Рустам Александер

Секс был. Интимная жизнь Советского Союза

От главного редактора

«Бабушка, что такое презерватив?!» — это я кричу через весь огород на даче, мне семь лет. Парни постарше спросили: «Ты че, реально не знаешь, что такое презерватив?» Я реально не знал и тут же решил узнать. Бабушка что-то заворчала вдали и скрылась в доме. Я не сдался, прибежал и настойчиво повторил свой вопрос. «Это гадость, которую и знать не надо», — такой был ответ.

Бабушка родилась в 1932 году под Рязанью, детство ее пришлось на годы Большого террора, а юность на годы войны. Она знала кучу заклинаний, молитв и примет, а еще умела предсказывать будущее по снам. А вот секс был для нее, как и для миллионов ее ровесников, абсолютно запретной темой. Для дедушки, очевидно, тоже. В отличие от многих героев этой книги, они жили в счастливом браке, который продлился больше полувека. Самые мои любимые люди. О сексе они, конечно же, не говорили никогда.

О том, что же такое презерватив, я узнал в какой-то момент без помощи старших родственников. Но отношение к сексу и всему, что с ним связано, как к чему-то «грешному», постыдному, что нельзя ни с кем обсуждать, — передалось мне там, на даче, от бабушки.

Среди героев книги Рустама Александера — сверстники наших родителей, бабушек и дедушек и их родителей тоже. В фокусе исследования — те проблемы, с которыми они сталкивались из-за установившегося в СССР отношения к сексу и разговорам о нем. Невысказанные страхи, незаданные вопросы, стыд. Несвобода и невозможность говорить друг с другом обо всем. Обреченность многих прожить несчастливую жизнь, не узнать о существовании оргазма, не иметь возможности осознать и принять себя и быть принятым близкими и обществом, если ты отличаешься от большинства. Смерти в результате подпольных абортов. Муки из-за инфекций, которыми заражались, не зная о контрацепции. Все это внутри книги — за иногда наивными и на первый взгляд даже нелепыми сюжетами об интимной жизни простых советских людей.

О том, какой крепкой оказалась связь советского поколения с постсоветским, мы узнаём все больше буквально каждый день. Книга «Секс был» — с одной стороны, история о том, как предшествующим поколениям внушили, что говорить о сексе стыдно, и к чему такое внушение привело. А с другой — это беспредельно тревожный приквел ко второй половине 2020-х годов в Российской Федерации.

Алексей Киселёв, главный редактор издательства Individuum

Введение

«Секса у нас нет, и мы категорически против этого…»

Эту фразу произнесла простая советская женщина по имени Людмила Иванова во время советско-американского телемоста 28 июня 1986 года. Мгновенный взрыв хохота зрительного зала перебил мысль Людмилы на полуслове, и фраза тут же вошла в историю. «В СССР секса нет», — шутили по обе стороны Атлантики. Смешным это случайное выражение стало именно из-за его абсурдности. Как будто в приличном и высокоморальном Советском Союзе, в отличие от остального мира, люди никогда не занимались сексом и не собираются: только работают в полях и на заводах, штудируя труды Маркса и Ленина, а в свободное время размышляют о моральном кодексе строителя коммунизма.

Конечно, в СССР секс был — и был всегда, потому что жили в нем такие же люди, как и во всем остальном мире. Они ели, спали, мечтали, любили — и, естественно, занимались сексом. Другое дело, что само слово «секс» даже во второй половине 1980-х годов воспринималось жителями СССР как неприличное.

Именно это и имела в виду Людмила Иванова. Произнеся свою знаменитую фразу про отсутствие секса и поняв, что она, возможно, не так выразилась, Иванова быстро добавила: «…у нас есть любовь». Но первая половина знаменитой фразы вошла в фольклор, как часто бывает, без второй.

В этом противопоставлении секса и любви заключалась трагедия советского общества и его сексуальной фрустрации. В СССР воспевалась любовь — нечто возвышенное, идеальное, не имеющее отношения к плотскому, а зарубежное слово «секс» ассоциировалось с чем-то развратным, неприличным и недостойным. Секс как часть жизни, как процесс (о котором чаще говорили, употребляя слова «заниматься любовью») оставался за рамками любых обсуждений, его стыдливо обходили стороной, краснели при упоминании или же использовали лексику, ассоциирующуюся с насилием и грубостью. Говорить о сексе было не принято: ни в обществе, ни даже наедине с партнером. Такая ситуация сложилась не сама собой и не была таковой всегда. Ее создала советская власть. После окончания краткого относительно либерального периода в 1920-х и вплоть до перестройки во второй половине 1980-х СССР был консервативным, несвободным и репрессивным государством — в том числе с точки зрения секса и отношения к нему.

В этой книге я покажу, как советское государство цинично подчиняло личную жизнь людей своим интересам. Как оно использовало неосведомленность населения в области секса в качестве инструмента для контроля, манипуляций и решения самых разных задач: повышения рождаемости, укрепления экономики, усиления авторитарной власти, унификации и одновременной атомизации общества, усиления ксенофобии и укрепления вертикали власти.

Более того, я покажу, что «сексуальный вопрос» был ключевым инструментом, важнейшим рычагом, который советское руководство использовало для управления обществом. Жесткий контроль государства интимной жизни советских людей привел ко многим печальным последствиям: несчастливым бракам, сексуальной неудовлетворенности значительной части советского населения, распространенности сексуальных расстройств и дисфункций, которые оставались нелечеными и запущенными. Многих людей сексуальная политика советской власти свела в могилу: к примеру, женщин, погибших в результате подпольных абортов в период их криминализации (с 1936 по 1955 годы), или тех, кто стал жертвами эпидемии ВИЧ в 1980-е из-за недостатка знаний о контрацепции и опасности нового вируса.

Но не все советские граждане позволяли государству вмешиваться в свою интимную жизнь и навязывать в частной сфере «общегосударственные» интересы. Некоторые специалисты в области образования и медицины пытались вырвать монополию на решение «полового вопроса» из рук государства, находя возможность продвигать и нормализовывать сексуальное просвещение, сексуальное разнообразие, а также помогая советским людям научиться по-настоящему получать удовольствие от своей личной жизни. Эта книга — в том числе и о них.

В своей работе я обращался ко множеству источников: к мемуарам, архивным материалам и советским пропагандистским брошюрам разных лет. При этом «Секс был» — всё же не научный труд в строгом смысле этого слова. Передо мной в работе над этой книгой стояла задача воссоздать историю взаимодействия власти и граждан СССР, историю контроля частной жизни, а также попыток уклонения от этого контроля — на основе реальных фактов и частных историй советских людей. Некоторые материалы публикуются впервые.

Пара слов о том, как эти источники представлены в книге — приведу конкретный пример. Один из источников — книга советского врача Михаила Штерна «Sex in the USSR». В ней автор, который работал в СССР с 1930-х до конца 1970-х годов, кратко описал случаи из своей медицинской практики, в том числе те, где он помогал пациентам наладить сексуальную жизнь. Вторая глава моей книги опирается как раз на один такой случай, а именно — на историю Елены и Андрея, супружеская жизнь которых резко изменилась в 1937 году. Штерн описывает эту историю предельно лаконично, в нескольких абзацах. Поскольку мы практически не располагаем подробностями об интимной жизни советских граждан 30-х годов и тем более о том, как они себя ощущали в условиях запрета разговоров о сексе, для погружения в тему я выбрал метод исторической реконструкции. Я рассказываю историю Елены и Андрея — и несколько подобных — более подробно, не искажая при этом ни начала, ни продолжения, ни конца истории, опираясь на наши знания об эпохе и свое понимание исторического контекста; реконструирую разговоры и переживания героев, какими они могли быть.

Конечно, в случае других источников, к примеру дневниковых записей или документов из российских архивов, где много подробностей и деталей, я не берусь ничего реконструировать и привожу прямые цитаты из документов.

История интимной жизни СССР в книге разделена на периоды: двадцатые годы, сталинские времена, хрущевская оттепель, брежневский застой и перестройка при Горбачеве. Кроме того, часть глав посвящена феноменам интимной жизни советских людей, пронизывающим весь период существования СССР: аборты, разводы, проституция. Также в книге есть главы, повествующие об отдельных событиях и явлениях, которые я счел достаточно яркими и интересными, чтобы рассказать о них подробнее. Например, об уголовном преследовании за связи с иностранцами в период сталинизма или о Всемирном фестивале молодежи и студентов 1957 года, ставшем маленькой «сексуальной революцией» оттепельной Москвы.

В этом предисловии мне важно сделать еще несколько принципиальных оговорок. В Советский Союз входило пятнадцать республик, в каждой из которых жили народы со своим укладом и обычаями, в том числе и с собственными особенностями и спецификой интимной сферы. Зачастую республиканские реалии разительно отличались друг от друга, что, естественно, накладывало отпечаток на личные и сексуальные отношения людей. Рассказать об истории сексуальных отношений в каждой из советских республик — это объемная, необходимая и благородная задача для будущих исследований. Книгу «Секс был», в свою очередь, мне бы хотелось видеть как начало этого пути. Она рассказывает о людях, живших на территории преимущественно РСФСР и отчасти Украины и Казахстана. Остальные республики ждут своих исследователей, и будет замечательно, если со временем о каждой из них будет написана отдельная книга.

Еще одна оговорка: книга посвящена интимной жизни жителей СССР в «обычное», мирное время. Поэтому Великая Отечественная война осталась за рамками исследования. Не стану скрывать, что серьезным аргументом в пользу такого решения стала повышенная чувствительность темы Второй мировой войны в современном российском обществе. О том, что пришлось пережить советским мужчинам и женщинам в страшные годы войны, написано немало выдающихся книг. В частности, в развитие темы моего исследования рекомендую к прочтению «У войны не женское лицо» Светланы Алексиевич.

Также за рамками исследования осталась негетеросексуальная часть советского общества, поскольку книга концентрируется на жизни гетеросексуального большинства. Здесь причина исключения в другом: книгу о гомосексуалах в СССР я уже написал. Она называется «Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе».

Хотел бы подчеркнуть, что книга «Секс был» предназначена для широкого круга читателей, интересующихся историей. В фокусе моего исследования — реальные факты и реальные истории, которые не только интересны сами по себе, но и помогут читателю создать представление о том, как советское государство пыталось использовать вопросы пола и сексуальной жизни советских людей для достижения своих целей и как жители СССР жили, любили и занимались сексом в условиях давления государства и общества.

Последнее предупреждение, которое необходимо сделать. Эта книга рассказывает о сексе, поэтому, если вам нет восемнадцати лет, а также если вы считаете обсуждение таких тем для себя неприемлемым, недопустимым и так далее, — пожалуйста, закройте эту книгу и забудьте о ее существовании. Всех остальных я приглашаю погрузиться в не столь давнюю и увлекательную историю, которая, как мы увидим, имеет прямое отношение к современной российской действительности.

Глава 1

Сексуальная свободав раннем СССР. 1920-е

Случай монтера Василия

Однажды вечером ленинградский врач-венеролог Лев Фридланд оказался озадачен. Он, по обыкновению, принимал пациентов в своей квартире, когда к нему явился монтер, по-видимому с плановой проверкой электропроводки. Произошедшее далее Фридланд в 1927 году опишет — наряду с другими сюжетами из его практики — в своей книге «За закрытой дверью».

Монтер установил стремянку в кабинете доктора, но, когда в дверь позвонили, поспешил спуститься обратно.

— Что вы, работайте, — сказал ему доктор. — Вы мне не мешаете, это пришел больной.

— Нет, доктор, — ответил монтер. На вид ему было около тридцати лет. Он уже стоял на полу. — Разве же можно? Ваши болезни известно какие. Как же мне здесь оставаться?[1]

Его смущение было понятно: область медицины, которой занимался Фридланд, действительно считалась деликатной. О венерических заболеваниях открыто говорить было не принято. Их называли «скверными» или «дурными» и на людях не упоминали.

И все же кроме смущения в голосе Василия — так звали монтера — Фридланд уловил и какую-то странную грусть. Но времени обдумать короткий разговор у него не было: на пороге квартиры его уже дожидался пациент. Василий ретировался на кухню, чтобы не слышать разговор, а Фридланд прошел в кабинет с пациентом. А когда тот ушел, Василий доделал свою работу, и у них с доктором состоялся разговор.

— Разве эти болезни так ужасны и позорны, Василий, — спросил врач, — что вы боялись больного, не хотели быть с ним в одной комнате?

Посмотрев на Фридланда, Василий сначала не понял, шутит тот или говорит правду. Затем, переступив с ноги на ногу, ответил:

— Нет, я не боялся, и болезнь, как я понимаю, вроде бы не стыдная. Но, может, ему, больному-то, неловко видеть чужого человека, то есть меня. Вот я и ушел. А ежели он меня будет стесняться, то правильно. Может, я ему окажусь вроде как знакомый и беды ему натворю своей болтовней? Разные бывают люди, гражданин доктор… Каждый вроде как по-своему понимает. Есть такие, что готовы крест на человеке поставить, на всей его жизни, за дурную болезнь со света сжить. А чем человек виноват? Несчастие с ним приключилось, а его травить начинают.

Фридланд снова уловил в интонации Василия что-то странное. Монтер выглядел даже немного взволнованным.

— Если так бывает, — спокойно сказал Фридланд, — то только от темноты, от несознательности. Сифилис или триппер — такие же болезни, как и всякая другая болезнь, как экзема, туберкулез или тиф. Кто читает книги, бывает на лекциях, которых теперь проводится довольно много — те знают, что все эти болезни не позор, а заболевшего не надо избегать или преследовать. Мой больной не стеснялся бы вас.

Какое-то время Василий ничего не отвечал Фридланду, задумчиво глядя в окно. Наконец, пожав плечами, продолжил:

— Есть вроде как и образованные, которые и книжки читают, а понять этого все равно не могут. Должно быть, очень уж это в человеке сидит, не вынешь это просто так, гражданин доктор.

Видя, что Фридланд его внимательно слушает, Василий начал рассказывать:

— У меня товарищ был, скромный из себя парень, никому не вредил. Гулял с одной барышней, но вроде как любовь была промеж них. Ну, гуляли, гуляли, а потом стали жить, хоть на разных квартирах — служила она прислугой где-то, — а вроде как бы муж и жена. И только вот на какой-то день приметил мой товарищ у себя нелады: прыщик… Пошел он в больницу. А там и определили: сифилис.

Василий снова разволновался. Во рту у него пересохло. Он сглотнул. Фридланд внимательно на него смотрел, ожидая продолжения.

— Работал товарищ на заводе. Дали ему в больнице бюллетень, и он начал лечиться. Аккуратно ходил на прием. Поначалу сильно хандрил, вроде как о смерти задумался, а потом доктора объяснили, что это, мол, болезнь хоть и серьезная, но такая же, как и все болезни, никакого зазору в ней нет, вроде как вы объясняете. Ежели, мол, все правильно исполнять, то обязательно вылечиться можно. Недели три-четыре, говорят, вы и неопасный будете, вреда никому причинить не сможете, значит, никто от вас не заболеет. Ну, хорошо, вроде как легче стало товарищу.

Сидя за письменным столом, Фридланд с интересом наклонился вперед, ожидая продолжения.

— Приходит он однажды к себе домой, — продолжил Василий, — и отворяет ему дверь хозяйка. Как только она его увидела, так тут же отскочила, как будто нечисть увидела. Кричит ему за несколько метров: «Заприте дверь за собой! Но за ручку не беритесь!» Товарищ сначала не понял — за два году жизни на квартире такого разговора с хозяйкой никогда не было. Не придав этому значения, он пошел к себе в комнату. Взял в своей комнате полотенце, пошел на кухню, чтобы умыться. А там няня хлопотала у печи. Она его увидела и тут же выпучила глаза — и как гаркнет: «Нету тебе сюда дороги, не велела хозяйка пущать тебя никоим образом. А в уборную ходи куда хочешь, и уборной для тебя здесь нету! Ты — порченый и всех нас тут перепортишь!»

Ну и началось тут все. В квартире от него все бегут, как будто у него чума. Чего бы он ни касался — сразу чей-то крик. Никто к нему и близко даже не подходит. А потом и вовсе требуют съезжать с квартиры. Товарищ в шоке. Кто сказал? Как узнали? Вот он уже и вешаться собрался. В отчаянии он пошел в больницу и обо всем рассказал доктору. Доктор встал на его сторону, объяснив, что бояться его хозяйке нечего и что они совсем не имеют никакого права его гнать с квартиры. И что вообще все это — самодурство и за это, мол, они могут ответить перед судом. Врач дал товарищу свидетельство с печатью. Товарищ возвращается домой. Пытается сунуть бумагу хозяйке, а та даже боится просто ее взять. Даже слушать не желает — съезжай, да и только.

В скором времени весь дом узнал про этого моего товарища и его несчастие. Совсем ему не стало ни житья, ни покоя. По двору пройти невозможно — все пальцами тыкают и шепчутся. Невозможно даже объяснить, через какие страдания он прошел. И пришлось ему съехать с квартиры. А вы, гражданин доктор, говорите про «книжечки». Столько эта хозяйка книжек перечитала. Сама ведь учительница, а не баба темная, вроде как из деревни.

Так Василий завершил свой рассказ, с тем же волнением в голосе — но одновременно и смиренно, будто подобные предрассудки о венерических заболеваниях, которые могли испортить жизнь и без того несчастным больным, совершенно неискоренимы. А вот Фридланда переполнило негодование.

— Ну вот пусть и ответила бы по суду. Я бы ей не уступил, как ваш товарищ! — резко сказал врач.

Увидев, что доктор осуждает сумасбродство квартирной хозяйки, Василий вдруг виновато улыбнулся.

— Доктор, это я неправду придумал про товарища… Не было у меня никакого товарища. Этот парень я сам и был.

Фридланд удивленно вскинул брови.

— А вот только, гражданин доктор, и суд бы тут не помог бы. Ну, засудили бы хозяйку. А дальше? Все равно ходил бы среди людей как нечисть. Знать-то я знаю, что нету дурных болезней. Да вот только другие знать этого не хотят.

Когда Василий попрощался и ушел, Фридланд еще долго думал о его рассказе. На дворе стоял 1925 год, страна постепенно возрождалась из хаоса революции и Гражданской войны. Молодое советское государство, по сравнению с царским режимом, предпринимало серьезные попытки вести в обществе сексуальное просвещение. Однако после истории Василия Фридланд в очередной раз убедился: половое воспитание в СССР по-прежнему оставляло желать лучшего. Кому, как не венерологу, было об этом знать?

Помимо рассказа Василия, пострадавшего от клейма «дурной болезни», Лев Фридланд поместил в свою книгу и другой — более трагический — случай из врачебной практики. Однажды в его кабинете появился молодой человек, театральный работник. Уже входя в дверь, юноша был очень смущен, и это было понятно: осмотр поводов для сомнений не дал — сифилис. Фридланд постарался быть как можно деликатнее и тут же попытался успокоить побледневшего пациента. В конце концов, сифилис излечим, с ним можно и нужно бороться[2]. Фридланд поставил юноше первый укол.

— Значит, можно вылечиться? — робко переспросил молодой человек.

— Конечно, — доктор ободряюще похлопал юношу по плечу. — Я вам гарантирую исцеление.

Театральный работник приходил получать лечение на протяжении месяца, но однажды прием пропустил. Фридланд поначалу не придал этому значения — мало ли что бывает? Но прошло несколько дней, и однажды вечером, когда Фридланд уже заканчивал работу, в его кабинете появилась девушка в черном. Это была сестра молодого человека. Как оказалось, ее брат повесился: не смог выдержать стыда. Девушка передала Фридланду письмо брата со словами благодарности и извинениями.

Тот эпизод надолго врезался в память доктора. Фридланд корил себя за то, что, быть может, недостаточно ясно объяснил юноше, что сифилис — полностью излечимая болезнь, которая никак не испортит его дальнейшую жизнь.

Не один Фридланд в 1920-е годы понимал, что советской власти предстояла долгая и кропотливая работа по сексуальному просвещению общества. Об этом хорошо знали и в высоких кабинетах, в особенности в наркомате (то есть министерстве) здравоохранения.

Феминизм, коммунизм и нудисты

После Октябрьской революции советское руководство с помпой объявило, что семимильными шагами идет к прогрессу во многих сферах, которые до революции оставались запущенными. Так, большевики особенно гордились тем, что поддерживали равенство в правах между мужчинами и женщинами: последних активно вовлекали в общественно-политическую жизнь, СССР стал одной из первых стран в мире, где женщин наделили полными избирательными правами. Однако большевики признавали, что в одном аспекте общественной жизни проблемы все-таки оставались. Этим аспектом был так называемый «половой вопрос».

Ни российское правительство во времена Первой мировой войны, ни уже новая большевистская власть в годы революций и Гражданской войны специально не занимались «половым вопросом». Были заботы более насущные: выиграть войну, удержать контроль над страной, обеспечить города продовольствием и так далее. Но ближе к середине 1920-х годов, когда жизнь в стране более-менее стабилизировалась, секс оказался в центре внимания.

Еще в 1923 году российская революционерка и государственная деятельница Александра Коллонтай публикует в популярном журнале «Молодая гвардия» смелую статью «Дорогу крылатому Эросу! Письмо к трудящейся молодежи», где констатирует, что в советском обществе доминирует «бескрылый Эрос» (в переводе на современный русский язык это означает, что люди легко и свободно занимаются сексом без обязательств). Коллонтай утверждает, что Эросу необходимо вновь обрести крылья — то есть секс должен сопровождаться искренним чувством и любовью. При этом против свободной любви Коллонтай ничего не имеет, противопоставляя ее буржуазной морали (одновременно, впрочем, в своей статье Коллонтай подчеркивает, что любить нужно прежде всего пролетариям — и прежде всего собственный коллектив. Идея, очень свойственная большевистскому нарративу)[3].

Часть советского истеблишмента реагирует остро. Так, известный советский врач Арон Залкинд через год после выхода статьи Коллонтай предостерегает против популяризации свободной любви: «Скромнее с половым — иначе плохо будет с социальным!.. Очень боюсь, что при культе „крылатого Эроса“ у нас плохо будут строиться аэропланы. На эросе, хотя бы и крылатом, — не полетишь!»[4] И позже публикует собственную статью «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», где призывает граждан прекратить флиртовать и ревновать, а также сообщает новую и совершенно безумную идею: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая»[5].

В том же 1924 году в молодом СССР всё еще процветают свободные нравы. Настолько, что по центральным улицам Москвы периодически расхаживают группами абсолютно голые советские граждане, вместо одежды на них перекинутые через плечо праздничные ленты с лозунгом «Долой стыд!». Это участники одноименного общества, уверенные, что только полное обнажение сделает людей по-настоящему равными. Голые пассажиры катаются в троллейбусах по Садовому кольцу, вызывая изрядное возмущение у сограждан, не готовых к таким радикальным перформансам[6].

(Деятельность общества «Долой стыд!» настолько впечатлит современников, что впоследствии появятся легенды о якобы десятитысячных толпах голых людей, марширующих по Москве, а руководство обществом припишут сподвижнику Льва Троцкого большевику Карлу Радеку, будущей жертве сталинского террора. На самом деле нет никаких свидетельств, что идеи обнажения пользовались настолько большой популярностью.)

Так или иначе, подобная инициатива вызывает бурные дискуссии наверху. К дискуссии подключается Николай Семашко, народный комиссар (то есть министр) здравоохранения СССР. «Заповеди» Залкинда ему явно кажутся менее безумными, чем акции «Долой стыд!». Разрешить «половой вопрос», по мнению Семашко, следует таким образом: нужно остановить распространение венерических болезней в обществе, снизить количество абортов, прекратить голые шествия, а также — и здесь он вторит «Заповедям» Залкинда — направлять сексуальную энергию граждан на пользу нового советского строя.

В 1926 году Семашко в статье «Пути советской физкультуры» пишет так:

Вся цель полового воспитания сводится к тому, чтобы энергию, вырабатываемую половыми железами, употреблять на полезную цель, а не только на половую страсть и похоть… Социально нужно, чтобы молодежь была больше заражена общественными интересами, чтобы эти интересы поглощали ее внимание, отвлекали от похоти. Биологически нужно, чтобы организм жил и развивался правильно. И прежде всего нужно, чтобы правильно совершалось кровообращение, чтобы не было застоя крови: прилив крови к половым органам («к тазу») обыкновенно вызывает повышенную половую чувствительность… Половой вопрос — больной вопрос[7].

Но почему «половой вопрос» оставался «больным» несмотря на все достижения новой власти? Ведь после революции в стране существенно ослабла цензура, стали возможны публичные дискуссии о сексе и половое воспитание, а также появилось много относительно свободных издательств и, соответственно, печатных материалов — брошюр, листовок, книг, пьес и памфлетов о сексуальных свободах, о венерических заболеваниях, о полигамии и моногамии, о сексуальности вообще.

Многие советские газеты и журналы 1920-х не только подробно и откровенно рассказывали о различных сексуальных проблемах советских людей, но и предлагали пути их решения. Так, газета «За здоровый быт» в 1929 году отводит целый разворот «половому вопросу», освещая следующие темы:

— беседы по половому просвещению;

— молодежь и половое здоровье;

— о половой слабости мужчин;

— практика привлечения к ответственности по РСФСР за заражение венерической болезнью.

Однако для огромной страны, значительная часть населения которой была все еще неграмотна, публикации в печати по большому счету не оказывали серьезного влияния на ситуацию с сексуальной неграмотностью. Многие советские люди по-прежнему ничего не знали о самых простых явлениях интимной жизни.

Поллюции и брак: прямая речь рабочей молодежи

В конце 1920-х доктор Б. Гурвич в статье «О поллюциях» описала такой показательный случай. В ее кабинете появились двое рабочих. Одному было восемнадцать, другому — девятнадцать, и оба, казалось, были чем-то не на шутку перепуганы. Доктор начала со своего обычного вопроса:

— Что вас тревожит?

— У меня больше года поллюции, это меня беспокоит, — стыдливо поделился один из них. — Я не знал о существовании консультации, хотел давно обратиться к врачу. Не могу работать, все время волнуюсь, забросил занятия… Все время думаю о своей болезни. Со мной вместе пришел товарищ. У него такая же история, и мы вместе решили обратиться в консультацию за помощью[8].

Гурвич подробно расспросила обоих, на что именно они жалуются. Оказалось, что молодые люди не жили половой жизнью и что с ними часто приключались ночные семяизвержения. «Болезнь» внушала юношам такой парализующий страх, что Гурвич пришлось очень долго им объяснять, что никакой патологии у них нет и что поллюции — явление совершенно нормальное.

— Такое часто бывает у красноармейцев, уезжающих на длительное время от семьи, — рассказывала Гурвич молодым людям, нервно мнущимся на кушетке напротив. — Вследствие невежества в вопросах полового быта зачастую красноармеец, помучавшись происшедшей у него ночью поллюцией да напуганный еще столь же невежественными «доброжелателями-товарищами», отправляется на следующий день к проститутке, боясь повторения этого, как ему кажется, «неестественного» акта. И тут нередко нарывается на заражение триппером, а зачастую и сифилисом

Молодые рабочие тут же переглянулись. «Триппер» и «сифилис» — слова знакомые и гораздо страшнее, чем «поллюция».

— Еще раз повторяю, что если у юношей, как у вас, не живущих половой жизнью, по ночам бывают поллюции, то это не плохо, — продолжала как могла успокаивать пациентов Гурвич.

Другая тема, о которой советская молодежь 1920-х почти ничего не знала, — мастурбация. Современная медицинская наука не находит в мастурбации ничего вредного для здоровья, но в раннем СССР подавляющее большинство молодых людей считало «онанизм» очень вредной и разрушительной привычкой. Многие из них тщетно пытались избавиться от нее и были уверены, что эта «болезнь» уже подорвала их здоровье. В те годы московский доктор Израиль Гельман провел опрос. Он просил молодых людей и девушек рассказать о том, занимались ли они мастурбацией («онанизмом») и, в случае положительного ответа, что об этом думали. Вот некоторые ответы.

«Я занимался онанизмом <…> Делал это в детстве. После, вычитав их тех же книг, откуда я черпал также и порывы сладострастия, о вреде его, я прекратил. Большого влияния на организм онанизм не произвел, но чувствую, что рост костей приостановился раньше времени по причине слишком раннего расходования не на рост организма, а на удовлетворение сладострастия. Кроме того, всегда чувствовалась какая-то подавленность и притупленность воли» (студент, 28 лет).

«Онанизмом занимался в течение года до 15–20 раз и прекратил только благодаря силе воли, то есть сознательно взял себя в руки и кроме пользы для себя узнал вообще, какие сильные тяготения влечет такая пагубная болезнь для всех. Это дало большой урок» (студент, 22 года).

«За время войны и революции онанизм превратился в массовое явление. Им охвачены широкие круги молодежи <…> Онанизм — увлекательная вещь (знаю по собственному опыту). Раз испробовав эту роскошь, человек увлекается, истощается физически, расстраивает всю свою психику, доходит до идиотизма. И нужны колоссальные усилия, напряжение всей воли <…> А главное — нужно знать о последствиях онанизма (я, как узнал, — прекратил). Явление это массовое, и Наркомздраву нужно было бы как можно шире распространить эти сведения <…> Ведь сотни тысяч подрастающей молодежи калечат себя этим извращением <…> Необходимо широко распространить сведения: где, какими средствами и каким образом можно лечить…» (металлург, 25 лет).

«Мое пожелание — необходимо шире осветить вопрос о действии онанизма на здоровье и его последствиях, так как многие занимаются, но не ощущают вредного действия, может быть потому, что вредность ощущается, но очень медленно…» (рабочий, 24 года).

«Занималась онанизмом с 5 до 21 года. Перестала, узнав о вреде онанизма из книг. Онанизм был вызван жизнью среди проституток, от которых черпала все сведения о половой жизни» (женщина из рабочей среды, 23 года)[9].

Но были среди респондентов и те, кто не считал, что мастурбация приводит к проблемам со здоровьем. Один из них в ответе Гельману писал так:

Вот много пишут, и говорят, и даже лекции читают, что от онанизма человек становится тупой, хилый, мозги не работают. Я никак не могу согласиться. А почему? Да вот беру пример с самого себя. Я в жизни своей перенес невзгод как мало кто. Работать физически стал с 10 лет. Был крестьянином, бондарем, рыбаком, грузчиком, матросом, рассыльным, а главное, служба военная. Был в пехоте, контужен и голодал… Онанизмом тоже много занимался, тоже счету нет. И поверьте. Я здоровый, не болел ни разу и чувствую себя сейчас сильным, жизнерадостным, как будто мне 18 лет…[10]

Это исследование, проведенное Гельманом в 1920-х годах, подтверждает, что многие юноши и девушки той эпохи, несмотря на некоторые заблуждения (как, например, о вреде мастурбации), имели достаточно прогрессивные взгляды на собственную сексуальность, не отягощенные консервативной или какой-либо другой идеологией. Так, часть респондентов открыто заявила, что брак не является для них приоритетом и что они не собираются «связать свою половую свободу» и ограничивать «свободный половой выбор». Отвечая на вопросы Гельмана, многие молодые люди объясняли, что революция требует «свободного от прочных любовных связей, не закрепощенного человека», замечая, что неженатый человек «во всех отношениях, материальных и иных, гораздо более независим, чем женатый».

Многие молодые советские женщины, опрошенные Гельманом, прямо заявляли, что брак им не нужен, так как означает для них лишь «половое порабощение». Что касается холостых мужчин, то они часто объясняли отсутствие супруги материальной необеспеченностью и скитальческой жизнью. Так, один «студент из крестьянской среды» объяснял: «Среди трудящейся молодежи, ведущей полуголодную и беспокойную жизнь, связанную с революционной работой, легко может развиться половое бессилие, так что на получение потомства от нас, активных работников революции, очень мало шансов <…> А ведь многим из нас 30–35 лет, а мы, как это ни ужасно, холосты…»

Другой молодой человек выражался еще конкретнее: «Вчера в Минске, сегодня в Москве, завтра у черта в зубах — где же тут думать о браке?»

Еще один двадцатиоднолетний юноша комментировал отсутствие жены так: «Желал бы жениться по окончании курсов. Но ввиду состояния на государственной опеке и отъезда в армию приходится отложить это на неопределенное время, в течение которого является необходимым искать удовлетворения половых потребностей. Посещаю иногда „Тверскую“ для удовлетворения».

Были и те, кто цинично заявлял: «Не признаю брака, признаю только половое сношение»[11]. Такой подход к личным отношениям в двадцатые годы, хоть и относится далеко не ко всему обществу, безусловно, представляет интерес как совершенно новый для страны, которая еще десять лет назад была куда более консервативной. Раскрепощение нравов оказалось связано именно с приходом к власти большевиков с их идеями обновления мира и построения принципиально нового общества.

Деятели культуры 1920-х отражают новую реальность интимной жизни в книгах, кино, пьесах. Одно из самых показательных произведений на эту тему — рассказ Пантелеймона Романова «Без черемухи» (1926). Его главная героиня, студентка, хочет романтической любви (символом которой становится веточка черемухи), но в итоге поддается грубым, циничным ухаживаниям товарища, который ни на секунду не скрывает, что ему от нее нужен только секс. «Любви у нас нет, у нас есть только половые отношения», — грустно замечает героиня рассказа.

Публикация «Без черемухи» вызывает бурную полемику. Пресса публикует как письма, осуждающие якобы реакционное изображение автором нравов современной молодежи, так и мнения, соглашающиеся с его тезисом: в Советском Союзе к сексу относятся иногда даже слишком легко, а мужчины подчас просто требуют секса от женщин, считая это своим правом. «Часто парень, приставая к девушке и получая отказ, не примиряется с этим и начинает травлю этой „мещанки“», — писала одна из участниц полемики, комсомолка Лиза Каган, в 1927 году[12].

Впрочем, точка зрения Пантелеймона Романова, согласно которой женщина вынуждена лишь покорно принимать новые порядки и уступать назойливым домогательствам мужчины, в тот момент была далеко не единственная. Так, в пьесе Сергея Третьякова «Хочу ребенка!» (1926) героиня Милда Григнау, напротив, берет инициативу в свои руки: она хочет родить ребенка — не для себя, а для советского государства! С этой целью она находит наиболее подходящего с точки зрения наследственности пролетария и решительно соблазняет его, а новорожденного сына сдает в детский дом.

«Надо восстанавливать убыль войн и революции», — говорит Милда, а Сергей Третьяков, автор «Хочу ребенка!», поясняет: «В центре пьесы стоит советская работница, агроном, реализующая свое сексуальное напряжение в рождении ребенка с учетом требований практической евгеники. Кроме того, строя эту пьесу, я ставил себе задачу — дискредитировать так называемую любовную интригу, обычную для нашего театрального искусства и для литературы». О праве первой постановки спорят главные театральные авангардисты двадцатых — Всеволод Мейерхольд и Игорь Терентьев. Главрепертком дает разрешение постановки Мейерхольду, но только на сцене проектируемого театра ГОСТИМ, который так в итоге и не построят[13]. Премьера при жизни Третьякова и Мейерхольда так и не состоится: в конце 1930-х они оба будут расстреляны.

В реальности, конечно же, далеко не все советские гражданки стремились рожать во имя демографических задач государства. В 1920 году большевики легализовали аборты, в результате чего многие женщины теперь спокойно относились к прекращению нежелательной беременности и не стеснялись говорить об этом, не находя в таком шаге ничего постыдного. Причины идти на аборт в двадцатые, как и всегда, были разными. Одна женщина двадцати трех лет объясняла: «В настоящее время считаю себя неспособной еще быть матерью. Матерью должна быть только та женщина, которая чувствует потребность иметь детей, а у меня таковая потребность не имеется, и я не могла бы поэтому посвятить себя ребенку и воспитывать его <…> Ребенок оторвал бы меня от общественной жизни, вне которой я жить не могу <…> Не желаю родить человека с истрепанной, издерганной нервной системой <…> Невозможно в условиях нашей российской действительности вырастить ребенка таким, каким желает его видеть каждая мать, то есть здоровым, живущим в благоприятных условиях…»

Другая девушка восемнадцати лет категорически заявляла: «Детей никогда иметь не желаю. Это стеснит меня, с одной стороны, с другой — оторвет от общественной работы. Выкидышей у меня не было. Но считаю: если нужно будет, сделаю {абортов} хоть тридцать»[14].

Советская медицинская литература о половом воспитании в первое десятилетие существования СССР еще не настаивала на том, что продолжение рода — единственная цель секса и что женщины обязаны как можно больше рожать. Так, практикующий в Ленинграде в 1927 году доктор Фейгин не без сожаления признавал, что многие советские люди занимались сексом ради удовольствия, а не продолжения рода:

Зачастую цель половой жизни — продолжение рода — не только забывается, но и становится нежелательным <…> Против зачатия и беременности принимаются определенные меры. И если половая жизнь как самоцель, что бы ни говорили моралисты, для человека естественна, то все-таки в силе остается закон: наибольшую осмысленность, наибольшую ценность имеет половая жизнь, сопровождаемая деторождением[15].

Несмотря на все проблемы с сексуальным просвещением, всё же многие граждане СССР относились к «половой жизни» довольно либерально. Это позволило Советскому Союзу на короткий период стать настоящей меккой для иностранцев, ищущих сексуальных свобод, в том числе из США (в то время Америка была куда консервативнее молодого Советского Союза). Вот как описывала новые отношения между советскими людьми Джессика Смит, активистка-волонтерка из США, работавшая в те годы в СССР:

…теперь настоящему революционеру-любовнику незачем пускаться в изысканные ухаживания, он сразу переходит к сути, а девушку, которая противится грубым словам и «лапанью», обвиняют в неспособности преодолеть мещанские предрассудки…[16]

Впрочем, другая американка, Рут Кеннелл, прожившая в СССР с 1923 по 1928 год, считала, что хоть в СССР и существовали практики «свободной любви», в унизительное положение они женщин не ставили: «Главное различие между Москвой и Нью-Йорком я вижу в том, что в Москве женщина вольна дарить свою любовь, а у нас она вынуждена продавать ее».

Американский журналист российского происхождения Морис Хиндус, посещавший СССР в двадцатые, писал, что, несмотря на все сексуальные свободы, в Советском Союзе встретить признаки явной сексуализации женщин, по крайней мере в коммерческих целях, практически невозможно:

Здесь ни в ресторанах, ни в театрах нигде не увидишь изображений полуобнаженных красоток во всевозможных соблазнительных позах, какие на каждом шагу бросаются в глаза приезжему на некоторых улицах в Берлине. Революционеры считают эксплуатацию женского тела в коммерческих целях гнусным оскорблением для всех женщин <…> В России нигде не продают порнографических открыток[17].

Свобода и насилие

Конечно, далеко не всё в СССР 1920-х с его свободными нравами работало так гладко и гармонично, как подчас казалось со стороны иностранцам. Многие советские женщины признавались, что их потребности были удовлетворены далеко не полностью, да и вообще мужчины гораздо чаще требуют, чем задумываются об их желаниях. Действительно, свобода двадцатых годов в Советском Союзе, как водится, чаще приходилась по вкусу мужчинам, чем женщинам. В том же опросе Гельмана женщины так говорили о сексе:

«Половая жизнь может стать центральным пунктом, который спасает само существование мое и тем самым не отрывает от самого важного — моей работы, гармонирует с ней. Но это возможно только при взаимном влечении двух индивидов. А у меня не взаимное, и это удерживает меня от половой жизни» (крестьянка, 19 лет).

«Половая жизнь безусловно мешает участию в общественной жизни, потому что мужчина не удовлетворяется одной женщиной. Изменяя ей, он задевает ее духовное к нему отношение и этим расстраивает жизнь женщины» (крестьянка, возраст неизвестен).

«Отсутствие половой жизни нарушает внутреннее равновесие, покой и работоспособность, но и половая жизнь мешает участию в общественной жизни» (девушка, 25 лет).

«Половая жизнь мешает общественной работе — как я думаю, всем революционеркам; очень трудно согласовывать общественную и личную жизнь. Ведь противно все-таки и нездорово делать аборты, а иначе невозможно, поэтому как-то подавляешь в себе эти инстинкты» (девушка, 21 год).

«Половая жизнь играет, мне кажется, очень большую роль в моей жизни. Она ослабляет мой организм и понижает умственную работоспособность. Я решила на несколько дней воздержаться от нее и уже шесть месяцев не имею половых сношений. Они отвлекают меня от общественной работы, что порождает страшную неудовлетворенность собой, ибо оба раза я любила сильнее, чем меня любили» (девушка, 28 лет).

Советские мужчины, в свою очередь, обращали большое внимание на «доступность удовлетворения половых потребностей». Те, кто говорил о «недостаточном удовлетворении в своей половой жизни», жаловались на «предрассудки», «которыми полны женщины и которые мешают их простым и естественным половым сближениям с мужчинами».

Так, один мужчина-рабочий двадцати двух лет делился: «Необходимо нашему женскому персоналу бросить глупые предрассудки. А то они собираются себя засушивать. Были такие случаи, когда она говорит, что хотя мне хочется, но не дам (я таких людей считаю сумасшедшими)».

Другой — слесарь двадцати одного года — даже просил исследователей: «Передайте женщинам одно только, чтобы как можно скорее они освободились от всяких традиций <…> и вместе с тем сохранили этичность в этом отношении, не превратив это в разврат»[18].

Подчас нежелание мужчин думать об интересах женщин в сочетании с ощущением, что «все можно», и стремлением любой ценой получить сексуальное удовлетворение, приводило к ужасающим последствиям. В 1926 году весь Ленинград обсуждает жуткую историю, произошедшую с 26 на 27 августа в самом центре города. Молодую работницу пуговичной фабрики Любовь Белякову, когда она шла вечером по Чубарову переулку (ныне Транспортный переулок) на Лиговке, подвергла сексуализированному насилию группа мужчин. И потом в течение ночи насильники предлагали случайным прохожим секс за деньги со своей заложницей. Только к четырем часам утра Беляковой удалось вырваться и обратиться в милицию — нападавших задержали, быстро началось следствие. В изнасиловании в общем итоге обвинили около тридцати человек.

Последовавший суд приговаривает пятерых «чубаровцев» (так пресса окрестила подсудимых) к смертной казни, еще двадцать один получает тюремные сроки от года до десяти. В ходе «чубаровского дела» быстро выясняется, что напали на Белякову отнюдь не шпионы мирового империализма и не агенты буржуазии. Среди насильников, заплативших преступникам по двадцать копеек за секс с их жертвой, были работники завода «Кооператор» и комсомольцы, плоть от плоти молодой советской страны. Дело получает широкую огласку в московской и ленинградской прессе. «Чубаровщина» быстро становится именем нарицательным: эта дикая история показала, насколько остро стоит в советском обществе проблема изнасилований.

В начале двадцатых сроки совершившим сексуализированное насилие полагались относительно скромные: до трех лет лишения свободы и до пяти — в случае самоубийства потерпевшей («чубаровцев» судили по другой статье, вменив им организацию разбойного нападения). Доктор исторических наук Александр Рожков отмечает, что в 1920-х изнасилования в СССР не просто приняли массовый характер, но даже считались признаком «молодецкой удали» в кругах городской бедноты[19]. Уже скоро советская власть начнет бороться с уличной преступностью и эффективно «закрутит гайки» — но, как это часто бывает, вместе с водой выплеснет и младенца, ликвидировав все достижения в сфере сексуального просвещения.

Двадцатые были турбулентным временем для Советского Союза: страна только вышла из огня революции и гражданской войны, большевики активно экспериментировали с построением нового общества. На этом фоне революционная романтика сталкивалась с патриархальным укладом, оставшимся от Российской империи, возвышенные идеи «свободной любви» — с циничным к ней отношением. При этом советская власть серьезно взялась за решение «полового вопроса», поставив себе целью воспитать сексуально грамотных, ответственных и свободных людей.

Сексуальное просвещение осуществлялось с помощью распространения печатных брошюр и памфлетов, проведения публичных лекций и повышения ответственности граждан. Дело шло далеко не гладко — свою роль играл низкий уровень грамотности и глубоко укоренившиеся в обществе патриархальные устои. В это же время исследования половой жизни советских людей показывали, что граждане СССР проявляли большой интерес к сексу (подчас не в самых здоровых формах) и стремились им заниматься отнюдь не только ради брака и продолжения рода. Однако в итоге власть пойдет по пути вытеснения интимного на периферию жизни: личное должно быть подчинено общественному, а энергию либидо необходимо сублимировать на производстве, в сельском хозяйстве и в любой другой сфере, выгодной для советской власти. Уже через несколько лет после того, как Иосиф Сталин полностью сосредоточит в своих руках полноту власти, относительной «сексуальной свободе» 1920-х придет конец и начнется долгая эпоха советского сексуального пуританства. А книга врача-венеролога Льва Фридланда «За закрытой дверью», переведенная на несколько языков в 1928 и 1929 годах, в 1930 году окажется запрещена.

Глава 2

От половой свободы к половой диктатуре: интимная жизнь советских людей при Сталине. 1930–1953

Ночной арест

После того как к концу 1920-х Иосиф Сталин устранил своих противников по внутрипартийной борьбе, он занялся укреплением единоличной власти. Одной из черт сталинизма стал консервативный поворот в общественной морали: Сталин понимал, что сексуальная свобода и разнообразие, право не заводить детей или делать аборты идут вразрез с мобилизацией общества во имя воплощения грандиозных проектов индустриализации и коллективизации. С одной стороны, такой поворот мог объясняться продолжением идей и заповедей Арона Залкинда: ничто не должно отвлекать советских граждан от работы во имя движения к социализму. С другой стороны, права и свободы, в том числе и сексуальные, попросту плохо сочетаются со строительством и укреплением диктатуры, контролирующей все сферы жизни общества. Поэтому начиная с 1930-х годов внимание советского руководства к «половому вопросу» резко сходит на нет. Статьи о половом просвещении исчезают со страниц газет, любое упоминание этой темы в публичном пространстве становится практически невозможным. В 1934 году власти криминализуют однополые сексуальные отношения между мужчинами по всему Советскому Союзу, в 1936 году вводят уголовное наказание за аборты. В этом же году выходит специальный указ, осложняющий процедуру развода: уйти от мужа или жены становится очень сложным и дорогим мероприятием. Очевидно, что любая сексуальная свобода идет вразрез со сталинской политикой.

Параллельно с этим во второй половине 1930-х в СССР начались массовые аресты людей, которых обвиняли в так называемой антисоветской деятельности. 1937–1938 годы вошли в историю как период Большого террора, когда, по данным Музея истории ГУЛАГа, были арестованы около 1,5 миллиона человек, из которых около 690 тысяч были расстреляны, а 800 тысяч оказались в лагерях и тюрьмах[20]. Спецслужбисты из НКВД приходили за людьми по ночам, чувствовать себя в безопасности не мог никто. С каждым днем рос уровень тревоги, взаимного недоверия и подозрительности. Опасаясь, что за ними придут, люди пытались не говорить лишнего и старались не делать ничего, что могло бы привлечь к ним внимание НКВД.

Но, несмотря на устранение всевозможных свобод, бушующие репрессии, доносительство и многочасовые рабочие смены на заводах и предприятиях, люди продолжали жить. Они знакомились, влюблялись, создавали семьи, рожали детей. Этот путь выбрали для себя и Елена и Андрей, молодая пара из Украинской ССР. Их историю рассказал советский сексолог Михаил Штерн в изданной за рубежом книге «Sex in the USSR» («Секс в СССР», написана в соавторстве с его сыном Августом). Елена и Андрей поженились в 1937 году, как раз тогда, когда маховик сталинских репрессий разошелся на полную мощь[21].

Большинство советских граждан того времени, как и герои этой истории, жили отнюдь не в роскоши: приходилось ютиться в комнатах коммуналок, бракосочетание обычно отмечали вместе со всеми ее жильцами. Свадьбы были скромными, но молодожены радовались и таким.

Андрей и Елена прекрасно понимали, что происходит в стране, слышали и о ночных арестах. Друг Андрея рассказывал, как ночью пришли за одним из его соседей по коммуналке, и тот навсегда исчез. Кто-то из друзей Елены рассказывал похожую историю. Должно быть, содрогаясь при мысли о том, что прийти могут и за ними, Андрей как мог гнал страхи прочь и убеждал себя, что с ним и Еленой никогда не случится подобного. Ведь они не делали ничего антисоветского.

Нет, нет, нет. Ни Андрея, ни Елену не могут арестовать просто так. Ведь они не контрреволюционеры, а порядочные советские граждане, честно и усердно работают на одном из текстильных предприятий, выполняют план, поднимают советскую легкую промышленность. Ни он, ни она не позволяют себе сказать что-то плохое о советской власти и товарище Сталине. Оба отлично знали, насколько опасны такие разговоры.

Первая брачная ночь у Елены и Андрея не удалась — то ли из-за выпитой водки, то ли из-за животного страха, который прятался в глубине души Андрея и с наступлением темноты только усиливался. Но Елена не предъявила мужу никаких претензий: она его любила, и секс для нее был не самым важным делом в браке. Кроме того, на фоне происходящего в стране она и сама тревожилась и чувствовала тревогу Андрея. В конце концов, успокаивала она себя, главное — завести детей, а на это время еще будет.

Какое-то время спустя после первой брачной ночи Андрею наконец удалось совершить половой акт. Секс так и не вошел у них в привычку, все силы отнимали тяжелые рабочие будни. Оба приходили домой поздно, и ночь уходила на то, чтобы восстановить силы. Иногда, когда они гасили свет и ложились в свою небольшую кровать, все же их обуревала страсть. Все шло почти хорошо. Пока не настала ночь, которой они оба так боялись.

На дворе был уже 1938 год, когда в дверь коммунальной квартиры, в которой жили Елена и Андрей, настойчиво постучали.

Андрей не спал — в ту ночь уснуть никак не получалось. Дурное предчувствие сжимало грудь. Услышав стук, он приподнялся в постели, сердце бешено колотилось. Он посмотрел на спящую жену, но не стал ее будить и вставать сам, будто парализованный страхом.

К входной двери в коридоре так никто и не подошел. Через мгновение стук сменили тяжелые, мерные удары. Вскоре в коридоре послышались шаги соседки и лязганье ключей. В коридор вошли люди.

— Пронин! — рявкнул один из них.

Сердце Андрея заколотилось от ужаса, когда он услышал из коридора свою фамилию. Значит, за ним. Его взгляд снова пал на спящую жену, в голове мелькнула странная мысль: так не хочется ее будить… Но через несколько секунд забарабанили уже в дверь их комнаты, и Елена проснулась.

— Пронин! Собирайтесь.

Андрей и Елена как будто были готовы к этому моменту, хотя никогда не обсуждали вероятность того, что кого-то из них арестуют. И тем не менее, когда за мужем пришли, оба знали, что делать. Жена с каменным лицом собрала Андрею некоторые вещи, обняла на прощание, даже попыталась поцеловать. Пообещала, что в любом случае будет его ждать.

Андрей как мог держался и вел себя спокойно, хотя отлично понимал: увидятся ли они еще когда-нибудь — не знает никто. Только когда люди в форме увели мужа, Елена заплакала. Стоя у окна в темноте, она с ужасом наблюдала, как двое в черных куртках запихивают ее любимого человека на заднее сиденье черного автомобиля, как машина трогается с места и скрывается в темноте.

Андрею Пронину повезло: его не расстреляли ни сразу, ни после допросов — «всего лишь» заставили подписать бумагу с признанием в том, чего он не совершал. В те времена следователи не гнушались ни шантажом с угрозами семье, ни прямым выбиванием показаний с помощью пыток. Андрея приговорили к двадцати годам лагерей.

В 1941 году началась Великая Отечественная война. Андрей вместе с другими узниками лагерей, такими же «врагами народа», как и он, был зачислен в штрафной батальон — на передовой искупить кровью «вину» перед советской родиной. И снова Андрею повезло, насколько можно здесь вообще говорить о везении. Все его однополчане погибли в бою, а он «отделался» тяжелым ранением, в результате которого ему ампутировали руку. После долгого пребывания в госпитале, по какому-то странному стечению обстоятельств ввиду общей неразберихи или чьему-то бюрократическому недосмотру. Андрею разрешили вернуться домой.

Дома его радостно встретила Елена. Она всеми силами старалась продемонстрировать, что по-прежнему его любит, видит в нем не несчастного однорукого калеку, а дорогого мужа. Притворства здесь не было: неважно, с рукой или без, это был ее Андрей, и он вернулся живым из лагерей и с фронта — когда столь многие женщины потеряли своих мужей навсегда. А ее муж теперь был рядом с ней, дома.

Раз за разом, когда они лежали в кровати ночью, Елена целовала мужа, пытаясь вызвать в нем желание. Но тщетно — и причина отсутствия потенции, конечно, была не в инвалидности Андрея, но в страхе, что за ним снова придут. Страх отравлял дни и особенно ночи пережившего столь многое мужчины. Во сне он часто кричал. Просыпался, вскакивал с кровати, всматривался в темноту на улице. «Андрюша, там никого нет», — робко говорила Елена, но Андрей продолжал подолгу стоять у окна. Затем все-таки возвращался в кровать, ворочался, кое-как засыпал.

Елена пыталась вызвать в муже страсть не из-за того, что очень хотела секса. Конечно, в близости она нуждалась, но куда больше думала о муже, надеясь, что любовь успокоит его, поможет отвлечься и пережить страшные беды, выпавшие на его долю. Но раз за разом Андрей терпел неудачи, и каждая последующая лишь усугубляла его самочувствие.

В конце концов жена оставила попытки и сказала Андрею, что любит его любым, ей неважно, получается у него в постели или нет, неважно, есть у него рука или нет. Но Андрей, несмотря на всю благодарность любящей жене, чувствовал себя совершенно раздавленным. Однажды, укладываясь спать, он даже сказал Елене:

— Знаешь, если тебе тяжело со мной… я не обижусь, если ты будешь дружить с кем-то другим — я не могу, я просто не могу.

Елену такое предложение только шокировало.

— Что ты несешь?! Мне никто не нужен! Я же тебя люблю.

Андрей тоже любил Елену и предложил ей найти любовника лишь в отчаянной попытке спасти брак. Но ради счастья с Андреем Елена легко была готова пожертвовать активной сексуальной жизнью, и они продолжили жить вместе.

Шли годы, и в 1950 году Елена узнала о докторе Михаиле Штерне из Винницы, который, как уверила ее подруга, занимался проблемами половой жизни. К тому времени Елена с Андреем практически не занимались сексом: не больше пяти-шести раз с момента окончания войны. А женщине хотелось детей и простого семейного счастья.

Не сказав ничего Андрею, она отправилась в Винницу. Доктор Штерн принял ее, внимательно выслушал. Елена рассказала ему и об их скромной, но спокойной жизни до ареста, и о страшной ночи, изменившей все, и о безуспешных попытках наладить дела после войны: именно благодаря этому задокументированному рассказу их история дошла и до нас. Доктор внимательно выслушал и попросил на следующий прием прийти уже с мужем. Начались сложные уговоры. Поначалу, узнав, что Елена поделилась с незнакомым доктором их глубоко личными проблемами, Андрей очень разозлился. Как и большинство советских людей, перспективу обсуждать подобные проблемы, еще и с незнакомым мужчиной, он воспринимал однозначно — полный позор. Но со временем Елене все-таки удалось убедить мужа, что доктор сможет помочь и что прием нужен для того, чтобы у них появился шанс завести детей. Муж согласился отправиться на прием.

После подробного опроса доктор Штерн убедился, что физически с Андреем все в порядке. Проблема лежала в области психологии: тревожность Андрея, а также страшные душевные травмы, которые он пережил, никак не давали ему расслабиться и заняться любовью с женой. Штерн провел несколько сессий гипноза — совершенно бесполезно. Нужно было пробовать что-то еще. И на одном из приемов, на который Пронина пришла без мужа, доктор, сам смущаясь и стараясь изъясняться как можно более деликатно, задал неожиданный вопрос:

— Елена, скажите, когда вы пытаетесь вызвать половую страсть в супруге, в какое время вы делаете это, днем или ночью?

Брови Елены высоко поднялись от удивления, настолько очевиден был ответ.

— Конечно же ночью, доктор.

— Понимаю. Так вот, думаю, я знаю причину полового бессилия Андрея. Мой совет может показаться необычным, но я уверен, что если вы к нему прислушаетесь, то вам все удастся. Для начала попробуйте неделю-другую спать раздельно. А потом — попытайтесь сделать это днем…

— Как же днем, доктор? Кто ж делает это днем?! — Женщина выглядела неподдельно оскорбленной.

Доктор Штерн хорошо знал, что заняться сексом днем, а не ночью — для советского человека идея действительно экзотическая. Хотя бы потому что день — для работы, никто дома не сидит и глупостями не занимается, все трудятся на производстве или по месту службы. Но идея Штерна состояла в том, чтобы вырвать Андрея из замкнутого круга, где супружеская постель ассоциируется с ночью, беспокойным сном, прерванным стуком в дверь, и началом страшных лет лагеря и войны. Доктор надеялся, что смена привычного антуража сработает.

— Да, именно так. Просто попробуйте. И посмотрим, что получится.

Елена пожала плечами: странные рекомендации у этого доктора. Но терять уже нечего, она и так почти отчаялась — так что попытка не пытка. В одно из воскресений они с Андреем снова попытались заняться сексом, на этот раз в светлое время суток. А через несколько недель они уже снова стояли в приемной у доктора — счастливые, с водкой и пирогом.

— Доктор, все работает! — Андрей и Елена были счастливы. Доктор Штерн лишь скромно улыбнулся, услышав такие замечательные новости.

Любить только родину

История супругов Прониных — лишь один пример, демонстрирующий, как сложно советским людям было жить семейной жизнью и любить друг друга во времена Сталина. Репрессии и война разрушительно сказывались на их сексуальной жизни. Кроме того, сама государственная политика при Сталине подразумевала, что любая личная жизнь подстраивается под государственные интересы, все лишнее незначительно и даже вредно.

Сексуальное удовлетворение безусловно подпадало под категорию «лишнего». От людей требовалось работать и защищать страну, а заниматься сексом полагалось лишь для рождения детей. Секс ради удовольствия не приносил пользу обществу, а значит, был вреден для страны и, соответственно, немыслим. Писатель Михаил Пришвин еще в 1930 году предвидел: «Революция создает женщину колхоза, которая отличается от рабочего-мужчины только тем, что имеет свободных четыре месяца: два перед родами и два после родов. И нет никакого сомнения в том, что в дальнейшем рационализация половых отношений доберется до полного регулирования процесса зачатия и рождения рабочего человека, как это происходит у пчел»[22].

С тех пор как в 1930-х любые обсуждения «полового вопроса» исчезли со страниц советских газет и книг, секс в публичном пространстве не обсуждался в принципе. Если советские подростки хотели узнать что-то о сексе — они могли только спрашивать о нем родных и близких или познавать все на собственном опыте со всеми соответствующими рисками. Самостоятельно найти какую-либо информацию, например в библиотеке, было практически невозможно. Лишь в 1940 году в сорок шестом томе Большой советской энциклопедии появился раздел под названием «половая жизнь», в котором упоминался «половой вопрос». В разделе утверждалось, что подрастающим поколениям советских людей лучше не думать о сексе, а направлять свою половую энергию на продуктивную деятельность во благо родины:

Система воспитания детей и подростков в СССР основана на культивировании горячей любви к родине, чувства товарищества, любви к труду, духовных запросов в области искусства, уважения к женщине как к сотоварищу по труду. Создана масса творческих импульсов, отвлекающих внимание молодежи от чрезмерных половых увлечений и направляющих энергию на радостный труд и здоровый отдых, сочетающийся с физической культурой. Установлению товарищеских взаимоотношений среди молодежи сильно способствовало совместное обучение детей и подростков обоего пола. Особенно благотворно облагораживающее влияние пионерской и комсомольской организации на быт детей и молодежи, на пробуждение и удовлетворение их культурных запросов и на всё их моральное поведение[23].

На этом — всё. В сталинское время половое воспитание подрастающих поколений почти не проводилось: специальная литература на эту тему не издавалась, а многим взрослым просто было нечего сказать своим детям — из-за неловкости, уверенности в том, что «разберутся сами», или простого незнания, как говорить о сексе. Предоставленные сами себе дети и подростки были вынуждены узнавать все от сверстников. Советский диссидент Марк Поповский в книге «Третий лишний: он, она и советский режим» детство в сталинские годы вспоминал так:

Я знал, что с родителями невозможно быть откровенным <…> У меня всегда были от них тайны, и в том числе тайны сексуальные. Хотя они никогда не разговаривали со мной об этом, я шестым чувством угадывал, что все, связанное с полом и половой жизнью, — есть грязная, постыдная тайна. Так же жили другие дети <…> Когда я опрашивал своих соотечественников, эти бывшие мальчики и девочки признавались, что родители никогда не говорили им, в чем суть брака и что такое плотская любовь. И они никогда ничего такого не говорили своим родителям. Даже когда женились. Все они подтвердили, что никогда не узнавали ничего «такого» от своих школьных учителей, им не доводилось слышать на эту тему каких бы то ни было лекций. Мопассан — да, Мопассан их просвещал…[24]

В сельских районах сталинский негласный запрет на сексуальное просвещение имел еще более печальные последствия. Обсуждать тему секса было настолько неприлично, что даже почти совершеннолетние подростки не всегда понимали, откуда берутся дети. Евгения Киселева из села в Ворошиловградской (ныне Луганской) области описывает свои мысли по поводу возможной беременности в начале 1930-х годов, ей тогда было пятнадцать или шестнадцать лет:

Ходил Федя {матрос, ухажер Киселевой} через день, пока не кончился его отпуск, а в предпоследний день вечером он пришел к нашему палисаднику, стоит у хаты, меня ждет. Я оделась, вышла, ходили долго, до полуночи, а потом взял он меня за грудь, прислонился и поцеловал. Я его оттолкнула от себя и пошла от него. Он спросил меня: чего ты, Женя? А я ему ничего не ответила, иду в хату. «Я не хочу с тобой встречаться». — «Почему?» — «Ты думаешь, что я шлюха какая? Нет, не думай!» — и пошла в хату. Чуть не плачу, залезла на печку и толкаю сестру старшую, Веру: у меня будет ребенок. «Да ты что! — она говорит. — С кем же ты?» — «Да с этим Федей, он мне так опротивел, что я не могла с ним проститься, он меня взял за грудь, и теперь у меня будет ребенок, как у Гуржиевой Феклы, что ж я буду делать?» Вера выслушала и говорит: «Эх ты, баран, ходишь на улицу, да еще с хлопцами стоишь до утра, а не знаешь, после чего бывает ребенок!» Ну она мне объяснила все подробно, и я успокоилась[25].

Мужчины — солдаты, женщины — домохозяйки

В 1940-е государственная политика в области сексуального просвещения определялась военными задачами: стране нужны были солдаты. В 1943 году Сталин подписал указ о введении раздельного обучения и создании отдельных школ для девочек и мальчиков. Советская пропаганда объясняла раздельное обучение тем, что девочкам надо с юных лет готовиться стать матерями (по всей видимости, матерями-одиночками, поскольку подготовка мальчишек к отцовству не предполагалась):

Введение раздельного обучения у нас в школах открывает новую главу в педагогической теории и истории нашей советской школы <…> Наша школа должна дать девушкам более подробные знания о ребенке, дать навыки ухода за ним, об его умственном, нравственном, физическом и эстетическом развитии <…> Она должна помочь девушке ориентироваться в ее дальнейшей практической деятельности, которая для нее наиболее естественна. Женская школа должна содействовать наиболее плодотворному воспитанию качеств женщины, подобно тому, как мужская школа — воспитанию качеств мужчины. Все это наиболее легко осуществимо в условиях раздельного обучения[26].

В 1944 году, всего через год после введения совместного обучения, советская пропаганда и вовсе поспешила объявить сталинскую идею о раздельном обучении успешной, ведь мальчики проявляют интерес к военному делу:

Воспитание гражданина-мужчины, будущего мужественного борца за родину и будущего отца, воспитание гражданки-женщины, будущей общественной деятельницы и матери, наиболее благоприятные условия встречает при раздельном обучении <…> У мальчиков наблюдается большая тяга к военным знаниям. В ряде школ юноши вдумчиво применяют полученные на уроках физики знания к военному делу. Ученики первой кыштымской школы изготовили <…> самодвижущиеся модели танков, пушки, автоматически стреляющие винтовки и другие предметы… Внеклассная работа в мужских школах содействует воспитанию закаленных, физически крепких и патриотически настроенных юношей.

Девочкам, согласно этой пропагандистской заметке, раздельное обучение тоже пошло только на пользу, ведь они смогут не только рожать, но и работать: «При раздельном обучении возросла самостоятельность учащихся, причем особенно это заметно на девочках. При мальчиках они как-то стушевывались, иногда боялись высказать свое мнение, взяться за практическую работу. Сейчас девочки чувствуют себя свободнее. Они смело и уверенно выступают с докладами, дискуссируют, проводят лабораторные работы»[27].

В 1945 году наконец закончилась война, ставшая колоссальным испытанием для СССР. Точное количество жертв среди советского народа с трудом поддается подсчету, последняя на сегодняшний момент оценка, принятая в России, — 26,6 миллиона человек[28]. Испытания не закончились с окончанием боевых действий. Многие вернулись с войны покалеченными физически или психологически (о психологической реабилитации в те годы говорить не приходилось). Тех, кто относительно благополучно вернулся домой, ждала долгая и трудная работа по восстановлению страны. В условиях, требовавших от советских граждан очередного напряжения сил для большого рывка (на горизонте уже маячила холодная война и противостояние с Западом), никаких изменений в сталинском подходе к половому просвещению не предполагалось. Странно было бы что-то менять, когда сложившаяся ситуация с ее консервативным и патриархальным взглядом на интимную жизнь полностью устраивала власть.

И все же некоторые доктора на местах видели, что отсутствие элементарного просвещения среди молодежи приводит к распространению венерических заболеваний, а также к физическим и психологическим травмам у подростков. Многие из них попросту не знали, как совершать половой акт так, чтобы не причинить боль партнеру. Эти доктора предпринимали робкие попытки убедить власти издать хотя бы один учебник по половому воспитанию.

«Ребенок должен спать, держа руки поверх одеяла»: учебник Кушнирчука

Одним из инициаторов сексуального просвещения выступил доктор Кушнирчук из Полтавы (но лучше бы он этого не делал). В 1946 году он предложил советскому руководству рукопись учебника с незамысловатым названием «О половом воспитании»[29]. Во многом рукопись Кушнирчука похожа на пропагандистский памфлет с антинаучной информацией (в отсутствие институтов, которые занимались бы этой проблемой, или актуальных научных трудов научной информации о сексе тогда в СССР было взяться неоткуда). Важность полового воспитания для советской молодежи Кушнирчук связал с необходимостью «воспитывать боевую смену доблестной Красной армии», а также «завершить победу коммунизма во всем мире».

В своем учебнике автор предупреждает читателей о вреде ранней активной сексуальной жизни, объясняя, что «чаще всего предопределяющим фактором ранних половых сношений и половых извращений является синтез причин психологического и физического характера…». Для того чтобы наглядно объяснить читателю, что такое «ранние половые отношения» и как они возникают, автор ссылался не на научные труды, а на классиков: «Толстой в романе „Война и мир“ выводит тринадцатилетнюю девочку Наташу, которая, вращаясь в обществе влюбленных взрослых, подсматривая „из засады“ их поцелуи, делает вывод „ах, как хорошо“ и ищет практической реализации полученных впечатлений».

Другая причина ранней сексуальной активности, по мнению Кушнирчука, заключается в неразделенной любви у подростков: подобные драмы могут привести к непоправимым последствиям. В качестве аргумента он упоминает случай, в котором двенадцатилетняя девочка Таня выпила уксусную эссенцию из-за того, что мальчик Вовочка «ее не любил».

Среди других опасностей Кушнирчук выделяет «онанизм». Автор рассказывает о подростке, которого эта пагубная привычка якобы свела в могилу. Насмотревшись на похабное поведение старших, подросток, утверждает автор, начал мастурбировать, стал угрюмым и начал избегать общения с товарищами. Вскоре начали появляться непонятные боли в затылке — следствие страха перед тем, что все узнают и станут презирать его за «порок». Историю о подростке Кушнирчук заканчивает так: «Развившаяся на почве онанизма психическая болезнь привела к тому, что на восемнадцатом году жизни больной умер в психиатрической больнице…»

Конечно, автор оговаривается, что «онанизм» не всегда приводит к быстрой смерти, но все же вызывает «часто значительные разрушения и нарушения во всем организме — истощение и с ним неправильный обмен веществ, психическое угнетение, раздражительность, головные боли, дрожание рук, снижение работоспособности», а длительное занятие «онанизмом» лишает человека «основных морально-эстетических качеств, супружеской любви, эмоций красоты, общественности, оставляя плохой отпечаток на весь изуродованный остаток жизни». Согласно Кушнирчуку, чтобы не допустить развития пристрастия к мастурбации, родители должны следовать простым советам: «Ребенок должен спать, держа руки поверх одеяла, на жесткой постели, в прохладном помещении, не слишком укрытый, а проснувшись, не должен валяться в постели. Если детей несколько, то они не должны спать в одной комнате без присмотра». Никаких научных исследований автор не проводит и ни на какие результаты исследований не ссылается.

Несмотря на все старания доктора Кушнирчука «просветить» советскую молодежь, рукопись привела рецензентов в ужас и получила отказ в публикации. Один из рецензентов рукописи, доктор биологических наук профессор Василий Ефимов, разнес его рукопись в пух и прах, указывая на ее недостатки и антинаучность: «Никакого метода полового воспитания автор пока не дал, а то, что он описал в двух тетрадях, не может и не должно быть использовано в половом воспитании молодежи… Присланное им может принести вред»[30].

Пропаганда целомудрия (не работает)

Лишь в 1948 году в СССР выходит первая за почти двадцать лет молчания о «половом вопросе» брошюра по сексуальному просвещению — под названием «Здоровый брак и здоровая семья», авторства врача Льва Залкинда. Ничего общего с просветительскими материалами 1920-х у брошюры не было — она была чисто пропагандистской. Согласно Залкинду, сексом нужно заниматься только в браке, а половые отношения вне брака есть следствие «половой распущенности»[31]. Залкинд также пытается убедить своих читательниц в необходимости как можно больше рожать и уверяет, что советское руководство о них обязательно позаботится. К примеру, он пишет, что любая многодетная мать в СССР «окружена почетом и всеобщим уважением, ее грудь украшают медали и ордена, а если она подарила государству и семье десять детей и больше, ей присваивают высокое звание матери-героини. Ни в одной буржуазно-капиталистической стране в мире не поставлена так высоко охрана материнства и детства». Залкинд также напоминает читателям о том, что в СССР аборт — это не только преступление, но и совершенно бессмысленный поступок, так как «женщине в Советском Союзе представлено широчайшее право и возможность иметь и воспитывать детей»[32].

Далее Залкинд многословно хвалит советских молодых людей за то, что, в отличие от молодежи на Западе, они не ставят свою сексуальную жизнь во главу угла и заниматься сексом не торопятся[33]. В последних главах брошюры Залкинд рассказывает о венерических заболеваниях, их симптомах и профилактике. Самый надежный и главный способ защиты от венерических заболеваний, по Залкинду, — это, конечно же, воздержание. Залкинд уверенно заявляет, — опять же, не опираясь ни на какие исследования и научные доводы, — что при половом воздержании люди «чувствуют себя полными энергии и творческих сил»[34].

Несмотря на то, что сталинская пропаганда пыталась убедить граждан сублимировать свою сексуальную энергию в работу на благо родной страны, не все советские люди хотели придерживаться столь пуританского образа жизни. Об этом, помимо прочего, свидетельствуют и описанные Кушнирчуком случаи, — единственная часть его труда, представляющая ценность, — когда подростки и молодые люди занимались сексом со своими сверстниками, часто неумело, травмируя и себя, и партнеров. Так, Кушнирчук рассказывал про случай пятнадцатилетней девочки, которая попала в больницу с признаками сифилиса:

Девочка с 10 лет находилась в обществе ребят 14–16 лет (девочек и мальчиков), занимавшихся очень часто играми в фанты. Проигрыши чаще всего оплачивались поцелуями. Будущая больная была самой младшей по возрасту в кругу играющих, самой неопытной в играх, а поэтому чаще других проигрывала… Под влиянием реплик и острот эротического характера система поцелуев послужила причиной половых сношений на одиннадцатом году жизни девочки…[35]

Кушнирчук рассказывал и о других играх, в которые играли подростки и которые, в отличие от фант, имели прямой сексуальный характер, а именно так называемые игры в «семью» и «брак». Так, он вспомнил случай, который произошел в одном из советских сел в годы НЭПа, где дети двенадцати и тринадцати лет играли в «мужа» и «жену»: «Причиной их {браков} были в обоих случаях игры, а последствиями — кроме лишения девственности девочек — некоторая психологическая реакция. Воздействием взрослых эти „браки“ были расторгнуты, двенадцати- и тринадцатилетние „мужья“ и „жены“ изолированы друг от друга, тем не менее в психологии каждого из них остался некоторый нездоровый след…»[36]

Взрослые мужчины подчас искали выхода своей сексуальной энергии не на работе, а в закрытых борделях, существовавших во многих больших городах СССР. Так, например, в 1947 году подобный «притон разврата» обнаружили в Ленинграде:

В начале февраля 1947 года <…> вскрыт в городе Ленинграде существовавший с 1944 года притон разврата, именуемый «Институтом» с порнографическим названием[37], имевший два «факультета» <…> Систематически устраивались на квартирах его участников оргии, во время которых демонстрировались различные извращенные способы половых сношений с обсуждением их достоинств и недостатков; изобретались и осуществлялись новые способы половых извращений; исполнялись порнографические литературные произведения <…> Установлено, что на сборищах отдельные участники притона восхваляли буржуазную демократию, клеветали на положение трудящихся в СССР и рассказывали антисоветские анекдоты[38].

Несмотря на раздельное образование, стигматизацию сексуального разнообразия, пропаганду деторождения с воздержанием вытравить из советских людей желание заниматься сексом для удовольствия у советской власти, конечно же, не получилось — даже в сталинскую эпоху. О том, что огромный интерес к сексу сохранялся, показывают дневники и письменные свидетельства того времени. Пятнадцатилетний сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон приехал вместе с матерью из Парижа в Москву в 1939-м (кстати, он отмечал, что мать с ним совершенно не говорила о «половой зрелости и стремлениях, которые появляются в связи с появлением этой зрелости»). Спустя два года он пишет об одном своем однокласснике:

Довольно любопытно узнать, как мог вырасти в советских условиях этот юноша с совершенно извращенной психологией. Он парень неплохой, но на женщин смотрит плохо — сугубо с точки зрения полового использования… Он несдержан в половом отношении — типичный представитель теории «стакана воды»[39]. Говорит, что «нужно пользоваться каждой дыркой». Узнав, что я приехал из Парижа, — первый вопрос о качестве публичных домов. Замечание о том, что «меня бы туда пустили» и т. п.[40]

Детство Татьяны Рожковой пришлось на революцию и Гражданскую войну, юность и студенчество — на 1920-е годы, а середина жизни — на Большой террор и Великую Отечественную. В 1949 году Татьяна делает такую запись в дневнике: «Все почти люди вокруг, даже и очень культурные и развитые, под близостью понимают только близость, не выходящую за пределы близости чисто физической». Сама Татьяна находит такое положение вещей печальным, поскольку секс без любви считает «физкультурой без тени сердечности»[41]. Однако ее — и не только ее — наблюдения показывают, что люди во второй половине 1940-х годов жили активной сексуальной жизнью, в том числе вне брака и не обязательно с целью исправить советскую демографию.

И тем не менее сталинская эпоха определенно стала временем консервативного поворота в СССР: на смену экспериментам и относительной свободе 1920-х пришла жесткая тоталитарная система, не предполагавшая малейших отклонений от линии партии. Это затронуло в том числе и подход к «половому вопросу»: государству нужны были многочисленная армия и дешевая рабочая сила.

Если в 1920-е годы идея революции и строительства нового мира включала в себя и концепцию новой сексуальности, то в сталинские годы эта концепция была вырвана с корнем. Руководство страны постаралось сделать все, чтобы о сексе как таковом граждане СССР думали как можно меньше — есть дела поважнее, например работать, воевать и умирать за родину. В таких условиях сексуальное просвещение, которое предполагало бы информирование молодежи как минимум о том, как предохраняться от нежелательной беременности, было просто не нужно. При Сталине секс превратился в постыдную тему, о которой не стоит говорить. Отсутствие какого-либо обсуждения сексуальной жизни и публичных дискуссий вокруг этой темы надолго сформировало у советских людей ощущение неловкости при разговорах на соответствующую тему. На многие десятилетия вперед.

Глава 3

Секс как измена родине: отношения советских гражданок с иностранцами в военное и послевоенное время. 1941–1954

Опасные связи: женщины Архангельска и иностранцы в годы войны

Когда нацистская Германия напала на СССР, Анне Огарковой, жительнице Архангельска, было двадцать четыре года. Муж отправился на фронт, Анна, как и тысячи таких же молодых жен и матерей, выживала в тылу с грудным ребенком на руках. Она устроилась работать официанткой в столовую британской военной миссии в Архангельске. Так случилось, что там она познакомилась с сотрудником британской миссии Джоном Басвеллом и у них завязались романтические отношения. Когда об этом прознал местный НКВД, Анну тут же уволили за «моральное распутство». Впрочем, увольнение не помешало женщине продолжать отношения с Басвеллом, и в 1944 году она родила от него дочь[42].

Скупые архивные записи не дают представления о том, что творилось в душе у Анны Огарковой — хотя она, очевидно, не могла не испытывать сложные чувства, вступая в рискованные отношения с иностранцем в военное время, еще и находясь в браке. Тем не менее мы знаем, что с ней случилось впоследствии. Летом 1944 года НКВД начал расследование в отношении молодой матери (уже двоих детей), однако в тот раз никакой вины, кроме неверности мужу, следователи не обнаружили (а до криминализации супружеских измен дело не дошло даже в сталинском СССР). Тем не менее, несмотря на то что Анна не совершила ничего противозаконного, НКВД выслал ее из Архангельска в Ленский район — пустынную окраину области. А в 1949 году на нее снова обратили внимание органы, и последствия оказались куда печальнее: женщину арестовали и приговорили к десяти годам лагерей за «измену Родине».

Анна Огаркова была далеко не единственной женщиной, которая завела роман с иностранцем в 1940-е годы. В 1941–1945 годах в Архангельск и Молотовск (ныне Северодвинск) по делам ленд-лиза, то есть поставок вооружения, техники и оборудования в Советский Союз для помощи в войне с Германией, прибывали тысячи британских и американских моряков. Разумеется, случалось так, что местные женщины знакомились с иностранцами, заводили дружбу и отношения. Несмотря на то, что СССР, США и Великобритания вместе воевали против Гитлера и его союзников, на подобные связи советская власть смотрела крайне строго, и многие женщины, «связавшиеся» с иностранцами, подвергались серьезным преследованиям.

Валентина Иевлева, еще одна жительница Архангельска, вспоминала о времени, проведенном в Интерклубе — интернациональном клубе, специально организованном для иностранных моряков: «Обстановка там была такая красивая: барский особняк, кругом ковры, диваны даже из Москвы выписали. Мы, девочки войны, ничего этого не видели…» Туда охотно пускали советских гражданок — конечно, неизбежно случались романы с иностранцами.

У самой Валентины в военные годы были отношения и с англичанином по имени Томас, и с американцем Беллом Рауграфом. Дочку, которую она родила в семнадцать лет, она назвала в его честь, Беллой. Уже тогда, судя по воспоминаниям женщины, она понимала: хорошо эта история не закончится — но сопротивляться желанию, в том числе сексуальному, не могла и не хотела (эта история еще раз доказывает: советская власть не могла превратить людей в бесчувственные машины, чья единственная страсть — жить и умирать во имя партии).

Скоро видим: одна девочка исчезла из клуба, вторая, третья… Аресты.

Директор Интерклуба вызвал меня к себе: «Вы знаете, все иностранцы больные, сифилисные. Вы заболеете, искалечите всю свою жизнь». Наверное, хотел предупредить об аресте. Я и без него понимала: всех арестовывают, а я чем лучше? Знала, но все равно ходила.

Мама, конечно, меня отговаривала. И просила, и умоляла, и плакала. Но что можно сделать с одержимым человеком? А я была одержима.

Скоро иностранцы узнали, что девочек арестовали. Англичане даже устроили бунт, что их русских жен не выпускают из СССР, а что толку? Жен тоже посадили[43].

Не миновала эта участь и Валентину. Ее арестовали уже после окончания войны, в 1946-м. Сначала пытались добиться признания в шпионаже, позже подсадили к ней в камеру «наседку» — соседку-провокаторшу — и, после того как Валентина откровенно высказала все, что думает о советской системе, ее приговорили к шести годам за антисоветскую агитацию. Мать Виктории Иевлевой, отговаривавшая от опасных походов в Интерклуб, умерла в 1950-м, за два года до того, как ее дочь вышла на свободу. В 1959-м Иевлеву полностью реабилитировали, но никто, конечно, не мог вернуть ей ни мать, ни шесть лет молодости, проведенных в страшных условиях лагерей.

В такой жестокости по отношению к женщинам, позволившим себе любить моряков-иностранцев, видна определенная извращенная логика. СССР при Сталине был государством контроля и паранойи, и сам факт, что на территории Советского Союза находилось значительное количество иностранных военных (пусть и ситуативных союзников), очень раздражал власти — а уж любые связи между советскими гражданами и иностранцами воспринимались как прямая угроза герметичности страны, а значит, и угроза всей системе.

Так, в июле 1944 года нарком госбезопасности Всеволод Меркулов сообщил Сталину о том, что в Архангельске было установлено 1150 случаев личных отношений между местными жителями и иностранцами, причем сто пятьдесят из них носили «более или менее постоянный характер». Меркулов также отметил, что такие связи якобы способствовали формированию шпионских ячеек в городе. Чтобы контролировать ситуацию, активизировались местные органы госбезопасности.

С 1943 года в Архангельске началось систематическое преследование местных женщин, замеченных в отношениях с иностранными моряками. Арестованным выдвигали стандартные обвинения — спекуляция и проституция. На женщин откровенно давили, многих в итоге высылали из города. И конечно, для органов было на самом деле совершенно неважно, занимались ли они проституцией, или их отношения с иностранцами были построены на взаимной симпатии, или даже официально оформлены. Более того, стабильные здоровые отношения советских женщин с иностранцами раздражали власти даже сильнее, ведь было понятно: эти женщины с высокой вероятностью захотят эмигрировать на Запад со своими любимыми. А это вредило не только демографии, но и репутации Советского Союза как самой прогрессивной и привлекательной для жизни страны, где человек счастливо трудится на пути к коммунистическому будущему и помыслить не может для себя другой страны проживания[44].

При этом, несмотря на то, что обо всех случаях интереса советских гражданок к иностранцам докладывали в Москву, официальных запретов вступать в отношения с гражданами других государств в СССР не существовало: о том, что это опасно (как и о многом другом в сталинскую эпоху), нужно было догадываться — а за недогадливость серьезно платить.

Трагедия Зои Федоровой и Джексона Тейта

Прямого запрета на отношения с иностранцами в сталинскую эпоху не было, однако было очевидно, что руководство страны совершенно не желало, чтобы его граждане свободно общались с иностранцами и уж тем более создавали с ними семьи. И это приводило к глубоко личным трагедиям на фоне коллективной травмы войны. Я расскажу одну из множества подобных историй — трагедию американского военного Джексона Тейта и советской актрисы Зои Федоровой, которых советское государство жестоко наказало за их любовь. Эту историю дочь Зои Виктория подробно изложила в книге «Дочь адмирала», послужившей одним из основных источников для этой главы.

Капитан Джексон (для друзей — Джек) Тейт прибыл в Москву в составе военной миссии в качестве заместителя главы морской секции, когда война постепенно клонилась к завершению — в январе 1945 года. Через месяц пребывания в столице СССР Джек затосковал, но все резко изменилось на одном из официальных приемов, организованных советскими властями. Обычное скучное мероприятие в особняке на улице Спиридоновка шло своим чередом, звучали речи во славу союзников и победы, люди ели и пили. Джек уже подумывал о том, чтобы уходить, когда в зал вошла изящная молодая блондинка в темно-синем платье. Гости, все как один, провожали ее глазами. Кто-то кивал ей в знак приветствия, кто-то просто глазел. Это была Зоя Федорова.

Джек тогда не имел ни малейшего понятия о том, что Федорова — известная советская актриса, и не сразу понял, почему девушка вызывала у всех такой интерес. Но, конечно, она была красива, глаз не оторвать — совсем не похожа на представителей партийной номенклатуры с их мрачными протокольными лицами. Впервые за все время пребывания в холодной и мрачной зимней Москве чувство апатии вдруг покинуло американца. Джек продолжал наблюдать за прекрасной незнакомкой, стараясь не привлекать к себе внимания. Смотрел, как она попросила бокал шампанского, отказавшись от водки, как со скучающей улыбкой слушала полного мужчину в коричневом костюме, типичного советского функционера. Когда нудный товарищ ушел и девушка осталась одна, их с Джексоном взгляды встретились[45].

Джек еще долго собирался с мыслями, стоит ли подходить к девушке и завязывать знакомство, когда к нему подошел его приятель — корреспондент американской газеты United Press Генри Шапиро.

— Джек, а ты знаком с Зоей? Пойдем, я тебя представлю.

Генри был давним приятелем Зои, он подвел к ней Джексона, представил их друг другу и, заметив кого-то из знакомых в другом конце зала, учтиво раскланялся, оставив пару наедине.

— Good evening.

— Good evening, — Зоя скромно кивнула в ответ. Обрадованный ответом на английском, Джек продолжил на родном языке:

— Вы говорите по-английски?

— Немного.

Между ними завязался разговор, хотя и не самый простой: английский Зои состоял только из самых простых фраз, а Джек вовсе не знал ни слова по-русски. Тем не менее в ходе ломаной беседы Джеку удалось узнать, что Зоя играет в театре и кино, а еще что она не замужем. Самому ему удалось с великим трудом объяснить Зое, что он в разводе. Не раз Джек и Зоя покатывались со смеху от того, как сложно им понять друг друга, но американец втайне негодовал: языковой барьер не позволял ему аккуратно подвести разговор к тому, чтобы пригласить девушку на свидание.

Но все-таки нужные слова нашлись, и Джек наконец спросил Зою, позволит ли она ему проводить ее домой. Она тут же покачала головой. Конечно, Джек ей понравился, и ей хотелось бы, чтобы он ее проводил, но в СССР все было не так просто. Для начала Зое нужно было хорошенько взвесить, не приведет ли ее новое знакомство к неприятностям. Все-таки ее отца репрессировали как «врага народа» за знакомство с иностранцем.

Они распрощались, но Джек выпросил номер телефона Зои и записал его в блокнот. Когда она уходила, американец с удивлением заметил, что перед тем, как покинуть зал, Зоя подошла к столу с едой, открыла сумку и украдкой сунула туда несколько ломтиков ветчины в салфетке. Шла война, и жить Зое Федоровой, несмотря на статус известной актрисы, было совсем не легко — как и большинству ее соотечественников.

Зоя вернулась домой, в квартиру, которую делила с сестрами Марией и Александрой, отдала три ломтика ветчины Александре (потому что у нее было двое детей), Марии — два. Благодарные сестры слегка пожурили Зою, ведь за кражу еды с приема ее могли и арестовать. На это Зоя только пошутила: «В следующий раз возьму с собой сумку побольше».

В ту же ночь Зоя рассказала, что на приеме познакомилась с самым красивым мужчиной в своей жизни. Сестры тут же принялись спорить, представляет ли такое знакомство опасность. Конечно, риск существовал — но Тейт все же был американцем, а США и СССР вместе воевали против Гитлера. К тому же Зоя была известной советской актрисой, и, возможно, ее статус мог как-то сгладить потенциальные проблемы. Сегодня такой ход мысли может показаться крайне неосмотрительным, но у тех, кто жил в сталинскую эпоху, не было информации о масштабах государственной паранойи в отношении иностранцев — а в любви людям свойственно вести себя безрассудно.

Джек, в свою очередь, никак не мог выбросить Зою из головы. Своего переводчика, советского гражданина, сопровождавшего его по долгу службы, Джек попросил перевести некоторые фразы с английского на русский и написать транскрипцию. Увидев фразы, переводчик улыбнулся, прекрасно понимая, что слова адресованы женщине. Получив перевод, Джек набрал номер Зои и все-таки договорился о свидании.

На следующий день переводчик осторожно спросил Тейта:

— Простите, капитан, те слова, которые вы просили меня перевести вчера, они были для какой-то русской женщины?

Джек нахмурился.

— И что с того?

— Нет-нет, я не имею в виду ничего плохого. Просто хотел заметить, что на вашем месте я бы не стал надевать свою военную форму, так для нее было бы лучше. Никаких неприятностей.

— Какие неприятности?

Переводчик лишь пожал плечами и отправился восвояси. Некоторые вещи о жизни в СССР иностранцы просто не понимали.

Первое свидание Джека и Зои прошло в ресторане «Москва», за скромным ужином и в компании русско-английского словаря — с его помощью они смогли узнать друг друга получше. На улице Джек попробовал взять Зою за руку, но она тут же отстранилась, объяснив, что демонстрировать нежности на публике в СССР считается неприличным. Джек не стал настаивать, и они продолжили гулять по вечерней Москве. Как раз когда они дошли до Красной площади, грянул небольшой салют. Зоя объяснила Джеку, что это был «салют победы», с помощью которого советское правительство извещало граждан, что Красная армия достигла на фронте еще одного успеха и до победы осталось немного.

Уже в квартире Зои Джек признался, что очень хотел бы видеть ее как можно чаще. Зоя вела себя более сдержанно. Джек ей нравился, но для начала нужно было объяснить иностранцу, насколько серьезными могут оказаться последствия такого романа для них обоих. Пытаясь найти подходящие слова в словаре, Зоя попросила Джека надевать на свидания простой костюм вместо мундира, чтобы не привлекать внимание окружающих, а еще не говорить по-английски в присутствии незнакомцев и даже в присутствии Зоиных друзей. Не то чтобы она им не доверяла. Она просто пыталась быть осторожнее, ведь она слышала немало историй о том, как друзья и даже члены одной семьи писали друг на друга доносы в НКВД.

— Но ведь наши страны — союзники, — недоумевал Джек, внимательно выслушав Зою.

— Сегодня — да, но кто знает, может, завтра все будет по-другому?

— Хорошо, это твоя страна, поэтому тебе лучше знать, — пожал плечами Джек. — Думаю, мне стоит работать над своим русским.

Приняв все меры предосторожности, Зоя и Джек продолжили встречаться, и чувства их друг к другу только крепли. Но будущее оставалось неопределенным.

— Что будет с нами? — однажды спросила Зоя Джексона. — Скажи мне правду.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Джек.

— Когда война закончится, ты уедешь?

Джек задумался.

— Я не знаю… Если честно, я еще не думал, как сделать так, чтобы у нас всё получилось. Мы и сами-то ничего толком не обговорили.

— Ты хочешь об этом поговорить? Скажи мне правду, Джексон.

— Конечно, — сказал он, притянув ее к себе. — Я не хочу тебя потерять, Зоя. Я люблю тебя так, как никого еще не любил, и я не хочу причинить тебе боль из-за этого.

— Ты не можешь причинить мне боль. Только если ты меня бросишь.

— Я не брошу тебя, — сказал Джек Зое, поцеловав ее. — Когда Германия сдастся, возможно, мне придется оставить тебя ненадолго. Еще идет война с Японией, и я думаю, меня отправят туда. Я до сих пор во флоте.

По щеке Зои пробежала слеза.

— Джексон, если ты уедешь в Японию, может быть, ты не сможешь вернуться в Москву.

— Тогда ты приедешь ко мне в Америку.

Зоя улыбнулась. Американец, такой наивный.

— А если мне не разрешат поехать в Америку?

Как эти русские любят волноваться и все усложнять!

— Зоя, наши страны — союзники. Между ними все хорошо. Кто запретит нам видеться? А главное, зачем? Наша любовь не нанесет никакой вред ни той, ни другой стране, — тут Джек взял руку Зои в свою, и ее беспокойство тут же рассеялось.

Наконец, настало 9 мая 1945 года, праздник со слезами на глазах, когда ликующие толпы заполонили улицы Москвы. Джек с трудом доехал до квартиры Зои — почти за час, хотя обычно его довозили за считаные минуты. Видя его униформу, люди постоянно останавливали его и, улыбаясь, кричали: «Американец! Победа!»

— Победа! Победа! — кричал и сам Джек, заходя в квартиру Зои, — она, счастливая, бросилась ему на шею. — Сегодня я могу носить свою форму!

— Конечно, сегодня можешь, — кивала счастливая Зоя.

После празднований они вернулись в квартиру Зои, и она с внезапной уверенностью сообщила Джеку, что знает: этим вечером она забеременеет. Влюбленные договорились назвать ребенка в честь победы: мальчика — Виктором, девочку — Викторией. Потянулись самые радостные дни их жизни: победа достигнута, они вместе, и счастье — вот оно. Но через две недели Джек, вернувшись в квартиру Зои, увидел, как она плачет — ее одним днем оформили на двухнедельные гастроли на Черное море: петь для солдат и в больницах.

Джек поцеловал рыдающую Зою:

— Я буду ужасно скучать, но это же не навсегда.

Постепенно Зоя успокоилась, и они нежно попрощались. Оба с нетерпением ждали, когда снова увидят друг друга. На следующее утро после отъезда Зои в квартиру, где жил Джек, постучал сотрудник американского посольства.

— Капитан Джексон Тейт?

Джек кивнул. Сотрудник посольства протянул ему конверт.

— Ордер на вашу депортацию. Советское правительство объявляет вас персоной нон грата. Вам нужно покинуть Советский Союз в течение сорока восьми часов.

Новости повергли Джека в шок. К нему не могло быть никаких претензий с точки зрения исполнения долга — он выполнял работу добросовестно и честно. Значит, причина депортации крылась в его отношениях с Зоей. Но отказываться от своей любви так запросто Джек не собирался и постарался об этом сказать в прощальном письме: «…я получил ордер покинуть страну. Никто мне ничего не объяснил <…> Я думаю, все это было придумано специально — твои гастроли и мое изгнание из страны, — чтобы разлучить нас. Они не хотят, чтобы мы любили друг друга <…> Но будущее принадлежит нам. Пока мы любим друг друга, ничто нас не разлучит. Я вернусь». Джек хотел передать письмо сестрам Зои, но, постучав в дверь их квартиры, не услышал ответа — пришлось опустить письмо в почтовый ящик в подъезде. Через два дня, как и было предписано, он покинул СССР.

Прошел месяц. Зоя, вернувшись в Москву, тщетно пыталась дозвониться до Джексона и сообщить ему, что беременна, но услышала лишь «по данному адресу Джексон Тейт больше не проживает». Подруга из американского посольства, знакомая по приемам, рассказала о поспешной депортации капитана Тейта.

— Но он же вернется? — растерянно спросила подругу Зоя.

— Зоя, — подруга пыталась звучать как можно мягче. — Ты сама прекрасно понимаешь, что нет.

Об аборте Зоя даже не думала. Даже не потому, что они были в те годы уже запрещены — она любила Джека и хотела от него ребенка. Если нужно воспитывать ребенка одной, значит, так тому и быть. Восемнадцатого января 1946 года она родила девочку, которую назвала Викторией. Уже в больнице она заметила холодность врачей и медсестер. И дело было не в обычной усталости — в коридоре возле ее палаты несколько дней дежурили сотрудники НКВД. Слежка продолжилась, когда она постепенно вернулась к работе. Незнакомцы смотрели за ней издалека на съемочной площадке, провожали взглядом во дворе дома, почти не скрываясь, шли за ней до метро. К одному из них актриса, не выдержав, подбежала и выпалила: «Что вам нужно?!», и тот забормотал, что лишь хотел посмотреть на известную артистку.

Зоя чувствовала, что ее сводят с ума этой слежкой, заставляя сомневаться в собственной адекватности. Прямо на съемках ее уволили, отдав роль другой актрисе — якобы потому, что она «лучше подходит». Когда она забирала вещи из гримерки, никто из коллег даже не смотрел в ее сторону. Тучи сгущались.

Тем временем Джексон, находившийся в США, ничего не знал ни о том, что Зоя родила ребенка, ни о грозившей ей опасности. Он пытался писать Зое, но корреспонденция не доходила. А однажды утром Джек получил очень странное анонимное письмо из Швеции:

Зачем ты раздражаешь Зою своими письмами? Она вышла замуж за композитора. У них двое детей, мальчик и девочка, и они очень счастливы. Твои попытки установить с ней контакт только огорчают ее. Пожалуйста, хватит.

Зоя действительно вышла замуж за своего друга, композитора Александра Рязанова, пытаясь скрыть, что отец ее ребенка — иностранец. Рязанов знал о беременности Зои и сам предложил ей брак, понимая, что это поможет ребенку.

Джек прочитал письмо несколько раз, его одолевали сомнения. Поначалу он не верил написанному, думая, что это утка, организованная советскими властями, — не могла Зоя так быстро его забыть и выйти за другого! Позже, впрочем, все перестало казаться столь однозначным. Зоя могла родить близнецов. Возможно, это письмо написал кто-то из ее друзей, какой-нибудь журналист-доброжелатель. Джек порвал письмо.

«Прощай, Зоечка, будь счастлива», — подумал он.

Двадцать седьмого декабря 1946 года Зоя вернулась домой с рождественского вечера, устроенного одним из британских корреспондентов в Москве. Горничная Шура уже спала, как и почти годовалая Виктория. Зоя, морщась от головной боли — из-за нескольких глотков шампанского на вечере, — тоже готовилась ко сну, когда в дверь раздался стук.

Дальнейшее легко представить. Поворот ключа в замке, мужчины в униформе. Бумага, на которой Зоя разглядела только два слова: «преступление» и «арест». Нужно проехать на Лубянку, чтобы установить факты. Зоя пыталась возразить, что в соседней комнате спит ребенок, но ей резко ответили, что о Виктории позаботится сестра — или ее попросту отправят в детский дом. Поездка по ночным улицам, мрачное здание НКВД, допрос, где от Зои требовали «рассказать правду», неведомую ей. Камера.

В неволе Зоя думала только о своей дочери Виктории. Недели тянулись, допросы длились, путались ночи и дни. Ей казалось, что она сходит с ума.

— Не притворяйся, что ты не знала, что твой прекрасный американец был шпионом, — сказали Зое на одном из допросов. Она отказалась признать вину, ее вернули в камеру. На полуголодном пайке, униженная и одержимая страхом за дочь, популярная советская актриса продолжала жить из последних сил.

На очередном допросе ей предъявили «доказательства» ее преступлений: американский флажок, который ей подарил Джексон, фотография в военной куртке армии США, сделанная в американском посольстве, еще один снимок — на нем Зоя танцевала с послом.

— Если взглянуть на все эти улики вместе, то можно увидеть, как одна очень глупая женщина проводит слишком много времени с людьми, чьи интересы явно антисоветские, — сухо заметил следователь.

— Вы знаете, что это неправда… Я актриса, поэтому мне приходится встречаться с людьми из разных уголков мира.

— Ну хорошо, а как насчет этого? — Следователь неожиданно достал из ящика стола пистолет. Это был муляж, который она получила в подарок от одного летчика во время гастролей на фронте.

— Он не стреляет.

— Даже пустой пистолет мог бы пригодиться, если бы тебе захотелось попасть, например, в Кремль…

— Какое-то сумасшествие. Вы и правда считаете, что я могла бы попытаться попасть в Кремль с этим муляжом? И зачем мне это надо было?

— Чтобы убить товарища Сталина.

Зоя обмерла. Наконец-то ей стал понятен масштаб предъявленных ей обвинений.

— Ты, конечно же, понимаешь, что у нас достаточно улик для того, чтобы отправить тебя на расстрел, — следователь говорил очень хладнокровно. — Но наше государство гуманно. Поэтому ты будешь жить, и у тебя будет время подумать о твоих преступлениях. Тебя приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы.

Пятнадцатого февраля 1947 года Президиум Верховного Совета выпустил указ «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Отныне отношения между советскими гражданами и иностранцами были официально запрещены — хотя де-факто советские спецслужбы уже долгое время рушили жизни тех, кому не повезло полюбить жителя вражеской страны, что доказывают истории Зои Федоровой, Анны Огарковой, Валентины Иевлевой. Последняя свой опыт общения со сталинским «правосудием» суммировала очень емко:

Стыд и позор государству, когда девчонку — в 1945-м мне было 17 лет — сажают, называют политической преступницей, разлучают с ребенком и бросают на 6 лет в лагеря[46].

Что касается Зои Федоровой, то она не погибла в лагерях и в 1954 году, вскоре после смерти Сталина, вышла на свободу. Она вновь стала сниматься, и, возможно, вы видели ее в культовой комедии Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». В новелле «Наваждение» она сыграла эпизодическую роль соседки главной героини Лиды. Еще Зоя Федорова смогла воссоединиться со своей дочерью Викторией, которой, в свою очередь, удалось прорваться за рубеж и разыскать своего отца. Виктория впервые обняла своего отца — адмирала Тейта — во Флориде в 1975 году, тридцать лет спустя после знакомства их родителей.

В брежневское время Зоя Федорова требовала, чтобы ей разрешили выехать в США на постоянное место жительства. Этого так и не случилось: 11 декабря 1981 года она была застрелена в своей квартире. Многие считали, что это убийство было организовано КГБ в ответ на ее требования[47].

Глава 4

Распоряжаться своим телом запрещено: криминализация абортов.

1936–1955

«Подлинная сталинская забота о человеке»

Двадцать седьмого июня 1936 года вышло постановление ЦИК и СНК СССР о запрете абортов. Новая норма гласила: «В связи с установленной вредностью абортов запретить производство таковых как в больницах <…> так и на дому у врачей и на частных квартирах беременных. Производство абортов допустить исключительно в тех случаях, когда продолжение беременности представляет угрозу жизни или грозит тяжелым ущербом здоровью беременной женщины…»[48].

Согласно новому постановлению, врачу, сделавшему аборт, грозило от года до двух лет тюремного заключения, а лицам, помогавшим женщинам избавиться от плода, не имея при этом специального медицинского образования — не ниже трех лет. Наказание (хоть и более мягкое) ждало и женщин, прибегнувших к искусственному выкидышу. За первое нарушение закона — «общественное порицание», при повторном нарушении — штраф до трехсот рублей[49].

Пропаганда всячески нахваливала новую законодательную норму (широко известную как «закон 27 июня» или «закон 1936 года»). Так, в журнале «Социалистическая законность» говорилось: «Этот закон <…> оказался еще одним важнейшим доказательством подлинной сталинской заботы о человеке, и в особенности о женщине, в свободной и могучей стране социализма»[50]. Пропаганда также напоминала, что советское руководство не просто запретило аборты, а оказывало финансовую поддержку роженицам и многодетным женщинам — в постановлении от 27 июня эти нормы были увязаны[51].

Почему советской власти понадобилось запрещать аборты? Ответ был прост: из-за их огромной популярности, вызванной плачевной ситуацией со средствами предохранения. Ни в 1920-е, ни в 1930-е годы советская фармацевтическая промышленность не смогла наладить производство контрацептивов в нужном объеме, а государство уделяло недостаточно внимания их популяризации. Поэтому для тех женщин, кто не хотел рожать, аборт был, по сути, единственной альтернативой.

Врач Константин Ливанов, живший в Рыбинске Ярославской области, в конце 1920-х писал в дневнике: «В период 1920–1923 годов беременные девицы плакали от стыда и отчаяния; в 1925–1927 годах беременность уже не встречается с таким ужасом, наблюдается чисто практический подход к делу: спокойно и трезво девушка пускается в обсуждение вопроса: что делать? — делать аборт или оставить так, как есть, выходить замуж за виновника беременности или нет. Ни слез, ни просьб»[52].

Доктор исторических наук Наталия Лебина в книге «Мужчина и женщина. Тело, мода, культура. СССР — оттепель» отмечает, что советские женщины в 1920-е — 1930-е прибегали к абортам систематически: «6–8 операций подобного характера — это норма для горожанки 30–35 лет в 1920–1930-х годах»[53].

Запрет абортов стал логичной составляющей консервативного разворота, осуществленного Сталиным: стране нужны были солдаты, рабочие и землепашцы, а также крепкие семьи, и в условиях мобилизации общества ни о какой свободе выбора и реализации собственной сексуальности для отдельной женщины речи идти не могло. Ее тело, как и ее дети, принадлежали советской власти. Еще с 1930 года аборты стали платными, а к 1936 году государство пришло к их криминализации.

Однако борьба с абортами в советском обществе шла не так гладко, как хотелось бы Сталину. Женщины, которые отказывались рожать, по-прежнему избавлялись от плода. Только теперь они обращались не в государственные клиники, а к тем, кто готов был провести процедуру подпольно, в том числе людям без медицинского образования, так называемым абортмахерам. Из-за этого повышалась, конечно же, не рождаемость, а наоборот — смертность. Так ситуацию описывает в статье 1937 года (всего через год после запрета абортов) следователь Врамшап Тадевосян:

Аборты производят во многих случаях «бабушки» и знахарки, кроме того, санитарки, прачки и тому подобные работники медицинских учреждений. Многие женщины, которым они делают аборты, умирают в больницах. Так, например, прачка Сталинского района (Горьковской области) Крючкова произвела аборт гражданке Сахановой, которая от заражения крови умерла; ветеринарный фельдшер Марков производил аборты путем впрыскивания иода <…> По Куйбышевской области в г. Пензе санитарка психлечебницы Богданова устроила у себя на квартире абортарий и в течение года занималась производством абортов. {В другом районе} 74-летняя бабка Лазникова взялась сделать аборт одной девушке из соседнего района. Старуха начатый ею аборт до конца не довела и направила девушку к некой Леонтьевой, которой и был сделан полный аборт, после чего девушка умерла[54].

Совершив неудачный аборт, женщины часто поступали в больницу в тяжелом состоянии, категорически отказываясь признаваться, что в прерывании беременности были замешаны третьи лица, и утверждая, что аборт провели себе сами. Но проверить это было сложно, как и вообще расследовать дела о незаконных абортах. В итоге уже в конце 1930-х — начале 1940-х криминальные аборты стали нормой для советского общества, выросла женская смертность, участились и детоубийства. Но все это не могло изменить подход сталинизма к вопросам деторождения, и аборты оставались «преступным деянием» вплоть до хрущевской оттепели.

Архивные документы показывают, что даже среди сотрудников госорганов отношение к криминализации абортов было неоднозначным. Так, многие прокуроры совсем не горели желанием расследовать дела о нелегальных абортах, а некоторые из них даже пытались смягчить наказание, как пострадавшим женщинам, так и тем, кто им проводил аборт. Тадевосян писал:

Сообщения с мест показывают, что многие прокуроры не поняли важности борьбы с абортами <…> В некоторых местах бездеятельные прокуроры, когда даже к ним самотеком попадает дело о производстве аборта, своим постановлением смазывают значение такого дела. Так, например, из доклада прокурора Куйбышевской области видно следующее: в Городищенском районе учительница начальной школы Турдак произвела самоаборт. Районный прокурор Ольхин дело в уголовном порядке прекратил, а учительницу привлек к ответственности в дисциплинарном порядке. В другом районе комсомолке Репиной был произведен аборт одной бабкой. Районный прокурор Сафонов дело в уголовном порядке прекратил в отношении бабки по мотивам преклонности ее возраста…[55]

Когда в 1941 году гитлеровские войска вошли в СССР, борьба с абортами отошла на второй план. Многие врачи, к которым приходили женщины после попытки неудачного аборта, не доносили на них, а даже помогали им скрыть свое «преступление». Было понятно, что в стране и так хватало проблем, чтобы мучить и без того изнуренных женщин в тылу и эвакуации. Как показывает протокол одного совещания, прошедшего в разгар войны, такое сочувствие врачей на местах крайне раздражало чиновников из Народного комиссариата здравоохранения[56].

«Аборт не считается преступлением»: врачи против прокуратуры

В разгар Второй мировой войны, 25 ноября 1943 года, Наркомат здравоохранения проводил в Москве совещание по борьбе с абортами. Сохранившаяся в архивах стенограмма позволяет реконструировать этот малоизвестный эпизод из истории борьбы государства со свободой граждан распоряжаться собственным телом. Врач по фамилии Исаева обрушилась с критикой на присутствующих работников прокуратуры:

— Я целиком подтверждаю, — начала Исаева, — что органы прокуратуры ослабили работу по борьбе с абортами. Я бы резче сказала: прокуратура стала очень мало заниматься этими вопросами. В 1940 году был специальный прокурор, занимавшийся вопросами борьбы с абортами. Мы вместе с работниками прокуратуры выезжали на места и проверяли работу судебно-следственных органов и органов здравоохранения… Сейчас все это отошло в область преданий. Я могу привести целый ряд примеров, когда прокуратура не рассматривает дела. Из двухсот сорока двух дел по Москве сто восемьдесят семь дел вообще неизвестно чем закончились. Причем прокуратура не считает нужным отвечать на вопросы наших учреждений относительно того, чем кончились переданные дела. Никакого ответа на наши запросы мы не получаем.

В зале совещания повисла напряженная тишина.

— Надо сказать, что в практике наших судов мы часто встречаемся с сочувственным отношением к абортам… — вздохнул другой сотрудник наркомата здравоохранения по фамилии Перлов. — Мы имеем целый ряд случаев совершенно неправильного оправдания судом женщины на том основании, что у нее трудные материальные условия, что сейчас военное время и что состояние здоровья у нее неважное, хотя судья — это не медик, и судить об этом ему трудно. Сейчас 1943 год. Третий год войны очень серьезно ставит перед нами задачу увеличения народонаселения нашей страны… Надо прямо сказать, что, не поставив должным образом борьбу с криминальными абортами, мы не сможем добиться решения этой важнейшей политической задачи.

Присутствующий на совещании работник прокуратуры товарищ Леви уже давно привык к нападкам со стороны врачей, которые слабо понимали сложность ведения таких дел:

— Дело в том, что не всякий внебольничный аборт является криминальным абортом, — запальчиво отвечал он на критику. — Есть случаи, конечно, крайне подозрительные, но совершенно неуловимые. Нельзя же привлекать к суду только на том основании, что у женщины произошел аборт! Вы бы сами завопили, если бы мы завалили суды такими делами! Мы требуем, чтобы врачи передавали в прокуратуру дела, где имеются все основания для привлечения к ответственности. Делают они это? Нет, не делают. В чем тут причина? Я должен сказать, что главная и основная причина — это то, что в сознании населения, в том числе и самих судебно-следственных работников, аборт не является преступлением. У меня у самого был случай, когда ко мне обратился прокурор с просьбой сделать его жене аборт…

Какое-то время все неловко молчали. Некоторые присутствующие с удивлением вскинули брови.

— Аборт не считается преступлением, — невозмутимо продолжал Леви. — С этим надо бороться, но с этим нужно считаться. Одними репрессиями с этим справиться невозможно. Я не хочу сказать, что репрессии не стоит проводить. Врачи совершенно правы, когда они отказываются от следственных функций, но медицинское оформление может дать только врач. Опытный врач всегда почувствует, имел тут место аборт или нет. Но тут важно так оформить материал, чтобы облегчить работу следственным органам, а не запутывать их…

Товарищ Ураков, другой работник прокуратуры, также захотел высказаться по поводу нареканий в адрес своего ведомства:

— Мне кажется, нет никакой необходимости доказывать, что за годы войны борьба с криминальными абортами ослабела во всех звеньях нашей системы… Должен сказать, что выступавшие товарищи несколько упрощенно подходят к вопросу о привлечении к ответственности за криминальные аборты… Какие материалы дают органы здравоохранения прокуратуре? Мы обычно имеем историю болезни, в которой записано, что поступила такая-то, Иванова или Петрова с кровотечением. Констатируется выкидыш по неизвестным причинам. Женщину опрашивают. Она утверждает, что подняла тяжелое, упала с лестницы и так далее. Больше никаких данных нет. Спрашивается, можем ли мы, имея такой материал, передать его в суд? Не можем, потому что у нас нет объективных данных медицинского порядка, которые указывали бы, что здесь имел место аборт в результате незаконного постороннего вмешательства. Если у вас нет объективных данных, то тут очень трудно что-либо сделать.

— А если вор говорит, что он не украл? — вдруг резко перебила его товарищ Юшкова из Наркомата здравоохранения.

Сотрудники Наркомата здравоохранения (который в 1946 году переименуют в Министерство здравоохранения) по отношению к абортам зачастую стояли на более жестких позициях, чем работники следственных органов.

— Мы руководствуемся объективными данными, и здесь мы их должны получить от врачей, — отвечал Ураков на реплику Юшковой.

Проблема абортов продолжала беспокоить советские власти и после окончания войны. Четвертого мая 1949 года в Москве собралась очередная городская комиссия по борьбе с абортами, на которой присутствовали как врачи, так и правоохранители. На повестке дня стоял вопрос — как снизить количество искусственных выкидышей в столице. При изучении стенограммы заседания становится ясно: страсти кипели нешуточные. Женщины-врачи традиционно отчитывали мужчин в погонах за бездействие, и особую активность проявляла профессор Агриппина Близнянская. Как она сама рассказала на заседании комиссии, ей часто приходилось иметь дело с криминальными абортами, но каждый раз, когда она доносила об этом в прокуратуру, ее донос оставался без ответа. Однажды к ней на прием пришла женщина в тяжелом состоянии после аборта — с кровотечением и высокой температурой. Пока пациентка находилась в гинекологическом кресле, Близнянская принялась ее допрашивать:

— Сама делала аборт? Где делала? Кто помогал? Сколько заплатила?

Измученной женщине ничего не оставалось, кроме как признаться, что она действительно ходила к некой Кузнецовой, которая и сделала ей аборт.

— Я просила ее вернуть деньги, потому что аборт не получился… — объясняла женщина, корчась от нестерпимой боли.

После допроса Близнянская все же оказала женщине медицинскую помощь и незамедлительно доложила об инциденте в прокуратуру. Но там к делу не проявили никакого интереса[57].

Вспоминая этот эпизод, Близнянская продолжила предъявлять претензии сотрудникам прокуратуры:

— У них вообще к этому вопросу какое-то странное отношение. Ко всякого рода преступлениям имеется правильное отношение, но в отношении аборта, по-видимому, прокуратура еще не прониклась сознанием того, что значит аборт и какие жуткие последствия бывают от этих абортов… Не обращают внимания на те заявления, которые мы к ним направляем.

Близнянскую возмущала не только халатность прокуратуры, но и в целом отношение к нелегальным абортам в советском обществе — как минимум нейтральное, если не сочувственное. Рассказывая о женщине-абортмахере из Сталинского района Москвы[58], профессор сокрушалась:

— Что характерно в этом деле? Эта женщина живет в коммунальной квартире, все видели, что к ней чуть ли не стаями ходили, там имеется управдом, соседи, которые с ней живут, и никто не сигнализировал, и мы только случайно, по одному анонимному сигналу раскрыли это дело. Это говорит о том, что общественность в целом ряде случаев неправильно относится к этому вопросу, и поэтому необходима активизация работы в смысле мобилизации внимания общественности, и это зависит и от райкома партии, и от райкома комсомола, и от профсоюзов. Необходимо заострить внимание общественности, чтобы она эти вопросы поднимала! А в настоящее время положение такое, что очень мало случаев, когда эти вопросы поднимаются общественными организациями!

Присутствовавший представитель прокуратуры Валерьян Танасевич пытался объяснить, как сложно работать с делами об абортах, на примере пациентки, которую Близнянская вынудила признаться в искусственном выкидыше:

— Вам ясно: пришла женщина и рассказала… А когда приходит дело в прокуратуру — необходимы формальные доказательства. То, что рассказала женщина, необходимо как-то заактивировать, надо, чтобы она сказала в присутствии свидетелей и так далее. Это все не так просто. Потом она скажет, что вот сказала это под влиянием температуры, что все это неправда. Поэтому огромное значение имеет вопрос оформления материала, и поэтому я полностью присоединяюсь к тому, что необходимо, чтобы у вас были юристы, которые будут подсказывать правильное оформление материала. Это, несомненно, поможет в деле борьбы с абортами.

Более того, работник прокуратуры Танасевич неожиданно проявил сострадание к женщинам, идущим на аборт:

— У нас имеется ряд случаев, когда привлекаем женщину, а в то же время кажется, что ей надо было бы разрешить аборт. Бывают такие жизненно тяжелые случаи, которые не укладываются ни в какие рамки… Врачу ясно, что женщина все равно сделает аборт, и все же он ей вынужден отказать.

Дальше речь зашла о профилактике беременности: вполне логично, что популяризация контрацепции помогла бы женщинам реже прибегать к абортам. Презервативы в советских аптеках продавались в сталинские годы[59], о способах предохранения говорили с осторожностью, не вполне понимая, насколько эти меры согласуются с политикой партии. Одна за другой следовали сдержанные реплики.

— У нас существует такое мнение, что если приходит женщина в женскую консультацию, ничем не больна и просит предохранить ее от беременности, то мы считаем, что это негосударственная точка зрения… Мне кажется, что это не совсем правильное дело, — высказался представитель Минздрава товарищ Афраймович. — Что касается предохранительных средств… Во-первых, они недостаточны по количеству и совершенно не удовлетворяют по качеству. Разнообразия здесь никакого. В этом направлении надо работать. До войны мы снабжали женские консультации достаточным количеством презервативов, и врачи их снабжали этим типом предохранения.

Но даже если противозачаточные средства и были в распоряжении некоторых врачей, не все осмеливались их выписывать.

— Тут же говорили о значении применения противозачаточных средств, — вступил в дискуссию доктор Исаак Брауде. — Их нет, и они плохого качества. Но главное: кто-то должен сказать — «можно», а никто этого не говорит, а отсюда вся робость. И из-за этого применение противозачаточных средств в женских консультациях не поставлено. И трудно обвинять врачей: они не знают, допустимо это или нет…

Другая сотрудница Министерства здравоохранения по фамилии Макеева и вовсе подтвердила, что среди многих врачей царило молчаливое согласие — противозачаточные средства женщинам не выдавать: «Когда возник вопрос о запрещении абортов, то широкое применение предохранительных средств было из массового употребления снято, даже выставки, демонстрирующие предохранительные средства, были сняты… Сейчас, поскольку жизнь на это толкает, может быть, надо… получить санкцию. Пока мы с вами так широко не можем это делать.

На заседании также присутствовала товарищ Дмитриева, которая возглавляла одну из московских «абортных комиссий». Такие комиссии могли разрешить женщинам пойти на аборт, но только если для этого имелись медицинские показания. Дмитриева пересказала несколько историй женщин, которые не могут содержать ребенка: «Приходит женщина и говорит, что муж лишен конечностей, не говоря уже о том, что в очень многих семьях мужья лишены двух рук, или двух ног, или у них слепота… Или женщины, живущие в ужасных условиях, жилищных и бытовых».

Члены комиссий старались разобрать каждый отдельный случай и, если возможно, решить вопрос в пользу женщины. Но часто Дмитриева и ее коллеги по комиссии просто боялись санкционировать аборт, несмотря на то что хорошо понимали ситуацию. Понятно почему: сталинский «закон 1936 года» предполагал тюремное заключение на два года за «понуждение женщины к производству аборта», и разрешение на аборт, изданное абортной комиссией, можно было при желании рассматривать как такое «понуждение».

— В прошлом году министр здравоохранения издал приказ об отдаче под суд абортной комиссии целого города Станислава[60], которая разрешила аборт по бытовым показаниям… — продолжала Дмитриева. — В положении об абортах говорится, что центральная абортная комиссия имеет право в индивидуальном порядке разрешить аборт… Товарищи, ведь прошла война, которая значительно нарушила здоровье некоторой части населения, у некоторых изменились бытовые условия, а с 1936 года не изменяется перечень показаний для абортов! Я об этом давно ставлю вопрос. Куда бы я ни обращалась, мне везде говорят, что комиссия должна иметь голову на плечах, чтобы разрешать эти вопросы! Давно пора поставить перед правительством вопрос о расширении перечня показателей для производства абортов…

Притом что Дмитриева боролась за право на аборт по состоянию здоровья и даже учитывала материальное положение обращающихся за разрешением, женщинам с хорошим здоровьем и жилищными условиями в праве на аборт она отказывала категорически. С ними она призывала вести «более жесткую борьбу».

— Материальное положение советского народа улучшается с каждым годом. Одного ребенка и даже двух вырастить и воспитать вполне возможно, и сейчас назрел вопрос, чтобы усилить наказание от общественного порицания до принудительных работ для тех женщин, которые имеют все возможности воспитать и вырастить ребенка, но тем не менее производят криминальный аборт. Я вношу предложение: просить правительство усилить законодательство в отношении этих женщин, не говоря уже и о привлечении отцов.

Это предложение поддержала товарищ Орлова из Мосгорсуда. Она поделилась собственным опытом: совсем недавно Орлова слушала дело восемнадцати женщин, обвиняемых в нелегальных абортах. Описывая стиль жизни этих «преступниц», Орлова поражалась, как они смеют не хотеть детей:

— Меня заинтересовал вопрос о тех причинах, которые в данном случае толкали всех их на преступление. Это все были люди с высшим образованием, различных профессий — юристы, художницы, мастера… Люди культурного интеллекта. По возрасту — от восемнадцати до двадцати восьми лет. Причем только две женщины имели одного или двух детей, а остальные детей вообще не имели. Причем условия у этих женщин таковы, что им было бы только радостью иметь ребенка!.. Материальное положение тяжелое? Или жилищные условия неустроенные? Ничего подобного. Только бы родить и радоваться детям!

Таким было мышление врачей и чиновников сталинских времен: они могли проявить сочувствие к тем, кто шел на аборт из-за суровых бытовых условий, но женщины, осмелившиеся по своей воле прервать беременность, заслуживали если не тюрьмы, то как минимум общественного осуждения. Сексуальность в глазах властей сводилась к обслуживанию воспроизводства населения. Использование профилактических средств допускалось, но не поощрялось (к тому же средства контрацепции были в дефиците), а искусственное прерывание беременности оказалось полностью запрещено. Такая ситуация била именно по женщинам: им полагалось и заботиться о предохранении, и в случае, если предохраниться не получалось, выбирать — рожать или идти к абортмахерам, рискуя собственной репутацией, здоровьем, а иногда и жизнью.

Впрочем, судя по приведенным выше словам о том, что аборт не воспринимался как преступление, общество тихо игнорировало сталинский запрет и всеми силами искало обходные пути для его нарушения. На заседании комиссии, о котором шла речь выше, товарищ Орлова рассказала, что в одной из московских больниц нелегальные аборты проводились практически в открытую:

— Одна из женщин-врачей принимала пациенток в больнице и производила аборт в кабинете, и тут же ей клали тысячу рублей на стол, и никакого контроля за этими историями болезни не было. И никакого контроля со стороны главного врача[61].

Медсестры той больницы, по словам Орловой, занимались тем же: «В консультации брали тысячу, делали вливание мыла, спирта, водки, пенициллина… Почему они оставались работать в выходной день? Никого не интересовало». Орлова даже упомянула сленг абортмахеров, своего рода шифр: «Если аборт не удался, говорили по телефону, что платье надо перешить. А если удался — „платье окончено, можете приходить и брать его“».

Дискуссии продолжались, но в годы позднего сталинизма ситуация оставалась неизменной: при необходимости женщины по всему Советскому Союзу по-прежнему избавлялись от плода, несмотря на все риски. В Ленинграде в 1950 году были зафиксированы 44 600 искусственных выкидышей, в 1954-м — 60 100 (в эти цифры входят все аборты, как разрешенные, так и подпольные — те, которые удалось зарегистрировать)[62]. Очевидно, что статистика отражает только те случаи, которые удалось зафиксировать, а значит — меньшую часть.

За почти двадцать лет действия «закона 1936 года» советской власти не удалось победить аборты: демографическая и социальная ситуация, особенно в послевоенные годы, вынуждали женщин избавляться от плода, при этом общество не считало искусственный выкидыш преступлением, и даже сотрудники госорганов с неохотой брались за расследование подобных дел. Несмотря на все заверения официальной пропаганды, запрет абортов никак не улучшил жизнь советских женщин, а лишь обеспечил им два десятилетия жизни в страхе — перед нежелательной беременностью и проблемами, которые возникнут в случае аборта.

Тысячи женщин стали жертвами «закона 1936 года» — известно, что в 1950-х доля умерших от аборта превысила 70 % от общего числа зарегистрированных материнских смертей[63]. В ноябре 1955 года Указ Президиума Верховного Совета легализовал аборт по желанию женщины. Это произошло больше двух лет спустя после смерти Сталина — новое руководство страны поняло, что запрет на аборты вел лишь к росту женской смертности, а никак не к увеличению рождаемости.

Глава 5

Развод — дело общественное: расторжение брака до смерти Сталина и после.

1944–1965

Как развестись в СССР

В Советском Союзе 1920-х — начале 1930-х развестись было несложно. В случае обоюдного решения расторгнуть брак супруги просто шли в загс. Если же развода хотела только жена или только муж, дорога их лежала в суд — удовлетворяли иски без особых проблем. Такой порядок был установлен большевиками еще в 1917 году, с принятием декрета «О расторжении брака», благодаря которому у живущих в несчастных семьях появилось гораздо больше пространства для маневра по сравнению с временами Российской империи, когда дать разрешение на развод мог лишь Святейший синод, высший орган церковной власти.

Консервативный поворот, начавшийся при Сталине, не мог не затронуть и этот аспект жизни советских людей. Уже в 1936 году ЦИК и СНК СССР изменили порядок развода: теперь ставились отметки в общегражданский паспорт, и пошлина за каждый последующий развод увеличивалась (50 рублей за первый, 150 за второй, 300 за третий)[64]. Легкомысленное отношение к браку каралось материально.

Во время и особенно после войны советское государство продолжало контролировать личную жизнь советских людей. Так как браков (и, соответственно, детей, призванных увеличить прирост «народонаселения») требовалось больше, разводы окончательно стали неприемлемы для руководства страны.

Ключевую роль в ужесточении бракоразводного законодательства сыграл Указ Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года, установивший новую процедуру, крайне затратную для всех участников процесса, в том числе и финансово. Развод стал публичным и проводился только через суд. Сначала нужно было подать заявление в народный суд (то есть местный районный суд первой инстанции), заплатив пошлину. Обе стороны являлись на разбирательство, где у них подробно выясняли мотивы развода, вызывали и заслушивали свидетелей, причем миссией судей было примирить супругов. И только в случае, если у судьи ничего не получалось, истец или истица могли обратиться в вышестоящий — городской или областной — суд, за что им нужно было заплатить еще более высокую пошлину, от 50 до 200 рублей[65].

Еще одна норма, бившая и по кошельку, и по частной жизни советских граждан, — предписание опубликовать за свой счет в местной газете объявление о возбуждении судебного производства о разводе. Расторжение брака больше не было частным делом: в него вовлекались пресса и суд, причем без всяких гарантий, что последний решит пойти навстречу истцам. Нина Покровская, заведующая отделом писем сатирического журнала «Крокодил», сама проходившая через развод в начале 1950-х, писала:

Сразу после революции одинаково законным признавался брак зарегистрированный и незарегистрированный. Развод был прост. Один из супругов пошел в ЗАГС и по его желанию получил документ о разводе. В результате создалось непростительно легкое отношение и к браку, и к семье. Хочу — живу, хочу — нет, хочу — женюсь, а расхочу, так завтра разведусь.

И пришлось правительству ужесточить законы. Теперь признается брак только зарегистрированный, и только он дает права имущественные, наследственные и прочие. А развод теперь должен пройти через длительную и тяжелую процедуру[66].

Законы позднего сталинского времени давали судьям прозрачные инструкции, как вести бракоразводные дела. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 сентября 1949 года «О судебной практике по делам о расторжении брака» говорилось, что расторгнуть брак суд может, только если «дальнейшее сохранение брака будет противоречить принципам коммунистической морали»[67]. Поэтому если судьи считали, что конфликты и проблемы в конкретной семье носили «преходящий» характер, то супругам в разводе они отказывали.

«Нетерпимая гнилая мещанка»: бракоразводные тяжбы сталинского времени

Одним из многих, кто на собственном опыте выяснял, насколько сложно развестись в СССР, был москвич Николай Сочнев, чей пятнадцатилетний брак с Оксаной Дементьевой с самого начала оказался не слишком счастливым. Детали его бракоразводного процесса хранятся в городском архиве Москвы. Заявление Николая на развод и сопутствующие документы — важное свидетельство эпохи, где зафиксированы как вечные проблемы супружеской жизни, так и характерный стиль судебных тяжб позднего сталинизма.

В своем заявлении Николай писал: с самого начала семейной жизни ему было ясно, что брак с Оксаной будет делом непростым. Во-первых, очевидно он ненавидел тещу, а она ненавидела его: называла «неудобным» и даже «элементарным» для своей дочери, а также обвиняла его в том, что он слишком бедный. Николай жаловался:

Мать жены представляет собою существо времен исторического прошлого <…> она ни разу не работала по найму в коллективах рабочей среды <…> Это обусловило ее мещанское — буржуазное мировоззрение на окружающую жизнь, сделав из нее нетерпимую гнилую мещанку! Ей в полной мере и с избытком присущи следующие отвратительные качества: лживость — на каждом слове, лицемерие — в совокупности с подлостью — на каждом шагу, эгоизм и честолюбие — в каждом действии, страсть к наживе и деньгам, а также постоянное стремление к моральному подавлению другой личности…[68]

Николай также утверждал, что с первых же дней их брака с Оксаной теща подогревала в дочери неприязнь к нему, любым способом пыталась их развести и даже активно искала Оксане нового ухажера. Когда началась война, Николай, квалифицированный специалист-механик, остался в Москве на производстве танков и, по его мнению, изрядно разочаровал этим Оксану и ее мать, которые надеялись, что он уйдет на фронт.

Тогда Оксана, пишет Николай, начала изменять мужу с военными-тыловиками: «Я был поглощен работой и частыми, длительными командировками на основные базы танкостроения, расположенные на востоке <…> До меня доходили слухи о нечистоплотном, безнравственном поведении {Оксаны} вместе с ее матерью. Но факты своей безнравственности они скрывали от меня оправданиями исключительной редкости по лживости и по своему цинизму: „Как ты смеешь, негодяй, так низко обвинять нас? Тебе после этого нет места в нашем доме!“ И с этим почти ежедневно следовали выгоны меня из дома и выбрасывание моих личных вещей…»

В 1943-м Оксана забеременела и родила ребенка, но их семейная жизнь с Николаем не наладилась. Однажды, вернувшись из очередной командировки, он обнаружил «пачки интимных писем» Оксане от двух лейтенантов. Оксана настаивала на своей невиновности, муж не верил, но с супругой жить продолжал.

Через два года после окончания войны, в августе 1947 года, Оксана вдруг предъявила Николаю ультиматум: «Немедленно освобождай жилую площадь, так как я не хочу больше жить с тобой». По словам несчастного Николая, причиной такого требования стал новый ухажер. Терпение мужа было на пределе, но он не хотел оставлять дочь, поэтому на развод не решался — нездоровый брак времен позднего сталинизма тянулся дальше.

Так же, как и семья Николая Сочнева и Оксаны Дементьевой, многие советские люди не решались разорвать узы постылого брака. Многие боялись перемен, не разводились по материальным соображениям или оставались вместе, чтобы вырастить детей. Но также аргументом в пользу сохранения даже самого неудачного брака оставались нормы закона в 1940-х — 1950-х.

Постоянные конфликты с женой и тещей, а также напряженная работа подорвали здоровье Николая. В 1952 году его госпитализировали с инсультом. После нескольких месяцев, проведенных в больнице, он вернулся домой, но Оксана снова попыталась выгнать его. По его словам, жена и теща надеялись, что он умрет — весть о его выздоровлении их откровенно разочаровала.

После этого инцидента Николай в семью не возвращался и, наконец, решился подать заявление на развод — к тому моменту брак длился уже более пятнадцати лет. В заявлении Николай подчеркивал, что его конфликты с женой носили не случайный характер, а были постоянной частью семейной жизни. Более того, они, разумеется, «подрывали принципы коммунистической морали» — без такого аргумента шансы на успех дела были бы куда ниже.

Исходя из конкретных обстоятельств пятнадцатилетнего существования своей семьи и моих многих многолетних, но безрезультативных попыток морально укрепить свою семью — я пришел к неопровержимому, глубоко продуманному мною выводу о необходимости расторжения своего брака с гражданкой Дементьевой. Ибо у меня больше нет ни моральных, ни физических сил продолжать брак с женщиной, которая столь часто и неоправданно нарушает супружескую верность, наполняя семью элементами нетерпимой лжи.

Больше того, продолжение этого брака будет явно противоречить принципам коммунистической морали, а также не может быть в этом браке нормальных условий для дальнейшей совместной жизни и воспитания детей… Прошу суд расторгнуть мой брак.

27 ноября 1952 года

Добиваясь развода, Николай пытался привлечь к ответственности любовников своей жены и строчил жалобы по инстанциям. С 1947 года в стране работали суды чести, на которых обсуждали проступки «провинившихся» сограждан: их дела могли вынести на общественное порицание или объявить выговор. Так, об одном из недавних любовников Оксаны, некоем Минаеве, который проживал по соседству, Николай написал секретарю местной парторганизации заявление с предложением вынести непристойное поведение Минаева на публичное обсуждение. Секретарь по какой-то причине не реагировал, но Николай не отступал и заваливал его письмами, где клеймил Минаева «самцом»: «Такая „молчаливость“ с вашей стороны, скромно выражаясь, явно напоминает два нетерпимых фактора в партийной жизни: опекунства и бюрократизма. Чего больше в данном случае — вам видней!» И удивлялся, почему Минаев не получил никакого наказания за свое аморальное поведение: «Кем дано право Минаеву укрыться от партийной ответственности за им разрушенную семью? КЕМ?»

Игнорирующего его секретаря Николай обвинял в том, что тот умышленно не давал ход делу Минаева:

Если вы подобным образом и впредь будете оправдывать подобные проступки своих коммунистов в быту, подумайте, чем это может кончиться. И не напоминает ли характер такого «оправдания» неуместную «круговую поруку», желание решить сложный вопрос «по-семейному», без выноса сора из своей «избы», не думая о том, насколько отвратительным будет вид избы, если из нее не выносить сор. Характер подобного «оправдания» достоин «Крокодила». В нем нет ни капли серьезности, зато много шутовства. И неуместного[69].

Дело об аморальном поведении Минаева так и не вынесли на обсуждение партии, зато суд все же решил дать Николаю разрешение на развод. Когда Оксана узнала, что за оформление процедуры развода с нее будут взысканы 700 рублей (эта сумма была выше ее месячного заработка в 550 рублей), она тут же подала ответную жалобу, назвав решение суда несправедливым. Еще она обвиняла мужа в неверности и пьянстве, но суд во внимание ее доводы не принял.

Невыносимый брак Николая и Оксаны не был исключением: развод оставался делом дорогим, энергозатратным и бюрократически сложным, к тому же в отсутствие конкретного перечня «достаточных» для развода причин любой судья руководствовался своими представлениями о том, когда стоит дать ход расторжению брака, а когда не давать. Больше шансов на успешный развод было у тех, кто смог уличить мужа или жену в измене — но не супружеской, а измене непогрешимой советской идеологии. Так, в Новосибирске в 1950 году один мужчина захотел расторгнуть брак «по мотивам религиозных убеждений {жены}, выражающихся в систематическом посещении церкви, работе в течение семи лет в церковном хоре и сожительстве с работником церкви». Суд не только пошел ему навстречу, но и оставил опеку над детьми одиннадцати и восьми лет, несмотря на то что жена тоже хотела воспитывать детей, а мужа в ответ обвинила в изменах — «дети не могут быть оставлены на воспитание матерью, так как она по своим взглядам не может дать им воспитание в коммунистическом духе». Торжество «коммунистической морали» оставалось приоритетом для советского правосудия[70].

Попытки укрепить советский брак при Хрущеве

В марте 1953 года умер Сталин. После продлившейся полгода борьбы за власть страну возглавил Никита Хрущев. Началась эпоха «оттепели»: СССР все еще оставался идеологизированным государством под управлением одной партии, однако цензура ослабла, Хрущев осудил культ личности Сталина и провозгласил курс на «мирное сосуществование» с капиталистическим миром. При этом развод по-прежнему оставался сложным делом.

Сталинские законы с их предписанием уплаты пошлин и публикации объявлений в прессе продолжали действовать; более того, давление пропаганды только усилилось. Плакаты, памфлеты и брошюры хрущевской эпохи призывали граждан серьезнее относиться к сексуальной жизни и делать все возможное для сохранения брака. Например, автор выпущенной в 1959 году брошюры «Вопросы полового воспитания» Тигран Атаров осуждал легкомысленных соотечественников, которые называли в качестве поводов для развода такие «трафаретные и несерьезные мотивы, как „несходство характеров“, „охлаждение в любви“, „неудовлетворение“ и т. п.». Советская власть такие аргументы презирала. Согласно Атарову, если в супружеской паре и возникал конфликт, то супругам нужно было думать об интересах общества, а не о собственных: «Интересы общества в целом, а также интересы причастных к конфликту лиц (детей прежде всего и второго из супругов) требуют, чтобы в таких случаях любовь была подчинена социальным обязательствам».

Тут же Атаров приводил примеры образцового поведения, когда советские граждане, решая, остаться ли им в семье, руководствовались в первую очередь соображениями блага для общества. Атаров рассказывал читателям историю сорокапятилетнего товарища Долгополова, который, будучи женатым отцом четырнадцатилетней дочери, влюбился в товарища Щавелеву (у нее тоже были дети и семья). Сначала Долгополов и Щавелева планировали оставить супругов и создать новую семью, но потом взяли себя в руки и не стали разрушать существующие семьи ради «эгоистических» чувств. Автор многословно превозносил «высокую нравственную культуру Долгополова и Щавелевой и высокоразвитое у них чувство моральной ответственности перед своими детьми и перед обществом» и советовал всем читателям следовать их примеру[71].

К неудовольствию властей, не все советские граждане спешили ставить общественные интересы выше личных. Опрос начала 1960-х годов, проведенный Институтом общественного мнения при газете «Комсомольская правда» — новшество хрущевской оттепели, которое в сталинские времена невозможно было себе представить, — показал, что 40,4 % мужчин и 39,6 % женщин считали, что процедура расторжения брака нуждается в смягчении[72].

Через год тот же Институт провел опрос о проблемах советской семьи. Один из вопросов был сформулирован так: «Чем вы объясняете случаи распада молодых семей?» Респондентка из Ленинграда, женщина двадцати девяти лет, работавшая инженером-архитектором, ответила так:

Маленькие шероховатости во взаимоотношениях, отсутствие высокой принципиальности, требовательность друг к другу — все это может привести к ссоре, а в результате — развод. И это произойдет очень скоро, если основой семьи была не настоящая любовь, а влюбленность, а теперь пришла к нему или к ней та самая, настоящая. Я не занимаюсь статистикой, но складывается мнение, что больше всего разводов падает на пары, которые вступают в брак до 24 лет. Основные причины, по-моему, следующие:

а) брак возник без настоящей любви;

б) недостаток жилья, необходимость жить с бабушками и тетками, отсюда — неизбежность семейных неурядиц, вырастающих до больших ссор. Молодая семья должна жить самостоятельно;

в) женщину затягивает домашнее хозяйство, она отстает от мужа в духовном развитии;

г) физическая неверность[73].

Респондентка сама была разведена и поэтому понимала, о чем говорила. Как это часто случалось, советская действительность непоправимо расходилась с той картиной мира, которую транслировала пропаганда. Но доказывать свое право уйти от нелюбимого человека по-прежнему приходилось в суде.

Двадцать восьмого июля 1959 года москвич по фамилии Разин подал заявление на развод в народный суд Новозавидовского района города Москвы. В своем заявлении Разин указывал на то, что его семейная жизнь с супругой «сложилась неудачно из-за резкого несходства характеров, в семье происходили часто ссоры на почве недоверия к нему <…> вследствие чего совместная жизнь сделалась невозможной»[74]. Разин добавил, что к моменту подачи заявления они с супругой уже проживали раздельно и у него появилась другая женщина. После неспешного рассмотрения дела, спустя почти три месяца, суд отказал ему в разводе, объяснив, что «к расторжению брака нет веских причин». Постановление гласило, что совместное проживание на протяжении тридцати семи лет опровергало любые апелляции к несходству характеров.

Но Разин был твердо намерен уйти из семьи и сдаваться так просто не собирался. Не жалея денег, он подал повторное заявление, в котором предоставил дальнейшие подробности своей несчастливой семейной жизни, а также использовал любимый аргумент советского суда: «Восстановить семью, где меня ненавидят, грозят лишить жизни, отправить в сумасшедший дом и сохранить лишь в качестве „денежного мешка“, невозможно. Это не только вредно, но и противоречит нашей социалистической морали». К тому же он подробно расписал историю своего брака, как ее видел: жена якобы третировала его, а со временем перешла к прямому насилию, в котором участвовал и их приемный сын. Когда у Разина появилась помощница, жена с сыном, заподозрив Разина в неверности, ворвались в квартиру и принялись его избивать. «Я в пижаме выскочил из дома и обратился в отделение милиции за помощью, мне выделили милиционера, под охраной которого я смог взять мундир, шинель и уехать», — описывал истец свои злоключения.

Наладить контакт с семьей у Разина не вышло, более того, отношения с детьми и супругой настолько обострились, что их совместная жизнь в одной квартире стала совершенно невозможной: «Возвратиться к семье и к бывшей жене, где мне грозят сумасшедшим домом и лишением жизни, я ни при каких обстоятельствах не намерен, а потому прошу расторгнуть наш брак с ответчицей. В настоящее время мне известно, что моя библиотека расхищается, общее имущество распродается…» После долгих разбирательств суд наконец-то принял во внимание все аргументы и решил этот несчастливый брак расторгнуть.

Еще один интересный случай произошел в семье Антона и Нины Дубровских из города Черновцы Украинской ССР во второй половине 1950-х годов. Отношения в семье совсем не складывались, и супруги часто конфликтовали. По наблюдениям мужчин — коллег Антона, все дело было в том, что Нина «склонна к легкому поведению и чрезмерному употреблению алкоголя». Местная партийная организация даже пыталась вмешаться, чтобы примирить супругов, но это не помогло.

Товарищи Антона по партии считали, что Нина находится под влиянием своей подруги, «такой же женщины легкого поведения»[75]. Нина еще и приглашала мужчин с выпивкой к себе домой, пока Антон находился на суточном дежурстве. Однажды она даже устроила оргию в квартире, пока муж был на работе. Свидетелем невольно стал сторож, работавший на территории их многоквартирного дома, — в ту ночь он заметил, что подвыпившая Нина вернулась домой с подругой в сопровождении двух мужчин, тоже не слишком трезвых. Сторож тут же заподозрил что-то неладное и решил узнать, чем эта компания собиралась заниматься.

Квартира Дубровских была на втором этаже, поэтому разглядеть, что происходило внутри, не представляло сложности. Увиденное повергло сторожа в шок. Позже он описывал сцену так: «Вся эта компания была нагая и устраивала „райскую ночь“». Сторож немедленно сообщил о происходящем Антону, который вскоре вломился в квартиру и устроил скандал.

Поведение Нины Дубровской и ее дурная слава в Черновцах иногда поднимали серьезный шум. Однажды, 15 января 1955 года, около одиннадцати часов вечера после танцев в доме офицеров Нина с Антоном отправились в ресторан. Казалось, что супругам впервые за долгое время удастся провести вечер без ссор, но тут к Нине подошел подвыпивший таксист с бутылкой ликера. Он настойчиво предлагал ей ликер, несмотря на то что рядом сидел муж. Чтобы мужчины не подрались, Нина усадила таксиста за столик и согласилась выпить. После ресторана все трое вышли на улицу, муж отвлекся на разговор с друзьями. Тем временем таксист, уже откровенно пьяный, начал приставать к Нине.

— Если ты не перестанешь сейчас же, я тебя ударю, — пригрозила Нина.

— Ну давай, ударь, если хочешь! — провоцировал ее таксист, ухмыляясь.

Тогда Нина изо всех сил врезала ему кулаком по лицу — тот скорчился от боли и чуть не повалился на землю. На крики тут же сбежались прохожие, появился патруль милиции. Ту ночь Дубровские и таксист провели в участке милиции.

Когда Антон наконец решился подать заявление на развод, суд не сразу удовлетворил его просьбу. Кроме того, Нина наотрез отказывалась разводиться. Но после долгих разбирательств и поддержки Антона «со стороны общественности» брак все-таки был расторгнут.

Конечно, многие советские женщины тоже стремились расторгнуть брак из-за непристойного поведения мужей. Однако число документов о расторжении брака по инициативе мужчин серьезно превышает количество аналогичных заявлений, инициированных женщинами. Это совсем не означает, что советские мужчины были примерными семьянинами. Скорее всего, многие женщины были вынуждены терпеть поведение своих супругов, в том числе потому что не могли осмелиться подать на развод и находились в финансовой зависимости. В силу уязвимого положения женщин в советском обществе брак был им необходим также для общественного одобрения. Если супруга подавала на развод, ей предстояло пройти через унизительные объяснения о причинах. Так, в своем судебном заявлении на развод одна женщина рассказывала суду следующее:

Мой муж за последние семь-восемь лет стал вести себя безобразно: постоянное пьянство, скандалы, драки сделали невозможной совместную жизнь. В течение последних десяти лет я работала в Хабаровском пединституте. Мой муж своим поведением всячески компрометировал меня как преподавателя, являясь в пьяном виде в институт, на партийные собрания и учиняя скандалы, за что попадал в милицию. Семейная обстановка была настолько тяжелой, что я была вынуждена отправить двух детей к родителям в городе Москве, где они и живут по сей день. В начале года я также была вынуждена оставить мужа и переехать к родителям в Москву, где я живу и работаю. Убедительно прошу народный суд расторгнуть наш брак, так как такая «семья» может привести только к воспитанию детей, подобных своему отцу…[76]

Советское руководство как при Сталине, так и при Хрущеве не одобряло разводы: семья считалась одной из основ общественного и политического порядка в стране, поэтому ее стремились сохранить. Общественность и партийные организации были обязаны помочь жене и мужу «примириться» или одному из них «исправиться». Конечно, это работало не всегда и часто дело все-таки доходило до суда, стоившего участникам огромного количества времени, нервов и денег. Но люди все равно разводились. Перемены настали уже после того, как Хрущева отстранили от власти в октябре 1964 года: в 1965-м отменили обязательную публикацию объявлений о разводе в газетах, а в 1969 году приняли новый Кодекс о браке и семье. Теперь, чтобы развестись, супругам снова было достаточно обратиться в загс.

Тема разводов отразилась в творчестве наиболее влиятельных и самобытных советских драматургов и сценаристов того времени. Одна из героинь пьесы «Старший сын» (1967) Александра Вампилова работает в суде, занимается бракоразводными процессами, и в одном только ее диалоге с беззаботным ловеласом Сильвой показана картина кризиса института семьи в конце 1960-х и отношение к браку как к чему-то, что нужно больше государству, чем гражданину:

МАКАРСКАЯ И где вы меня видели?

СИЛЬВА Никогда не скажу.

МАКАРСКАЯ Вот оно что… Так я сама вам скажу.

СИЛЬВА Как? И вы меня видели?

МАКАРСКАЯ Вы где разводились?

СИЛЬВА Что-что?

МАКАРСКАЯ Вы в каком суде разводились?

СИЛЬВА Ну что вы! Никогда этого не было. Я не люблю впутывать государство в свои личные дела. Зачем? У государства и так забот хватает.

МАКАРСКАЯ Я работаю в суде. Секретарем. Не там ли мы встречались?

СИЛЬВА Не там. К счастью.

МАКАРСКАя Мне кажется, что все мужчины побывали в нашем суде. Такое впечатление[77].

А о традиции публичных унижений при разводе драматург Александр Володин написал в 1979 году пьесу, ставшую впоследствии одной из самых популярных в СССР, — «С любимыми не расставайтесь». Действие пьесы перебивается короткими сценами из суда, всякий раз с новыми парами, пытающимися развестись. Вот один из таких диалогов:

Судья Причина развода?

Никулин Несовместимость характеров.

Судья Сколько лет состоите в браке?

Никулин Двадцать четыре года.

Судья Двадцать четыре года. Что же у вас сейчас случилось?

Никулин Мы пришли к выводу, что настоящего чувства между нами нет.

Судья Какие у вас претензии к жене?

Никулин Никаких претензий.

Судья Где же тогда ваша несовместимость? В чем она заключается?

Никулин Товарищ судья, это сложный вопрос. Об этом психологи пишут книги.

Судья У вас есть сын?

Никулина Это мой сын. Муж его усыновил.

Судья У отца с ним нормальные отношения?

Никулина Чудесные.

Судья У всех чудесные отношения, а вот что получается… Никулина, вы согласны на развод?

Никулина Согласна.

Судья Согласны. А потом локти будете кусать. Целую жизнь прожили вместе, и вот остаетесь одна… Не знаю, оснований для развода нет.

Никулин Почему нет? Я указал причину.

Судья Это не причина. Это отговорка[78].

Практиковала советская власть при Хрущеве и другой способ укрепить семью: чиновники пытались сделать все, чтобы при вступлении в брак молодожены помнили об ответственности перед обществом. Для этого на местах полагалось «повышать торжественность» церемоний бракосочетания, как бы напоминая о святости брака, но в атеистическом ключе, как можно дальше от религии. Торжественные официальные церемонии, которые и сегодня проводятся в современных российских загсах, — наследие именно хрущевской эпохи, когда руководство пыталось одновременно укрепить семью, побороть религиозные обычаи и придумать для народа новые сакральные ритуалы. Впрочем, торжественные церемонии бракосочетаний и попытки внушить молодоженам социальную ответственность никак не помогли искоренению разводов. Напротив, с уходом административных препятствий и упрощением процедуры браки стали расторгать очень охотно. Если в 1950 году в СССР было зафиксировано 67 тысяч разводов, то в 1960-м их было уже 270 тысяч, а в 1970-м — свыше 636 тысяч. При этом количество заключаемых браков оставалось стабильным — от 2 до 2,6 миллионов в год[79].

Глава 6

Маленькая сексуальная революция: Всемирный фестиваль молодежи и студентов. 1957

СССР открывается миру

Когда к власти пришел Никита Хрущев, советское государство отказалось от любимого сталинского метода управления страной — массового террора. Новое руководство решило, что такой способ управления страной слишком топорен и непродуктивен: чрезмерно много умных, талантливых, полезных людей, которые могли бы помочь строить страну, были убиты или томились в лагерях. Более того, в условиях, когда коллективизация и индустриализация уже проведены, а война — выиграна, исчезла необходимость в мобилизации всего государства. Массовые репрессии, тот кнут, которым советская власть пугала и подгоняла своих граждан, уже выглядели излишней мерой. Отказ от террора дал выдохнуть как народу, так и номенклатуре, которая при позднем сталинизме тоже жила в постоянном страхе чисток. Теперь советская элита могла почувствовать себя спокойно и уверенно[80].

Правда, первым сигналом хрущевского руководства об отказе от массовых репрессий стало очередное политическое убийство — арест и расстрел Лаврентия Берии, бывшего шефа НКВД, члена Президиума ЦК КПСС и одного из главных архитекторов сталинского террора. Следующим шагом по разрыву с прошлым был «секретный» доклад о культе личности Сталина на ХХ съезде КПСС, в котором Хрущев подверг Сталина и его партийные чистки жесткой критике.

Благодаря прекращению массовых репрессий советские граждане постепенно переставали бояться ночных визитов спецслужб, политические заключенные получали амнистию, цензура немного ослабла. Власти наконец начали реформировать ГУЛАГ, постепенно начали движение в сторону упразднения системы трудовых лагерей. Символом новых времен стало слово «оттепель» (о чем я уже упоминал в предыдущей главе), взятое из названия «производственной» повести Ильи Эренбурга 1954 года; само произведение успеха не снискало, но его название дало имя короткой эпохе относительной либерализации Советского Союза. Параллельно с отказом от массового террора хрущевское руководство активно пыталось продемонстрировать, что СССР открыт внешнему миру и из мрачной крепости превращается в гостеприимную страну. И вскоре для этого представился отличный шанс.

Двадцать восьмого июля 1957 года в Москве открылся VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов под лозунгом «За мир и дружбу!». Активную подготовку к нему хрущевское руководство начало еще в 1955-м, после успешно проведенного Всемирного фестиваля молодежи в дружественной Варшаве. Символ нового подхода стран советского блока к международным отношениям, фестивали продвигали концепцию мирного сосуществования социалистического и капиталистического миров. Мероприятие в польской столице прошло вполне успешно, и два года спустя Хрущев решил провести такое же в самом сердце социалистического лагеря — столице СССР.

Фестиваль продолжался две недели и надолго запомнился москвичам, которым, как и большинству рядовых советских жителей, до этого крайне редко приходилось видеть иностранцев вживую. СССР открылся для туристов только в 1955 году, и их количество в стране было невелико. А тут на фестиваль сразу приехали более чем 30 тысяч иностранцев из ста тридцати стран. Программа фестиваля включала пышные и дорогие мероприятия: красочные карнавалы, разнообразные выставки, спектакли, мастер-классы, небольшие концерты и кинопоказы. В первый же день фестиваля люди стояли вдоль Садового кольца, где проезжали грузовики с делегациями, уже с десяти часов утра, и пробиться сквозь толпы любопытных горожан было практически невозможно.

Естественно, советское руководство нервничало по поводу присутствия такого количества иностранцев в столице и пыталось как можно сильнее ограничить их контакты с местными. Как мы помним, еще несколько лет назад, во времена позднего сталинизма, браки и романтические связи советских граждан с иностранцами были запрещены и могли привести к тюремному заключению. В 1953 году запрет на брак с иностранцами отменили, но власти по-прежнему без восторга относились к дружбе и уж тем более отношениям между жителями СССР и гражданами других стран, опасаясь формирования у советских людей «нездорового интереса» к западной культуре.

Пытаясь совместить две несовместимые цели — достойно встретить иностранных делегатов и не допустить их слишком плотного общения с москвичами, — организаторы фестиваля постарались составить расписание фестиваля так, чтобы ни у кого не осталось никакого времени на самодеятельность. Ничего не получилось: в Москве стояла жара, поэтому многие иностранцы просто проигнорировали официальные предписания и отправлялись исследовать советскую столицу самостоятельно[81].

Беспокоясь о международном имидже СССР, власти Москвы постарались убрать из города всех секс-работниц (несмотря на заявления советской пропаганды о том, что такой пережиток буржуазного общества, как проституция, в стране полностью искоренен, с реальностью ничего общего это не имело). Работу по высылке всех «распущенных» женщин из столицы начали с весны.

Как пишет в книге «Третий лишний» Марк Поповский, особых усилий для того, чтобы определить, действительно ли девушка занималась проституцией, милиция не предпринимала. Если так говорили соседи или она просто казалась подозрительной, то ее вызывали в милицию и ставили жирный крест на печати о московской прописке в паспорте. Даже если девушка родилась в Москве и в этом городе жили все ее родственники, милицию это не волновало[82].

Во время фестиваля иностранцы, гуляющие по улицам Москвы, произвели неизгладимое впечатление на местных. Интересные воспоминания об этих днях оставил джазовый музыкант Алексей Козлов, тогда — молодой мальчик-саксофонист. Видя всех этих людей вокруг, он не мог не удивляться тому, как же сильно они отличались от образа, созданного советской культурой. До этого информацию о жителях других стран он черпал из кино и сатирического журнала «Крокодил», где иностранцы встречались строго двух типов. Первый — тощие бедняки в обносках, бастующие и борющиеся за права, второй — толстопузые буржуи во фраках и цилиндрах, с толстыми сигарами в пальцах. Правда оказалась совсем другой:

Во-первых, это были очень молодые люди, что было странно, так как не вязалось с привычным карикатурным стереотипом пожилых политиков. Во-вторых: мы увидели впервые вблизи не только долгожданных американцев, англичан, французов и итальянцев, а и негров[83], причем настоящих, африканских, китайцев, арабов, латиноамериканцев, не говоря уже о братьях славянах — поляках, чехословаках, болгарах… Одно из первых впечатлений от иностранцев состояло в том, что внешне они выглядели совсем иначе, чем у нас тут себе представляли. Прежде всего, все были одеты по-разному, не «стильно», а обычно — удобно, пестро, спортивно и небрежно. Чувствовалось, что приехавшие к нам иностранцы вовсе не придают такого значения своей внешности, как это происходило у нас. Ведь в СССР только за узкие брюки, длину волос или толщину подошвы ботинок можно было вылететь из комсомола и института, внешность была делом принципа, носила знаковый характер[84].

Атмосфера фестиваля расслабляла и располагала к общению. Из громкоговорителей на улицах звучала музыка и песни. Иностранцы с любопытством смотрели на советских людей, а те в свою очередь не скрывали своего интереса к пришельцам. Естественно, эта взаимная тяга часто носила и сексуальный характер.

Секс и наказание

Одной из особенностей фестиваля стало то, что молодые люди, которые в нем участвовали, почувствовали небывалую свободу. В эти дни в Москве произошла своего рода сексуальная революция. Пуританское советское общество оказалось свидетелем явлений, которые для многих были неожиданностью и совсем не вписывались в традиционные представления о морали того времени. Алексей Козлов вспоминал, что происходящее покоробило даже его, «горячего сторонника свободного секса». Здесь сыграли роль сразу несколько факторов: прекрасная погода, эйфорическое ощущение единения, свободы и дружбы и не в последнюю очередь готовность советской молодежи выступить против навязанных им пуританских правил поведения. В итоге на несколько дней на окраинах столицы возникли целые резервации «свободной любви». Козлов, подчеркивая, что был не участником, а лишь свидетелем событий, описывает их так:

К ночи, когда темнело, толпы девиц со всех концов Москвы пробирались к тем местам, где проживали иностранные делегации. Это были различные студенческие общежития и гостиницы, находившиеся на окраинах города. Одним из таких типичных мест был гостиничный комплекс «Турист», построенный за ВДНХ. В то время это был край Москвы, так как дальше жилых домов еще не было, а шли колхозные поля. В гостиничные корпуса советским девушкам прорваться было невозможно, так как все было оцеплено профессионалами-чекистами и любителями-дружинниками. Но запретить иностранным гостям выходить за пределы гостиниц никто не мог. Поэтому массовые знакомства между приезжими парнями и поджидавшими их местными девушками возникали вокруг гостиниц. События развивались с максимальной скоростью. Никаких ухаживаний, никакого ложного кокетства. Только что образовавшиеся парочки скорее удалялись подальше от зданий, в темноту, в поля, в кусты, точно зная, чем они немедленно займутся. Особенно далеко они не отходили, поэтому пространство вокруг гостиниц было заполнено довольно плотно, парочки располагались не так уж далеко друг от друга, но в темноте это не имело значения. Образ загадочной, стеснительной и целомудренной русской девушки-комсомолки не то чтобы рухнул, а скорее обогатился какой-то новой, неожиданной чертой — безрассудным, отчаянным распутством…

По данным МВД, в дни фестиваля за «непристойное поведение» были задержаны сто восемь женщин. Лишь девять из них привлекли к уголовной ответственности за проституцию. Это косвенно доказывает, что в связи с иностранцами вступали самые обычные советские гражданки[85]. Для властей такое «распутство» выглядело совершенно неприемлемо, и с ним принялись бороться, используя радикальные методы. Как пишет Козлов, тут же создали дружины, которые наказывали жителей СССР, прежде всего девушек, за интимную связь с иностранными гостями:

Срочно были организованы специальные летучие моторизованные дружины на грузовиках, снабженные осветительными приборами, ножницами и парикмахерскими машинками для стрижки волос наголо. Когда грузовики с дружинниками, согласно плану облавы, неожиданно выезжали на поля и включали все фары и лампы, тут-то и вырисовывался истинный масштаб происходящей «оргии». Любовных пар было превеликое множество. Иностранцев не трогали, расправлялись только с девушками, а так как их было слишком много, дружинникам было ни до выяснения личности, ни до простого задержания. Чтобы не тратить времени и впоследствии иметь возможность опознать хотя бы часть любительниц ночных приключений, у них выстригалась часть волос, делалась такая «просека», после которой девице оставалось только одно — постричься наголо и растить волосы заново. Так что пойманных быстро обрабатывали и быстро отпускали. Слухи о происходящем моментально распространились по Москве. Некоторые, особо любопытные, ходили к гостинице «Турист», в Лужники и в другие места, где были облавы, чтобы просто поглазеть на довольно редкое зрелище. Сразу после окончания фестиваля у жителей Москвы появился особо пристальный интерес ко всем девушкам, носившим на голове плотно повязанный платок, наводивший на подозрение об отсутствии под ним волос.

На официальном уровне никто, впрочем, не объявлял об организации карательных бригад с ножницами и машинками для стрижки — на женщин нападали «энтузиасты» в штатском. Так, 8 августа в милицию обратилась двадцатидвухлетняя москвичка и рассказала, что они с подругой накануне вечером гуляли по территории Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (ВСХВ, сейчас — Выставка достижений народного хозяйства) в компании двух иностранцев, итальянца и немца из ФРГ. О том, насколько тесно они общались со своими спутниками, потерпевшая не упомянула, зато рассказала в подробностях, что к ним подошли «несколько советских юношей», отчитали девушек за то, что они якобы развязно ведут себя с иностранцами, посадили подруг в автомобиль (иностранцев не тронули), отвезли за город Бабушкин, где высадили из машины и остригли, после чего отпустили. Никакого уголовного дела возбуждено не было[86].

Историк Сергей Гвоздев утверждает, что таких случаев могло быть больше. Так как эти карательные мероприятия могли проводить люди, связанные с комсомолом и другими официальными организациями, далеко не все жертвы подобного обращения отваживались распространяться о том, что с ними произошло, учитывая, что «распутство» в советском обществе по-прежнему строго осуждалось[87]. Алексей Козлов констатирует, что для многих девушек подобные карательные меры обернулись серьезными проблемами:

Много трагедий произошло в семьях, в учебных заведениях и на предприятиях, где скрыть отсутствие волос было труднее, чем просто на улице, в метро или троллейбусе. Еще труднее оказалось утаить от общества появившихся через девять месяцев малышей, чаще всего не похожих на русских детей, да и на собственную маму, ни цветом кожи, ни разрезом глаз, ни строением тела…

Фестиваль прошел успешно и с помпой, но после его окончания хрущевское руководство всерьез задумалось: не слишком ли быстро страна стала открываться внешнему миру? О сексуальных приключениях советской молодежи с зарубежными гостями во время фестиваля было доложено на самый верх, и там от этого точно были не в восторге. Понимая, что открытость внешнему, в особенности западному, миру могла еще больше «развратить» советских людей, очень скоро Хрущев решил вернуться к традиционной антизападной риторике. Конечно, локальная сексуальная революция, случившаяся на фестивале 1957 года, не стала основной причиной нового витка конфронтации, но на фоне роста напряженности в начале 1960-х проникновение в СССР «западных» ценностей, связанных с сексуальной свободой, замедлилось. Советские граждане в очередной раз оказались предоставлены сами себе. А что на Западе?

Между тем к концу 1950-х годов в США и Европе уже назревала полноценная «сексуальная революция», не ограниченная форматом международного фестиваля. Западные общества постепенно приходили к пониманию, что секс — не только способ продолжения рода, но и источник удовольствия. С изобретением антибиотиков количество половых связей у людей увеличилось, ведь большинство перестало задумываться о венерических заболеваниях. На протяжении нескольких десятилетий, до начала эпидемии ВИЧ в конце 1980-х, заболевания, передаваемые половым путем, вообще перестали быть проблемой: теперь, чтобы избавиться от сифилиса, было достаточно одного укола. В 1950-е годы секс постепенно проникал в массовую популярную культуру, терял ореол запретного. Так, в 1953 году в США начал выходить легендарный Playboy — эротический журнал для мужчин.

Изменилось и отношение к социальной роли мужчин и женщин. Теперь женщины требовали уважения своих потребностей, в том числе и сексуальных, настаивая, чтобы мужчины перестали относиться к ним исключительно как к сексуальному объекту. В 1960 году в продажу поступили первые противозачаточные таблетки, после чего сексуальная жизнь молодых людей на Западе стала еще «свободнее». Для женщин противозачаточные стали настоящим спасением: им не нужно было больше беспокоиться о нежелательной беременности и необходимости срочно заключить брак, чтобы такую беременность скрыть. Да и вообще, рождение детей можно было отложить и какое-то время просто наслаждаться сексом. Консерваторы были крайне недовольны, но постепенно социальные установки менялись: сексуальность освобождалась от диктата традиций и общественного осуждения, у людей появился выбор, заводить ли семью в молодости или менять партнеров, находясь в поиске.

Как мы увидим, эта сексуальная революция совсем не коснулась СССР вплоть до последних его лет: советские лидеры, обеспокоенные демографическим кризисом, да еще и выросшие в атмосфере сталинского молчания о половой жизни, продолжали попытки контролировать интимную жизнь народа, диктуя, что «половая жизнь» допустима лишь в браке и требуется для увеличения народонаселения, коллективный труд которого под предводительством партии приведет к светлому будущему.

Глава 7

Хрущевская эпоха: оттепель, «тлетворное влияние Запада» и половая безграмотность. 1956–1964

Изобретение «коммунистической морали»

В феврале 1956 года состоялся XX съезд КПСС, на котором Никита Хрущев осудил культ личности Сталина и обвинил бывшего руководителя страны в нарушении «принципа коллективного руководства» и проведении ненужных массовых репрессий. Несмотря на то что Хрущев озвучил доклад на закрытом заседании ЦК, держать его в тайне никто не собирался, и уже вскоре весь СССР и весь мир знал, что советское руководство хочет оставить сталинизм в прошлом. Времена массового государственного террора закончились — теперь официально.

Либерализация личной жизни советских граждан начала происходить сразу после смерти Сталина. Уже в 1953 году отменили запрет на браки с иностранцами. Через год возобновилось совместное обучение мальчиков и девочек в средних школах (напомним, с 1942 года школьники учились строго раздельно). Наконец, в 1955-м власти вновь легализовали аборты по немедицинским показаниям. Но качество советской контрацепции все равно оставляло желать лучшего. Во время последующих десятилетий, как отмечают российские социологи Елена Здравомыслова и Анна Тёмкина, медицинский аборт стал «массовым опытом и основным способом контроля репродукции и планирования семьи»[88]. И все-таки в сравнении с половой диктатурой сталинских времен во времена Хрущева определенно был сделан шаг вперед.

Отказавшись от террора как главного метода управлением государством, хрущевское руководство использовало убеждение и пропаганду. Во времена оттепели всё громче звучали слова о «коммунистической морали», которая должна была стать основной скрепой советского общества. Именно при Хрущеве был сформулирован «моральный кодекс строителя коммунизма», принятый XXII съездом КПСС, где пропагандировались «нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни».

Еще до принятия «кодекса», в 1959 году Хрущев провозгласил, что коммунистическая мораль играет центральную роль в жизни каждого советского человека, и призвал каждого гражданина ей следовать. Тех, кто не желал этого делать, собирались увещевать и наставлять на путь истинный: партийные организации и неравнодушные сограждане могли «привести в чувство» и помочь признать взгляды неправильными. Например, если человек был хулиганом, его вызывали на публичную «порку», а специальные активисты-«дружинники» брали над хулиганом шефство, чтобы заняться его перевоспитанием.

То же самое ждало тех, кто был пойман на супружеской измене. Такое поведение людей резко осуждали на партийном собрании и тоже устанавливали шефство над порочащими честь и достоинство советского общества негодниками: так общественность вмешивалась в личную и семейную жизнь, чтобы помочь гражданину «исправиться». Никакого террора — только убеждение, перевоспитание, общественное порицание. Согласно хрущевским идеологам, любого, кто отклонился от линии партии, если он, конечно, не совершил серьезных преступлений, можно было перевоспитать.

Сам Хрущев говорил о том, что внушение людям нужно постоянно усиливать: «Необходимо повысить внимание и требовательность со стороны общественности к поведению людей. Надо активнее использовать моральный вес и авторитет общественности для борьбы с нарушителями норм и правил социалистического общежития»[89].

Что касается абортов, тут государство также собиралось использовать пропаганду и убеждение. Аборты были легализованы, однако советские издательства принялись активно печатать брошюры, которые в самых ярких подробностях говорили о вреде искусственного выкидыша для женского здоровья. Авторы этих брошюр — известные и именитые гинекологи, как и в сталинские времена, — старались убедить молодых читательниц в том, что рожать — необходимо и что государство позаботится об их здоровье в процессе беременности и после родов.

Хрущев берется за половое воспитание

Хрущевское руководство также вплотную занялось вопросами полового воспитания молодежи — власти были в ужасе от того, что молодое поколение совершенно не стремится вести интимную жизнь в согласии с принципами «коммунистической морали». «Распущенность» молодежи на фестивале 1957 года была лишь вершиной айсберга.

«Коммунистическая мораль» между тем подразумевала следующее: до брака никакого секса, мастурбировать нельзя, «половой жизнью» лучше заниматься после двадцати лет и только для рождения детей, а не для удовольствия. Неудивительно, что все эти принципы оказались чужды большей части советской молодежи. Доклады врачей-венерологов периода оттепели показывают пропасть между заповедями «строителей коммунизма» и реальностью. В одном таком документе за 1964 год описывается ситуация в столице:

Данные заболеваемости сифилисом и гонореей в городе Москве свидетельствуют о растущем из года в год преобладании молодежи среди лиц, заболевших венерическими заболеваниями. Так, за 1963 год молодые люди в возрасте до 30 лет составили 74 % общего числа больных венерическими заболеваниями <…> Необходимо подчеркнуть, что десятую часть всех больных составляют юноши и девушки от 15 до 20 лет…

В докладе врач-венеролог призывал партийные, комсомольские и общественные организации лучше контролировать половую жизнь молодых людей:

Больше половины заболевших мужчин являются фабрично-заводскими рабочими, преимущественно только начинающими свою трудовую деятельность после учебы. Повышение уровня воспитательной работы среди этой группы, постоянный контроль за их становлением со стороны партийных, комсомольских и общественных организаций явились бы действенными мерами и в снижении заболеваний.

Много, до 9 %, студентов ВУЗов. Среди женщин преобладает также фабрично-заводская молодежь и работницы госучреждений /машинистки, секретари, делопроизводители/, работники торговли, общественного питания. 10,5 % женщин не работают, ведут крайне беспорядочную половую жизнь. В частности, из 3306 лиц, посетивших в 1963–1964 годах только ночной профилакторий кожно-венерологического диспансера, 313 оплачивали половые связи деньгами, а 451 человек рассчитывались угощением…[90]

Активисты-дружинники, предполагаемая надежда и опора общества в вопросах морали, к глубокому разочарованию советских докторов иногда сами оказывались не прочь «предаться пороку». В том же докладе говорится:

Случай, происшедший в Октябрьском районе, свидетельствует о больших недостатках в комплектовании дружин и об отсутствии идейно-воспитательной работы среди дружинников. За аморальное поведение была задержана дружинниками и затем после беседы отпущена гражданка шестнадцати лет. Через некоторое время шестнадцать дружинников посетили по очереди ее дом, и в результате 10 из них заразились гонореей.

Авторы доклада подчеркнули, что для избежания таких позорных случаев в дальнейшем следовало «не только формально создавать дружины, но и отбирать в них достойных представителей трудящихся».

В конце 1950-х советские власти решили издавать учебники по половому воспитанию, впервые с 1920-х. Но тут же возник серьезный вопрос: кто будет эти учебники писать? Никаких исследований на соответствующие темы в последние десятилетия не велось: сексологии как науки официально не существовало. В роли сексологов периодически выступали урологи, гинекологи, венерологи, иногда психологи и врачи общей практики.

Советское руководство решило проблему как могло, и в 1958–1959 годах в СССР вышли две брошюры малоизвестных авторов-врачей: «Половая жизнь и семья» Анатолия Станкова и «Вопросы полового воспитания» Тиграна Атарова. Обе пользовались огромной популярностью (двухсоттысячный тираж «Половой жизни и семьи» и стотысячный «Вопросов полового воспитания» разлетелись почти мгновенно — капля в море для такой огромной страны). И Станков, и Атаров говорили любопытствующему советскому читателю примерно одно и то же: воздержание — это здорово, а вот с сексом лучше быть поаккуратнее (лучше вообще без него). Еще они не уставали напоминать читателю, что личное — это общественное.

Анатолий Станков, по традиции 1940-х годов, опирался не на результаты исследований и научные данные, а на собственные представления о мире и «многочисленные наблюдения»:

Многочисленные наблюдения практической жизни показывают, что большинство людей воздержание переносят легко. Наука не знает болезней или нарушения здоровья человека от полового воздержания. Больше того, в период полового созревания воздержание является даже необходимостью для нормального роста и развития человека, тем более что юноша, еще не начинавший половую жизнь, легко переносит воздержание. Что же касается женщин, то половое воздержание ими, кроме единичных случаев, переносится очень легко[91].

А вот «избыточная» половая жизнь, по мнению доктора, напротив, опасна и может привести к проблемам со здоровьем — поэтому ее следует избегать, заниматься сексом только при необходимости и ни в коем случае не использовать какие-то возбуждающие материалы:

Что же требуется для предупреждения наступления полового бессилия? Для этого нужно начинать половую жизнь как можно позднее, вести ее регулярно и крайне экономно; половой акт совершать только при действительной и настоятельной естественной потребности в нем, не прибегая при этом ни к каким искусственным возбудителям полового влечения и ни к каким способам, извращающим и изменяющим нормальный ход совокупления…[92]

Отдельное внимание доктор Станков уделял воспитанию детей. В своей брошюре он просил родителей быть осторожными, чтобы ни в коем случае не допустить пробуждения у ребенка «раннего полового чувства». Его брошюра скрупулезно давала рекомендации: закаливание, свободная одежда, жесткий матрас, поднимать сразу после пробуждения — что угодно, только бы не допустить мастурбации (как и многие другие авторы официальных советских учебников, Станков не видел греха страшнее и болезни опаснее, чем «онанизм»).

Автор «Вопросов полового воспитания» Тигран Атаров тоже учил читателей вести половую жизнь в соответствии с «коммунистической моралью», обильно используя негативные примеры:

Борисов, 20 лет, слесарь, с незаконченным средним образованием <…> в личной жизни отличался своенравием и распущенностью. Познакомившись однажды на танцевальной площадке с девушкой, он быстро с ней сблизился, а через несколько дней, будучи в нетрезвом состоянии, вступил с ней в интимные отношения, при этом Борисов не интересовался ни фамилией девушки, ни тем, кто она, где работает или учится… Через месяц Борисов начал избегать встреч с девушкой, а затем и совсем скрылся от нее.

Атаров удивлялся «беспредельной доверчивости» девушки, у которой не хватило «воли и разума противостоять наглости своего случайного знакомого», в чем, конечно же, были виноваты и ее родители, и заодно школа, в которой она училась. Что касается юного слесаря, то он видел в женщинах «средство удовлетворения своей похоти» и тем самым обрекал себя на «заведомое одиночество, лишенное радостей семейной жизни», и даже «на заболевание венерической болезнью». Таков был типичный удел отступивших от коммунистической морали в назидательных рассказах Атарова. Вот как он рассуждал об одной «развратной» женщине (признавая, что и такие существуют в Советском Союзе):

Половую жизнь она начала в девятнадцать лет. Возвращаясь с вечеринки в сопровождении нового знакомого и не отдавая себе отчет в своих поступках, опьяневшая девушка вступила с ним в интимную связь. В дальнейшем она продолжала встречаться с новым знакомым и поддерживала с ним интимные отношения. Не будучи связана с этим юношей никакими духовными интересами и никакими юридическими обстоятельствами, девушка через несколько месяцев почувствовала, что он «надоел» ей. Этому содействовало новое, аналогичное знакомство с другим юношей, с которым она тоже вступила в интимные отношения… Меняя свои знакомства, она в конце концов заболела венерической болезнью.

Автор ничего не написал о важности предохранения, зато не забывал напоминать читателю, что сексуально раскрепощенные люди составляли «лишь незначительное меньшинство» и их половая жизнь была «нехарактерна для подавляющей массы советских людей»[93].

Правильный советский человек должен подходить к интимной жизни по-коммунистически. Станков формулировал это так: «Некоторые люди до сих пор считают, что вопросы любви и семейной жизни являются личным делом каждого человека. Это не совсем верно… Половые взаимоотношения людей являются не только личным делом каждого отдельного человека, но и делом всего общества»[94]. Советская власть при Хрущеве стала гуманнее, но ее принципы остались нерушимы: общее доминирует над личным, а государство — над отдельным человеком. «Тлетворный яд буржуазной пропаганды»

В 1960 году советские чиновники пришли к решению обратиться к опыту других социалистических стран, где, в отличие от Советского Союза, развивалась сексологическая наука. Например, в ГДР и Чехословакии даже существовали институты, занимающиеся проблемами сексуальной жизни и полового воспитания. Результатом этого обращения стали выпущенные в СССР две новые брошюры: «Юноша становится мужчиной» и «Вопросы пола» — эти переводы на русский язык работ квалифицированных сексологов из Чехословакии и ГДР тут же стали бестселлерами. Новые брошюры уделяли больше внимания практическим советам о половой гигиене, а идеологических вопросов почти не касались. Несмотря на высокий спрос на такие издания в обществе, советское руководство не спешило радовать публику новинками по поднятой теме, даже самыми сдержанными по тону. Наверху по-прежнему опасались, что такие книги приведут не к «просвещению», а к «развращению».

В 1962 году разразился Карибский кризис, поставивший мир на грань ядерной войны: в ходе конфликта из-за размещения советских ракет на Кубе Москва и Вашингтон остановились в шаге от прямого столкновения. А в следующем, 1963 году ЦК КПСС организовал специальный пленум о «задачах идеологической борьбы в современных условиях». Делегаты пленума объявили об опасности, которая нависла над советской молодежью и исходила от западных стран:

Империалистическая буржуазия усиливает свои идеологические диверсии против социалистических стран и прежде всего против Советского Союза. Она стремится отравить тлетворным ядом буржуазной пропаганды наименее устойчивых членов нашего общества. Все это обстоятельство объясняет, почему сейчас идейно-воспитательная работа становится центральной в деятельности нашей партии и всех ее организаций.

Делегаты пленума подчеркнули, что необходима бдительность: «Мы должны драться буквально за каждого советского человека»[95]. До паранойи сталинской эпохи, конечно, не доходило, но и об открытости миру, как на фестивале 1957 года, речи больше идти не могло. Борьба с «буржуазным влиянием» на умы советской молодежи стала одной из задач советского полового воспитания.

В 1964 году вышла новая брошюра «О половом воспитании», отразившая наставления пленума. В предисловии автор Николай Чучелов предупреждает читателей: «…вредное идеологическое влияние Запада с его проповедью о зверином значении полового влечения еще проникает в различных формах в нашу страну»[96]. Чучелову вторила другая брошюра под названием «Гигиена брака», изданная в том же 1964-м:

Литература, музыка, кино, изобразительное искусство — то есть, все средства идеологической пропаганды культуры — призваны учить молодежь тому, что половое сближение является не самоцелью и возможностью лишь удовлетворить половой инстинкт, а естественным завершением взаимного чувства любви и основой прочной семьи… К сожалению, тлетворное влияние буржуазной идеологии, господствующее в литературе и искусстве капиталистических стран, сказывается иногда на группе менее устойчивых в нравственном отношении представителей советской молодежи[97].

Эти две брошюры, изданные в 1964 году, не слишком отличались от трудов Станкова и Атарова — они хвалили воздержание и учили родителей, как ни в коем случае не давать подросткам мастурбировать. Правда, Чучелов в своей проповеди воздержания пошел еще дальше, рекомендуя тем советским гражданам, кому сложно справиться с половым влечением, прибегнуть к медицинской помощи: «В отдельных случаях, если половое воздержание беспокоит человека, нарушает сон и понижает трудоспособность, следует обратиться за советом к врачу. Медицина располагает различными препаратами, позволяющими регулировать половую деятельность. Действие этих медикаментов кратковременно и не может ухудшить половую способность в дальнейшем. По этой причине нет оснований бояться и отказываться в случае необходимости от врачебной помощи»[98].

И конечно, следовало очередное напоминание, что интимная жизнь — не личное дело каждого: «В СССР всегда проявления половой распущенности получают должную оценку общественности. В каждом коллективе по месту работы, учения и местожительства подобные действия, недостойные советского гражданина, встречают решительное осуждение, а в некоторых случаях к таким людям применяют и более суровые меры»[99].

Конечно, нескольких брошюр, полных консервативных призывов воздерживаться и больше думать об ответственности перед обществом, не хватало, чтобы заполнить вакуум, сложившийся в сфере полового воспитания. Об этом ярко свидетельствовали дискуссии, проходившие в те годы на страницах советских газет.

Молчание порождает преступления

Пользуясь относительной свободой «оттепели», советские СМИ иногда поднимали острые вопросы — пусть и строго в рамках партийной линии. В 1962 году в популярной газете «Молодой коммунист» вышла статья журналистки Евгении Розановой, озаглавленная «Завтра будет поздно: заметки о половом воспитании». Розанова рассказывала о судебном процессе в городе Куйбышеве (ныне Самара), который длился почти два года и наделал много шума. На скамье подсудимых оказались пятнадцать молодых людей, обвиняемых в «растлении» девушек. Всем им грозила высшая мера наказания — смертная казнь. Отношение к насильникам Розанова высказала вполне однозначно: «Речь тут должна идти не только об осквернении девической чистоты. Совершилось насилие над человеком, растление не только физическое, но и моральное, страшное унижение человеческого достоинства. В нашей стране, где уважение к человеку — основной закон государства, такое простить нельзя!»[100]

Розанова не только осуждала подростков, но и задавала вопросы — не столько самим преступникам, сколько обществу: «Как это началось? Где был тот первый, еще не преступный, а лишь неверный шаг, который и потянул их дальше, вниз, к преступлению, к суду и позорной кончине?» В поисках ответа журналистка тщательно изучила материалы уголовного дела и среди сотен документов обнаружила письмо одного из осужденных, Алексея Никулина, в Верховный Суд СССР, где он, пытаясь защититься, излагал факты своей биографии.

Никулин рассказал, что в восьмом классе впервые попробовал водку: в пионерлагере учитель налил ему, «чтобы согреться». По мнению Розановой, именно этот эпизод положил начало нравственному вырождению Никулина: «Пьянство ослабляет волю человека, освобождает его инстинкты из-под контроля сознания. И отсюда прямой путь к половой распущенности, к половому преступлению». Далее она цитирует рассказ Никулина о его выпускном вечере — и эта цитата, полная попыток оправдаться и представить себя жертвой, тем не менее наглядно демонстрирует, как иногда далека была реальность советской жизни от принципов «коммунистической морали»:

Настал день нашего выпускного вечера. Я, как всегда, отвечал за музыку и художественное оформление зала. Не знаю, каким путем, по чьей вине, во время вечера на нашем школьном столе очутился ящик красного вина и четыре бутылки неразбавленного спирта. Тут же были учителя, родители и сам директор школы товарищ Узилов. И никому — ни учителям, ни родителям, ни тем более ученикам — не пришло тогда в голову, какую тень бросил этот ворох бутылок на то светлое и чистое, что мы получили в тот день, на нашу путевку в жизнь. Нет, не отразилось это на чистых и аккуратно заполненных листах аттестатов. Темное пятно легло на чистые страницы наших душ, медленно, но упорно подтачивая наше сознание. У каждой причины есть свое следствие. Так было и тут. Анатолий Панков, мой одноклассник, уединившись с Тоней С. в ботаническом кабинете, под влиянием вина совершил с ней половой акт. Ученики девятого класса Петр Захаров и Люба П., тоже пьяные, ушли с вечера гулять и сделали то же, что Панков с Тоней… Не многовато ли для семнадцатилетних мальчишек и девчонок? Но еще страшнее то, что все это никого из старших не заставило взяться за голову — ни директора, ни родителей, ни учителей. Вот так выпускала нас школа на широкие просторы жизни, так «благословляла» нас в самостоятельный путь.

Суд не принял оправданий молодого человека. Никулин и четырнадцать его «сообщников» были приговорены к расстрелу.

По мнению Розановой, вопиющий случай в Куйбышеве был результатом серьезного недостатка советской образовательной системы — отсутствия полового воспитания. Неграмотность в вопросах интимной жизни калечила судьбы советских подростков: происходили не только преступления, но и бытовые трагедии. Пример такой трагедии Розанова привела в той же статье, рассказав о судьбе семнадцатилетней Ларисы, мать которой написала в газету следующее:

Я хочу рассказать о душевной травме, нанесенной всей нашей семье, а особенно моей младшей дочери Ларисе. Ей 17 лет, она здесь родилась, выросла, пошла в школу и училась только на четверки и пятерки. Она — комсомолка, отличного поведения, активная общественница, отзывчивый товарищ — помогала своим подругам и товарищам в учебе. Все ее знали как хорошую скромную девочку, ставили в пример другим.

И вот к ней прикрепили отстающего ученика Виктора Обломского, который не хотел учиться, а больше увлекался спортом и курением. Его отца неоднократно вызывали в школу и говорили о плохом поведении сына. На протяжении четырех лет Виктор ходил в наш дом заниматься. Лариса добросовестно помогала ему в учебе и переживала за него, чтобы он не остался на второй год. Мы считали их еще детьми и ничего не подозревали. Все шло хорошо…

И вдруг для всех нас нежданно-негаданно случилась беда. Вместо благодарности Виктор обесчестил Ларису, и она родила ребенка. Мы не знали о ее положении до момента вызова скорой помощи, и она сама не понимала, что с нею происходит. Никто ни в школе, ни дома, ни окружающие не заметили и не подозревали, что она ждет ребенка.

Далее мать Ларисы горестно писала, что родители Виктора решительно отказались заботиться о новорожденной, а его отец, коммунист и член горисполкома, даже цинично заявил, что Виктор просто разлюбил Ларису. Сам Виктор также не изъявил желания даже посмотреть на своего ребенка. «Моральным уродом воспитали Виктора его родители», — заключила мать Ларисы.

Конечно, Розанова согласилась с женщиной в том, что значительная часть вины в этой ситуации лежала на Викторе. Но тут же пояснила, что была виновата и мать Ларисы. Ведь если бы она уделила время для беседы с дочерью о «половой жизни», трагедии можно было бы избежать:

Как могло случиться, что мать — самый близкий девочке человек! — до последней минуты не знала о беде своей дочери? Ведь дело не только в физиологической стороне, хотя и тут было огромное потрясение всего еще полудетского организма… Почему мать вовремя не заговорила с дочерью о сложных вопросах, ощущениях, мыслях, которые неизбежно возникают перед девушкой в 15–16 лет? Возможно, что Лариса и сама не понимала того, что с нею произошло, какие последствия вызвало. Откуда ей было знать, если ни дома, ни в семье, ни в школе, ни среди друзей никто не говорил с нею на эти «скользкие» темы?

Последний вопрос имел ключевое значение и затрагивал далеко не только семью Ларисы. Розанова решила пойти дальше и напрямую узнать у советских чиновников, почему никто в СССР не хотел заняться проблемами полового воспитания. Для начала она отправилась в Академию педагогических наук РСФСР, где ее долго переадресовывали из одного отдела в другой. В конце концов журналистка оказалась в Институте теории и истории педагогики. Когда она спросила заместителя директора института по фамилии Кондаков, кто занимается разработкой методики полового воспитания молодежи, то Кондаков просто развел руками:

— Наш институт специально такой темой не занимался. На совещаниях в президиуме Академии педагогических наук иногда поднимался этот вопрос, но практически ничего не сделано.

Ученый секретарь Академии педагогических наук РСФСР также растерянно заявила:

— Специальных исследований на эту тему у нас нет. Столько проблем, что нас просто не хватает! Сейчас сосредоточили внимание на вопросах политехнизации школы, на коммунистическом воспитании молодежи. Министерство просвещения также выражало пожелание разработать эту тему. Но они не просили нас включить этот вопрос в тематический план, и мы ничего не предприняли. Иногда и психологи в докладах и беседах касаются проблем полового воспитания, отмечают, что над ними следовало бы работать. Но пока реального ничего нет.

Другой чиновник Академии, к которому Розанова обратилась все с тем же вопросом, также пожал плечами:

— Половое воспитание? Очень нужная тема! Но — увы! У нас ею никто не занимается. Конечно, это тема нашего института, а также институтов физического воспитания и школьной гигиены. Но ни в наших, ни в их планах ее нет. Мы как-то даже докладную записку писали, предлагали начать исследования педагогических и психологических вопросов, связанных с проблемой полового созревания и полового воспитания школьников среднего и старшего возраста. Но дальше этой докладной дело так и не пошло. Ведь по непонятным причинам эта тема до последнего времени находилась под каким-то негласным запретом.

Тогда Розанова обратилась в Министерство просвещения РСФСР, где ей тоже сказали, что проблемой никто не занимается, а существующего школьного образования вполне достаточно, чтобы узнать о сексе все, что нужно:

— Нет, у нас никто не занимается этим вопросом. Но вообще тема отражена в школьных программах — ведь изучается же анатомия и физиология человека. А изучение литературы, истории, Конституции дает нашей молодежи правильные представления и в этом направлении. Специальной же методической литературы на эту тему нет. Но ведь это и не наше дело — разрабатывать методические указания, наша обязанность — организаторская работа. А методикой пускай занимается Академия педагогических наук.

Услышав такой ответ, Розанова еще больше убедилась в том, что советских чиновников вопрос полового воспитания совсем не интересует. Советским детям и подросткам оставалось искать вопросы на свои ответы самостоятельно. И делать это по-прежнему в условиях запрета на открытый разговор о сексе и общественного порицания свободных проявлений сексуальности.

Народ требует секспросвета

Несмотря на важность и остроту проблемы, тема отсутствия в стране секспросвета поднималась в советских газетах редко — примерно раз или два в год. Так, в 1964-м, год спустя после публикации Розановой, другое авторитетное издание «Молодая гвардия» опубликовало статью Бориса Грушина «Слушается дело о разводе: о так называемых „легкомысленных“ браках»[101]. В статье представлены мнения советских граждан о проблеме полового воспитания в СССР: все опрошенные согласились в одном — в СССР его просто нет, и у советской молодежи с сексом дела обстоят печально.

Например, один служащий из Одессы, проживший в браке двадцать четыре года отец двоих детей, сетовал на отсутствие в стране печатных пособий о половом воспитании (брошюры Станкова, Атарова и Чучелова он либо не читал, либо не считал достойными упоминания):

Этот вопрос у нас стыдливо замалчивается, будто он не существует вовсе… Вступая в брак, молодежь должна иметь представление об этом вопросе: живя брачной жизнью, она должна знать, как жить правильно, как соблюдать гигиену половых органов <…> Но может ли молодой человек любого пола, готовясь к половой жизни (к вступлению в брак), найти какое-либо печатное пособие, содержащее сведения об этих вопросах? Нет, даже в специальных медицинских книгах об этом почти ничего не говорится. И, не найдя ответа на свои вопросы, молодые люди (да и не только молодые!) совершают большое число ошибок, делают немало глупостей.

Тридцатичетырехлетний юрист из Крыма, женатый уже двенадцать лет, был того же мнения:

Совершенно незнакомы молодые люди с сексуальной стороной брака, с его физиологией. Из-за ханжеской скромности у нас вообще нет никаких изданий по этому вопросу, между тем более половины из известных мне по моей юридической практике (и практике моих коллег) разводов произошли именно из-за половой холодности или извращенности одного из супругов. Несмотря на повсеместное мнение об облегченном отношении нынешней молодежи к половым связям, знакомые мне молодые люди (в том числе и разводившиеся!) почти ничего и не знали из того, что надо знать человеку, вступающему в брак…

Одно из удручающих последствий отсутствия сексуального просвещения в СССР уже упоминалось выше — огромное количество нежелательных беременностей, с которыми сталкивались в том числе молодожены. Конечно, советская пропаганда постоянно твердила о том, что сексом следует заниматься только для рождения детей, но в реальности, как всегда, дела обстояли по-другому: людям хочется секса не только для продолжения рода, но и для удовольствия. Часто люди не знали о техниках предохранения, поэтому даже женщинам, жившим в браке (но не стремящимся по той или иной причине иметь детей), приходилось идти на аборт.

Из-за частых абортов молодые женщины подвергали свое здоровье серьезному риску, вплоть до бесплодия. Борис Грушин в своей статье привел мнение еще одного советского гражданина, который задавался закономерными вопросами о нехватке сексуального просвещения и средств контрацепции:

Еще часты случаи, когда молодые супруги, будучи совершенно не подготовлены к семейной жизни, боятся обзаводиться детьми и появление ребенка считают нежелательным. Они решают прерывать беременность, что пагубно отражается на молодом организме женщины, травмирует ее нервную систему, а в семейную жизнь вносит подчас непоправимые последствия. Наша медицинская наука в производстве противозачаточных средств топчется на одном месте. Эти несовершенные средства и неумение обращаться с ними ставят молодую женщину в условия, когда она становится матерью не по своему желанию, а случайно. Это большое зло! До каких же пор на гинекологических креслах будут калечить женщин?!

Другой респондент, инженер из Перми, высказывал схожую точку зрения:

Проблема раннего обзаведения детьми совсем не решена и никак не решается. Молодые супруги договариваются, что год-два детей им иметь не нужно. Однако, увы, оба они достигли половой зрелости, любят друг друга, а ни одна книга о гигиене брака или медицинская консультация не дает им ясного, точного, надежного способа для предотвращения зачатия. Всюду только пишется и говорится, что аборт вреден, губителен для здоровья, нежелателен, а о способах предупреждения аборта всюду стыдливо умалчивается. Не думаю, чтобы медицина была в этом отношении совершенно бессильна. Никаких недомолвок в гигиене брака быть не должно. Нам не нужна такая забота о нравственных устоях, если она оборачивается несчастьем людей.

Сорокалетняя женщина-фельдшер из Воронежа рассуждала о другой проблеме — внезапно обнаруживаемой сексуальной несовместимости, которая может разрушить семейную жизнь. Вина за сексуальную невежественность детей и подростков, по мнению респондентки, лежала в том числе на родителях:

До последнего часа они так и не приоткрывают завесу перед своими детьми… Каждый из родных и знакомых желает молодоженам счастья. Но почему же никто не говорит им, как его создать, не потерять, не омрачить? Стесняются? А почему же тогда не стесняются поносить даже самые интимные стороны несложившейся жизни, когда дело доходит до разрыва?!

Скажите, разве мало случаев, когда буквально в первые сутки после бракосочетания вырастает отчужденность, презрение, раскаяние, разочарование? А из-за чего? Чаще всего из-за физических несоответствий или недостатков. Не каждая пара может это преодолеть.

Многие осудят мой взгляд, а многие все-таки призадумаются. Я сама мать, и мне этот вопрос далеко не безразличен. Прежде всего нам надо преодолеть чувство ложного стыда в этом вопросе. Если мы будем говорить о нем прямо, не стесняясь, мы сможем предотвратить немало несчастий в молодых семьях.

В частности, конечно, нужно, чтобы перед бракосочетанием молодые люди сходили на консультацию к врачу, узнали, не возникают ли у них в брачной жизни каких-либо заведомо неразрешимых проблем. Если все в порядке — прекрасно! Если человек болен — значит, надо ставить вопрос о проверке глубины чувств. Смогут молодые преодолеть будущие преграды — хорошо. Не уверены в этом — тогда лучше расстаться с самого начала, чтобы потом не клясть судьбу. Я уверена, что тут вполне возможна система разумных мер, которая, не задевая человеческого достоинства, принесет огромную пользу: молодые люди будут знать, что за дверью врачебного кабинета счастье будет зависеть уже от них самих.

Главная мысль статьи Грушина идентична выводам Розановой — в СССР не умеют и не хотят говорить о сексе, из-за чего людям сложнее жить. Один из московских преподавателей, опрошенных Грушиным, сетовал по этому поводу: «К нашему стыду, к сожалению, мы должны признать, что очень многие люди у нас являются полнейшими невеждами в этом житейски необходимом деле. Не слишком отличаются от них и многие врачи, насколько я могу судить по собственному опыту. А ведь эта проблема не такая уж неразрешимая!»

Катастрофический недостаток полового воспитания и непонимание, что такое сексуальная жизнь, в первую очередь ставил под удар молодых женщин: половая неграмотность в сочетании с сексуальной фрустрированностью порой приводила к вопиющим случаям насилия. Современная финская исследовательница Анна Роткирх приводит воспоминание петербурженки Виктории (имя изменено), рожденной в 1936 году. Виктория рассказывает, что ее жених — дело было приблизительно в начале 1960-х, — который был старше ее на восемь лет, после того как она наотрез отказалась заниматься с ним сексом до брака, напоил ее и подверг сексуальному насилию. Потом он как мог ее успокаивал и «больше до свадьбы не дотронулся», но последствия не заставили ждать:

Первая брачная ночь оказалась ужасной. Я абсолютно ничего не чувствовала, он злился, говорил гадости, что все женщины были без ума от него, почему я такая. И я поняла, что надо было до брака все знать, и тогда, возможно, не было бы трагедии. Я стала притворяться[102].

Разумеется, плачевная ситуация с сексуальным просвещением в СССР не снимает вину с мужа Виктории: насилию не может быть оправдания. Тем не менее эта история показывает, к каким опасным последствиям может привести отсутствие культуры полового поведения и осознанности в интимной жизни. Еще один случай сексуального невежества, который дает нам представление, насколько плохи были дела, представлен в рассказе Георгия, который в шестнадцать лет (в 1965 году) попытался наконец «стать мужчиной»:

В этот год, летом, живя на даче, я ходил по окрестным лесам в поисках девочки или девушки, с которой можно было попробовать и испытать себя как мужчину <…> Один раз мне повезло, я выследил одну в малиннике, {одна ее} подружка сразу убежала, а другая растерялась…

Когда оказалось, что половой акт ему все-таки совершить не удалось, по словам Георгия, произошло следующее: «Сразу потеряв к ней интерес, я заправился (речь об одежде. — Прим. ред.) и отпустил ее, испуганную, догонять свою подругу». Очевидно, никакого добровольного согласия со стороны девушки не было.

Но ни случаи насилия, ни публикации в прессе, полные голосов обеспокоенных людей, ничего не изменили, а откровенные обсуждения секса тем более оставались редкостью. Несмотря на позитивные перемены, произошедшие при Хрущеве, советская власть по-прежнему не замечала пропасть между своими пропагандистскими декларациями и реальностью. Обычные люди жили и занимались сексом — как могли и как умели, — пока партийные чиновники рассуждали о «коммунистической морали» и происках Запада. Эти миры можно было бы назвать параллельными, если бы отсутствие сексуального просвещения не отражалось так разрушительно на судьбах отдельных людей — оно приводило к насилию, неудовлетворенности в браке, росту числа разводов, частым случаям нежелательной беременности и последующим травматичным абортам. Чиновникам, впрочем, не было до этого дела. Время от времени эксперты по образованию и специалисты из других научных областей поднимали эту проблему в прессе 1960-х и 1970-х годов, но существенного прогресса достигнуто не было. Советские молодые люди и их родители продолжали жить в сексуальном неведении.

Глава 8

Рождение советской сексологии, или Эпидемия импотенции и «фригидности» в Советском Союзе. 1963–1972

«Кто лечит половые расстройства?»

В результате более чем тридцатилетнего отсутствия в СССР программ о половом воспитании и исследований на тему секса многие советские люди оставались один на один со своими сексуальными проблемами. Cтыд, который государство навязывало гражданам в вопросах интимной жизни, мешал откровенно говорить об этих проблемах. Мужчины, страдавшие от импотенции, стеснялись идти к врачу, а те, кто все-таки решался, часто не получали серьезной и квалифицированной помощи, в результате все больше разочаровываясь в медицине и убеждаясь в неизлечимости своего недуга. Что касается женщин, многие из них смирялись с тем, что секс — не более чем супружеская обязанность, которая не предполагает удовольствия. Кто-то вообще не знал, что удовольствие при сексе возможно.

В начале 1960-х годов некоторые советские врачи все же начали публично говорить о том, что заболевания и недуги, связанные с интимной сферой, портят жизнь многим — и это на фоне полного отсутствия специалистов-сексологов. Как это часто бывало с обсуждениями секса в СССР, такие дискуссии не получали широкой огласки и шли вполголоса на страницах специализированных медицинских изданий. Бóльшая часть советских граждан об этих публикациях, разумеется, ничего не знала. Вместе с тем в них сквозила та же тревога, которую высказывали авторы статей «Завтра будет поздно» и «Слушается дело о разводе», но в этом случае об опасностях замалчивания темы секса говорили не журналисты, а медики.

Двадцать девятого ноября 1963 года в узкоспециализированной «Медицинской газете» была опубликована статья «Кто же лечит половые расстройства?». Ее автор — семидесятитрехлетний профессор и доктор наук, уролог Илья Порудоминский, который вошел в профессию еще в 1920-е, — сформулировал проблему так:

…Врачам часто приходится иметь дело с больными, единственная и основная жалоба которых — нарушение половой функции. По данным кабинета сексуальной патологии Центрального кожно-венерологического института, 70 процентов таких больных — мужчины в возрасте от 26 до 40 лет. Большинство из них женаты <…> Невозможность создания семьи у одних и семейные конфликты у других тяжело отражаются на физическом и нервно-психическом состоянии больных и в конечном итоге — на их трудоспособности и производительности труда. В то же время диагностическая и лечебная помощь этим больным организована крайне неудовлетворительно <…> Кто из специалистов должен главным образом заниматься лечением импотенции? Пока идут споры на сей счет, больных нередко отсылают от одного врача к другому, и в результате они нигде не получают эффективной медицинской помощи…[103]

В той же статье профессор Порудоминский сообщал, что многие советские врачи имеют смутное представление о том, что такое импотенция, не знают, как ее лечить, и в своем стремлении помочь пациентам часто делают только хуже: прописывают тестостерон, в больших дозах скорее вредный, или сильные возбуждающие средства, на которые истощенный сексуальный центр уже не реагирует.

Мужчины, страдающие от импотенции, обычно обращались к урологам и дерматологам, надеясь, что эти специалисты смогут решить их проблемы. Как отмечал Порудоминский, причины часто скрывались не столько в физиологии, сколько в психологии: и неприятные ощущения, и невозможность достичь эрекции возникали просто потому, что пациенты очень сильно нервничали.

Порудоминский был уверен: причина всей путаницы и непонимания, как лечить сексуальные заболевания, лежала в банальном отсутствии программ обучения сексологии в университетах и, как следствие, специалистов, занимающихся проблемой: «Отсутствие хорошо подготовленных врачей — специалистов по сексуальной патологии связано с тем, что преподавание этой дисциплины в медицинских институтах не предусмотрено, не уделяется должного внимания этой проблеме и в институтах усовершенствования врачей».

Именитый уролог призывал как можно скорее создать медицинский центр, который занимался бы именно проблемами сексологии: «Необходимо создать научно-методический центр, который одновременно взял бы на себя задачу подготовки кадров специалистов-патосексологов и активно участвовал в разработке форм полового воспитания. Наиболее целесообразно было бы создать институт сексуальной патологии. Если это не представляется сейчас возможным, то следует подумать об организации специального отдела при одном из крупных научно-исследовательских институтов».

Проблема с отсутствием специалистов по сексологии была действительно масштабной, и людям зачастую просто не к кому было обратиться. Мужчины и женщины, страдающие половыми расстройствами, писали письма профессорам, описывая свои трудности и жалуясь на отсутствие возможности получить квалифицированную помощь в своих городах. Психолог Виктор Колбановский, к которому тоже обращались с просьбами помочь, бил тревогу на страницах «Литературной газеты». В отличие от «Медицинской газеты», это издание было популярно и среди обычных советских людей:

Случится кому-нибудь сломать ногу или получить ожоги, потерять сознание от кровоизлияния в мозг или от инфаркта миокарда, испытать зубную боль или ломоту в суставах — к услугам пострадавшего все силы медицинской помощи: скорой, неотложной и обычной.

Но вот приходят письма — призывы о помощи погибающих в пустыне одиночества. Мужчина цветущего возраста страдает: он не может создать семью несмотря на то, что любит и любим. Или же у него под угрозой распада семья, созданная раньше. И таких мужчин в наш нервный век немало. Женщина, любящая и любимая, мать детей, страдает от собственной холодности. Она готова требовать развода. Таких еще больше.

К кому обратиться? С кем посоветоваться? И есть ли такая наука, которая может помочь?

Наука есть, специалистов нет. Их не готовят. Студентов-медиков не знакомят даже с азами сексологии. В нашей стране этой специальной отраслью занимаются в виде исключения некоторые невропатологи, психиатры, гинекологи и урологи.

Прежде при заполнении истории болезни был пункт — половая жизнь. Обычно врач, беседуя с пациентом, не поднимая глаз спрашивал: «Половая жизнь?» На что пациент, также не поднимая глаз, отвечал: «Нормально». Этим тема исчерпывалась.

Теперь даже такого беглого разговора нет. При опросе больного не принято касаться интимных сторон его жизни[104].

При этом, даже несмотря на диктат идеологии, существовавший в СССР, прямого противоречия между догмами социализма и существованием сексологии как науки не было. В просоветской Чехословакии еще с начала 1950-х годов изучали женский оргазм, а в конце десятилетия даже организовали большую международную конференцию, посвященную этой теме[105]. Однако со временем здравый смысл возобладал и в СССР: советским врачам удалось убедить власти в необходимости начать исследования по сексологии и подготовку специалистов.

Первые шаги отечественной сексологии

Уже в 1963-м в СССР прошел первый семинар по сексологии, где собрались врачи-энтузиасты, интересовавшиеся этой наукой. А в 1965 году в Москве открыли проблемную лабораторию сексологии и сексопатологии при Институте психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР — первое медицинское учреждение в СССР подобного профиля. Лаборатория сразу же обрела огромную популярность у советских граждан. Не оставила его без внимания и печать:

Перед лабораторией встало сколько проблем, что она сразу оправдала свое название. Приходили юные новобрачные в панике от того, что они обнаружили свое «несоответствие». Их принимали без очереди — шутка ли, рушится только что созданная семья! Их страхи чаще всего оказывались результатом отсутствия опыта и быстро рассеивались. Приходили зрелые люди, больше мужчины, с жалобами на собственную несостоятельность или холодность супруги. С ними было труднее: представление о своей или женской неполноценности, вызванное все той же безграмотностью, иногда с годами перерастало в настоящий недуг. Наконец, являлись вполне здоровые, полноценные люди и интересовались, в порядке самопроверки, «нормами», «излишествами», «отклонениями». С такими пациентами было сложнее всего. Ибо по поводу этих вопросов ведутся яростные споры среди сексопатологов всего мира[106].

Конечно, принять всех пациентов из каждого уголка огромной страны у проблемной лаборатории не было возможности — там работали всего четыре врача-специалиста. Каждую неделю работники лаборатории получали более ста писем, в которых пациенты, стесняясь и смущаясь, рассказывали о своих сексуальных проблемах, с которыми они жили уже десятилетиями. Многие давно уже смирились и не надеялись ничего исправить. Попасть на прием к врачам-специалистам лаборатории можно было только по специальным направлениям республиканских министерств, и такие направления раздавались на многие месяцы вперед.

К счастью, в крупных советских городах медленно, но верно начали открываться так называемые «сексологические кабинеты», где врачи как могли помогали гражданам с их сексуальными недугами. Сексопатология как наука тоже постепенно развивалась. Так, в своем докладе на одном из семинаров по сексопатологии в 1969 году доктор Борисенко из Киева констатировал: «В крупных городах Советского Союза организуются и функционируют сексологические кабинеты, открыты отделения сексуальной патологии при научно-исследовательских институтах». В Киевском мединституте к тому моменту врачам-урологам и дерматологам уже читали лекции по сексопатологии[107]. На той же конференции врач из Вильнюса рассказывала, что в Литовской республике тоже развивается сексологическая помощь, прием больных ведется с 1964 года в Вильнюсе, с 1967-го — в Каунасе и с 1969-го — в Клайпеде. Консультации проводили психиатры или невропатологи, которые прошли специальную семимесячную подготовку по сексологии[108].

На той же конференции сексолог из Риги доктор Руссинова выразила облегчение, что хотя бы часть соотечественников наконец-то начала «искать помощи в области интимнейшей жизни человека, преодолев прежние, ничем не обоснованные предрассудки». Особенно активны в поиске такой помощи оказались люди, чей брак трещал по швам из-за проблем в сексуальной сфере. Она также заметила, что рижские сексологи, которых было не так много, прошли сексологическую подготовку, прослушав семинар по сексологии от врачей из Москвы и Ленинграда[109]. Так постепенно сексология как наука распространялась из столиц в регионы — пусть и совсем не быстро по меркам такой огромной страны, как СССР.

В 1972 году в Ленинграде на одном из зданий на улице Рубинштейна появилась голубая вывеска «Семейная консультация». Здесь в небольшом помещении принимали пациентов врачи-сексологи, включая известного профессора Абрама Свядоща. У посетителей не спрашивали ни документов, ни имени — все было полностью анонимно[110]. Предполагалось, что услугами консультации должны были пользоваться молодые, неопытные в вопросах секса женихи и невесты, но на Рубинштейна приходило и много людей зрелого возраста. По словам работников центра, часто хватало одной или двух бесед, чтобы помочь людям, страдавшим долгие годы.

Как писала «Литературная газета», одна из клиенток, тридцатилетняя женщина с Дальнего Востока, оказалась в Ленинграде в командировке и случайно увидела вывеску. Зайдя, она рассказала врачам, что только что подала на развод. Врачи смогли помочь женщине — как именно, советская печать не распространялась, — и, вернувшись домой, заявление на развод она отозвала. Описывая работу консультации, корреспондент подчеркивал, как деликатно работают специалисты: «Авторитетные лекторы и консультанты рассказывают о проблеме лидерства в семье, о роли свекрови и тещи. Читаются лекции о физиологии и гигиене брака. Делают это с тактом, деликатно, не нанося ущерба стыдливости. В неярко освещенных комнатах отдельно читают лекции для девушек, отдельно для юношей».

Впрочем, сексологам не всегда было легко общаться с пациентами — из-за отсутствия языка для такого общения (у советских людей, включая медработников, выросших при Сталине, была выработана привычка о сексе молчать). Многие из пациентов действительно нуждались в медицинской помощи, но не были готовы принять советы, которые им давали врачи. Так, Марк Поповский приводит цитату уролога-сексолога из Ленинграда в своей книге «Третий лишний: он, она и советский режим»:

О некоторых вещах я вообще в своем кабинете говорить не решаюсь. Например, об оральном сексе. Хотя в медицине известно, что при некоторых состояниях мужа жена с помощью орального секса могла бы вернуть его к сексуальной норме, я никогда не затрагиваю эту тему. О позах при половом сношении говорю намеками. Разговор врача с пациентом превращается при этом в балансирование на проволоке. Они боятся моих «новшеств», а я опасаюсь (и не без основания), что, если после нашей беседы у них ничего не получится, жена (чаще всего инициатива исходит от нее) сядет за стол и напишет на меня донос. Письма-жалобы на врачей-сексологов — не редкость в Ленинграде. После таких кляуз врача вызывают в партийные органы, и он должен объяснить, зачем он «говорил пошлости» и рекомендовал больным «неприличные вещи»[111].

«Вылечите, пожалуйста, мне этого импотента!»

Другой врач, Михаил Штерн, уже упомянутый во второй главе этой книги, пытался найти индивидуальный подход к каждому пациенту. Так, в своей книге он описывал следующий случай: однажды — в конце 1960-х или самом начале 1970-х — в его кабинете в Виннице появилась супружеская пара — обоим было около тридцати лет. Молодая женщина, явно недовольная, втолкнула в кабинет мужа, который не горел желанием заходить внутрь и уж тем более общаться с доктором.

— Вылечите, пожалуйста, мне этого импотента! — брезгливо воскликнула женщина. — Я прожила с ним десять лет, троих детей мне на шею посадил, но ни разу никакого супружеского удовольствия не доставил!

Мужчина виновато уставился в пол. Штерну и самому стало как-то неудобно, и после небольшой паузы он попросил супругу остаться, а мужа подождать за дверью. Тот тут же удалился с облегчением.

— Присаживайтесь! — доктор пытался звучать как можно деликатнее. Было видно, что женщина находилась в своеобразном эмоциональном состоянии.

— Пожалуйста, вылечите его! — продолжала она, теребя сумку на плече, затем все-таки села. Доктор попросил рассказать, в чем именно состояла проблема ее мужа и почему она считала его импотентом.

Как оказалось, импотентом муж Елены Егор не был — ошибка в терминологии, — но проблемы с сексом у него действительно были. По описаниям Елены стало ясно, что Егор страдал от преждевременной эякуляции, состояния, когда мужчина не способен долго заниматься сексом, поскольку очень быстро достигает оргазма.

Из сбивчивого рассказа Елены доктор Штерн понял, что она ни разу не испытывала оргазма, пока не завела курортную интрижку с другим мужчиной. После интимной связи с ним она поняла, что от секса можно не только забеременеть, но и получить удовольствие. Только вот у мужа довести ее до оргазма не получалось, и теперь она хотела его вылечить. К счастью, после небольшого курса лечения Штерну удалось помочь супругам (в своих мемуарах он подробно не остановился на том, как он это сделал)[112].

За годы работы сексологом в СССР доктор Штерн услышал немало самых разных историй. Однажды к нему пришел тридцатипятилетний пациент по имени Борис Рейдисов с деликатной проблемой: ему никак не удавалось совершить половой акт. Он уже дважды был женат, но оба брака развалились из-за проблем Рейдисова с потенцией. К кому только он ни обращался: к неврологам, психиатрам, урологам — но помочь ему никто не мог. Теперь он снова встречался с девушкой, и все шло к свадьбе, но Борис был в отчаянии. Он понимал, что если он не разрешит свою проблему, то с новым браком случится то же, что и с предыдущими.

Из разговоров с Рейдисовым доктору удалось узнать, что причина импотенции — застарелая психологическая травма. В юности, когда Рейдисов занимался сексом со своей девушкой, в комнату ворвался ее брат, набросился на него и избил. Событие настолько травмировало молодого человека, что все последующие отношения разваливались. Дальше проблемы нарастали как снежный ком, и каждая последующая неудача в постели только усугубляла ситуацию, как и неудачные попытки врачей его вылечить.

— Какие меры предпринимал ваш последний доктор? — спрашивал пациента Штерн.

— Меня лечили гипнозом, доктор…

— Помогло ли вам это хоть как-то?

— Нет, доктор.

Штерн задал Борису еще много вопросов, чтобы определиться с тактикой лечения, и в конце концов понял, что надежда есть.

— Я уверен, что смогу помочь вам, — заверил Рейдисова Штерн. — Но прежде всего мне нужно переговорить с вашей невестой.

— Что?! — разволновался Рейдисов. — Если она об этом узнает… если она узнает… что у меня такая проблема, то…

— Не волнуйтесь. Я не собираюсь ей ни о чем рассказывать.

Доктор, конечно, лукавил, но в интересах самого пациента. Сначала врачу пришла в голову идея провести парную психотерапевтическую сессию для Бориса и его невесты, но реализовать ее было невозможно. В СССР не прибегали к таким практикам, более того, подобную терапию могли счесть «развратной» и даже провозгласить «нарушением коммунистической морали» (еще бы — третий человек, пусть даже врач, говорит с молодоженами о сексе!). Поэтому Штерну нужно было найти другой выход.

Невеста Рейдисова Оксана пришла на следующий день. У доктора ушло полдня только на то, чтобы привести взволнованную и смущенную девушку в нормальное расположение духа и настроить на конструктивный разговор. Без деликатности было не обойтись — Штерн не знал, какую реакцию вызовут его слова. При этом врач понимал, что тактика, которая пришла ему в голову, поможет Рейдисову и не позволит его недугу перейти в устойчивый рефлекс, от которого уже непросто избавиться. Ничего сложного в методе не было: главная трудность состояла в том, как объяснить его Оксане. Наконец, доктор счел, что она готова.

— Вам нужно преодолеть чувство стыда, — строго сказал Штерн. — Ваше с супругом счастье зависит только от вас. Полностью от вас.

Оксана взволнованно кивала.

— Когда в следующий раз у него появится эрекция, не ждите сами, пока он что-то предпримет, нежно возьмите его член в руку и введите его к себе во влагалище.

Лицо Оксаны залилось краской. Она не могла поверить своим ушам. Ей не приходилось даже произносить подобные слова вслух, а тут их говорит уважаемый человек, медицинский работник. Ситуация почти невообразимая! Видя замешательство на лице Оксаны, доктор утвердительно кивнул, давая ей понять: его рекомендация — не шутка. Несмотря на стыд и смущение, Оксана доверилась доктору. И, как оказалось, не зря.

Согласно книге Штерна, его терапевтический подход оказался очень успешным: через несколько дней Рейдисов ворвался к нему в кабинет и, даже не заметив другого пациента, принялся обнимать доктора и чуть не упал перед ним на колени.

В 1968 году к Штерну пришел еще один пациент с интересной проблемой — сельский почтальон Денис Логинов. По сути, никаких сексуальных проблем у Логинова не было, его беспокоил другой вопрос. Он рассказал, что в одной из порнографических публикаций, распространявшихся в самиздате, он узнал об оральном сексе.

— Сказать по правде, доктор, я всегда хотел попробовать, но очень боялся оскорбить свою жену таким предложением, — признался пациент. — Но в этом журнале говорилось, что и я могу удовлетворить свою жену, понимаете?

Доктор понимающе кивнул.

— И вот, когда я решился сделать это с ней, то… как бы вам сказать…

Было видно, что мужчине было сложно говорить, но наконец он смог пояснить, в чем дело: когда Денис попытался сделать жене куннилингус, запах влагалища показался ему настолько неприятным, что мужчина потерял всякую способность к сексу с ней. Опыт травмировал его и привел к сексуальным проблемам. Штерну удалось помочь пациенту и в этом случае.

С пациентками Штерну бывало еще сложнее. К нему часто приходили жены алкоголиков: их мужья часто занимались с ними сексом будучи пьяными, и, конечно, во время такого соития женщины никакого удовольствия не получали.

Еще одной проблемой была «фригидность»[113], доходящая до аноргазмии, — но с этими случаями доктору приходилось сталкиваться не так часто, просто потому что многие советские женщины скептически относились к самой идее оргазма и удовольствия от секса. Сексуальная жизнь советских людей проходила в условиях информационного вакуума, и женщинам, никогда не испытывающим оргазм, в отличие от мужчин, столкнувшихся с импотенцией, зачастую неоткуда было узнать о возможной проблеме со здоровьем (или партнером). Показательный разговор состоялся у Штерна с одной из пациенток.

— Как это, как это называется, доктор? — иронично спрашивала она. — Все мои друзья говорят, что это очень хорошая вещь, но я на самом деле не особо понимаю, о чем они говорят. Для меня, если честно, половой акт с супругом — это работа, и не самая приятная. Я просто смотрю на потолок и жду, пока он закончит. У меня, наверное, был десяток любовников, но все одно и то же. Мой друг сказал мне, что если я закрою глаза и начну стонать, то я смогу достичь… как его там? Оргазм! Ну я попробовала. Я закрыла глаза и стонала, как ошалелая, и ничего!

Тут она рассмеялась.

Штерну не удалось помочь этой женщине. Во-первых, скептическое отношение к проблеме не дало ему возможности установить терапевтический контакт. А во-вторых, Штерн и сам очень слабо представлял, что делать в таких случаях. Если проблема мужской импотенции еще получала хоть какое-то внимание в советских научных журналах, то вопрос низкого сексуального влечения у женщин оставался вовсе не исследованным.

Несмотря на то что советская сексология развивалась на протяжении 1960-х и 1970-х годов, прогресс шел очень медленно по сравнению с такими странами как Чехословакия и ГДР, не говоря уже о США, Франции, Швеции и других западных странах. С 1930-х годов в СССР не существовало исследований на тему интимной жизни, проблема секспросвета замалчивалась, о сексе как таковом не говорили. В результате выросли по крайней мере два поколения советских людей, которые боялись и стыдились даже поднимать эту тему. К ним относились и советские чиновники брежневского времени, выросшие при Сталине. Они, может, и понимали важность сексологии, но в силу своего воспитания приучали и новые поколения к пуританскому, стыдливому отношению к сексу.

Однако именно в 1960-е — 1970-е лед тронулся: благодаря усилиям научного сообщества в Москве, Ленинграде, а позже и в других крупных городах появились врачи-сексологи. Конечно, этих специалистов не хватало для того, чтобы помочь всем советским гражданам, кто в этом нуждался, к тому же врачам приходилось сталкиваться с недоверием и невежеством отдельных пациентов. И все-таки эти энтузиасты помогали людям, делая их жизнь чуть легче и счастливее, а параллельно двигали вперед науку, организуя семинары и конференции. Так на стыке хрущевской оттепели и брежневского застоя, несмотря на все препятствия, постепенно формировалась отечественная школа сексологии, а вместе с ней зарождалась и культура открытого разговора о сексе.

Глава 9

Жизнь и будни советской секс-работницы[114]. Середина 1960-х — 1970-e

Соня крутит динамо

Москва, самый конец 1960-х. Лейтенант милиции Вячеслав Пантюхов — грузный мужчина с длинными усами — рассчитывал спокойно провести дежурство, но около полуночи в отделение поступил вызов. Звонила жительница многоквартирного дома на улице Плющиха. Последующая история описана Марком Поповским в уже неоднократно цитированной выше книге «Третий лишний: она, она и советский режим»[115].

— Тут иностранец кричит и пытается ворваться в квартиру соседа! — жаловалась женщина. — Приезжайте скорее!

В 00:50 Пантюхов и два других милиционера прибыли на спецмашине к указанному дому. Где именно произошла нештатная ситуация, было понятно сразу: уже подъезжая к дому, Пантюхов увидел группу жильцов, столпившихся на тротуаре возле подъезда. Двое мужчин держали нарушителя за руки и за ворот пиджака.

Исходя из цвета кожи иностранца, Пантюхов сразу предположил, что нарушитель — студент Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Вуз носил фамилию первого премьер-министра Демократической Республики Конго, символа африканского освободительного движения от колониального гнета.

— Тут девочка! Девочка! Там! — иностранец пытался вырваться и снова рвануть в сторону подъезда.

— Что у вас тут? — осведомился Пантюхов, приподняв фуражку.

— Да вот, иностранец!

— Вижу, что иностранец. Что тут у вас произошло?

— Да я живу тут на первом этаже, — взволнованно объяснил мужчина, стоящий у подъезда. — Уже спать лег, слышу стук в дверь. На вопрос, кто там, — какой-то невнятный ответ. Подумал, дверью ошиблись. Но стучать продолжали. Тогда я открыл дверь, а там на пороге этот тип, пытается меня оттолкнуть и вломиться в квартиру. Ну я, значит, оказал сопротивление. И еще он орал как ненормальный: «Девочка! Девочка!» А у меня дочь комсомольского возраста! Я его начал палкой от веника прогонять, а он прорвался в квартиру и орет… Соседи услышали крики, позвонили в милицию — вот так вот, товарищ лейтенант!

— Понятно, — устало сказал Пантюхов. Затем он повернулся к иностранцу, который при милиционерах вроде бы успокоился и перестал вырываться.

— Ну а вы, гражданин, зачем порядок нарушаете?

— Я — нет! Это девочка!

— Какая девочка? — нахмурился Пантюхов.

— Я… В центре, там!

Говорил по-русски парень плохо, но смог объяснить, что он действительно учится в Университете дружбы народов и зовут его Али. Как мог он постарался рассказать милиционерам, что произошло. А произошло вот что: в тот день он возвращался из центра города на такси и, увидев голосующую девушку, попросил таксиста остановиться. Девушка, представившаяся Соней, показалась симпатичной и приятной в общении, настолько, что даже пригласила его в гости. Правда, к удивлению Али, она попросила за встречу деньги — но студента это не смутило, он согласился заплатить вперед. Машина свернула в небольшой сквер и остановилась у пятиэтажного дома.

— Подожди меня здесь… — сказала Соня, готовясь выходить из машины. Ее взгляд пал на бутылку, которую Али сжимал в руках. — А это у тебя что — коньяк?

— Да, коньяк.

— Давай-ка его сюда, — сказала Соня. — Я все приготовлю, разолью дома. Выпьем, повеселимся, — Соня игриво подмигнула. — Вот, посмотри сюда!

Соня указала пальцем на темное окно на первом этаже.

— Я тут живу. Сейчас пойду туда, и когда ты увидишь, что я включила свет, приходи, понял? Окно, свет, приходи ко мне. — Соня активно жестикулировала, и Али вроде бы даже начинал понимать, что незнакомка хотела ему сказать.

— Коньяк-то давай!

Соня поцеловала Али в щеку, выскочила из машины и скрылась в темноте подъезда.

Прошло пять минут, десять. Окно оставалось темным.

— Ну что сидишь-то? — нетерпеливо проворчал таксист, глядя на иностранца в зеркало заднего вида.

— Жду. Свет. Видишь? — Али нервничал. Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Свет так и не загорелся.

— Давай-ка расплачивайся и выходи. Мне еще работать надо.

— Нет, еще ждать, — пытался объяснить Али.

— Нет уж, плати и выходи.

Али отдал деньги и вышел из машины. Свет в окне по-прежнему не горел, нигде не было видно и Сони, хотя прошло уже около получаса. Али волновался — в конце концов, он отдал незнакомке деньги и дорогую бутылку коньяка. Может, там лампочка перегорела и она его уже ждет? Его охватило нетерпение: он предвкушал предстоящую встречу. Соня была очень красивой, и этот поцелуй… Не в силах больше ждать, Али вошел в подъезд.

Студент постучался в предполагаемую квартиру Сони на первом этаже. Ответа не последовало. Тогда он постучался сильнее. Нет ответа. Он постучал еще раз.

— Кто там? — раздался за дверью раздраженный мужской голос.

В груди Али что-то перевернулось. Что-то было явно не так. Похоже, Соня его обманула. Ну и ладно, ему уже не нужны были никакие развлечения, теперь он просто хотел вернуть деньги и коньяк.

— Девочка, — пробормотал Али нерешительно.

— Чего? — голос за дверью звучал напряженнее.

— Девочка! — Али забарабанил в дверь.

Наконец, дверь распахнулась. На пороге стоял небольшого роста мужчина в белой майке, сжимавший в руках деревянную палку.

— Какая тебе еще девочка! Пошел вон отсюда! — рычал он, замахиваясь палкой.

Али продолжал бессвязно повторять «девочка», от чего мужчина на пороге только больше злился. Мужчина больно стукнул Али палкой, что его, конечно, разозлило — он оттолкнул мужчину и ворвался в квартиру, рассчитывая обнаружить там Соню. Со второго этажа послышались возгласы взволнованных соседей, которые уже успели вызвать милицию. Али, поняв, что никакой Сони в квартире нет, выскочил на улицу, где его и схватили.

Конечно, свою историю Али рассказал без упоминания про поцелуй, нетерпеливого таксиста и палку, его рассказ включал самое важное: девушка забрала деньги и ушла в подъезд. Пантюхова ситуация нисколько не удивила. «Снова проститутка провела доверчивого иностранца», — подумал лейтенант. Советская пропаганда гордилась тем, что в Советском Союзе проституция «искоренена», пресса об этом явлении молчала, но Пантюхов знал, что секс-работницы в СССР, конечно, были. В особенности в Москве, куда они съезжались со всех уголков Союза на заработки.

То, что «Соня» (Пантюхову было ясно, что имя не настоящее) сделала с Али, называлось «крутить динамо» — взять с клиента плату вперед, а потом ускользнуть. Иногда секс-работницы оставляли своих клиентов во время ужина, другие просили подождать на улице и заходили в магазин или другое помещение, а затем скрывались, используя другие выходы. Советские мужчины сразу бы догадались, что их обманули, но наивные иностранцы вроде Али иногда даже не понимали, в чем подвох[116].

— Девочка, говоришь… — повторил Пантюхов, глядя на растерянного Али. — Она в этот подъезд зашла?

Али энергично закивал.

— Ну пойдем, не испарилась же она, — устало сказал лейтенант.

Пантюхов, Али и два других милиционера вошли в подъезд. Ни черного хода, ни какого-то другого пути к бегству в доме не было — «Соня» тут просчиталась. Ее без труда нашли через минуту: она смирно сидела на ступеньках верхнего этажа у лесенки, ведущей к наглухо заколоченному чердаку.

— Так-так, гражданка, проституцией занимаетесь, значит? Деньги вымогаете? — Пантюхов протянул руку девушке, чтобы помочь подняться.

— Какие деньги? — «Соня» попыталась изобразить возмущение. — Он сам приставал ко мне, а я просто от него убежала.

— А это у вас что?

— Это? — Взгляд девушки упал на стоявшую тут же на ступеньках бутылку коньяка.

— Все понятно, — так и не услышав ответа, сказал Пантюхов. — Паспорт с собой? Проследуйте со мной, гражданка.

Уже на улице Пантюхов вернул Али бутылку и деньги, и тот отправился восвояси. А вот приключения задержанной только начинались. Изучив паспорт девушки, Пантюхов обнаружил, что ей нет даже восемнадцати. Зовут на самом деле Татьяной. Прописка — Суздаль, Владимирская область. Разрешения проживать в столице нет.

— Родственники в Москве есть? — стандартный в таких случаях вопрос.

— Родственники? — растерянно переспросила девушка.

— Ну, если нет родственников, то повезем тебя в больницу, для осмотра на наличие венерических заболеваний, а дальше в суд, — хладнокровно объяснил Пантюхов.

— Суд? — Татьяна явно не на шутку испугалась, такое в ее планы точно не входило. Задержанным за проживание в Москве без прописки и без родственников первые два раза суд назначал административные взыскания, после этого следовал либо штраф в сто рублей, либо год исправительных работ или тюремного заключения.

— У меня есть дядя!

— Дядя? Точно? — с подозрением посмотрел на нее Пантюхов.

Девушка уверенно кивнула.

— Ну, говори адрес.

В два часа ночи в квартире доктора социологических наук Василия К. раздался громкий стук. С трудом поднявшись, он поплелся к входной двери. Как только он открыл, в объятия ему кинулась та самая Татьяна, которую Пантюхов задержал часом ранее в доме на Плющихе.

— Дядя, дорогой дядя Вася! — Татьяна начала крепко обнимать Василия, который не совсем понимал, что вообще происходит. Никаких племянниц у него не было. Но с Татьяной он действительно был знаком.

За Татьяной стоял лейтенант Пантюхов. Понимая, что «племянница» попала в неприятности — нетрудно было догадаться, в какие именно, — Василий не стал опровергать родство. Дядя так дядя.

С Татьяной Василий познакомился за несколько месяцев до описываемых событий, когда сидел на скамейке в центре Москвы — в сквере у Никитских ворот — и читал книжку. «Простите, не подскажете, как пройти к Казанскому вокзалу?» — услышал он. Подняв глаза от книги, Василий увидел молодую девушку в белом платье. Через пятнадцать минут знакомства с чрезмерно общительной девушкой Василий уже знал о ее жизни все. Отца у семнадцатилетней Тани не было, мать работала уборщицей, получала гроши. Сама она несколько дней назад приехала из Суздаля.

У Тани был молодой человек из соседнего Владимира: двадцатилетний парень работал на аэродроме техником. Таня очень хотела за него замуж: влюбилась без памяти, к тому же в Суздале техник с аэродрома считался человеком блестящей карьеры. Но не тут-то было. Из-за бедности Тане замужество не светило; не хватало недвижимости и финансовой обеспеченности. Не хватало даже на какие-нибудь приличные туфли и вечернее платье — а без такой атрибутики завоевать сердце молодого парня с аэродрома, да еще так, чтобы позвал замуж, было очень сложно: конкуренция зашкаливала. Кто-то дал Тане совет: съездить в Москву «подзаработать на сезон» — с мая по сентябрь.

— Я вот приехала три дня назад… Уже начала, — рассказывала она Василию. — Заработаю и осенью замуж пойду. Вот только вот чемодан мне негде оставить… Он у меня в камере хранения там, на вокзале. Да и помыться негде.

Хоть проституцию Василий и не одобрял, ему стало по-отцовски жаль девушку. Он жил один и помочь Тане ему было несложно.

— Ну, можешь у меня оставить чемодан… Проблем-то, — сказал он, поправив очки.

— Правда? — она тут же бросилась ему в объятия. Василий даже не ожидал такой реакции.

У них сложились теплые дружеские отношения: Татьяна приходила раз в неделю принять ванную. Василий угощал ее чаем, а она оживленно рассказывала о своей «профессиональной деятельности». Иногда Василий смеялся, а иногда и ужасался тому, через что Татьяне приходилось пройти. Пару раз, когда она пыталась «крутить динамо», ее били — в те дни она появлялась в квартире Василия с подбитым глазом и в порванной кофточке. И все-таки она сохраняла оптимизм. Постепенно у Татьяны стали увеличиваться заработки, она даже смогла снять квартиру и однажды, поблагодарив Василия, забрала свой чемодан. А теперь вот объявилась вновь, в сопровождении милиционера.

— Вынужден сделать вам строгое предупреждение по поводу вашей племянницы! — отчеканил Пантюхов. — Следите за ней, и пусть не шарахается по Москве с кем попало в ночное время.

— Да, конечно, я все ей объясню. Дома у меня сидеть будет, — подыграл Василий и сурово взглянул на «племянницу», которая тут же притворилась кроткой овечкой.

Милиционеры ушли, Татьяна осталась у Василия.

— Вот видишь, до чего твоя профессия тебя довела! — упрекал ее он на кухне.

— Да ничего страшного, дядя Вася! — легкомысленно отвечала девушка, приходя в чувство. Несмотря на рискованный инцидент со студентом-иностранцем, заниматься секс-работой Татьяна продолжила.

В сентябре того же года Василий случайно встретил Татьяну в сквере, где они познакомились. В этот раз она была роскошно одета, на запястье блестели новенькие часы.

— Дядя Вася! — бросилась она к нему в объятия. — Я столько денег заработала этим летом! Чистыми тысяча восемьсот рублей![117] Теперь свадьбе точно быть!

Василий неодобрительно покачал головой и обнял Татьяну по-отцовски. Довольная девушка уехала в Суздаль, о дальнейшей ее судьбе ничего не известно[118].

Ситуация с проституцией в СССР оставалась парадоксальной вплоть до 1980-х годов: само явление было достаточно распространено, но советское руководство и официальная пропаганда последовательно отрицали его существование. Ведь классики марксизма-ленинизма утверждали, что продажа собственного тела ради выживания возможна только в условиях буржуазных отношений. Это значило, что при социализме проституция невозможна[119].

Советская власть против секс-работниц

Чтобы воплотить в жизнь марксистскую догму о «продаже тела ради выживания», в конце 1920-х годов сталинское руководство начало радикальную борьбу с секс-работницами. С 29 июля 1929 года в СССР начало действовать постановление «О мерах по борьбе с проституцией»; агенты НКВД начали отлавливать в советских городах женщин, подозреваемых в проституции. Обвиненные в предоставлении секс-услуг проходили через особую исправительную систему: трудовые колонии и производственные мастерские[120]. А с 1939 года предусматривалось наказание в виде лишения свободы сроком на девять лет за организацию «притонов разврата»[121], из-за чего секс-индустрия ушла в глубокое подполье.

Проституция с той поры официально признавалась одной из болезней исключительно капиталистического общества, с пережитками которого было покончено. Большая советская энциклопедия — ключевой источник знаний, одобренный властями, — утверждала: проституция окончательно ликвидирована, потому что советское государство искоренило все причины, питавшие ее.

Такой позиции, по крайней мере публично, придерживались все советские официальные лица — начиная от кремлевских чиновников и заканчивая обычными милиционерами. Летним вечером 1973 года Марк Поповский заметил, как сотрудники правопорядка затаскивали в автофургон молодых девушек.

— Проституток вывозите? — поинтересовался Поповский у милиционера, который показался ему главным.

В ответ представитель власти со всей серьезностью заявил:

— У нас в стране проституток нет, гражданин. А эти… — милиционер кивнул в сторону девушек. — Эти — просто бляди. Вымоют пол в милиции — отпустим[122].

Вот таким образом проституция не существовала в советском обществе в рамках официальной идеологии. Более того, в уголовном кодексе отсутствовала соответствующая статья: если проституцию искоренили, значит, сажать за нее некого. Поэтому, когда милиция задерживала секс-работниц, формально обвинить их было не в чем: советская власть считала их «женщинами легкого поведения» и развратницами, но состава преступления в их действиях не было.

На самом деле все прекрасно понимали, что проституция в Советском Союзе еще как есть, а официальные формулировки об искоренении — не более чем пропаганда. Чтобы разрешить такой парадокс, правоохранители использовали другие методы давления на секс-работниц. Тех, у кого не было официального трудоустройства, обвиняли в тунеядстве, а женщин, приехавших «на заработки» из другого региона (как суздальчанка Татьяна в Москву), — в отсутствии прописки. Любой гражданин СССР должен был жить по прописке и иметь профессию. Соответственно, те, кто не выполнял эти условия, подвергались преследованиям (как, например, поэт Иосиф Бродский, которого в 1964 году судили за тунеядство) — и секс-работницы не были исключением.

На протяжении всего существования СССР милиция как могла боролась с секс-индустрией, и в отсутствие соответствующих законов сотрудникам органов приходилось идти на ухищрения. Так, еще в сентябре 1956 года ленинградские милиционеры получали прямые инструкции от своих начальников о том, как правильно идентифицировать женщин, занимающихся проституцией, как с ними обращаться и под каким предлогом наказывать. Если у подозреваемой не было постоянного места жительства, ее нужно было привлечь к ответственности за бродяжничество. Если женщина нарушала общественный порядок (например, оскорбляла граждан или сотрудников милиции), ее полагалось привлекать за хулиганство или неподчинение органам правопорядка. Если были основания считать, что она заразила кого-то сифилисом или гонореей, ей могли вменить распространение венерических заболеваний, за что в СССР было предусмотрено уголовное наказание. Иногородних без документов вообще выдворяли прочь из города за нарушение паспортного режима. При этом милиции не нужно было доказывать причастность подозреваемой женщины к секс-работе, поэтому стоило женщине попасть под подозрение, как ей уже грозили серьезные проблемы[123].

Поповский рассказывает, что с 1965 по 1970 год в Москве шли закрытые судебные процессы, обвиняемыми на которых были содержательницы «притонов разврата» (интересно, что, в отличие от секс-работы как таковой, организация таких притонов была криминализована). Свидетельницами выступали несколько сотен юных девушек, которые занимались проституцией. Следствие обещало свидетельницам иммунитет от любых преследований взамен на показания против содержательниц притона[124]. На одном из таких процессов шестнадцатилетняя девушка Нина свидетельствовала против хозяйки притона, но вступила с судом в спор о морали.

— Не стыдно ли вам заниматься такими делами?! — воскликнул судья Миронов.

— Нет, не стыдно, — твердо отвечала девушка. — Вы знаете сами: у меня отца нет, мать постоянно болеет. Где я могу заработать? На заводе? Но мне как несовершеннолетней полагается работать шесть часов в день и получать сорок рублей в месяц. Я работала полный день и получала в месяц шестьдесят. А там я зарабатывала те же шестьдесят рублей за два дня и была сыта, одета, обута. Так чего же мне стесняться?[125]

С точки зрения властей поводов для стеснения было достаточно. Правовед Алексей Игнатов в 1966 году называл проституцию «аморальным явлением», обязательно сопряженным с другими преступлениями: изнасилованием, совращением несовершеннолетних, хулиганством и изготовлением порнографии[126]. Проституцию считали мостиком в мир порока и преступности, а также частью устаревших социально-экономических отношений, с которыми необходимо бороться. Правда, борьба шла несколько лицемерно: признать, что проституция в СССР существует, советская власть никак не могла.

При этом власти также считали проституцию угрозой для репутации страны на международной арене, поддержание которой считалось важным делом для идеологической и культурной борьбы с Западом. Соответственно, если иностранцы приезжали в СССР, необходимо было сделать все, чтобы секс-работницы не попадались им на глаза.

Связи секс-работниц с иностранцами особенно сильно раздражали власти, так как способствовали свободному курсированию иностранной валюты. Советская власть стремилась сохранять монополию на валютно-денежные операции, жестоко карая подпольный обмен валюты. С 1 июля 1961 года за спекуляцию иностранной валютой полагалась смертная казнь — правда, речь шла об «особо крупных размерах», так что обычных девушек, получивших деньги от клиента, вряд ли могла ждать такая суровая кара.

В 1971 году власти Латвийской ССР, одной из самых «туристических» республик страны, куда приезжали как советские, так и иностранные туристы, решили сделать все возможное, чтобы ограничить там деятельность секс-работниц. На всех главных подъездах к Риге, а также на железнодорожных и автовокзалах установили постоянные патрули милиции — власти считали, что именно в этих местах секс-работницы собирались чаще всего.

Латвийское МВД даже создало специальную базу фотографий женщин, подозреваемых в проституции, к которой имели доступ все республиканские отделы милиции[127]. Шли облавы на подпольные притоны, причем милиция приглашала на эти «мероприятия» врачей, чтобы те могли прямо на месте провести медицинское обследование и направить женщин с венерическими заболеваниями на принудительное лечение. Если же выяснялось, что кто-то из этих женщин заразил клиента, их передавали в милицию для возбуждения уголовного дела.

Естественно, секс-работницы делали все, чтобы не попасться на глаза милиции. В Ленинграде и Риге, например, многие из них, чтобы скрыться от внимания милиции и дружинников, встречались с клиентами в укромных парках, на темных лестничных площадках, во дворах тихих многоквартирных домов. Им часто помогали водители государственных такси: за небольшой гонорар доставляли их до мест встреч, а то и просто сдавали задние места своих автомобилей для секса с клиентами, пока машина едет по городу или пригороду. Такое сотрудничество было особенно распространено в конце 1950-х и начале 1960-х. Ленинградские власти попытались положить конец такой практике, приравняв такое содействие деятельности секс-работниц к сутенерству, уголовно наказуемому деянию. Но это никак не повлияло на ситуацию.

Из-за борьбы с проституцией страдали и простые граждане. В одной из новелл запрещенного к показу в СССР фильма Михаила Калика «Любить…» влюбленная пара гуляет всю ночь по Москве в поисках уединения, получив отказ во всех гостиницах — как раз из-за негласного запрета на предоставление номеров неженатым парам. Фактически заняться сексом влюбленным, не располагавшим пустой квартирой или комнатой, было негде. Проституция становится видимой

Открыто о проституции в советской прессе заговорили уже во времена перестройки, то есть с середины 1980-х. Показательно название заметки, вышедшей в «Вечерней Москве» в январе 1990 года: «О проституции — без утайки»[128]. Автор пересказывал содержание брифинга в МВД СССР, сопроводив его комментарием:

Еще несколько лет назад говорить на эту тему было не принято. Между тем проституция существовала и представляла серьезную общественную опасность. Расширяющаяся гласность привлекла внимание к проблеме оздоровления нравственности и борьбы с развратом.

В последние годы советская власть все-таки признала существование проституции в СССР. На брифинге официальные лица констатировали, что «чуждое природе нашего общества явление» в стране процветает, особенно в курортных зонах и портовых городах и в летний сезон. Секс-работа шла в гостиницах, ресторанах, барах, в частности в тех, где можно было встретить иностранцев. В 1989-м в Москве задержали с поличным и арестовали распорядителя гостиницы «Интурист», за взятки пропускавшего «женщин легкого поведения» на вверенную ему территорию.

Период перестройки и гласности в целом стал временем, когда о многих проблемах заговорили с невиданной прежде откровенностью, подробно объясняя их причины и нюансы. Коснулось это и проституции. Рассказывая советским гражданам об этом феномене, корреспондент комсомольского журнала «Молодой коммунист» Леонид Жуховицкий делил советских секс-работниц на четыре основных типа.

Первый тип — «интерпроститутки» (после выхода повести Владимира Кунина «Интердевочка» в 1988 году и экранизации Петра Тодоровского в 1989-м стал популярен вынесенный в заглавие эвфемизм). Такие секс-работницы занимались только иностранцами: «Не полиглотки, но кое-как объясниться могут, порой на нескольких языках. Клиентов ищут в гостиницах, но работают, как правило, на дому, снимая квартиры, — в номерах хлопотно, опасно и заметно. Экспортное исполнение влечет за собой повышенную оплату — выражаясь артистически, концертная ставка этих дам до ста рублей. Или до тридцати долларов. Взяли бы и больше — да кто ж им даст? Иностранец нынче тоже не дурак, имеет выбор и знает, что почем. Месячный заработок интерпроститутки порядка четырехсот-пятисот рублей. Почему же так мало? Да потому, что иностранцы к ним в очереди не стоят. Вот придет раз в неделю белоснежный лайнер с туристами — тогда есть шанс… Даже среди валютных проституток миллионерш нет. Самая благополучная из замеченных в Риге имеет двухкомнатную квартиру и видеомагнитофон. Квартира досталась от матери, „видик“ приобретен на свои. Ни машин, ни дач, ни прочих роскошеств, которые им приписывает молва»[129].

Второй тип секс-работниц, по Жуховицкому, — «совпроститутки», которые обслуживают только соотечественников, но «не из-за патриотизма, а ввиду малой эрудиции». Женщины, принадлежащие к этой группе, предпочитали «моряков из загранки, северян в отпуске и офицеров в командировке. Ставки значительно ниже, зато клиентура обширнейшая. Увы, не брезгуют и прямой уголовщиной, вполне могут обшарить карманы подвыпившего клиента. Их охотничьи угодья — рестораны попроще, где нередко приходится самим платить за свой ужин. Заработки от уровня молодого специалиста до кандидата наук — тут уж как повезет».

Третий тип секс-работниц — «дальнобойщицы», сопровождавшие шоферов, перевозящих грузы. Их работу Жуховицкий описывал так:

В кабинах огромных рефрижераторов, мощных панелевозов и скромных грузчиков они покрывают порой огромные расстояния, переходя с трассы на трассу, с «плеча» на «плечо», из машины в машину, от мужчины к мужчине. Шоферы люди не бедные, но шальных денег у них нет <…> Живут как в командировке — кров оплачен, харчи оплачены, разве что дома зарплата не идет. Бывают и премиальные — кто даст на колготки, кто купит платьице, кто заменит туфли, разбитые о камни пяти климатических зон и семи часовых поясов <…> Где же вербуются эти странствующие подмастерья?.. Их в основном поставляет провинция, деревни, поселки, маленькие городки. Шумно и глупо распылив возраст первой любви, растеряв до зернышка то, что когда-то именовалось репутацией, до крайнего рубежа обострив отношения с родными и близкими, недавние выпускницы средних школ устремляют глаза на шоссе местного, республиканского, а еще лучше союзного значения. Романтика дальних дорог! Сладкая возможность и мир посмотреть, и себя показать, благо пока еще есть что показывать!

Наконец, последняя группа секс-работниц — бездомные, находившиеся на самой низкой ступени иерархии. Эти женщины «заполняют камеры приемника-распределителя. Неимущие по всем параметрам. Ничего нет — ни заработков, ни надежд, ни дома, ни прошлого (забыто, растеряно), ни родных, ни профессии, ибо даже в качестве проституток они никому не нужны. Впрочем, изредка по этой линии что-то все же перепадает — котлета в столовой и флакон одеколона подешевле…»

Жуховицкий признаёт, что многие советские женщины начинали заниматься проституцией не от хорошей жизни. Так, например, он пишет о девушке Марине, которая выросла на Урале, в трудовой семье, где у родителей было высшее образование и большие ожидания по поводу дочери. Воспитывалась Марина в строгости, что с детства подогревало в ней желание уехать как можно дальше от родителей.

Выбор Марины пал на Ригу, туда она и отправилась поступать в вуз — но, увы, не поступила. Возвращаться домой она не стала: в Риге ей понравилось. Чтобы избавиться от финансового контроля со стороны родителей, Марина начала заниматься проституцией. В дальнейшем, уже в участке милиции, Марина рассказала в присутствии корреспондента «Молодого коммуниста»:

Находилась в Юрмале в ресторане «Лидо» и других. Вступала в половые связи только с женатыми мужчинами (так мне посоветовали), они мне платили посещением ресторана и другими видами услуг (билет в театр, на хороший концерт). Вступала в половые связи только с мужчинами, которые имели хорошие связи и деньги. Я сама ни за что не платила. Деньги, которые мне высылала мама, были маленькие, и на них в ресторан не сходишь (всего 100 рублей). До приезда в Ригу я была девушка, стала женщиной сразу после приезда в этот город. С этого все и началось. Я поняла, что половыми связями можно себя обеспечить не работая, и занялась этим. Родители об этом ничего не знают…

Рассуждая, почему в советском обществе продолжает существовать проституция, Леонид Жуховицкий признавал, что проблема двухчастная: помимо нужды молодых женщин в деньгах, в советском обществе, как и любом другом, был спрос на секс-услуги со стороны мужчин. Но каких мужчин?

Стереотипное мышление услужливо рисует привычные образы сытых, богатых, наглых прожигателей жизни. Но первый же практический вопрос буквально ставит в тупик: а зачем им платить? Зачем тратить деньги на то, что при нынешних весьма вольных нравах так охотно и щедро дается даром? Нелегко, очень нелегко представить уважающего себя мужчину, который, томясь пусть даже временным одиночеством, сует в карман бумажник и отправляется на специфический рынок… Слишком уж много минусов в этой коммерческой акции. Во-первых, противно. Во-вторых, унизительно — неужели бесплатно на тебя никто и не взглянет? В-третьих, стыдно: вдруг кто из знакомых засечет за покупкой столь непрестижного товара. В-четвертых, опасно: случайное знакомство с купленной женщиной сплошь и рядом приводит к неслучайному знакомству с венерологом, а в последнее время над платной койкой словно бы висит уж вовсе страшное — беспощадный топор СПИДа.

Журналист приходил к выводу, что платная любовь — удел закомплексованных, невезучих и убогих мужчин, неспособных найти себе хотя бы временную пару. Рассуждая, стоит ли принять проституцию как явление и относиться к нему с пониманием, Жуховицкий писал:

Так что же делать — принять проституцию как неизбежное зло, поставить под врачебный контроль, обложить налогом в качестве индивидуальной трудовой деятельности, словом, облагородить и легализовать? Такие идеи носятся в воздухе и даже проникают в печать… Лично я с этой мыслью согласиться не могу. Причем по причине не столько практической, сколько… просто, как говорится, душа не принимает. Если еще и любовь превратится в товар… Платный поцелуй, корыстное прикосновение — нет, только не это!

Проблема лежала не только в плоскости морали. Проституция была тесно связана с проблемой распространения венерических болезней, а также ВИЧ, который проник в СССР как раз во время перестройки. Корреспондент «Молодого коммуниста» считал, что чтение моралей вряд ли здесь поможет, и уповал на информированность и откровенный разговор о проблеме — то, чего не хватало обществу на протяжении большей части советского периода:

Как убедить сегодняшнюю девятиклассницу от послезавтрашнего принудительного анализа на сифилис и СПИД? Что противопоставить расчетливому разврату? В мораль, точнее ее действенность, не верю, потому что нынешние девочки сами в нее не верят <…> В последние годы много надежд на половое воспитание. Я эти упования разделяю лишь частично <…> Сегодня, думаю, лучшее, что мы можем сделать, — это сказать о проституции правду. Можно с гневом, можно и без гнева — но пусть информация будет точной и полной. Пусть наша девятиклассница знает о древней профессии все: и про ресторанный столик с двадцатью пятью долларами за ночную услугу, и про нары в милицейском приемнике с двадцатью семью копейками в кармане…

И все же ни откровенный разговор на страницах советских газет о проблеме проституции, ни тревожные сообщения о СПИДе в перестроечной прессе не могли серьезно повлиять на существование проституции в СССР. В условиях позднесоветской разрухи и постсоветского хаоса секс-индустрия сохранила свою популярность.

Глава 10

Советский Альфред Кинси: сенсационное исследование сексуальной жизни казахстанских рабочих, о котором никто не узнал. 1968

Скандальная диссертация

— Сергей, я думаю, эта тема совершенно недиссертабельна, — серьезно сказал Игорь Кон, преподаватель Ленинградского университета, Сергею Голоду, одному из самых перспективных своих студентов. Значительно позже Кон опишет этот эпизод в своей англоязычной книге «Сексуальная революция в России».

В отличие от многих своих коллег, таких же молодых ученых-социологов, Голод интересовался темами, которые в СССР были табуированы. К ним относилась и половая жизнь советских людей. Голод понимал важность этой темы для общества и знал, что в стране нет фундаментальных сексологических работ. Между тем сенсационные научные исследования сексуального поведения американцев, которые провел ученый Альфред Кинси (или Кинзи, в СССР иногда ошибочно транскрибировали как «Кинсей») в 1940-х и 1950-х годах, пробудили в нем нешуточный научный интерес к теме. Две монографии, «Сексуальное поведение самца человека» и «Сексуальное поведение самки человека», всколыхнули все научное сообщество США, тогда еще достаточно консервативной страны. Проинтервьюировав более пяти тысяч респондентов, доктор Кинси, зоолог из Индианского университета Блумингтона, пришел к принципиально новым выводам о человеческой сексуальности — в частности, он утверждал, что не существует полностью гетеро- и гомосексуальных людей, а также указал на допустимость мастурбации и раннего начала половой жизни. Впрочем, Голода привлекали не столько результаты, сколько сама новизна научной работы Кинси — и теперь, спустя почти двадцать лет после публикации «Сексуального поведения самца человека», молодой ученый хотел провести похожее исследование в СССР.

Конечно, немногие в Советском Союзе слышали про монографии Кинси, опубликованные в США. Голод и сам ознакомился с трудами американского ученого только к концу 1960-х, после того как один из его коллег завез обе книги в СССР практически контрабандным путем, а другой ученый перевел их с английского на русский. Исследование и выводы Кинси глубоко поразили Голода, и он обратился к Игорю Кону с предложением провести похожую работу на советском материале, опросив респондентов об их интимной жизни. Оформить исследование Голод предлагал в качестве диссертации и просил Кона стать его научным руководителем.

В отличие от Голода, молодого и горящего идеей студента, более опытный Кон прекрасно понимал, какие проблемы у них могут возникнуть из-за такой диссертации. Даже попытка разговора на подобную тему — не на улице, не за закрытыми дверьми, а в научном сообществе — была опасной и могла погубить карьеру как Голода, так и самого Кона. Игорь Кон не меньше, чем Голод, верил, что советское общество остро нуждается в сексуальном просвещении и подобных исследованиях. Но понимал: несмотря на оттепель, партийные начальники, многие из которых получили свое «половое воспитание» в сталинское время, будут категорически против такой идеи. С другой стороны, поучаствовать в работе, которая может оказаться прорывом для советской науки, конечно, хотелось.

— Я всё прекрасно понимаю, но я всё же считаю, что нам следует попробовать, — настаивал Голод, слушая возражения Кона.

После долгих попыток объяснить Голоду все негативные последствия публикации такого исследования Кон скрепя сердце все-таки согласился стать его научным руководителем.

Информацию об интимной жизни советских людей Голод собирался получить с помощью специальных опросников. Над ними Кону и Голоду тоже пришлось долго думать. В США Альфред Кинси действовал как частное лицо и не был обязан ни с кем согласовывать текст опросников, но в СССР для таких исследований требовалось одобрение партийного руководства. Так что ученым пришлось хорошенько подумать, какие вопросы звучали приемлемо для бюрократов, а какие могли показаться неприличными. Многие вопросы пришлось убрать.

— Что это еще такое? — с возмущением воскликнул партработник, которому Голод принес опросники для согласования. — «Сколько у вас было половых партнеров за всю жизнь?» Что это за вопрос такой?! Я вот, например, живу с женой. Один партнер у меня. А сколько еще их должно быть, по-вашему?

— Мы уберем этот вопрос, — покорно ответил Голод, понимая, что довольно бесполезно объяснять собеседнику, что в реальности у многих людей больше чем один сексуальный партнер за всю жизнь. Включая, вероятно, и самого чиновника — Голод, как и многие в Ленинграде, слышал, что он также «жил» со многими балеринами местного театра, а про моногамную любовь к жене лукавил[130].

Помимо сложностей в подготовке опросников, Голода ждали и другие неприятные сюрпризы. Когда опросники были готовы и отправлены респондентам, Голод вдруг понял, что переоценил открытость советских граждан: люди боялись и стеснялись рассказывать даже о самых безобидных аспектах личной жизни. Некоторые и вовсе накинулись на Голода с обвинениями в том, что он извращенец.

Работа над диссертацией затянулась на долгие годы и отняла у Голода вдвое больше времени, чем обычно. А когда в 1969 году проблемная научная работа все же была готова к защите, на кафедре Ленинградского университета, где работал Кон, раздался звонок от одного из партийных начальников.

— Кто посмел писать такие вещи? Кто разрешил?! — негодовал голос в трубке.

Голоду пришлось отложить защиту и существенно переработать свой труд — в частности, убрать все цитаты из работ Александры Коллонтай, а также изменить место защиты диссертации. Кон считал, что лучше будет провести защиту не в Ленинградском университете, а в одном из институтов Академии Наук СССР, где, по его мнению, атмосфера была более либеральной. Но и это не помогло. Перед защитой ЦК Комсомола потребовал диссертацию на рассмотрение, и увиденное комсомольским работникам очень не понравилось.

— Эта диссертация — настоящая идеологическая диверсия против советской молодежи! — заявил первый секретарь Евгений Тяжельников. — Если вы не отмените защиту диссертации, то я буду жаловаться в ЦК Партии!

На самом деле никакой сенсационной или идеологической, а уж тем более подрывной составляющей в диссертации не было. Работа просто подтверждала, что советская молодежь, так же как и молодежь в других странах, занималась сексом до брака и не испытывала по этому поводу угрызений совести. Некоторые социологи и юристы, прочитавшие труд Голода, даже похвалили его. Но в день защиты диссертации было объявлено, что кандидат заболел и поэтому защита не может состояться. Кон и Голод к теме больше не возвращались, а молодому ученому пришлось работать над новой диссертацией, которую он впоследствии успешно защитил.

Шахтеры Темиртау интересуются петтингом

Что касается желания изучать интимную жизнь советских людей, Голоду во многом не повезло. В том числе с географией: свое исследование он пытался провести в Москве и Ленинграде, под самым носом у партийного начальства. Возможно, если бы он предпринял попытку провести подобное исследование в какой-нибудь более отдаленной советской республике, у него бы все получилось.

Например, в далекой от Москвы и Ленинграда Карагандинской области Казахской ССР другой молодой исследователь Илья Попов, также вдохновленный исследованиями Альфреда Кинси, начав в том же 1968 году свое исследование, смог успешно довести его до конца. Научным руководителем Попова выступил известный сексолог Абрам Свядощ. Во вступлении к диссертации Попов объяснял, что проводить такие исследования в СССР необходимо, поскольку «половая жизнь наших современников, в том числе рабочих, остается малоизученной». Чтобы хоть в какой-то степени закрыть этот пробел, Попов и его коллеги провели медико-социологическое исследование среди жителей Темиртау, одного из промышленных городов Карагандинской области Казахстана[131].

Попов совсем не стеснялся своих научных вопросов. Многие из них могли показаться неприемлемыми и неприличными для партийных чиновников того времени, но по какой-то причине они прошли идеологический «фильтр» и были включены в диссертацию. Возможно, по недосмотру со стороны местных бюрократов, а может, Попову удалось их убедить, что такие исследования важны и не несут вреда. Хотя сам список исследуемых тем, который Попов приводил во введении, для того времени выглядел очень смело: в нем нашлось место вопросам о половом развитии до пубертата, поллюциях, мастурбации, интимной жизни до и во время брака.

Респондентами Попова стали мужчины-рабочие из небольшого промышленного городка Темиртау в Казахской ССР — всего пятьсот человек. Подавляющее большинство опрошенных Поповым были выходцами из европейской части Советского Союза и трудились по рабочим специальностям: шоферы, автослесари, кочегары, плотники и даже кузнецы. Возраст респондентов в основном составлял от двадцати до пятидесяти лет.

Понимая, что далеко не все респонденты могли знать значение таких слов, как «петтинг», «поллюция» и даже «мастурбация», Попов начал с того, что провел для рабочих — участников эксперимента специальные лекции, на которых он объяснял, что это такое.

Когда на лекции Попов пытался рассказывать о том, что такое мастурбация, некоторые из присутствующих стыдливо потупили глаза, а другие, посмеиваясь, шептались с соседями. Но стоило Попову начать рассказывать рабочим о петтинге, как он вдруг моментально завладел вниманием аудитории:

— Под петтингом понимаются ласки эротического характера, не заканчивающиеся оргазмом и не сопровождающиеся взаимным генитальным контактом… Надо сказать, что этому вопросу посвящено значительное число зарубежных исследований, но в нашей, отечественной литературе об этом никто никогда не писал.

Попов пытался выбирать выражения для того, чтобы слушатели не могли обвинить его в пропаганде разврата. Но «стучать» никто явно не собирался — по реакциям мужчин он понял, что тема их серьезно заинтересовала. Некоторые даже делали записи в тетрадях.

— По мнению ученых, в особенности американского ученого Кинси, за последние годы молодое поколение людей, хорошо представляя себе значение предбрачного воздержания, широко пользуется таким способом сексуального контакта… Петтингом может считаться целование, глубокие поцелуи, мануальная стимуляция груди, оральная стимуляция женской груди, мануальная и оральная стимуляция мужских гениталий…

Попов поднял глаза от бумаг и осмотрел аудиторию. К его удивлению, большинство респондентов внимательно слушали. Кто-то просил говорить помедленнее и даже спрашивал, почему в СССР на такую важную тему не было никакой научно-популярной литературы. Из зала раздавались вопросы:

— Почему мы об этом мало говорим?

— Почему нет специалистов по этим вопросам?

Исследование Попова заняло несколько лет и открыло ему глаза на ряд интересных фактов о половой жизни казахстанских рабочих.

Во-первых, Попов с удивлением узнал, что многие из респондентов теряли девственность гораздо раньше, чем он предполагал. Так, опрошенные мужчины в основном совершили свой первый половой акт до восемнадцати лет (как мы знаем из предыдущих глав, советское государство хотело, чтобы граждане начинали половую жизнь позже, лучше всего после двадцати):

В возрасте до 10 лет имел первую попытку к коитусу только один (0,3 %); в 11–14 лет — 7,2 %, в 15–17 лет — 38,8 %, 18–20 — 39,8 % и только 14 % имели их после 20 лет. Средний возраст появления первых попыток — 18 лет. В 60,6 % случаев они имели место с девушками, в 36,8 % — c женщинами (средний возраст первых — 17,1; вторых — 19,2 года). Все опрошенные отрицали наличие у себя первых попыток половой жизни гомосексуального характера. На основании этих данных можно полагать, что первые попытки половой жизни чаще всего появляются к концу периода полового созревания, то есть к началу половой зрелости.

Исследование Попова также выявило, что первый оргазм большинство респондентов испытали также до восемнадцати лет:

Итоги нашего опроса показывают, что о времени и обстоятельствах наступления первого оргазма помнило 97,4 % опрошенных мужчин. Средний возраст его появления — 17,7 года. Источниками первого оргазма был коитус (73,3 %), средний возраст появления — 18,4 года, ночные поллюции (14,6 %) — 17,6 года и мастурбация (12,1 %) — 14,9 года. 2,6 % — не помнили.

Что касается петтинга, лишь половина исследованных Поповым мужчин практиковали такой тип сексуальных отношений:

По нашим данным, эротическую активность в форме петтинга проявляло когда-либо 47 % мужчин. В 17,8 % случаев петтинга имело место раздражение гениталий, а в 82,2 % — эротическая активность вызывалась без прикосновения к гениталиям (через глубокие поцелуи, мануальную и оральную стимуляцию грудных желез).

Советская пропаганда твердила, что супружеская измена была очень редким делом в СССР (не могли же советские граждане, не считая отдельных отщепенцев, так грубо нарушать коммунистическую мораль!), но исследование Попова показало обратное:

Опрос, проведенный нами, показал, что внебрачные половые связи имелись у 36,5 % мужчин. Первые внебрачные связи у обследованных нами мужчин возникали чаще всего на 2–3 годах брачной жизни (55,9 %). Это не случайно, так как этот период брачной жизни характеризуется повышенной половой активностью мужчин, а большинство женщин находится в это время в состоянии беременности. Помимо этого, на втором-третьем годах брачной жизни могут еще сохраняться старые добрачные связи, а семейные узы еще не скреплены появлением детей.

В своем исследовании Попов также попросил респондентов оценить степень удовлетворения их жен. Сорок восемь мужчин (10,9 %) выразили уверенность, что их супруга всегда удовлетворена по итогам секса. Триста семь мужчин (69,6 %) сказали, что жена удовлетворена половой жизнью лишь иногда, тринадцать мужчин (3 %) заявили, что чаще неудовлетворена, а семьдесят три мужчины (16,5 %) признались, что их женщина «холодна в постели». Впрочем, не все согласились вообще отвечать на этот вопрос, сочтя, видимо, его слишком личным — только 441 мужчина из пятисот как-то прокомментировал интимную жизнь в семье.

Интересны исследования Попова о направленности полового влечения. Так, Попов объяснял: «Направленность полового влечения при обследовании разделялась на узко избирательную (любит одну женщину, другие не вызывают полового влечения) и широкую (нравятся многие женщины)». Исследования показали, что из всех обследованных мужчин 73,8 % имели «узкоизбирательную направленность», в то время как 26,2 % имели «широкую направленность». Естественно, согласно этой логике, «внебрачные половые связи чаще имели место у мужчин с широкой направленностью полового влечения (92,5 %) и реже у мужчин с узкоизбирательной направленностью (17,7 %).

По результатам исследования также стало ясно, что многие мужчины до начала своей половой жизни занимались сексуальными играми: «Сексуальные игры появились в возрасте от 5 до 8 лет у 1 % мужчин, 9–11 лет — у 20,1 % мужчин и в 12–15 лет у 74,8 % мужчин. Средний возраст их появления — 12,4 года. По содержанию в 85,1 % случаев игры были гетеросексуальны <…> и лишь в 6,5 % гомосексуальными…» Объясняя суть этих игр, Попов писал: «В дошкольный период сексуальные игры включали в себя в основном мастурбацию, манипулирование половыми органами с товарищами и другое. Они, как правило, эпизодичны. С возрастом содержание сексуальных игр становится более разнообразным и чаще гетеросексуальным».

Попов также предупреждал, что «быстрое половое созревание и раннее начало половой жизни (до 16 лет) предопределяет развитие широкой направленности полового влечения». Последним важным моментом в опросах Попова была «проблема гомосексуальных половых связей у мужчин». 1,2 % мужчин признались в том, что такие связи у них имелись, в то время как остальные 98,8 % такие связи отрицали. Комментируя результаты исследования данного вопроса, Попов объяснял: «Все опрошенные считали свои гомосексуальные связи порочными и относили их к периоду жизни, когда длительно не могли быть в обществе женщин (места заключения, годы войны, длительные экспедиции)».

Что касается мастурбации, ей занимались не все респонденты: «Обследование, проведенное нами, показало, что мастурбацией занималось 16 % опрошенных мужчин. Однако эти данные нельзя считать вполне достоверными, поскольку опрос носил открытый характер, и некоторые обследуемые могли умолчать о занятиях мастурбацией, считая, что это их может в какой-то мере компрометировать».

Попов так комментировал знакомство советских мужчин с мастурбацией: «Источником знакомства с мастурбацией явилось влияние товарищей, совращение (80 %), влияние литературы (10 %) и в 6,2 % случаев — случайное обнаружение. Остальные опрошенные мужчины не помнили, откуда они узнали о мастурбации и как начали ею заниматься». Большинство мужчин, занимающихся мастурбацией, — 83,8 % — терзались угрызениями совести.

Интересно, что частота половых связей у опрошенных мужчин также была различной. Одни мужчины занимались сексом раз в месяц-два, в то время как некоторые, по их словам, занимались сексом аж восемь-девять раз в день.

Исследование Попова было сенсационным для своего времени (и своей страны) и вполне могло иметь шансы на международную известность. За океаном работы Альфреда Кинси, завоевавшие популярность далеко за пределами научного сообщества, внесли свой вклад в изменение восприятия сексуальности: на многочисленных примерах Кинси показал, что многое из того, что раньше считалось опасным отклонением (к примеру, мастурбация или ранняя потеря девственности) — на самом деле норма. Труд Попова или ученого, который оттолкнулся бы от его исследования, мог бы сыграть такую же роль в Советском Союзе. Однако дальнейшее продвижение работы Попова как в советских, так и в международных научных кругах было невозможно из-за «чувствительных» тем, которые он поднимал в своей диссертации. Наверняка многие советские чиновники считали, что такие данные только порочат имидж СССР, и поэтому предпочли сделать так, чтобы о диссертации Попова забыли как можно скорее. По-видимому, это и произошло: диссертация почти нигде не цитировалась и так и не была опубликована. Важное исследование оказалось предано забвению.

Глава 11

Интимная жизнь подростков и взрослых в эпоху «застоя». 1964–1985

«Откуда ты набрался такой пакости?!»: подростки брежневских времен узнают о сексе

Приход к власти Леонида Брежнева в 1964 году стал историческим событием для СССР. Впервые генеральный секретарь партии — Никита Хрущев — покинул свой пост не по причине смерти, а в результате отстранения, при этом не был ни расстрелян, ни даже заключен в тюрьму, а просто отправился на почетную пенсию. Началась долгая эпоха относительной стабильности, которая в будущем получит название «брежневский застой»[132]. Несмотря на то что в политическом смысле страна совершила консервативный поворот, в сфере интимного государство придерживалось примерно того же курса, который был взят при Хрущеве: о сексе предпочитали не говорить публично, все связанные с ним проблемы замалчивались. С другой стороны, именно при Брежневе постепенно развивалась отечественная сексология, как мы уже видели в соответствующей главе, но для широкого читателя информация о сексе по-прежнему оставалась малодоступной.

Пока советское государство продолжало хранить молчание на тему секса и противилось популяризации полового воспитания в СССР, подростки и взрослые путем проб и ошибок сами искали ответы на вопросы. Эта глава на конкретных примерах покажет, как отсутствие разговоров о сексе в СССР влияло на половую жизнь взрослых и подростков в эпоху Брежнева.

Характерную историю рассказывает Марк Поповский в своей книге «Третий лишний». Однажды пятиклассник Леня где-то услышал, что в аптеках продаются резиновые изделия, которые взрослые используют в постели. Об этом открытии он тут же поведал своим товарищам (правда, принцип работы презерватива Леня понял не совсем правильно).

— Там, в аптеке, продается штука, которую используют взрослые, когда делают детей, — заявил Леня своему другу Коле.

— И как она работает? — поинтересовался Коля.

— Не знаю, я только знаю, как он называется. Презерватив!

— Как же такое может продаваться открыто?

— А вот продается.

— Врешь!

Для того чтобы доказать другу свою правоту, Леня повел его в ближайшую аптеку.

— Жди здесь! — сказал Леня Коле. — Я сам пойду и все узнаю.

С замиранием сердца Леня зашел внутрь и направился к витрине, за которой стояла сурового вида женщина в белом халате. На носу у нее красовались очки в толстой оправе.

— Мальчик, тебе что-то нужно? — спросила она, нахмурившись.

Леня не отвечал и со спокойным видом разглядывал стоящие на витрине баночки и коробки с таблетками. Вдруг его взгляд упал на маленькую бумажную упаковку.

ПРЕЗЕРВАТИВ — 4 копейки

Леонид замер. Казалось, что женщина в белом халате за прилавком поняла, куда устремлен его взгляд.

— Мальчик? На что это ты такое смотришь? — Глаза ее с подозрением сузились.

Леня развернулся и выбежал из аптеки.

— Ну что?! — Коле, который наблюдал за всем происходящим с улицы, не терпелось узнать, что же произошло. Отойдя на безопасное расстояние от аптеки, они наконец остановились. Леня отдышался и утвердительно кивнул.

— Эта штука правда существует, — сказал он. — Сам можешь пойти и посмотреть.

— Ну уж нет, — сказал Коля, улыбнувшись.

В тот же день Леня и Коля рассказали о своем открытии друзьям, несмотря на то что сами до конца так и не поняли, что такое презерватив и для чего именно он нужен[133].

Об этом Леня узнал уже в шестом классе — в тайну его посвятили все те же одноклассники, которые, в свою очередь, услышали от более старших товарищей. Кроме того, в шестом классе Леня дважды прочитал роман Мопассана «Милый друг», из которого почерпнул для себя некоторую информацию о сексе. Вызывали интерес у Лени и арабские сказки «Тысячи и одной ночи».

— В этих сказках есть какие-то евнухи, — задумчиво говорил Леня своему товарищу Олегу. — Они какие-то уроды, можем ли мы быть евнухами?

— Может, у родителей спросить?

— Не-е.

Олег пожал плечами. Вопрос казался очень странным, как и само слово. Евнух… Вопрос вынесли на обсуждение всего класса на перемене, после чего кто-то пришел к выводу, что евнухами были специальные люди, которым отсекали член.

В седьмом классе у Лени стали появляться знакомые старшеклассники, которые постоянно хвастались своими сексуальными похождениями.

— Я могу восемь раз за ночь!

— А у меня член двадцать два сантиметра!

Леня, который на тот момент еще даже никого не целовал, чувствовал себя униженным. Более того, после рассказов старшеклассников о размере их половых органов он начал серьезно переживать.

Время шло, Леня перешел в десятый класс. Некоторые его одноклассники уже распрощались с девственностью, а он — нет, что его очень расстраивало. Однажды Леня все-таки решился на близость с Серафимой, одной из своих одноклассниц. Но в самый решительный момент Леня переволновался, и ему не удалось совершить задуманное.

«Наверное, я чем-то болен», — тут же пронеслась мысль в его голове.

К сожалению, Серафима сама была не слишком осведомлена в вопросах секса и, вместо того чтобы приободрить Леню, недовольно фыркнула, всем своим видом дав понять парню, что он ничтожество. В итоге к семнадцати годам Леня твердо считал себя безнадежным импотентом.

«Может, попробовать еще раз? — мучительно думал Леня. — С ней же или с другой? Нет, а если не получится?» Мысль, что ему снова придется испытать на себе гнев и разочарование, теперь уже другой девушки, лишь усиливала волнение.

Помощи ждать было неоткуда. Леня подумал о том, чтобы обратиться к врачу, но тут же одернул себя — такой невыносимой и постыдной показалась ему идея. «Как я буду все объяснять врачу? А если врач действительно найдет у меня какую-то страшную болезнь? А если врач, в конце концов, женщина? А что, если врач запишет все интимные подробности и отдаст их моим родителям или в милицию?» Страхи молодого человека не были полностью безосновательны, ведь в СССР нарушение врачебной тайны не было редкостью.

Признаваться товарищам в своей сексуальной беспомощности тоже было страшно и стыдно. Но в итоге страх остаться наедине с проблемой победил, и Леня решил рассказать о ней одному из своих близких друзей, Мише. Тот сразу дал другу совет:

— Возьми желток обычного куриного яйца, смешай его с пивом, посыпь перцем и выпей за полчаса до всего… поможет, сто процентов!

Леня был в таком отчаянии, что был готов попробовать даже такой метод.

— А еще будь осторожен, ведь можно подцепить гонорею, — продолжал просвещать его Миша.

— А это еще что?

— Болячка такая страшная, чтобы ее вылечить, член промывают кипятком.

Леня съежился, услышав такое. Метод укрепления половой силы, которым с ним поделился Миша, он пробовать не стал, а вот к врачу все-таки решил обратиться. Впрочем, дальнейшая судьба Лени неизвестна — на этом его история обрывается.

Другой молодой человек, Евгений, чье детство пришлось на конец 1960-х — начало 1970-х, вспоминал, что в его семье никто никогда не говорил о сексе и связанных с ним сложностях: «Нельзя было и помыслить, чтобы отец говорил с нами о половых проблемах. Все мое образование в этой области ограничивалось содержанием книжки пионерского характера „Гигиена брака“, которую я купил однажды на улице… Меня не огорчало, что со мной никто никогда не говорил о сексе в школе или в высшем учебном заведении. Если бы даже это сделала мама, я был бы раздосадован и смущен… Не привык. Боялся…»

Психологическая травма и стыд привели к тому, что Евгений долго не мог завести девушку. К счастью, он поделился своей проблемой с другом Геной, и тот отреагировал решительно.

— Тебе пора стать мужчиной. Я тебе помогу.

Евгений доверился товарищу. Гена привез Евгения в какую-то квартиру и сказал:

— Сейчас в комнату войдет девушка. Не стесняйся, она все понимает.

Сердце Евгения бешено забилось. Девушка? Все понимает? Не стесняйся?

Ничего не объясняя, Гена покинул квартиру, оставив Евгения сидеть на диване. Вскоре в комнату действительно вошла молодая блондинка с доброжелательным выражением лица. Они заговорили о каких-то мелочах, разболтались. Еще несколько минут Евгений места себе не находил от нервов, а теперь вдруг расслабился — не так уж страшно было в компании молодой приятной девушки, пусть и в непонятной квартире. Заметив, что Евгений уже не так напряжен, девушка улыбнулась и как можно мягче сказала: «Пройдем в спальню?»

Сердце парня снова бешено забилось. Девушка не стала дожидаться ответа, аккуратно взяла его за руку и провела в комнату с кроватью, где они тут же и сели. На тумбочке тикали часы.

После недолгой паузы девушка стала расстегивать рубашку на груди Евгения. Затем разделась сама. Все произошло гладко. Евгению она очень помогла. Когда все закончилось, Евгений оделся и, попрощавшись с девушкой, покинул квартиру. Он так и не узнал, кем была его «первая любовь».

Иногда неумение разговаривать о сексе и сексуальности с детьми приводило к серьезным психологическим травмам. Поповский упоминает историю девушки по имени Лиза, которой в 1970-е годы было около тридцати лет, — она была травмирована в детстве нелепыми комментариями своей матери и из-за этого во взрослом возрасте не могла справиться со страхом забеременеть. На вопрос маленькой Лизы «Откуда берутся дети?» удивленная и сконфуженная женщина сначала не знала, что и сказать.

— Лиза, ты вышла из моего живота.

Услышав это, Лиза пришла в ужас. Из живота?!

— Как вышла? Тебе было больно?

— Да, — растерянно продолжила мать Лизы. Говорить правду, так до конца. — Очень больно…

Этот ответ надолго травмировал Лизу. Уже став взрослой женщиной, Лиза не могла завести детей из-за страха неимоверной боли при родах[134].

Исследовательница Анна Роткирх приводит историю другой девушки, рожденной в 1958 году. Ее родители предпочли вообще ничего не рассказывать ей о сексе, что привело к печальным, но предсказуемым последствиям:

Атмосфера в нашей семье всегда была довольно пуританской, никаких «телячьих нежностей» между родителями и с нами, детьми, никаких двусмысленных разговоров при детях, слишком откровенных книг и репродукций. «Просветительских» бесед мама со мной тоже не проводила (в результате, когда у меня в 11 лет начались месячные, я не знала, что это такое, а откуда берутся дети, узнала еще позже)[135].

Мама другой респондентки Роткирх, Евгении, рожденной в 1964 году, вообще сразу ей сказала, что не собирается говорить об интимном:

Когда я выросла, мама мне честно сказала, что не может мне быть советчиком в вопросах секса. Для нее и бабушки это всегда были грязь и грех. Они не находили в сексуальных отношениях никакого удовольствия. А ведь у бабушки было семеро детей и гульливый муж.

Роткирх, анализируя интервью с людьми, чье взросление пришлось на 1960-е — начало 1970-х, также замечает, какую большую роль в формировании представлений советских подростков о сексуальности играла художественная литература. Подобно описанному Поповским школьнику Лене, многие его сверстники черпали информацию о сексе из Мопассана, Золя и прочих классических произведений вплоть до «Тысячи и одной ночи». Кому-то и сцены страсти из зарубежной классики казались слишком откровенными — одна женщина, родившаяся в 1946 году, вспоминала:

Родители мне, разумеется, внушали понятия о скромности, порядочности и строгости поведения с мальчиками. Конечно, об этом говорили и учителя. Но, мне кажется, большое воздействие на меня оказала классическая литература, особенно Пушкин. Читала я с 6 лет, в школьные годы — запоем. И у меня рано появилось желание любви возвышенной, романтической. И никакой Мопассан, которого я прочитала лет в 12, уже не мог приземлить моих желаний.

Еще одним фактором, оказывающим серьезное влияние на взросление и половое воспитание детей и подростков, оставался квартирный вопрос. При Хрущеве и Брежневе активно строилось новое жилье, но многие семьи продолжали жить в стесненных бытовых условиях. Особенно это касалось рабочего класса — так, например, семья рабочего Матвеевского жила в бараке с восемью детьми. Каким-то чудом все умещались в одной комнате — в их бараке не было ни кухни, ни спальни. И несмотря на эти убогие условия жена Матвеевского продолжала рожать по ребенку в год.

На уроке черчения в местной школе один из детей Матвеевского, тринадцатилетний мальчик Петя, нарисовал мелом на классной доске картинку, изображающую половой акт. Когда учитель вошел в классную комнату и увидел рисунок, у него волосы встали дыбом. После долгого разговора с учениками удалось выявить автора.

— Откуда ты набрался такой пакости?! — недоумевал учитель. — Придется рассказать твоему отцу, как ты себя ведешь…

Петя нисколько не смутился и уверенно выпалил:

— Откуда набрался? Из дому! Вы же знаете, как мы живем. Я не помню только, как меня родили и четырех братишек после меня. А с пятого начиная я все видел. И мои братья и сестры знают, как мамка с отцом детишек делают…[136]

Тем, кто жил в коммуналках, по-прежнему приходилось выбирать подходящий момент для секса. Писатель О. С. Яцкевич так вспоминал свой первый сексуальный опыт: «Пригласил к себе свою подругу. Мамы не было — уехала куда-то к родственникам. Брат на занятиях. Но все время заглядывали соседи, звали к телефону». Молодым людям без собственной жилплощади приходилось заниматься сексом в подъездах старых домов, на лестницах и, если была такая возможность, в машинах[137].

Сексом в машинах занимались и взрослые, несмотря на то что это не всегда было безопасно. Так, жена академика Льва Ландау вспоминала о коллеге своего мужа. Их с подругой милиция застала «за приятным занятием» в машине. Обошлось без серьезных последствий, но после инцидента мужчина констатировал, что «любовь в машине стала опасной»[138].

Секс в ПТУ и элитных квартирах

Естественно, сексуальный опыт советских людей того времени зависел от множества факторов. Политика государства относительно секса ограничивалась замалчиванием и борьбой с внешними проявлениями «разврата», поэтому все знакомились с интимной жизнью по-разному. Кто-то боялся секса, другие, напротив, пускались во все тяжкие. Студенческие общежития порой бывали местом высокой сексуальной активности. Ярко описывал атмосферу в одном из ленинградских ПТУ бывший сотрудник общежития: учащиеся с девяти до трех часов были на занятиях, а после периодически устраивали оргии. Выглядело это так: после уроков парни скидывались на водку, распивали ее в общежитии — на закуску обычно денег не было, поэтому хмелели быстро, а дальше шли к девушкам на другом этаже — те часто тоже были не против выпить. После этого начинался секс.

«На моей памяти было три случая, когда у нас в ПТУ рожали пятнадцатилетние девочки, — цитирует рассказ сотрудника общежития Марк Поповский. — Администрация боится скандала и пытается объявить такую пару мужем и женой. Но шестнадцатилетние „мужья“ бегут от своих пятнадцатилетних „жен“»[139].

Основной альтернативой рождению ребенка от случайной связи по-прежнему оставался аборт — ситуация с противозачаточными средствами в СССР не слишком улучшилась и в брежневскую эпоху. Практиковали и кустарные методы, подчас совершенно ужасные. Так, в 1978 году девушка Катя, проживавшая в одном из общежитий, забеременела и не знала, что ей делать. Поход к гинекологу был делом унизительным, особенно по поводу аборта, а тут подруга предложила «решить» проблему. Выпив для храбрости, подруга залила беременной Кате полтора литра пшеничной водки во влагалище, пытаясь вызвать выкидыш. Но в итоге у них ничего не получилось — ребенок родился совершенно здоровым.

Для того чтобы положить конец сексуальному разврату в общежитиях, совершенно не соответствующему нормам коммунистической морали, коменданты общежитий ПТУ вводили ночные дежурства. Один из таких дежурных комендантов вспоминал:

Это нелегкая служба. Лифты в девятиэтажном корпусе выключены, так как учащиеся ломают их. Обходить 128 комнат на девяти этажах приходится пешком… Смысл ночных дежурств сводится главным образом к тому, чтобы извлекать мальчиков из постелей девочек и девочек из мужских комнат. «Любовники» и «любовницы» прячутся в стенных шкафах и под кроватями. Впрочем, они не слишком смущаются, когда их обнаруживают. «Вы же спите со своей женой, и мне хочется», — заявила мне однажды 16-летняя пролетарка, у которой из постели был изгнан ее ровесник.

Дети так называемой «советской элиты», конечно, были более просвещены в вопросах секса, чем учащиеся ПТУ, потому что жили куда свободнее. Начиналась свобода еще со специальных школ, предназначенных специально для детей дипломатов, высших чиновников, известных деятелей культуры. Ученикам этих школ разрешалось не носить обязательную для всех учебную форму. Как вспоминал в беседе с Марком Поповским учащийся одной из таких школ, детям элиты позволялось носить джинсы, отращивать длинные челки и даже приносить в класс бутылки виски и коньяка наряду с журналами Playboy и Penthouse. Замечаний им, как правило, не делали — это ведь были не дети пролетариата, а отпрыски высокопоставленных советских людей. Собеседник Поповского вспоминал:

И мальчики, и девочки в нашем классе всегда имели свободные деньги. После уроков за ними подъезжали ЗИЛы и «Чайки». У всех были отличные просторные квартиры. Поскольку папы-дипломаты часто находились за границей, а партийные папы и мамы предпочитали проводить время на дачах, квартиры эти часто пустовали. Впрочем, как только «предки» — родители — оказывались вне дома — «хиляли вон», — их наследники-школьники устраивали загулы, продолжающиеся несколько дней. Учителям в таких случаях они отвечали кратко: «Был болен». Справок от врача или записок от родителей никто у них не спрашивал.

Секс в такой среде считался естественным элементом «элитной» жизни. В отличие от пэтэушников и детей рабочего класса, отпрыскам элиты не грозили такие проблемы, как нежелательная беременность: их родители имели доступ к дорогостоящим противозачаточным средствам, а также качественным презервативам зарубежного производства. С секспросветом всё тоже обстояло лучше, чем в целом по стране: дети дипломатов «читали английские книги по сексу». Черпать знания из примитивных советских брошюр вроде произведения Николая Чучелова «О половом воспитании» им не приходилось.

Конечно, в сексуальной жизни брежневской эпохи хватало проблем. Уже известный нам советский сексолог доктор Штерн так комментировал интимную жизнь соотечественников этого периода:

Общий уровень сексуальных умений и знаний в России очень низок. Женщина обычно неопытна и пассивна, а мужчина находится в постоянной спешке, бестактен и даже жесток. Мужчина часто ведет себя так, как будто для того, чтобы вызвать у женщины неконтролируемый экстаз, достаточно лишь проникнуть во влагалище женщины, а если этого оказывается недостаточно, то он впадает в ярость, замыкается и даже может впасть в депрессию. Кажется, что он и не подозревает о том, что у женщины, помимо влагалища, существуют женские эрогенные зоны… Видимо, поэтому он редко занимается предварительными ласками, а после эякуляции быстро поворачивается спиной и засыпает…[140]

И действительно, многим мужчинам в СССР было совершенно ничего не известно о женском оргазме и стимуляции клитора. Неудивительно: разговоры о сексе, как и о дополнительных техниках, которые могли бы продлить или усилить удовольствие партнеров, оставались табуированными. Даже если муж искренне любил жену, он все равно часто не имел представления о том, что по-настоящему приносит ей удовольствие. Еще одна характерная черта, показывающая, насколько сложным было отношение к сексу: Штерн пишет, что большинство советских граждан очень редко занимались сексом днем, предпочитая темное время суток, когда можно почти не демонстрировать партнеру свое тело[141].

«Он хочет, чтобы мы делали это в ванной!»: между стыдом и интересом

Несложно догадаться, что в такой атмосфере всеобщего смущения граждане, которые пытались разнообразить свою постельную жизнь, могли быстро заслужить репутацию «извращенцев». В основном экспериментами занимались мужчины, и не с женами, а с любовницами или секс-работницами. Любовницы и секс-работницы как бы играли не по правилам, поэтому с ними можно было пробовать разные «неприличные» вещи. В браке о таком, как правило, нельзя было и помыслить.

В 1970-х годах на прием к доктору Штерну пришла пациентка — на примере их разговора можно судить, насколько узко многие советские люди понимали сексуальную жизнь. Женщина рассказала доктору, что вплоть до 1970 года они с двумя детьми ютились в небольшой комнатке подвального помещения, а совсем недавно им дали двухкомнатную квартирку с крохотной ванной.

— Доктор, мы с мужем в браке уже почти двадцать два года, — призналась женщина. — И мы до сих пор любим друг друга. Но мой муж, по-моему, совершенно сошел с ума.

— Почему же?

— Он хочет, чтобы мы делали это в ванной! — ответила женщина с выражением нескрываемого омерзения на лице. Очевидно, само обсуждение идеи вызвало у нее неловкость и дискомфорт.

Штерн уже видел много пациентов с консервативными взглядами на половую жизнь, и часто ему удавалось помочь им избавиться от стереотипов. Конечно, не во всех случаях — иногда пациенты оставались непреклонны.

— Видите ли, нет ничего ужасного в том, что вам предложил муж, — спокойно объяснял пациентке Штерн. — В вопросах половой жизни не существует правил, что и как следует делать. Если вашему мужу этот способ ведения половой жизни кажется интересным, то попробуйте. Может, вам тоже понравится.

Женщина покраснела от возмущения.

— Что? Да как вы можете говорить такие вещи! Я пришла к вам за советом, а вы мне говорите, что я должна заниматься извращениями!

Сказав это, она вскочила с места, вышла из кабинета и хлопнула дверью. Даже не попрощалась. Штерн только пожал плечами — в реакции женщины было мало удивительного.

Вообще принцип «правильности» играл огромную роль в интимных отношениях советских людей — по крайней мере, тех, кто разделял консервативный настрой власти. Во-первых, считалось, что вся инициатива в романтических и интимных отношениях должна принадлежать мужчине. Для женщины проявлять активность, в том числе объяснять мужчине, как ему стоит вести себя в постели, чтобы доставить ей удовольствие, считалось постыдным делом, свидетельством распущенности.

Во-вторых, с неодобрением относились и к разнообразию в сексуальных позах. Самой распространенной, «непостыдной» позой для полового акта была традиционная, миссионерская: мужчина — сверху, женщина — снизу. Все остальные позы считались «грязными» и «оскорбляющими» женщину.

В Ленинграде 1970-х годов жил тридцатилетний шофер по имени Артемий. Его двадцатипятилетняя супруга Алена однажды призналась сестре Артемия Наташе:

— Наша жизнь в постели очень однообразная, скучная. Но не знаю, как ему сказать об этом… Стыдно, понимаешь?

Наташа пообещала, что намекнет брату, что его жене хотелось бы большего разнообразия в сексуальной жизни, и так и сделала — но Артемий напрочь отказался что-то менять:

— Знаешь почему? Потому, что я свою жену уважаю. Я в поездках видел, как мужчины и женщины это делают в неестественных, отвратительных позах. Со своей женой я это делать не буду!

Оральный секс в СССР и вовсе считался крайне постыдным занятием, на который способны только самые развратные женщины. Мужчины в своих компаниях часто посмеивались над такой сексуальной практикой, а многие женщины просто о ней не слышали.

Марк Поповский описал следующий случай. В середине 1970-х ленинградского врача-сексолога, имя которого Поповский не называет, — предположим, что фамилия его была Иванов, — пригласили на вечер: собралась интеллигентная компания, мужья и жены. Во время ужина хозяйка квартиры Евгения аккуратно попросила доктора Иванова пройти на кухню. Удивившись просьбе, он вытер рот салфеткой и проследовал за Евгенией. Там его поджидали две другие гостьи. Когда доктор прошел на кухню, за ним тут же закрыли дверь.

— Товарищ Иванов, не могли бы вы как врач ответить на некоторые вопросы любопытных и растерянных молодых дам? — таинственно сказала Евгения, кивнув в сторону других женщин.

— Да, конечно, но обычно я могу ответить на все вопросы в моем кабинете.

— Доктор, природа наших вопросов достаточно деликатная, — вступила в разговор другая женщина. На кухне вдруг повисло молчание.

— Женя! Принеси еще вина! — раздался голос мужа Евгении из зала, но жена его проигнорировала.

— Так в чем же вопрос, гражданки? — Иванов был в растерянности.

— Доктор, что такое минет? — вдруг спросила одна из них.

Такой поворот беседы изрядно обескуражил Иванова. Понимая деликатность вопроса, Евгения сказала:

— Товарищ Иванов, присаживайтесь. Вот пепельница и сигареты. Расскажите нам, пожалуйста, что это такое. Нам очень важно знать ваше мнение как специалиста.

Иванов сел за стол, закурил, выпустил облако дыма.

— Минет — это форма половых отношений, в которой женщина ртом ласкает половой член мужчины, — исчерпывающе объяснил он.

— Что я вам говорила, девочки, а? — с победой в голосе объявила другая женщина, потянувшись к пачке сигарет.

— Доктор, скажите, а это пристойное занятие для супружеской пары? — серьезно спросила Евгения.

Иванов пожал плечами.

— Вполне.

— А здоровью это не вредит? — в разговор включилась третья женщина.

— Насколько мне известно, нет.

— Ну Женя! Долго ждать-то? — раздался крик мужа из зала.

— Петя, я занята! — нервно рявкнула Евгения, закатив глаза.

Доктору Иванову пришлось тогда просидеть на кухне около часа, пока любопытные женщины допытывали его вопросами об оральном сексе[142].

Еще одна история, также зафиксированная Поповским и иллюстрирующая отношение советских людей к сексу, произошла примерно в те же годы в Одессе. Двадцатидвухлетний рабочий Олег, уже довольно опытный в вопросах секса, женился на восемнадцатилетней девушке Оксане. Во время первой брачной ночи Олег принялся учить Оксану оральному сексу.

— Зачем это? — спрашивала она в недоумении.

— Все так делают… — объяснял он.

Несмотря на смущение, Оксана предложению Олега не противилась. Проблемы начались, когда через несколько дней Оксана решила поделиться деталями своей брачной ночи с подругой Региной.

— Представляешь, вот он меня попросил сделать ему это, я вначале подумала «какая чушь!», но потом мне понравилось, — призналась Оксана с надеждой, что Регина поддержит ее в сексуальном новаторстве.

Но реакция Регины была совсем другой.

— То есть как? Тебе самой-то не стыдно?

Оксана оторопела.

— Ты хоть понимаешь, дура, что он над тобой надругался?

— Почему же…

— Да потому, что повел себя с тобой как с проституткой. Шлюшкой последней. Заставил ему сосать. Нормальные мужики, которые уважают своих жен, никогда такое предлагать не будут. Тем более в брачную ночь. А ты как проститутка и согласилась.

Мир Оксаны перевернулся. Она по-настоящему любила Олега, но, когда Регина «открыла ей глаза» на «истинные мотивы» Олега, ей не пришло в голову ничего другого, кроме как уйти от мужа и подать на развод. Общественное мнение было полностью на ее стороне.

Шведский шок советской делегации

Что касается официальной точки зрения советского руководства на секспросвет, здесь показательна история Антонины Хрипковой, вице-президента Академии педагогических наук с 1969 года. В 1960-х и 1970-х Хрипкова стояла на либеральных позициях и выступала на страницах советских газет с предложениями о введении полового воспитания в школьную программу, упрекая советскую педагогику в «бесполости». Она верила, что секспросвет необходим для укрепления института семьи и даже отправилась в командировку в Швецию вместе с коллегами из Министерства просвещения, чтобы изучить местный опыт в области полового воспитания. Но урок, где учитель рассказывал о презервативах и предохранении, вызвал у Хрипковой резкое отторжение. В беседе с учениками ее шведский коллега допустил, что не всем хочется иметь детей — эта точка зрения привела советского педагога в замешательство. Как можно вообще учить такому? Позже о поездке в Швецию она рассказывала так:

Мне приходилось изучать и зарубежный опыт. Что, к примеру, сделали в Швеции? Там 13 лет назад введена обширная программа полового просвещения начиная с первого класса. Мы присутствовали на занятиях. Признаюсь, угнетающее впечатление произвело манипулирование наглядными пособиями и тон приятельского панибратства, которым преподаватель-мужчина объяснял шестиклассникам тему — противозачаточные средства. Потом на беседе в Министерстве просвещения сами шведские педагоги признались: они полагали, что введение такого курса будет способствовать укреплению семьи, повышения рождаемости, борьбе с венерическими заболеваниями. И что же? Выполнению ни одной из этих задач курс не способствовал. Напротив, подогрел интерес к порнографии. Наблюдается все большее падение нравов. Появился вариант так называемой групповой семьи: группа молодежи снимает дом — «дом без перегородок», и рождающиеся дети не знают, кто их отцы… И педагоги, и власти в растерянности, но от программы не отказываются[143].

Хрипкова публично призналась, что поездка в Швецию заставила ее пересмотреть свои прежде либеральные взгляды на половое воспитание. Впрочем, либеральными они были лишь по меркам СССР. Несмотря на то что Антонина Хрипкова поддерживала идею секспросвета, росла и воспитывалась она при Сталине, то есть в среде, мягко говоря, консервативной. Поэтому увиденные в Швеции вещи могли вызвать у нее отторжение — скорее всего, дело было в обычном культурном шоке. Возможно, если бы она провела больше времени со шведскими коллегами, эмоции отошли бы на второй план, и Хрипковой было бы легче принять идеи и принципы полового воспитания в Швеции.

Шведская программа по секспросвету действительно была одной из самых прогрессивных в мире. Уроки по половому воспитанию в Швеции начали проводить в 1955 году, когда в СССР только начиналась оттепель. Соответствующая программа вызвала бурную критику консерваторов, в том числе из США — до «сексуальной революции» конца 1960-х в этой стране царили достаточно пуританские порядки: некоторые американские исследователи в 1960-е охотно верили мифам о том, что в Швеции с раннего детства дают обширную информацию о сексе, чтобы побудить детей как можно раньше начать им заниматься[144]. В этом контексте возмущение и шок Хрипковой в 1970-х годах не сильно отличается от неприятия американцами шведских порядков в 1960-х.

Конечно, никто в Министерстве образования Швеции не пытался побудить детей как можно быстрее начинать половую жизнь. Выступавшие за секспросвет подчеркивали, что его цель — помочь подросткам сформировать личные отношения, основанные на ответственности и заботе о партнере, а не просто на познаниях в физиологии. В основе шведской программы полового воспитания лежало представление о том, что сексуальная жизнь должна быть источником радости и счастья, которое можно делить с другим человеком. Сторонники полового воспитания в Швеции уже в 1970-х годах были убеждены, что абсолютная честность с молодыми людьми в вопросах полового воспитания — единственный способ завоевать их доверие. Такая программа по половому воспитанию имела позитивный практический эффект. Благодаря ей в стране удалось снизить заболевание гонореей среди молодежи на 40 % начиная с 1970 года. Программа также привела к значительному уменьшению случаев нежелательной беременности среди подростков, а также снижению количества абортов в 1970-е.

Но Антонина Хрипкова либо не знала об этих данных, либо не придала им значения. Вернувшись в СССР, она сразу же начала высказывать сомнения, что откровенные разговоры об интимных отношениях необходимы или полезны советской молодежи. В интервью, опубликованном 16 декабря 1979 года, она признавалась, что знакомство со шведским опытом заставило ее перейти на более консервативные позиции.

— Как же понять ваш отход на «консервативные позиции»? Как отказ от идеи полового воспитания вообще? — спросила корреспондент Хрипкову.

— Ни в коем случае не отказ! — объясняла Хрипкова. — Нужно лишь с умом, без необдуманной спешки и горячности вводить курс соответствующего обучения в школах. И неверно думать, будто в этом направлении у нас ничего не делается[145].

Но «с умом и без спешки» означало «как всегда». Даже когда в советских школах в начале 1980-х годов появились курсы «Гигиеническое и половое воспитание» для восьмых классов и «Этика и психология семейной жизни» для десятых и одиннадцатых классов, они остались формальностью: никто не озаботился подготовкой учителей, и качественно объяснить школьникам реалии половой жизни они не только не могли, но и не стремились, находя тему слишком неловкой и опасной. На протяжении долгих лет тотальное половое невежество в СССР оставалось правилом, а не исключением.

«Секс» приходит в СССР

Тем не менее именно в эпоху Брежнева, уже в поздние 1960-е, в русский язык проникло слово «секс». Поначалу оно не пользовалось популярностью и, по мнению советских людей, отдавало чем-то не вполне приличным. Официальная печать предпочитала «интимные отношения», на бытовом уровне использовали и выражения погрубее, но «исконно русские».

Респондент социолога Анны Роткирх Валерий, родившийся в 1939 году, отмечал: «В определенном смысле я согласен с мнением, что „секса у нас не было“, то есть не было такого термина как „секс“. Вся Россия обходилась другими, простыми на бытовом уровне словами»[146]. Слово «секс», естественно, ассоциировалось с Западом, где к тому времени уже шла сексуальная революция, и те советские люди, которые использовали в обиходе термин «секс», как бы показывали свое отношение к половому акту: они видели в нем источник удовольствия, а не только способ продолжения рода.

В 1968 году Михаил Калик снимает фильм о любви и сексе в СССР «Любить…» с цитатами из «Песни Песней» Царя Соломона. Особое место в фильме занимает интервью с протоиереем Александром Менем, в котором звучат сразу два запретных в Советском Союзе слова — «Бог» и «секс»:

Тайна пола — это огромная тайна природы. Человек — это не дух и не тело. Человек — это уникальное в природе духовно-телесное существо. Поэтому в слиянии мужчин и женщин имеет огромнейшее значение и то и другое. Здесь нельзя разделить. А мы разделяем. И в частности, вот мы знаем о всевозможных случаях, когда любовь вырождается, когда секс господствует. Это есть разделение. Разрезается живой человек, отделяется одно от другого и получается карикатура на любовь. <…>

Люди вообще-то одиноки, даже в обществе могут быть. И людям нужен язык, чтобы понять друг друга. И кстати, язык иногда только мешает этому. А вот люди, полюбившие друг друга, мужчины и женщины, они часто совсем не нуждаются и в языке. Значит, мы вот в этом процессе вдруг вступаем в то, что нам Царство Божие обещает. Полное духовное единство всех людей, полное преодоление всех трагедий, катастроф и открытый процесс развития в бесконечность светлую. И в момент влюбленности человек переживает состояние вечности, переживает Бога.

Финальный монтаж подвергся цензуре, из него вырезали все документальные эпизоды, режиссер эмигрировал, и в итоге один из самых откровенных и значимых авторских фильмов советской эпохи был вовсе запрещен к показу. Так «секс» чуть не попал на киноэкраны, но в последний момент цензоры все-таки его не пропустили.

И все же, как свидетельствовали респонденты Анны Роткирх, несмотря на все сложности, уже в 1970-х в сексуальном поведении советских людей (по крайней мере, в Ленинграде) начались изменения. Увеличивалось число сексуальных партнеров и даже внебрачных отношений. Практики тоже становились куда более разнообразными: люди пробовали новые позы и виды секса. Более половины респондентов, принадлежащих к поколению, рожденному с 1945 по 1965 год, прибегали к оральному сексу и экспериментировали с различными позами[147]. Кроме того, молодые петербурженки этого поколения, согласно исследованию Роткирх, были серьезно обеспокоены вопросом, стоит ли сохранять девственность до замужества. Для предыдущего поколения такой дилеммы не существовало, и абсолютное большинство считало, что выходить замуж девственницей — фактически обязанность «приличной» молодой женщины (конечно, в реальности все бывало куда сложнее). Однако постепенно сексуальная эмансипация брала свое, и в эпоху застоя некоторые девушки, напротив, стремились расстаться с девственностью, не дожидаясь брака, и не стеснялись брать инициативу в свои руки. Девушка, рожденная в 1960 году, рассказывала, как сама настаивала на сексе с мужчиной:

…я поняла, что кокетство — не мое амплуа, что я не умею, а главное — не хочу прятать свою активность под вуалью пассивности, как делают все женщины. Однажды, когда Вадим ночевал у нас, я прокралась к нему в комнату, разбудила его и заявила, что хочу отдаться ему. Я была прямолинейна и бесстыдна… Вадим сел рядом со мной и поцеловал меня. Я ответила ему с неожиданной страстью, мы обнялись, и мое тело отреагировало таким острым желанием, что я даже застонала…[148]

Вадима шокировала такая настойчивость со стороны молодой женщины, и он долго спрашивал, действительно ли она хочет с ним переспать (тем более что у него была невеста). И девушке пришлось убеждать молодого человека:

Я как могла объяснила ему, что хочу расстаться со своей девственностью, что, раз я вбила себе это в голову, я все равно добьюсь своего, не он, так другой, но поскольку он мне нравится и я хочу его, ему не следует валять дурака, а следует воспользоваться ситуацией. Вадим был в шоке. Девственность представлялась ему таким сокровищем, что он никак не мог понять, почему я хочу отдать ее первому встречному. Мне стоило большого труда убедить его, что я не подстраиваю ему ловушку и не собираюсь женить его на себе.

Несмотря на официальное советское пуританство, нравы, в том числе среди женщин, с течением времени действительно становились свободнее, и это касалось не только потери девственности. Другая девушка по имени Валентина вспоминала, что происходило в ее техникуме в 1980 году:

В группе были 4 подруги, которые «копили» мальчиков и соревновались между собой на их количество. При этом все их связи были не разовыми и относительно серьезными. Они не стеснялись и рассказывали, с кем и как спали. Никто их не порицал. Всем было интересно с ними общаться.

Впрочем, было бы ошибкой сказать, что в брежневскую эпоху советское общество стремительно сексуализировалось. Кто-то был готов менять партнеров и пробовать новое в сексе — кто-то, естественно, нет. Евгения, рожденная в 1964 году, рассказывает о своих консервативных убеждениях и чувстве стыда:

Лично у меня была идея фикс выйти замуж девушкой, я как огня боялась беременностей, внебрачных детей и прочего. О способах предохранения от беременности я тогда имела смутное представление… О действительно физической стороне любви я никакого понятия не имела, да мне и негде было это узнать. Что касается мастурбации, я, будучи невеждой, не догадывалась залезть в свои трусики и манипулировала с собственной грудью, доводя себя до экстаза. Позднее прочитала в одной из многочисленных «энциклопедий секса», что дурного в этом ничего нет. Я же думала иначе, и все мои действия в этом направлении сопровождались колоссальным чувством вины и подавленностью.

Брежневская эпоха в широком смысле (если включить в нее краткое правление Андропова и Черненко) длилась более двадцати лет. В это время сложился своеобразный статус-кво советского отношения к сексу. Власть на эту тему молчала, любые публичные дискуссии оставались невозможны. Официальный дискурс по-прежнему подразумевал, что советские люди занимаются сексом исключительно в браке и в соответствии с принципами коммунистической морали, что же тут обсуждать?

В реальности государство фактически пустило все на самотек, и до тех пор пока «аморальное» поведение не привлекало к себе излишнего внимания, жители СССР были предоставлены сами себе. Именно поэтому сложно говорить об общих закономерностях этого периода. Сексуальный опыт людей очень сильно отличался в зависимости от того, в какой среде люди росли и общались. Искренние приверженцы консерватизма в вопросах секса, для которых попробовать новую позу означало заняться «извращениями», ходили по тем же улицам, что и раскрепощенные экспериментаторы, которые видели в сексе не только необходимость, но и источник наслаждения. Эта точка зрения постепенно и не для всех, но все же завоевывала популярность. Влиял на сексуальную открытость и постепенный рост благосостояния советских граждан в эпоху застоя. Все больше людей переселялось из коммуналок в отдельные квартиры, а значит, стало больше возможностей для свободных проявлений сексуальности.

В то же время старые проблемы с половым воспитанием и секспросветом никуда не ушли. Советским людям традиционно приходилось учиться самим «чему-нибудь и как-нибудь». Познания многих из них о том, как доставить удовольствие партнеру, оставались скудны, а поход к врачу-сексологу рассматривался исключительно как крайняя мера, когда откладывать проблему больше нельзя. Сексуальная революция 1960-х, произошедшая на Западе, не имела шансов случиться в СССР. Впрочем, нельзя сказать и что Советский Союз полностью застыл во времени. Едва заметные перемены в годы застоя привели к глобальным — во второй половине 1980-х.

Глава 12

Сексуальная свобода в эпоху перестройки. 1985–1991

«Секса у нас нет!»

Одиннадцатого марта 1985 года на пост Генерального секретаря ЦК КПСС вступил Михаил Горбачев, реформатор, в итоге оказавшийся последним советским лидером. На первом же заседании руководства партии Горбачев объявил о необходимости ускорения «социально-экономического прогресса». Речь о каких-либо радикальных общественных изменениях тогда не шла. Предполагалось всего лишь сделать плановую экономику более эффективной.

Но уже через год на очередном партийном съезде — незадолго до Чернобыльской катастрофы — Горбачев пошел дальше, заявив, что Советскому Союзу, помимо реформ, необходима гласность: надо упразднить цензуру и дать свободу средствам массовой информации. В этом же году в ведущих советских газетах начались кардинальные изменения.

Политика гласности постепенно приводила к обсуждению тем, которые традиционно считались запретными в СССР, — таких как вспышка ВИЧ, Чернобыль, война в Афганистане и сексуальное просвещение. Именно в этот переходный исторический период и прозвучала знаменитая фраза, ставшая символом советского пуританства. Семнадцатого июля 1986 года между Ленинградом и Бостоном состоялся один из первых телемостов СССР — США. С советской стороны включение вел Владимир Познер, с американской — телеведущий Фил Донахью. Телемост назывался «Женщины говорят с женщинами»: в телевизионных студиях на разных сторонах земного шара вокруг больших экранов сидели женщины, которым ведущие время от времени протягивали микрофон, чтобы те могли задать вопрос или что-то рассказать своим собеседницам.

В ходе записи эфира одна из американок спросила о наболевшем:

— Я хотела бы сказать, что у нас в телерекламе все крутится вокруг секса… Есть ли у вас такая телереклама? — Посмеявшись, женщина села на свое место.

— Секса у нас нет, и мы категорически против этого… — не растерявшись, ответила по другую сторону экрана Людмила Иванова, одна из участниц советской «делегации», по профессии — администратор гостиницы, участница «Комитета советских женщин».

В обоих залах тут же раздался смех, как впоследствии вспоминала Людмила Иванова, окончание ее реплики «…у нас есть любовь!» потонуло в общем хохоте. Тут же кто-то из советских женщин добавил:

— Секс у нас есть, у нас нет рекламы!

Фраза «Секса у нас нет» впоследствии стала крылатой и спровоцировала начало публичных дискуссий о месте секса в советском обществе. В интервью «Би-би-си» Людмила Иванова рассказывала, что ее, взрослую женщину и подготовленную участницу дискуссионных баталий, вопрос о сексе в рекламе поставил в тупик: «Мы даже не понимали, что это такое и где можно рекламировать секс, у нас ни порнофильмов, ни рекламы не было, у нас было только слово „любовь“… Я понимала, что {секс — } это что-то внебрачное, какие-то порочные связи, что это неправильно, некрасиво и непорядочно». Более того, даже несмотря на то что Иванова пыталась отстаивать идеологически верную точку зрения, ей позже устроили «хорошую взбучку» на партийном собрании за само использование слова «секс»[149].

После телемоста Центральное телевидение позвонило Игорю Кону, социологу-историку и сексологу, чье имя уже было известно в научных кругах, пригласив его на следующий телемост. Кон согласился. Вспоминая свое участие в последующем мероприятии, он говорил:

Я пошел с твердым намерением ничего не говорить и просто смотреть, как нас обманывают. Люди были очень разговорчивы, но, когда кто-то задал вопрос об абортах и противозачаточных средствах, зал погрузился в абсолютную тишину. Тогда одна {советская} женщина встала и сказала: «Почему вы задали такой грязный вопрос? Давайте поговорим о нравственных идеалах и воспитании детей». Тогда я понял, почему меня пригласили сюда. Поэтому я и сказал то, что хотел сказать, что мы на самом деле являемся слаборазвитой страной, в которой министерству здравоохранения и медицинским работникам дешевле и выгоднее рассказывать людям ужасы о воображаемой опасности гормональных контрацептивов, чем изготовлять их и просвещать. И что именно поэтому мы находимся в той ситуации, которой находимся[150].

Комментарий Кона показали по советскому телевидению. В СССР к 1986 году телевидение было доступно 93 % населения, так что Кон тут же стал главным экспертом по секс-просвещению и сохранил эту славу на долгие годы после распада страны.

Гласность и ВИЧ

Тем временем гласность постепенно набирала обороты. В 1987 году в СССР впервые начали публиковать прежде запрещенные литературные произведения, а на страницах газет принялись обсуждать ранее табуированные темы, включая секс и интимную жизнь. Тема становилась все более злободневной: в СССР к концу 1980-х выявлялось все больше и больше ВИЧ-положительных граждан при полном отсутствии официальной информации о том, что собой представляет этот вирус и как себя от него обезопасить. В августе 1987 года советские власти официально признали проблему существования вируса, но вместо просветительской программы вышел указ «О мерах профилактики заражения вирусом СПИД», установивший уголовную ответственность сроком до восьми лет за умышленное заражение ВИЧ.

В прессе разгорелись нешуточные дебаты о том, кто же виноват в распространении вируса. Одни кричали о том, что ответственность лежит исключительно на так называемых «группах риска» — гомосексуалах, секс-работницах и наркозависимых. Другие винили руководство, которое довело страну до кризиса во всех сферах жизни.

Вадим Покровский, один из главных советских эпидемиологов и специалистов по ВИЧ, считал (и продолжает считать), что распространению эпидемии способствовало отсутствие программ по половому воспитанию и замалчивание разговоров о проблеме. В своих интервью того времени он неоднократно призывает власти начать половое просвещение, но советские чиновники не прислушивались к Покровскому, предпочитая бороться с проблемой ВИЧ/СПИДа ужесточением уголовного законодательства.

В 1987 году советские власти всерьез взялись за «группу риска», развернув в крупных городах рейды и облавы в местах встреч гомосексуалов и секс-работниц. Эти меры, конечно, никак не остановили распространение вируса. Неэффективность полицейских мер в борьбе с ВИЧ/СПИДом в СССР понимали и журналисты. Один из них, Олег Мороз, устроил интервью с Вадимом Покровским, для того чтобы специалист мог публично высказаться о необходимости полового воспитания в СССР и внедрения более эффективных методов борьбы против СПИДа.

Когда Мороз оказался в кабинете Вадима Покровского, он не мог скрыть своего удивления при виде цветных плакатов, буклетов и комиксов на тему ВИЧ/СПИДа, которые лежали у доктора на столе. На некоторых из них был даже изображен презерватив! Все эти материалы доставили из-за границы, нигде в СССР Мороз раньше такого не видел. Глядя, как журналист с интересом рассматривает иностранные материалы, Покровский посмеялся:

— Я все время боюсь, как бы меня не привлекли за хранение порнографии![151]

Рядом с иностранными материалами на столе Покровского лежала советская продукция: скучная и серая, невыразительная. Мороз внутренне изумился, насколько же убоги советские материалы о СПИДе: «Презерватив изобразить на плакате — и то никак не решимся. Как можно! Это же подорвет нравственные устои!»

— На Западе пришли к выводу, что самый эффективный способ борьбы со СПИДом, если не единственный, — обучение, информация, — объяснял журналисту Покровский. — Пусть каждый слышит про СПИД каждый день. Про то, что можно заразиться. Я считаю, нам тоже надо идти по этому пути. У нас кое-что санпросвет делает, газеты кое-что пишут…

Но этого было совсем недостаточно. Ханжеский подход к вопросам полового воспитания никуда не делся даже на фоне либерализации советской прессы и даже перед лицом такой серьезной опасности, как ВИЧ.

— За рубежом очень большое значение придается использованию механических средств предохранения от СПИДа, то есть презервативов, — продолжал Покровский. — Это очень важная мера профилактики, но мы почему-то очень стыдимся этих вещей, боимся называть их в печати.

Слушая Покровского, Мороз молча соглашался. Цензура ослабла, но стыд остался — и этот стыд ставил под угрозу жизнь советских людей. Об этой проблеме писали и коллеги Мороза, журналисты перестроечных газет:

Замалчивание было, замалчивание остается. Только теперь уже не злостное, а ханжеское. В его основе — то, что по непонятной причине у нас существует табу на слова, целый ряд «стыдных тем», в которых стыдного, по сути, ничего нет. Например, рассказывая зрителям о СПИДе, французское ТВ почему-то может гаркнуть во всю глотку: «Медам, месье, пользуйтесь презервативами!» А с нами от этого слова трясунец приключается. И если, не дай бог, ляпнуть его на улице, какая-нибудь благонравная дама, отягощенная хозяйственными сумками, наверняка вспыхнет и прошипит: «Совсем распустились! В милицию таких надо!»[152]

От отрицания к панике

После разговора с Вадимом Покровским Олег Мороз решил поближе познакомиться с представителями «групп риска», которых многие обвиняли в распространении СПИДа[153], и опубликовать о них серию очерков. Прежде всего Морозу было интересно, как живут московские секс-работницы и знают ли они о новом вирусе. Любопытно, как Мороз начинает главу о связи проституции и ВИЧ — констатирует, что в СССР годами пытались отрицать существование проституции:

Наше время — время открытий. Точно Америку, открываем самих себя. Недавно вот открыли общественное явление, о котором еще несколько лет назад язык не повернулся бы сказать. Хотя, разумеется, все годы, пока мы о нем не говорили, оно, как многое другое, великолепно существовало. Ибо неназываемое еще не исчезает с лика земли от неназывания. Я имею в виду проституцию.

Времена изменились, и теперь, по крайней мере, Мороз мог говорить и писать о секс-работницах. Для этого он связался с московской милицией и попросил сотрудников взять его в один из уличных рейдов. В апреле 1987 года Мороз встретился в небольшой комнате милиции в гостинице «Интурист» с капитаном Александром Шатовым, который тут же начал свой рассказ о том, как живут московские работницы секс-индустрии.

Через некоторое время в комнату милиции привели хохотушку Зинаиду в ярко-синей блузке. 1956 года рождения, официально трудоустроена в каком-то стройуправлении. Все сотрудники милиции ее знали — ведь ее уже задерживали бессчетное количество раз.

Когда Шатов попросил Зинаиду объяснить, что она делала в гостинице, то женщина начала паясничать. Подобрав подходящий момент, Мороз спросил ее, слышала ли она когда-нибудь о СПИДе.

— Спид? Спид… А, скорость! Ускорение! — посмеялась Зинаида[154].

Через некоторое время в комнату завели уже другую женщину по имени Мирдза. Как рассказал Шатов, Мирдза была родом из Прибалтики, но уже давно жила в Москве. Ей было тридцать два года и работала она внештатной сотрудницей экскурсионного бюро.

— Сколько раз мы вас задерживали? — спрашивал Шатов.

— Сейчас скажу… Три или четыре раза.

— За последний месяц?

Мирдза немного стушевалась.

— Мирдза Александровна, который год вы сюда ходите? — допытывался Шатов.

— Четвертый.

— Нет, не четвертый, а с семьдесят девятого года. Начали с «Украины», с «Белграда», а потом сюда перебрались.

Ни с того ни с сего Мирдза начала жаловаться на то, что какой-то таксист у нее отобрал деньги. Затем снова сменила тему:

— А сегодня в баре надо было не девочек ловить, а парней…

— Каких парней? — нахмурился Шатов.

Мирдза набрала воздух в легкие и выдохнула:

— Хомосексуалистов!

— Сколько вы выпили? — Шатову было не до шуток.

— Так… Сейчас скажу… Грамм сто тридцать водки…

— Сейчас мы вызовем спецслужбу. И отправим…

— Не надо, свинья всегда грязь найдет, — заволновалась Мирдза.

— Да, вы находите… Мирдза Александровна, вы можете нам сказать членораздельно, когда вы перестанете сюда ходить?

— Не могу вам пообещать, — ответила она с пьяным глубокомыслием. — Если я вам пообещаю, то совру.

— Вы знаете об опасности СПИДа? — вдруг задал вопрос Мороз, наблюдающий за всем этим.

— Знаю. Я все знаю, — сказала Мирдза и внезапно залилась пьяным хохотом.

Через несколько дней Мороз и Шатов допрашивали в комнате милиции другую женщину по прозвищу Гелла, которую также подозревали в проституции. Когда Мороз спросил Геллу, слышала ли она про СПИД, то женщина на секунду задумалась, а затем радостно воскликнула:

— Так ведь это же болезнь «голубых!»

— Да нет, не только «голубых», — неодобрительно покачал головой Мороз и вытащил из портфеля немецкую газету Der Spiegel.

— Вот, — объяснял Мороз. — Тут речь идет о человеке, который совершал поездки между Африкой и Скандинавией и имел половые контакты с женщинами. Он умер от СПИДа, и все его подруги тоже оказались инфицированы вирусом.

— А что это был за человек? — осведомилась Гелла.

— Обычный человек. Купец из Танзании. Негр.

— Я никогда с таким не пойду! — вдруг гордо заявила Гелла.

Шатов объяснил Морозу, что Гелла работала только со шведами, западными немцами и японцами.

Мороз вытащил из портфеля переводы иностранных газет, в которых говорится о масштабах и ужасах эпидемии, и протянул их Гелле. Женщина вдруг начала внимательно читать, а затем, подняв глаза, заявила:

— Ну, знаете, у них там полная распущенность, притоны…

«Забавно слышать это от женщины ее профессии», — подумал Мороз.

— Так что учтите, — сказал Мороз Гелле, — плохие времена для вас наступают.

— Очень плохие, — согласилась Гелла. — И откуда только взялся этот несчастный СПИД? Так было все спокойно.

Следующая встреча Мороза с капитаном Шатовым и московскими секс-работницами состоялась осенью того же года. К тому времени Президиум Верховного Совета СССР принял указ о профилактике заражения СПИДом (о котором я писал выше), а в Кодекс РСФСР об административных правонарушениях ввели статью 164.2 «Занятие проституцией». Административное наказание осужденных по этой статье было небольшим — предупреждение, штраф в сто рублей, а в случае повторного задержания — в двести рублей. Морозу хотелось знать, как новое законодательство повлияло на жизнь женщин, вынужденных торговать собой. В этот раз Шатов повел его в такую же комнату милиции в «Национале».

Задержанные девушки вели себя как обычно — весело и непринужденно, даже кокетничали с сотрудниками милиции. Каждый вопрос капитана они встречали хохотом или едким комментарием. Улучив момент, журналист вступил в разговор, спросив, как у девушек со здоровьем. Тема вызвала новый приступ веселья.

— О! Вы знаете, здоровье ни к черту. Тут болит, там болит, — шутливо отвечали ему.

— Вам бы надо провериться на СПИД.

— И-и-и-и-! — одна из девушек вздрогнула с деланным испугом. — А что, и СПИД у нас есть? Ой, как страшно!

— А как провериться? — совершенно серьезно спросила другая. — Может, в самом деле…

— А вот я сейчас вызову машину, — капитан Шатов взял в руки телефонную трубку, — и отвезем вас.

— Не надо! В следующий раз! Мы все здоровы. Посмотрите, какие мы здоровые! — запротестовали девушки.

Очевидно, в большинстве своем советские секс-работницы к новой неизвестной болезни относились не слишком серьезно. Но вскоре после перехода к политике гласности и перестройки, в 1988 году, в газетах появились новости о первой советской жертве СПИДа — двадцатипятилетней девушке из Ленинграда по имени Ольга Гаевская. По поводу странных симптомов она начала обращаться к врачам еще в 1985 году: у нее был тонзиллит, температура, сухой кашель. В 1986-м симптомы сохранились и к ним прибавился герпес, а с февраля 1988-го — кашель с мокротой. Только в 1988 году Гаевская обращалась в поликлинику двадцать три раза — и за всё это время ее ни разу не проконсультировали и не провели диагностику.

Уже в конце августа 1988-го ее госпитализировали в Первый медицинский институт. И только там врачи догадались взять у Гаевской кровь на СПИД. К сожалению, анализ был проведен неправильно — и дал отрицательный результат. Гаевскую перевели в другую клинику, где у нее началась дыхательная недостаточность. Врачи снова провели тест на СПИД, на этот раз они прислали сыворотки крови Гаевской в больницу, где работал Покровский. Там антитела, наконец, обнаружили — но было уже поздно, пациентка умерла. Как выяснилось позже, Ольга Гаевская вела вполне обычную жизнь. Она работала, училась и не состояла на учете в милиции. Да, однажды ее задержали в одном из ресторанов города за то, что якобы «приставала к иностранцам» (такая формулировка использовалась милиционерами, когда речь шла о «валютных проститутках»). Соседи тоже иногда жаловались, что у Гаевской много гостей. Но в остальном ничего необычного в ее жизни не было.

По мере того как перестройка и гласность набирали обороты, государственная цензура постепенно сходила на нет. Уже к концу 1989-го газеты в открытую критиковали советское государство за все грехи и промахи. В печати начали появляться сообщения о массовых заражениях СПИДом новорожденных в детдомах из-за повторного использования шприцев для переливания крови: первый такой случай произошел в Элисте в 1988 году, за ним последовали вспышки вируса в Волгограде, Ростове-на-Дону и Ставрополе. О болезни говорили все больше и больше. Обеспокоенные граждане писали письма в газеты с предложениями по решению проблемы. Многие из их предложений были абсолютно бесчеловечными: люди предлагали ссылать больных СПИДом на Северный полюс, в специальные лагеря или вовсе не бороться с ВИЧ. Сторонники последней точки зрения верили, что эпидемия пойдет только на пользу стране, ведь она поможет истребить все «отбросы» общества — гомосексуалов, секс-работниц и наркозависимых. Один из читателей обратился к министру здравоохранения со следующим предложением:

Уважаемый товарищ Чазов!

Настораживает разноречивость данных о количестве больных, а еще больше настораживает наша гуманность к больным СПИДом. Волосы становятся дыбом от этих статей! Конечно, страшно жалко тех людей, которые обречены чисто случайно — получили вирус с переливанием крови, жена, невеста… Но те люди, которые заразились мерзким путем, — социально опасны в нашем обществе. О какой порядочности с их стороны может идти речь? Да они, зная о том, что они неизлечимы, из вредности могут заражать налево и направо! И кто их связи проконтролирует — тем более инкубационный период может продолжаться до 20 лет! Смешно брать с этих подонков честное слово — что их может остановить делать свое гадкое дело? Эти люди неисправимы, тем более к ним нет статьи, чтобы судить…

22 июля 1987 года[155]

Реакция на эпидемию ВИЧ показывает, как беспомощен оказался СССР перед лицом проблемы, напрямую связанной с сексом: власти реагировали запоздалыми запретительными мерами, непосредственные участники «группы риска» зачастую игнорировали опасность, а часть общества стремилась возложить всю вину за распространение болезни на ее жертв — и все это было совершенно контрпродуктивно.

Пока горбачевское руководство было поглощено политическими переменами в обществе, не обращало достаточного внимания на проблему СПИДа и не занималось половым воспитанием населения, Игорь Кон, уже упомянутый выше советский ученый-сексолог, пытался сделать все возможное, чтобы воспользоваться гласностью и донести до советского читателя элементарные знания об интимной жизни. В 1988-м ему наконец удалось издать свою книгу «Введение в сексологию», рукопись которой уже давно ходила из рук в руки среди советских социологов и врачей. Книга вышла большим тиражом — 550 тысяч экземпляров. При этом издательство «Наука» согласилось опубликовать труд Кона с одним условием — первые 200 тысяч экземпляров не могли продаваться в книжных магазинах, их должны были распространить исключительно в академических и медицинских учреждениях. Еще одно условие, которое поставили редакторы «Науки», — никакого списка терминов в конце книги! Опасаясь, как бы чего не вышло с такой «скользкой» темой, издатели пытались сделать все, чтобы книга не возбуждала любопытство обычных читателей.

Однако к 1989 году уже и издательству «Наука» стало ясно, что публикация литературы на тему секса и полового воспитания не представляла опасности и вызывала интерес у читателей. Поэтому во втором издании «Введения в сексологию» список терминов уже присутствовал, а само издание спокойно продавали в книжных[156]. Несмотря на то, что по меркам мировой сексологии в содержании книги Кона не было ничего революционного, некоторые темы, которые он поднимал, советскому читателю были совершенно неизвестны — например, теория точки G[157].

Игорь Кон снискал огромную популярность, став едва ли не самым знаменитым ученым огромной страны — в интервью он рассказывал, что его узнают даже на таможне в советских аэропортах. Неудивительно: людям всегда был интересен секс, и как только появилась возможность свободно говорить и читать о нем, автор первой же обстоятельной, качественной книги по сексологии превратился в звезду национального масштаба.

Лавина сексуализации

Постепенно секс проникал и на советские экраны. В 1988 году в СССР вышел фильм «Маленькая Вера», в котором впервые за всю историю отечественного кинематографа зрители увидели половой акт. Действие фильма происходило в промышленном городе на юге СССР — Жданове (ныне Мариуполь), где молодая девушка Вера и ее друзья проводят очередное лето, выпивая и ничего не делая. Отец Веры — водитель грузовика, страдающий алкоголизмом, мать работает на заводе. Сама Вера вот-вот начнет работать телефонисткой. Все меняется, когда в жизни Веры появляется Сергей — студент из местного института. Пара активно занимается сексом, что без купюр показывают зрителям. Вера объявляет своим родителям, что они с Сергеем собираются пожениться, Сергей переезжает в их квартиру. Отец Веры недолюбливает Сергея, однажды у них происходит драка, отец Веры ранит молодого человека ножом. Сама Вера, доведенная алкоголем до депрессии, пытается покончить жизнь самоубийством, но ее спасают.

По мнению американской исследовательницы Лин Этвуд, фильм отражал одну из проблем того времени — конфликт между молодежью и старшим поколением. «Маленькая Вера» показывала, что советские молодые люди не отличались каким-то особенным целомудрием и в большинстве своем они были похожи на своих сверстников из западных стран: им хотелось заниматься сексом, употреблять наркотики и слушать рок-н-ролл[158].

У советских граждан, в жизни не видевших на экранах откровенных сексуальных сцен, фильм вызвал огромный интерес. У кинотеатров выстраивались длинные очереди, случались потасовки и давка. При этом сторонники пуританских взглядов не стеснялись выражать свое возмущение. В кинозалах раздавались крики «Позор!», а режиссера Василия Пичула и сценаристку Марию Хмелик то и дело обвиняли в развращении молодежи. Сам Михаил Горбачев, которому устроили индивидуальный показ фильма, демонстративно покинул просмотр[159].

Актриса Людмила Зайцева, игравшая мать Веры, так описывала реакцию советских людей на фильм: «Конечно, у людей был шок после „Маленькой Веры“. Кто-то плевался, кто-то кричал „Безобразие!“. Травля была. Но были и те, кто говорил: „Правильно, так мы и живем, молодцы, что показали это всё“. Многие кричали: „Правда жизни!“»[160]. И в то же время люди писали в газеты возмущенные письма, а редакторы газет просто не знали, что отвечать. Из «Учительской газеты» с просьбой о помощи позвонили Игорю Кону, уже получившему славу «всесоюзного сексолога»:

— Мы сейчас получаем много писем такого примерно содержания: «Я тридцать лет живу с женой и никогда не видел подобной сексуальной позиции, зачем кино пропагандирует половые извращения?!» Как отвечать на такие вопросы?

— А какая там позиция? — спокойно переспросил Кон. Фильм он не смотрел.

Собеседница на другом конце провода смущенно хмыкнула, а затем выдавила:

— Женщина сверху…

— Ну что же, прекрасная, вполне нормальная позиция, но не будет же ваша газета открывать диспут по данному вопросу. Скоро у нас выйдет польская книжка Вислоцкой, там будут соответствующие картинки, отошлите к ней ваших читателей[161].

«Маленькой Верой» секс-революция советского кинематографа не ограничивалась: в 1989 году в прокат вышли «Интердевочка» Петра Тодоровского о жизни «валютных проституток» и «Авария — дочь мента» Михаила Туманишвили — брутальные фильмы, где секс если не показывался, то обсуждался очень откровенно.

По мере того как на телеэкранах появлялось все больше и больше обнаженных тел, в Москве и в других больших городах начали проходить конкурсы красоты — беспрецедентная история для СССР. Победительницы, красивые девушки, дефилировавшие на подиумах, часто в откровенных нарядах, получали дорогие подарки, а самые удачливые — престижную работу манекенщиц за рубежом. Большинство советских граждан были от такого в шоке. Для них публичная демонстрация женских тел практически равнялась проституции.

Со временем в советских городах начали один за другим открываться легальные и полулегальные видеосалоны, в которых все желающие, включая подростков, могли смотреть кино, в том числе эротическое и порнографическое. Работу таких салонов государство никак не контролировало. В то же время молодежная пресса со смаком и не слишком тактично писала о «горячих» темах — групповом сексе и изнасилованиях. Подземные переходы в больших городах постепенно оккупировали продавцы примитивной, топорно сделанной эротики и порнографии. Игорь Кон в книге «Клубничка на березке. Сексуальная культура в России» описывал все это так: «Бесконтрольность этого базара удивляла и шокировала даже ко всему привыкших иностранцев, на родине которых подобные вещи продаются свободно, но не на каждом перекрестке, а в специально отведенных местах, и не так бросаются в глаза, потому что тонут в массе других, более привлекательных товаров, отсутствовавших в обнищавшей России. На полупустых прилавках Москвы и Ленинграда эти жалкие листки, которых на Западе просто никто бы не заметил, выглядели вызывающе голыми и непристойными»[162].

Государство пыталось контролировать рынок откровенных материалов — получалось отчаянно и не слишком эффективно. Властям было очень сложно отделить «приличную» эротику от «грязной» порнографии. Не особо понимая разницы, в середине 1980-х годов следователи, прокуроры и судьи развернули террор против видеокультуры, признавая порнографией или пропагандирующими культ насилия и жестокости заодно и классические произведения мировой кинематографии. По оценке ведущих советских киноведов, девять из десяти фильмов, которые суд признал порнографическими, такими на самом деле не были.

В обществе, где десятилетиями культивировались конформизм и полное молчание на соответствующие темы, бесконечный поток информации и продукции, связанных с сексом, вызвал тревогу, страх и непонимание. Началась моральная паника — при этом у новой откровенности хватало как оппонентов, так и защитников. В перестроечных газетах шли жаркие споры о рамках дозволенности.

«Я не уважаю нынешнюю молодежь, не разделяю ни их взглядов, ни их убеждений… — писал читатель, представитель старшего поколения. — Надо больше работать, трудиться, тогда не будет проблемы свободного времени и некогда будет думать о сексе». Молодые люди, участвующие в дискуссии, с таким подходом в духе официальной советской идеологии не соглашались. Они, напротив, требовали более скрупулезного внимания к вопросам секса: «В период усиления демократии и гласности вы могли бы раскрыть эту проблему конкретнее и серьезнее, а решение показать точнее, а не расплывчатыми формулировками, пригодными лет десять назад».

Новые времена рождали новые медиа для разговора на прежде запретные темы. В 1989 году в СССР вышел первый номер газеты «СПИД-инфо», издатели которой видели своей миссией половое просвещение. Анонимные авторы писали о том, как не заразиться венерическими заболеваниями, давали и другие советы о здоровой интимной жизни. Как и все связанное с сексом, газета тут же вызвала огромный интерес у советских граждан — тем более что была предусмотрена возможность обратной связи, а люди хотели не только читать о сексе, но и делиться своими проблемами. В советские годы редакция привлекала в качестве авторов врачей и ученых, и хоть и не стеснялась откровенных статей, в первую очередь просвещала читателей. После распада СССР газета, уже в российской юрисдикции, быстро превратится в типичное издание желтой прессы и будет нещадно эксплуатировать сексуальную тематику в беспринципно коммерческих целях. Сменится даже значение аббревиатуры: изначально «СПИД-инфо» расшифровывалось как AIDS, то есть буквально «СПИД», а коммерчески ориентированное издание будет подразумевать под своим названием SPEED, «скорость»[163].

Не менее скандальным изданием стала газета «Еще», основанная латвийцем Владимиром Линдерманом. На ее страницах обсуждали оргазмы, групповой секс — да и сама газета напоминала чем-то журнал Playboy, правда, со своей спецификой. Там не стеснялись публиковать вымышленные юмористические истории. Например, один из авторов написал текст от имени известного американского ученого, якобы рассуждавшего о сексе в космосе, — как с удовольствием замечал в интервью «Ленте. ру» Владимир Линдерман, «ее перепечатала куча так называемых солидных изданий». Так же, как и «СПИД-Инфо», «Еще» быстро набрала популярность. Первый тираж газеты вышел в конце 1990 года в Риге и составлял 50 тысяч экземпляров, а вскоре тиражи выросли до 300 тысяч. Успех газеты, по мнению Линдермана, заключался прежде всего в удачной редакционной политике:

Без медицины и нравоучений, просто рассказывали {о сексе} — как другие издания об экономике и футболе. Условно говоря, в газете было три блока: репортажно-новостной, придававший солидность и делавший издание именно газетой, а не сборником новелл, объявления и письма читателей, сообщавшие искренность и доверительность, ну и литература[164].

Период расцвета газеты «Еще» будет недолог — ее закроют в 1993 году, а находящиеся в продаже копии конфискуют без каких-либо официальных объяснений. Против Линдермана и его компаньона Алексея Костина даже возбудят уголовное дело. Линдерман будет заявлять, что их «заказали» конкуренты.

В перестройку изменилось многое, зашатались сами устои советского общества, но кое-что осталось незыблемым. Чиновники горбачевского времени, несмотря на курс нового руководства на гласность и открытость, по-прежнему не были готовы работать над сексуальным просвещением населения. Когда в 1987 году главного идеолога перестройки Александра Яковлева избрали членом Политбюро, Игорь Кон тут же написал ему записку, в которой предлагал создать общественный межведомственный совет по вопросам сексологии и сексуального просвещения. Помощник Яковлева, психолог по образованию, согласился с предложением Кона, но сам политик не проявил к нему никакого интереса: ему не нужна была лишняя работа. Летом того же года был опубликован проект постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР о развитии советского здравоохранения на ближайшие десять лет. В постановлении открыто и резко говорилось о необходимости борьбы с абортами и развития контрацепции, но о сексуальном просвещении не было сказано ни слова. Понимая, что от государства ждать помощи бесполезно, врачи и педагоги сами принялись создавать добровольные общественные организации и фонды, занимающиеся сексуальным просвещением[165].

Как мы увидели в этой главе, во время перестройки Советский Союз захлестнула волна сексуальной свободы. Круг замкнулся: СССР начинался со смелых экспериментов и откровенности 1920-х годов, и теперь, спустя шестьдесят лет подавления личности и сексуальности, в последние годы Союза вновь стало «все можно». Но эта волна свободы была другой: если в 1920-е молодое советское государство воспринимало половое просвещение как одну из своих задач, а на страницах газет шли дискуссии о секспросвете, то в перестройку вопросы секса часто скандализировались, а до полового воспитания у государства просто не доходили руки. Сексуальный дискурс в перестроечное время был хаотичным, бесконтрольным. Масштабы проникновения секса в медиа и повседневную жизнь пугали обычных советских людей, привыкших к государственно насаждаемому пуританству. Власти же не успевали никак реагировать на изменения в обществе — вопросы сексуального просвещения, как и борьбы со СПИДом, ощущались менее актуальными на фоне монументальных политических изменений. Возможно, если бы СССР просуществовал дольше, государство уделило бы серьезное внимание сексуальному просвещению и, может, даже попыталось бы выработать язык для разговора о сексе без ханжества и умолчаний. Или, напротив, возобладали бы сформированные еще со сталинских времен традиции не говорить вслух на такую «неприличную» тему. Мы никогда не узнаем. Из-за глубоких экономических проблем и политических кризисов Советский Союз прекратил свое существование 26 декабря 1991 года.

Эпилог

1991–2025

Двадцать шестого декабря 1991 года Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию о прекращении существования Советского Союза: огромное государство распалось на пятнадцать независимых республик. Его правопреемницей стала Россия, и речь в эпилоге пойдет именно об этой стране, тем более что в фокусе нашего внимания находилась преимущественно РСФСР. Конечно, сексуальная жизнь россиян начиная с 1991 года и до наших дней заслуживает отдельного рассказа и большого исследования. Полностью раскрыть эту тему на нескольких страницах невозможно. Но в общих чертах обозначить траекторию, по которой двигалось российское общество в контексте отношения к сексу и сексуальности, мы все-таки можем. Тем более, как мы увидим, советский опыт отражается и в ситуации 2025 года.

Девяностые годы стали трудным, кризисным временем для большинства россиян: экономические, политические и социальные потрясения сменяли друг друга с ужасающей регулярностью. Вооруженные столкновения сторонников президента и парламента в центре столицы в октябре 1993 года, война в Чечне, скандальные выборы 1996-го, дефолт 1998-го, все это на фоне разгула преступности и терактов — страна пребывала в состоянии постоянного шока.

Одновременно с этим девяностые были временем небывалой по советским меркам свободы слова и самовыражения. Российское государство на какое-то время перестало контролировать СМИ и вмешиваться в частную жизнь людей (в качестве примера можно вспомнить отмену уголовного наказания за «мужеложство» в 1993 году) и не настаивало на пуританском образе жизни сообразно «моральному кодексу строителя коммунизма». Впрочем, большинству россиян трудно было оценить такую свободу: слишком многим приходилось жить в состоянии постоянного стресса, страха за свою безопасность, дефицита и нищеты. И тем не менее секса в массовой культуре стало в разы больше, чем в СССР: он хлынул на россиян с экранов телевизора и страниц прессы потоком, который каких-то десять лет назад было невозможно себе представить.

Скандализация и вульгаризация темы, свойственная перестроечным газетам, только усилились. Газета «СПИД-инфо» в ее «желтом» изводе, о которой я говорил в предыдущей главе, стабильно сохраняла популярность, ее тиражи стремительно росли. Конечно, то, что публиковалось в этой газете, как и во множестве подобных ей, носило уже совсем не просветительский характер. На страницах издания стало появляться все больше и больше грубого и нахального обсуждения интимной жизни российских звезд шоу-бизнеса. Удивительного в этом было мало, культура таблоидов существовала и существует во многих странах.

Пришли в страну и легендарные американские эротические журналы: Playboy и Penthouse. Кроме того, секс моментально стал неотъемлемой частью поп-культуры: в клипах популярных групп и певцов теперь то и дело мелькали голые или полуголые тела. Проникли сексуальные образы и в рекламу: российские маркетологи 90-х взяли на вооружение принцип «sex sells» («секс продает») и хорошо его выучили.

На фоне стремительно растущей сексуализации массовой культуры в стране по-прежнему не хватало вдумчивых, понятных разговоров о сексе, нацеленных не на возбуждение, а на просвещение. Секс уже не просто был. Казалось, он теперь был повсюду. Но при этом парадоксальным образом оставался табуированной темой — говорить о нем по-прежнему было неловко, а в обществе доминировали патриархальные представления о том, какие гендерно-социальные роли и сексуальные практики «приличны», а какие — нет. И все же отдельные журналисты, в том числе на ведущих телеканалах, предпринимали попытки изменить положение дел и направить обсуждение вопросов сексуальности в более здоровое русло.

Так, в 1997 году НТВ начал показывать первое в России ток-шоу о сексе, получившее название «Про это». Шоу выходило после полуночи, но популярность его все равно была очень высокой: его смотрело 30 % российской телеаудитории[166]. Гости шоу откровенно и спокойно говорили на самые острые темы: обсуждали проституцию, в том числе и мужскую, мастурбацию, гомосексуальность, оргазм, сексуальное влечение и так далее. Вела передачу Елена Ханга, молодая журналистка, афророссиянка в парике блондинки, дочь танзанийского революционера, который некоторое время занимал пост премьер-министра Занзибара в 1960 году.

Как отмечает ученый-социолог Элиот Боренстейн, тот факт, что Ханга говорила на чистом русском языке без акцента, но при этом внешность ее была скорее «иностранной», прекрасно сочетался с темой секса — с одной стороны, понятной и близкой каждому, с другой — все еще экзотической для вчерашних жителей Советского Союза. На уровне ассоциаций в то время россиянам по-прежнему необходим был «иностранец», человек со стороны, чтобы задавать вопросы о сексе и модерировать разговоры на такую щекотливую тему (как мы помним, первое упоминание слова «секс» на советском телевидении также прозвучало из уст иностранки)[167].

«Про это» шло в эфире с 1997 по 2000 год и стало важной вехой в истории отношения российского общества к сексу. Конечно, сама тематика передачи не могла не вызвать шока и отторжения у самопровозглашенных поборников морали: на НТВ звонили, писали гневные письма, жаловались, а консервативные депутаты Госдумы призывали закрыть шоу. Но поскольку «Про это» показывали после полуночи, с точки зрения закона придраться было невозможно, и передача продолжала существовать несмотря на жалобы. Более того, хватало и позитивной обратной связи: редакторы программы получали письма с благодарностями от российских женщин — к примеру, после выпуска о «фригидности», где на всю страну было, наконец, сказано, что в половой «холодности» зачастую виноваты не женщины, а мужчины, которые не знают, как доставить им удовольствие[168]. После другой программы, в которой говорили о тантрическом сексе, в редакцию снова хлынули письма — на этот раз зрители просили прислать им видеокассету с записью выпуска[169]. В любом случае программа «Про это» вывела серьезный, вдумчивый разговор о сексуальности со страниц сексологической литературы на всю российскую телеаудиторию.

С началом 2000-х годов отношения российского общества с сексом более-менее стабилизировались. Уже не было той передозировки сексуального контента, которая характеризовала 1990-е. Выросло поколение, которое не воспринимает тему секса как скандальную. Она оставалась неоднозначной и неудобной, но общее отношение все же смягчилось. Параллельно с пониманием, что присутствие сексуальной тематики в публичном пространстве — это нормально, в России формировался новый шоу-бизнес, который по-прежнему эксплуатировал тему секса, но уже не так топорно, более «по-западному».

Развлекательным сексуализированным контентом дело не ограничивалось: некоторые продюсеры на российских телеканалах по-прежнему брались за тему полового просвещения. Если символом массового секспросвета девяностых стала программа «Про это», то в нулевых ее сменила передача «Секс с Анфисой Чеховой», не сходившая с телеэкранов с 2005 по 2009 год. В программе Чехова выступает в образе своего рода российской Кэрри Брэдшоу (главной героини популярного телесериала «Секс в большом городе»), делясь со зрителями рассуждениями о сексуальной жизни не обитателей Нью-Йорка, а простых россиян. Как говорит сама Чехова, тон ее передачи был юмористическим, нацеленным на то, чтобы расслабить зрителя — серьезно обсуждать секс в России по-прежнему было немного неловко[170].

На телевидении выходили и более «семейные передачи» вроде программы «Моя семья» (была в эфире с 1996 по 2002 год), которые не ставили прямо вопрос о сексе, но все же затрагивали щекотливые и откровенные темы. Огромную роль в распространении сексуального дискурса в России сыграло шоу «Дом-2», где на примерах конкретных пар зрители узнавали больше о вопросах любви, секса, измен, а также таких щекотливых тем как гомосексуальность и даже трансгендерность. «Дом-2» был далек от статуса просветительской передачи, но так или иначе транслировал либеральные взгляды на секс на очень широкую аудиторию. Даже в гимне этого шоу говорилось: «Будем строить… чувства, секс, любовь и дом».

Так или иначе, все девяностые и нулевые российская власть не проявляла особого интереса к контролю сексуальной жизни россиян — это двадцатилетие можно считать эпохой либерализации частной и интимной жизни. Да, шли дискуссии, и подчас резкие. Консервативно настроенные зрители периодически требовали закрыть ту или иную слишком откровенную программу и возмущались, что по телевизору показывают много разврата. Но все это оставалось на уровне разговоров, и ответ на претензии сводился к простому тезису «не нравится — не смотрите». Информация о сексе, как и сексуальный контент в целом, становились доступнее благодаря повсеместному распространению интернета.

Ситуация, так хорошо знакомая поколениям советских людей, когда о сексе нечего почитать и проверенные источники просто негде найти, постепенно уходила в прошлое благодаря Facebook, Instagram[171], YouTube, ВКонтакте и прочим платформам, где люди свободно знакомились и обменивались информацией. Все эти социальные сети, не говоря уже о множестве сайтов знакомств, а потом и дейтинг-приложений, упростили поиск как информации о сексе, так и сексуальных партнеров. Казалось, в России установилась свобода слова — в том числе и свобода говорить о сексе.

Одновременно советская модель отношений, где женщина и мужчина оба работают и разделяют семейные обязанности (в действительности, как правило, домашние дела по-прежнему ложились на плечи женщин), в России постепенно стала уступать патриархальной, в которой женщина — «хранительница очага», а мужчина — «добытчик» и глава семьи. В роли влиятельной консервативной силы уже в 1990-е — 2000-е активно выступала в том числе Русская православная церковь, чьи иерархи высказывались резко против возможного введения уроков секспросвета в школах. Сохранялся парадокс советских времен: секс интересен и важен (при этом, в отличие от эпохи СССР, широко присутствует в медийном поле), но говорить о нем публично стыдно и предосудительно.

В начале 2010-х годов российские политики громче заговорили о важности семьи и ограничении проявлений сексуальности. Соответствующая риторика стала одним из инструментов сплочения общества вокруг так называемых «традиционных ценностей». Выстраивая консервативную платформу, государство снова стало проявлять больший интерес к тому, что происходит в частной жизни граждан. Первым шагом в этом направлении стало введение в 2013 году закона о запрете «гей-пропаганды», который, как уверяли его создатели, был направлен на защиту детей. Этот закон фактически запретил упоминать при несовершеннолетних о существовании любых негетеросексуальных людей (в силу размытости самого понятия «пропаганда»), что уничтожило возможность оказывать психологическую помощь ЛГБТК-подросткам[172]. Впрочем, на жизнь среднестатистического гетеросексуального россиянина это не слишком повлияло.

В начале 2010-х интернет в России оставался практически неподконтрольным (власть на тот момент только начинала выстраивать механизмы регулирования онлайн-пространства), поэтому государству было сложно следить за частной жизнью граждан — да и мало кто из политиков к этому по-настоящему стремился.

Хотя небольшая постсоветская сексуальная революция в начале 2010-х столкнулась с противодействием, она все равно продолжалась. Именно в 2010-е в России начал распространяться секспросвет для взрослых — блогеры в телеграме, инстаграме, ютубе, на подкаст-платформах и личных сайтах начинали рассказывать об отношениях с телом, о сексуальной и репродуктивной безопасности, способах коммуникации, принципе согласия и других важных темах, которые теперь не обсуждали на телевидении — таких программ, как «Про это» или «Секс с Анфисой Чеховой» больше не было (исключение составляет разве что шоу «Беременна в 16» телеканала «Ю», американская франшиза, запущенная в России в 2019 году, — не просветительской направленности, но все же освещающее проблемы ранней беременности на широкую аудиторию). Секспросвет ушел в онлайн и процветал там: его звездами стали Татьяна Никонова, Мария Арзамасова, Саша Казанцева[173], Маша Чеснокова и многие другие. В отличие от 90-х с их вульгаризацией и скандализацией секса, 2010-е стали временем постепенного развития современного российского секспросвета, встроенного в международный контекст и опирающегося на принципы этичности. Конечно, ни у одного канала или блога, специализирующегося на сексуальном просвещении, не было и нет охвата, сравнимого с телевизионным, — и тем не менее секспросвет находил и до сих пор находит свою аудиторию, которая исчисляется, судя по количеству подписчиков, как минимум десятками тысяч человек.

Важной вехой в истории российской сексуальности стало проведение в Москве в 2016 году первой секс-позитивной вечеринки Kinky Party. Татьяна Дмитриева и Таисия Решетникова, основательницы проекта, рассказывали: «В то время можно было найти только немногочисленные БДСМ- и свингер-вечеринки, зачастую довольно маргинальные и далеко не эстетичные и не этичные, как хотелось бы». У Дмитриевой и Решетниковой получилось заполнить пустующую нишу, и их вечеринки пользовались большой популярностью — на самую первую ждали сто пятьдесят гостей, а пришло в два раза больше[174]. Формат прижился, подобные вечеринки стали проводить и в других городах. Классическая ситуация для 2010-х годов: голоса консерваторов звучат все громче, но до тех пор, пока секс-позитивные мероприятия не привлекают к себе внимания государства и проходят за закрытыми дверьми, их не разгоняют.

Все изменилось в 2022 году с началом полномасштабных боевых действий в Украине. На фоне «сплочения вокруг флага» российское государство принялось стремительно закручивать гайки в деле контроля над личной жизнью людей. В 2022 году был принят закон «О запрете ЛГБТ-пропаганды», установивший административное наказание за «распространение информации и (или) совершение публичных действий, направленных на формирование нетрадиционных сексуальных установок», а в ноябре 2023-го Верховный суд РФ признал экстремистской организацией и запретил в России «международное движение ЛГБТ». Несмотря на то, что такого движения не существует ни в России, ни за ее пределами, этот закон фактически исключил возможность публично заявлять о своей принадлежности к ЛГБТК-сообществу.

Очевидный консервативный поворот негативно сказался на безопасности и свободе не только негетеросексуальных людей, но также их родственников и знакомых. Кроме того, российская власть уделяет все больше внимания вопросам частной жизни людей, в основном с запретительными инициативами. В конце 2023 года вновь активизировалось обсуждение ограничения репродуктивных прав (депутаты предложили перестать выдавать частным клиникам лицензии на аборты), а патриарх Кирилл высказался, что России нужно принять экстраординарные и действенные меры в сфере демографии для «умножения народа», чтобы оставаться великой державой[175]. Ряд регионов запретил «склонять» женщину к аборту, некоторые частные клиники отказываются от проведения операций по прерыванию беременности, но до запрета абортов по образцу сталинского СССР, кажется, еще далеко. Такой шаг, как видно из анализа практик сталинского времени, был бы не только антигуманным, но и ошибочным с точки зрения целеполагания: запрет абортов не помогает повысить рождаемость.

По мнению Сергея Захарова, главного научного сотрудника Института демографии ВШЭ, задача государства — не бороться с абортами, а поддержать стремление семьи завести желанного ребенка тогда, когда это удобно семье. «Аборт — это всегда ошибка в планировании, в контрацептивном поведении. Поэтому альтернатива аборту только одна — эффективное планирование. Контрацептивные средства должны быть доступны и безопасны, эффективны, современны», — цитирует Захарова информационный портал «Если быть точным»[176]. Но в условиях современной России распространение информации о контрацепции выглядит делом если не опасным, то неоднозначным: осенью 2024 года Госдума приняла закон о запрете пропаганды «чайлдфри». Формулировки размыты: вне закона оказывается любая «информация, пропагандирующая отказ от деторождения в интернете, СМИ, кинофильмах, рекламе». Подпадают ли под определение «пропаганды» сведения о презервативах или оральных контрацептивах (даже для взрослой аудитории) — неясно. Это еще один тревожный шаг к ограничению возможностей просветителей пропагандировать здоровое отношение к сексу и сексуальности.

Опасно не только говорить о сексе, но и публично демонстрировать свою сексуальность. Ярким примером изменения представлений о допустимом и недопустимом стала печально известная вечеринка с дресс-кодом almost naked («почти голая»), прошедшая в декабре 2023 года. Организовала ее Анастасия Ивлеева, одна из самых популярных инстаграм-блогерш России, присутствовали многие известные российские музыканты, блогеры и журналисты. Несмотря на то, что секса как такового там не было, внезапно вечеринка стала поводом для крупного скандала. По одной из версий, о ней узнал Владимир Путин (впоследствии он обтекаемо высказал недовольство теми, кто «прыгает без штанов на каких-нибудь мероприятиях»). Консерваторы тоже возмутились «непристойным» поведением звезд. Екатерина Мизулина, глава так называемой «Лиги безопасного интернета» и лицо российской интернет-цензуры, тут же заявила: «Наши бойцы на фронте сражаются точно не за это»[177]. Некоторые депутаты Госдумы даже обвинили Ивлееву в распространении ЛГБТ-пропаганды. Гости «полуголой вечеринки» быстро почувствовали последствия: их рекламные контракты и концерты отменяли, из шоу и программ вырезали фрагменты с их участием, карьера оказалась под угрозой. Последовали длинные публичные извинения в соцсетях. Сигнал считывался легко: демонстрация сексуальности недопустима, поскольку может быть интерпретирована как «разврат» и «аморальное поведение», особенно на фоне продолжающегося военного конфликта. В феврале 2024-го проект Kinky Party, в рамках которого восемь лет проходили секс-позитивные вечеринки, объявил о закрытии — организаторы вполне прозрачно написали в телеграм-канале о причинах:

Несмотря на то что наши мероприятия всегда соответствовали законодательству и были направлены на создание безопасной, уважительной среды для свободного самовыражения, мы получили предостережение, что любые события, связанные с секс-тематикой, не допускаются[178].

В современной России обычным делом стали доносы на людей, чье поведение (в жизни или в социальных сетях) кому-то показалось неприличным, аморальным или вызывающим. В 2020-е годы число запретных тем для высказывания и действий только растет. Иногда поступки, которые вряд ли укладываются в рамки хорошего вкуса, но не причиняют никому прямого вреда, ведут на скамью подсудимых. В октябре 2021-го против модели Лолиты Богдановой возбудили уголовное дело об оскорблении чувств верующих за то, что она обнажила грудь на Красной площади на фоне храма Василия Блаженного (Богданова покинула Россию). А в июле 2023-го блогершу Алену Агафонову обвинили в реабилитации нацизма за то, что она «щекотала» грудь статуи «Родина-мать» в Волгограде и выложила соответствующий ролик в инстаграм (Агафонову приговорили к десяти месяцам исправительных работ).

В других случаях до суда не доходит, но у людей, которые хотя бы в рамках шутки или спектакля отходят от стандартных гендерных ролей, все равно начинаются проблемы. После того как на новогоднем утреннике, прошедшем в декабре 2023 года во Владивостоке, в роли Снегурочки выступил мужчина — учитель физкультуры, некий горожанин написал донос в прокуратуру, и руководству школы пришлось извиняться. В том же месяце прошла еще одна неудачная вечеринка — в Волгограде сотрудниц государственного телеканала уволили за якобы слишком откровенные наряды на частном праздновании Нового года[179].

Интересно, что в двух последних случаях инициатива шла «снизу»: часть общества с радостью восприняла консервативный поворот и выражает желание бороться со всем «неприличным». Во времена СССР власти тоже успешно находили попутчиков, готовых присоединяться к любым спущенным сверху кампаниям. Вот и в современной России резко возросло количество как политиков, так и простых граждан, которые взяли на себя роль «морального компаса», указывая другим, как прилично себя вести.

Печальные последствия современного консервативного поворота проявляются не только в давлении на свободу самовыражения, которую сторонники «традиционных ценностей» могут считать излишней и вредной. Как хорошо видно по историям многих жителей СССР, приведенным в этой книге, если выстроить систему, в который невозможно публично говорить о сексе и сексуальности, это не решит проблемы, а создаст их. Ситуация, когда подростки и взрослые не знают, как бережно относиться к себе и партнеру, использовать подходящие средства контрацепции и в целом разумно вести половую жизнь, ведет к более рискованному сексуальному поведению. Оно, в свою очередь, опасно нежелательными беременностями, распространением ИППП (в том числе ВИЧ), учащением случаев насилия. С этой точки зрения невозможность публично говорить о сексе вредна для общества. Напротив, введение ответственного и разумного секспросвета помогло бы избежать многих проблем.

Согласно докладу ЮНЕСКО, подытоживающему несколько десятков исследований, проведенных в самых разных странах и регионах мира, сексуальное образование не способствует повышению сексуальной активности и более раннему началу половой жизни, а напротив, за счет повышения информированности молодых людей формирует более здоровое отношения к репродуктивному здоровью и поведению[180]. Но чтобы правильно говорить о сексе, нужно, чтобы это было разрешено. В современной России о сексе, наоборот, все чаще предпочитают на всякий случай молчать — тема считается опасной, что печально напоминает сексофобию времен СССР. Слишком многие чиновники и политики, отстаивающие соблюдение принципов морали (по велению сердца или в силу карьерных соображений), путают ее с ханжеством и в итоге ограничивают возможность россиян получать непредвзятую и полезную информацию о сексе, а значит — жить более полноценной и счастливой половой жизнью. Вряд ли к такому результату стремятся даже приверженцы самых консервативных взглядов.

Апелляция к высшим ценностям и необходимости повышать рождаемость без внимания к интересам отдельного человека, приверженность защите патриархальных и консервативных порядков, стыдливое умолчание о сексе как о чем-то неприличном — современная российская сексофобия находится только на начальных этапах, но уже сейчас очевидно, что многие ее черты берут истоки из советского прошлого. Которое не было до конца преодолено и остается с нами, о чем пойдет речь в заключении к этой книге.

Заключение

В первое десятилетие советской эпохи в стране произошла настоящая сексуальная революция. В 1920-е годы СССР стал одним из самых прогрессивных государств мира: в газетах, книгах и в кабинетах врачей свободно говорили о вопросах секса. Раннесоветские лидеры видели в этом пользу, надеясь, что благодаря просвещению получится остановить распространение венерических заболеваний, постепенно снизить количество абортов (большевики легализовали искусственное прерывание беременности, но считали, что эта мера должна со временем уйти в прошлое) и в целом обеспечить здоровье народа, в том числе для того, чтобы довольный и удовлетворенный советский человек думал о том, как принести пользу стране.

Взгляды советских молодых людей того времени на «вопросы пола» были достаточно либеральными, значительно более либеральными, чем в США и других западных странах. Конечно, ситуация не была идеальной, и стремительное движение к большей открытости в вопросах секса во многих случаях доходило до крайностей. Грубый, прагматичный подход к интимным связям (свойственный в первую очередь мужчинам, особенно из бедноты) приводил к насилию. Кроме того, основным способом контрацепции оставался аборт — политика по сокращению их числа провалилась. Но факт остается фактом: в 1920-е годы СССР, по сравнению с дореволюционной Россией, совершил огромный скачок вперед как с точки зрения свободы нравов, так и с точки зрения изучения сексуальности и внедрения секспросвета в массы. Возможно, если бы Советский Союз продолжал двигаться по этой траектории, советское — и постсоветское — общество выглядело бы совершенно иначе.

Однако сексуальная свобода стала постепенно сходить на нет уже к началу 1930-х. Политика Иосифа Сталина в отношении личной жизни советских граждан сводилась к тому, что людей надо держать «в тонусе» и мобилизовывать их энергию на нужды индустриализации и коллективизации. В идеале вопросы интимной жизни вообще не должны были никого волновать. В сталинский период началась эпоха советского пуританства и сексофобии, а вольности 1920-х годов были забыты. Разговоры о сексе постепенно исчезли из публичного пространства, обсуждать соответствующие темы стало неприлично, неудобно и даже опасно, а информацию об интимной жизни в 1930-е годы было уже практически невозможно найти. Скупые статьи Большой советской энциклопедии сообщали лишь, что половая жизнь не слишком важна для советских людей и в СССР созданы все условия для направления половой энергии в более полезное для общества русло. Ни о каком половом просвещении молодежи при сталинизме не могло идти и речи. Об интимных вещах детям должны рассказывать родители (как хотят и как умеют), а публично поднимать такие темы совершенно неприлично. Такое положение дел сохранялось практически на протяжении всего советского периода российской истории. За несколько поколений эта стигма настолько закрепилась в общественном сознании, что пережила и СССР.

Цензура вокруг темы секса была не единственным шагом Сталина по установлению жесткого контроля за личной жизнью советских людей. Тоталитарное государство стремилось забрать у людей власть и над их отношениями, и над их телами. В 1934 году в СССР было введено уголовное наказание за гомосексуальные отношения между мужчинами, а в 1936-м преступлением стал аборт. Параллельно, по причинам, напрямую с сексом не связанным, в стране начались массовые репрессии. Страх и тревога, пронизывающие общество, равно как и шок и испытания Великой Отечественной войны, негативно влияли на отношения людей того времени.

Криминализация абортов оказала катастрофическое влияние не только на личную жизнь советских людей (контрацепция оставалась неразвита), но и на здоровье женщин. Для огромного количества женщин, оказавшихся в ситуации нежелательной беременности, не оставалось иного выхода, кроме аборта. Уголовное наказание их не останавливало, и за неимением возможности сделать аборт в медицинском учреждении многие женщины теперь шли к знахаркам и «бабкам», серьезно рискуя своей жизнью. Подпольный аборт оставался лотереей: те, кому не повезло, могли умереть от осложнений, что сказалось на росте женской смертности. Интересно, что позиция общества и государства здесь серьезно расходилась и, как показывают протоколы совещаний по борьбе с абортами, обычные люди не считали искусственный выкидыш преступлением. Подчас эту позицию разделяли даже работники прокуратуры, за что подвергались критике. Вдобавок к абортам, «органы» преследовали женщин, уличенных в романтических отношениях и интимных связях с иностранцами. В 1947 году браки между гражданами СССР и иностранцами официально запретили.

После смерти Сталина в 1953 году в СССР наметились некоторые тенденции к либерализации общества. Репрессии постепенно сходили на нет, цензура слабела, новый лидер Никита Хрущев попытался в какой-то степени открыть СССР миру. Отменили запрет на браки между иностранцами и гражданами СССР, аборты с 1956 года тоже перестали быть уголовным преступлением. В 1957-м в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов, куда приехало огромное количество иностранцев — и, судя по воспоминаниям очевидцев, в городе случилась небольшая сексуальная революция.

В то же время именно при Хрущеве в СССР, впервые с начала 1930-х, государство вновь стало предпринимать попытки сексуального просвещения граждан. Небольшими тиражами издавали брошюры о половом воспитании, правда, очень специфические — их авторы, например, осуждали мастурбацию, а также подчеркивали, что сексом надо заниматься только в браке и желательно после двадцати лет. В эпоху оттепели государство ослабило давление на общество, прямых репрессий стало гораздо меньше — но сексофобия и консерватизм никуда не ушли.

Как и в сталинские времена, супругам, желающим развестись, нужно было преодолеть мучительные бюрократические препятствия, из-за чего многие до последнего оставались в своем токсичном браке. Кроме того, хрущевское руководство старалось контролировать личную жизнь советских людей с помощью общественных организаций и партсобраний, где участники таких собраний во всеуслышание разбирали «недостатки» личной жизни отдельных семей и «помогали сохранить брак». Дружинники, следившие за общественным порядком на улицах советских городов, боролись в том числе с «развратом» — то есть любым видимым или предполагаемым проявлением сексуальности.

Хрущевская оттепель, в том числе в отношениях с западными странами, длилась недолго. После Карибского кризиса 1962 года в стране вновь усилилась паранойя, связанная с развращающим «идеологическим влиянием» капиталистического мира в вопросах морали. Антизападная пропаганда проникла и в пособия по половому воспитанию: теперь там говорилось, что это «буржуазная идеология» развращает советскую молодежь. Противопоставление собственных высоких принципов, выраженных в «моральном кодексе строителя коммунизма», тлетворному влиянию Запада стало важной чертой советской сексофобии.

В 1963-м Хрущев ушел в отставку, и его сменил Леонид Брежнев. К тому времени в стране сохранялся дефицит информации о сексе. Молодые люди не знали, как заниматься безопасным сексом, как избежать нежелательной беременности, как удовлетворить партнера. Взрослым также было нелегко: мужчины страдали от импотенции и зачастую тоже не имели понятия, как доставить удовольствие жене или возлюбленной — а многие советские женщины, в свою очередь, даже не догадывались о существовании оргазма.

Определенный сдвиг все же наметился именно в 1960-е годы: в этот период в СССР возникла наука сексопатология, и врачи-сексопатологи начали постепенно оказывать медицинскую помощь своим согражданам. Но всем они помочь не могли. Специалистов на всех не хватало, кабинеты сексопатологической помощи работали только в больших городах, к тому же в условиях вакуума информации далеко не все, кому пригодилась бы помощь профессионала, знали о существовании таких врачей.

Сексопатологи стремились не только лечить и просвещать советских людей, но и проводить исследования — но, естественно, в советских условиях такие исследования были серьезно ограничены рамками официальной идеологии, а зачастую и просто опасны для их авторов и участников. Было не принято говорить о сексе открыто, тем более публиковать научные работы, анализирующие проблемы в соответствующей сфере. Все, что касалось физической стороны любви, замалчивалось. Даже само слово «секс», которое как раз в 1960-х проникло в русский язык, прочно ассоциировалось с чем-то развратным, грязным и недостойным упоминания. Существование такой проблемы, как проституция, в СССР на официальном уровне отрицалось, из-за чего само явление фактически не было криминализовано.

В то же время нельзя сказать, что ситуация в СССР оставалась неизменной на протяжении всего его существования. Хоть при Хрущеве и Брежневе сохранялся дефицит информации о сексе, а нормальное половое просвещение по-прежнему практически отсутствовало, последующие поколения советской молодежи относились к вопросам секса с большей легкостью, чем их родители, выросшие в 1930-е — 1940-е.

Ситуация также сильно разнилась в зависимости от класса. Дети советской элиты могли жить вполне «по-западному»: в их распоряжении были родительские квартиры, в которых они могли проводить время со своими партнерами. Представителям рабочей молодежи было намного сложнее, но все же не так, как молодым людям, жившим при Сталине.

Перестройка и гласность принесли в СССР новую сексуальную революцию. О сексе снова заговорили по телевизору, в газетах и фильмах. Пуританство сменилось признанием реальности: оказалось, что в Советском Союзе есть и проституция, и ВИЧ, и другие серьезные проблемы, напрямую связанные со сферой интимного. Впрочем, агонизирующее советское государство не успело выработать никакой осмысленной политики в области секспросвета.

После распада СССР сексуализация приобрела лавинообразный характер — при этом потребовались годы, чтобы медиа, по крайней мере частично, отошли от тяги скандализировать и коммерциализировать секс. Так или иначе, за 1990-е — 2000-е секс постепенно «расколдовывался», обсуждение секса и связанных с ним тем становилось стало привычным. Да и государство в это время не слишком активно пыталось контролировать частную жизнь россиян.

Впрочем, уже в 2010-х произошел новый консервативный поворот, в котором заметны стратегии советской политики. После известных событий 2022 года тренд обозначился особенно четко: «пропаганда» сексуальной инаковости объявлена вне закона, звучат призывы к укреплению семьи и увеличению рождаемости, российское государство вновь считает западное влияние опасным и развращающим молодежь.

Даже в эпоху постсоветской сексуальной революции тема секса в России во многом оставалась табуированной, в 2020-х эта стигма тем более сохраняется. Да, просветители-энтузиасты продолжают свое дело в ютубе, телеграме, на личных площадках, но сейчас нельзя представить, чтобы секспросвет пришел в школы или на телевидение. Конечно, сегодня ситуация с сексуальной грамотностью лучше, чем в СССР, — в первую очередь из-за существования интернета, — но, как и в советское время, осведомленность даже о базовых правилах контрацепции, не говоря уже о более тонких вопросах, связанных с сексом, зависит от того, в какой среде вырос человек и насколько он готов заниматься самообразованием. Предполагается, что о сексе подросткам должны рассказывать дома, но далеко не все родители готовы поднимать эту «неприличную» тему. Массового доступа к авторитетным и образованным экспертам в области секспросвета в России нет.

Это приводит к печальным последствиям. К примеру, в нашей стране до сих пор делается недостаточно для борьбы с эпидемией ВИЧ, в результате чего это заболевание распространяется с большой скоростью. Процент людей, живущих с ВИЧ, в России в 2021–2022 годах составил 0,79 % по данным Роспотребнадзора и 0,59 % по данным Минздрава (данные отличаются из-за различий в методе подсчета), — эти проценты выше, чем в США (0,35 %), Франции (0,3 %), Великобритании (0,15 %), Германии (0,1 %)[181]. Для многих российских чиновников, работающих в сфере здравоохранения, как и для простых россиян, ВИЧ остается проблемой сугубо представителей «группы риска», хотя на самом деле риск заразиться ВИЧ есть у каждого. Такое отношение к проблеме, равно как и отсутствие полового воспитания, дополнительно затрудняет поиск решения.

Сексуальная политика современной России во многом похожа на советскую. В странах Европы и США уже давно считается, что сексуальность — важная часть человеческой идентичности, но в нашей стране все по-другому. В России царит убеждение, что любой публичный разговор о сексуальности — это «выпячивание» и ненужное возведение в абсолют «всем понятного» репродуктивного процесса. А если все понятно, то зачем нужен секспросвет?

Для многих россиян, в особенности представителей старших поколений, приемлемый секс — лишь тот, который происходит в браке и обязательно приводит к деторождению. По этой логике, если «хранить чистоту» до брака, никаких проблем не будет — в том числе венерических заболеваний. Да и предохраняться не нужно, ведь чем больше детей, тем лучше. Поэтому и полового воспитания не требуется. Во многих семьях тема секса — до сих пор табу: родители не говорят на тему секса с детьми, предпочитая, чтобы те сами нашли ответы на интересующие их вопросы. Такой подход к сексуальности в современном мире (в котором, даже в условиях сложившейся политической ситуации, границы остаются открытыми, а сексуальное поведение становится все более разнообразным и изменчивым) просто не работает. Реальность сложнее, чем схема «вот женишься/выйдешь замуж — сами разберетесь».

Еще одна вещь, которая роднит современную Россию и СССР, — это идеологизация темы секса. Советский и российский сексолог Игорь Кон в 2011 году замечал: если на Западе правительства и политики давно уже обсуждают вопросы сексуальности в контексте прав человека, то в России эти вопросы рассматривают строго с точки зрения обеспечения государственной безопасности. Кон писал: «Этот командно-административный, бюрократический подход делает любой официальный российский дискурс охранительно-репрессивным и одновременно утопическим, потому что в своей повседневной жизни россияне, как и все нормальные люди, любят, сношаются и рожают (или не рожают) детей не по политическим, а по личным мотивам, на которые ни административные меры, ни патриотическая риторика не влияют»[182]. По мнению Кона, если на Западе либерализация сексуальной морали была закономерным процессом, то в России считалось, что все это происки внутренних и внешних врагов, которых нужно найти и уничтожить. Если на Западе пытались всячески минимизировать риски либерализации сексуальной морали посредством пропаганды безопасного и ответственного секса, то в России политики говорили, что безопасного секса не бывает, а презервативы не нужны. Если на Западе пытались осмыслить и понять сексуальные ценности современных молодых людей, то в России мечтали о возрождении воображаемого прошлого, считая современность сплошным регрессом. Все эти тенденции напрямую связаны с советской эпохой: попытки контролировать человеческую сексуальность во имя «общего блага», поиски развращающего страну врага, стыдливо-пуританское отношение к сексу — все это черты политики советской власти на протяжении большей части XX века.

Еще раз подчеркну: об этих негативных тенденциях в сексуальной политике российского государства, напоминающих о советском опыте, Кон писал еще в 2011 году, который сегодня воспринимается едва ли не как эпоха вседозволенности. В 2022 году российское государство окончательно решило вернуться к тому, что практиковалось в Советском Союзе, — сексофобии. Неудивительно, ведь большинство политиков и чиновников современной России — носители и свидетели советской культуры.

Возвращаясь к названию книги: важен, разумеется, не сам факт существования секса в СССР. Важно, чем секс был для людей, живших в той стране. И как менялось отношение к нему власти: от свободы 1920-х через долгий период репрессий и подавления сексуальности до нового импульса откровенности в 1980-е, уже на излете существования Советского Союза. Россия, страна-правопреемница СССР, пока идет по тому же кругу. За сексуальной революцией 1990-х — 2000-х последовал сначала постепенный, а потом более резкий откат к консерватизму и сексофобии, очень напоминающим о стране, которой уже нет. Куда выведет эта дорога, случится ли в России новая сексуальная революция и получится ли выйти из круга — покажет история.

Благодарности

Эта книга не увидела бы свет, если бы не вклад и помощь людей, которые помогали мне работать над ней. Я хотел бы выразить благодарность Феликсу Сандалову за энтузиазм и поддержку на этапе зарождения проекта. Также хотел бы поблагодарить Олега Егорова, внимательного к деталям редактора, который терпеливо помогал мне улучшить главы книги. Отдельные слова благодарности — Елизавете Спиваковской и Ивану Корнееву, которые проделали огромную работу по дополнению глав интересными фактами и информацией. Также мне хотелось бы поблагодарить Евгению Нестерову за то, что она позаботилась о всех юридических деталях, и Никиту Голованова и Наталью Носову за продвижение книги. И, конечно, благодарю Алексея Киселёва, главного редактора издательства Individuum, за его поддержку, советы и возможность работать с замечательными профессионалами!

Сидней, ноябрь 2024-го

Примечания

1

Фридланд Л. С. За закрытой дверью. Записки врача-венеролога. Рига: Книга для всех, 1928. С. 33.

2

Фридланд. С. 15.

3

Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу! (Письмо к трудящейся молодежи) // Молодая гвардия. 1923. № 3. С. 111–124.

4

Залкинд А. Б. Очерки культуры революционного времени. М.: Молодая гвардия, 1924.

5

Залкинд А. Б. Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата // Революция и молодежь. М.: Издательство Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, 1924.

6

Stites, R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1991. P. 133.

7

Семашко Н. А. Пути советской физкультуры. Москва: Издательство высшего Совета физической культуры, 1926. С. 56–57.

8

Гурвич Б. О поллюциях // За здоровый быт. № 6. 1929. С. 2.

9

Гельман И. Г. Половая жизнь современной молодежи: опыт социально-биологического исследования. М: Государственное издательство, 1927. С. 135–138.

10

Гельман. С. 43.

11

Гельман. С. 88–90. Говоря о «посещении „Тверской“», респондент явно намекает на секс-работниц, промышлявших на этой улице.

12

Каган Л. Работа городской ячейки ВЛКСМ среди девушек. М.; Л. 1927. С. 62.

13

Третьяков С. Хочу ребенка! Пьесы — Сценарий — Дискуссии / составители Т. Хофман, Э. Ян Дичек. СПб: Алетейя, 2018.

14

Гельман. С. 111–112.

15

Фейгин О. Что такое нормальная половая жизнь? Л: издание автора, 1927. С. 15–16.

16

Микенберг, Дж. Л. Американки в Красной России. В погоне за советской мечтой. М: Новое литературное обозрение, 2023. С. 33.

17

Микенберг. С. 37.

18

Гельман. С. 116–119.

19

«Изнасилования приняли массовый характер». Чем закончилась сексуальная революция 1917 года // Лента. ру., 21 декабря 2016 года. URL: https://lenta.ru/articles/2016/12/21/sexual_revolution.

20

Интерактивная карта советских лагерей. Музей истории ГУЛАГа. URL: https://gulagmap.ru/chronology.

21

Stern, M., Stern, A. Sex in the USSR. New York: Times Books, 1980. P. 3–5. Для создания более полной картины я превратил некоторые описания Штерна в диалоги, прибегнув к методу исторической реконструкции.

22

Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931 / подгот. текста Л. А. Рязановой, Я.3. Гришиной; коммент. Я.3. Гришиной; указат. имен Т. Н. Бедняковой. СПб.: Росток, 2006. URL: https://corpus.prozhito.org/note/405780.

23

Горфин Д. Половая жизнь // Большая советская энциклопедия: 1 е изд. Т. 46. М: Советская энциклопедия, 1940. С. 163–169.

24

Поповский, М. Третий лишний: он, она и советский режим. Лондон: Overseas Publications Interchange Ltd., 1985. С. 206.

25

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис; Русское феноменологическое общество, 1996. URL: https://a-z.ru/women/texts/kisel208r.htm.

26

Львов К. И. Совместное обучение в прошлом и настоящем. Советская педагогика, 1945. № 10. С. 44.

27

Львов К. И. Первый год раздельного обучения // Учительская газета. 1944. С. 2.

28

Вторая мировая в цифрах и фактах // ТАСС. URL: https://tass.ru/spec/wwii.

29

Здесь и далее цитаты из рукописи Кушнирчука приводятся в соответствии с архивными данными: ГАРФ. Ф. 10049. Опись 3. Дело 98. Листы 1–65.

30

ГАРФ. Ф. 10049. Опись 3. Дело 98. Листы 66–67.

31

Залкинд Л. А. Здоровый брак и здоровая семья. М: Медгиз, 1948. С. 12.

32

Залкинд. С. 15–18.

33

Залкинд. С. 37.

34

Залкинд. С. 56.

35

Кушнирчук. С. 50–51.

36

Кушнирчук. С. 57–58.

37

Название «института», к сожалению, нет возможности установить. — Прим. ред.

38

ГАРФ. Р9474. Опись 33. Д. 2963. Л. 77.

39

Теория «стакана воды» — взгляд на любовь, брак и семью, предполагающий отрицание любви и чувств, сводящий отношения между мужчиной и женщиной к инстинктивной сексуальной потребности. Согласно этой теории, удовлетворить сексуальные потребности — то же самое, что выпить стакан воды для утоления жажды. Теория получила распространение в 1920 е годы и даже приписывалась Александре Коллонтай (никаких доказательств, что она поддерживала подобные взгляды, нет).

40

Эфрон Г. С. Дневники: в 2 томах / подгот. текста, предисл., примеч. Е. Коркиной, В. Лосской. М.: Вагриус, 2007. URL: https://corpus.prozhito.org/note/44332.

41

Дневник, 1947–1951 гг. // ГА в г. Тобольске. Ф. Р-1847. Оп. 1. Д. 57. Л. 73. Запись от 28.11.1949.

42

Здесь и далее: Novikova, L. Criminalized Liaisons: Soviet Women and Allied Sailors in Wartime. Arkhangelsk: Journal of Contemporary History. Vol. 55. No. 4 (October 2020).

43

«58-я. Неизъятое». Валентина Иевлева. Портрет американского моряка // Новая газета. № 131 (27 ноября 2015). URL: https://novayagazeta.ru/articles/2015/11/27/66550-171-58-ya-neiz-yatoe-187-valentina-ievleva-portret-amerikanskogo-moryaka.

44

Novikova. P. 6–11.

45

Здесь и далее история Зои Федоровой и Джексона Тейта приводится в соответствии с мемуарами их дочери Виктории: Fyodorova, V., Frankel, H. Admiral’s Daughter. Feltham: Hamlyn, 1980.

46

Иевлева В. Г. Непричесанная жизнь. М.: Возвращение, 1994. С. 76. (База данных «Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы», разработанная Музеем и общественным центром «Мир, прогресс, права человека» имени Андрея Сахарова (признан иноагентом).

47

Поповский. С. 353.

48

Законы о запрете абортов и сопутствующих изменениях семейного, социального и уголовного законодательства. 1936–1937 гг. URL: http://museumreforms.ru/node/13820.

49

Средняя заработная плата по СССР в 1936 году составляла 208 рублей.

50

Тадевосян В. Закон 27 июня 1936 г. в действии // Социалистическая законность. 1937. № 8. С. 43.

51

Тадевосян. С. 44.

52

Ливанов К. А. Записки доктора, 1926–1929 гг. М., 2017. URL: https://corpus.prozhito.org/note/331385.

53

Лебина Н. Б. Мужчина и женщина. Тело, мода, культура. СССР — оттепель. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 75.

54

Тадевосян. С. 47.

55

Тадевосян. С. 47.

56

Здесь и далее реплики присутствующих приводятся в соответствии с протоколом заседания, найденным в архиве: ГАРФ. Фонд 8009. Опись 22. Дело 15.

57

Здесь и далее реплики присутствующих приводятся в соответствии с протоколом заседания, найденным в архиве: ЦМАМ. Фонд Р-552. Опись 3. Дело 224.

58

Район на востоке Москвы, с 1961 года носил название Первомайский; в 1991 году был упразднен. — Прим. ред.

59

Существуют различные версии о том, в каком именно году начали продаваться презервативы в СССР. С уверенностью можно сказать, что производство презервативов началось при Сталине как минимум на двух заводах: Баковском в Одинцово и «Красном резинщике» в Киеве. Наиболее ранний из установленных ГОСТов датируется 1949 годом.

60

Ныне Ивано-Франковск (Украина). — Прим. ред.

61

Тысяча рублей в 1949 году — крупная сумма. Согласно статистической таблице ЦСУ СССР «Среднемесячная денежная заработная плата рабочих и служащих по отраслям народного хозяйства СССР в 1940, 1945, 1950–1955 гг.», средняя зарплата в 1950 году составляла 646 рублей.

62

ЦГА СПб 7380, 36 — ЦГА СПб. Фонд 7380. Опись 36. Дело 488.

63

Сакевич В. И. Что было после запрета аборта в 1936 году // Демоскоп Weekly. № 221–222, ноябрь 2005. URL: https://www.demoscope.ru/weekly/2005/0221/reprod01.php#_FN_20.

64

Средняя заработная плата в СССР в 1936 году составляла 208 рублей.

65

Field, Deborah A. Irreconcilable Differences: Divorce and Conceptions of Private Life in the Khrushchev Era // The Russian Review. Vol. 57. № 4 (Oct. 1998). P. 605.

66

Дневник русской женщины. 1945–1966 гг. М.: Культурно-просветительский центр «Преображение», 2011. URL: https://corpus.prozhito.org/note/320823.

67

Свердлов Г. М. Советское семейное право. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1958. С. 141.

68

Центральный муниципальный архив города Москвы. Ф-819. Опись 3. Дело 163. Л. 21. Здесь и далее: листы 21–29.

69

Центральный муниципальный архив города Москвы. Ф-819. Опись 3. Дело 163. Л. 6–8.

70

«Растолстела и перестала привлекать меня как женщина». Как разводились в советское время в Новосибирске // NGS.ru., 14 февраля 2023 года. URL: https://ngs.ru/text/gorod/2023/02/14/72041204.

71

Атаров Т. С. Вопросы полового воспитания. М.: Медгиз, 1959. С. 99.

72

Грушин Б. А. Четыре жизни России в зеркале общественного мнения. Жизнь 1-я. Эпоха Хрущева. М., 2001. С. 304.

73

Правда из «Комсомольской правды» // Арзамас. URL: https://arzamas.academy/materials/225.

74

Здесь и далее история Разина передана в соответствии с заявлением, найденным в архиве: Центральный муниципальный архив города Москвы. Фонд 819. Опись 3. Дело 1975.

75

Здесь и далее история супругов Дубровских передана в соответствии с заявлением, найденным в архиве: ЦМАМ. Фонд 819. Опись 3. Дело 877.

76

ЦМАМ. Фонд 819. Опись 3. Дело 877. С. 2.

77

Вампилов А. В. Старший сын. Действие второе. Картина первая. URL: http://lib.ru/PXESY/WAMPILOW/vampilov1_1.txt.

78

Володин А. М. С любимыми не расставайтесь. URL: https://lib-drama.narod.ru/volodin/nerasstav.html.

79

Браки и разводы и общие коэффициенты брачности и разводимости по союзным республикам, 1988. URL: https://istmat.org/files/uploads/17851/naselenie_sssr_1988_braki.pdf?ysclid=lv29veek38794004826.

80

Попов Г., Аджубей Н. Пять выборов Никиты Хрущева // Наука и жизнь. № 12. 2008. URL: https://www.nkj.ru/archive/articles/15100.

81

Roth-Ey, K. ‘Loose Girls’ on the Loose?: Sex, Propaganda and the 1957 Youth Festival // Women in the Khrushchev Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004. P. 76.

82

Поповский. С. 310.

83

Редакция Individuum считает неприемлемым идентифицировать человека по цвету кожи и использовать слова, унижающие человеческое достоинство. Здесь и далее цитаты важных для исследования источников публикуются без цензуры исключительно в целях соблюдения правды времени и места. — Прим. ред.

84

Здесь и далее цитаты Алексея Козлова приводятся по его мемуарам: Козлов А. С. Козел на саксе. М.: Вагриус, 1998.

85

ГАРФ. Ф. Р-9401. Опись 2. Дело 491. С. 362, 430.

86

ГАРФ. Ф. Р-9401. Опись 2. Дело 491. С. 377–378, 433.

87

Гвоздев С. А. Московский международный фестиваль молодежи 1957 г. (За кулисами официальных торжеств). Ярославский педагогический вестник, 2001. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/moskovskiy-mezhdunarodnyy-festival-molodyozhi-1957-g-za-kulisami-ofitsialnyh-torzhestv/viewer.

88

Здравомыслова Е. А., Тёмкина А. А. Государственное конструирование гендера в советском обществе // Журнал исследований социальной политики. 2003. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/gosudarstvennoe-konstruirovanie-gendera-v-sovetskom-obschestve/viewer.

89

Филонович П. Э. О коммунистической морали: популярный очерк. Москва: Издательство политической литературы, 1963. С. 232.

90

Здесь и далее: ЦМАМ. Ф. Р-552. Опись 3. Дело 1335.

91

Станков А. Г. Половая жизнь и семья. Киев: ГосМедИздат УССР. С. 75.

92

Станков. С. 86–87.

93

Атаров. С. 59–61.

94

Станков. С. 19.

95

Борцов Б. П. XXII съезд партии и июньский (1963 г.) Пленум ЦК КПСС о задачах идеологической борьбы в современных условиях. Киев, 1964. С. 20–21.

96

Чучелов Н. И. О половом воспитании. М.: Медгиз, 1964. С. 4.

97

Габелов А. А., Деранкова Е. Б. Гигиена брака. М.: Медицина, 1964. С. 67.

98

Чучелов. С. 21.

99

Чучелов. С. 26.

100

Здесь и далее: Розанова Е. Завтра будет поздно: Заметки о половом воспитании // Молодой коммунист. № 1. 1963.

101

Здесь и далее: Грушин Б. А. Слушается дело о разводе: о так называемых «легкомысленных» браках. Молодая гвардия, 1964.

102

Здесь и далее: Роткирх А. Мужской вопрос: Любовь и секс трех поколений в автобиографиях петербуржцев. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2011. С. 81.

103

Здесь и далее: Порудоминский И. М. Кто же лечит половые расстройства? // Медицинская газета. 29 ноября 1963 года.

104

Колбановский В. Н. Вслух на «интимную тему» // Литературная газета, 11 июня 1969 года. С. 11.

105

Россман Э. Ю. Удовольствие в страхе и безмолвии: был ли секс в СССР // Forbes Woman, 14 марта 2002 года. URL: https://www.forbes.ru/forbes-woman/458947-udovol-stvie-v-strahe-i-bezmolvii-byl-li-seks-v-sssr.

106

Баскина, А. «Не зверь и не ангел»: Вслух об одном щепетильном вопросе // Литературная газета, 27 ноября 1968 года. С. 13.

107

Борисенко Ю. А. Вопросы сексологической помощи, подготовка кадров, опыт преподавания курса сексопатологии в высших учебных медицинских заведениях Киева // Вопросы сексопатологии (Материалы научно-практической конференции). Москва: 1969. С. 7.

108

Гризицкас Ч. С. Сексологическая помощь в Литовской ССР // Вопросы сексопатологии (Материалы научно-практической конференции). Москва: 1969. С. 11–12.

109

Руссинова З. Г. К вопросу организации сексологической помощи населению // Вопросы сексопатологии (Материалы научно-практической конференции). Москва: 1969. С. 12–13.

110

Захаров А. Семья ждет совета // Литературная газета. № 14. Апрель 1972 года. С. 13.

111

Поповский. С. 244.

112

Здесь и далее: Штерн. С. 87–91.

113

Современные сексологи сомневаются в корректности термина «фригидность» для описания низкого сексуального влечения у женщин. Тем не менее, во второй половине XX века термин был в ходу и поэтому используется здесь (но в кавычках).

114

В авторском тексте вместо стигматизирующего слова «проститутка» используется термин «секс-работница», при этом в прямых и косвенных цитатах сохраняется словоупотребление, свойственное эпохе.

115

Поповский достаточно подробно описывает этот эпизод. Некоторые из его описаний превращены в диалоги.

116

Поповский. С. 272.

117

Для сравнения: месячная зарплата инженера в 1970 году составляла 200 рублей, рабочего — 130 рублей.

118

Поповский. С. 274.

119

Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. Т. 4. Государственное издательство политической литературы. М.: 1955. С. 443–444; Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 23. М.: Издательство политической литературы, 1973. С. 331–332.

120

Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40 е гг. XIX в. — 40 е гг. XX в.). М.: Прогресс-Академия, 1994. С. 132–178.

121

Урцмиханов З. С. Эволюция ответственности за проституцию в российском уголовном праве // На пути к гражданскому обществу. 2019. № 4 (36). С. 58–61.

122

Поповский. С. 275.

123

Hearne, S. Selling sex under socialism: prostitution in the post-war USSR // European Review of History. No. 2 (2022). P. 294–295.

124

Поповский. С. 283.

125

Поповский. С. 283.

126

Игнатов А. Н. Избранные труды. М.: РУДН, 2013. С. 238.

127

Hearne. P. 295–297.

128

О проституции — без утайки // Вечерняя Москва. № 13. 16 января 1990 года.

129

Жуховицкий Л. А. …И двадцать семь копеек в кармане // Молодой коммунист. № 6. 1988. С. 66.

130

Здесь и далее ситуация с диссертацией Сергея Голода воссоздана по книге Игоря Кона: Kon, I. The Sexual Revolution in Russia: From the Age of the Czars to Today. New York: Free Press, 1995. P. 86–87. Некоторые описания переведены в формат диалогов.

131

Здесь и далее приведены данные исследования Попова: Попов И. А. Материалы к половой жизни мужчин — рабочих промышленного города Центрального Казахстана. Караганда, 1968.

132

Я не стал выделять в отдельный период годы правления Андропова и Черненко в силу их краткости, а также поскольку больших перемен по сравнению с брежневской эпохой не наблюдалось. — Прим. авт.

133

Поповский. С. 221. Далее некоторые описания из книги Поповского превращены в диалоги.

134

Поповский. С. 224.

135

Роткирх. С. 200.

136

Поповский. С. 224–225.

137

Лебина. С. 28–29.

138

Ландау-Дробанцева, К. Академик Ландау: как мы жили. М.: АСТ, 1999. С. 155.

139

Здесь и далее: Поповский. С. 225–230.

140

Штерн. С. 72.

141

Здесь и далее: Штерн, М. С. 72–73, 409–410. Некоторые описания, взятые из источника, превращены в диалоги.

142

Поповский. С. 410–411.

143

Хрипкова А. Г. А каков вклад педагогики? Комментарии к вопросам и предложениям читателей, обсуждающих проблемы молодой семьи // Работница. № 9 (1979). С. 13–14.

144

Здесь и далее: Boethius, C. G. Sex Education in Swedish Schools: The Facts and the Fiction // Family Planning Perspectives. Vol. 17. № 6 (Nov. — Dec. 1985). P. 276.

145

Необходима мудрость. Половое воспитание — грани проблемы // Советская Россия, 16 декабря 1979 года (№ 288). С. 3.

146

Роткирх. С. 194.

147

Haavio-Mannila, E, Rotkirch, A. Generational and gender differences in sexual life in St. Petersburg and urban Finland // Yearbook of Population Research in Finland. XXXIV. 1997. P. 153.

148

Здесь и далее: Роткирх. С. 198–202.

149

«В СССР секса нет»: что было на самом деле // Русская служба «Би-би-си», 28 июня 2017 г. URL: https://www.bbc.com/russian/features-40281053.

150

Gessen, M. Sex in the Media and the Birth of the Sex Media in Russia // Postcommunism and the Body Politic. New York: New York University Press, 1995. P. 211.

151

Мороз О. П. Группа риска. М.: Просвещение, 1990. С. 60.

152

Новиков А. СПИД. Комсомольская правда, август 1987.

153

К тому моменту уже было научно доказано, что ВИЧ передается через кровь и половым путем (при сексуальном контакте без предохранения) вне зависимости от расовой принадлежности, профессии, взглядов, образа жизни или сексуальных предпочтений кого бы то ни было. Подробнее о том, как советское общество и государство столкнулись с вирусом, — в книге Ирины Ролдугиной и Катерины Сувериной «Вспышка. Неизвестная история ВИЧ в СССР».

154

Здесь и далее: Мороз. С. 32–36, 43, 48–49.

155

ГАРФ, фонд — 8009, опись 51, дело 2959, л. 43.

156

Gessen. P. 212.

157

Там же. Существование точки G как универсальной для женской анатомии эрогенной зоны не доказано, но для советского читателя конца 1980 х годов соответствующая информация действительно была принципиально новой.

158

Attwood, L. Sex and the Cinema // Sex and Russian Society. Terre Haute: Indiana State University, 1993. P. 65–66.

159

Большой скандал «Маленькой Веры»: первая «обнаженка» советского кино // Аргументы и факты, 13 марта 2013 г. URL: https://aif.ru/culture/movie/bolshoy_skandal_malenkoy_very_pervaya_obnazhenka_sovetskogo_kino.

160

Актриса Зайцева рассказала о травле после выхода фильма «Маленькая Вера» // Аргументы и факты, 19 июня 2023 г. URL: https://aif.ru/culture/aktrisa_zayceva_rasskazala_o_travle_posle_vyhoda_filma_malenkaya_vera.

161

Кон И. С. Клубничка на березке. Сексуальная культура в России. М.: Время, 2010. С. 170.

162

Здесь и далее: Кон. С. 173–175.

163

История «СПИД-инфо»: с чего начинался и чем стал теперь главный таблоид 1990 х // Нож, 2 сентября 2022 г. URL: https://knife.media/speed-aids.

164

«Мы первые писали о сексе». Создатель газеты «Еще» Владимир Линдерман о недолгом времени эротической свободы // Лента. ру, 30 декабря 2015 года. URL: https://lenta.ru/articles/2015/12/30/eshe.

165

Кон. С. 167–169.

166

Overkill. P. 25.

167

Overkill. P. 25–29.

168

«Не было никаких рамок»: Елена Ханга — о передаче про секс, о расизме и феминизме // RT на русском, 13 июля 2020 года. URL: https://russian.rt.com/russia/article/763245-veduschaya-pro-eto-intervyu.

169

Не только «Про это». Что случилось с ведущей скандального шоу Еленой Хангой // Аргументы и факты, 16 июля 2022 года. URL: https://aif.ru/culture/person/ne_tolko_pro_eto_chto_sluchilos_s_vedushchey_skandalnogo_shou_elenoy_hangoy.

170

Секс в 90 х VS сегодня. YouTube-канал «ЖИТЬ». URL: https://www.youtube.com/watch?v=QhkcKwKEkVs.

171

Facebook и Instagram принадлежат компании Meta. В 2022 году Тверской суд Москвы признал деятельность этой компании экстремистской и запретил ее деятельность в России. — Прим. ред.

172

В 2023 году Верховный суд РФ признал «ЛГБТ-движение» экстремистским.

173

Признана Минюстом РФ иноагентом.

174

Kinky Party: Как секс-позитивные мероприятия покорили столицу // Event.ru. URL: https://event.ru/interviews/kinky-party-kak-seks-pozitivnyie-meropriyatiya-pokorili-stolitsu.

175

Патриарх Кирилл заявил, что РФ нужны экстраординарные меры в демографии // ТАСС, 20 декабря 2023 года. URL: https://tass.ru/obschestvo/19592207.

176

За три года Минздрав «предотвратил» почти 140 тысяч абортов — женщин отговаривают от прерывания беременности с помощью специальных методичек. Но демографии это не поможет, и вот почему // Если быть точным. 28 июля 2023 года. URL: https://tochno.st/materials/za-dva-goda-minzdrav-predotvratil-pochti-100-tysyach-abortov-zhenshchin-otgovarivayut-ot-preryvaniya-beremennosti-s-pomoshchyu-spetsialnykh-metodichek-no-demografii-eto-ne-pomozhet-i-vot-pochemu.

177

«Наши бойцы сражаются не за это»: Мизулина осудила «голый бал» Ивлеевой // РИА Новости, 21 декабря 2023 года. URL: https://ria.ru/20231221/mizulina-1917216115.html.

178

Kinky Party прекратит секс-вечеринки в России из-за предостережения // РБК, 7 февраля 2024 года. URL: https://www.rbc.ru/politics/07/02/2024/65c3b44f9a7947f4c8228bbe.

179

В России сексуальности нет. Как в погоне за «традиционными ценностями» государство запрещает любые проявления чувственности // 7x7. Горизонтальная Россия, 14 февраля 2024 года. URL: https://semnasem.org/articles/2024/02/14/v-rossii-seksualnosti-net.

180

Международное техническое руководство по сексуальному образованию. Организация объединенных наций по вопросам образования, науки и культуры, 2018. URL: https://unesdoc.unesco.org/in/documentViewer.xhtml?v=2.1.196&id=p::usmarcdef_0000260770_rus&file=/in/rest/annotationSVC/DownloadWatermarkedAttachment/attach_import_6aba8558-2291-4649-a9c5-226f7b62462d%3F_%3D260770rus.pdf&locale=ru&multi=true&ark=/ark:/48223/pf0000260770_rus/PDF/260770rus.pdf#%5B%7B%22num%22%3A150%2C%22gen%22%3A0%7D%2C%7B%22name%22%3A%22XYZ%22%7D%2C0%2C842%2C0%5D.

181

ВИЧ-инфекция неизлечима, и число зараженных ею россиян постоянно растет // Коммерсант, 26 декабря 2023 года. URL: https://www.kommersant.ru/doc/6425929.

182

Кон. С. 293.

Content

Рустам Александер
Секс был. Интимная жизнь Советского Союза

От главного редактора

Введение

Глава 1 Сексуальная свободав раннем СССР. 1920-е

Случай монтера Василия

Феминизм, коммунизм и нудисты

Поллюции и брак: прямая речь рабочей молодежи

Свобода и насилие

Глава 2 От половой свободы к половой диктатуре: интимная жизнь советских людей при Сталине. 1930–1953

Ночной арест

Любить только родину

Мужчины — солдаты, женщины — домохозяйки

«Ребенок должен спать, держа руки поверх одеяла»: учебник Кушнирчука

Пропаганда целомудрия (не работает)

Глава 3 Секс как измена родине: отношения советских гражданок с иностранцами в военное и послевоенное время. 1941–1954

Опасные связи: женщины Архангельска и иностранцы в годы войны

Трагедия Зои Федоровой и Джексона Тейта

Глава 4 Распоряжаться своим телом запрещено: криминализация абортов. 1936–1955

«Подлинная сталинская забота о человеке»

«Аборт не считается преступлением»: врачи против прокуратуры

Глава 5 Развод — дело общественное: расторжение брака до смерти Сталина и после. 1944–1965

Как развестись в СССР

«Нетерпимая гнилая мещанка»: бракоразводные тяжбы сталинского времени

Попытки укрепить советский брак при Хрущеве

Глава 6 Маленькая сексуальная революция: Всемирный фестиваль молодежи и студентов. 1957

СССР открывается миру

Секс и наказание

Глава 7 Хрущевская эпоха: оттепель, «тлетворное влияние Запада» и половая безграмотность. 1956–1964

Изобретение «коммунистической морали»

Хрущев берется за половое воспитание

Молчание порождает преступления

Народ требует секспросвета

Глава 8 Рождение советской сексологии, или Эпидемия импотенции и «фригидности» в Советском Союзе. 1963–1972

«Кто лечит половые расстройства?»

Первые шаги отечественной сексологии

«Вылечите, пожалуйста, мне этого импотента!»

Глава 9 Жизнь и будни советской секс-работницы. Середина 1960-х — 1970-e

Соня крутит динамо

Советская власть против секс-работниц

Глава 10 Советский Альфред Кинси: сенсационное исследование сексуальной жизни казахстанских рабочих, о котором никто не узнал. 1968

Скандальная диссертация

Шахтеры Темиртау интересуются петтингом

Глава 11 Интимная жизнь подростков и взрослых в эпоху «застоя». 1964–1985

«Откуда ты набрался такой пакости?!»: подростки брежневских времен узнают о сексе

Секс в ПТУ и элитных квартирах

«Он хочет, чтобы мы делали это в ванной!»: между стыдом и интересом

Шведский шок советской делегации

«Секс» приходит в СССР

Глава 12 Сексуальная свобода в эпоху перестройки. 1985–1991

«Секса у нас нет!»

Гласность и ВИЧ

От отрицания к панике

Лавина сексуализации

Эпилог 1991–2025

Заключение

Благодарности

Примечания