, что все хорошо, убеждать, что прошлое осталось в прошлом.

Они лишь пару раз говорили о том, что произошло. Лишь пару раз вскользь обсудили тот месяц, что Мингю отсутствовал. Нет, Тэён не скрывал ничего. Нет, не скрывал ничего и сам Мингю. Просто в какой-то момент так случается, что любой твой лишний вздох могут истрактовать по-своему, и Мингю действительно понимал все с полувзгляда, потому что, черт, сам через это прошел, потому что в нем самом до верхов самых и еще больше, но…

В нем много, а в Тэёне мало.

– Неужели мы так и проведем Рождество? – ржет Тэён, надевая перчатки.

– Нормальная тема. – Санхён размешивает в стакане краску.

Мятный из волос полностью вымылся уже очень давно. У Мингю просто рука не поднималась что-нибудь сделать с этим. И вместо этого он молча обрастал, не желая идти в салон. А теперь он сидит на стуле в ванной и с легкой настороженностью наблюдает в зеркале за тем, как Санхён щедро плюхает осветлителем на корни его волос на макушке. Сидит потом почти час с дурацким пакетом на голове, точно так же выходя и покурить, а потом над ним начинает издеваться уже Тэён, размазывая краску по его осветленным волосам, на которых уже давно мокрого места не должно было остаться.

– Вот так хорошо, – кивает Санхён часа в три ночи, мешая в кастрюле зелье непонятного назначения (это просто новая порция глинтвейна).

– Ты что, из Слизерина сбежал? – Мингю пытается отогнать его от плиты, но какое там.

Волосы Мингю теперь песочного цвета, а ему вдруг хочется, чтобы они опять мятными стали. Как те облака, которые ломались о пурпурный горизонт. Как те чувства, которые как воздух свежий, что может спасти от кислородного голодания. Но волосы Мингю песочные. А он – тушит свечи на окне утром двадцать пятого декабря, пока остальные спят на разложенном диване.

И думает, что сиреневые закаты слишком прекрасны, чтобы видеть их каждый день.

Жаль, он не понимал этого тогда.

В январе Мингю устраивается на подработку в кофейню поблизости. Проходит мимо как-то и вспоминает такое далекое, но все равно предельно ясное «Я видел объявление». Мингю плевать на то, насколько нервным может быть для него контактирование с людьми в таких количествах, – им движет лишь осознание, что, если его действительно восстановят в университете, ему придется платить огромную сумму денег за семестр. А их впереди два. Тэён, конечно, здорово помогает не сдохнуть от голодной смерти, но он просто не имеет права полагаться на него и дальше.

– И как оно? – спрашивает Тэён в начале февраля, а Мингю давится дешевой пиццей пеперони, которую они заказывают чуть ли не каждый день.

– Да нормально. Кроме тех моментов, когда кому-то хочется одно, а потом он понимает, что ему надо совершенно другое.

– Прямо как я с тыквенным латте. – Тэён ржет, а потом закашливается от неожиданности, ибо нечего смеяться с полным ртом.

– Вот знаешь, – Мингю кидает корку от куска пиццы в коробку (он никогда их не ест), – я думаю иногда о твоем тыквенном латте и…

– И что?

– И ничего. – Он отворачивается к окну. Не потому, что сказать и правда нечего, а потому, что, если скажет, чужие кошмары получат подпитку.

Мингю думает, что все в порядке. Он справится: с собой, другими, всем остальным. Он справится с Тэёном, который не в себе порой. Он справится с чужим разломом, который поперек всех вздохов и наискосок в попытке заткнуть пломбами желание жить. Мингю справится. Потому что у него в памяти есть лиловое поле стертыми фрагментами, у него есть высокое небо за миллионы миль от, у него есть наполненный смыслом воздух, которым он дышит каждый день.

У него есть чужие касания по шее и до ключиц, у него есть горячие руки, что прижигают его вены до того, как они начнут кровоточить, у него есть чужое теплое дыхание на ухо и клятое «Я всегда буду рядом», которое вместо тромбов на пути к сердцу встает и ростки пускает. Цветами стать хочет. Или стало уже давно – еще до того, как он признал, что сиреневое стелется поверх души, до самых глаз, которые вот-вот сорвутся и обрушат слезы.

– Ты кто такой? – Мингю присаживается на корточки, разглядывая серый комочек шерсти в снегу. – Кто тебя бросил?

На дворе стоит конец февраля: снега за январь напорошило не то чтобы много, но этого хватило, чтобы покрыть землю тонким белым слоем. Он наклоняется и вздрагивает, когда со стороны подтаявшего снега раздается тонкое мяуканье. Мингю болезненно морщится и смотрит на время на экране смартфона. Всего сорок минут до встречи с деканом факультета.

Он подбирает котенка со снега, засовывает его за пазуху и несется в сторону метро, ибо опоздать в такой день он просто не имеет права. Надо сказать, влетает в университет он даже раньше нужного, но какая разница, если, сидя перед кабинетом декана, он буквально дерется с котенком, который за это время отогрелся под его курткой и настойчиво хочет вылезти погулять. Или пожрать. У Мингю аж желудок скручивает от мысли, сколько дней это несчастное животное могло не есть.

– Ну что? – Посреди крохотной кухни Санхён с тарелками в руках возле раковины смотрится как минимум комично.

– Ну ничего, – отбрыкивается Мингю, потому что у него есть заботы поважнее.

Он расстегивает куртку и выпускает котенка, который сразу же забивается в ближайший угол с испуганными глазами. Черт возьми, если бы не это мохнатое чудовище, декан бы вообще отказался разговаривать с ним напрямую. Но в итоге затискал несчастного котенка до смерти и сказал это прекрасное, но в то же время болезненное «Вы приняты».

– Я не знаю, как буду платить за него и за учебу. – Мингю тянется рукой в сторону котенка, но тот испуганно шипит из своего угла, ошалев от новой обстановки, и машет лапой.

– Решил оставить?

– Кому он такой нужен, блядь. – Мингю коротко смеется и подбирается ближе, чтобы попытаться взять котенка на руки.

– Неплохо. – Санхён вытирает руки о полотенце. – Знаешь, есть такая практика: типа сначала научись заботиться о брате своем меньшем, а потом и о себе научишься.

– Иди на хуй. И там, вообще-то, наоборот было.

– Как назовешь? – Его совершенно игнорируют, направляясь к пакету, который все это время стоял у выхода с кухни.

– Не знаю. – Он глядит на серебристый комок, что все еще пытается заныкаться между шкафом и дверью. – Может, Кэнди.

Мингю не хочет говорить, что чью-то собаку зовут Куки. Не хочет объяснять, что раз один – Печенька, то другому можно стать Конфетой. Он просто тянет руки к котенку, берет его на руки и морщится, когда тот впивается острыми когтями в кожу.

За кормом ему потом бежит уже Тэён, который почему-то в таком восторге, что по пути чуть не теряет штаны.

– Я купил самый дорогой корм! А еще игрушки! – воодушевленно извещает он, наполняя новую миску кормом до самых верхов.

В марте Мингю пересекает главный вход Ёнсе как полноценный студент. Идет вперед по улице, которая в памяти отпечаталась совсем по-другому, и всеми силами пытается выдавить из себя улыбку, когда к нему подходит старый знакомый, с которым они когда-то учились вместе. Он – в аспирантуре, Мингю – пытается все-таки получить диплом бакалавра, но кому какая разница? Мингю жмет ему руку и просит помогать в учебе, на что получает радостный кивок. А Мингю думает, что да. В этом вся Корея. Обещание золотых гор, а в итоге – лишь скудные кучки меди, в которых ты жизнь должен поддерживать сам. И, быть может, когда-нибудь они станут золотом – самым настоящим. Все лишь от тебя зависит.

– А ну пошел на хер, троглодит поганый! – орет Тэён, когда Кэнди прыгает на его рюкзак.

– Сам ты поганый, хён, – возмущается Чонхо и подхватывает подросшего котенка, крепко прижимая к себе (чему тот ну очень рад). – И это девочка, чтоб ты знал.

– Да мне похуй! Он жрет мои вещи!

– А ты не разбрасывай их по всему дому!

Мингю обреченно вздыхает и уходит на кухню, чтобы насыпать котенку еды. Который и правда девочка на самом деле. А еще она подросла за пару месяцев, стала очень пушистой, а шерсть из бледно-серой стала серебристой. И глаза зеленые.

– Я люблю это животное, а оно меня нет! – воет Тэён. – Я ей корм покупаю и игрушки, а она дерет мои вещи до лоскутков!

– Она так любовь свою показывает, – уверяет его Чонхо, а потом смеется проказливо и тискает кошку, которая почему-то подобные манипуляции терпит только от него.

Мингю улыбается и переводит взгляд на стопку учебников, после чего – в окно. На дворе весна. На дворе, блядь, весна, которая своей пыльцой забивает легкие и заставляет мечтать о зиме, но Мингю не мечтает – только кашляет пару раз, а потом думает, что на территории Ёнсе цветет красивая магнолия. Белая, нежная, такая трогательная.

Кэнди срывается с рук Чонхо и вдруг подбегает к Мингю, после начиная тереться о его ноги. Он смотрит на кошку насмешливым взглядом, а потом тянется к записной книжке.

Этой весной он должен похоронить прошлого себя так, чтобы даже вздоха между атомами не осталось. Этой весной он должен положить начало новому себе. Он должен начать просто-

жить.

Ранним вечером следующего дня он едет в больницу, в которой, как он думал, уже больше никогда не окажется.

Мингю сидит на скамье напротив стойки регистрации уже третий час. Наблюдает за медсестрами, которые снуют туда-сюда: у них под глазами пролегают темные круги, волосы, забранные в пучок, растрепаны, а яркие губы, явно накрашенные впопыхах в туалете для персонала, смотрятся неуместно на фоне бледной кожи. Мингю провожает каждого проходящего мимо человека долгим и пристальным взглядом, пытаясь узнать среди десятков чужих лиц одно знакомое. Он не уверен, что найдет здесь того, кого ищет. Не уверен, что этот человек все еще здесь, но кроме этой больницы больше ничего не осталось.

Девушка за стойкой регистрации иногда поглядывает на него с легким недоумением, но ничего не говорит. Действительно ничего – даже когда он в самом начале спрашивает у нее, работает ли здесь такой-то сотрудник, назвав имя. Девушка в ответ лишь пожимает плечами, нехотя сообщая, что предоставить такую информацию она не может – только если он пациент или родственник того, кто здесь находится.

В седьмом часу вечера, когда Мингю понимает, что впустую тратит время, из-за угла показывается смутно знакомая девушка, которая явно направляется к стойке регистрации, а он – подскакивает со скамьи на автомате и громко зовет:

– Юбин!

Девушка останавливается, смотрит на него в немом удивлении, а затем неуверенно подходит ближе, явно не до конца понимая, кто перед ней стоит.

– Мингю? – Она оглядывает его с ног до головы. – Ли Мингю? – уточняет на всякий случай.

– Я рад, что ты меня помнишь. – Он улыбается.

– Забудешь тут. – Юбин усмехается. – Ты меня ждал? Сколько ты здесь сидел?

– Часа три.

Юбин оглядывается на коллегу за стойкой и закатывает глаза. Где-то тут Мингю понимает, что правила, в которые его успели потыкать носом, вовсе не правила, а капризы незнакомой ему девицы, которая не захотела идти ему на уступки.

– У тебя что-то срочное?

– Нет, я просто… хотел поговорить. – Мингю начинает нервничать, хоть и прекрасно понимает, что причин для этого нет. – У тебя есть немного времени?

– Да, пойдем, я как раз шла на перерыв.

Он не сразу понимает, что его ведут на крышу больницы, – только когда они начинают подниматься по последнему пролету лестницы. Юбин открывает скрипящую дверь, ведущую наружу, а Мингю замирает на несколько долгих секунд в проеме, не решаясь последовать за ней. Набирает полную грудь воздуха и все-таки выходит. Удивленно раскрывает рот, когда видит, что вся крыша утопает в цветах: и тут и там стоят горшки с растениями, посередине посажено небольшое деревце белой магнолии, которая только-только распустилась.

– Совсем недавно это сделали. – Юбин присаживается на маленькую скамейку точно под магнолией и хлопает ладонью рядом, приглашая присоединиться. – Чтобы пациенты, которым запрещено покидать здание больницы, могли подниматься сюда.

– Это… – Мингю удивлен настолько, что не может подобрать слов. – Это красиво.

Посреди крыши, мгновения на которой когда-то стали точкой отсчета его падения в никуда, теперь самый настоящий ботанический сад. Крошечный, конечно, но все равно яркий настолько, что контрасты под сетчатку забиваются, как пыльца в легкие.

Момент падения может когда-нибудь стать мигом взлета, а ты даже не допускал мысли.

– О чем ты хотел поговорить? – Юбин достает из сумки, прихваченной со стойки регистрации, кимпап и срывает упаковку.

– На самом деле… Я не то чтобы прямо поговорить хотел. – Мингю смущается. – Я как бы… Я хотел извиниться перед тобой. А еще сказать спасибо.

Девушка молчит несколько секунд, пережевывая кимпап, а потом переводит взгляд наверх – к ветке с цветами магнолии.

– И только ради этого ты ждал три часа?

– На самом деле я ждал почти три года.

Юбин внимательно смотрит на него, явно раздумывая над его словами, а затем ее взгляд проясняется – словно она действительно понимает, что он имеет в виду.

– Знаешь, в любой другой ситуации я бы сказала, что «тебе не за что извиняться», но я вижу, что это для тебя важно, поэтому… Извинения приняты. – Она кивает. – И благодарность тоже. Хотя я даже не понимаю, за что ты меня благодаришь.

– Да, знаю, ты не видела меня три года, а тут я вдруг появляюсь такой из ниоткуда… – Мингю чувствует себя неловко, потому что правду ведь говорит – они с Юбин совершенно чужие друг другу люди, которые когда-то пересеклись волей случая, но как-то вот так вышло, что посторонний человек в лице Юбин все равно смог достучаться до Мингю. И пусть спустя столько времени.

– Видать, произошло что-то, – Юбин улыбается, – раз ты решил обратиться к событиям прошлого и переосмыслить их.

– Можно и так сказать. – Он улыбается тоже и обводит взглядом цветы на крыше. – Как ты вообще? Честно говоря, даже не надеялся встретить тебя тут.

– Я закончила магистратуру и теперь работаю здесь. Недавно повысили до старшей медсестры, так что дела у меня идут хорошо. – Девушка достает из сумки две баночки кофе и одну протягивает Мингю. – Времени, правда, ни на что не хватает теперь. Но это ничего. Я люблю свою работу. А ты? Работа, семья, дети?

– Боже, – он смеется, – ничего из этого. Но я решил закончить обучение в универе.

– Ого. – Юбин искренне удивляется. – Когда мы говорили с тобой в последний раз, ты клял универ последними словами.

– Просто тогда я не понимал, зачем мне все это. А теперь понимаю.

Мингю сканируют острым взглядом долгие полминуты; он буквально чувствует, как его внимательно рассматривают, пытаясь отыскать в чертах его лица любой намек на то, что послужило таким изменениям. Юбин делает несколько глотков кофе и кивает – сама себе.

– Кто бы ни был этот человек, передавай ему привет.

Мингю тихо улыбается, опуская взгляд на банку кофе, зажатую в руках между коленей. Внутри клубится грусть, но от нее почему-то не больно. От нее ярко – так же, как глазам на этой крыше, что теперь утопает в цветах.

– Обязательно.

И пусть лишь в мыслях.

Они сидят на скамейке под магнолией еще минут десять – не больше. А когда у Юбин заканчивается перерыв, они прощаются, обменявшись номерами телефонов. «Просто чтобы было, – говорит девушка, – а то вдруг опять решишь увидеться со мной и будешь снова три часа в приемной сидеть». Она уходит, а он еще сидит какое время на скамейке и смотрит на небо сквозь ветки магнолии.

И на один краткий миг ему кажется, что к голубому примешивается сиреневый. На один краткий миг он снова видит то безымянное созвездие из пяти ярких осколков.

Он всегда будет рядом.

Где-то в середине апреля, когда Мингю возвращается утром после ночной смены в кофейне, он застает Тэёна за попыткой оттащить зеркало в кладовку. Выходило у него не очень – застопорился где-то в коридоре, когда ему со всей дури отдавило ногу. Мингю медленно снимает кеды, наблюдая за тем, как Тэён, закинув галстук за спину, натирает правую ступню, и просто не знает, что и думать.

– Если перед началом трудового дня ты вдруг понял, что тебе жизненно необходимо отнести зеркало в кладовку, то просто дождался бы меня. – Мингю вздыхает.

– Я хотел сам. – Тэён угрюмо смотрит на него.

– Типа пока я не заметил? Поверь мне, я бы заметил. Если оно настолько тебя раздражало, то сказал бы сразу, а не терпел полгода. – Он подходит ближе и берет зеркало с другой стороны.

Тэён подозрительно молчит, но Мингю и так знает, что тот хочет сказать, но не говорит все равно из-за бараньего упрямства, которого, кажется, понабрался у Мингю за время совместного проживания.

Когда они вместе прислоняют зеркало к стене в кладовой, он не сразу накидывает на него ткань – ту самую, которую Тэён содрал в далеком августе прошлого года, решив, что это будет крайне уморительно – заставить Мингю пялиться на себя.

Он мнет жесткую ткань в руках, разглядывая трещины на поверхности зеркала – они уже давно дошли до самой рамы. И теперь на Мингю смотрит сотня его лиц. Он проводит пальцем по одной из трещин – от центра и до самого края. Смотрит на ладонь. И ничего.

Отделаться от мысли, стоит ли прямо сейчас по ту сторону хоть кто-нибудь, сложно. Поэтому Мингю смотрит на сотни себя в разбитом зеркале и представляет, как кто-то так же, как и он сейчас, смотрит на многоликого себя и водит пальцами по трещинам, надеясь, что после прикосновений те вдруг срастутся.

И неожиданно понимает, почему Тэён захотел унести зеркало и унести именно сейчас.

Резко оторвать от своей души целый огромный кусок невозможно, если не хочешь оставить себя калекой. Отпускать надо так, как выпускают в небо бумажный фонарик с маленькой свечкой внутри, которая горит трогательным огоньком, что может потухнуть от любого неосторожного движения.

Небо над его головой уже заждалось. Пора отдать ему бумажный фонарик.

Но почему-то Мингю уверен, что даже если выпустит его – нежно и осторожно, – он все равно будет продолжать смотреть ему вслед даже когда он исчезнет, подхваченный ветром. Он просто не сможет перестать смотреть.

Глазами – в небе, ногами – на земле.

– Мне одно непонятно, – говорит Тэён, когда Мингю заваривает себе смертельно крепкий кофе, потому что через час ему выдвигаться на первую пару. – Почему за все это время… за все это время ты ни разу не попытался узнать, есть ли другой способ вернуться туда.

Мингю громко ставит кружку на стол, расплескав половину по пути. Чувствует, как обжигает пальцы, но все равно не двигается, немигающим взглядом смотря в крошечное окно на кухне.

– А ты? – Он оборачивается, пытаясь поймать взгляд Тэёна, но тот сам смотрит в стену.

– А я… пытался, – тихо отвечает тот, теребя галстук.

У Мингю так сильно екает сердце, что он едва не давится воздухом. Судорожно ищет тряпку, чтобы протереть стол – надо срочно занять чем-то руки, чтобы Тэён не заметил то, как их начало трясти.

– Но я ничего не нашел. – Тэён все-таки смотрит на него и криво усмехается. Его усмешка выглядит неправильной и горькой до жути.

– Ничего не нашел, – повторяет за ним Мингю.

– Ничего. Если не зеркало, которое сейчас в кладовке, то… Ничего.

– Ясно. – Он жмурится, а потом бросает тряпку в раковину. – Я и так это знал.

– И поэтому не искал?

– Нет, – отвечает Мингю, и выходит немного резко, чего он не хотел, – потому что я пообещал, что буду жить. А в том мире для меня это невозможно.

– Я не понимаю, как ты это делаешь. – Голос Тэёна звучит устало, но в то же время Мингю слышит хорошо скрываемые нотки восхищения, чему просто не может поверить.

– Что? – Он резко поднимает голову.

Тэён молчит – не может найти верных слов. А когда находит, оно получается всего одно:

– Живешь.

Мингю улыбается. Смотрит на Тэёна и не может сдержать улыбки.

– Все, что я делал, оно было либо ради него, либо для него. Он хотел, чтобы я жил, даже если это означало, что мы никогда больше не увидимся, поэтому… – Он берет на руки Кэнди, которая запрыгивает на кухонный стол и наступает в лужу кофе, которую Мингю так и не вытер до конца. Думает какое-то время, а потом продолжает: – А сейчас мы оба хотим одного и того же. Я тоже хочу жить. И чтобы он жил тоже. Знаешь, если существуют другие миры, может, есть и другие жизни. Кто знает, вдруг мы увидимся в следующей. Если думать так, то становится проще.

Он видит по лицу Тэёна, что ответ его устраивает не до конца, но Тэён больше не задает вопросов. Коротко кивает и идет в прихожую. Мингю наблюдает за тем, как тот надевает ботинки, и выпускает Кэнди из рук, которая сразу же бежит к Тэёну, чтобы напоследок потереться о его ноги. Тот пару раз проводит ладонью по ее шерсти, а затем поднимает голову, встречаясь с Мингю взглядами.

– Мне стоит у тебя поучиться.

А ведь когда-то эти слова принадлежали самому Мингю. Он мягко улыбается, думая о том, что они до самого конца будут принадлежать ему лишь и никому больше, что бы ни произошло, но в ответ лишь кивает.

Возможно, они просто будут учиться друг у друга.

Одним майским утром Чонхо приходит к ним какой-то совсем странный. Выглядит со стороны будто контуженным и совсем ничего не говорит, молча хлюпая чаем, который ему делает сонный Тэён. Мингю сам сонный до жути, потому что сегодня чертово воскресенье и он собирался проспать до полудня в свой единственный выходной, а не сидеть за учебниками до посинения. Планы вылетают в трубу сразу же, едва Чонхо начинает пинать их дверь около восьми утра.

– Я просто не знаю, – выдает он вдруг спустя чуть ли не миллион лет угрюмого молчания, – я вроде бы и рад, а вроде бы и хуйня какая-то.

– Тебе тринадцать только недавно исполнилось, давай ты не будешь при старших материться, – возмущается Тэён, но как-то совсем лениво (потому что на самом деле ему глубоко плевать).

– Что случилось? – вздыхает Мингю, делая себе уже вторую кружку кофе (который 3-в-1, какая же мерзость).

– Мама! – разводит руками Чонхо.

– А что мама?

– Она выходит замуж! – Разведенные руки начинают быстро двигаться вверх-вниз. Кэнди, проснувшаяся позднее всех, запрыгивает Чонхо на колени, и тот принимается гладить ее с таким остервенением, что у несчастной кошки глаза вылезают на лоб, но она все равно терпит.

– А, оу. – Мингю немного теряется. – Ну, поздравляю.

– С чем поздравлять? Я сам узнал только сегодня утром! В смысле, то есть!.. – Чонхо говорит так громко, что сам пугается своего голоса. – Я знал, что у нее кто-то есть, но не думал, что она решит… вот это все!

– Так, я понимаю, что для тебя это может быть шоком, но иногда так случается, что взрослые дядя и тетя любят друг друга и решают…

– Хён, не принимай меня за пятилетнего, серьезно.

– Тогда не веди себя так.

Чонхо дуется и отворачивается, не переставая наглаживать кошку, пытается найти поддержку в лице Тэёна, но тот только пожимает плечами. Чонхо вздыхает обреченно и опускает голову.

– Она на четвертом месяце. А я думал, она просто начала полнеть.

– Ничего себе у тебя сегодня доброе утро, – смеется Тэён, но резко обрывает свой смех, когда Мингю со сморщенным лицом оборачивается на него.

– Чонхо, ну ты сам подумай. Это все хорошие новости. Твоя мама нашла человека, с которым хочет быть вместе. И скоро у тебя будет брат или сестра.

– Сестра, – бурчат в ответ.

– О. – Мингю моргает пару раз, отстраняется назад, упираясь в спинку стула, – А имя уже есть? – Сам не знает, зачем спрашивает это.

– Дасом, кажется. – Чонхо в сотый раз вздыхает и подпирает щеку кулаком.

Мингю не выдерживает и улыбается; пытается как-то эту улыбку скрыть, но ничего не выходит – ее замечают все.

– Ты так счастлив, будто сам женишься, честное слово, хён. – Чонхо выглядит обиженным.

– Нет, просто… – Он спохватывается, пытается подобрать слова, но те, блядь, не подбираются, поэтому он просто смеется. – Все нормально будет, Чонхо. Твоя мама ведь счастлива сейчас?

– Кажется, да. – Тот неуверенно вздыхает, переводя взгляд на кошку на своих коленях. – Мне просто страшно думать о том, как теперь все будет дальше.

– Хорошо будет. – Мингю тянет руку и треплет его по волосам. – Когда свадьба?

– В следующем месяце. – Чонхо яростно уворачивается от его руки. – Вы приглашены, кстати.

– Давай в качестве свадебного подарка подарим им кошку, – воодушевленно предлагает Тэён, на что получает два угрюмых взгляда.

– Ты сам ее любишь, цундере недоделанный, так что прекращай! – шипит Мингю.

Через пару часов, когда Чонхо окончательно оттаивает и начинает шутить на тему того, что скоро ему не будут давать делать домашнее задание детские вопли, Мингю неспешно переодевается и говорит, что вернется вечером. Никак не отвечает на вопросительные взгляды и скрывается за входной дверью с легкой улыбкой на лице. Надевает наушники, включает уже до дыр заслушанную песню Nickelback – «Lullaby» и идет в сторону метро.

Путь до городского кладбища занимает около часа. У самого входа Мингю покупает в небольшом магазинчике огромный букет белых хризантем, который потом ставит в вазу возле таблички с именем матери, что располагается точно между теми, на которых выбиты имена отца и бабушки. Сидит около получаса на скамейке в этом небольшом закутке, где по стенам значатся десятки чужих имен, и то и дело смотрит то на голубое небо над головой, то на имена перед собой.

Он редко бывает здесь. Слишком редко для того, для кого семья была целым миром. Но, может, в этом все и дело. Мингю хочется, чтобы воспоминания о родных в его памяти были яркими и живыми, как самые настоящие люди, а не как имена на холодном камне, за которыми спрятан прах. Он поднимается со скамейки, проводит пальцами по холодному мрамору, по выгравированным фотографиям. Улыбается и просит вслух: «Будьте счастливы». В следующей жизни.

И уходит, чтобы затем поехать на другое кладбище.

Он пытался узнать адрес не один месяц. Он пытался узнать точное местонахождение так долго, что чувство такое, будто это длилось несколько лет как минимум, а ведь ему в этом помогал даже Тэён. И теперь, когда Мингю заходит за ржавые ворота одного из тех крошечных кладбищ на окраине Сеула, он попросту не верит в то, что действительно находится здесь. В его руках – скромный маленький букет космеи, который почему-то было так сложно достать. Продавщица, у которой он попросил «все цветы, что есть», очень удивилась, ибо обычно использовала космею лишь для того, чтобы украшать большие букеты. А Мингю улыбаться хотелось. Потому что для него космея никогда не будет просто украшением.

Нужная ему могила – именно могила в традиционном ее смысле – находится в противоположной стороне, но дорога занимает лишь пять минут, которые Мингю растягивает как может. А когда доходит до нужного монумента, то садится прямо на землю, после закрывая глаза.

С одной стороны, хочется сказать до болезненного много, а с другой – просто помолчать, а потом, может, лечь назад и упереться взглядом в голубое небо, на котором сейчас ни единого облака. Мингю кладет букет космеи на могилу и все-таки падает назад, раскинув руки. Думает, что выглядит предельно нелепо и странно сейчас, лежа так посреди кладбища, но следом улыбается, потому что какая разница. Щелкает несколько раз крышкой зажигалки с бабочками, с которой уже не расстается теперь, и закуривает.

Он лежит так до тех пор, пока не начинает темнеть, а поясницу – морозить. Мингю садится и смотрит на бледно начерченное имя на надгробии: «Кан Сонёль». Придвигает цветы чуть ближе, чтобы те закрывали дату смерти, и встает. И все, на что у него хватает сил, чтобы сказать вслух, это:

– Прости. – Мингю опускает взгляд, но почти сразу же поднимает его обратно. – И спасибо.

Прости за то, что не услышал тебя тогда, когда ты так в этом нуждался. Прости, что не смог за улыбкой разглядеть твои слезы. И спасибо за то, что спас меня, хотя сам не подозревал об этом.

Мингю уходит с кладбища, не оборачиваясь, а когда минует ворота, то все-таки останавливается. Запрокидывает голову, глядит на стремительно темнеющее небо, и думает о том, что бумажный фонарик готов сорваться с его рук.

Чтобы навсегда исчезнуть где-то в вышине.

Июль приносит с собой жуткую влажность и начало сезона дождей. Мингю умирает от жары на занятиях, затем умирает от сумасшедшего кондиционера в кофейне на очередной смене и думает, что такие перепады температуры не для его здоровья. Успевает переболеть раза три к августу и облегченно вздыхает, когда начинаются короткие летние каникулы.

Но отдыхать не выходит все равно, потому что к сменам в кофейне прибавляется стажировка в одной компании, куда он отправляет резюме «чисто на поржать», как выразился Тэён, но «чисто поржать» как-то подозрительно быстро сменяется собеседованием, и уже в первых числах августа Мингю путается в галстуке и материт всю планету, ибо слушать Тэёна – себе дороже.

Дожди идут почти каждый день. Одним вечером Мингю едет не домой, а на мост Шелкопряда, на котором не был с прошлого лета. На котором в последний раз был не один. И единственное, что связывает эти два мгновения, – дождь и запах миндаля, которого сейчас на самом деле нет совсем, но Мингю чувствует его все равно. Он стоит на мосту, смотрит сквозь прутья на Сеульскую башню вдали, вдыхает влажный воздух, крепко сжимая в руке портфель, который даже не ему принадлежит, и думает, что да. Пора. Пора разжать руки. Пора разрешить бумажному фонарику стать частью неба. И прижать поближе к сердцу те самые теплые мгновения, что сделали его тем, кто он есть сейчас.

И позволить им быть не просто воспоминаниями, а неотъемлемой частью себя. Позволить им быть чем-то, что не будет вызывать грусти или боли меж ребер и выше до самого сердца. Эти мгновения были – и это самое главное. Они были. И уже никогда не исчезнут – до тех пор, пока его взгляд будет обращен к небу, которое как янтарь, в котором драгоценное застывает на миллионы лет.

Мингю думает вдруг, что он теперь бессмертный. Потому что до тех пор, пока живет то тепло, что взмыло вверх вместе с огнем бумажного фонарика, будет жив и он. А это – бесконечность.

– Я ушел! – орет Тэён, а после хлопает дверью.

Мингю стоит возле окна и наблюдает за тем, как тот выскакивает на улицу и раскрывает над собой зонт. Стряхивает что-то с рубашки и несется к калитке, которая затем хлопает так громко, что Мингю слышит этот звук даже сквозь ливень. Он отпивает из кружки с чаем огромный глоток и морщится: начинать свой день не с кофе как-то совсем паршиво. Но начинать свой день с максимально утренней смены еще более паршиво, пожалуй.

Он достает из шкафа рубашку со штанами, бросает их на кровать и идет в ванную, чтобы высушить волосы. Разглядывает себя в зеркале несколько минут, отстраненно прислушиваясь к звуку дождя, который слышно даже из ванной, а затем со вздохом берет в руки фен.

Который почти сразу отключает, потому что до него доносится очень знакомый звук хлопающей калитки. Мингю взъерошивает влажные волосы и пытается вспомнить, что мог забыть Тэён, выскакивая из дома, но мысль эта ломается надвое и рассеивается, потому что входная дверь открывается слишком медленно, а затем так же медленно закрывается – так не делает никто, даже Санхён. Мингю оборачивается, бросает непонимающий взгляд в коридор и снова берет в руки фен.

В коридоре – тишина.

– Тэён, если ты забыл дома голову, то я ее искать не буду, – громко говорит он.

Хочет включить фен, но не успевает, потому что взгляд, направленный в зеркало, цепляется за дверной косяк, на котором виднеются чужие пальцы – будто кто-то схватился за него прежде, чем показаться полностью. Мингю удивленно раскрывает рот, чтобы снова позвать Тэёна, но чужое имя так и застревает в горле, потому что следом за пальцами показывается лицо.

Он опускает взгляд в раковину, плотно сжимая губы. Сердце стучит так сильно, не в груди словно, а прямо в голове, норовясь выбить ушные перепонки изнутри. Мингю с усилием сглатывает, боясь поднять взгляд обратно к зеркалу. Думает о бумажном фонарике. О своих кошмарах. О том, сколько раз он выпускал чужую ладонь во сне. И о том, как сильно ему хотелось схватиться за нее снова.

Мингю боится, но взгляд все равно поднимает, и мир просто переворачивается. Делает резкое сальто и плывет на несколько долгих мгновений, не давая сфокусировать взгляд. Потому что там, позади него, в дверном проеме стоит Чонхо.

На нем – одна из тех рубашек, которые Мингю запомнил. У него влажные после дождя волосы, которые отросли так сильно, что почти закрывают глаза. У него взгляд, в котором все чертовы бумажные фонарики сгорают, не долетев до неба. А Мингю – Мингю снова падает взглядом в раковину, потому что нет. Такого не может быть. Ему чудится просто, снится. У него уже бывало такое. У него…

Мингю делает шаг назад. Еще один. И еще. Не отрывает взгляда от пола. Руки трясутся, боясь наткнуться на пустоту в конце, но он все равно делает последний шаг, глубоко-глубоко вздыхая-

а руки упираются не в воздух.

Руки касаются человека. Будто позади Мингю и правда кто-то стоит. Он резко запрокидывает голову и оборачивается – в тот самый момент, когда его крепко хватают поперек и прижимают к себе. Мингю думает, что умер. Умер и просто переродился, а теперь вот она – другая, новая жизнь, в которой они все-таки смогли встретиться.

Он хлопает глазами, смотря через чужое плечо куда-то наверх, и вдруг окончательно осознает, когда чувствует запах миндаля. Он пропитывает собою легкие, а Мингю – Мингю ломает с треском. Он начинает шарить руками по чужой спине, плечам, шее, выше. Хватает Чонхо за лицо, сдавливает ладонями щеки и вглядывается в глаза. Это правда он. Перед ним – Чонхо. Самый настоящий. И это не сон.

– Как… что… ты… – Мингю не может выдавить из себя ничего, кроме рваных обрывков фраз, которым уже не стать чем-то полноценным, потому что он склоняет голову, упираясь лбом в чужое плечо, и начинает рыдать.

Мингю – рыдает. Впервые за все это время, впервые так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он давится слезами так, что те поперек всего существа встают, захлебывается ими и не видит перед собой ничего. Он крепко обнимает Чонхо обеими руками, вжимается лицом в чужую рубашку и рыдает в голос, забывая даже шмыгать носом. У него внутри все бумажные фонарики сгорают и вместе с тем взмывают к небу. У него внутри все космеи мира цвести начинают и увядают в тот же миг.

– Я здесь. – Впервые спустя столько времени Мингю слышит знакомый голос и начинает лить слезы еще сильнее. – Я здесь.

– Да пошел ты на хуй, – воет он. – Что ты тут делаешь, придурка кусок, что ты, блядь, здесь делаешь, какого черта ты здесь…

Чонхо отстраняется, вытирает слезы с его щек, заглядывает в глаза. И в этот момент Мингю замечает, что не один он плачет. От этого хочется разрыдаться с новой силой.

– А я не давал обещания.

– Какого обещания? – Мингю снова чуть не воет.

– Жить дальше, несмотря ни на что.

И все. У Мингю крышу срывает к чертям вместе с каркасом дома, потому что, господи. Потому что, боже, он ведь правда старался. Он пытался так сильно, что ни о чем больше думать не мог. Он красил руки сиреневым каждый раз, когда проводил пальцами по фотографиям на стене, он дышал лавандой всякий раз, стоило вспомнить о днях под фиолетовым небом, он умирал от тепла всегда, когда хотя бы на миг вспоминал, как оно было. И верил, что это – главное. Что оно было. А он – просто должен обвернуть этим свое сердце, будто лентой, и жить, как обещал.

А теперь перед ним стоит Чонхо, который просто взял и сломал надвое все его обещания, потому что они не от него исходили. Потому что он всегда будет поступать по-своему.

Просто потому что он – Чонхо.

Мингю снова склоняет голову и давится слезами, чем уже самого себя пугает, ибо нельзя, катастрофически нельзя столько выплакать за короткий промежуток времени, но Чонхо это не смущает почему-то. Он вновь поднимает его лицо и вытирает слезы.

– Погоди, тебе же нельзя. – Мингю разом втягивает в себя все сопли. – Стой, тебе нельзя тут быть. Нет. Подожди минутку, нет, нельзя никак, ты же…

– Боже, да перестань ты думать хотя бы на пару секунд, я тебя очень прошу. – Чонхо опускает руки на его плечи и легонько встряхивает.

– В смысле, каким образом, ты же, я же, мы же, но ты же… – Мингю давится словами и захлебывается ими, будто соленой водой, начиная идти ко дну.

– Нет. – По его щеке проводят большим пальцем, смахивая слезу, которую сам Мингю уже не заметил даже. – Ничего не будет. Я потом объясню.

– Но…

Оставшиеся и так и не произнесенные слова теряются в тишине. Чонхо обнимает так крепко и с таким теплом, что Мингю уже и не хочется больше ничего говорить. Ни о чем думать. А просто жить в этом мгновении, позволяя себе думать, что теперь так всегда будет. Что не было этого года позади. Что не было кошмаров. Что не было надломленного желания жить, хотя на самом деле жить хотелось не здесь и не с теми, а где-то очень далеко и всего с одним человеком.

Мингю ни о чем не может думать больше, кроме того, что этот человек сейчас прямо тут и держит его в своих руках.

10

Ливень за окном будто бы становится сильнее с каждой минутой. Капли бьют по окну, врезаются в стекла и забиваются в щели, словно хотят проникнуть в комнату и позволить дождю властвовать и здесь. Мингю не слышит шума ливня – лишь биение своего сердца, которое резко срывается в никуда каждый раз, когда чужие ресницы начинают подрагивать. Он просовывает ладонь между щекой и подушкой и продолжает разглядывать лицо Чонхо, которое близко настолько, что он запросто может посчитать все родинки, чем Мингю и занимается вот уже полчаса, храня покорное молчание. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая, чужие ресницы вздрагивают, сердце замирает; Мингю начинает сначала.

Стекла дребезжат от резкого порыва ветра, и где-то тут он не выдерживает – тянет руку к лицу напротив, прижимает ладонь к щеке. Чонхо мгновенно открывает глаза. Смотрит ясно и светло. Будто изнутри светится. Или, может, Мингю действительно умер и видит сейчас самый счастливый сон из всех, что у него были. Чонхо чуть поворачивает голову; Мингю чувствует, как чужие губы вжимаются в его ладонь, и следом закрывает глаза уже сам. Тянется вперед и упирается лбом в грудь Чонхо.

Внутри вспышками расцветает лавандовое поле, забивает сладким терпким запахом легкие. И Мингю думает, что, даже если он умер, даже если это просто сон, он не против. Он не против застыть на века в этом мгновении и больше никогда и никуда не двигаться. Стать вечным в обреченном и позволять лаванде цвести.

– Эй. – Мингю чувствует, как его плечо сжимают. – Перестань.

– Что перестань. – У него даже нет сил придать своим словам вопросительную интонацию.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Мингю жмурит глаза и обнимает Чонхо, заставляя себя ничего не говорить в ответ.

Чонхо смеется и прижимается губами к его лбу. А Мингю просто рассыпается окончательно, потому что почему это все настолько реально, потому что почему он до сих пор не проснулся. Почему Чонхо рядом такой теплый и живой, а он – чувствует запах миндаля, который уже давным-давно заменил собою кислород в легких. Мингю не верит. Он просто не может поверить. Он сделал все – абсолютно все, – для того, чтобы переболеть, отпустить, дальше жить начать, но сейчас лежит на кровати, обнимает свой собственный смысл и не может понять, что делать дальше. Потому что так не бывает. Прямо в руках и пулей в сердце навылет – не бывает. Вселенная его дурачит.

– Пожалуйста, – Мингю скользит пальцами по чужой шее, – скажи мне, что я жив.

– Ты жив, – Чонхо немного отстраняется, – потому что я сейчас чувствую себя более живым, чем когда-либо.

– Как ты… – Он прикрывает глаза на пару секунд. – Почему ты здесь? Если ты прямо сейчас не начнешь говорить, я клянусь, я просто… – Мингю замолкает от неожиданности, потому что сердце в миллионный раз с силой ударяется в грудную клетку, желая вывернуть ребра наизнанку.

– Это сложно, – следует уклончивый ответ.

– Что сложно?

– Объяснить.

Мингю отодвигается и заглядывает в чужие глаза. Знает, что, если будет смотреть вот так прямо, он даже без слов узнает ответ на вопрос, раздирающий его изнутри.

– Ты должен вернуться, да? Должен ведь, правда?

Чонхо отводит взгляд и мягко улыбается. И от улыбки его тепло и холодно одновременно. Так улыбаются лишь люди, которые что-то потеряли, но не жалеют об этом, потому что будущее важнее.

– Нет.

У Мингю почти останавливается сердце.

– Мне теперь некуда возвращаться.

Он резко садится, не сводя глаз с Чонхо, который слишком спокоен для человека, что только что сказал вот это. Сердце, едва не замершее навсегда, начинает сильно колотиться.

– Чонхо, – во рту пересыхает, – что ты сделал?

– То, что должен был.

– Нет. – Мингю склоняется над ним и хватает за плечи. – Ты никому и ничего не должен, тем более мне. Понимаешь? Что бы ты ни сделал, ты должен исправить это немедленно, ты…

– Так. – Чонхо садится тоже, заставляя его отпрянуть. – Успокойся. – Он упирается спиной в стену и подтягивает к себе колени.

– Что…

– Все нормально. – На Мингю смотрят так, будто он только что спас целый мир. – Все хорошо. Поэтому, пожалуйста, перестань говорить мне, чтобы я что-то там исправил, потому что я не собираюсь ничего делать.

Мингю почти взрывается. Почти – потому что несостоявшийся взрыв резко сходит на нет, ибо до него доходит: это Чонхо. Перед ним действительно Чонхо. Он не спит.

Дождь продолжает барабанить по окну. То затихает, то снова начинает бесновать. Мингю впервые в жизни хочет, чтобы он никогда не заканчивался. Потому что нутро подпирает предчувствие, что вместе с дождем уйдет и это мгновение, которое он уже навсегда увековечил для себя письменами на ребрах.

– Было два зеркала. – Чонхо вздыхает, склоняет голову, а затем смотрит в окно. – Их два было, разве ты забыл?

Мингю замирает; звуки дождя резко пропадают. Чувство такое, словно он оказался в вакууме. Он вспоминает Сонёля и его «А вы в курсе, что здесь другое зеркало?» в тот вечер, когда они рассказали ему всю правду. Вспоминает фотографию. Комнату Мина. И само зеркало.

– Тэён… – Мингю начинает терзать зубами нижнюю губу. – Тэён как-то сказал мне, что пытался узнать, есть ли другой способ попасть в твой мир. И что он ничего не смог найти.

– Неудивительно. – Чонхо хмыкает. – Потому что второе зеркало есть только в моем мире.

– Откуда ты… Как ты…

Он переводит взгляд на Мингю, не поворачивая головы. Смотрит несколько секунд, а затем с очередным вздохом вытягивает ноги, после беря в руки подушку. Мнет ее какое-то время, а затем выдает:

– Ты думаешь, чем я занимался почти целый год? Я пытался найти второе зеркало.

У Мингю все внутренности скручивает в гребаную спираль. Он буквально чувствует, как кровь сочится, смазывая испещренные чужими словами ребра. Он упирается взглядом в одеяло, хочет закрыть глаза, но не делает этого – продолжается таращиться на клетчатый рисунок.

– А я… Я не искал. – Мингю хочется кричать. – Я ничего не делал. Я не пытался найти способ вернуться, я… Блядь, прости. – Он прячет лицо в ладонях.

А потом чувствует, как его волос касается чужая рука. Он опускает свои и поднимает голову.

– Тебе не за что извиняться. – Чонхо пропускает сквозь пальцы прядь его волос. – Наоборот. Ты все сделал правильно. И я должен сказать тебе спасибо, потому что ты сдержал обещание.

– Блядь. – Мингю снова прячет лицо, потому что, черт, это уже слишком. Это – слишком. Чувствовать все это снова – перебор. Мингю слишком маленький, его не хватает. Опять. Он никогда не хотел, он никогда не просил, он никогда не искал. Но теперь перед ним сидит Чонхо, который нашел его сам.

– А мне, наверное, есть за что извиниться. – Ладонь Чонхо ложится на его щеку. – Потому что сначала я сам хотел… Ну, жить, знаешь. Помнить о тебе, но… Жить дальше. Мне всегда казалось, что это правильно. Подобные решения. – Он опускает руку и отстраняется. – Я уже делал так однажды. Делал, но… Наверное, я полный кретин, если думал, что смогу провернуть подобное и с тобой.

– Нет-нет-нет, – начинает тараторить Мингю, – не извиняйся, не вздумай даже, ты все правильно думал, так и надо было, потому что…

Он замолкает, потому что чужой взгляд буквально выбивает из него и оставшиеся слова, и воздух. Он где-то сразу под кожей оказывается и разбавляет собою кровь. Мингю раскрывает рот в попытке вздохнуть.

А потом Чонхо улыбается. Не говорит ему предсказуемых слов, не опровергает его собственные, ничего не делает из того, к чему Мингю мог бы подготовиться. Он улыбается просто. Смотрит и светит своими большими глазами, а затем тянет к себе, заставляет приблизиться настолько, что почти носы соприкасаются. Мингю – потерян. Где-то в Чонхо, наверное.

– А затем я понял, что не могу оставить все так и должен хотя бы попытаться. – Чонхо щелкает его по лбу и откидывает голову назад. – Я много чего узнал за это время и… Даже не знаю. – Он молчит, явно пытаясь про себя подобрать слова, способные описать пережитое им, но затем качает головой. – Кто бы мог подумать, что глупость передается через поколения.

– Глупость?

– Ладно, не совсем верное слово. – Чонхо смеется. – Наверное, «слабость» подойдет лучше.

– Слабость к чему? – Мингю уже не знает, что думать. Хочет начать трясти Чонхо, чтобы тот перестал уже, наконец, говорить загадками, но не делает этого – предсказуемо.

– К тем, кто дорог больше всего. – Одеяло натягивается, потому что его тянут к себе, желая спрятать в нем лицо, но Мингю крепко хватается за ткань, не позволяет. Смотрит во все глаза. И Чонхо сдается. – Зеркала, через которые вы обменялись, были созданы около трехсот лет назад. И их создатели прошли через то же, что и вы. Ты и… другой Мингю. Но им пришлось вернуться. Ты понимаешь, почему.

– Да, я… Я понимаю.

– Вот только тот создатель, чьим творением было зеркало в моем мире, не смог отпустить эту ситуацию. И он создал второе зеркало. Он слишком сильно хотел вернуться. И он сделал это. – Чонхо ухмыляется. Криво-косо и неправильно.

– Стой, погоди, я не понимаю. – Мингю выставляет перед собой обе ладони. – Откуда ты узнал все это? Мы много раз пытались найти информацию, но ничего не вышло и…

– Я тоже не нашел. – Глаза Чонхо начинают бегать по комнате. – Я просто… понял, понимаешь? Уже когда очутился здесь. Это как озарение. Оно попросту огрело меня по башке. Наверное, именно это происходит, когда ты используешь второе зеркало, которое по сути – билет в один конец.

– Что?.. – Все не выстроенные в предложения слова резко пропадают. Мингю сглатывает вязкую слюну. – Билет в один конец?

– Да. Второму зеркалу не нужен кто-то другой по ту сторону. Только ты. И та цена, которую ты готов заплатить.

– Береги время, – тихо говорит Мингю.

Он готов заплакать. Он готов рассыпаться на молекулы, потому что нет. Он не может позволить Чонхо заплатить своим временем, как это делал он сам. Он просто не может. И, если придется, он сам, блядь, сделает второе зеркало в своем мире, чтобы отправить его обратно.

– Да, – Чонхо кивает, – время – ключ.

– Я не позволю тебе…

Его рот закрывают ладонью. Мингю наблюдает за тем, как чужие губы в который раз растягиваются в улыбке.

– Вспомни первый вздох и самый темный час, позволь отражению стать тобой. Следуй за светом маяка, и он выведет тебя из тьмы. Береги время, и оно повернется вспять, – повторяет он наизусть слова из той записки, что Мингю когда-то нашел в нише за зеркалом. – Знаешь, что было в записке из второго зеркала? – Мингю мотает головой. – Вспомни последний вздох и самый светлый час, забудь про свое отражение. Следуй за тьмой, и она приведет тебя к маяку. Береги время, но оно больше не твое.

Мингю опускает голову, боясь спросить. Он так боится прямо сейчас, его перекручивает всего, дерет на ленты (сиреневые) раз за разом, с каждым новым вздохом. И воздуха так мало.

– Время… – Мингю почти не слышит собственного голоса. – Время – плата.

– Да. – Чонхо заставляет его посмотреть на себя. – Ты платил своим собственным временем. Я же заплатил чужим.

– Что ты… Что ты хочешь сказать?

– Я лучше покажу.

Чонхо слезает с кровати, оглядывается, неловко надевает штаны и подходит к рюкзаку у самого выхода из комнаты, который Мингю замечает только сейчас. Большой такой, черный, потертый, каким он его и запомнил. С ним Чонхо ходил в университет. И на нем повязана фиолетовая лента. Мингю чувствует, что его губы дрожат.

– Я мало что забрал с собой. – Чонхо достает из рюкзака нечто прямоугольное, в чем он сразу признает рамку для фотографий. – Это вот не собирался. Но снял со стены в последний момент. Я просто хотел… Хотел что-то на память, наверное. – Он протягивает рамку Мингю.

Тот берет ее дрожащими руками. И смотрит. Узнает фотографию, которую видел уже сотни раз. Вспоминает, какой она была: Мин и Чонхо вместе на фоне моста Шелкопряда. Радостные, счастливые, яркие, живые. Но сейчас-

на фото лишь Мин.

Мингю с такой силой огревает осознанием по затылку, что он едва пополам не сгибается. Рамка падает на одеяло, смотрит на него одиноким лицом, усмехается будто. А Мингю попросту на пазлы растаскивает, потому что он вдруг понимает.

«Время – плата. Ты платил своим, я же заплатил чужим».

– Что ты наделал? – Мингю не обращает внимания на тот факт, что его глаза слезятся. – Какого хрена, Чонхо? Зачем? Ты придурок, ты, блядь, придурок, ты…

– Тихо. – Его крепко обнимают. – Не говори мне, что я придурок, потому что я за тобой даже в другой мир пришел.

И все. У Мингю все клапаны к хренам срывает. Он начинает рыдать, как тогда в ванной пару часов назад. Он давится слезами и едва не воет, потому что осознание того, что Чонхо ради него пожертвовал всем, выкорчевывает все живое, что он в себе смог взрастить за этот неполный год. Он скребет пальцами по чужой спине и исходит слезами, как последний кретин, не может остановиться и хочет захлебнуться.

– Я не хочу так. – Мингю действительно почти воет. – Я не хочу такого для тебя.

– Что сделано, то сделано. – С его щек пытаются стереть слезы, но Мингю начинает рыдать только сильнее. – Господи, пожалуйста, Мингю, перестань, я прошу тебя, иначе я…

Чонхо не договаривает, кусает губу, а он видит, что чужие глаза тоже наполняются слезами.

Они – два идиота, что позволили себе полюбить чужую Вселенную.

– Что за последний вздох и самый светлый час? – Мингю хочется убиться, честное слово.

– Последний вздох – когда ты вернулся в свой мир, самый светлый час – когда понял, что не могу без тебя. – В глазах Чонхо стоят слезы; стекают одиноко по щекам, чертя дороги в неизвестное, а Мингю хочет следовать им, но вместо этого окончательно срывается и сгибается пополам. – Тогда шел дождь. Он всегда шел, если подумать. Каждый раз, когда я смотрел на тебя и думал, что не могу отпустить.

– Перестань. – Мингю почти задыхается, не знает уже, куда слезы ронять, давится ими просто. – Я так хотел, чтобы ты был, блядь, счастлив, а ты… Зачем ты…

– Не говори мне, что не понимаешь. – Чонхо встряхивает его. – Ты же понимаешь. Потому что ты…

– Потому что я поступил бы так же, да, точно. – Он смеется в свои руки, которыми накрывал лицо. – Но… Боже, твоя семья. Твои друзья. Твоя жизнь. Ты просто не мог перечеркнуть все это.

Чонхо глубоко вдыхает, шумно выдыхает. Мнет одеяло в руках. Избегает прямого взгляда какое-то время, но улыбается неожиданно (снова) и падает собою в глаза Мингю – смотрит до того открыто и до самой сути, что то, во что сам Мингю верил до этого момента, попросту в пыль обращается.

– Я был с ними столько, сколько смог. – Чонхо улыбается. – Я ездил в Пусан почти каждые выходные. Моя мама классная, ты был прав. А еще Дасом… Мы сблизились. Но я так и не смог ей объяснить, почему ты больше не приезжаешь. Не смог, но она все равно решила, что мы поссорились. – Чонхо горько смеется. – Иногда мне казалось, что она скучает больше по тебе, чем по мне.

Мингю невольно касается серьги в ухе, которую так и не снимал с декабря, поджимает губы.

– А еще Тэён, знаешь. Ни за что бы не поверил, что мы будем проводить столько времени вместе. Мы буквально были вместе каждый день. Я не знаю, почему, но… Просто в какой-то момент я понял, что он – единственный, кто может меня понять после всего, что произошло. И Сонёль. – Чонхо заглядывает Мингю в глаза. – Он был сам не свой почти два месяца. Черт, я почти не знал, что делать. Но он перешагнул через твой уход и… У него все хорошо, правда. И у Юбина тоже. Он начал встречаться с какой-то девчонкой с другого факультета и под конец пропускал все наши встречи. – Чонхо ухмыляется. – Я был с ними до конца, Мингю. Я был с ними. Но после всего я понимаю… Что больше всего хотел быть с тобой.

У него уже нет сил ронять слезы. Мингю погребен безмолвием. Над его головой не потолок уже, а небо. Не голубое – сиреневое. Такое прекрасное и такое бесконечно далекое. Небо, которое уже не небо давно, а сердце – как оно есть. До последней клетки. Сиреневое, будто одна единственная мечта, что для него не могла стать реальностью. Не могла, но стала.

– Это неправильно. – Мингю заваливается набок в попытке зарыться в одеяло с головой.

– Что неправильно? Мое желание быть с тобой?

– То, что ты заплатил временем. – Он прячет лицо в простынях. – Тем временем, которое куда важнее, чем твое собственное.

– Я уверен, что у них все будет хорошо. А еще я уверен, что здесь я куда нужнее, чем там. – Чонхо тянет его за руку, заставляет снова сесть. – Потому что ты – придурок и ничего без меня не можешь.

– Иди ты, – вяло огрызается Мингю, задавливая в себя новые позывы разрыдаться. – Получается, что они… Они… Всё?

– Да, – Чонхо коротко кивает. – Чужое время – их время. То время, которое они потратили на меня. Время, когда они меня знали. Его больше нет. Как и меня для них. – Он возводит взгляд к потолку, а после падает им вниз. – Теперь меня словно и не было никогда. Теперь я как будто не существовал там. Я теперь никто. И могу быть где угодно. И ни один из миров не имеет права забрать меня себе, пока я сам этого не захочу.

– Я все еще не понимаю. – Мингю трясет головой. – Как это возможно?

– Я же сказал тебе уже, – Чонхо немного сползает вниз, исчезая за одеялом, – что время, которым ты платишь, может быть разным. Твоя плата – это твои собственные дни до конца, моя плата – это я сам в памяти тех, кто мне дорог. Понимаешь? Два зеркала, разные условия. Но все равно дождь. – Он начинает смеяться.

– Какой же ты дебил. – Мингю все-таки ложится плашмя, утопая лицом в одеяле.

Потому что да. Дурак. Он ежится, когда начинает думать о том, а смог бы он заплатить всем за то, чтобы снова увидеть Чонхо? Заплатить улыбками Тэёна, что были предназначены ему, его присутствием, которое всегда спасало, как ничто. Смог бы он заплатить поддержкой Санхёна, который был рядом с младшей школы и никогда не уходил, какую бы хуйню Мингю ни творил. Который вздыхал лишь и говорил, что «дерьмо случается», а потом взял и протянул ключи от этого дома. Смог бы он заплатить преданностью мелкого Чонхо, который действительно видел в нем старшего брата. Который во многом полагался на него и просто не знал, что делать дальше без Мингю.

(Смог бы Мингю смириться с тем, что они попросту забудут каждое мгновение, проведенное с ним?)

Он медленно переводит взгляд на Чонхо и глотает все свои мысли разом. Чужой взгляд глубокий, темный, такой откровенный. Куда бы Мингю ни спрятался, Чонхо этим взглядом до него все равно доберется.

– С ними все будет хорошо. Знаешь, почему? – Мингю крепко обнимают, прижимают к себе и шепчут на ухо: – Потому что я не ключевой элемент их существования. Я не их маяк. – Мингю задерживает дыхание. – Я твой маяк. Как и ты – мой.

(Да. Он смог бы.)

Это похоже на то, как цветы пробивают себе путь к солнцу сквозь асфальт. Мингю чувствуют, как ростки бьются о камни, крошат слабым некрушимое и сливаются с сиреневым, едва им стоит увидеть мир.

Маяки Вселенной.

Он смеется, вжимаясь лбом в чужое плечо, и думает, что да, чертовы маяки. Вот только до настоящего момента он думал, что в этой Вселенной есть место одному лишь маяку. Его Чонхо зовут. У него широкие плечи и отросшие волосы, что прядями стелются по щеке Мингю, потому что тот очень-очень близко – запредельно, – у него большие глаза и свет во взгляде, которым можно согреть даже мертвое, он улыбается и дышит так, словно он – самое живое, что есть на этой планете. Он – маяк, который все это время светил ярче всех тех звезд, что Мингю пытался рассмотреть на небе. И не понимал, что не видит их лишь потому, что они спрятаны за светом одной лишь звезды.

Которая вот – руку протяни.

– Да, – Мингю судорожно вздыхает, – маяк. Ты – маяк. Но не только для меня. Неужели ты сам так и не понял? – Он поднимает голову. – Ты был маяком для такого количества людей, но почему-то вдруг решил, что…

– Вдруг? – Чонхо мягко улыбается. – Я и «вдруг» совершенно несовместимые понятия.

– Точно, – Мингю нервно смеется, – точно.

– Знаешь, я бы хотел, чтобы ты когда-нибудь тоже побывал в Лиссабоне.

– Лиссабоне? – Он теряется.

– Ага. – Чонхо ведет ладонью по его волосам. – Я провел там целую неделю, прежде чем смог попасть сюда. Если честно, успел возненавидеть этот город за это время, но… Теперь я думаю, что оно было прекрасным. Это как оглядываться на тот период своей жизни, в который когда-то давно считал себя бесконечно несчастным, вспоминать те дни и понимать, что нет. Ты не был несчастен. Ты просто хотел считать себя таковым. И тогда в Лиссабоне, знаешь, – Чонхо улыбается, – я был счастлив, потому что знал, что скоро тебя увижу. – Он склоняет голову, опуская взгляд. – Мы осознаем счастье в полной мере, лишь когда оно уходит. И я не хочу его больше осознавать вот так. Не хочу, чтобы ты уходил, а я потом понимал, что только ты делал меня человеком. Не хочу сидеть на ступеньках возле собора в Лиссабоне и думать, что могу пропасть в пустоте, но утешать себя тем, что хотя бы попытался. Я не хочу. Я хочу только быть рядом и не думать о том, что может быть дальше. О том, что будет, если тебя больше нет рядом. Я не хочу, Мингю.

«Я не хочу, Мингю».

Мингю – все. Нет ни слов, ни слез, которые он хранил в себе годами. Ничего нет. Мингю не может поверить. Он комкает в руках одеяло, чувствует жжение на щеке – в том месте, куда его кожи касалась чужая рука, – и понимает вдруг, что ни разу в жизни до этого момента не слышал подобных слов. А ведь всегда так хотелось.

«Ты нужен мне».

«Я не могу без тебя».

«Я хочу быть рядом с тобой».

– Ты нужен мне, – Чонхо сгребает в кулак футболку на его плече, – ты, блядь, нужен мне так же, как я тебе. Я без тебя не могу. Думал, что смогу, но вот неожиданность. – Он начинает смеяться, но обрывает свой смех и резко опрокидывает Мингю на спину, нависает сверху и смотрит до мурашек серьезно: – Я хочу быть рядом с тобой. Пожалуйста, не говори мне, что ты не хочешь того же.

Мингю застревает где-то между двух миров – сиреневым и голубым, – и даже не пытается выпутаться, застыв душой в глазах напротив. Думает, что не может уже отрицать, придумывать, не может сочинять объяснения, не может вообще слова в предложения выстраивать, поэтому его хватает лишь на короткое и такое рвущееся птицей:

– Я без тебя не могу. – Мингю готов драться за эти слова. – Без тебя так плохо, что пиздец просто.

– На рекорд идешь, – смеется Чонхо.

– Ты запорол такой момент.

Чонхо смеется еще громче, отворачивается, и Мингю видит, как его взгляд падает на стену у рабочего стола. Чонхо молчит какое-то время, а потом оглядывается с легкой улыбкой.

– Я смотрю, ты повесил наши фотографии, – он снова смотрит на рамки с фото, – и мои.

– Сначала я… – Мингю запинается, – сначала я не мог. То есть… Не хотел. Я имею в виду… Боже. – Он окончательно теряется. – Я хочу сказать, что не мог найти в себе силы видеть твое лицо, но потом, знаешь… Если бы я мог, то сделал бы с ним фотообои, но Санхён бы вряд ли оценил такой интерьер в своем доме, – вырывается у Мингю.

Чонхо так резко оборачивается, что он даже пугается на секунду. А потом замечает на чужих щеках румянец. Яркий такой – прямо как удар его собственного сердца, которое екает от неожиданности и будто бы начинает сходить с ума. Мингю краснеет сам, когда Чонхо подбирает подушку и падает в нее лицом, а после что-то неразборчиво бурчит.

– А я не вешал, – слышит Мингю, – но каждый день пересматривал в телефоне тайком. Хотел распечатать, но…

– Но что? – на автомате спрашивает он.

Чонхо обнимает подушку, смотрит в потолок серьезным взглядом. Не улыбается больше. То ли слова подбирает, то ли просто не знает, что сказать. И когда Мингю думает, что уже не услышит ничего в ответ, на него смотрят – вкрадчиво и осторожно. Словно боясь, что последующие слова могут как-то навредить.

– Я не хотел, чтобы кто-то видел.

– Меня? – сглатывает Мингю.

– Нет. То, насколько мне больно. – Чонхо отводит взгляд. – А мне было. Каждый раз, когда я видел все эти фотографии.

Сердце снова екает, но не замирает, а начинает колотиться как сумасшедшее – от тупого и такого резкого осознания, что все это время они находились по разные концы Вселенной. И не только в прямом смысле, но и в другом – едва уловимом, едва объяснимом. У каждого из них была своя обратная сторона зеркала, но не было отражений.

Мингю хотел жить: сначала потому, что обещал, потом – потому что хотел сам. А Чонхо захлебнулся тем, чем когда-то захлебывался сам Мингю.

– Я такой виртуозный лжец, если подумать. – Чонхо усмехается. – Говорил, что смогу жить, зная, что с тобой все в порядке, что ты существуешь, и пусть ты не рядом. А в итоге оказалось, что не могу. И вот он я: почти целый год пытался отыскать второе зеркало в тайне ото всех. Почти целый год делал вид, что со мной все в порядке. Почти целый год врал всем: и Мингю, и Сонёлю, и Юбину. И Тэёну, который хоть и молчал, но все равно все понимал. Я просто хотел быть сильным в их глазах. Я просто хотел быть сильным в своих глазах. Это плохо? – Чонхо смотрит на него, а Мингю ничего не может с собой поделать – просто тянет руку и зарывается пальцами в его волосы.

– Нет. И тебе не нужно делать вид. Потому что ты сам по себе сильный. Куда сильнее меня, потому что я сдался сразу. – Мингю вздрагивает от собственных слов.

– Иногда своевременная капитуляция куда более сильный поступок, чем тупая борьба до самого конца, который неизвестно каким вообще будет. И я всегда боялся, что там, в конце, ничего нет.

Когда тебе не с кем разделить свои страхи, страхи начинают решать, как бы поделить тебя между собой.

Чужая душа – пазлы. Разбитая на тысячи фрагментов картинка, части которой исчезли, испарились, растворились. Чужая душа – рваные лоскутки голубого полотна. Цвета его неба. Цвета неба Мингю.

(И он думает, что сможет это исправить.)

– Теперь тебе нечего бояться. – Мингю убирает длинную челку с чужого лба. – Потому что в том конце, где ты боялся ничего не найти, есть я. И уже всегда буду. – Он наклоняется ближе, почти вплотную, и шепотом заканчивает: – Даже если ты вдруг передумаешь, то уже все, хуй там плавал.

– Ты запорол такой момент, – ржет Чонхо.

– Это мои слова вообще-то, – улыбаются ему в ответ, но улыбка сразу же пропадает, когда Мингю снова вспоминает о главном. – Ты уверен?

– В чем именно?

– Во всем, – коротко и ясно.

– Неужели ты думаешь, что я был бы здесь, не будь уверен? У меня, знаешь ли, было время подумать.

Чонхо снова смотрит на фотографии на противоположной стене. Мингю почти физически чувствует, как тот взглядом скользит по чужим лицам, задерживается им на отдельных деталях. Еще до того, как проверить самому, знает, что на губах Чонхо улыбка – немного грустная, немного горькая. Но в ней нет ни капли сожаления.

– Я люблю их всех. И я знаю, что они меня любят тоже. Любили, – поправляет он сам себя. – И пусть теперь они меня не помнят – самое главное, что их помню я.

У Мингю в душе одновременно полнейший раздрай и ненормальное спокойствие. Часть его хочет крушить все вокруг, потому что как же так, почему именно Чонхо должен был идти на такие жертвы, почему именно ему пришлось так страдать, почему именно ему пришлось отказаться от всего. А с другой… А с другой, господи. Чонхо рядом. Он рядом. Он близко настолько, что его можно касаться и чувствовать тепло. Его можно касаться сколько угодно и когда угодно. Ему в глаза можно смотреть. В волосы пальцами зарываться. Обнимать. Чонхо рядом. И уже никогда больше не уйдет.

И Мингю не понимает, как можно быть бесконечно счастливым и разбитым до самой сути одновременно.

– Ты уж прости, – Чонхо ухмыляется, и в его взгляде совсем нет вины, – теперь мне придется висеть на твоей шее.

– Ой, ты это еще Тэёну скажи, вот он обрадуется. – Мингю закатывает глаза, но все равно смеется.

– Тэёну? А при чем здесь…

Мингю резко садится на кровати, когда слышит, как хлопает калитка. Шаги он слышит тоже – даже за шумом дождя, даже за пределами дома. Следом за калиткой громыхает дверь.

– О господи, блядь, боже мой, пиздец, – начинает тихо тараторить Мингю, забывая выдерживать паузы между словами, и подскакивает с постели, начиная судорожно искать свои штаны.

– Мингю, блядь! – слышится голос Тэёна со стороны коридора. – Какого черта ты запер кошку на кухне? Она обосрется сейчас!

– У тебя есть кошка? – шепчет Чонхо; Мингю швыряет ему в лицо рубашку, а сам с трудом попадает ногой в штанину, чуть не падая при этом на пол.

В голове – пусто. Он понятия не имеет, что говорить Тэёну. Он понятия не имеет, какой будет чужая реакция. А еще у них, между прочим, было еще несколько часов в запасе, прежде чем тот должен был вернуться с работы. А теперь что? А теперь Мингю подлетает к двери, распахивает ее и выскакивает в коридор с огромными глазами, сразу же сдавая себя с потрохами, потому что так не выглядят люди, у которых все в полном порядке.

Тэён замирает в коридоре, пучит глаза тоже.

– Ты почему не на работе?

– Я… Ну… В общем…

А это сложнее, чем он думал.

– Иди лучше кошатине своей туалет поменяй. – Тэён протискивается мимо него в комнату и оборачивается. – А мне надо срочно забрать бумаги, которые я забыл, и поторопиться при этом, ибо обеденный перерыв не резиновый…

Тэён замирает испуганным попугаем посреди комнаты, когда замечает Чонхо, который в этот момент как раз застегивает последнюю пуговицу на рубашке. Мингю готов орать. Мингю готов сам стать попугаем и повторять без конца «Кеша не молодец», потому что эмоции на лице Тэёна в этот момент меняются настолько быстро, что он даже не может уследить за их сменой.

Чонхо тоже не особо помогает – подпрыгивает только неожиданно, когда в его ноги врезается Кэнди, которая за это время обросла таким количеством шерсти, что стала похожей на огромный белый ком. Он наклоняется, берет кошку на руки и удивленно смотрит на нее, в то время как та не менее удивленно воротит от него нос первые пять секунд, а потом неуверенно нюхает чужие волосы.

Тэён разворачивается на сто восемьдесят и быстро выходит из комнаты, по пути довольно ощутимо задевая Мингю плечом. Тот стоит нахохлившимся воробьем и не может ни одной фразы про себя сформулировать, чтобы кинуть ее Тэёну вслед, но это, кажется, и не нужно, потому что проходит секунд двадцать прежде, чем он слышит, как на кухне хлопает холодильник.

Тэён выходит в коридор с открытой бутылкой виноградного соджу. И клал он на стопки.

– Насяльника, я сегодня уже не вернусь, будьте здоровы. – Мингю только сейчас замечает телефон, прижатый к чужому уху. – Ой, да не ори ты так, чел, знаю я, что ты мой начальник, но за тобой должок. Завтра буду вовремя. Бывай. – Тэён выключает телефон и замирает на пороге. Прикладывается к бутылке. Молчит. Переводит взгляд с Чонхо на Кэнди. Потом на Мингю. Обратно. И так по кругу, пока у самого Мингю не начинает болеть голова.

А потом происходит нечто такое, от чего попросту спирает дыхание к черту: Тэён резко, в три шага, подходит к Чонхо и так крепко его обнимает, что тот от неожиданности разжимает руки, и Кэнди с возмущенным мяуканьем летит на пол. Мингю набирает полную грудь воздуха и думает сам отлучиться за соджу, которого в холодильнике всегда с лихвой. Чонхо упирается взглядом в пол; Мингю видит по его лицу, что слов в нем скопилось куда больше, чем могло показаться сначала. Их там тысячи. Миллионы. Чонхо молчит. Мингю задыхается.

Тэён отпускает Чонхо, который по цвету уже плавно начинает напоминать помидор, и расстроенно смотрит на постель:

– Только не говорите, что вы дрыхли на моей кровати.

– Ты ебнутый? – Мингю подскакивает к нему и на лету отвешивает подзатыльник. – Это серьезно первое, что ты захотел спросить?

– Не, ну а какого черта, я сам эту кровать покупал, я, может, должен знать, мне на ней еще спать придется. – Тэён недовольно чешет затылок, оборачиваясь на него.

– Не придется. Теперь гостиная – твой дом, – бузит Мингю. – Приятно поспать на диване.

– Диван так диван, – на удивление не ругаются ему в ответ.

Чонхо, молчавший все это время, наклоняется и снова берет на руки Кэнди, которая, кажется, всех Чонхо в этой Вселенной любит больше, чем собственных хозяев, потому что она попросту не может отлипнуть от его ног. Тэён наблюдает за этим молчаливо-обидчиво.

– Итак, – выдает он наконец.

– Итак, – кивает Мингю.

Тэён снова отпивает из бутылки.

– Давайте по порядку. Но можно и нет. Мне соджу сейчас натощак охуеть как по башке вдарило, все равно ничего не пойму.

Мингю ошибался. Самым сложным оказывается не рассказать все, что произошло, и почему на компьютерном кресле сейчас сидит Чонхо с кошкой на руках, а следить за сменой эмоций на лице Тэёна. Сначала нетерпение. Затем неверие. Удивление. Надежда. И в конце – боль, которую скрыли так мастерски, словно всю жизнь только этому и учились. Но Мингю видит все равно. Не выдерживает, отворачивается. Понимает потому что.

Чонхо все это время молчит. Гладит Кэнди, выглядя почему-то смущенным и до жути неловким, не поднимает глаз и лишь изредка бросает осторожные взгляды на Тэёна. Мингю хочет знать, о чем он думает. И чувство такое, что у них на уме одно и то же. Еще слишком многое не было сказано. Не было, но в воздухе оно чувствуется все равно – в воздухе и во взгляде Тэёна, в котором озеро вопросов, море надежды. И океан отчаяния.

– Может, в нашем мире тоже есть второе зеркало, – говорит он, отворачиваясь к окну, – а я просто плохо искал.

– Нет, одно. – Голос Чонхо немного хрипит после долгого молчания. – Но если бы вдруг выяснилось, что действительно два… Что бы ты сделал?

Тэён смотрит на него долго и так пронизывающе, что по коже Мингю бегут мурашки. Ответ произносить вслух не нужно.

– Ясно, – усмехается Чонхо, опуская взгляд на кошку, что задремала на его коленях.

Мингю хочется орать «ни за что» и «не позволю», потому что да, не позволил бы. Он бы лучше предпочел, чтобы его все забыли, чем забыть самому. Только не Тэёна.

– Но я бы тебе не позволил, – опережают его мысли.

– Неужели ты думаешь, что у тебя бы получилось меня остановить? – Тэён улыбается широко, ярко, но в то же время угрожающе.

Чонхо и бровью не ведет. Трет переносицу только устало и вздыхает.

– Я думал, вы все решили.

– А много ли ты знаешь?

– Достаточно.

– Как интересно. А мне расскажешь?

Мингю чувствует физическую потребность самоликвидироваться с территории спальни, потому что все это – не для его ушей. Не то чтобы его совсем это не касается, но не просто так Чонхо ни слова не сказал про Мина. Ведь правда: ни слова. За все это время.

– Кстати, как там ваш Тэён поживает? Нормально спит по ночам? – продолжают тем временем, и Чонхо впервые меняется в лице, а Мингю не выдерживает.

– Так, все. – Он встает с кровати. – Хватит. Давайте вот это, – машет рукой, – дозированно. Не хватало мне еще и в этом мире Тэёнов и Чонхо по углам растаскивать.

– Извините, – сразу же сдувается Тэён; накрывает ладонью глаза и тихо смеется, – простите. Просто я…

– Все нормально. Я понимаю. – Чонхо приподнимает уголки губ и тянет вперед руку в просящем жесте. Ему с настороженным видом протягивают бутылку, из которой тот сразу же отпивает.

Все трое молчат какое-то время. Мингю стоит со сложенными на груди руками, смотрит в окно. Дождь закончился. Чонхо – все еще здесь. Чонхо правда по-прежнему тут – сидит все на том же стуле, гладит кошку. Тоже смотрит в окно. Мингю кажется, что на мгновение их взгляды встречаются в отражении стекла.

Он не знает, как теперь быть дальше. Как жить с осознанием, что кому-то ради того, чтобы быть рядом с ним, пришлось отказаться от всего. «Самого важного», – сказал бы сам Мингю, но ему бы точно в ответ на это выдали тихое «дурак», потому что да, как он мог забыть.

Лучше синица в руках, чем журавль в небе, или как там говорят. У Чонхо в руках синиц было много. Вся его жизнь была соткана из их перьев. Но он решил ждать журавля. Ждать, а затем отправиться за ним самому. Мингю беззвучно смеется. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь он станет чьим-то журавлем.

– И что теперь делать? – тихо спрашивает Тэён; звучит невыносимо неуверенным.

– Жить, полагаю, – неловко предлагает Чонхо.

Тэён смеется. Хочет не то пальцем у виска покрутить, не то снова глаза ладонью потереть.

– Вы не поймите меня неправильно и все такое. Я бы и сам рад о таком хотя бы завтра спросить, но у нас появилось несколько проблем, которые неплохо бы решить сразу.

– Ты о чем?

– Как минимум о том, что в этом мире ты никто и звать тебя никак, – с серьезным видом выдает Тэён, и вроде бы это должно звучать до жути обидно, но Чонхо в ответ на эти слова только сам делает похожее лицо.

– О боже. – До Мингю внезапно доходит, и он начинает паниковать. – У него же ни документов, ничего. И денег нет. А что сказать мелкому? Господи, как быть с мелким?

– С документами разберемся, – Тэён достает телефон и быстро набирает кому-то сообщение, – знаю я одного человека, он может помочь.

– Это не тот ли персонаж, который тебе айди в школе подделывал, чтобы ты мог по барам шляться? – щурит глаза Мингю.

– Он самый.

И впервые в этой жизни Мингю рад, что Тэён гулял по барам, когда был несовершеннолетним. Хотя осуждать про себя не перестает.

– Если проблема с документами решаема, то я могу помочь с деньгами. – Чонхо тянет руку к своему рюкзаку. – Когда собрался уходить, то… В общем, я обналичил свою сберегательную книжку[9]. Ну, у всех такие есть. На учебу деньги в итоге так и не понадобились, поэтому… Вот. Здесь, правда, не все. Мне пришлось заплатить огромную сумму весьма сомнительным людям, чтобы мне помогли добраться до Кореи.

У Мингю лезут глаза на лоб, когда Чонхо кладет на рабочий стол несколько толстых пачек банкнот. Он понятия не имеет, сколько денег было изначально, но даже этим количеством можно полностью оплатить обучение в Ёнсе, которое стоит немало.

Тэён смотрит на пачки купюр тоже, а потом:

– Сейчас позвоню Санхёну и скажу, что мы сегодня гуляем.

– Тэён!

Мингю нехотя открывает глаза и сразу же закрывает, когда его слепит луч солнца из окна. Переворачивается на спину. А затем резко садится, когда вспоминает все, что было… Когда? Вчера? Несколько часов назад? Рука натыкается на что-то пушистое, и следом он слышит урчание, сразу же переводя взгляд вниз.

Кэнди редко спала с ним и Тэёном на кровати, предпочитая кресло, а сейчас тихо сопит, положив голову на руку Чонхо. Мингю готов заплакать от умиления, когда видит, что ее вытянутая лапа лежит точно на чужом подбородке. И он, признаться, почти делает это, но не от умиления уже, а от повторного осознания, что ему не снится ничего. Это – реальность. И Чонхо с его кошкой в обнимку – реальность тоже.

– Доброе утро, – слышит Мингю. На него смотрят сонно и бесконечно доверчиво. Словно не с ним ругались постоянно. Словно не с ним возникало столько недопониманий. Будто не его всегда было сложно понять настолько, что лучше сразу бросить это дело.

– Доброе. – Он убирает кошачью лапу с чужого лица. – Иди умывайся, по твоему рту топталась кошка.

– Если бы она там только топталась, – Чонхо садится и машинально чешет кошку за ухом, – судя по ощущениям, она мне в рот еще и насрала.

Мингю громко смеется.

– А нечего было столько пить вчера.

А ведь правда. Они выпили все соджу в холодильнике, а его было несколько бутылок. Потом, кажется, кто-то ходил в магазин за новым, но это точно был не Мингю, потому что он в этот момент говорил с Санхёном по телефону и нес какой-то бред. Вспомнив это, ему захотелось сгруппироваться на мгновение, ибо черт его знает, что он успел наболтать, но следом приходит спокойствие, ибо какая разница. Это же Санхён.

Он застает Тэёна на кухне за переливанием соджу в бутылку из-под воды. Глядя на его криво повязанный галстук, Мингю понимает, кто ходил в магазин за добавкой. А следом вспоминает, что ему вообще-то тоже на работу надо, более того – вчерашний день он удачно прогулял, и сегодня жди нагоняй. Хочется послать все к черту и просто остаться, но Мингю понимает, что не может.

Уходить из дома в этот раз странно. С одной стороны, тяжело, а с другой… тепло. Как в принципе может быть настолько тепло от мысли, что вот сейчас ты выйдешь за эти двери, потом калитку, пойдешь к метро, затем будешь работать до вечера?

Чонхо подпирает плечом стену, наблюдая за тем, как Мингю шнурует свои черные конверсы (единственная вольность, которую он может себе позволить во внешнем виде на работе) и молчит с какой-то едва ощутимой легкостью. Она ощущается во всех его действиях: во взглядах, поворотах головы, движениях рук. Мингю поднимает на Чонхо взгляд и понимает, почему ему тепло: он знает, что, когда вернется, Чонхо будет здесь, будет ждать его. И сам Чонхо знает тоже, что Мингю вернется.

И от этого тепло. От этого легко. Им обоим.

Жизнь никогда не была настолько правильной, как в тот момент, когда Чонхо говорит вслед: «Я буду здесь», а Мингю улыбается и отвечает: «Я знаю». Теперь уже неважно, идет дождь или нет. Неважно, ночь или утро. И какого цвета небо над головой. Чонхо будет здесь.

– Я передал твои письма. Не знаю, что ты написал Сонёлю, но я видел, как он сидел возле здания факультета с красными глазами и курил одну за одной, – слышит Мингю уже вечером, когда достает из пакета две упаковки ттокпокки навынос; вздрагивает ощутимо и едва не роняет палочки. – Извини, – запоздало спохватывается Чонхо, – я просто подумал, что ты бы захотел узнать.

– Да, захотел бы. – Мингю поворачивается к столу спиной, упирается в него руками. – У него ведь все хорошо, правда? Ну, не считая того, что я пошатнул его душевное равновесие потоками ненужных слов.

– Ненужных? – Ему в ответ смеются. – О, они были очень нужны. Даже необходимы. Да и ты бы не простил себе, если бы просто молча ушел, так ничего и не сказав. А сказать тебе всегда хочется очень много.

Мингю не может сдержать улыбки. Так вдруг волнующе осознавать, что больше не нужно прятаться. И даже если вдруг захочется – тебя все равно найдут.

– Я скучаю по ним. – Слова не срываются с языка без его спроса. Мингю дает им волю сам. Он теперь свободен. – Я ужасно по ним скучаю.

– Я знаю. – Чонхо встает напротив него. – Они по тебе тоже.

– Они… Они помнят меня? – решается спросить он, поднимая голову.

– Твой вопрос не лишен смысла, – соглашается Чонхо, – но неужели ты решил, что мы с тобой связаны настолько, что, исчезни из их памяти я, исчезнешь и ты?

– Всю романтику порушил, – притворно хмурится Мингю и слышит чужой смех.

– Они помнят тебя.

Он видит в чужих глазах грусть и неозвученное «Но не помнят меня» и отталкивается от стола, чтобы податься вперед и крепко обнять человека напротив.

– А еще, знаешь. Твое письмо я тоже нашел. Почти сразу. Но прочитать нашел в себе силы только спустя неделю.

Мингю благодарит господа, что Чонхо не видит его лица сейчас, потому что оно становится томатно-красным. Ткни пальцем – брызнет соком, блядь.

– «Спасибо за то, что вернул мне меня», – цитирует Чонхо строчки из письма, и Мингю готов завыть. – «Ты как-то сказал, что видишь меня, и теперь я, кажется, тоже могу. Обмен не был ошибкой – вся моя жизнь шла к этому моменту. Наверное, я только ради него и жил».

– Боже, прекрати, – не выдерживает Мингю. – Зачем ты это делаешь? Чтобы я стоял и краснел, как девица на выданье?

– А кому выдают? – подхватывает Чонхо и следом ойкает, потому что ему отвешивают подзатыльник. – Да ладно тебе, хорошее письмо было. Я аж слезу пустил.

– Ой, все. Вали обратно в свой мир, я подаю на развод.

– Тебе для этого сначала надо выйти за меня.

– Куда? На работу?

Чонхо откровенно ржет, да так сильно, что весь трясется, и Мингю не выдерживает, начиная смеяться следом. А потом просто упирается подбородком в чужое плечо и вздыхает.

– Кстати, раз уж зашел разговор о письмах… – осторожно начинает он. – Ты встретился с ней? С той… ну, девушкой. От которой ты еще при мне письмо получил.

Чонхо молчит, перебирает пальцами по его спине – будто клавиши пианино ищет. А потом отстраняется. Мингю испуганно глядит в его лицо, боясь увидеть раздражение, может безучастность, но Чонхо просто смотрит на него с легкостью во взгляде, будто бы вопрос и правда ничего в нем не задел. Ни единой струны.

– Да, встретился. Но не потому, что действительно хотел ее увидеть. – Он берет со стола палочки и начинает вертеть их в руках. – Я устал бегать от прошлого себя. Все-таки даже в нас с тобой есть что-то похожее. – Чонхо усмехается, поднимая взгляд. – Ты тогда спросил, почему я все держал в себе, не решившись рассказать правду.

– Ты боялся потерять.

– Незачем бояться потерять, когда терять уже нечего. Но дело даже не в этом. Просто я перестал бояться. А еще понял, что если отпускать, то отпускать нужно целиком и полностью – каждого человека в твоей жизни, каждое место. И она… – Чонхо нехотя кладет палочки обратно на стол; Мингю улыбается, потому что да, знает его привычку что-то тормошить в руках, если он нервничает. – Она, можно сказать, стала отправной точкой моего прощания со своим миром. Я рассказал ей обо всем: и о том времени, когда мы еще учились вместе, и о том, что я чувствовал. О том, как тяжело мне было, когда она уехала. И о тебе тоже рассказал.

– А что я? – мгновенно напрягается Мингю.

– Скажем так, – лицо Чонхо озаряет неожиданная улыбка, – она передавала тебе привет.

– О, ну раз так, – мгновенно находится он, – то тебе тут тоже Юбин привет передавала.

– Что?

– Долгая история.

– Которую тебе придется…

– …Рассказать, да, я знаю. – Мингю тоже улыбается. – Я расскажу тебе все, что захочешь.

Тэён возвращается позже обычного и даже дверью хлопает не так громко, как обычно это делает. Мингю, задремавший полусидя на кровати и даже забывший переодеться в домашнюю одежду, резко садится и трет глаза. Дверь в комнату приоткрывается, и в щель просовывается голова Тэёна с крайне заинтересованным выражением лица.

– Вы тут живы? Хорошо.

Чонхо, сидевший за ноутбуком, отчаянно закатывает глаза. Тэён просовывается в спальню целиком.

– В общем, как говорится, перед смертью не надышишься и бла-бла, поэтому. – Он открывает дверь полностью, и Мингю видит в коридоре мелкого Чонхо, который так отчаянно вцепился в лямку висящего на плече рюкзака, что того и гляди оторвет ее.

– Тэён, – угрожающе шипит Мингю.

– И не смотри так на меня, я его под нашим забором нашел. Под калиткой, точнее. Погуляли немного, я его ввел в курс дела, чтобы он от неожиданности на стены не начал кидаться.

Мингю откровенно паникует. Он не знал, что говорить Тэёну, когда тот объявился раньше времени вчера, он не знал, что говорить ему и потом, но сейчас все как-то совсем по-другому. У Мингю в голове даже этого ослиного «я не знаю» нет – там просто пустота, которая схлопывается с громким «бульк» и оставляет в кромешной темноте.

Если бы ему сказали, что когда-нибудь он станет свидетелем подобной дичи – два Чонхо в одной комнате, которые смотрят друг на друга так, словно увидели восстание мертвецов, и вовсе не в кино, – Мингю бы посмеялся и просто забыл. А теперь… Забудешь тут такое.

И единственный, кого веселит сложившаяся ситуация, – это Тэён. Стоит радостный и чуть ли не в ладоши хлопает. Мелкий все-таки переступает порог и кидает рюкзак на кресло. Мингю следит за каждым его действием, как чертова ящерица за мушкой на стекле, готовый в любой момент кинуться что-то делать, но кидаться не приходится, потому что пацан плюхается на кровать рядом с ним и корчит рожу.

– Только не говорите мне, что я таким же вырасту.

Тэёна все-таки рвет по шву, и он начинает ржать.

– А что тебя, собственно, не устраивает? – Чонхо разом забывает про свое замешательство.

– Ну, во‐первых, зачем тебе столько проколов в ушах? А эта одежда? И что с лицом? Сделай попроще.

Еще немного, и Тэёна придется отскребать от пола, честное слово. Мингю не выдерживает и швыряет в него тапок, который так кстати лежит на полу совсем рядом. Вопреки ожиданиям, Чонхо не начинает препираться (с самим собой – что за ирония), а просто сдавленно улыбается, переглядываясь с Мингю. А тому уже и тапками больше бросаться не хочется.

– А теперь нам надо решить, как вас различать. – Тэён все еще посмеивается.

– В смысле? А чего нас различать? Ты его видел? А меня? – Мелкий крайне возмущен.

– Я про имена. Будет неловко позвать одного Чонхо, а к тебе придет другой. Как тебе прозвище Печенька, а? Миленько, тебе как раз подходит.

Тут уже начинает смеяться Мингю, потому что беги, Тэён, беги.

– У меня так собаку вообще-то зовут. Ты реально думаешь, что я соглашусь с тем, что второго меня будут звать именем собаки? – Чонхо вздергивает брови, на что получает задумчивый взгляд того самого второго себя, который резко меняется в лице.

– Я передумал. Ты мне нравишься.

– Вот это охуеть облегчение.

– Фу при детях ругаться.

– А ты что, ребенок? Я в тринадцать уже с девочками целовался.

– Это больше не смешно, – тянет Тэён, – вы пиздец противные. Слишком высокая концентрация Чонхо на квадратный метр, я ухожу на кухню пить соджу. – И действительно уходит.

А Мингю идет следом, потому что правда. Слишком высокая, максимально просто.

За две недели успевает произойти столько всего и ничего одновременно. Это так непривычно – встречать каждый новый день, зная, что он будет безмятежным и тихим, будто ты сидишь на берегу озера где-то в глуши, но в то же время – ярким и динамичным, как чертов фестиваль Марди Гра. Жизнь становится яркой и наполненной, жизнь становится спокойной и размеренной. И все это – сразу и в одном месте. В одном месте, в одно время. С одними и теми же людьми.

Сеулом правит сезон дождей – он не прекращает топить столицу почти ни на секунду, но Мингю не против. Думает иногда, что начал любить этот некогда ненавистный ему дождь. С него все началось, на нем все и закончилось. Но закончилось ли?

Чонхо, совершенно не привыкший заваривать кофе в кружке, в очередной раз просыпает молотые зерна на пол и обреченно вздыхает, а Мингю гаденько смеется, на что получает возмущенный взгляд.

Нет, не закончилось. Только началось.

И чувствовать себя счастливым так странно. Мингю не помнил, что это такое. Черт возьми, кажется, он даже не знал, каково это – быть счастливым настолько, что пропадает и желание думать о том, что будет завтра, и страхи все, которые до этого делили тебя между собой, и сомнения. Все пропадает. Остается только здесь и сейчас – каждая чертова секунда.

Небо над ними голубое, но Мингю все равно кажется, что порой оно становится сиреневым. Они больше не выгуливают Куки каждый вечер вместе, но зато теперь у них есть Кэнди, которая на коленях Чонхо полюбила спать больше, чем на кресле. Они больше не ставят будильник на час ночи, но зато теперь ставят на семь утра, потому что Мингю нужно на работу, а Чонхо – всегда делает им кофе, а потом провожает до самой калитки. От чужих волос больше не пахнет миндалем, потому что теперь Чонхо пользуется другим шампунем, но Мингю готов поклясться, что до сих пор чувствует этот сладкий запах, который он уже никогда в жизни не забудет.

Иногда он вспоминает. Вспоминает другого Тэёна, Юбина. Сонёля вспоминает. И даже мать Чонхо и Дасом. И каждый раз от этого колет за сердцем, потому что боже. Мингю бы не хотел, чтобы они его забывали. И пусть для них он – лишь размытая картинка среди тысяч других, пусть когда-нибудь воспоминания о нем поблекнут и станут черно-белыми, он бы хотел, чтобы его помнили до самого конца. Ему хочется жить в памяти других.

Чонхо больше не живет. От него совсем ничего не осталось в том месте, что он называл своим домом. Каждый человек, который был ему родным, теперь даже не знает его имени. Чонхо умер для них. Он для них никогда и не существовал.

Мингю хочет чувствовать себя виноватым, но не может – знает, что ему не позволят. Чонхо не позволит ему чувствовать себя виноватым. Мингю хочет все исправить, но не может – знает, что ему не дадут. Скажут, что нельзя исправить то, что и так до абсурдности правильно. И, наверное, да. Все, что происходит, – правильно.

И пусть Чонхо больше не существует в другом мире. Зато теперь он существует в этом.

– Куда мы?

– Увидишь. – Мингю немного нервничает, но старается выглядеть спокойным.

Чонхо больше не спрашивает. Ни когда они выходят из метро на уже такой родной станции, ни когда садятся на автобус. Ни когда заходят на кладбище. Они идут минут пять – не больше, – но за это время Мингю успевает миллион раз испугаться и еще больше раз захотеть повернуть обратно к выходу. Но они доходят до поворота, поднимаются на небольшой постамент и останавливаются возле скамейки, за которой впереди и по бокам значатся десятки имен. Три из которых для Мингю родные до боли.

Он выдыхает. Чонхо молчит.

Мингю огибает скамейки, делает несколько шагов вперед и останавливается точно перед табличкой с именем матери, за которым хранится ее прах. Медленно меняет цветы в прикрепленной к мрамору вазе и вздыхает еще раз. Бросает взгляд на имя отца, затем – бабушки. И закрывает глаза.

– Я, как обычно, не знаю, с чего начать. – Он усмехается. – Наверное, стоит сначала сказать «здравствуйте». Это я, Мингю. Простите, что давно вас не навещал. Но сегодня я пришел не один. Это Чонхо. – Он бросает нерешительный взгляд вбок, не может пока найти в себе сил обернуться и заглянуть в чужие глаза. – Я пришел сказать вам, что у меня все хорошо. Я больше не один. Теперь Чонхо рядом со мной. И все правда хорошо. Я очень хотел, чтобы вы знали это.

Мингю глубоко вздыхает и оглядывается. Чонхо стоит на пару шагов позади и смотрит на него совсем по-другому. А ведь казалось, что новых, неизвестных ему эмоций Мингю в этих глазах уже не увидит. Наверное, даже это не предел. Наверное, он до самого конца жизни будет заново узнавать этого человека. Будто они знакомятся снова и снова каждый день.

Чонхо ровняется с ним, не отводя взгляда, а затем смотрит на имена на табличках – на каждое по очереди. И говорит тихое «здравствуйте». Мингю поджимает губы, едва сдерживая слезы, когда Чонхо делает глубокий поклон, а затем кладет руку на его плечо. Он не слышит «Я рядом», но чувствует эти слова сильнее, чем когда-либо.

Чонхо рядом. Теперь уже навсегда.

После кладбища они едут на мост Шелкопряда. Играют в потемках с кроликами, которых этим августом будто бы в три раза больше, чем обычно, и они скачут вокруг них, то и дело подбираясь к ногам, чтобы обнюхать. Чонхо хватает одного на руки, и тот обиженно дрыгает лапами, а он – смеется и усаживает его себе на колени. А затем долго-долго отряхивает штаны, на которых теперь не только кошачья шерсть, но и кроличья.

Мост встречает их переливами всех цветов радуги. Каждый цвет сменяет новый через несколько секунд, и когда очередь доходит до фиолетового, у Мингю начинает кружиться голова. Они стоят плечо к плечу у перил и смотрят вдаль – как когда-то давно, под проливным дождем, едва скрываемые куполом зонта. Почти год назад.

– Я не вижу башню, – удивленно говорит Чонхо.

– Да. Ее больше не видно. – Мингю улыбается. – Там дома построили, видишь? Они ее загородили.

– И все-таки немного видно, если присмотреться.

Какая разница, думает он. Дело никогда не было в башне. Место становится важным не из-за того, что тебя окружает. Место становится родным из-за чувств внутри, ощущений, которые ты испытываешь, находясь здесь. Ты сам наполняешь все вокруг смыслом – он всегда идет изнутри. И если ты оставил где-то часть своего сердца, если ты продолжаешь возвращаться сюда, чтобы вновь заполнить легкие этим воздухом, если ты снова стоишь здесь, а внутри раз за разом вспыхивают такие далекие, но все равно запредельно близкие чувства – дело не в месте. Дело в тебе.

А место – оно лишь холст, на котором твои эмоции рисуют картину твоего личного счастья. И чего-то незыблемого, чему еще не придумали названия. Мингю придумывать не нужно. Он и так знает.

Когда они возвращаются в парк, небо над ними застилает лаванда.

Одним воскресным утром Тэён врывается в дом чертовым вихрем. Сдергивает с Мингю одеяло по старой привычке, не задумываясь, что тот может быть раздет, хотя, если судить по лицу Тэёна, его уже ничего не смутит. Он вообще выглядит немного пьяным, если честно. Мингю сразу понимает, почему тот вчера вечером домой не пришел: поди опять с Санхёном бухал всю ночь.

– У нас гости! – орет Тэён.

– Какие, к черту, гости? – Мингю трет глаза. – Времени семь утра, побойся бога.

– Особенные гости! – Его даже не слушают. – Надевайте штаны и марш на веранду! Не пожалеете! – Тэён уносится из комнаты таким же вихрем.

– Я уже три недели живу с ним в одном доме и, знаешь, – бурчит Чонхо из-под одеяла, – подумываю купить отдельную квартиру. Или выпнуть его обратно в свою.

Мингю сонно смеется.

Через десять минут, за которые он успевает только умыться и джинсы надеть (но никак не кофе выпить – это ужасно), Мингю выходит на веранду босиком, почесывая затылок. Видит у перил веранды Тэёна и какую-то незнакомую девушку. Мингю оглядывает ее с ног до головы: в стильных дорогущих кедах, кожаной куртке нараспашку и с темно-фиолетовой помадой на губах. Симпатичная, но выглядит почему-то подозрительно. Хотя улыбается довольно приятно. Они стоят с Тэёном рядом и курят, что-то негромко обсуждая.

– Хэй. – Мингю машет им.

– Наконец-то! – Тэён аж обе руки поднимает вверх, роняя сигаретный пепел себе на волосы.

– Тебе, малой, неплохо бы пойти проспаться и протрезветь, честное слово, – фыркает Мингю.

– А у вас что, шведская семья? – спрашивает незнакомка, издавая смешок.

– Ничего подобного, – огрызается Тэён, – у меня с ними ничего общего, – и вздергивает нос.

– Ути боже, – Мингю подходит к нему и тянет за щеку, – а вчера ты по-другому говорил.

Тэён уворачивается и дуется. Такой смешной, когда пьяный.

– Это Пак Соён. – Он указывает на девушку.

– Даров. – Та машет рукой, меж наманикюренных пальцев которой зажата скуренная почти впритык сигарета. – Можно просто нуна.

– Она нам документы подогнала, – объясняет Тэён.

– А, так ты та самая таинственная незнакомка, благодаря которой этот обалдуй начал спиваться еще в школьные годы? – сразу же понимает Мингю.

– Ничего я не спивался.

– Да, это я, будем знакомы. – Соён жмет ему руку. – Знаете, мне до сих пор до ужаса интересно, зачем вам понадобилось столько документов, да еще и на одного человека, но Тэён так и не раскололся. А я надеялась, что после трех баров за ночь у него развяжется язык.

– Теперь ясно, где он шатался всю ночь. – Мингю тянется к чужой пачке сигарет, чтобы закурить. – Сколько мы тебе должны?

– Нисколько. – Соён жмет плечами. – Да, это было сложно, о-о-очень сложно, но за мной был должок.

– Что за должок, осмелюсь спросить?

– Скажем так, – она загадочно улыбается, – у всех свои секреты.

Входная дверь открывается, и на веранду выходит Чонхо – откровенно нехотя. Мингю может его понять – столько знакомств за такой короткий срок для любого станет перебором. Лучше всего с Санхёном прошло пару недель назад: никаких многозначительных вопросов или взглядов исподтишка, лишь обычные разговоры ни о чем и обо всем одновременно. Санхён всегда знает, когда можно спрашивать, а когда нельзя; предпочитает, чтобы ему сами все рассказали, нежели давить, как порой делает Тэён. Иногда Мингю думает, что Санхён – самый взрослый из них. А ведь на самом деле младше на год, черт возьми.

Чонхо замирает на пороге и вроде бы хочет провалиться обратно в дверной проем, чем удивляет Мингю, который забывает про неприкуренную сигарету во рту. Они схлестываются взглядами на долгие несколько секунд, и все, что Мингю видит в чужих глазах, – это чертовы испуг и замешательство.

– А вот и герой дня. – Тэён забрасывает Чонхо руку на плечо и тянет на веранду. – Или утра, – задумывается он, – не важно. А теперь давай, поклонись и скажи «спасибо». – Тэён кладет пятерню на чужой затылок и толкает вниз, заставляя Чонхо сделать легкий поклон.

– В чем дело? – решается спросить тот.

– Документики, – поясняет Соён и протягивает небольшой пакет, из которого торчит толстая папка, – или тебе уже не надо?

– Надо. – Чонхо робко принимает пакет, не решаясь поднять взгляд. – Спасибо.

– Пожалуйста, – легко отзывается Соён и тушит бычок о пепельницу. – Ладно, ребята, пойду я. Удачи вам. Тэён, – она оборачивается, – не пропадай, звони. Всегда рада тебя видеть.

– Позвоню обязательно, – с жаром заверяет ее Тэён, – до встречи!

Соён не спеша идет по дорожке, после отворяет калитку, исчезает за ней. Чонхо все это время не сводит с нее взгляда. Мингю – не может перестать строить про себя причинно-следственные связи.

– Все, я спать, – зевает Тэён, – не будите до завтрашнего утра.

– Спасибо, – спохватывается Чонхо.

– Ну, я же говорил, что проблема с документами решаема. И, кстати, ты уж прости мне пару вольностей.

Чонхо вопросительно приподнимает брови.

– Ой, поймешь, когда документы увидишь. Все, спокойной ночи. Или утра, черт его разберет уже.

Тэён уходит, и они остаются на веранде вдвоем. Мингю все-таки закуривает, упершись тяжелым взглядом в стену дома. И он вгрызается им в обветшалое дерево целую минуту, прежде чем решается спросить вслух:

– Ну и что это было?

– Что именно?

Мингю смотрит на Чонхо как на последнего идиота, всем своим видом говоря: «Неужели ты думаешь, что я слепой». Тот прячет взгляд, начинает шелестеть пакетом в своих руках, мнется как только может. Это начинает раздражать.

– Помнишь, ты говорил, что наши миры связаны? – неуверенно спрашивает Чонхо.

– Помню, – кивает он.

– Так вот. Ты был прав. На все двести процентов.

– Что ты хочешь этим… – Мингю обрывает себя на полуслове, смотрит на взволнованного Чонхо, затем на калитку, сигарету в своих руках; пепел падает на пол веранды у его ног. И где-то тут до него доходит. – Это была она? Та девушка? Из твоего прошлого?

Вместо того чтобы ответить, Чонхо только смазанно кивает. Мингю криво усмехается.

– Так себе у тебя вкус, конечно.

– Ты сейчас не только про нее вообще-то.

– Я и говорю: так себе.

Напряжение резко сходит на нет, потому что Чонхо тихо смеется себе под нос. Они вместе возвращаются в дом и больше не поднимают этот разговор. Потому что если Чонхо сказал, что давно отпустил и забыл, то так оно и есть, а Мингю просто все равно на все остальное. А схожесть миров? А схожесть миров уже давно пошла к черту.

Она давно пошла к черту, но Мингю все равно не может не обнять Чонхо крепко-крепко, когда дверь в спальню закрывается. Не может не сжать его в своих руках до того сильно, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. И в который раз откровенно охуеть от мысли, что господи, как же так, неужели все это правда, неужели это действительно происходит в реальности – то, что он в любой момент может это сделать. Может обнять и стоять вот так сколько угодно, потому что да – Чонхо никогда не отстраняется первым, если Мингю сам обнял его. От этой мысли сносит крышу в который раз за последние три недели.

– Спасибо, – шепчет он.

– Это тебе спасибо.

Чонхо не спрашивает, за что ему говорят спасибо. Мингю – тоже.

Просто они оба знают.

– Ли? Тэён на серьезных щах присобачил мне такую фамилию? – слышит Мингю спустя пару минут и начинает громко смеяться. – Какого хера ты ржешь?!

– Да расслабься, это же логично, у нас уже есть один Пак Чонхо, – поясняет он с вроде бы с серьезным лицом, но потом раскалывается напополам, потому что, блядь, это слишком смешно.

– Но почему Ли? – возмущается Чонхо.

– Хочешь Хан? И ходить с фамилией Тэёна?

– Не хочу я Хан! Я хочу свое!

– Ну, извини. Тут либо мое, либо ничье, – пожимает плечами Мингю, а Чонхо, кажется, расслабляется.

– Как будто мы женаты, – улыбается он угрожающе.

– Да ни за что в жизни, дебил.

– Когда-нибудь я верну себе свою фамилию, – заверяет его Чонхо, – и у тебя будет такая же.

– Пошел на хуй! – мгновенно паникует Мингю.

Мингю, задремавший за рабочим столом над открытым конспектом, резко подскакивает, когда слышит крик. Не успевает ни в ситуации сориентироваться, ни проснуться до конца – просто срывается с места на автомате и бежит в другую комнату. Ничего не успевает, правда. Потому что оно уже на уровне рефлексов.

Тэён мечется по дивану, как припадочный, рвет руками одеяло и давит в себе все новые и новые вопли. Мингю бросается вперед, хватает за обе руки, накрывает собою и давит сверху как только может. Не больно, но с усилием – так, чтобы Тэён почувствовал, что рядом кто-то есть. Стиснутые за запястья руки сжимаются в кулаки; чужое тело обмякает на пару секунд, но затем Тэён зачинает снова брыкаться и выкрикивать что-то несвязное. Мингю впадает в панику сам и отпускает одну руку, чтобы после зажать Тэёну рот.

С последнего приступа прошло чуть больше трех недель. На какой-то момент он искренне надеялся, что они прекратились насовсем, но. Но.

Затишье перед бурей.

Тэён изворачивается и кусает Мингю за пальцы, и тот едва не начинает орать сам. А потом его опрокидывают на спину и вжимают в диван – так же, как сам Мингю делал парой мгновений назад. У Тэёна глаза – бешеные. Черные-черные. И будто бы не ему принадлежат.

– Тэён, – у Мингю дрожит голос, – все хорошо, все порядке. Ты слышишь меня?

Тэён не слышит. Он так сильно стискивает пальцами чужие плечи, что Мингю едва не задыхается от боли, но из последних сил пытается вывернуться и хотя бы втащить этому идиоту по затылку, чтобы проснулся наконец, но ничего не выходит.

– Тэён, – снова зовет он, – все в порядке! – повышает голос Мингю, не выдерживая.

А в глазах напротив вдоль радужки чернильным: «Ничего не в порядке». А потом Тэён дергается вперед – резко, бесконтрольно – и тянет его на себя. Мингю ничего не успевает понять, потому что все резко пропадает, а следом за этим он видит Чонхо, который держит Тэёна поперек, а после рывком прижимает того к спинке дивана. На чужом лице нет ни злости, ни желания втащить по самое не балуйся – там необъяснимый испуг и что-то еще, что Мингю еще не успевает распознать. Чонхо наваливается вперед, обхватывая Тэёна за шею, и жмет куда-то на сонную артерию, и тот обмякает через несколько секунд, заваливается набок, и его подхватывает встрепенувшийся Мингю.

Они сидят в тишине слишком долго. Тэён шумно дышит и то и дело дергается во сне. Мингю ничего не может с собой поделать – обнимает его крепче и жмурит глаза, когда понимает, что их предательски жжет. Следом за этим по щеке бежит слеза, оставляя за собой горячий след.

– Давно это? – Голос Чонхо хрипит.

– Как я вернулся. – Мингю боится поднять взгляд. – Прости.

– За что?

– А то ты не понимаешь.

Он чувствует, как его несильно сжимают за запястье.

– Наверное, если бы не ты, он бы вообще с ума сошел. Все в порядке. – Чонхо смотрит на Тэёна. – Отчасти это моя вина. Надо было с ним сразу поговорить.

– Поговорить о чем?

– О… – Чонхо замолкает на пару секунд, а потом многозначительно заканчивает: – О Мине.

Мингю горько усмехается и склоняет голову, упираясь носом в чужую шею. Вслушивается в дыхание Тэёна, которое неровное совсем, рваное. Даже во сне. И где-то здесь он понимает, почему тот все еще не вернулся в свою квартиру. Тэёну страшно быть одному. Страшно, что однажды он не сможет спасти себя сам.

– А тебе есть что сказать? – Мингю упирается взглядом в чужие руки, сжатые в кулаки.

– Не знаю. Может, и есть. Я просто… Я не знаю. – Чонхо растерян, Чонхо потерян, он выглядит откровенно пришибленным. – Мы почти не говорили обо всей этой ситуации, понимаешь? Не в моих правилах выпытывать что-то, ты и так это знаешь. Но пока Мин был здесь… что-то произошло. И это «что-то» повлияло и на него, и на Тэёна. Вот только… – Чонхо не решается продолжить.

– Вот только что?

– Кажется, плохо оно повлияло только на Тэёна. Потому что Мин будто бы стал другим человеком. В самом хорошем смысле. Я думал… Думал, все в порядке, честно. Я теперь… Черт его знает, что мне думать теперь.

Тэён резко вздыхает во сне и обвивает руки вокруг Мингю, на что тот сам крепче прижимает его к себе, на момент забыв, что Чонхо все видит. Но Чонхо не говорит ничего. Смотрит только задумчиво, и в потемках его глаза кажутся совсем черными.

– Я поговорю с ним завтра.

– Ты думаешь, это поможет?

– Я готов попытаться, – твердо говорит Чонхо и поднимается с дивана, идет к выходу, но останавливается на пороге. – Торопить не буду, но… Не задерживайся здесь до утра.

И он действительно делает это. Чонхо с Тэёном так долго сидят на кухне на следующий день, что Мингю начинает думать, что второй решил прогулять работу, но тот все-таки выходит в коридор спустя полчаса с потерянным лицом, а затем молча надевает ботинки. Уходит. А Мингю вдруг кажется, что уже ничто не будет как прежде.

И он оказывается прав. Но не совсем так, как думал. Потому что спустя неделю он неожиданно обнаруживает, что Тэён с Чонхо становятся чертовыми лучшими друзьями: они пьют соджу вдвоем на кухне, пока Мингю копирует аквалангистов, ныряя в конспекты, ибо сентябрь уже, занятия, все такое, они вместе уходят куда-то на весь день, когда случаются выходные, они вместе сидят перед плазменным телевизором, который Чонхо купил на свои деньги, и режутся в приставку, которую Чонхо купил тоже. Где-то здесь Мингю бы, может, и возмутился, мол, что за бесполезная трата денег, а потом начал бы ревновать, но речь все-таки о Мингю идет, поэтому он лишь лениво наблюдает за чужими макушками в гостиной, а после возвращается к конспектам, ибо.

Ибо все лучше, чем быть свидетелем ночных истерик Тэёна, которые больше почему-то не повторяются. Потому что все лучше, чем видеть виноватого Чонхо, который на себе эту вину аж из другого мира притащил, но теперь выглядит просто… как Чонхо. Иногда Мингю думает, о чем эти двое говорили тогда на кухне. Но затем понимает, что, если ему до сих пор прямо не рассказали об этом, значит, еще не время. Значит, нужно подождать.

Мингю доверяет: и Чонхо, и Тэёну. И если сейчас все хорошо, ему не на что жаловаться.

Чонхо настолько виртуозно вписывается в его, Мингю, жизнь, что тот даже взглядом моргнуть не успевает. И если бы речь только о жизни шла. Чонхо вписывается в этот мир. Дополняет его собою настолько, что даже мысли не остается о том, а как все было раньше. А как было без него.

Чонхо находит подход к Тэёну. Чонхо находит подход ко второму себе. Однажды Мингю застает их в гостиной за тем, что Чонхо треплет голову мелкому, ввинчивая кулак в его макушку, и это предельно смешно выглядит со стороны, правда, это уморительно, но сам Мингю застывает в таком удивлении, что чуть стакан с колой не роняет.

Если бы кто-то сказал, что Чонхо родом из совсем другого мира, Мингю бы не поверил. Потому что чувство такое, словно он всегда был здесь, среди них.

И однажды Чонхо говорит:

– Он не может без него.

Мингю ориентируется в ситуации не сразу. Сонно перехватывает сигарету рукой и ежится: на улице уже прохладно поздними вечерами, октябрь все-таки.

– Он не может без него, – повторяет Чонхо, и Мингю понимает. – Вот только кого-то эти чувства лечат, а кого-то загоняют в гроб.

Он молчит. Осознает, где чья роль. У кого крылья, а у кого – лопата. Мингю затягивается и опускает голову, упираясь взглядом в половицы веранды.

– Все в порядке, – заверяет Чонхо следом, – с Тэёном все будет хорошо. Я клянусь. Что бы ни произошло, у него будешь ты. – Он улыбается. – Знаешь, кто бы мог подумать.

– О чем?

– Ты столько раз пытался вдолбить мне мысль о том, что если ты сломан, то чинить других не в силах, но в итоге… Ты же понимаешь? Неважно, насколько сильно сломан ты сам, – если рядом кто-то такой же поломанный и этот кто-то для тебя важен как никто, тебе будет плевать на собственные надломы. Тебе будет плевать, потому что ты кинешься залечивать чужие раны. Сам того не осознавая. – Чонхо берется руками за перила, раскачивается немного, а затем перевешивается вперед, чтобы заглянуть наверх. – И я ведь сейчас даже не о Тэёне говорю. Ты можешь отрицать сколько угодно, можешь сколько угодно говорить, что ты сраный сухарь и все такое, но… Мингю, – он косит на него взгляд, – ты бросился меня спасать сразу, как только увидел.

– Я не… – Он не договаривает.

Вспоминает вдруг: как пошел в университет вместо Мина, потому что Чонхо переживал, что у того будут проблемы; как помирил всю их компанию, потому что, как он думал, его попросту бесила вся эта ситуация; как продолжал писать матери Мина смски, потому что та волновалась, а Чонхо это знал; как поехал в тот загородный дом; как говорил Чонхо, что он должен увидеться с матерью. Как раз за разом повторял ему, что он не один, что он нужен, необходим, любим.

– Из меня дерьмовый спасатель, – все же говорит Мингю.

– Но все же. Столько лет тебе казалось, что ты мертв внутри, но на самом деле, – Чонхо приближается к нему, кладет руку на его грудь, – на самом деле внутри тебя куда больше, чем во многих других. Ты живой. Всегда был.

Мингю думает, что пиздец. Нет, правда: пиздец. Тлеющая сигарета обжигает пальцы, и он отбрасывает ее в сторону их крошечного сада. Не может оторвать взгляда от Чонхо. Смотрит во все глаза и думает, что как же так?

Как так: думал, что умер внутри миллионы лет назад, что прогнил до основания, что его прах давно ветер унес, а теперь кто-то стоит перед ним, светит своими яркими глазами и говорит, что – живой. Всегда был. Просто Мингю – дурак. Может. Может, и вправду дурак. Какая разница, был ли он жив раньше, – самое главное, что сейчас он живее, чем все семь миллиардов людей на планете, вместе взятые, если судить по ощущениям.

– В своем письме ты сказал мне, «спасибо за то, что вернул мне меня», помнишь? – Чонхо обнимает его, прижимается щекой к виску. – Я хочу сказать тебе то же самое. Спасибо. Спасибо за то, что напомнил мне, каково это – быть собой. Спасибо за то, что вернул мне меня, хён.

Где-то здесь Мингю рвет по швам. Он дергает Чонхо на себя и обнимает. Падает в эти объятия, как чертов самоубийца, прыгнувший в пропасть с самого высокого небоскреба на планете, забыв парашют за земле, с разбега ныряет в толщу воды без дна, послав к черту акваланг. Растворяется в ком-то другом и будто бы хочет исчезнуть, но это же невозможно, потому что – Чонхо.

Умри Мингю тысячу раз, его все равно вытянут, его все равно найдут, его вытащат на поверхность, и он будет жить. Он вздохнет лихорадочно, он вздохнет припадочно, и первое, что он увидит, – его лицо.

Они сидят на скамейке до самого утра. Кутаются в один плед, как два дурака, смотря на звезды, которых мало, так мало на небе над столицей, но Мингю все равно, потому что у него внутри ярче, чем в любом уголке Вселенной. Они обнимаются, греют руки друг друга свои дыханием, смеются.

Мингю уже не помнит. Правда – не помнит. Как было раньше. Насколько больно было, как хотелось сделать шаг вперед, стоя на парапете на крыше больницы, как хотелось выдрать свои вены, нависая над раковиной на кухне, как хотелось проломить череп любому, кто осмелился сказать, что «все будет хорошо». Мингю не помнит. Ничего. У него есть только здесь и сейчас. У него есть только Чонхо и это бесконечное тепло внутри, которому он верит, господи, он верит.

Верит.

Мингю не знает, сколько времени. Он видит рваные лоскутки сиреневого на небе. Рассвет. Шевелится немного, чтобы достать руки из пледа и найти сигареты на скамейке сбоку, но замирает, когда Чонхо мычит. Он поворачивает голову и видит, что тот не дремлет – сидит запрокинув голову. Смотрит на небо, которое с каждой секундой все быстрее теряет краски рассвета. Становится привычно голубым. Мингю закуривает и тоже смотрит. Спустя пару минут солнце застилает лучами небо, взрывается буквально, забирает себе сиреневое до следующего вечера. Он выдыхает дым и прикрывает глаза.

– Голубое, – слышит Мингю и поворачивает голову вбок.

– Что?

– Небо.

– А каким еще оно должно быть?

Он не выдерживает и улыбается, потому что помнит, боже, он помнит, как когда-то давно Чонхо спросил у него нечто подобное. В их первую встречу.

– Не знаю, может, сиреневым? – подхватывает Чонхо, глядя на него.

– Звучит странно, – улыбается Мингю, – но я бы посмотрел.

– Ты уже видел, – шепчут ему в ответ.

– Видел. Оно красивое. Но, знаешь, сейчас я думаю, что без разницы, какого цвета небо над нами. – Мингю роняет едва раскуренную сигарету на землю. – Мне уже нет дела до него. – Он тянется вперед, чтобы упереться своим лбом в чужое плечо.

Мингю чувствует, что Чонхо улыбается.

– Почему?

– Потому что мое небо – это ты.

– Я хотел сказать то же самое.

Эпилог

Мингю сидит над открытой коробкой уже полчаса, так и не начав ее разбирать; едва он тянет руки к содержимому, как сразу же опускает их, устремляя взгляд в окно, под которым сидит. То ли дело в четырнадцатом этаже, то ли солнце в этой квартире и правда светит ярче. Оно таким назойливым стало последние две недели – будто пытается помочь Сеулу оправиться от сезона дождей. Мингю прикладывает ко лбу ладонь и думает, что завтра первым делом нужно будет купить жалюзи.

– Она опрокинула горшок с цветком, – слышится разочарованное позади.

Чонхо стоит в дверном проеме гостиной с Кэнди на руках; на белых кошачьих лапах виднеется земля, в зубах – клочок зеленого листка. Мингю хмыкает, ногой отодвигая от себя коробку, и тянет вперед руки.

– Наверное, ей не понравилось, что мы переехали, не спросив у нее разрешения.

Ему вручают чумазую кошку и, пока он отряхивает ее лапы и отбирает то, что осталось от фикуса, выразительно смотрят на коробку, которую Мингю уже давно должен был разобрать. Он на нее, если честно, смотрит тоже, но ничего не говорит. Кэнди извивается в его руках и выскальзывает на свободу; обиженно вздернув хвост, убегает в коридор. Мингю по привычке елозит ладонями по черным джинсам, скатывая оставшуюся на них белую шерсть.

– Хочешь, я разберу? – предлагает Чонхо.

– Лучше займись своей одеждой. – Мингю поднимается с пола и открывает другую коробку – ту, в которой сложена посуда. – Потому что свою я уже повесил в шкаф. Если завтра в шесть утра опять будешь топать по комнате в поисках белой рубашки, на работу пойдешь в пижаме.

– Ты ведь знаешь, что я могу, – улыбаются ему.

– Знаю, – соглашается Мингю, – но Тэён сразу же тебя выпроводит.

Чонхо бубнит что-то в ответ, но послушно уходит, снова оставляя его одного. Он распаковывает посуду, столовые приборы, не без труда устанавливает на кухонную стойку кофемашину, которая заняла целую коробку. Думает, что лучше бы они еще пару дней подождали, пока оставшуюся мебель не привезут, но жить и дальше в доме Санхёна Мингю уже просто не мог. И пускай это всего лишь дурацкие два дня.

У него с таким трудом получилось выбить этот договор на аренду, что грех было не уцепиться за подобную возможность. Да, пришлось самим покупать половину мебели, да, стоимость аренды за три года вышла баснословной, но Мингю пока не готов иметь собственную квартиру. Тэён назвал их дураками, аргументируя данный выпад тем, что «чонсэ[10] – это уже прошлый век, сейчас все предпочитают либо сразу покупать свое жилье, либо платить помесячную аренду», а Мингю просто нравится мысль, что он не привязан ни к какому месту. Что спустя три года он получит все деньги обратно и сможет с чистой совестью отправиться куда-нибудь еще.

Мингю просто нравится мысль, что он привязан не к месту, а к человеку.

Тэён же, пробухтев целую неделю, оплатил почти треть аренды, потому что, сколько бы денег ни притащил с собой Чонхо, этого все равно не хватало на ту квартиру, которая понравилась им обоим. На вопрос, не идиот ли он, Тэён ответил, что делает заначку на будущее. И заявил, что оставит какие-то свои вещи в гостевой комнате, с чем, конечно же, никто и не подумал спорить.

Чонхо разбирает свою одежду, но Мингю все равно приходится делать все по-новому. Когда он вешает обратно в шкаф уже третью толстовку, болтающуюся на вешалке наизнанку, его начинает распирать от смеха. За последний год он так привык к тому, что Чонхо совершенный неряха в некоторых вопросах, что уже забывает ругаться – просто на автомате делает следом так, как надо. Зато за этот год Чонхо научился готовить, в то время как высший кулинарный шедевр Мингю по-прежнему переваренные макароны.

– Санхён написал, – говорят Мингю, когда он заходит обратно в гостиную, – спросил, когда завезти… оставшееся.

Он какое-то время наблюдает за тем, как Чонхо усердно устанавливает на одно из окон подвесную лежанку для Кэнди, а затем нервно жмет плечами. Они решили забрать с собой зеркало – «на всякий случай», как сказал Чонхо. Какой такой «всякий», Мингю решил не уточнять. Предпочитает думать, что таким образом они заметают следы своих преступлений.

Солнце сместилось вбок и больше не бьет по глазам; он подходит к окну, возле которого все еще возится Чонхо, и в сотый раз поражается виду. Только ради него стоило арендовать эту квартиру. Если присмотреться, отсюда даже видно тот самый парк с кроликами, за которым прячется мост Шелкопряда. Мингю улыбается. Быть может, они выбрали это место отнюдь не из-за вида.

Столько времени уже прошло. Столько всего увидено, пережито, испытано. Меняется совершенно все, но все же что-то остается неизменным. И Мингю верит, что таким оно будет и впредь – близким, родным и настолько настоящим, что он, наверное, и через десять лет не сможет свыкнуться. Свыкнуться с тем, что даже для таких, как он, мир хранит свой уголок неба.

– Что? – неловко спрашивает Чонхо, ловя на себе его пристальный взгляд.

– Ничего, – жмет плечами Мингю, сдавленно улыбаясь, и, наклонившись, поднимает с пола Кэнди, которая уже минуту терлась о его ноги. Сажает кошку на лежанку, а та – смешно пучит глаза, не ожидавшая настолько резкой смены обстановки.

– Ей не нравится, – расстраивается Чонхо.

– Мне иногда кажется, что ты за нее переживаешь больше, чем за того же Тэёна. – Мингю издает ироничный смешок.

– Неправда!

Столько времени уже прошло, действительно. Мингю успешно завершил свое обучение в университете и получил диплом, Чонхо около полугода работает вместе с Тэёном, которого тот протащил в свою фирму буквально по блату и сделал своим помощником. У мелкого родилась сестра, которую, конечно же, назвали Дасом, а Санхён уже несколько месяцев встречается с Юбин, с которой Мингю когда-то волей случая продолжил общение, а однажды позвал выпить вместе с ними. И кто бы мог подумать, кто бы мог.

Жизнь, несмотря ни на что, действительно продолжается.

Через два дня, когда они заканчивают обустраивать квартиру, Тэён заставляет Чонхо задержаться на работе, прислав Мингю в каток короткое «Я его похитил, ищи нас в Гондурасе», а часов в восемь они приходят оба и приводят с собой еще троих, и все они – громыхают пакетами. Мингю, не ожидавший такой подлянки, только и успевает, что задвинуть последнюю не разобранную коробку под стол, а затем уходит доставать бокалы и тарелки.

Что Юбин, что Соён, которую после того случая с документами Тэён стал слишком часто по пятницам уводить кутить на Хондэ, довольно быстро влились в их компанию, но ни первая, ни вторая все еще не знают, кто такой Чонхо. Все еще не в курсе, что в их мире Чонхо, вообще-то, целых двое. И Мингю даже не уверен, что когда-нибудь будет в принципе готов с ними этим поделиться.

Он не планировал как-то праздновать новоселье – максимум скромно выпить с Тэёном, – но если Чонхо хочется, то пускай. Чонхо же, к слову, перестал чувствовать себя неловко в присутствии Соён уже на третьей встрече, а вот на Юбин поглядывает с удивлением до сих пор. Мингю может его понять.

Пока все шуршат пакетами и расставляют на барной стойке алкоголь, он достает из кармана вибрирующий телефон; открывает каток и видит новое сообщение от мелкого, в котором лишь прикрепленная фотография, на которой тот показывает средний палец. Мингю смеется. Видать, обиделся, что его не позвали. Набирает «По ушам надаю» и прячет смартфон обратно.

Мелкому через несколько месяцев исполняется уже пятнадцать, и все бы ничего, если бы он недавно по росту не догнал Мингю. Это немного странно, но больше все же смешно, потому что Мингю давно перестал сравнивать. Ему забавно – вспоминать ребенка, который визжал, носясь по его студии, а теперь понимать, что тот уже почти взрослый. Скоро начнет пить пиво вместе с ними.

– Поздравляю с новосельем! – Тэён поднимает стакан с пивом. – Желаю вам… – он задумчиво причмокивает губами, – а хрен знает, желаю всего! А главное – побольше алкоголя в доме!

Юбин закатывает глаза, но все же чокается с ним стаканами, одной рукой тиская кошку, которая пристроилась на ее коленях. Мингю хмуро смотрит на Кэнди, которая умиротворенно вылизывается, и чувствует себя оскорбленным. Почему она у него на руках не сидит никогда?

– Лучше бы пожелал любви до гроба. – Девушка ставит на стол пустой бокал, который выпила залпом, и обращает на себя пять удивленных взглядов. – А то тебе лишь бы напиться.

– Кто бы говорил, – хихикает Тэён, когда Юбин икает.

– Когда-нибудь, – доверительно шепчет Соён на ухо Мингю спустя два стакана пива, – я заставлю вас рассказать, зачем вам были нужны те документы.

– Просто Чонхо работает шпионом на правительство, – с жаром заверяет ее Мингю, – ему нужно было скрыться.

– Да ладно! – Ему в ответ притворно удивляются. – А я тут голову ломала.

Сначала Мингю честно думал, что алкоголя слишком много, но они выпивают абсолютно все и расходятся только около двух часов ночи. Тэён падает спать в гостевой комнате, которую Мингю закончил обустраивать буквально за час до прихода гостей. Он благодарит мироздание, что завтра суббота и никому не придется идти на работу с жуткого похмелья.

Он просыпается около девяти и совсем не удивляется Тэёну, который стоит перед кофемашиной, раскачиваясь из стороны в сторону. Мингю, вышедший из ванной прямо с зубной щеткой во рту, какое-то время наблюдает за тем, как Чонхо нервно пытается объяснить Тэёну, на какие кнопки нажимать, на что получает бездумные кивки, и уходит обратно чистить зубы.

В зеркале мало что изменилось за этот год: все те же песочного цвета волосы, все те же круги под глазами и бледное лицо. Взгляд только поменялся, наверное. Стал более осмысленным и живым.

Когда-то Мингю хотел выпустить в небо бумажный фонарик, на котором будет вкратце описана вся его жизнь. Когда-то Мингю хотел отпустить и попробовать построить хоть что-то заново, но теперь ему не нужно даже пытаться сделать это в одиночку. Когда-то Мингю нуждался в новом старте, на котором прошлое будет определять его, но не будет им самим. Сейчас же он понимает, что с прошлым не расстанется никогда, но в этом нет ничего плохого. Не нужно перечеркивать того, кем ты был, не нужно отрекаться от того, что привело тебя туда, где ты есть теперь. Путь без начала – уже не путь.

Тэён уходит через полчаса, выпив две кружки кофе и стащив у Мингю одну из толстовок, которую надевает прямо поверх вчерашней рубашки. Мингю смотрит ему вслед и в который раз за последний год чувствует угрызения совести. Чувствует вину за то, что счастлив, в то время как Тэён – так ни разу и не решился нормально поговорить с ним обо всем, что произошло. Мингю – честно – понимает. Понимает это желание выстроить стены, как никто другой, но просто не в силах свыкнуться с чувством, что самый близкий ему человек не может вытащить из построенной перед собой стены хотя бы один кирпич, чтобы через образовавшуюся брешь заглянуть ему, Мингю, в глаза и сказать без лишней мишуры: «Мне все еще больно».

Мингю не в силах, но приходится, потому что ему слишком страшно ковырять чужие шрамы.

Которые, возможно, даже не шрамы. Все еще – свежие раны.

Однажды он решился спросить у Чонхо, не говорил ли Тэён чего-нибудь о Мине с того дня, но Чонхо лишь покачал головой и виновато отвел взгляд – не то потому, что сказать ему действительно нечего, не то потому, что сказать не может. Мингю не обиделся. И не будет обижаться никогда – так же, как и лезть в чужую душу без спроса. Он научился ждать.

В воскресенье утром Мингю просыпается от звонка; мелкий орет в трубку и так много извиняется, что он даже не сразу улавливает суть разговора. А когда улавливает, то не может не подобраться с перепугу, сразу же начав пинать под одеялом Чонхо и чуть не столкнув того с кровати.

Не то чтобы Мингю еще не видел маленькую Дасом – уже успел пару раз, когда приезжал к мелкому в гости. Но одно дело смотреть на ребенка, который лежит в кроватке, одно дело смотреть на ребенка, которым заняты его родители. И совсем другое – сидеть с годовалым карапузом полдня самому. Мингю, если честно, в панике.

– Пиздец! – орет он, наворачивая круги по гостиной, что совмещена с кухней. – Убирай все бутылки, все острое, пепельницу вообще в окно выбрось!

– Успокойся, – просит его Чонхо, но бутылки все равно прячет в шкаф. – Это же всего на несколько часов. К тому же мы будем не одни. Лучше бы тебя попросили самому приехать. Не понимаю, зачем ребенка тащить в такую даль.

– Ты у меня спрашиваешь?! – психует Мингю.

От новой тирады его отвлекает дверной звонок. Чонхо мгновенно уходит в спальню, закрывая за собой дверь, чтобы его никто не увидел. Мингю придает своему лицу максимально спокойное выражение и идет в коридор; получает тычок в плечо, едва начав открывать входную дверь.

– Давно не виделись, – нараспев произносит мелкий Чонхо и бесцеремонно протискивается мимо него в квартиру.

– Здравствуй! – восклицает Дахён позади него. – Прости бога ради, что мы свалились тебе на голову посреди воскресенья!

– Все в порядке. – Мингю вежливо сторонится. – Не переживайте, у меня все равно не было никаких планов.

Мать Чонхо заводит внутрь квартиры крошечную девчушку в смешном розовом платье – ребенок все еще неуверенно стоит на ногах, то и дело покачиваясь и хватаясь за ногу женщины.

– Ни за что бы не потревожила тебя, не возьми моя няня сегодня выходной, – причитает она и следом заносит в квартиру огромную сумку. – Наш папа в командировке до среды, а я просто не могла доверить Дасом только Чонхо – он сядет за свой компуктер на весь день и даже подгузник ей менять не будет.

– Ну мам, – обижается Чонхо, – я не настолько безответственный.

– Да, да, – отмахивается от него женщина, – но мне все равно спокойнее, если ты будешь со взрослыми.

Мингю думает, что взрослый из него так себе. Тем более – взрослый, который умеет обращаться с маленькими детьми. Но он всеми силами держит лицо, улыбаясь так ярко, как вообще может. Мелкий – саркастично смеется, за что Мингю наступает ему босой пяткой на ногу.

– А твой… – спохватывается женщина, окидывая взглядом длинный коридор и заглядывая вдаль, в сторону гостиной, – твой друг не дома?

Они с Чонхо переглядываются.

– Нет, он… – Мингю смущается, – в магазин отошел, простите. Не выйдет вас познакомить.

– Жаль, очень жаль. Ну, давай, милая, – воодушевляют маленькую Дасом, крепко вцепившуюся в ногу матери, – не переживай, детка, я скоро вернусь. С тобой побудут твои старшие братики. – Дасом делает такое лицо, будто сейчас зарыдает. – Клянусь, когда-нибудь я уволюсь с этой работы. Никаких нервов с этими вызовами вне графика.

Мингю помнит, как еще на свадьбе, которую ему довелось посетить вместе с Тэёном в прошлом году, он очень долго беседовал с Дахён и уверял ее в том, что не следует отказываться от дополнительного годового отпуска по уходу за ребенком, который дают по желанию после короткого декрета, но когда от твоей работы зависят чужие жизни, невозможно дать себе передышку. Вот и Дахён не смогла. Мингю понятия не имеет, как женщины справляются с подобной нагрузкой. Хорошо, что он совершенно не планирует заводить детей.

– Пойде-е-ем, – тянет Чонхо и подхватывает Дасом на руки; та шмыгает носом и угрюмо смотрит на свою мать так, будто та ее бросает навсегда. – Да че ты соплями мажешь, щас мультики тебе врубим и колы нальем, будет тебе счастье.

– Чонхо, ей всего четырнадцать месяцев, какая кола! – повышает голос Дахён. – Боже. – Она трет переносицу. – Еще раз прошу прощения, – обращается женщина к Мингю.

– Все в порядке, нам не сложно, – уверяет он ее.

– Я буду на связи, пишите сразу, если вдруг что! Я упаковала в сумку все необходимое. А еще обед вам на всех!

Когда Дахён уходит, Мингю не может сдержать облегченного вздоха, но следом каменеет, когда мелкий со смехом водружает ему на руки Дасом и они с ребенком таращатся друг на друга так, будто видят по три глаза вместо двух. Дасом мгновенно заливается плачем, краснея лицом, и такие крупные слезы льет, что он пугается до инфаркта.

– Ушла? – Чонхо выглядывает из-за угла.

– Привет! – Мелкий дает ему пять в подставленную ладонь.

– Ушла, – шепчет Мингю, краснея следом за Дасом, что начала рыдать еще громче. – Сейчас и я уйду. Спасите меня. Ну, чего ты, я ж тебя не обижу, – лепечет он, но девочка воротит от него голову, заливаясь слезами.

Чонхо медленно подходит к ним и с каким-то едва уловимым благоговением смотрит на рыдающего ребенка. Мингю знает, что он ни разу не видел Дасом – в этом мире. Не может упрекать за бездействие и этот взгляд, полный восхищения. Хотя было бы чем восхищаться – это же просто орущий ребенок.

– Дай-ка. – Чонхо забирает Дасом у Мингю, усаживает на свои руки и улыбается, заглядывая в ее лицо; девочка так резко обрывает свой плач, что у Мингю в ушах звенит. – Кто это у нас такой красивый?

Дасом улыбается и прячет лицо, утыкаясь носом в чужое плечо, наверняка размазывая по нему сопли.

– Я-ясно, – тянет мелкий. – Хён, может, по пиву?

– Тебе даже пятнадцати еще нет, какое тебе пиво! – приходит в себя тот.

Дасом оказывается на удивление смышленым ребенком: уже вполне неплохо для своего возраста ходит и хорошо понимает, что вот это трогать нельзя, а это – можно. А еще она смешно говорит «хёнь», повторяя за мелким Чонхо, на что получает корзину возмущения и «Нет, так нельзя, ты должна говорить “оппа”!».

Но больше всего Мингю удивляет то, что ребенок буквально не отлипает от старшего Чонхо, понемногу начиная напоминать ему свою кошку. Судя по всему, в этой жизни Мингю обнимать будет только пьяный Тэён.

Мелкий Чонхо сам меняет Дасом подгузник через пару часов, прогнав их от кресла, а затем сажает девочку рядом с компьютером, на котором мельтешат картинки: Чонхо как раз уселся играть, потому что Мингю отдубасил его какой-то детской игрушкой за то, что он слишком восторженно смотрел на ребенка, говоря что-то вроде «Давай себе заберем».

До этого момента Мингю даже не знал, что хреново умеет общаться с маленькими детьми: у него просто не было возможности. Возможно, проблема в том, что детей он никогда особо не любил, а возможно, в том, что этот самый ребенок – Дасом, к которой, как он помнит, наученный опытом, слишком сложно подступиться. Эта девчонка даже годовалой умеет показать характер, черт возьми.

Чонхо же, сторонившийся сестры, которая в другом мире была ровесником его мелкой версии сейчас, настолько от Дасом в восторге, что сам кормит ее, а потом смотрит на Мингю, наверняка собираясь сказать что-то совершенно неприемлемое, но не успевает, потому что Мингю его мгновенно затыкает.

Ближе к вечеру он, откровенно вымотавшийся, хотя ничего и не делал толком, сидит в углу на подлокотнике кресла и пьет пиво, настолько абстрагировавшись, что даже не сразу замечает, как из его банки громко отхлебывают. Мингю отвешивает мелкому подзатыльник и даже успевает пнуть под задницу, голося, что все расскажет его матери.

Дахён возвращается около семи вечера; бесконечно извиняется. Дасом ползет ей навстречу – слишком устала ходить за этот день – и липнет к ее ноге, мямля: «Мама, мама». В этот момент сдается даже Мингю, думая, что дети – это не так уж и плохо. Особенно если они тебя любят.

Чонхо лезет к нему обниматься весь остаток вечера – буквально рук не разнимает, не давая Мингю банально вымыть кружку.

– Я не знаю. – У Чонхо розовеют щеки, когда он интересуется, с чего его вдруг так размотало. – Просто она была такая милая. Я никогда не говорил тебе, но я всегда хотел младшую сестру.

Мингю медленно фильтрует про себя сказанное и не знает, нужно ли говорить что-нибудь в ответ. Это в любом случае будет звучать как-то не очень.

– Да, я в курсе. – Чонхо правильно расшифровывает его молчание. – Я знаю, что у меня она есть. Целых две. Не есть, а были. То есть…

Мингю со вздохом отставляет от себя кружку и разворачивается, чтобы самому его обнять. Чонхо молчит, уткнувшись лбом в его плечо, и это, кажется, первый раз за последний год, когда Мингю в полной мере чувствует, насколько Чонхо не хватает. Не хватает семьи. Не хватает матери, сестер. Не хватает друзей. Мира, в котором он вырос, но которому он решил больше не принадлежать.

Мингю стискивает зубы и крепче сжимает руки, боясь спросить что-то страшное. Что-то вроде…

– Нет, я не хочу вернуться. – Чонхо немного отстраняется, зарываясь ладонью в его волосы, и со смешком заглядывает ему в глаза. – Ты этого боишься?

Ответа не находится. Мингю его сам находить не хочет. Ведь да – именно этого он и боится. И всегда будет, сколько бы его ни переубеждали в обратном. Мингю не может поверить в то, что ради него кто-то просто взял и отказался абсолютно от всего, что делало его человеком.

Ведь так и есть? Ты никогда не человек лишь для себя, ты человек – для других? Пока другие помнят, пока другие знают и любят тебя, ты – человек. Ты существуешь. Кто ты, если все близкие тебя забыли? Разве ты продолжишь быть, если на месте, что ты занимал в чужих сердцах, пустота? Ты продолжишь? Продолжишь существовать?

Нет – в одном мире. Но в другом – да, ибо за гранью все погрешности становятся вероятностями. Мингю – главная из них, и он счастлив быть ею. И для него сейчас нет ничего хуже мысли, что Чонхо перестал чувствовать себя важным.

– Я ничего не боюсь, – отвечает он спустя почти минуту молчания, – и никогда не буду.

– И ты не испугаешься, даже если я серьезно попрошу тебя всегда быть рядом?

Мингю взрывается хохотом и дубасит Чонхо по плечу сначала одной рукой, а затем другой. Мгновенно роняет улыбку, когда понимает, что это была не шутка. Моргает медленно и почти сумасшедшим взглядом окидывает кухню, начиная нервничать.

– Мне и своя фамилия нравится.

– Что? Ты о чем вообще?

– Не знаю.

Чонхо улыбается и отпускает его; кажется, собирается уйти куда-то, но Мингю реагирует раньше: хватает обеими руками и не дает сдвинуться с места. Готов и ногами обхватить, но Чонхо смеется – как дурак, если честно, так только он может, – и выскальзывает. Так шустро и проворно, что Мингю хватает лишь воздух через пару секунд, а затем отбегает к приоткрытому окну, на подоконник которого вернул пепельницу буквально десять минут назад.

– Не-а, нет, – отрезает он, когда Чонхо возвращается, пряча что-то за спиной.

– Я даже не сказал ничего.

– Знаю, что скажешь.

– Господи. – Он закатывает глаза и подходит ближе. – Это всего лишь билеты, и их купил не я. – Чонхо сует ему под нос несколько продолговатых бумажек. Мингю перехватывает его за запястье и выхватывает взглядом «Португалия» на одном из билетов.

– Я же говорил как-то, что хочу, чтобы ты как-нибудь побывал в Лиссабоне.

Лиссабон, точно. Он таращится на ряд букв и не может не вспоминать тот день, когда решил, что с ума сошел. Что Чонхо рядом с ним быть не может. А тот взял – и вернулся к нему, перед этим побывав в том самом Лиссабоне. Вернулся и говорил, что Мингю нужен ему. Что он – не может без него. Что хочет быть рядом.

Мингю прикрывает глаза и отстраняет от себя руку, держащую билеты.

– Да ты и так знаешь, что я с тобой хоть куда пойду. Скажешь, что в Лиссабон, и я лишь покиваю. Скажешь, что в ад, и я пойду первым, чтобы на себя весь удар принять.

– Знаю, – Чонхо кладет билеты на подоконник, – Тэён так же сказал. Потому эти билеты и купил.

– Тэён билеты купил, значит. – Он пробует хоть немного срулить вбок, но Чонхо хватает его пальцами за подбородок, заставляет посмотреть на себя. И улыбается:

– Он может купить что угодно. Но то, что я хочу быть здесь с тобой до самого конца, – это факт.

Чонхо не говорит, что он будет здесь всегда. Чонхо не говорит, что никогда не уйдет. Он говорит: «Я хочу быть с тобой». Мингю этого достаточно. Всегда было и будет. Потому что Чонхо – это просто Чонхо. И Мингю больше никогда ничего не нужно будет.

– Давай быстрее! – прикрикивает он на Тэёна, который роняет свои солнцезащитные очки прямо на кафельный пол.

– Не ори! А то щас как сяду на свой багаж, и вы поедете без меня! – бравирует Тэён в ответ.

– Ничем не напугал. – Мингю толкает чемодан на колесиках, на который усаживается Тэён, и тот медленно катится вперед. – Чувак, отвратительно, можешь хоть немного быстрее передвигаться?

Хуже Тэёна, который медленнее стада улиток, оказывается то, что Санхён тоже покупает билет до Лиссабона и в итоге и оказывается тем, кто поднимает Тэёна с чемодана и толкает в сторону стойки регистрации. Пиздец, Мингю думает, он ведь так хотел скататься по-тихому, чтобы не узнал никто.

– Никогда не летал первым классом. – Санхён поправляет очки, отобранные у Тэёна. – Там коктейли раздавать будут?

– Господи, – шепчет Мингю, игнорируя свою же панику, а затем подталкивает вперед Чонхо, который зазевался, пропустив свою очередь.

Он почти не запоминает их приземление, хотя они летят пятнадцать часов: Мингю так надирается коктейлями, о которых мечтал Санхён, что на трап сходит привидением. Он мало что запоминает и после: только смазанный аэропорт, номер, чужие улыбки и то, как его много обнимают. Если честно, эта короткая трехдневная поездка вся становится картинками, собранными в небольшой фотоальбом, но никак не кинолентой. Не потому, что запоминать нечего, а потому, что буквально каждая новая минута – будто яркая вспышка, щелчок затвора камеры. Словно момент, который выжигается внутри и там же и остается, найдя свое место в том самом фотоальбоме, который Мингю хранит под сердцем.

Он помнит яркое солнце, людей в цветастых рубашках и крутые склоны улиц. Помнит теплые вечера, коктейли с зонтиками и шум волн. Помнит свежий воздух, запах камелии и небо, которое голубое, но если закрыть глаза – слепяще сиреневое.

Мингю помнит каждую дорогу, каждое здание. Помнит Санхёна с фотоаппаратом, все те сотни сделанных фото и как однажды он напился настолько, что его пришлось тащить на себе до номера. Помнит Тэёна, который смеялся больше, чем за весь прошедший год, ходил в соломенной шляпе и гонял птиц по площадям. Помнит Чонхо, который сидел на одном из камней на пустынном пляже, до которого они добирались полдня, и смотрел вдаль, за горизонт. А по воде стелились лучи закатного солнца. И в этот момент глаза уже не нужно было закрывать – небо действительно стало сиреневым.

Мингю по ощущениям запомнил целую жизнь.

– И что нам делать с этим? – спрашивает Мингю в последний вечер перед отъездом. Он сидит на кровати в их с Чонхо номере и разглядывает документ, который им вручили сегодня днем.

– Не знаю. – Чонхо пожимает плечами. – Можешь вставить в рамочку, повесить на стену и грустить каждый раз, когда я задерживаюсь на работе. – Он смеется.

– И только ради этой бесполезной «рамочки» мы перлись на другой конец света, – притворно ворчит Мингю.

Конечно же, он знает, что не только ради этого. Более того – он знает, для чего это все. Это ощущение странное, но все равно приятное. Хоть и тянет немного под сердцем от мысли, что Чонхо все еще чувствует потребность доказать ему то, что подтверждения уже давно не требует. Нет никаких сомнений, нет никаких сожалений – исчезли вместе с разбитыми зеркалами, – но если Чонхо это нужно, все в порядке. Все всегда будет в порядке до тех пор, пока Чонхо, пока Мингю и пока они – рядом. А это – вечность и еще немного.

Не то чтобы Мингю боялся, что что-нибудь изменится после их возвращения в Сеул, скорее немного опасался, однако на деле не меняется совершенно ничего. Чонхо чисто из желания проверить внезапно ставшее резиновым терпение Мингю все же вставляет в рамку полученный в Португалии документ, который на территории Кореи не более чем пустой звук, но и бумажка эта, висящая за стеклом на стене в их спальне, нисколько его не раздражает. Разве что наводит на размышления о том, насколько долго мелкий будет отпускать сальные шутки. Боже, и в кого этот троглодит растет таким противным.

Ничего не меняется, но Мингю по возвращении из Португалии не может отделаться от странного предчувствия – будто уже за следующим поворотом его поджидает не то вселенская неожиданность, не то смерть с косой. Он даже просыпается пару раз за ночь, потому что ему снится, как его затаскивают в темный переулок. Интуиции своей Мингю не то чтобы не верит – предпочитает к ней не прислушиваться, потому что хватит, хватит с него этого всего, он хочет, чтобы впредь и навсегда все было хорошо.

Наверное, он просит слишком о многом.

В один из тех редких дней, когда Мингю приходит с работы позже обычного, Чонхо ждет его за барной стойкой; сидит с очень сложным выражением лица, сложив перед собой на столе руки. До последнего не поднимает взгляд. А Мингю стынет про себя, потому что видеть Чонхо настолько серьезным давно отвык. И чтобы взгляд вот так открыто прятал – когда такое было в последний раз?

– Нам надо поговорить.

Отвратительная фраза, ужасная, мерзкая. Предвестник надвигающегося пиздеца. Мингю с мрачным видом кидает портфель прямо себе под ноги и подходит ближе, упираясь руками о барную стойку. Вздыхает глубоко и думает, что раз совместная жизнь – она вот такая, то ладно, он вполне готов пережить это «нам надо поговорить». И не через это перешагивали.

– Что случилось? – ровным голосом спрашивает он.

– Даже не знаю, как сказать. – Лицо Чонхо становится виноватым.

– Господи, да в чем дело? Баба с работы тебя на свидание позвала? Видел я, как тебе там сообщеньки настрачивают в нерабочее время. – Мингю закатывает глаза, надеясь, что вид у него такой, будто все сейчас происходящее его ни капли не задевает. – Ну сходи выгуляй ее, чего у меня разрешения-то спрашивать.

Чонхо смотрит на него как на полного идиота. Да так увлекается этим занятием, что разом теряет весь свой якобы серьезный настрой. Мингю выгибает левую бровь. Сознательно нарывается, потому что лучше пускай они поругаются, чем вот это «нам надо поговорить». Не надо ему вселенских неожиданностей и смерти с косой.

– Блядь, – ругается Чонхо, – ладно. – Он делает глубокий вздох, словно готовясь к тому, что последует дальше, и достает из заднего кармана белый конверт – чистый, ни единой надписи поверх. Кладет его на стол между ними.

Мингю опускает взгляд и видит, что конверт открыт – изнутри выглядывает сложенный лист бумаги.

– Что это? Заявление в суд?

– Клянусь, – начинает злиться Чонхо, – если ты не прекратишь, то я…

– То ты что?

– Ничего, – мгновенно сдувается он.

Мингю хмыкает и тянется к конверту, но его мгновенно накрывает чужая ладонь, прижимая к столу.

– Стой, – пугается Чонхо, – сначала я хочу… То есть… – В его взгляде появляется откровенный страх. – Пожалуйста, не злись на меня. Я и так корю себя за то, что держал при себе это письмо так долго. Поэтому…

– Письмо? – удивляется Мингю. – Так, успокойся, – просит он, понимая, что Чонхо действительно нервничает, – и давай ты с начала начнешь, хорошо?

– Хорошо, – кивают в ответ и сразу же опускают голову; молчат несколько секунд, явно осторожно подбирая про себя слова. – Перед тем, как уйти из… – короткая пауза, – из своего мира, я не только какие-то вещи забрал, но и этот конверт. Понимал, что не имею права, но… – Чонхо трет свою переносицу, хмурится. – Я понимал, что поступаю как мудак, но в то же время мне хотелось верить, что это меньшее, что я могу сделать. И думал так до тех пор, пока не увидел, что происходит с Тэёном.

У Мингю екает сердце. Он сглатывает, разглядывая открытый конверт. Медленно, но уверенно до него начинает доходить. Делать предположения, однако, он все еще боится. Надеется, что неправ.

– Мин письма писал, – говорит Чонхо таким тоном, будто описывает кладбище, – очень часто. Сначала я не понимал, что он пишет и кому, но потом увидел случайно в самом верху листа имя.

– Тэён, – выдыхает Мингю, чувствуя на языке привкус подступающей истерики.

Чужая рука, все еще лежащая на конверте, сжимается в кулак.

– Никто эти письма не должен был увидеть. Он просто писал, знаешь, в никуда. Наверное, думал, что так станет легче. А я… – Чонхо спотыкается в словах и поджимает губы. – Блядь, какой же я мудак. Не становилось ему легче ни хуя. А я взял и бросил его. Еще и без разрешения стащил одно письмо из стопки, которую он прятал в коробке под кроватью.

Мингю молча разглядывает узор на столе, чувствуя, как белизна конверта сбоку медленно, но настырно выжигает его сетчатку. И другое – другое он тоже чувствует. Как сбивается дыхание от осознания, что они с Чонхо – два идиота, которые хотели как лучше, а получили лишь неизвестность промеж ребер и мнимую надежду на то, что чужая боль не вечна.

– Я не читал его, если тебе интересно, – твердо произносит Чонхо.

– Знаю, что не читал. – Мингю грустно улыбается. – Но почему сейчас? Почему ты решил отдать это письмо сейчас и именно мне?

– Почему сейчас, спрашиваешь, – усмехаются в ответ. – Сначала хотел сразу, но, как я уже и сказал… Я увидел, насколько Тэёну плохо, и решил, что этим письмом сделаю только хуже. Ты бы мне этого не простил. А потом… разве для такого можно подобрать верный момент? Особенно теперь, когда ему, кажется, легче? Когда он… справился? Живет дальше? Кто я такой, чтобы лишать близкого тебе человека душевного равновесия – в который раз. Я думал даже, знаешь, избавиться от этого конверта, сделать вид, что его никогда не существовало, но… следом пришло осознание, что на это я тем более права не имею. Блядь. – Чонхо склоняется над столом и упирается лбом в сложенные руки. – Я хоть на что-нибудь имею право вообще?

Мингю протягивает руку и зарывается пальцами в его волосы; на него мгновенно устремляют взгляд.

Действительно – два идиота.

Он улыбается, чувствуя, как дрожит все внутри. Чувствуя себя психом.

– Конечно, имеешь. – Улыбка становится шире. – А пока ты не упал еще глубже в пучину самоистязания, позволь спросить… Ты помнишь ту коробку?

– Которую ты так и не разобрал? – Чонхо хмурится. – Помню.

– Знаешь, что в ней? – Мингю гладит чужие волосы. – В ней какие-то вещи моей бабушки, фотографии. И в ней рисунки Мина, которые я нашел спрятанными в ящике своего рабочего стола спустя пару месяцев после того, как вернулся.

Чонхо выпрямляется, приоткрывая рот; его глаза неверяще расширяются. А Мингю – Мингю не может перестать грустно улыбаться. Боль, которую, как он думал, давно сумел похоронить в себе, расцветает заново. И так дурно от запаха этих цветов становится, что сил никаких нет.

– Я не отдал их Тэёну по той же причине, по которой ты не отдал письмо. – Он издает истеричный смешок. – Я чертовски боялся сделать ему больно. Боялся, что после этого он окончательно сломается. А теперь… а что теперь? Расковыривать едва зажившие раны? Собственноручно сталкивать человека в пропасть, из которой он только-только сумел выбраться?

Чонхо обходит стол и заключает его в крепкие объятия, а Мингю разом забывает, что еще хотел сказать. Он стоит, уткнувшись лбом в чужое плечо, и дышит – глубоко, размеренно. Надеется, что родной запах его успокоит. Почти помогает.

– Как думаешь, что хуже: то, что он никогда не узнает, или то, что узнает?

Мингю молчит. Сжимает руки на чужой спине и почти сразу отстраняется; взгляд мгновенно падает на конверт на столе.

– Я не знаю. Я ничего не знаю.

– Лично я знаю только то, что я не тот человек, который должен решать, что делать с этим письмом. – Чонхо кивает на конверт. – Прости, что взваливаю на тебя эту ношу, но… Только ты один сможешь понять, что для Тэёна лучше.

Через полчаса Чонхо уходит. Говорит, что пойдет прогуляться, но Мингю знает, что это делается лишь для того, чтобы дать ему пространство. Дать время подумать, принять решение. Возможно, в тишине прочитать письмо. Мингю ходит из угла в угол, то и дело бросая нервные взгляды на конверт, и понимает, что если сделает это – прочитает, – то действительно станет мудаком. Станет человеком, который лезет не в свое дело, более того – нарушает личные границы не только Мина, с которым не знаком, но и Тэёна, чье душевное спокойствие для него на вес золота.

Что тут можно думать, какое решение принять? Разве такие вещи делаются за один вечер?

Мингю останавливается перед столом и берет в руки конверт. Не делаются. Но он никогда ничего не решит до тех пор, пока не поймет, что все стоит того. Что не за просто так столкнет самого близкого человека в пропасть. Что там, внизу, есть хоть что-то, ради чего стоит ломать себе кости.

Пускай Мингю будет мудаком. Пускай станет самым последним моральным ублюдком. Плевать. Зато он будет уверен.

Он идет с конвертом на балкон, закрывает за собой дверь, нервно закуривает. И только на второй сигарете решается достать сложенный вчетверо листок.

Привет, Тэён.

Наверное, если бы ты читал эти письма, то давно бы от них устал. Но ты ни одно из них никогда не прочтешь, поэтому я обладаю непозволительной роскошью – писать совершенно обо всем, не боясь быть непонятым, не боясь быть отвергнутым. Кажется, я трус даже сейчас – могу говорить о своих чувствах, только когда уверен, что о них никто не узнает.

Сегодня после учебы я гулял в том парке, где мы часто бывали. Ты – пинал листья, а я – украдкой делал наброски в блокноте, который ты отдал мне на третий день нашего знакомства. Но сегодня я даже не смог взять в руки карандаш. Я не видел ничего, что мне хотелось бы запечатлеть на бумаге. Я не видел тебя. Кажется, я больше никогда не смогу пойти туда. Больно? Наверное. Больно понимать, что больше никогда во мне не будет желания рисовать – и не кого-то, а именно тебя. Тебя, Тэён. Мне так жаль, что я не успел сказать тебе. Не успел дать тебе понять, что ты такой один. Только ты. Говорил же: я трус. Всегда им был и останусь.

Если подумать, я так за многое должен попросить у тебя прощения: за то, что не переставал тебя отталкивать. Я боялся всего на свете. Но больше всего – себя самого. Того, что мои чувства могут быть ненастоящими. Что они – лишь эхо моего прошлого. Калька событий, к которым я не хотел бы возвращаться. Суррогат, который я вырастил сам, надеясь на счастливый конец. Прости меня. Я слишком поздно понял, что ты – это ты, и ты не имеешь ничего общего со всем, от чего я так долго пытался сбежать.

Я хотел остаться. Хотел доказать себе, что все может быть иначе. Но я трус, Тэён, и я сбежал сразу же, как представилась такая возможность. Если бы ты только знал, как мне жаль. Если бы ты только знал, насколько мне тебя не хватает. Если бы ты только знал, как сильно я хочу повернуть время вспять и поступить иначе. Отречься от того, кем я был, отречься от всего, во что я так свято верил. И просто чувствовать – не сквозь призму прошлого, а просто. Просто чувствовать.

Я совсем ничего не успел. Не успел в полной мере испытать счастье от того, что ты рядом. Не успел дать тебе понять, что хочу, чтобы ты был рядом. Не успел отпустить себя и сказать тебе, насколько ты мне важен. Казалось бы – всего лишь месяц. Что может произойти за такой короткий срок? Но ты помог мне поверить: в других, в то, что еще не все потеряно. В себя. И в то, что это – далеко не конец. Что впереди еще много всего.

И в любовь. Я снова верю в любовь, Тэён. Но слишком поздно. Слишком… Да, поздно. Прости меня за то, что я так и не смог сказать тебе спасибо за все, что ты сделал для меня.

Если бы я мог отправиться за тобой, я бы сделал это. Лучше спустя месяц умереть рядом с тобой, чем прожить эту жизнь без тебя. Ты – лучшее, что было в моей жизни.

Мингю.

Он не помнит, когда его руки в последний раз дрожали настолько сильно. Его всего лихорадит. Зажигалка вспыхивает огоньком только с пятой попытки. Сигареты кажутся отвратительными на вкус, но он силой заталкивает в себя дым, надеясь, что тот сможет вытеснить другое. Не вытесняет – лишь добавляет тошноту и привкус желчи во рту.

Мингю наклоняет голову, пряча лицо в руках, и громко смеется. Опирается спиной о стену балкона и медленно сползает вниз. Так сильно вдавливает основания ладоней в глазницы, что становится больно. Сигарета, зажатая меж пальцев, тухнет, когда уголек достигает фильтра.

Слезы приходят не сразу; выжидают, собравшись жжением возле переносицы. Выжидают удобного момента, когда он ослабит оборону, когда окончательно сдастся под напором осознания. И Мингю сдается – когда поднимает голову и смотрит в сторону неба, сидя на холодном полу балкона. В сторону неба, которое темно-синее, но никак не фиолетовое.

Он рыдает в голос, захлебываясь слезами и собственной виной. Рыдает, жалея о том, что не может ничего, что бесполезен и никчемен. Рыдает от осознания того, насколько мир несправедлив. Он этот мир проклинает сто и один раз, а затем сто и два раза щелкает зажигалкой, поднося огонек к конверту. Так сильно хочет сжечь его, так сильно хочет спрятать все, что прочитал, так до боли желает, чтобы Тэёну не пришлось больше стоять на краю пропасти. Чем он так провинился перед Вселенной, что она заставляет его проходить через все это?

Чонхо его так и находит: в слезах на полу балкона, с зажигалкой в одной руке и конвертом – в другой. Повторяющего бессвязное «Это несправедливо» по кругу. Мингю поднимают на ноги, забирают и письмо, и зажигалку. Обнимают крепко, но в этот раз этим только хуже делают – он заливает слезами чужое плечо, чувствуя вину за то, что у него есть все, в то время как у кого-то – нет ничего.

– Все хорошо, – пытается успокоить его Чонхо, – все в порядке, – гладит по спине, – я рядом.

А Мингю так абсурдно разрывается от противоречащих друг другу чувств: от благодарности – к Чонхо, от боли – за Тэёна, от ненависти – к себе.

Он засыпает, глотая последние слезы, и просыпается с опухшими глазами. Берет отгул, сославшись на болезнь, и полдня сидит на кровати, смотря в одну точку. В голове – пустота, под сердцем – тянет, ноет, пульсирует тупой болью. На телефон то и дело приходят сообщения от Чонхо; Мингю читает их, но не находит в себе сил ответить.

Ближе к вечеру он, сморгнув с глаз отрешенность, встает и достает коробку – ту самую, последнюю, так и не разобранную. И которую, если честно, разбирать никогда и не собирался.

Мингю перекладывает рисунки из одной стопки в другую; разглядывает Тэёна, что вот сейчас – лишь фигура вдали, а затем – уже лицо, на котором тщательно нарисована каждая деталь, каждая черта, и даже ресницы настолько настоящие, что руку протяни – и коснешься. Мингю перекладывает чужие рисунки и думает отстранено, что, кажется, уже видел нечто подобное – когда-то давно, когда-то в те дни, когда, будто переживший аварию человек, учился ходить заново.

Он видел нечто подобное, но в то же время не может рассмотреть ничего схожего. И дело не в красках, дело не в штрихах, дело в самом лице. Мингю просто знает, что это – Тэён. Его глупый Тэён, который, как и он, погнался за несбыточным, но догнать так и не сумел. Который остался стоять у обрыва, глядя вниз, а там – что там? Есть ли там хоть что-то? Есть ли то, за что стоит бороться? До сих пор? Сейчас?

Через час напротив него на пол садится Чонхо; Мингю бросает на него поплывший взгляд и сразу же опускает его обратно к рисункам. Даже не ждет, что ему скажут что-нибудь, – это не нужно. Чонхо берет в руки блокнот – кажется, тот самый, о котором писал Мин. Мингю наблюдает за чужими пальцами, что переворачивают страницу за страницей, а внутри вновь образовывается вакуум. Когда Чонхо доходит до конца блокнота, сердце делает громкий удар и будто перестает биться.

Вакуум – пустота, из которой родилась Вселенная. Мингю живет в той, что предназначалась ему. И он понимает вдруг, что хочет, чтобы у Тэёна эта Вселенная тоже была – та, в которой он будет счастлив.

– Ему нужно знать, – нарушает тишину Мингю, – он должен знать, – твердо произносит он.

Чонхо осторожно кладет блокнот поверх стопки рисунков и лишь после этого поднимает взгляд. Рассматривает наверняка бледное лицо Мингю, пытается заглянуть в глаза, которые снова на мокром месте. Не сдается, не отворачивается – все еще смотрит, давая понять, что все в порядке, необязательно смотреть в глаза, все в порядке, Мингю, ты можешь позволить себе перестать быть сильным – хотя бы на минуту, хотя бы на мгновение.

– Помнишь, когда-то год назад ты сказал мне, что «он не мог без него»? – Мингю тянет руку к папке и начинает медленно засовывать в нее рисунки вместе с блокнотом. – Я и так это знал. И именно поэтому он так долго не мог отпустить. Наверняка терзался про себя вопросом, а было ли это взаимно. – Руки замирают; он делает глубокий вздох и смотрит Чонхо в глаза. – Было. Без него тоже не могли.

– Да, – Чонхо слабо улыбается, – ты прав. Он должен это знать.

Даже если ему придется развернуться и вновь пойти в сторону обрыва, о котором хотелось забыть, но который стал родным. Даже если ему придется расковырять свои свежие раны и пустить самому себе кровь. Даже если, даже если, даже если.

Мингю засыпает с набитой рисунками папкой в обнимку, думая о небе, о море, думая о другом мире и о Чонхо. О том, кем он был два года назад и кто он есть сейчас. Вспоминая свою душу, что была испещренным грязью листом, где ничего нового не добавить, даже его перевернув, вспоминая то мгновение, когда осознал, что хочет жить – не только ради кого-то другого, но и ради себя самого.

А утром идет на работу с единственной мыслью в голове. И отправляет Тэёну короткое «Приезжай вечером».

Тэён не отвечает – это в порядке вещей. Это означает, что «понято, принято, уже в пути». Мингю, вернувшись домой, медленно переодевается в домашнюю одежду, пытаясь абстрагироваться вообще от всего. Пытаясь настроить себя. Ни хуя не получается. Зато получается стоять у Чонхо над душой, который впервые за прошедшую неделю решил сесть поиграть за компьютер.

– Ты лучшее, что есть в моей жизни, – одновременно спонтанно и обдуманно говорит Мингю.

Чонхо разглядывает его и снимает наушники, непонимающе хлопая глазами:

– Ты что-то сказал?

Мингю лишь улыбается в ответ.

Тэён приезжает поздно; названивает в дверь долго и протяжно, но только потому, что Мингю стоит перед этой самой дверью и никак не может ее открыть. Пытается унять колотящееся сердце, придать себе спокойный вид. Не получается ни черта, и с этим приходится иметь дело.

– Эй, задрот! – орет Тэён с порога гостиной, предпринимая попытку докричаться до Чонхо; тот оборачивается, машет рукой и сразу же возвращает свой взгляд к экрану компьютера. – Вот говнюк, а я думал, мы тут посидим чинно-семейно.

Мингю благодарно улыбается себе под нос: знает, почему был Чонхо, да весь вышел – в кибер-реальность. Он достает из холодильника бутылку соджу – на всякий случай – и зовет Тэёна в комнату, которая, если честно, просто спальня, не более того.

– Вообще-то, сегодня пятница, – расстроенно выдает Тэён, – я вчера позвал Соён погулять на Итэвоне. Может, ты приоденешься и мы вместе махнем? Пускай Чонхо играет в свои игруньки, мы найдем себе развлечение получше.

Мингю коротко смеется – даже не нервно; прикрывает за собой дверь и качает головой, давая понять Тэёну, что ему стоит на какое-то время забыть о неудобных шутках. Бутылка соджу оказывается на комоде – по иронии прямо под рамкой на стене. Тэён, внимательно наблюдая за ним, присаживается на кровать и складывает руки на груди.

– Сказал бы, что ты меня пугаешь, да чем ты вообще напугать меня можешь.

Мингю достает из ящика папку вместе с письмом, лежащим поверх; не спешит поворачиваться. Он отсчитывает про себя от десяти до нуля. Делает это еще раз. Тэён позади скептически хмыкает, и отсчет обрывается на середине. Мингю понимает, что обратного пути нет.

– Прежде, чем ты возненавидишь меня, – начинает он, резко оборачиваясь; готов отстреливать словами направо и налево, пока силы есть. Лишь бы не молчать. – Я хочу, чтобы ты знал, что ты – самый близкий мне человек. И последнее, чего бы я хотел, так это чтобы тебе было больно.

Есть два Тэёна: тот, которого видят все, и тот, которого может увидеть только Мингю – да и то редко. Но он видит сейчас. Видит, как выражение чужого лица теряет все смешинки и становится сосредоточенным – быстро, резко, без предупреждения. Потому что Тэён знает, что, когда Мингю говорит подобное, все серьезно.

– Ну?

Никаких «в чем дело» и «что случилось». Просто «ну». Ему на короткий миг хочется заплакать, потому что… Потому что Мингю знает. Он знает все. И он знает Тэёна.

– За последние два года мы ни разу с тобой не говорили серьезно обо всем, что произошло. – Он решает, что нет никакого смысла протаптывать себе дорожку – в любом случае придется ломать ветки и продираться сквозь чащу. – И я не себя имею в виду, со мной все уже давно ясно. Я говорю о тебе.

Тэён мгновенно отводит взгляд, ведет плечами, и от взгляда Мингю не укрывается то, как он напрягается. Чувство вины – такое родное и любимое, сука, – мгновенно пускает новые ростки.

– А что я? Со мной все нормально.

На виске настолько сильно пульсирует вена, что он буквально чувствует это. Папка в руках начинает казаться неподъемной. Мингю заталкивает все свои чувства куда подальше и присаживается на пол напротив Тэёна, желая лишь одного.

– Я это уже сказал только что, но повторюсь: последнее, чего я хочу, чтобы тебе было больно. Но тебе будет, Тэён. Прости. – Мингю сжимает в руках папку с рисунками и заставляет себя. Заставляет, мысленно раздирая собственное сердце – своими же руками. – Я думал, что однажды ты расскажешь. Обо всем. Но сейчас я понимаю, что если нет – так даже лучше. Было бы. Потому что… – Он судорожно вздыхает. – Потому что уже не осталось никаких «бы».

– А вот теперь ты действительно меня пугаешь, – шепчет Тэён.

– Прости. – Мингю склоняет голову. – И, пожалуйста, знай, что ни я, ни Чонхо никогда не хотели от тебя ничего скрывать. Мы хотели другого – чтобы ты… – Он чувствует, как его лицо искажается. – Чтобы ты нашел свое спокойствие.

– Если ты сейчас же не перестанешь, я тебя, блядь…

Мингю рывком сует Тэёну в руки папку с рисунками, кладет поверх письмо. Заглядывает в глаза. Молча просит прощения, надеясь на то, что его поймут. Надеясь на то, что…

Тэён останется Тэёном.

– Что это? – Чужой голос ровный, совсем не дрожит.

– Рисунки, которые я нашел в своем столе спустя пару месяцев после того, как вернулся, – произносит Мингю таким тоном, будто уже через минуту его поведут на казнь, – и письмо, которое Чонхо стащил у… – Он медлит, не зная, какое слово подобрать. – У Мингю. – Сдается. – И которое боялся тебе отдать целый год. Потому что… Потому что… Блядь.

Тэён не двигается минуту или около того – немигающим взглядом смотрит на папку в своих руках. Мингю – морально разлагается, потому что если Тэён пока не знает, он – да. Он знает, он видел, он читал. И он чувствует себя мудаком. Не только потому, что скрывал, не только потому, что прочитал чужое. А потому, что не хочет делать то, что сделать придется. Хоть и не сейчас.

– Прости меня, – просит в который раз шепотом Мингю.

– Я скоро вернусь. – Тэён подрывается с кровати и хлопает балконной дверью.

Он, конечно же, не идет за ним. Давится так и не высказанным «Лучше чуть позже», потому что о каком «позже» может идти речь, если Тэён и так ждал целых два года.

Мингю ждет. Сидит на полу спальни, разглядывает рисунок покрывала на кровати. Один раз даже поднимается на ноги и выглядывает за дверь, чтобы посмотреть на Чонхо – не для того, чтобы проверить, здесь ли он все еще, а просто. Просто так, понятно? Просто чтобы спокойнее стало.

Спустя долгие полчаса Мингю понимает, что не дождется. Он раздвигает шторы, в которых до этого все путались, ленясь отодвинуть до конца, и таращится в сторону балконного окна. Там, рядом совсем, – огни многоэтажек через дорогу. А если высунуться наружу, можно рассмотреть парк с кроликами. Можно хоть до неба дотянуться, если постараться, но Мингю так плевать на это сейчас. Он выходит на балкон, и его сердце сжимается, потому что он понимает, что чувствовал Чонхо, найдя его здесь на полу с зажигалкой и конвертом в руках.

– Господи, – давится он словами, – блядь, эй, Тэён, эй.

Мингю был готов к этому (нет). Он знает, что делать (нет).

Тэён, свесивший голову себе на грудь, даже не пытается ее поднять. Он не плачет. Он просто сидит и смотрит, но не куда-то вдаль, а себе вовнутрь словно. И от этого страшно. Страшно настолько, что у Мингю руки дрожат так, будто он – наркоман со стажем, который только вышел из забытья и желает в него провалиться обратно.

– Тэён! – зовет он, присаживаясь перед ним. – Посмотри на меня. – Мингю обхватывает чужое лицо обеими ладонями, приподнимает голову. – Тэён, – зовет снова.

Его не слышат. Взгляд – пустой. В нем ничего нет, ни единого проблеска. Мингю не знает, что ему делать. Он ни хуя уже не знает, поэтому лишь крепче сжимает в руках чужие щеки и опрометчиво прижимается губами ко лбу Тэёна. Целует смазанно и сразу же отстраняется, надеясь, что ему ответят хотя бы жестом. Взгляд Тэёна все еще пустой, но он теперь направлен на него.

Мингю знает, что он не Мин. Мингю знает, что он не тот, кто нужен. И он и не хочет быть тем, в ком нуждаются настолько, что разрушают самого себя. Он не хочет быть Мином и не хочет быть суррогатом, о котором писали в письме. Тэён прикрывает глаза. Будто приходит внутри к смирению. А затем вжимается лбом в его плечо и без конца шепчет: «Прости меня», чем делает хуже не только себе, но и Мингю, который понимает, за что у него просят прощения.

– Ничего, – так же шепотом отвечает он; обнимает крепче, – все в порядке.

Ничего не в порядке. Для Тэёна уже никогда ничего не будет в порядке. И если самому Мингю тяжело жить с этой мыслью, то каково ж, блядь, Тэёну? Он жмурит глаза и кривит губы, запрещая себе плакать. Ему – нельзя.

Они сидят на полу балкона, не двигаясь, совсем недолго или, быть может, почти до самого утра – время становится одной километровой секундой, звенящей, хлесткой. Дрожит оборванной струной внутри.

– Знаешь, – голос Тэёна хрипит после долго молчания, но он не откашливается, – теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда столько лет пытался сбежать от себя.

Мингю осторожно отстраняется; на краткий миг ловит мысль, что ему страшно смотреть в чужие глаза. Но он в них смотрит все равно. Тэён кажется спокойным (одна лишь видимость), обычным (он никогда не был обычным). Мингю поднимается с пола, заходит в комнату и берет бутылку соджу. Сразу же возвращается и садится напротив, ставя бутылку между ними. Руки сами находят сигареты, лежащие на подоконнике.

– Пытался сбежать, да. – Он щелкает зажигалкой. – У меня, как ты помнишь, ни черта не вышло.

– А я думал, что у меня получится. Но… – Тэён опускает взгляд на бутылку. – Блядь, и почему даже чужой пример меня ничему не учит. Мне в этом году двадцать семь стукнуло, а я все еще полный кретин, который понятия не имеет, как дальше жить и что с жизнью своей делать. – Он тоже тянет руки к пачке сигарет.

Мингю, если честно, боится говорить. Боится, что спугнет, и Тэён снова закроется – у него это в привычку вошло за последние пару лет. Мингю думал – надеялся, – что он смог справиться. Но вот он, Тэён, – сидит возле него и наверняка мысленно вытягивает шею под гильотиной, которая летит, готовая снести голову с плеч. В этот раз – навсегда.

– Ты ведь прочитал письмо, да? – Тэён поджимает губы.

– Да. – Мингю никогда ему не врал. – Прости за это. Но я… Мне нужно было знать, что я не просто так… Что как бы… – Он путается в словах, отводя взгляд. – Что все стоит того.

– Теперь думаешь, что стоит?

– Если бы это был я, я бы хотел знать.

– Ты знал. – На губах Тэёна расцветает печальная улыбка. – Потому что Чонхо не из тех, кто будет молчать о подобном и все отрицать.

– Зато я отрицал. – Чтобы как-то занять руки, Мингю, зажав сигарету меж пальцев, откручивает крышку на бутылке соджу. – Очень и очень долго.

– У всех Мингю – в каждом мире, – видимо, хобби такое.

Он бы вздрогнул от этих слов, да какой смысл. Это чистая правда. Разница лишь в том, что сам Мингю отрицать давно перестал. Ровно как и бегать от себя.

– Злишься на него? – мягко спрашивает он.

– Немного, – соглашается Тэён.

– Думаю, он на себя злится куда сильнее.

Тэён залпом выпивает треть бутылки и смешно моргает – так, словно у него перед глазами поплыло.

– Я, если честно, как-то говорил с Чонхо об этом, – виновато произносит он.

– О чем «об этом»? – Мингю невольно бросает взгляд на балконную дверь.

– Как он справлялся с тем, что выбрал уйти, а не остаться. Насколько сложно ему было сделать этот самый выбор. А еще о том, что было в его мире после того, как ты вернулся… сюда. И он… – Тэён с возмущением на лице делает новый глоток. – Нет, это вообще как?

Обида почему-то даже не думает появляться: отчасти потому, что Мингю и так догадывался, что они говорили об этом, отчасти потому, что осознает факт необходимости для Тэёна подобного разговора – и именно с Чонхо.

– Как… что?

– Как вы делали это? Как вы, блядь, делали это? – Тэён не злится, но звучит возмущенным. – Почему вы оба даже вдали друг от друга… Даже с осознанием того, что никогда больше не встретитесь… Вы просто… жили? Не только ради друг друга, но и ради себя самих? Почему… Почему я так не могу? Почему я не могу отделаться от мысли, что вся моя жизнь – бессмысленна? Что все, чем я являюсь, пустое место? Это моя вина? Я виноват в том, что думаю так? Это… – Тэён замолкает, не договорив; его губы дрожат. Он смотрит на Мингю так, словно сейчас он даст ему ответы на все вопросы. Быть может, даже спасет. Но Мингю не сможет, как бы сильно ни хотел.

Он может лишь рядом побыть, может выслушать. Возможно, подтолкнуть к чему-то. Но спасти Тэёна может только он сам.

– Это не твоя вина. Здесь нет ничьей вины. – Мингю медленно, наблюдая за собственными движениями, тянет из пачки новую сигарету. – И тебе не стоит смотреть на нас и считать себя неправильным, потому что отличаешься. Все же у меня и Чонхо было то, чего не было у вас.

«И не будет» – эти слова так просятся, так упорно продирают себе путь в его сознание. И Мингю даже впускает их, наблюдает, как они пытаются найти себе место, мечутся из угла в угол. Но не находят.

– И не будет, – говорит Тэён, и вот теперь Мингю вздрагивает всем телом; поспешно пытается поймать чужой взгляд, но тот устремлен в сторону неба – все, что можно увидеть в окне, сидя на полу балкона. – Жизнь такая несправедливая штука, да?

Он не отвечает. Просто не знает, что сказать. Тэён, наверное, тоже, поэтому молча допивает бутылку, а Мингю – идет за новой. Чонхо, который бездумно крутится на компьютерном кресле, мгновенно прекращает это занятие и просяще заглядывает ему в лицо. Мингю качает головой – надеется, что его поймут без слов, – и открывает холодильник.

Он не особо запоминает, о чем еще они говорят с Тэёном в следующий час, – возможно, по той причине, что они ни о чем и не говорят. Просто сидят рядом на полу балкона, перекинув друг через друга ноги, и молча пьют соджу со вкусом винограда – тот, что Тэён любит больше всего, – курят и таращатся в сторону темного неба, на котором из-за ярких огней Сеула не видно ни единой звезды.

– В том мире было одно созвездие. – Мингю болтает на дне четвертой бутылки остатки соджу. – Почти в точности как наша Кассиопея. – Тэён поворачивает голову вбок, прислушиваясь к его словам. – Я всегда смотрел на него и думал, что оно, знаешь, без имени. Что никто его никак не назвал. Конечно же, у него наверняка было название в том мире, просто я его так и не узнал. Наверное, мне нравилось думать, что для меня это созвездие всегда будет чем-то куда большим, чем просто мигающие точки, названные в честь чего-то, что не имеет для меня смысла. Сейчас я думаю, что оно для меня – как ты. – Мингю улыбается. – Каким бы ты ни был, каким бы тебя ни видели другие, зови тебя так или иначе, что бы ты ни сделал… Для меня ты всегда будешь просто Тэён. Я не хочу вешать на тебя никаких ярлыков. Ты прекрасен и без них. И всегда будешь важен для меня.

Он поворачивает голову и встречается с чужим взволнованным взглядом.

– Что бы я ни сделал?

– Что бы ты ни сделал.

Тэён засыпает сразу же, едва падает головой на подушку, которая наверняка пропахла чужим шампунем. Обхватывает Мингю и руками, и ногами, пока тот сидит, упершись спиной в спинку кровати и методично перебирая рукой чужие волосы. Под ребрами растекается странное чувство – будто он уверен в том, что все будет хорошо, и одновременно с этим… Горечь. Такая сильная горечь, что она чувствуется на выдохе.

Чонхо заглядывает в спальню где-то спустя пятнадцать минут; видит спящего Тэёна, который пьяной коалой обнимает Мингю поперек туловища, прижавшись щекой к животу, и издает тихий смешок. Хочет уйти, но его подзывают к себе рукой, после хлопая по одеялу рядом. Чонхо присаживается на кровать и бросает взгляд через плечо.

– Как он?

– А то ты не видишь. – Мингю вздыхает; чужая голова приподнимается вместе с его грудной клеткой.

– Вижу. – Чонхо касается его плеча на пару секунд и собирается встать, но он перехватывает его руку и заставляет сесть обратно.

– Не уходи. Останься. Я не хочу сейчас… – Мингю мельком глядит на спящего Тэёна. – Я не могу сейчас без тебя.

Чонхо послушно залезает на кровать с ногами, ложится рядом и склоняет голову на его плечо. Пару минут наблюдает за тем, как он пропускает сквозь пальцы пряди чужих волос, а затем тянется рукой и отвешивает Тэёну легкий щелбан; тот ворчит во сне, хмурится и немного меняет позу. Чонхо тихо смеется, а Мингю даже ругаться на него не хочется.

Чонхо не спрашивает, о чем они говорили. Не спрашивает, о чем думает Мингю. Он просто оставляет едва ощутимый поцелуй на его щеке и засыпает, прижимаясь ладонью к его груди – в том месте, где бьется сердце.

Тэён уходит раньше, чем они просыпаются; оставляет после себя немытую кружку из-под кофе и легкий запах горького апельсина и гардении – парфюм, которым он пользовался последние несколько лет. Мингю грустно принюхивается к нему, моет кружку и предлагает Чонхо поехать в Инчхон, чтобы прогуляться у моря.

Копаясь в песке и перебирая мелкие ракушки, Мингю вспоминает тот вечер в Пусане, когда они с Чонхо упали в воду, не удержавшись на волнорезе. Вспоминает Дасом и ее длинные серьги цепочками, одна из которых теперь болтается в ухе самого Мингю, вспоминает Дахён, что сказала ему: «Я рада, что у него сейчас есть такие друзья». Он закатывает джинсы и заходит в воду по колено, лишь по-глупому улыбаясь на возмущение Чонхо, вопящего: «Сейчас же конец октября!»

Мингю поднимает взгляд к небу и думает, что да, неважно, какого оно цвета. Неважно, есть ли оно вообще. У него небо свое. Но для кого-то оно навсегда останется сиреневым, хотя его даже ни разу не видели.

Тэён пропадает почти на месяц. Мингю перестает звонить ему на второй день, а потом узнает от Чонхо, что тот взял досрочный отпуск, а потом – перевелся на удаленку. Мингю не донимает его сообщениями – лишь изредка присылает короткое «Надеюсь, у тебя все в порядке», после успокаиваясь, потому что сообщения значатся прочитанными, хоть и остаются без ответа.

Мингю честно понимает. Что Тэёну нужно время вдали от всех: разобраться в себе, разобраться в том, как быть дальше. Чем жить, быть может, кем жить. Для чего. И зачем. Мингю понимает. Поэтому заставляет себя не думать слишком много. У него получается целых две недели, а потом он записывается на уроки игры на гитаре – просто чтобы отвлечься. Чонхо идет вместе с ним. И это почти смешно – то, насколько они дурни и ни черта не понимают.

Месяц долгий, месяц почти тревожный, но в один день Мингю спонтанно едет на кладбище и находит иррациональное спокойствие внутри себя, сидя напротив могилы Сонёля. Могильный камень холодный, молчаливый, возвышается напротив почти неприступно. Мингю же спокойно. Он вспоминает о том, что светлое можно найти даже в темном, – прямо как Сонёль в те дни, когда похищал его из палаты и тащил во двор. Счастье живет даже в малом, и плевать, если оно – это просто посидеть на скамейке и помечтать о том, как поедешь на поле.

Мингю видел и поле, и море, и сиреневое небо. Мингю столько всего успел повидать, если подумать. И речь даже не о местах. Она о людях, о чувствах. О далеком и близком. Об этом мире и другом. Она – о самом Мингю.

Он не то чтобы забывает о своем дне рождения – не хочет о нем думать. Не потому, что ему исполняется двадцать восемь, не потому, что давят плохие воспоминания. Мингю отчего-то знает, что его день рождения – это точка отсчета. Перевалочный пункт, а там, на другой стороне, – нечто, с чем совсем не хочется иметь дела.

Накануне вечером они с Чонхо едут на Ханган; почти два часа сидят на камнях на острове Сорэсом, укутавшись в теплые куртки, и смотрят на яркие огни домов на другом берегу. Пьют глинтвейн прямо из термоса и периодически подскакивают, когда из кустов кто-нибудь вываливается, а потом, завидев их, мгновенно исчезает обратно.

– Надеюсь, ты не терзаешься мыслью, что мне подарить. – Шмыгает носом Мингю. – Потому что ты и так меня подарками завалил, давай не надо.

Чонхо звонко смеется, едва не роняя наполовину пустой термос.

– А что, луну не хочешь?

– Только если вместе со звездами.

Чонхо называет звезду в его честь, и это, честное слово, было бы чересчур слащавым, не знай Мингю, что его таким образом просто хотят повеселить. На самом же деле Чонхо не дарит ему ничего – только новую кружку для кофе, предыдущую совсем недавно разбила Кэнди, запрыгнув на стол. Это и правда немного смешно, но Мингю все устраивает. Ему ничего не нужно. Он и так получил все, о чем когда-либо мечтал.

Тэён – шторм, что накрывает море без предупреждения; рушится на голову градом посреди июля. Именно грубые холодные удары Мингю и чувствует на своей макушке, когда с сомнением на лице открывает дверь и видит Тэёна – тот улыбается ярко, светит этой своей улыбкой, смеется задорно следом. И с двух сторон подтягивает к себе поближе Санхёна с мелким Чонхо; те явно не получают удовольствия от этого.

– Вы нас не ждали, а мы все равно приперлись!

– Боже, – вырывается из Мингю.

«Боже» – оно сразу обо всем. О том, что с Тэёном, блядь, все в порядке, он не отпилил себе ни руку, ни ногу. О том, что Мингю и правда хотел просто тихо посидеть дома в этот день, играя с Чонхо с двух компьютеров. О том, что прав был в том, что никогда не сомневался в Тэёне: знал, что тот ни за что не обойдет кругом его день рождения.

– Хён, в свое оправдание хочу сказать, что принял во внимание твое желание отсидеться дома, но так вышло, что он знает мой адрес. – Мелкий тычет пальцем в Тэёна. – А моя мама обычно слишком им очарована, чтобы слушать, что за пургу он несет.

– Пурга – это то, что тебе неполные пятнадцать, а ты тусуешься не со сверстниками, а с пропитыми дядьками. – Мингю отнимает у Санхёна пакет, который тот скромно протянул вперед.

– Не такие уж мы и дядьки, – улыбается Санхён, – плохому точно не научим.

– Ну да, – хмурится он, – конечно. А ты чего? Тоже Тэён твоей маме глазки состроил?

– Скорее, я ему. – Санхён с деловитым видом скидывает кроссовки. – Типа не дело, что ты решил грызть обои в день рождения. Не, я все понимаю, но ты это можешь и завтра сделать. А сегодня…

– А сегодня я собираюсь поставить на уши весь Сеул! – поднимает обе руки вверх Тэён.

– Боже, – повторяет Мингю.

Если честно, он даже забывает и о дне рождения своем, и о том, что его люди окружают. До дребезжания стекол внутри хочет спросить у Тэёна, в порядке ли он. Что делал в этот месяц. Почему никогда не отвечал. И почему… Почему лицо счастливое, а в глазах – прямо противоположное. Почему… Почему, Тэён? О чем ты думаешь сейчас? Почему отводишь взгляд?

– Вы бы хоть предупредили. – Чонхо с округлившимися глазами сгребает с барной стойки пустые тарелки и кидает их в раковину, наверняка сколов с одной из них край.

– А что? – хитро щурится Тэён. – У вас были другие планы на этот вечер?

– Он бухой, – мгновенно сдает его с потрохами мелкий, указывая пальцем. – Серьезно, он пил пиво прямо в такси.

Санхён, который даже спустя такое количество времени позволяет себе удивленно смотреть на двух Чонхо, наблюдает за тем, как старший втирает кулак в макушку мелкому, повторяя: «Нельзя в старших пальцем тыкать», а затем достает из пакета двухлитровую бутылку соджу и вопросительно глядит на Мингю, мол, а где стопки.

– Это от меня, – сообщает Санхён спустя эту самую бутылку, протягивая Мингю какую-то бумажку.

– Я же просил без этого! – огорченно восклицает тот.

– Да не, – смеются в ответ, – ты барахло не любишь, я помню. А это так, для души.

Санхён, который наслышан о том, что Мингю решил научиться играть на гитаре, оплачивает ему все уроки на год вперед. Тот же разглядывает сертификат и не то в окно выйти хочет, не то отойти к холодильнику за новой бутылкой. Отойти не успевает – бутылку достает Чонхо и, втиснувшись обратно на свое место между мелким и Тэёном, грозно сообщает:

– У нас в квартире только четыре спальных места.

– Если приспичит, я посплю на полу. В обнимку с вашей кошкой. – Тэён салютирует ему стопкой.

– Она тебя не любит.

– Вот умеешь ты настроение испортить.

Они выпивают три огромных бутылки соджу, прежде чем Тэён заявляет, что намерен собрать их и отвезти на Хондэ. Мелкий, которому все это время наливали только колу, с разинутым ртом наблюдает за тем, как тот вертит Мингю на месте, швыряясь в него его же рубашками, целиком исчезнув в шкафу с одеждой.

– М-да, – тянет Чонхо, стоя в дверном проеме с банкой пива, – только погуляшек на Хондэ нам сейчас не хватало.

– А что? – показывается из-за раскрытой дверцы шкафа Тэён. – Один раз живем.

– Дай хлебнуть, – жалобно просит мелкий, и Чонхо с пустым лицом отдает ему банку пива.

– Эй! – Мингю мгновенно забывает про Тэёна, который выпотрошил весь его шкаф.

Времени всего лишь десять вечера, а он уже абсолютно точно пьян, иначе как объяснить его безразличие в то время, пока на него примеряют то одну одежду, то другую. Санхён выносит здравое предположение, что мелкому не стоит сейчас ехать на Хондэ, да и не пустят его никуда, но Тэёну законы не писаны – он достает из рюкзака косметичку и затаскивает свою жертву в ванную. Мингю не знает, что его смешит больше: то, что Тэён таскает с собой косметичку, или то, что он собрался красить мелкого Чонхо.

– Ну, – Санхён прихлебывает из банки с пивом, – пятнадцать ему уже не дашь, но до совершеннолетия все равно не дотягивает пока.

Мингю с каким-то ужасом смотрит в лицо малому, которому пьяный Тэён умудрился отлично подвести глаза, а сверху присыпать черной рубашкой, наверняка стащенной у Чонхо, и думает, что типа… А это что вообще.

– Это ужасно, – озвучивает его мысли Чонхо, – я откровенно против, чтобы ребенок ехал в таком виде на Хондэ.

– Мне почти пятнадцать!

– Пизднадцать!

На Хондэ они все-таки едут. Возле клуба Тэён намеревается позвонить Соён, чтобы их пропустили наверняка, но Мингю отвешивает ему подзатыльник, потому что даже пьяным догоняет тот факт, что два Чонхо – зрелище не для слабонервных. И если свои люди в курсе, а незнакомцев можно убедить в том, что они просто братья, у Соён точно возникнут вопросы.

Внутрь они все равно попадают – но лишь потому, что обаяние Тэёна действует не только на чужих матерей, но и на грозных дядек-охранников.

– Даже не вздумай бухать тут, – грозится Мингю, размахивая пальцем перед носом мелкого, – мне перед твоей мамой отчитываться потом.

– Даже чуть-чуть нельзя? – ноют ему в ответ.

– Ладно, только чуть-чуть, – сдается он; у него день рождения, в конце концов. – Но если я потом узнаю, что ты хлещешь с однокашниками пиво в подворотнях, в угол поставлю, понял? Говно из меня нянька, блядь, – ругается он в конце, когда Тэён рывком поднимает его с дивана и тащит в самую гущу танцующей толпы.

Они абсолютно точно сменяют три клуба за эту ночь; почти не пьют – скорее, шарахаются туда-сюда, танцуют и не думают о том, что будет утром. Мингю, если честно, это устраивает. Даже при том факте, что периодически приходится резко трезветь, чтобы проверить, где мелкий и не выпил ли он чужой коктейль.

Малой коктейли, как обещано, не пьет – зато однажды с перекошенным от удивления лицом пытается слинять от какой-то девчонки, которая предложила ему потанцевать. Чонхо так сильно ржет в этот момент, что у него приходится забрать стакан с виски-колой, ибо тот норовится оказаться на полу. Тэён, который этот стакан и выхватывает, задорно пританцовывает в сторону общей массы людей, а затем машет им рукой и исчезает. Возвращается уже спустя пятнадцать минут, а на их столике – пять коктейлей голубого цвета. Мингю, правильно все посчитав, настырно выпивает пятый, о чем жалеет после.

Около четырех утра они сидят на улице недалеко от станции метро и пьют все тот же виноградный соджу. Совсем рядом с ними – такие же пропащие и пьяные студенты, которые наверняка дожидаются открытия метро, чтобы доехать до общежития. Мингю невольно вспоминает студенчество. И понимает, что все выходные – они такими и были.

– Мое чуть-чуть так и не наступило, – недовольно сообщает мелкий.

– Да боже. – Мингю закатывает глаза. – На. – Он сует ему в руки свою бутылку. – Надеюсь, ты нажрешься и тебе будет плохо. Зато потом даже желания не будет.

Когда открывается метро, каждый из них настолько вымотан, что нет никаких сил добираться до дома – особенно провожать мелкого Чонхо, который живет на самом севере города. Санхён предлагает доехать пару станций до Синчхона и там и отоспаться. Никто не против. Кроме Мингю, пожалуй, – потому что вновь оказываться в этом доме странно и чуточку больно.

Все очень быстро засыпают кто где: на кровати, диване, даже кресле. Он сидит на скамейке на улице, кутается в куртку и разглядывает крошечный сад, который стал ему почти родным за последние два года. Рассвет занимается медленно, но уверенно – заливает розовым небо на востоке и будто бы дотягивается яркими мазками и до сердца. Мингю щелкает зажигалкой и на пару мгновений прикрывает глаза.

– Развлекаешься? – Тэён садится рядом с ним, потирая ладони друг о друга. – А меня даже не позвал?

Он подталкивает к нему пачку сигарет, открыто фыркая. Тэён просит у него зажигалку, и Мингю протягивает ее не глядя. Ох уж эта зажигалка. Та самая, с рисунком бабочек. Которая принадлежала Сонёлю, но теперь уже года два как Мингю. Тэён щелкает ею, таращится какое-то время на огонек, а потом подносит к нему кончик сигареты.

– Даже не расскажешь, что делал весь этот месяц? – Это не упрек, скорее искренний интерес.

– Ты и так знаешь. – Дым упругой струей покидает чужой рот и мгновенно растворяется в воздухе. – Что, думал, будто я пропущу твой день рождения?

– Наоборот, – Мингю тянет губы в улыбке, – я был уверен, что не пропустишь. Но ты, конечно, все равно мудак – мне теперь с матерью Чонхо объясняться.

– Не парься, я предупредил ее, что он у тебя ночевать останется. – Тэён стряхивает пепел. – И что мы не будем его спаивать, – дополняет с хитрющим взглядом.

– Вот это охуеть мне полегчало.

За первой сигаретой следует вторая; рассвет бесится и затапливает Сеул лучами солнца. Тэён достает что-то из кармана и, наклонившись к Мингю, тянет руки к его шее.

– Что это? – не понимает он, когда чужие пальцы застегивают серебряную цепочку возле его затылка. Приподнимает в пальцах крошечный кулон, который – созвездие Кассиопеи. – Это что? – Мингю врезается взглядом в лицо Тэёна, который просто тихо улыбается.

– Подарок на день рождения, – объясняет он. – Я помню, что ты говорил в тот вечер. И пускай у этого созвездия имя уже есть, зато у другого, которое на него похоже… никогда не будет.

– Я… – Сил продолжить предсказуемо не находится, и Мингю замолкает, беспомощно поджимая губы, когда видит, что улыбка на чужом лице становится шире.

– Это еще не все.

Тэён берет его за руку и вкладывает в его ладонь что-то еще. Пальцы приятно холодит, и Мингю, опустив взгляд, видит в своей руке еще один кулон. Но там изображено неизвестное ему созвездие.

– Я никогда не интересовался звездами, но, будучи знакомым с тобой, сложно не начать. До недавнего времени я даже не знал, что многие созвездия связывают единые легенды. – Тэён подносит ко рту сигарету; выглядит таким неловким. – У гордой царицы Кассиопеи была дочь Андромеда, которую впоследствии решили принести в жертву чудовищу, чтобы спасти страну. И Андромеда приняла свою участь, готовая пожертвовать собой. Но ее спас тот, кто никогда не должен был появиться в ее жизни. Он спас ее, и после этого она обрела счастье.

Мингю медленно шевелит пальцами, разглядывая кулон в своей руке. И когда пальцы сжимают прохладное серебро, под ребрами простреливает. Он внезапно понимает. Понимает настолько отчетливо, что забывает, а как это – дышать. Смотрит во все глаза на Тэёна, который по-прежнему едва заметно улыбается. Небо над его головой становится бледно-лиловым.

– Ты напомнил мне ее. Андромеду, которая решила пожертвовать всем ради всех. – Тэён отворачивается, бросая взгляд в сторону зарева. – И пускай Кассиопея в другом мире лишь отдаленно напоминает ту, что в нашем мире, я все равно чувствую себя перед тобой виноватым. За то, что заставлял тебя столько страдать последние два года.

– Тэён…

– Этот кулон для Чонхо. – Он накрывает раскрытую ладонь Мингю своей и сжимает ее в кулак; углы кулона ощутимо врезаются в кожу. – Можешь считать меня сентиментальным дураком, но я бы хотел, чтобы он был у него. Сможешь передать от моего имени?

Внутри то назревает, то затихает огромное количество слов, которые так нужно, так необходимо сказать. Не получается. Все, что выходит, это прислушиваться к своему неровному сердцебиению и ощущать надрывное желание перестать сопротивляться и дать волю слезам.

– Знаешь, типа, – Мингю опускает взгляд, откровенно смущаясь, – я вряд ли говорил это хоть раз, но… Я тебя люблю. Ты мне как семья. И я так благодарен тебе за все, что ты для меня сделал.

– Я для тебя? – искренне удивляется Тэён. – Скорее, наоборот. Благодаря тебе я действительно поверил в то, что все будет хорошо. Никто на этой планете не заставил бы меня поверить в это, кроме тебя. И да, Мингю, – он поворачивает голову, – я тоже тебя люблю. Всегда буду.

Внутри нарастает порыв – эмоциональный, но такой нужный. Мингю – поддается. Он крепко обнимает Тэёна, роняя недокуренную сигарету на землю, и так сильно жмурит глаза, что те начинают болеть. И как же не хочется разжимать руки, как же не хочется отпускать, как же не хочется…

– Мне пора. – Тэён отстраняется. – Есть дела утром.

– Ага. – Мингю кивает с глупым видом.

Он не может. Он, блядь, не может. Это так сложно. Почему, сука, это настолько сложно?

Тэён поднимается со скамейки, но возле самой калитки Мингю окликает его. Встает на ноги сам, сжимая кулаки.

– Что бы ты ни сделал, – твердо произносит он, чувствуя жжение в районе груди – кажется, именно там касается кожи кулон.

– Что бы я ни сделал, – мягко улыбается в ответ Тэён.

И он исчезает за калиткой.

Рассвет пропал, уступив место новому дню, что расцвел, даже не спросив разрешения. Мингю садится обратно на скамью и прячет лицо в руках. Он – понимает. И от этого больнее всего.

Буквально через пару дней Чонхо возвращается с работы тенью. Сидит за барной стойкой, напряженно смотрит на свои руки, а затем выдает убийственное: «Тэён уволился». Мингю, и без того бывший на иголках, разом опрокидывает в раковину всю посуду, стоящую рядом, – просто для того, чтобы этот звук привел его в чувство. Сглатывает. Но запрещает себе брать телефон.

Рабочие будни проходят мимо, мимо проходит вообще все – кроме Чонхо, который смотрит на него так, как смотрят на хрупкое растение в саду, которое, едва показавшись из-под земли, уже готовится сдохнуть. Мингю убеждает себя в том, что понимает. Так сильно пытается, но на самом деле – не понимает ни черта.

Однажды он пишет Тэёну. И видит, что сообщения значатся непрочитанными – весь текущий день и после. Он сверлит взглядом одинокую галочку, которая должна стать двойной, несколько дней, а затем сдается и набирает Тэёна, поднося телефон к уху.

«Набираемый вами номер недействителен или находится вне зоны действия сети».

Мингю сбрасывает мгновенно. Выходит из спальни и встает посреди гостиной, опустив руки. Хочет одновременно рыдать и смеяться. Он дома один – сейчас, – но спустя час приходит Чонхо и таким же его и застает: застывшим посреди гостиной с телефоном в руках.

В один день – прямо посреди рабочего совещания – Мингю чувствует, как его сердце сжимается до размеров атома. Он терзает рубашку на груди, склоняясь над раковиной в туалете, а затем уезжает домой, никого не предупредив о своем уходе. Долго роется в небольшом комоде в прихожей, находит ключи от чужой квартиры и уже готовится вылететь наружу, как его останавливают – достаточно грубо для того, чтобы Мингю смог сморгнуть с глаз бессвязную пелену.

Чонхо, с которым наверняка связались коллеги, которые потеряли Мингю, бросает взгляд ему за спину, ставит портфель возле порога, а затем сам тащит в сторону лифта. Мингю почти ничего не соображает в этот момент.

Они берут такси и едут в другой конец города; он таращится в окно и не улавливает ни единой детали пролетающего мимо пейзажа. Истерично сжимает в одной руке ладонь Чонхо, а в другой – ключи от чужой квартиры.

Тэёна дома предсказуемо нет. Есть лишь идеальный порядок, аккуратно расставленные вещи и едва уловимый запах его же парфюма. Мингю медленно оседает на диван и прячет лицо в руках; цепочка с кулоном мягко звякает на его груди.

Он не знает, сколько сидит так: пять минут, десять, или целый час. Мингю не знает, а затем Чонхо говорит:

– Сходи в спальню.

Не говорит даже ведь. Просит скорее.

Мингю слушается. А там, в спальне, находит конверт, что лежит поверх ноутбука. Он стоит над ним так долго, как только может, – хочет хотя бы попытаться надышаться перед смертью. Бесполезно оттягивает мгновение неизбежного.

Конверт – обычный, белый, без надписей. Открытый. В нем – лист, даже не сложенный вчетверо. Просто страница, выдранная из тетради. И Мингю скоропостижно умирает внутри, когда видит на нем короткое, но такое значимое: «До встречи». И больше ничего. Просто «До встречи».

А Мингю – Мингю уже слышал однажды нечто подобное. И он как никто знает, что именно это означает.

До встречи.

Он сжимает в кулаке листок и оседает на пол. Обхватывает себя руками и едва не кричит, потому что чувств внутри – чертово море. И от моря этого – больно. Мингю рыдает и мнет в руках чужое письмо, которое и не письмо вовсе – прощание, и подскакивает на ноги. Сшибает с рабочего стола все, что видит. Топчет. И снова воет.

Так глупо. Он ведь знал. С самого начала знал – еще до того, как отдал письмо Мина. Мингю знал. И думал, что сможет смириться, жить с этим. Но на деле все почему-то оказывается совершенно другим. Мингю крушит спальню, желая стереть ее с лица земли, но чужие руки останавливают его прежде, чем он успевает добраться до рамок с фотографиями, стоявших на комоде.

Одно фото – Тэёну не больше двенадцати, и он обнимает мать, которая держит сертификат, гласящий о том, что он успешно закончил младшую школу. Другое фото – Тэёну шестнадцать, и он в шутку мутузит Мингю, который тогда был раза в два меньше него. Третье – Тэёну двадцать, он сидит в аудитории своего университета и показывает средний палец Мингю, который это фото и делал. Четвертое – они с Тэёном сидят в парке с банками пива в руках, попросив прохожего сфоткать их. Пятое – все они. Тэён, Санхён, мелкий, сам Мингю и Чонхо. И шестое: на нем все еще Тэён, но рядом, улыбаясь одними глазами, уже не Мингю, а кто-то, кто очень на него похож, но на самом деле – ни капли.

Он наклоняет голову, не в силах терпеть шторм, который ему устроило соленое море внутри.

– Послушай. – Чонхо поспешно убирает волосы с его лба, заставляет посмотреть на себя. – Он же как я. Он как я, понимаешь?

Мингю понимает. Он все прекрасно понимает. Но отпустить – не может никак. Отпустить до конца.

Он забирает из квартиры Тэёна все рамки с фотографиями и флакон парфюма, найденный в ванной. Уже дома Чонхо протягивает ему папку с документами, которую нашел возле прихожей: передача собственности ему, Мингю. Тот разглядывает подписи внизу каждого листка, а затем прячет папку в самый низ письменного стола. Не хочет даже думать об этом.

– Обещай мне, – едва не рычит Мингю, – что, если я забуду, ты все мне расскажешь.

– Ладно. – Чонхо сдает оборону сразу же, даже не пытаясь делать вид, что борется. – Я расскажу, хорошо? Просто… Просто, пожалуйста…

Он обнимает порывисто, так крепко и тепло, что Мингю мгновенно теряет всю злость, в которой купался последние пару часов. Взгляд падает на рамки с фотографиями, лежащие на столе. Мингю не знает, что ему делать дальше. Как ему жить. И какой станет жизнь, в которой не хватает пазла, который так многое определял. Он обнимает Чонхо в ответ и с обреченным выдохом позволяет своим глазам испытывать режущую боль. Позволяет себе заплакать.

Он ведь… понял уже давно. Заставил себя смириться в тот самый момент, когда отдал Тэёну папку с рисунками и письмом. Ведь именно поэтому и отдал – потому что позволил себе думать, что даже темнота имеет свойства рассеиваться. Потому что решил, что пускай лучше будет так, где хуже ему, чем Тэён останется стоять на краю пропасти, сердцем застыв в мгновениях, которые уже не вернуть.

Просыпаться посреди ночи входит в привычку. Мингю даже не разбирает, где лево, а где право, – просто мечется про кровати, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Чонхо перехватывает его сам и обнимает, шепча, что все будет в порядке. Ему – сложно поверить в это. Не будет ведь – для него. Потому что Мингю не хочет забывать. Никогда в жизни. Особенно – Тэёна.

А однажды все его чувства становятся тишиной. Он просыпается, делает себе кофе, убирает одежду с дивана. Выбрасывает пустые бутылки в пакет и сразу же завязывает его. Мингю чувствует себя настолько классно, что тошно. Даже не помнит, а когда в последний раз было так легко на работу собираться. Он легко пританцовывает, делая себе яичницу, то и дело наклоняется, чтобы погладить кошку, что трется о его ноги, не сразу замечает Чонхо, который выполз из спальни следом за ним.

– Доброе утро? – Не пожелание, а вопрос скорее.

– Доброе. – Мингю выключает плиту, а затем наклоняется к раковине, чтобы вымыть сковороду; из-под футболки выскакивает кулон с Кассиопеей. Он хочет жестом закинуть его себе за спину, чтобы не мешался, но замирает; низко опустив голову, приглядывается к нему.

В груди то вспыхивает нечто, то сразу же затухает. Становится до того странно, что у Мингю уходит целых три минуты на то, чтобы вымыть одну несчастную сковороду. Вытерев руки о полотенце, он оглядывается на Чонхо, который как раз берет с подставки кофеварки кружку. Взгляд находит похожий кулон на чужой груди.

– Слушай, прозвучит странно, но все же… – Мингю по привычке достает из шкафчика коробку с хлопьями – Чонхо предпочитает завтракать именно ими, – ставит на столешницу и нервно улыбается. – Это ты мне подарил? – Он цепляет пальцем цепочку и доходит им до кулона, оттягивает его, чтобы было видно. – Почему-то не могу вспомнить.

Чонхо, собиравшийся поднести ко рту кружку, застывает; медленно ставит ее обратно на стол, но выходит неудачно – кружка соскальзывает на пол, после разлетаясь на куски. Чонхо даже не вздрагивает.

– Ну эй! – возмущается Мингю, приседая на корточки; собирает осколки, выбрасывает их. Вытирает теплую лужу кофе, а затем поднимает взгляд, чтобы рассмотреть на лице Чонхо хоть каплю раскаяния. Раскаяния не находит, зато находит…

Ничего. Чужое лицо – пустое. Даже глаза не выражают ничего. Мингю, начиная нервничать, моет тряпку в раковине, то и дело оглядываясь, а затем достает из шкафчика другую кружку, чтобы сделать новую порцию кофе.

– Ты в порядке? – осторожно интересуется он. – Чонхо? – Оборачивается.

– Да. – Тот отводит взгляд, прячет глаза, но Мингю даже по профилю может рассмотреть, что что-то не так.

– Точно?

В ответ мычат, отворачиваясь целиком. Чонхо так стремительно покидает квартиру, что забывает нормально повязать галстук; Мингю стоит с кружкой кофе, который, вообще-то, делал не для себя, наблюдает за чужими порывистыми движениями. И ничего не понимает.

Чонхо уходит, а он почему-то долго стоит возле своего компьютерного кресла и разглядывает толстовку, брошенную на спинку пару дней назад. Нюхает несколько раз, то и дело хмурясь. Запах, оставшийся на ткани, не похож ни на парфюм Мингю, ни на тот, что использует Чонхо. Странный запах. Вроде знакомый – сладкий и в то же время терпкий, – но распознать не получается никак. Мингю даже хочет написать Санхёну с вопросом, не оставлял ли тот свои вещи, но вовремя вспоминает, что Санхён не пользуется парфюмом – предпочитает обычные мисты. Да и те всегда пахнут не то морем, не то еще чем. Но никак не сладкой гарденией.

Посреди рабочего дня мелкий Чонхо присылает ему в катоке фото, которое сделал, пока они пьяные сидели недалеко от выхода из метро, дожидаясь его открытия, – это было буквально неделю назад. Мингю разглядывает свое румяное лицо, рассматривает Чонхо, закинувшего руку на плечо Санхёну, улыбается, видя лишь верхнюю часть лица малого. Улыбается, но улыбка резко пропадает, когда взгляд падает на пустое место на скамейке, которое пустым оставили будто нарочно. Мингю убирает телефон, заставляя себя абстрагироваться.

Пальцы сами собой без конца играются с цепочкой, на которой болтается кулон в виде созвездия Кассиопеи. Он сам за собой не замечает этих действий, но в какой-то момент приходится – поздно вечером, когда они с Чонхо сидят на диване, а тот во все глаза смотрит на него, сам то и дело поднося руку к похожему кулону на своей груди, но каждый раз одергивая себя на полпути.

– Ты не помнишь? – спрашивают тихо.

– А? – откликается Мингю, оттягивая пальцем цепочку. – Что не помню?

– Кулон, – поясняет Чонхо. – Ты не помнишь, кто подарил?

– Я у тебя спрашивал, – тянет он, – но ты не ответил, и я решил, что ты обиделся, потому что я забыл, что именно ты мне его и подарил. У тебя ведь почти такой же. Но я никак не могу вспомнить, что это за созвездие…

Отчасти правда. Чонхо так резко ушел от ответа с утра, что Мингю не мог не смутиться подобной реакции. Наверное, это и правда неприятно – понимать, что самый близкий тебе человек забыл, что однажды ты сделал ему подобный подарок. Да еще и парный вроде как.

Чонхо подскакивает с дивана, заставляя его вздрогнуть.

– Я!.. – В Мингю эмоционально тычут пальцем. – Я так не могу!

– Эй, – он немного пугается, – прости, что я… Типа мне стыдно и все такое… Но я вовсе не…

Да что не так с этими чертовыми кулонами, блядь?

– Однажды ты сказал мне, что «он должен знать». – Чонхо хоть и возвышается над ним стеной, но вовсе не похож на грозовую тучу. – Помнишь?

– Наверное. – Мингю сдвигает брови к переносице. – К чему ты это?

– А еще ты говорил, что последнее, чего бы ты хотел, «чтобы ему было больно».

– Я… – Он закрывает рот, не давая последующим словам покинуть его; напряженно думает.

Кому «ему»? Кто тот человек, которому он не хотел сделать больно? Они же вот, все его люди: Чонхо, Санхён и мелкий. Быть может, еще Юбин и Соён. Кто еще? Разве есть кто-то еще? Почему на него смотрят так, будто он забыл о дне рождении собственной матери?

– Я не совсем понимаю, о чем ты. – Он сдается, потому что правда не понимает.

Чонхо со вздохом садится на пол возле дивана, запрокидывает голову назад, таращится в потолок. Мингю с волнением ждет того, что он скажет.

– Ты взял с меня обещание рассказать. – Чонхо медленно моргает. – Но я так надеялся, что мне даже не придется. Что эта ситуация не случится. Что все будет… по-прежнему, понимаешь? Но ты даже… – Он поворачивает голову, чтобы встретиться взглядами с Мингю.

– Я даже не… Что?

Чонхо забирается на диван, садится рядом. Тянется рукой и подхватывает пальцами болтающийся на груди Мингю кулон. Грустно улыбается.

– Это не я тебе подарил. И этот, – Чонхо цепляет пальцами другой руки кулон на своей шее, – подарил мне не ты. И даже не я сам себе купил.

– А кто? – Сердце стучит так сильно, будто совершенно с ума сошло.

– Знаешь… – Чонхо разжимает пальцы, и потеплевшая от его прикосновений подвеска падает обратно на футболку. – Я так долго думал, что могу тебя понять. Что я… я правда понимаю. Что бы ты ни сделал, как бы ни поступил. Что я понимаю твои мотивы и то, через что ты проходишь. Но сейчас… – Он тычет пальцем Мингю в грудь. – «Я не хочу, чтобы ему было больно», да? Ты ведь так думал? Думал и сомневался, а стоит ли отдавать письмо. Боялся, что этим сделаешь хуже. И я… Я, блядь, чувствую абсолютно то же самое сейчас. Чувствую, что вот теперь… именно теперь я понял все.

– Чонхо, – Мингю сглатывает, – прекрати говорить загадками, потому что, если ты продолжишь, я тебя побью.

В ответ – грустный смех. Цепочку на его шее еще пару раз поддевают пальцами, а затем смотрят в глаза. И там так много, что Мингю теряется. Там тянущая грусть и вина, там раздробленная на соты печаль и надежда на то, что смогут простить. Там будто целое небо, но оно ни сиреневое, ни голубое. Оно – затянуто тучами, и ни единого проблеска солнца. Ни единой возможности распознать цвет.

– Тэён, – соскальзывает с губ Чонхо. – Это имя говорит тебе о чем-нибудь?

– Тэён? – Мингю чувствует, как меж его бровей пролегает морщина; он щурится, бросая взгляд в сторону рабочего стола. – Тэён…

Это ощущение ни с чем не сравнить: оно одновременно и больно делает, и возвращает чувствам внутри тот оттенок, который ты будто бы утратил, забыл, как он ощущается. За грудиной не простреливает, не простреливает и голову несуществующей пулей – зато взрывается вакуум в сердце. Тот самый темный уголок, который не давал покоя. Он взрывается и – да. Дает начало Вселенной, но не новой, а той, что знакома давно.

Все чувства, подавляемые вынужденной пустотой, обрушиваются шквалом. Это длится лишь несколько секунд, но их Мингю хватает на то, чтобы забыть о банальной потребности организма в кислороде.

Он фокусируется взглядом на чужой руке, что лежит на его колене, а сам бездумно хлопает себя по карманам.

– Моя зажигалка. – Его голос срывается на последнем слоге; он прочищает горло. – Моя, блядь, зажигалка…

– Что? – не понимает Чонхо. Сжимает пальцы на его ноге. – О чем ты…

– Он стащил мою зажигалку, а мне настолько было не до того, что я даже не сразу заметил! – взрывается Мингю. – Тэён упер мою зажигалку! В то утро, когда мы… Когда мы… – Его голос стихает. Он опускает голову; глаза мгновенно застилает слезами. Мингю заваливается вперед и утыкается лбом в чужое бедро, сразу же чувствуя, как Чонхо кладет ладонь на его затылок.

– Мингю, – зовут его; он неразборчиво мычит в ответ. – Ты… вспомнил?

Вспомнил. Все до последнего мгновения вспомнил. И воспоминания эти вкупе с осознанием, что их у него последние сутки не было, отвешивают ему пощечины одну за другой. Он забыл. Он, блядь, забыл. Да как он посмел? Как он, сука, только посмел вот так взять и все забыть? Да как он…

Мингю приподнимает голову, шмыгает носом, разглядывая мокрое пятно на чужих джинсах. Виновато трет ткань, потому что стыдно становится.

– Мингю? – Чонхо же откровенно плевать на то, что он залил слезами его штаны. – Ты вспомнил?

– Да. – Он быстро-быстро моргает, пытаясь удержать себя от нового приступа.

– Невероятно, – шепчет Чонхо, глядя на него во все глаза, – охуеть. Но как же… Как ты… Невероятно. – Он смеется, но выглядит так, будто сам в шаге от истерики. – Если честно, я полдня морально готовился к тому, что мне придется пересказывать тебе твою же жизнь и… В голове не укладывается. Просто не укладывается.

– Что именно? – Мингю втягивает в себя остатки соплей. – То, что я все вспомнил, или то, что… – Он хочет распробовать последующие слова на языке, хочет как-то успеть привыкнуть к ним до того, как озвучить, но и так знает, что ни черта не получится. – Или то, что у Тэёна получилось?

– Как получилось? Как?! Мы сто раз это обсуждали, и я говорил, что способа нет, что его не существует! – Чонхо всплескивает руками.

– Может, пока не существовало. – Он дергает джинсовые нитки в прорези на колене.

– Ты хочешь сказать, что он… сам?..

– Я ничего не хочу сказать. – Мингю поднимается с дивана.

Выдвигает нижний ящик рабочего стола. Достает из него папку, которую оставил Тэён. И в которой больше нет документов о передачи собственности. Это документы о владении недвижимостью, а внизу каждого листа – подписи самого Мингю. Эта Вселенная сделала все для того, чтобы Тэён исчез. Вот только она не учла одной маленькой, но такой важной детали, которой в принципе не должно было быть здесь. Вселенная не учла Чонхо, который ее законам не подвластен. Который ни одному миру не принадлежит. И он может быть где угодно, когда угодно и с кем угодно. Наверное, как и Тэён теперь, который наконец-то… свободен?

– Я понимаю, почему я не забыл, но… Как… – Чонхо наблюдает за тем, как Мингю берет сложенные стопкой на столе рамки с фотографиями. На них – мать Тэёна, Мингю, они все. Но не Тэён. Тэёна, конечно же, на фото нет.

Он не может объяснить этот иррациональный штиль, который сменил штормовые предупреждения в его голове. Мингю, наверное, просто – никак. Ему оглушительно тихо. Он дотрагивается пальцами до длинной серьги в ухе – привычка, которой обзавелся не так уж и давно, – и смотрит на Чонхо. Сердце екает одновременно с тем, как он начинает понимать.

– Зажигалка. – Он отводит взгляд. – Зажигалка, которую мне отдал Сонёль. Тэён точно забрал ее не просто так.

– Вещь, что была и в том мире, и в этом. – Чонхо медленно кивает, размышляя над его словами.

– Более того: эта вещь не просто была, она принадлежала. – Мингю отчего-то улыбается. – Сначала Сонёлю, а потом – мне.

– Думаешь, именно с помощью зажигалки у него вышло… попасть туда?

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Возможно. Но это может объяснить и то, почему у меня получилось вспомнить сразу же, едва ты назвал его имя.

– Потому что зажигалка принадлежала тебе. – Чонхо по-доброму хмыкает.

– А до меня – Сонёлю. Получилась эдакая ниточка, которая протянулась из одного мира в другой. Вот уж действительно… – Мингю садится на край журнального столика и опускает взгляд на кошку, до этого дремавшую на кресле, а теперь начавшую тереться о его ноги. – Действительно, в голове не укладывается, насколько любое из наших решений, действий… влияет не только на тебя самого, но и на других. И даже если бы Сонёль не отдал мне зажигалку… – Мингю поддевает пальцем цепочку серьги, болтающуюся в ухе, – осталось бы это.

Поразительно то, насколько мы уверены в собственном нахождении на дне, в то время как Вселенная, которую мы прокляли тысячу и один раз, спускает тебе веревку. А ты ее то ли просто не замечаешь, то ли не хочешь замечать. И тогда по этой веревке спускается кто-то другой, чтобы подойти и отвесить нам подзатыльник.

– Стащить серьгу у Тэёна бы точно не вышло.

– Именно поэтому он стащил зажигалку, – вздыхает Мингю. – А я, блядь, любил эту зажигалку. Но так уж и быть.

Они молчат около минуты, и в этот раз именно Мингю ждет – того, что скажет Чонхо, потому что тот серьезно задумался, залипнув взглядом где-то в окне.

– Как думаешь, – пробует Чонхо; на его лице проскальзывает грусть, – если ты вспомнил, может ли такое быть, что… остальные вспомнят тоже? Меня, – совсем тихо добавляет он в конце.

Мингю пересаживается на диван, прижимается щекой к его плечу. Не хочет, если честно, отвечать.

– Ведь… ведь у них не было никого, кто мог бы напомнить. А теперь… теперь там Тэён, и Тэён – помнит меня, верно?

– Верно. – Мингю накрывает рукой чужую ладонь. – Все может быть.

– А ты… – Чонхо переворачивает ее и переплетает их пальцы. – Ты в порядке?

– Буду. – Мингю приподнимает голову. – Каждый из нас сделал свой выбор. Это – самое главное.

Так и есть. Чонхо принял решение быть рядом с Мингю. Тэён – рядом с Мином. А сам Мингю… Его выбор – это принимать выбор чужой. И делать все для того, чтобы даже секундных сомнений не возникло.

Их Вселенные пересеклись однажды. Их Вселенные пересеклись вновь. Кто знает, вдруг это не последнее столкновение миров, которые изначально даже не должны были узнать о существовании друг друга?

Сложнее всего оказывается привыкать к тому, что Тэён ничего после себя не оставил: даже короткое письмо из одного лишь «До встречи» стало чистым, белым листом, а в квартире все вещи превратились в чужие. Мингю как-то приехал домой к Тэёну и с тянущей под сердцем печалью обнаружил, что все здесь теперь ему незнакомо. Нет больше рубашек, которые Тэён носил на работу, содержимое ноутбука выглядит так, словно систему установили только вчера, даже полотенца в ванной – и те пропали. Квартира девственно чистая. Будто ее купили только что. Будто она – ничья.

(Вселенная усмехнулась напоследок и решила, что отныне и впредь она – его, Мингю.)

Ни единой фотографии. Ни единого упоминания. Ни единого кадра, картинки, случайно оброненной в воспоминаниях тех, кто был с ним знаком. Тэён исчез, потому что, как и Чонхо, никогда не вернется. И это – его выбор.

Аккуратно складывая однажды толстовку, Мингю не может не улыбнуться, потому что жизнь и здесь нашла лазейку. Потому что Тэён ничего после себя не оставил, но что-то решило остаться само, не спросив ни у кого разрешения.

Кулоны, которые теперь лишь их, Мингю и Чонхо. И уже почти выветрившийся запах парфюма на ткани. Он знает, что совсем скоро исчезнет и он, но пока он позволяет себе зарыться носом в сложенную кофту и глубоко вздохнуть. Улыбка становится шире, потому что Мингю, черт возьми, прекрасно помнит, какими духами пользовался Тэён. И пускай те исчезли из ванной – он купит такие же.

Иногда, когда становится совсем невмоготу, Мингю закрывается один на балконе, садится на пол и долго курит, разглядывая небо. Задается вопросом, чем сейчас занят Тэён. Смотрит ли так же на небо? Вспоминает их? Скучает? Мингю бы сказал ему: «Это нормально. Скучать – это нормально. Я тоже всегда буду по тебе скучать». И так хочется, чтобы эту светлую грусть Тэёну было с кем разделить. Чтобы он не был одинок в своих воспоминаниях.

Одним декабрьским вечером они с Чонхо идут пешком до моста Шелкопряда. Сияющий огнями Сеул замер в ожидании Рождества, Мингю – замирает посередине моста, кладя руки на ледяные перила. Взгляд уже давно не пытается отыскать башню вдали, а сердце – понять, где находится твой настоящий дом. Потому что да, это никогда не место.

Дом – это не «где». Дом – это «с кем». Дом Тэёна – очень-очень далеко, и, кажется, впервые за все это время Мингю чувствует внутри спокойствие от этой мысли. Настоящее, не наигранное. Такое искреннее и теплое. Он знает, что все в порядке.

Поддавшись порыву, он залезает наверх и перекидывает одну ногу через перила, чем жутко пугает Чонхо, который обхватывает его поперек туловища, когда Мингю садится. Он смеется, кладя свои руки поверх чужих.

– Не пугай меня так, – просит Чонхо, прижимаясь к Мингю со спины.

– Неужели ты подумал, будто я собрался прыгать? – оглядывается он со смешком.

– Конечно, нет. Но ты настолько неуклюжий баклажан, что поскользнешься – и давай до свидания.

Мингю в отместку щипает Чонхо за запястье; тот тихо смеется и жмется холодным носом в сгиб его шеи.

Синие огни моста сменяют фиолетовые; Мингю – набирает полную грудь воздуха, запрокидывая голову назад, на чужое плечо. Глядит сквозь увешенные гирляндами прутья на темное-темное небо и выдыхает. Да. Вот теперь все действительно хорошо.

– Иногда я думаю, что с тобой мне и вечности будет мало, – произносит он.

– Кто знает, – доверительно шепчет Чонхо, немного наклоняясь вперед, чтобы заглянуть ему в глаза, – быть может, вечность – это далеко не предел.

Они уже стали друг для друга небом. Теперь – станут бесконечностью.

А может, и чем-то большим. Пока Чонхо рядом, Мингю готов абсолютно ко всему.

Примечания

1

Чхусок – праздник урожая и поминания предков в Корее, по традиции отмечается в кругу семьи. Празднуется 15-го числа 8-го лунного месяца.

2

Нуна – обращение парня к девушке (или сестре) старше него.

3

Сонбэ – обращение к тому, кто выше по статусу: старшекурснику в университете, коллеге на работе, который выше по должности, и пр.

4

«– щи» – вежливый суффикс-окончание в корейском языке, который добавляется после имени.

5

Манхва – корейские комиксы.

6

Панмаль – разговорный стиль речи. Используется между ровесниками или в том случае, если человек старше дал на это разрешение.

7

Момсаль – так в Корее называют традиционное недомогание, связанное с переутомлением, которое чаще всего случается осенью или весной. Считается уважительной причиной, чтобы пропустить занятия в университете.

8

В корейском языке «влюбиться» дословно переводится как «упасть в любовь». Схоже английскому «fall in love».

9

В Корее при рождении каждому ребенку заводят отдельную сберегательную книжку, на которую родители каждый месяц откладывают деньги и которые потом пойдут либо на обучение, либо на свадьбу.

10

Чонсэ – характерный для Южной Кореи тип договора аренды, когда единовременно в качестве задатка вносится большая денежная сумма, равная приблизительно от 50 % до 80 % стоимости жилья, после чего арендатор может проживать в течение всего периода договора без ежемесячной оплаты за аренду жилого помещения. После окончания договора аренды задаток возвращается.

Content

Ханна Ким
Цефеиды. Андромеда

Плейлист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Примечания