Гунциг Томас

Рокки, последний берег

Томас Гунциг

Рокки, последний берег

Посвящается Марион Мозарик. Спасибо за свободу, доверие и дружбу.

Rocky, dernier rivage

Thomas Gunzig

All dead, all dead

All the dreams we had

And I wonder why I still live on

All dead, all dead[1].

Queen «All Dead, All Dead»

Часть первая (Сегодня)

Фред

Он был зол. И как всегда, когда был зол, он надел кроссовки и громко хлопнул дверью, надеясь, что от бега трусцой по тропе его злость рассеется, испарится мало-помалу, как роса с восходом солнца. А между тем ничего, казалось бы, не случилось, Элен не сказала и не сделала ничего особенного, дети тоже. Он не знал, откуда бралось это бешенство, почему оно накатывало на него все чаще и все яростнее. Его могло разобрать когда угодно: утром, еще в постели, среди дня, когда он проверял уровень воды в цистерне, вечером, когда спускался в кладовую, он даже мог проснуться глубокой ночью — открывал глаза и чувствовал, как сердце в груди мечется, точно зверь в клетке; тогда, рывком сев в темноте спальни, он сдерживал крик, рожденный этой яростью, недоступной пониманию, но жгучей, как раскаленный паяльник. Ему требовалось много времени, иногда не один час, чтобы мало-мальски успокоиться и снова уснуть. Иногда, понимая, что успокоиться не получится, он вставал, шлепал в гостиную и стоял там, голый, у застекленной двери на террасу, глядя на мерцающие в ночном небе звезды, названий которых он не знал.

Он был зол, но всегда держал эту злость в себе, прятал ее, как постыдную тайну.

Он добежал до вершины холма. Оттуда открывался панорамный вид на остров: в форме фасолины, восемнадцать гектаров, пятьсот метров в длину, триста пятьдесят в ширину. На севере утес в десяток метров высотой выдавался в море; на юге серела полоса скользкой гальки; на востоке виднелся маленький песчаный пляж, где стоял на приколе «Зодиак», а чуть подальше, в сотне метров от берега, покачивалась на волнах яхта, не двигавшаяся с места пять лет. Далеко внизу он видел дом, постройку, смутно напоминавшую асьенду, иными словами, три жилых помещения, обрамляющих внутренний двор, вымощенный охряной плиткой. Он глубоко вдохнул. Чуть колючий утренний воздух немного его успокоил. Голубое небо, расцвеченное легкими облачками, предвещало хорошую погоду, впрочем, такая здесь стояла часто. На этом острове в Атлантике был идеальный субтропический климат, температура не опускалась ниже десяти градусов (ночи были прохладные) и не поднималась выше двадцати пяти. В зависимости от времени года осадки выпадали от одного до десяти дней в месяц, в разумных количествах; воду он собирал в цистерну, и ее вполне хватало для всех нужд семьи из четырех человек. Местная фауна была мирной и безобидной: никаких комаров и опасных насекомых, только мухи, черные-пречерные, кружившие лениво и шумно, еще разные виды морских птиц, ящерицы. Иногда вылезали погреться на скалы тюлени, пухлые и блестящие, как бриоши, вот и все. Пять лет назад, когда с ними еще жили слуги Ида и Марко, у них была собака по имени Жет, черно-белый бордер-колли с перламутрово-голубыми глазами, нервный и безгранично привязчивый. Но это старая история. И сегодня, когда пса больше не было, он по нему скучал.

Фред постоял немного и отправился обратно. На ходу он заметил, что подошвы его кроссовок Nike Wildhorse седьмого размера отклеиваются на носках. Он разозлился и тут же встревожился. Что делать, если подошвы совсем отвалятся? Другой такой удобной пары у него не было. Несколько месяцев назад верх его полотняных Asics Nimbus порвался буквально в клочья, если теперь и найкам придет конец, у него останутся только высокие North Face Expions на толстой подошве, слишком тяжелые для повседневной носки. Были еще резиновые сапоги Aigle и несколько пар полотняных мокасин для отдыха: конверсы, доксайды, даже кожаные карлингтоны, а в коробке лежали ненадеванными две пары шикарных Berluti, совершенно бесполезных на проселочных дорогах и скользких скалистых тропах острова. На полдороге он подумал, что надо бы попробовать нанести на подошвы капельку клея. В мастерской где-то был суперклей «экспресс», он точно не помнил, в каком углу, придется поискать.

Добежав до подножия холма, он вдруг понял, что слегка проголодался. Как это часто бывало, позавтракать он забыл. С тех пор как они были здесь, на острове, традиция трапез по расписанию — утром, днем, вечером — мало-помалу утратилась. Они с Элен худо-бедно держались поначалу, когда такие вещи еще имели какое-то значение, а потом, он сам не знал, как так вышло, перестали есть все вместе, эта привычка постепенно рассасывалась, пока не атрофировалась совсем. Фред смутно тосковал по тому, что называл про себя начальным периодом, охватывавшим плюс-минус первый год на острове. Еще при Иде и Марко, когда было кому готовить обед и заниматься всем по части обслуживания и ремонта. Когда работала спутниковая сеть и они могли получать новости из большого мира. В то время ему казалось, что он и его семья уподобились богам Олимпа, наблюдающим сверху, как люди вязнут в трясине своих мерзостей. Мир полыхал в глобальной катастрофе, а Фред, Элен и их дети Жанна и Александр на своем острове, в шести сотнях километров птичьего полета от ближайшего побережья, обедали всей семьей, нежились в джакузи, обследовали остров, смотрели фильмы на большом стапя-тидюймовом экране OLED в гостиной. В тот первый год Фред гордился собой: он сумел заработать много денег, он оказался прозорлив, и ему хватило присутствия духа уберечь свою семью. Он помнил, как часто повторял про себя эту фразу: «Я уберег свою семью», и с каждым ее повторением гордость за успешно выполненную благороднейшую из миссий распирала ему грудь. Разумеется, тогда их еще мучила тревога за тех, кого они оставили позади: друзей и коллег, недостаточно прозорливых или недостаточно состоятельных, чтобы позволить себе настоящее убежище. Тревожились они и за родных, которые уперлись и не уехали с ними; так, родители Элен до конца не верили в катастрофу, так, кузина с мужем предпочли отсидеться в шале в Швейцарии, совершенно непригодном для автономии. Поначалу новости доходили почти регулярно. Потом, по мере того как деградировали условия жизни, то есть быстро, в считаные месяцы, они становились все реже и все трагичнее. А в один прекрасный день новостей не стало совсем. Последним было электронное письмо от родителей Элен: «Твоя мать больна, мы по-прежнему в лагере для беженцев, питание по карточкам очень скудное. Папа». Благодаря спутниковой сети Фред сохранил связь с теми, кто, как и он, загодя купил остров, но большинство выбрали намного южнее, рассчитывая на благодатный климат. Расчет был неверен: эти тропические острова продержались недолго. Чутье Фреда не подвело: он выбрал довольно маленький остров, не имеющий никакой стратегической ценности, далеко от побережий и в географической зоне, относительно не подверженной климатическим катаклизмам. А потом, со временем, спутниковая сеть исчезла, да так и не восста новил ась, все радиочастоты смолкли одна за другой, и Фред был вынужден признать очевидное: они плюс-минус последние люди на Земле и никогда не покинут этот остров.

Элен

Элен проснулась и не могла вспомнить, что видела во сне. Уже давно она не помнила этого по утрам. В конце концов решила, что просто больше не видит снов и это, наверно, навсегда. Она понятия не имела, который час. Утро или уже за полдень? По свету, сочившемуся сквозь серую ткань штор, она поняла, что наступил день, но точнее сказать не могла. Годы назад, когда цунами меланхолии чуть не смыли ее рассудок, она швырнула радиобудильник в стену. От яростного удара он разлетелся вдребезги, и часы в доме остались только на дорогущей духовке, на микроволновке, на мультиварке, на холодильнике и на телевизоре. Увы, со временем и от сбоев электричества все совершенно разладилось, а мобильные телефоны, которым был нужен вайфай или сотовая сеть, чтобы настраиваться автоматически, стали показывать и вовсе абсурдное время. К концу первого года Жанна и Александр задумали соорудить солнечные часы, воткнув палку от зонтика в столик на террасе. Они следовали инструкциям из электронной книги под названием «Пособие для начинающего искателя приключений. Исследование и познание природы». Элен скачала ее в свою читалку, и после дня работы дети с гордостью сообщили, что сейчас восемнадцать часов тридцать минут. А потом они переключились на что-то другое; однажды в шторм столик опрокинулся, палка сломалась, и никому больше и в голову не пришло починить часы.

Элен поднялась. Съела яблоко, которое достала вчера вечером из морозильника для фруктов, потом, поскольку делать ей было нечего, снова легла в постель. И тут, как это бывало с ней каждое утро, заплакала. Она знала, что проплачет примерно час, после чего, тоже как всегда по утрам, умоется холодной водой и будет смотреть фотографии и фильмы из прежней жизни. Плача, она, чтобы заглушить звук своих рыданий, поставила последний альбом Билли Айлиш «Happier Than Ever», вышедший в 2021-м, за три года до того, как Билли Айлиш вместе с подавляющим большинством человечества исчезла с лица земли. Элен не хотелось, чтобы Жанна, или Александр, или Фред слышали, как она плачет. Почему — она сама не знала. Что-то инстинктивное подсказывало, что она не должна выглядеть слабой.

Слушая Билли Айлиш, она задумалась, как же умерла эта молодая певица: от голода? от жажды? от холода? от жары? от болезни? Элен надеялась, что это случилось не во время одной из вспышек насилия, заполыхавших повсюду, когда люди начали понимать, что слишком поздно, что надежды больше нет, и это лишило их рассудка. И тогда они стали убивать друг друга самыми изощренными способами: выпускали кишки, расчленяли, месяцами насиловали, отчаяние переросло во всеобъемлющую ярость, слепую, вулканическую, совершенно бессмысленную. Почему так случилось? Она не знала. «Быть может, цивилизация лишь ширма, за которой живут кровожадные звери?» — подумала она годы назад, глядя на кадры смуты на экране своего лэптопа.

Система играла теперь «Getting Older». Элен нравилось, когда Билли Айлиш брала глубокие низкие ноты, ей казалось тогда, будто музыка трогает ее физически, а ей именно это и было нужно: чтобы что-нибудь, все равно что, тронуло ее физически. Ей пошел сорок четвертый год, и, по всей вероятности, никто больше ее не тронет. Есть, конечно, Фред, но Фред не трогал ее уже четыре года, после события, о котором она не хотела вспоминать.

Ей и самой была невыносима мысль, что он еще может ее тронуть. От этой перспективы к горлу подступала тошнота.

Через полчаса альбом кончился. Это была самая последняя песня самого последнего альбома Билли Айлиш. Других больше не будет никогда. Больше вообще не будет альбомов. Никто больше не напишет музыку. Не напишет новых романов, новых картин, не снимет новых фильмов. Если где-то и сохранились колонии выживших, жить им осталось недолго, а если они и заживутся, то в таких условиях, что ослабевшим людям и в голову не придет сочинять музыку, писать романы, а откуда бы они взяли технику, чтобы снимать кино? Всему этому пришел конец. По-прежнему лежа, не обращая внимания на слезы, которые так и текли по щекам, она включила телевизор, висевший на стене напротив кровати. Движением большого пальца по кнопкам пульта пролистала имеющиеся на сервере фильмы. Агентство, которому Фред заказал оборудование острова, сделало свою работу на совесть, особенно то, что она называла entertainment: на ряде жестких дисков (сколько их, она в точности не знала) были закачаны десятки тысяч фильмов и телесериалов, а также миллионы цифровых книг, миллионы музыкальных альбомов и миллионы видеоигр. Чего там только не было: весь каталог студии Paramount, включая каталог НВО, Sony Pictures полностью, все, что выпустила студия Disney со времени создания ее Уолтом в 1923-м, и все снятое на студиях, купленных ею в течение десятилетий: Pixar, Touchstone, Marvel, Lucasfilm, 2Oth Century Fox. Но был и каталог независимых студий, таких как Amblin, Lionsgate, American Zoetrope, a еще кинопродукция Европы, Китая, Индии, Южной Америки и даже Африки. Запас музыки был еще богаче, и она могла установить фильтр «по артисту», «по году», «по жанру» и даже «по атмосфере и настроению» (списки «Ужин при свечах», «I love the 90’s», «Sunday jam», «Cosy coffee house», «African Heat», «Dinner with friends»). Элен пробегала глазами эти списки, и они казались ей эхом сгинувшего мира: нет больше кофеен, нет друзей, с которыми можно было бы провести вечерок. В доме были и книги, миллионы книг, она могла одним движением руки загрузить их в свою читалку: эссеистика, история, биографии, художественная литература, бестселлеры, лауреаты Гонкуровской премии, премии Медичи, премии Флоры, премии Ренодо, а еще малозаметные книги, малозаметные авторы, которых редко кто читал и уже больше никто не прочтет. Как бы то ни было, за все пребывание на острове она не одолела ни одной книги целиком. Идеи, изложенные в эссе, истории, рассказанные в романах, теперь ничего не значили: никогда больше не будет основополагающих принципов экономики, психологии, социологии, не будет серийных убийц, терроризирующих калифорнийских подростков, не будет двойных агентов, не будет историй большой любви. Зачастую она начинала какую-нибудь книгу, старательно читала первые страницы, но не проходило и десяти минут, как бросала и возвращалась к списку фильмов.

Она всхлипнула, утерла нос рукой и выбрала «Титаник» Джеймса Кэмерона. Красивая история. Она любила этот фильм. Прекрасно подано. Не слишком сложно и не скучно. Здесь было все: любовь, ревность, насилие, люди, уверенные, что с ними ничего не может случиться, и не подозревающие, что уже слишком поздно, и, главное, был Леонардо Ди Каприо. Ей нравился его герой, бедный юноша, одновременно робкий и мятежный. Она мечтала, подобно Кейт Уинслет, раздеться перед ним, под его нежным и внимательным взглядом, и представляла себе, как вдруг в этой роскошной каюте, воплощающей для него запретный мир, сгустится воздух от необычайного сексуального напряжения, но ничего не произойдет, нет, все случится позже, в тишине салона Renault Type СВ de Ville 1912 года выпуска. И это будет чудесно.

Элен больше не плакала. Она протянула руку к выдвижному ящику ночного столика и достала лежавший там на зарядке маленький Womanizer. Закрыла глаза. И на время забыла о конце света.

Александр

Александр трое суток не ночевал дома. Он взял с собой запас еды, зарядил айфон и наружный аккумулятор к нему (батарея айфона держала зарядку не дольше нескольких минут), запихал все это в рюкзачок и ушел на пляж, находившийся в четырехстах метрах, на западе острова. На широкой полосе были перемешаны мелкие камешки, осколки ракушек и засохшие водоросли. Там, в ожидании вечера, он навел порядок в своей палатке Quechua, проветрил спальный мешок, уже начинавший попахивать, после чего, скользя взглядом по кобальтово-синим волнам, сжевал горсть черных ягод, сорванных с растения, названия которого он не знал. Ему нравилось их действие: кружилась голова, язык становился неповоротливым, и ненадолго казалось, что все не так уж плохо. Чтобы отбить горечь во рту, он регулярно отпивал по глотку водки. За три дня осушил целую бутылку. Неважно; в том, что отец называл погребом, оставалось еще несметное количество бутылок водки, а также джина, текилы, рома, было там и вино, сотни бутылок, белое, красное, розовое, наливки и настойки, пиво и сладкие ликеры, отвратительные липкие субстанции, к которым никто никогда не притрагивался, даже он. Когда накатывала тоска, Александр закрывал глаза и представлял себе выстроившиеся в ряд бутылки. Это успокаивало. Помогало взять себя в руки.

После своего восемнадцатого дня рождения, полтора года назад, Александр все чаще испытывал потребность в уединении. Во-первых, атмосферу в доме невозможно стало терпеть: невыносима была ненависть, которую питали друг к другу родители, как будто сжигавшая их изнутри, их ссоры — ссорились они не бурно, не шумно, били всегда в шелковых перчатках, как воспитанные люди, — и причуды сестры, которые начинали его пугать. Но было и кое-что еще. Он полюбил приходить на этот пляж, все чаще жевал здесь горькие ягоды, пил водку, прокручивал плейлисты в наушниках Beats Studio — их система поглощения звука изолировала его от мира, — потому что здесь, когда он был один и пьян, воспоминание о Хлое всплывало с такой удивительной четкостью, что казалось, будто она здесь, рядом, он почти мог ощутить тепло ее кожи на своей, вкус ее губ на языке и ее мягкие волосы между пальцами.

Слушать Александр предпочитал записи концертов, ему было без разницы, что поют, больше всего он любил слышать вопли зрителей. Запись Cheap Trick на Будокане в Токио в 1978-м, Queen на «Уэмбли» в 1986-м, U2 в «Ред Рокс» в 1983-м, Portishead в Нью-Йорке в 1998-м, AC/DC на «Ривер Плейт» в 2009-м, Green Day на «Уэмбли» в 2010-м, Triggerfinger в Амстердаме в 2012-м, Arctic Monkeys в «Альберт-холле» в 2020-м, Muse на Олимпийском стадионе в Риме в 2013-м, The Cure в Гайд-парке в 2018-м, Nirvana на фестивале в Рединге в 1992-м, Боб Марли в «Рокси» в 1976-м, Брюс Спрингстин в «Уорнер Голливуд студиос» в 1992-м… Ему так хотелось влиться в толпу, хотя бы раз в жизни. Он мог бы быть на одном из этих концертов с Хлоей, и они с Хлоей кричали бы, вскинув руки, под песни, которые знали наизусть.

Он и Хлоя поцеловались только один раз, пять с половиной лет назад, за несколько месяцев до того, как мир накрылся окончательно и бесповоротно. Ему только что исполнилось четырнадцать лет, Хлое, которая оставалась на второй год, было почти пятнадцать. Александр влюбился в нее в ту минуту, когда она вошла в класс в первый день занятий. Он очень хорошо помнил, что тогда почувствовал: боль, смешанную с упоением, какой-то парадоксальный восторг, будто бы чьи-то очень нежные и очень красивые пальчики аккуратно вынули сердце у него из груди. Она сама подошла к нему в начале весны, на экскурсии, организованной учителем истории. Села рядом в автобусе, когда их везли в музей старинного искусства. Они немного поговорили о первых признаках катастрофы, которая пока затронула только ряд стран южного полушария, и она спросила, беспокоит ли его это. В ответ Александр повторил слова отца, мол, бояться нечего, такие вещи случаются в странах, где государство несостоятельно, где не умеют правильно руководить. Позже, в полумраке зала, посвященного фламандской живописи, перед картиной, изображающей сцену Страшного суда, Хлоя взяла его за руку.

— А мне от всего этого страшно, — сказала она.

И тут же поцеловала его. А потом, на следующей неделе, в первый раз отключили электричество, и школу закрыли. Он послал Хлое сообщение в мессенджере: «Как ты там? Давай встретимся?» Хлоя ответила, что можно встретиться в конце недели, но на другой день родители объявили ему, что «на всякий случай» они уезжают на остров немедленно, что «волноваться не о чем», что это «только временно», пока «все не устаканится». И они уехали.

Александр больше никогда не видел Хлою. Сегодня он знал, что ее нет в живых. Он не был, конечно, на сто процентов уверен, но видел хронику, когда она до них еще доходила, в первый год. Александр догадывался, что еще много всего случилось с тех пор, как связь оборвалась, много такого, чего он не мог себе представить. И не хотел представлять. Часто на берег острова выбрасывало разные предметы, они валялись на песке маленького пляжа или жалко висели, зацепившись за скалы: пожелтевшие пластиковые бутылки, обугленные деревяшки, ставень от дома. Однажды выбросило целую дверь с уцелевшим номером и именем: «119 — Канетти». Александр задумался, с какой улицы, из какого города, из каком страны принесло эту дверь. Что за жизнь она открывала и закрывала, кто были эти «Канет-ти». Седло от велосипеда, шины, пустой пластмассовый чемодан, куски ткани, кукла без головы, смартфон с разбитым экраном, фантики от конфет, лопата с погнутой ручкой, упаковки от лекарств, всевозможная одежда: пиджак, брюки, обувь; коляска без колес, лейка, старые компакт-диски, компьютерные клавиатуры. Все, что могло проплыть с континентов сотни, а то и тысячи километров, прибивало к острову и выбрасывало на берег, как лохмотья, сорванные с умершего мира. Поначалу Александр с сестрой собирали все это и уносили на свалку за домом, туда, где полагалось складывать не подлежащие утилизации отходы, но потом им это надоело, и теперь они не обращали внимания на вещи, валявшиеся там, куда их вынесло. Все равно океан рано или поздно снова поглотит их.

Эти три дня в одиночестве на пляже были прекрасными днями; благодаря черным ягодам, благодаря водке, благодаря музыке, наложившейся на хмель, тоска немного ослабила хватку и жить стало чуточку легче. Он играл с воспоминаниями о Хлое, листал их как книгу, которая не приедается, сколько ее ни перечитывай. Смотрел на морских птиц, паривших высоко в небе. Что они видели, пролетая над континентом? Александр не пытался об этом думать, ему было легче представлять мир вокруг острова абсолютной пустотой, ничем, чистым до стерильности. Ночью сквозь прорезь палатки он смотрел на луну, и ему казалось, что она усмехается, ночное светило взирало на человечество, которое никогда больше до него не долетит и навсегда оставит его в покое. Иногда в ночном небе мелькал спутник: светящаяся булавочная головка, никому больше не нужная, бесшумно скользила по темному полотну космоса как память о необычайном достижении, канувшем на веки вечные.

Через три дня на пляже кончились припасы: есть было нечего, водки не осталось, а наружный аккумулятор айфона разрядился. Александр отправился домой. Он рассчитывал провести там пару дней, принять душ, простирнуть белье и зарядить батарею. А потом вернуться на пляж.

С водкой.

Жанна

Спортивный зал занимал подвальное помещение. На площади сорок квадратных метров было все для полной фитнес-программы: скамья для жима лежа, набор гантелей от трех до тридцати пяти килограммов, шкив (очень полезно для разработки спинных мышц и трицепсов), тренажер для ног, беговая дорожка, велосипед и гребной тренажер.

Но все это Жанне было даром не нужно, она и так находила себя вполне секси и знала, что, когда предки решатся наконец свалить с этого острова домой и она вернется в школу, все мальчики обалдеют, увидев, до какой степени она изменилась. Они будут драться за нее, ей останется только выбирать. Совсем как в сериале «Городской колледж Сакраменто», к ней будут клеиться мальчики — одни будут похожи на Джейсона (высокий брюнет), другие — на Кайла (тоже высокий брюнет), третьи — на Шона (еще один брюнет, Жанна любила только брюнетов, высоких и мускулистых, развязных и чуточку наглых, хорошо бы еще парень был нападающим и капитаном футбольной команды, как в «Городском колледже Сакраменто»). Предки говорили, что больше ничего нет, что на континенте не осталось ни домов, ни улиц, ни школы, ни одной живой души. Только горы руин и трупов, среди которых все на свете Джейсоны, Кайлы и Шоны. Она им не верила. Она знала, что там случилось много всего, но знала и то, что все всегда кончается хорошо, рано или поздно, но непременно, и надо быть круглым идиотом, чтобы просидеть до конца своих дней на этом злосчастном острове. Однажды за ними приедут. Люди — полицейские, военные, пожарные, спасатели, не важно кто! И ее отвезут в ее настоящий дом, где будет ее настоящая комната, и школа, и друзья, и все на свете высокие брюнеты.

Когда настанет этот день, Жанна будет готова: она репетировала жесты, походку, выражения лица перед большим зеркалом в спортзале, надевала мамины шорты (когда их семья приехала на остров, ей было двенадцать лет, и тогдашняя одежда давно стала ей мала), натягивала белую футболку и рассматривала выступающие под хлопковой тканью груди, круглые ягодицы, длинные ноги.

— Класс, — говорила она сама себе.

Она подражала повадкам Кэсси (блондинки, которая мутила с Джейсоном), Кейлы (блондинки, которая мутила с Кайлом) и Эшли (брюнетки, которая мутила с Шоном): поворачивала голову, опускала подбородок к плечу, игриво улыбалась своему отражению. Поднимала бровь, как бы удивляясь, будто ей рассказали нечто невероятное (например, что Кейла изменила Кайлу с Джейсоном на летних каникулах и они переспали на заднем сиденье минивэна, припаркованного на пляже Малибу), потом смеялась (три мелодичные хрустальные нотки, всегда одни и те же), откинув голову назад, отчего колыхались ее черные блестящие, как нефтяной поток, волосы, и ей это очень нравилось (так делала Эшли).

Сериал «Городской колледж Сакраменто» насчитывал шесть сезонов, по дюжине серий в каждом (не считая специальных выпусков к Дню благодарения), и вот уже три года это был любимый сериал Жанны, оставивший далеко позади «Сексуальное просвещение», «Волчонка», «Сплетницу» и «Ривердейл». Она любила этот сериал, в котором все злые, все язвы или манипуляторы. Например, ее любимой была восьмая серия третьего сезона (под названием «Стычка»), в которой новенькая по имени Кристел появляется в колледже в середине учебного года. Кристел обладает всеми атрибутами тинейджерской красоты по-американски: грудь размера С, осиная талия, плоский живот, подчеркнутый низко сидящими джинсами и коротким топом, тонкие загорелые руки, по-калифорнийски белокурые волосы. Она ведет себя так вызывающе и независимо, что на нее запали все парни Сакраменто, а Кейла, Кэсси и Эшли даже преодолели взаимную ненависть и сговорились нейтрализовать (в оригинале destroy, уничтожить, Жанне это слово нравилось больше) Кристел. Они разработали план, залучив в союзники Шона. Он назначает Кристел date, свидание, ночью в баскетбольном зале, от которого у него есть ключи, потому что он помощник мистера Рамиреса, тренера «Диких котов», команды колледжа. Шон и Кристел одни в пустом зале. Бледный свет луны просачивается сквозь стеклянную крышу, отчего вся атмосфера сцены кажется слегка сверхъестественной. Шон так мил, что Кристел открывает душу: она не та, за кого все ее принимают, ее отец — безработный механик, она живет с ним на автосвалке, что на выезде из города. Ее мать сидит в тюрьме за торговлю наркотиками. Кристел вдруг предстает слабой и ранимой. Растроганный ее откровениями, Шон гладит девушку по щеке, говорит, что будет ее защищать. Он целует ее, Кристел отвечает на поцелуй. Его рука скользит ниже, на грудь размера С, но тут Кристел его отталкивает и говорит, что она еще не готова.

— Я знаю, тебе хочется так же, как мне, — не унимается Шон, усиливая натиск.

— Нет… Пожалуйста… Не надо, — стонет Кристел.

Но Шон не слушает. В нем восемьдесят пять килограммов чистой американской мускулатуры, развитой благодаря полезным овсяным хлопьям на завтрак и говядине на обед и ужин. Притиснув Кристел к стене, он спускает с нее джинсы с лайкрой и властно овладевает ею. И только тут зритель видит, что Кейла, спрятавшись в темном углу, снимала всю сцену. Кадры выложены в «ТикТок», ими делится весь колледж. Кристел называют нехорошим словом bitch, шлюха (иначе разве пошла бы она на свидание с парнем ночью, заголив пузо по самое некуда и напялив топ в облип на свою грудь размера С? Конечно нет!). В конце серии бедная Кристел покидает штат на ржавом пикапе отца. Эта последовательность событий (Кристел задирала нос, Кристел втоптали в грязь) возбуждала Жанну до крайности. Поначалу она сама не понимала, почему это на нее так действует, а потом пришла к выводу, что греет ее идея власти: захватить власть, удержать власть и властвовать любой ценой.

Это она и сделает, когда наконец вернется домой: она не будет больше примерной девочкой, папиной и маминой дочкой, нет, она станет тираном и будет одновременно очаровывать и держать в страхе.

Фред

Фред знал, что только он один заботится о содержании и обустройстве. Александр иногда помогал ему немного с каким-нибудь ремонтом: заменить солнечную панель, смазать заевший шарнир, прочистить фильтр в цистерне и тому подобные мелочи… Но Жанну он больше ни о чем не просил. Она так откровенно выказывала нежелание что-либо делать, что это всякий раз приводило его в бешеную ярость. Два года назад, когда он попросил ее подновить бетонные стыки между плитками мощеного двора, она сделала это с явной неохотой, надувшись, и они так поссорились, что Фред вышел из себя. Он схватил дочь за руку, стиснул до боли, какую-то долю секунды ему хотелось ее ударить, но вмешалась Элен. А что было бы, ударь он дочь? В какую спираль этот жест увлек бы его семью? Он понятия не имел, но нутром чувствовал, что это опасно, очень опасно. Может быть, потому что в глубине души именно этого зверства он и хотел, может быть, даже ждал его. Сегодня Фред один выполнял все работы, связанные с содержанием дома. Раз в неделю он совершал, как сам это называл, обход. Обход занимал около четырех часов, за которые он успевал проверить:

— состояние фильтра цистерны;

— состояние солнечных панелей;

— состояние ветряной установки;

— заряд двух батарей системы энергоснабжения и кабель стабилизатора со встроенным трансформатором;

— все краны (всего их было семь) и спуски воды (всего четыре), чтобы убедиться, что нигде нет утечки (иначе пострадали бы запасы воды);

— запасы пищи и гигиенических средств (он знал, что дело бессмысленное, но его это успокаивало).

Подвал был его любимым местом. Там было спокойно, прохладно и царила ватная тишина, едва нарушаемая урчанием холодильников. На четырех сотнях квадратных метров были установлены две морозильные камеры по пятьдесят кубометров каждая, в которых находились уложенные аккуратными рядами всевозможные готовые блюда (пиццы, лазаньи, ризотто, паэльи, утиные ножки — гордость юго-запада Франции, десерты, замороженный хлеб). Было тут и мясо: сотни кур, стейки, телячьи ребрышки, говядина, свинина. Рыба во всех возможных видах, фрукты (яблоки, лимоны, апельсины), овощи (кабачки, порей, шпинат…).

Когда они приехали, было около шестидесяти тысяч готовых блюд. Сейчас оставалось, должно быть, почти пятьдесят тысяч. Фред подсчитал, что из расчета два блюда на человека в день получается две тысячи девятьсот двадцать блюд в год. Вполне достаточно на ближайшие пятнадцать лет. И это не считая того, что нуждается в приготовлении. Не считая тысяч банок консервированных фруктов, овощей, мяса, супов, джемов, к которым никто пока не притрагивался. Не считая, наконец, тонн риса и бобовых (чечевица, красная и белая фасоль). Это изобилие нравилось Фреду, оно его успокаивало, он часто повторял про себя: «Запасов у нас на века». Даже если случится поломка в морозильных камерах, есть сменные двигатели (самые простые в установке). И даже если случится тотальная катастрофа, полностью отключится электричество (а для этого надо, чтобы перестали работать солнечные панели, остановился ветряк и сломалась гидроустановка, оборудованная в сотне метров от побережья, с северной стороны, там, где самые сильные морские течения), все равно останутся консервы (придется есть их холодными, но ничего страшного) и бобовые (придется как-то кипятить воду, но что-нибудь сообразим, на войне как на войне). Как бы то ни было, пищи для всей семьи действительно хватит на века.

Фред обшарил кладовку с инструментами, где лежали в ряд в картонных и пластмассовых коробках сменные солнечные панели, запчасти для ветряка и морозильных камер, и отыскал суперклей, аккуратно упакованный вместе с моющими средствами, десятки которых ждали использования.

Под конец обхода он вышел в гостиную. Как часто бывало в этот момент, закончив все дела по содержанию дома, Фред задался вопросом, что же будет делать весь долгий день, потому что до ночи было далеко. Он проглотил полтаблетки ксанакса, запил стаканом воды. Он принимал это лекарство уже так давно, что не знал, действует ли оно. Разве только слегка расслабляет. Зато он был уверен, что, если перестать принимать ксанакс, это вызовет ужасные приступы тревоги. Фред пробовал однажды, в самом начале, обойтись без него, это было ошибкой, и сегодня, оглядываясь назад, он думал, что, может быть, смог бы избежать инцидента с Идой и Марко, не взбреди ему в голову бросить анксиолитики, тогда как в инструкции было четко указано: «Прекращение лечения только под контролем врача. Только очень ПОСТЕПЕННОЕ уменьшение доз и увеличение интервалов между приемами предотвратят синдром отмены».

Облокотившись на кухонный стол, он рассеянно смотрел в широкое, во всю стену, окно. Крошечная коричневая птичка что-то клевала на плитках террасы.

— Как славно придумано, — вздохнул про себя Фред, представив совокупность работающих механизмов, дающих этой птичке жить, летать, есть, спать. — Ее жизнь имеет не больше смысла, чем моя, однако ее-то не тревожит, что до самой смерти каждый завтрашний день будет один к одному похож на вчерашний.

Он вспомнил, как жил раньше, как создавал свою компанию, как был доволен, когда цифры шли вверх, хмелел, раздавая премии, гордился, зная, что служит примером для желторотых новичков. Он помнил поразительное чувство принадлежности к миру богатых, очень богатых, тех, для кого жизнь — вечный праздник. Помнил поездки в самые эксклюзивные (как он любил это слово) места планеты, частные самолеты, частные яхты, частные пляжи, частные лыжные трассы. Помнил счастье отражаться в завистливых взглядах встречных, помнил женщин, дававших ему понять, намеками и жестами, что «стоит ему только захотеть». Он никогда не изменял жене, другие женщины его не интересовали, но ему нравилось думать, что у него есть возможность. Что все зависит только от него.

А теперь, когда ничего этого больше нет, какой смысл в его жизни? Ни больше, ни меньше смысла, чем у этой коричневой птички, которая уже улетела, у крохи, безразличной к роли, которую она играет — или не играет — в этом подлунном мире. Почему, когда все исчезло, у него появилось ощущение бесконечного падения в пропасть? Он прекрасно знал, что, в какой-то мере, в его прежней жизни смысла было не больше, но, благодаря ее кипению, у него была хотя бы иллюзия, что он — главное действующее лицо спектакля, который смотрит весь мир.

Ксанакс постепенно делал свое дело: Фред успокаивался, слегка отстранялся от действительности, а его тревога и гнев как будто растворялись в теплой водичке. Он услышал, как открылась и закрылась входная дверь, потом раздались шаги на лестнице. Это были медленные тяжелые шаги Александра. Сын даже не подумал снять обувь. «Опять разнесет повсюду песок», — нахмурился Фред. Уборкой тоже занимается он один, всем как будто плевать: Александр пропадает где-то целыми днями, Жанна не отлипает от телевизора… А Элен, ясное дело, и собой-то больше не занимается. Фред вздохнул: он, конечно, поступит как всегда, ничего не скажет: ссориться ему не хотелось, это бессмысленно; он просто подметет в прихожей и на лестнице.

Была середина дня. Фред налил себе бокал вина: «Шато Борегар» 2016 года, это был хороший год, климатические условия идеальные. С бутылкой в руке Фред вышел на террасу и устроился на полотняных подушках дивана. Солнце ласково гладило щеку; он пригубил вино, думая о Франции, о Бордо, о виноградниках и винограде. На приклеенной к бутылке этикетке виднелась картинка: красивый замок на вершине холма. Что сталось с этим замком? Стоит ли он еще на холме? Скорее всего, нет. А вместо виноградников, должно быть, теперь лишь кучи пепла. На обратной стороне бутылки было написано: «Виноградники шато Борегар богаты историей, уходящей корнями в XII век. В то время рыцари-госпитальеры владели этой землей и возделывали ее. Им мы обязаны прославленным крестом тамплиеров — нашей эмблемой. Пять веков спустя семья Борегар построила здесь замок. Наследники поместья из поколения в поколение улучшали качество наших вин, которые сегодня признаны одними из лучших в Помроле».

Фред отпил еще глоток; вкус вина напоминал ему о канувшем мире.

Он снял кроссовку с отклеенной подошвой, достал из кармана тюбик и принялся чинить.

Элен

Фильм кончился, и Элен встала. Леонардо умер, Роза бросила колье «Сердце океана» в темные ледяные воды Северной Атлантики. Сценарий был закольцован, и глаза Элен, как всегда, наполнились слезами. Она расплакалась еще в конце фильма, оплакивая смерть молодого человека, его мужество и самопожертвование, душераздирающий конец этой любви и прощание старой женщины с прекраснейшей историей в ее жизни, но оплакивала Элен и себя саму, и то, чем стал сегодня мир, и то, чем стала она: жалким созданием, никому больше не нужным, никем не любимым, ни для кого не желанным.

Она задумалась, какой сегодня день. Будний или выходной? А какой месяц? Элен даже не была уверена, какой год, она давно потеряла счет.

«Допустим, сегодня понедельник, пятое октября», — подумала она. И представила себе свою прежнюю жизнь в понедельник, пятого октября: она надела бы костюм от The Kooples или комбинезон от Comptoire des Cotonnier. Элен предпочитала эти бренды более роскошным типа «Диор» или «Шанель», которые ассоциировались у нее с вульгарными девицами, состоящими при русских олигархах. Но, может быть, она надела бы пару кроссовок «Баленсиага». Наряд получился бы чуточку нескладный, чуточку мятежный, чуточку punk (это слово она употребляла где надо и где не надо). Она села бы в свой «BMW iX3» и поехала на работу, включив Франс Галль на стереосистеме Harman Kardon, которой была оборудована машина. Исполненная победоносной энергии, она подпевала бы, подхватывая слова: «Держись, докажи, что ты есть, ищи свое счастье, держись, этот мир эгоист, слушайся сердца, держись, он не твой, этот мир, сразись, держись». Потом она приехала бы в офис. Элен руководила отделом visual marketing в крупной консалтинговой компании. Была талантливым руководителем, и ее за это уважали. Она хорошо зарабатывала, но работала не ради денег, деньги у нее всегда были, она выросла, купаясь в них, а с тем, что зарабатывал ее муж, богатство озаряло ее жизнь так же щедро, как солнце озаряет мир. Она работала, потому что любила свою работу! Работала, потому что у нее был талант, а талант, она знала, это «не только дар, но и ответственность» (она слышала эту фразу во время тимбилдинга, который вел коуч по личностному развитию). Она буквально творила чудеса: ей удалось, например, превратить допотопную крохотную фабрику по производству тапочек на веревочной подошве в продвинутый бренд. Пришлось сменить логотип, название сохранили, сыграв на идее, что новое — это хорошо забытое старое; она добилась сотрудничества со знаменитым японским мангакой, заполучила в партнеры певицу Анжель, которая дала концертное турне в тапочках, и они стали продаваться миллионами. Вот на какие чудеса была способна Элен. Вот что она бы делала, если бы был понедельник, пятое октября, в том прежнем мире, который не должен был кануть.

Элен посмотрела на свое отражение в зеркале в ванной и показалась себе безобразной. Вот бы сходить к парикмахеру, он сделал бы ей каре с лохматой челкой: коротко спереди, бахрома по бокам, подлиннее сзади, как у Софи Марсо на Каннском фестивале. Теперь, когда ей приходилось стричься самой, волосы бесформенной массой падали на плечи. Фреду и Александру было проще: когда волосы отросли, включил триммер, и готово, но Элен не могла решиться на такое. Ей казалось, что, сбрив волосы, она утратит женственность, это значило бы смириться с тем, чем стала ее жизнь: совокупностью химических и физических явлений без всякого смысла. Она кое-как причесалась, натянула джинсы и свитер, валявшиеся в куче одежды, которая росла у кровати.

— Надо убраться, — сказала себе Элен, — и давно пора постирать.

Но она знала, что это так и останется благим намерением, потому что каждый раз, решив сделать что-нибудь полезное типа стирки, она тупо сидела на кровати и смотрела на царящий беспорядок, внезапно охваченная бесконечной усталостью, бормоча про себя: «Зачем?»

Спускаясь в кухню, она встретила Александра, который поднимался в свою комнату. Она не видела его уже несколько дней. Он все чаще уходил далеко от дома, возвращался ненадолго принять душ, взять еду и смену белья. Элен тревожилась за него: он почти не разговаривал и смотрел искоса взглядом бродячего пса, про которого не знаешь, убежит он или укусит.

— Привет, — только и сказал Александр.

— Все хорошо? — спросила Элен, но он уже скрылся.

Войдя в кухню, она увидела за большим окном Фреда: он сидел на террасе, с пустым взглядом. Он не видел ее. Тем лучше. Он захотел бы поговорить, а ей не хотелось, он завел бы речь о проблемах, связанных с домом, о состоянии запасов пищи и бытовой химии, о прогнозе погоды, ему постоянно надо было говорить, он не выносил молчания, это повергало его в ужас, как будто молчание было концом всего, а она просто хотела, чтобы он замолчал. Он замолчал только однажды, четыре года назад, когда произошло «событие». Молчал неделю, а потом его снова разобрало, и он говорил, говорил без умолку. Элен вставила капсулу Nespresso в кофемашину, она всегда пила один и тот же: Ispirazione Firenze Arpeggio. Этикетка гласила: «Нотки какао. Темная обжарка, плотный и сливочный». Она никогда не понимала, где, собственно, это какао темной обжарки и откуда в нескольких миллилитрах горького кофе плотность и сливочность, но привыкла к этому сорту. Жидкость потекла в крошечную чашечку, Элен выпила ее залпом.

И вдруг напряглась.

У нее заболел зуб.

Боль, подобная электрошоку, мгновенно прострелила коренной зуб до самой десны. Она зажмурилась.

«Нет, только не это! Только не зубы!» — билось в голове.

Боль не проходила, терпимая, но вполне реальная. Элен мысленно перебрала содержимое имеющейся на острове аптечки: полный набор обезболивающих (парацетамол, аспирин, ибупрофен), дезинфицирующие средства в разных формах (жидкости и гели), стерильные компрессы и бинты, пластырь, лупа и пинцет, антигистаминные, противорвотные, средства от поноса и от запора, гель от ожогов и, разумеется, антибиотики широкого спектра (эффективные при большинстве пищеварительных, мочеполовых, гинекологических инфекций, при отитах, ангинах, бронхитах, синуситах, сепсисе и всех прочих воспалительных процессах), заживляющий гель, жгуты (она толком не знала, как ими пользоваться), сиропы и таблетки от кашля на основе кодеина, морфий в разных формах (для орального приема и внутривенных инъекций, у нее несколько раз было искушение его принять «на пробу»), пластырь с фентанилом (с ним осторожней, некоторые наркоманы жуют его как жвачку, от этого умер певец Принс) и даже дефибриллятор («дефибриллятор автоматический наружный», она прочла по диагонали инструкцию несколько лет назад, выглядело не особо сложно, если только не психовать). Разумеется, в по-настоящему тяжелых случаях все это не поможет: рак убьет однозначно, при инсульте не будет обеспечен должный уход, при аппендиците исход почти наверняка окажется роковым… В их прежней жизни зубная боль была неприятной, но не страшной. Со своей медицинской страховкой, включающей стоматологию, они имели доступ к лучшим дантистам, а больной зуб при необходимости заменялся имплантом. Но здесь, на этом острове, если боль не пройдет, а усилится, его надо будет вырвать.

От этой мысли ее бросало в дрожь.

И главное, придется просить помощи у Фреда. А для Элен это, вне всякого сомнения, было хуже всего.

Александр

Александру удалось войти в дом, не столкнувшись с отцом, но, как на грех, в коридоре он встретил мать. Он нашел ее еще более постаревшей, еще более подурневшей и окончательно свихнувшейся. Своего отца Александр ненавидел пламенной ненавистью, сжигавшей ему душу и сердце, ненавистью, населявшей его воображение сценами кровавых драк, в которых он всегда выходил победителем (а отец, с окровавленным лицом, жалким плачущим голосом просил у него прощения).

Александр ни за что бы не уехал со своей семьей на этот остров. Александр никогда не хотел бежать. Он попытался бы выжить, как все остальное человечество, бился бы в конвульсиях с агонизирующим миром, наверняка умер бы, но лучше смерть, чем это жалкое существование, которое он влачил уже пять лет. Жизнь труса, жизнь без всякого смысла, жизнь хуже всех мыслимых смертей. Останься он, смог бы отыскать Хлою, они бежали бы вдвоем, пробирались ночами, прятались днем, находили пропитание в развалинах брошенных городов и любили друг друга, как любят в пятнадцать лет, зная, что скоро умрут, что эта любовь будет первой и последней, это был бы абсолют, это продолжалось бы всего несколько недель, но эти несколько недель значили бы бесконечно больше всех этих тоскливых лет на острове. Когда они приехали, он думал, что это ненадолго, он помнил, что был почти счастлив познакомиться с этим местом, но все затянулось, время шло, и отвращение к себе и своей семье разрослось так, что заполнило его всего.

Он вошел в свою комнату и понял, что очень устал. Дни, когда он пил водку, жевал черные ягоды и скорее дремал, чем спал, вымотали его. Он сел на кровать и огляделся: комната почти не изменилась с его приезда пять лет назад. Он помнил все в точности. Сначала они много часов летели в маленьком самолете, арендованном для такого случая его отцом, первый пилот и второй пилот перешептывались, они говорили по-немецки, Александр уловил только слова reicher bastard. У него был второй немецкий, и он понял: «богатый ублюдок». Спустя годы он помнил стыд, стиснувший ему горло и заливший краской щеки в ту минуту. Потом они шли на яхте, где он познакомился с Марко, а после, уже на берегу, встретил Иду и Же-та, их пса. «Чудесные люди», — говорил про них отец. У Иды была смуглая кожа и темные волосы, крепкое тело человека, который всю жизнь работал. Зубы — молочной белизны, глаза — черные, как угли. Когда она в материнском порыве прижала Александра к своему животу, запахло апельсином. Марко был невысок ростом, но от него веяло недюжинной физической силой: его торс под белой футболкой с логотипом мадридского «Реала» походил на тело молодого бычка, а пальцы напоминали обрубки оросительного шланга. Он почти не разговаривал, но за ночь на яхте Александр понял, что этот человек умеет все: он поднимал и спускал паруса, мог завести заартачившийся двигатель, уверенно спрыгнуть на понтон и привязать трос. В последовавшие за этим месяцы Александр видел, как Марко меняет лопасть ветряка, прочищает фильтр резервуара для дождевой воды, прикрепляет отвалившуюся от фасада водосточную трубу. Теперь его не было, и всем этим занимался отец. Он худо-бедно справлялся, но все у него получалось медленнее, не так ловко, иногда приходилось переделывать по несколько раз, а результат был зачастую приблизительный.

Он разделся и принял душ в маленькой ванной, примыкавшей к комнате. Из-за системы фильтрации вода слегка отдавала хлоркой и в последние несколько месяцев была не очень горячей. Термостатический клапан забился известью. Отец не умел чинить такие вещи, и необходимых запчастей не имелось. Таких мелочей было много, и с годами их количество росло: соковыжималка отдала богу душу, выдвижной ящик в кухне перекосился от сырости, застекленная дверь скрипела, когда ее открывали (причину искали, но не нашли), это все были пустяки, но Александр подозревал, что со временем их такой комфортабельный дом превратится в руины, все рано или поздно превращается в руины, достаточно только подождать, это вечный закон энтропии, против которого люди бессильны. Даже звезды гаснут: сначала они медленно остывают, потом расширяются, деформируются, разрушаются и дырявят пространство-время. Мысль, что и здесь все будет мало-помалу разваливаться с годами, на глазах у отца, который тоже будет стареть и терять силы, необходимые, чтобы противостоять крушению, наполняла Александра злобной радостью. Ему уже приходило в голову ускорить события и (например) поджечь дом, но он знал, что никогда этого не сделает, ведь люди уже стали причиной стольких разрушений, он не желал идти по этому пути, ему хотелось, чтобы каждый его поступок был благородным, красивым и верным. Это не искупит тысячелетий грехов его биологического вида, но хотя бы не ляжет грузом на чашу весов.

Требовалось больше трех часов, чтобы стиральная машина завершила цикл, и еще два часа на сушку. Значит, он проведет здесь пять часов. Эти часы покажутся ему месяцами. Он стоял голый и мокрый посреди ванной. Вода стекала с волос на плиточный пол. Александр посмотрелся в зеркало: пробивающаяся щетина, почти черная, как будто бросала тень на подбородок и щеки, борода росла медленно и неаккуратно. Он побрился, потом поводил триммером по волосам, используя двадцатипятимиллиметровую насадку: коротко, но не наголо.

За окном он видел море. Оно было тихое, лишь чуть подернутое рябью, темно-синее с белыми гребешками пены там и сям. Порой, похожая на стрелу из слоновой кости, в волны ныряла крачка и выныривала с рыбой в клюве. Несколько лет назад Александр прочел все о местной фауне и флоре. Об островах Атлантики на сервере нашлось немало, и он научился распознавать многие виды. Он знал, что розовая крачка, известная также как морская ласточка, — перелетная птица, прилетающая сюда только на время гнездования и выведения птенцов. Ему нравилось наблюдать за их брачными ритуалами. Самцы выполняли на лету сложнейший танец, иногда с рыбой в клюве, в окружении тучи самок. Александру не суждено было узнать любовь, ни в какой форме. От этой мысли голова шла кругом, она удручала его, но еще больше завораживала. Каким человеком он стал без любви? Ему, незрелому, незавершенному, никогда не узнать того, что составляет суть жизни. При виде птиц эта мысль вновь посетила его, сердце сжалось, и он закрыл глаза, силясь вспомнить лицо Хлои. К этому упражнению он прибегал часто. По несколько раз в неделю. Его приводила в ужас мысль, что он забудет, как выглядела девушка, но еще хуже было то, что воспоминание размывалось, искажалось: со временем оно претерпит необратимые изменения, и ее образ в его сознании перестанет быть похожим на нее, это будет ложь себе самому, как будто Хлоя умрет во второй раз, еще более окончательно, чем в первый, потому что единственным местом в этом мире, где уцелел след ее прежней, была его память. Это воспоминание оставалось самым дорогим, что было у него в жизни. Он хотел сохранить его в неприкосновенности как можно дольше, и регулярная тренировка памяти была в каком-то смысле главным в его кропотливой и такой необходимой работе хранителя.

Он вернулся в комнату, комфортабельную и безликую — это могла быть комната ребенка, взрослого или старика, как гостиничный номер. Агентство, занимавшееся строительством и обустройством дома, не заботили вкусы четырнадцатилетнего подростка. Полутораспальная кровать, метр шестьдесят на два, письменный стол, которым он почти не пользовался, гардероб (за пять лет он вырос с метра шестидесяти трех до метра восьмидесяти двух и носил теперь одежду отца, тот был пониже, ну да ладно…). Изначальное убранство без фантазии: над кроватью фото в рамке, закат солнца над морем, а на противоположной стене абстрактная картина, цветные пятна на охряном фоне, такая живопись генерировалась искусственным интеллектом, после чего ее ставили на поток и продавали китайцы. В шестнадцать лет Александр несмываемым маркером нарисовал на морском пейзаже волчью морду (которая ему не очень удалась, сестра говорила, что она больше похожа на крысиную), а на абстрактной картине написал каракулями стихотворение, единственное стихотворение, которое он в жизни сочинил:

В кровь свою я обмакнул перо,

чтобы увидеть твой взгляд хоть на миг.

Как смерть, моя любовь к тебе навеки.

С тех пор больше ничего не менялось. Александру было плевать на эту комнату, он не считал ее своей, этот дом не был его домом, этот остров не был его островом, его память была единственным местом, где он хотел жить.

За окном крачка взмыла ввысь, ослепительная белизна ее оперения ярко выделялась на синеве неба, как жемчужина на бархате. Потом птица спикировала в океан и скрылась за нагромождением скал серого, почти черного цвета на западной оконечности острова. В этом месте, в зависимости от ветра и течений, волны бились о берег сильнее всего.

В этом месте жило худшее воспоминание Александра.

Воспоминание о кошмарной ночи, холодной и дождливой, которая четыре года назад едва не увлекла его в пучину безумия.

Он стиснул зубы. Оставалось ждать еще три часа, пока белье не станет сухим и чистым.

После этого он сможет отправиться на пляж, слушать музыку и возвращаться к своим воспоминаниям.

Жанна

Иногда Жанну доставало снова и снова пересматривать «Городской колледж Сакраменто». Ее захлестывало странное чувство — одновременно усталость и грусть, совсем легкая, будто тонкий шелк погладил ей лицо, и еще едва ощутимое давление за грудиной. В такие моменты, казалось, случался сбой в ходе времени, оно как будто замедлялось. Минуты тянулись как часы, а часы как дни. Жанна знала: это симптомы скуки.

Скука…

Скука была самым ужасным, что могло случиться на острове, она пробуждала все, что Жанна пыталась забыть: что она заперта здесь пять долгих лет, что лучшие годы ее жизни погублены безвозвратно, потеряны навсегда, что дни похожи один на другой, размноженные в бесконечном количестве копий, что воскресенье не отличить от понедельника, а понедельник от вторника, до такой степени, что она давно не помнила, какой сегодня день. Скука была самым грозным противником, врагом номер один, дьявольской заразой, которая разом сдувала с действительности налет мечты и надежды, мало-мальски позволявший Жанне выносить свое положение.

И таким, обнаженным, от реальности оставался лишь безобразный облик, жуткий лик без макияжа и без прикрас на ярком свете.

Когда несколько лет назад накатили первые волны скуки, Жанна не поняла, что это было, она не смогла назвать симптомы и, стало быть, не знала, как реагировать. Она лежала без сил в своей комнате, чуть не плача, едва дыша, молитвенно сложив руки и сжимая ладони с такой силой, что было больно. А потом, со временем, она поняла, что физическая боль от стиснутых рук смягчает боль душевную. С тех пор она начала царапать кожу на руках, кусать пальцы до крови, однажды даже воткнула булавку в левую ладонь. Мать, увидев шрамы, встревожилась, говорила всякое, типа: «Я знаю, это нелегко, особенно в твоем возрасте, но ты должна быть сильной, ты должна попытаться найти что-то, что поможет тебе…» Позже Жанна поняла, что она делала: это была демонстрация «суки, абсолютной, всеобъемлющей скуки, скуки в метафизическом масштабе — мысленной камеры пыток, откуда рассудку не вырваться, и он бьется о невидимые стены, как птица в стеклянной клетке. Она знала, что от скуки можно сойти с ума. Знала, что от скуки спинные плавники косаток в океанариуме становятся дряблыми, жалко провисают, и тогда этих животных охватывает ярость, и они могут убить дрессировщика.

Жанна немного подумала над словами матери, но не нашла ничего, что могло бы ей помочь. Во всяком случае, так, как имела в виду мать. Вот тогда она и начала купаться в море. На острове никто никогда не купался, два пляжа, с желтым песком и галечный, не отличались удобством, из-за волн вода была мутной, непрозрачной, как алюминиевая пластина, в двух шагах от берега не видно было своих ног, оставалось только ощущение, что идешь в чем-то мягком непонятного происхождения. Вдобавок в волнах было полно водорослей и медуз, попавших в ловушку выдававшихся здесь в побережье бухточек. Купаться там значило войти во что-то мерзкое и враждебное. Никто не купался еще и потому, что вода была холодной. Летом она едва достигала двадцати градусов, но обычно потолок был восемнадцать. Никто не купался, наконец, потому, что, за исключением полустоячих вод у пляжей, море было опасным. Побережье состояло из острых скал, о которые яростно бились волны. Отец не раз предостерегал детей: «Если упадете туда, вас либо убьет волной, либо унесет течением, либо то и другое вместе!»

Но, несмотря на эти предостережения, Жанна нашла местечко.

На северной оконечности острова, скрытый густым кустарником, пологий склон вел к скалам, ныряющим в море. Спускаться надо было осторожно, но Жанна знала, куда ступать и за что цепляться, чтобы не упасть. Было немного страшно, когда руки и ноги искали точки опоры, а далеко внизу ревело море. Пройдя это испытание, она выбиралась к волнам, на большой плоский валун, черный и блестящий, как смазанная маслом сковорода. Здесь, близко к воде и брызгам, температура была ниже, чем на всем острове. Зачастую Жанну бросало в дрожь, но это не мешало ей раздеться (скомканную одежду она запихивала в рюкзак и засовывала его в расщелину скалы), присесть на холодный камень и тихонько спуститься в воду. Плоский валун заканчивался подобием лестницы, и Жанна, соскальзывая со ступеньки на ступеньку, добиралась до места, где вода была ей по грудь. В первое мгновение от холода перехватывало дух. Волны приподнимали ее и пытались унести в открытое море, но она упиралась, держась двумя руками за край каменной лестницы. Мало-помалу ощущение холода исчезало, сменяясь полным отсутствием ощущений. Она часто думала, что это, наверно, и есть анестезия. Но это была только анестезия тела, которое, погружаясь в соленую воду, теряло вес и, оцепенев от холода, ничего не чувствовало. Душа Жанны, избавившись от токсичной скуки благодатью вод Северной Атлантики, продолжала жить. Она покидала тело девушки, воспаряла над островом и, освободившись от силы тяготения, улетала в таинственные и загадочные дали, где рождаются мечты. В эти минуты Жанна мысленно составляла список всего, что ей хотелось хоть раз в жизни:

—лошадь;

— сумку печворк от Сhое (такую же, как у Эшли в «Городском колледже Сакраменто»);

— веганские кроссовки Buffalo яркой расцветки (такие же, как у Кэсси);

— велосипед (он был у нее, до того как они уехали на остров);

— топ от Chanel, брючки с низкой талией и все в стиле Эшли, которую она обожала (но помнила, что сериал снимали семь лет назад и мода могла измениться);

— машину, Fiat 500 кремового цвета с белыми сиденьями (она уже могла по возрасту получить права, во всяком случае, так она думала и мечтала вести машину ночью, включив музыку на полную громкость, обязательно чуточку пьяной и с парнем на пассажирском сиденье — лучше этого, наверно, нет ничего на свете).

Еще она, конечно же, хотела, чтобы у нее был хотя бы один возлюбленный.

Она хотела пойти к парикмахеру, хотела пройтись по магазинам, хотела сходить куда-нибудь вечером, например в ночной клуб, и заказать, с серьезным видом, чуточку надменно, джин-тоник в баре, хотела выйти на середину танцпола и танцевать, хотела гулять по городу, хотела, чтобы на нее смотрели, хотела встречать людей, самых разных людей, хотела видеть другие лица и слышать другие голоса.

Она выходила из воды, до того оцепенев от холода, что едва могла двигаться. Вытиралась полотенцем, которое брала с собой, и вот тут-то начинала дрожать всем телом. Одевалась, стуча зубами, и карабкалась на скалы, по которым спустилась.

Боль и близость смерти придавали ее мыслям кристальную ясность, жгучая радость охватывала ее, отчаяние уступало место экстазу.

Обычно именно тогда она шла домой, чтобы посмотреть серию «Городского колледжа Сакраменто», но иногда решала пошпионить.

Заинтересуйся какой-нибудь психолог ее манией шпионства, он, наверно, отметил бы в своем заключении, что это поведение создает у Жанны иллюзию контроля над действительностью. Но некому было ее расспросить, психологов больше не существовало, и Жанна предавалась этому занятию, сама толком не зная почему.

Вот и в этот день, дрожа, по дороге домой, она решила заняться именно этим.

Жанна понятия не имела, который час. Судя по положению солнца — середина дня, между двумя и тремя часами. Как бы то ни было, время не имеет никакого значения, когда хочется шпионить. После сладкой агонии от погружения в океан шпионство было одним из лучших способов прогнать, хотя бы на время, накатившую скуку. У шпионства к тому же имелось преимущество перед погружением: шпионить она могла в любое время: днем, утром, вечером, ночью, когда только захочется. Всегда можно было что-нибудь обнаружить. Шпионя, Жанна узнала уйму всего: например, что ее брат крадет бутылки спиртного из кладовой и берет их с собой, когда уходит на маленький неуютный пляж, как самый настоящий алкоголик. Знала она и то, что он жует черные ягоды с некоторых кустов на острове. Она их как-то попробовала. Ее затошнило, чуть не вырвало. Больше она эти ягоды в рот не брала. Еще она знала, что, оставшись один, он часы напролет сидит, заткнув уши наушниками, и смотрит на горизонт шальными глазами. О матери она тоже знала немало: например, что та принимает антидепрессанты и анксиолитики. Прозах и ксанакс. Шпионя, она почитала инструкцию: «1. Что такое ксанакс и в каких случаях его прописывают? Ксанакс в таблетках прописывается взрослым для лечения острых симптомов тревожности, приводящих к нетрудоспособности или глубокой депрессии. Препарат предназначен исключительно для кратковременного использования».

Вопреки инструкции, мать принимала его каждый день уже несколько лет (и отец, кстати, тоже). Жанна знала, что мать целыми днями почти ничего не делает. Это не переставало удивлять: мать, не в пример ей, была способна скучать. Казалось, она спокойно может лежать дни напролет в постели и смотреть кино. Жанна знала, что иногда мать ублажает себя вибратором, который прячет в ящике ночного столика (когда несколько лет назад Жанна нашла его, роясь там, ей было невдомек, что это такое, но она шпионила за матерью из-за приоткрытой двери и видела… Она все видела). Наконец, Жанна знала, что отец почти каждый день спускается в погреб и инспектирует запасы, как будто тонны еды могли исчезнуть за ночь. Казалось, эта ежедневная опись приносит ему какое-то облегчение. После этого большую часть дня он обычно проводил на террасе, с бокалом вина в одной руке и планшетом в другой, прокручивая на экране фотографии своей прежней жизни:

— его машины из прежней жизни, припаркованной перед его домом из прежней жизни;

— памятных моментов с горнолыжного курорта, из швейцарского шале, которое он снимал: вся семья в лыжных костюмах на фоне альпийских вершин;

— Александра лет семи, который плещется в бассейне, с улыбкой, демонстрирующей отсутствие одного зуба. Вероятно, на вилле, которую они обычно снимали в Ницце;

— всей семьи перед Микки-Маусом в парижском Диснейленде. Жанна пожимает затянутую в белую перчатку руку гигантского мышонка;

— Элен на «Ролан Гарросе». Широкополая шляпа защищает ее лицо от солнца;

— всей семьи перед Большим каньоном (огромный прокатный внедорожник слева с трудом уместился в кадр);

— Жанны и Александра, которые плавают с дрессированными дельфинами в Доминиканской Республике;

— всей семьи дома, в большой столовой: родители Элен здесь, это Рождество (елка, украшенная золотыми шарами и гирляндами, крестовины не видно под горой подарков, Александр совсем маленький, а Жанна, еще младенец, плачет на коленях у бабушки);

— Жанны с Зигги, домашним любимцем, рыжим котом, кастрированным и раздавшимся (он умер от рака кишечника в возрасте восьми лет).

Жанна шпионила за отцом, когда он на все это смотрел. У него при этом было странное выражение лица, которого она не могла понять. Не похоже ни на грусть, ни на радость, ни на ностальгию. Скорее на сосредоточенность. Как будто он изо всех сил пытался войти в картинку, как будто хотел убежать от того, чем стала его жизнь, предаваясь воспоминаниям о счастливых днях, когда катастрофа еще не превратила гармонию его семьи в хаотический ад. Но на этот счет у Жанны было свое мнение: катастрофа не изменила их семью, она лишь вскрыла истинное положение вещей. Легкая жизнь благодаря богатству, развлечения, путешествия без конца, все гладко, никаких шероховатостей, неприятностей, обид и тревог (разве что изредка огорчения по сущим пустякам, если кому-то из них случалось подхватить насморк, провалиться на школьном экзамене, опоздать из-за забастовки авиадиспетчеров или еще что-нибудь в этом роде) — все это только мешало раскрыться подлинной натуре семьи, которая объединила людей, не имеющих ничего общего.

И вот Жанна дома. Она еще дрожит от холода, который влили ей в тело океанские волны. Отец сидит на террасе. Видно, что он стареет. Сколько ему сейчас лет? Уже пятьдесят? Возможно, чуть меньше. Во всяком случае, она замечает, как морщины прорезали его лицо и как жирок постепенно обволакивает живот, образуя мягкий валик под пуловером. У него нет больше атлетического тела мужчины, который может позволить себе личного тренера трижды в неделю и платит бешеные деньги диетологу, разрабатывающему для него особую диету. На этот раз отец не смотрит в планшет. Он пьет вино, уставившись на маленькую птичку. Сзади к нему подходит мать. Надутая как воздушный шар. Ничего удивительного, она всегда ходит надутая как воздушный шар. Она говорит:

— Ты мне нужен.

Жанна удивлена. А ведь ее не так-то легко удивить. Ясно, происходит что-то серьезное, если мать заговорила с отцом. И уж совсем из ряда вон выходящее, раз она попросила у него помощи.

Фред

Фред был еще совсем малюткой, когда у его матери случился инсульт.

Он не сохранил почти никаких воспоминаний о своей жизни до той беды. Тогдашнюю маму он знал только по рассказам (отца, дядей и тетей, друзей семьи) — какой она была живой, энергичной, деятельной. Как ей удалось совместить блестящую карьеру в медицине (главврач клиники детской онкологии) и семейную жизнь, которую все называли гармоничной. Ему рассказывали, какой она была спортивной и выносливой (занималась триалом; в гостиной на буфете красовалась фотография: мать с поднятыми руками на финише восьмидесятикилометрового пробега вокруг Шамони). Рассказывали, как она любила путешествовать, какой способной была к языкам и к общению, до такой степени, что, не успев войти в рыбацкое бистро в какой-нибудь дыре в турецкой глубинке, сразу же становилась подругой и наперсницей даже самых молчаливых выпивох.

Инсульт, случившийся однажды утром в ванной (она потеряла сознание, выходя из душа; ее, с челюстью, сломанной от удара об угол раковины, нашел отец Фреда), лишил мать большей части двигательных функций правой половины тела: пол-лица обмякло (придав ему унылое, брезгливое и даже омерзительное выражение), правая рука и правая нога стали бесполезными отростками, которые только мешали, тощими придатками (к тому же их надо было постоянно массировать, чтобы стимулировать циркуляцию крови и лимфатической системы). Сказался инсульт и на умственных способностях матери. Затронуты были память, внимание. Ее ум, прежде такой живой, стал похож на газ, тот газ, который легче воздуха, один из газов, называемых инертными, так как они не участвуют ни в каких химических реакциях. В ее присутствии можно было порой поверить, будто что-то есть, будто она вас увидела, узнала и факт узнавания породил у нее какие-то мысли, но в следующее мгновение это что-то исчезало, улетало, улетучивалось, без звука, без знака, и оставался только инертный газ, невидимый, никакой. Наконец, последствием инсульта была афазия. Мать не разговаривала, писать она тоже не могла. Она была жива, внутренние органы функционировали, клетки делились, работали процессы мейоза и митоза, тело испускало тепло, но и только. От матери осталось лишь почти неподвижное туловище и застывшее лицо.

В восприятии Фреда сохранились лишь испуганные глаза: это были глаза морской свинки, которая заблудилась в лабиринте и знает, что ей не выйти из него живой. Отец мог бы поместить жену в специализированный медицинский центр, но оставил ее дома, это был его выбор. Он оборудовал комнату в их большом доме и нанял круглосуточную сиделку. Это стоило бешеных денег, но такова была логика его чувства ответственности: первейший долг человека — принадлежать душой и телом своей семье и своей работе.

Семье.

Работе.

В таком порядке.

Отец Фреда не был строгим. Фред не помнил, чтобы он когда-нибудь выходил из себя; он никогда не терял самообладания, разумеется, ни разу в жизни не поднял на него руку (какое странное выражение), никогда не пытался умалить его заслуг, не унижал его, как это делают со своими детьми иные токсичные родители.

Но он был требовательным.

Фред не мог просто хорошо учиться в школе и преуспевать во всех своих занятиях (теннис, хоккей), нет, он должен был быть лучшим. Его отец, инженер по профессии, и по жизни любил научные метафоры. «Когда запускают ракету на Луну, — говорил он, — погрешность в несколько градусов на старте может обернуться через миллионы километров гигантским отклонением от курса и гибелью экипажа. Так же и твоя жизнь — длинная траектория, и если ты сегодня середнячок, завтра станешь посредственностью. А если сегодня ты отличник, то завтра будешь умнее всех!»

Взбунтоваться Фреду никогда и в голову не приходило. Он восхищался отцом, тот был образцом порядочности и самоотверженности, и когда мальчик действительно оказывался лучшим, для него не было большего счастья, чем озарявшая лицо отца гордость.

Поэтому Фред был лучшим.

А отец гордился им, что, вероятно, облегчало бремя его жертв (по крайней мере, Фред на это надеялся, потому что никогда не говорил с отцом по душам, они были не склонны к откровениям, и это отсутствие задушевной близости вполне устраивало обоих).

Фред блестяще сдал выпускные экзамены и поступил в университет на математику и информатику. Там он познакомился с Мохаммедом и Лорой, которые впоследствии стали его компаньонами.

Мохаммед, молчаливый трудяга, был представителем провинциальной мелкой буржуазии. Лора выросла в Швейцарии и порвала со своей семьей, которую терпеть не могла.

Все трое — Фред, Мохаммед и Лора — были исключительно способными и амбициозными студентами и быстро поняли, что математика не поможет им достичь главной цели: разбогатеть. После первого курса они подали документы в Высшую коммерческую школу на деловое администрирование. С их показателями они были приняты без проблем и, еще не закончив учебу, решили основать свое дело. Идея родилась, когда они сели выпить по стаканчику на террасе кафе после лекции по истории валюты, предмету, который все трое ненавидели (а обожали они курсы по статистическому моделированию и финансовым рынкам). Было начало лета, город раскалился от адской жары. Они смотрели на нескончаемый поток машин. Закончился рабочий день, люди тысячами возвращались домой, из приоткрытых окон автомобилей лилась музыка, машины тормозили, срывались с места, нервно лавировали в плотном движении. Лора сказала: «Худшие водители — в маленьких „сеатах"!» Мохаммед ответил: «Ате, у кого „тойоты", водят как жертвы… Всех пропускают». И они стали наблюдать за машинами, пытаясь вывести общие закономерности, связывающие поведение водителей с марками и моделями машин.

И тут что-то забрезжило в голове Фреда, маленький пузырек всплыл из таинственных глубин мозга, из-под слоев и слоев органической материи, оттуда, где не ведали ни языка, ни цивилизации, из первозданной зоны его психики, о существовании которой Фред и не подозревал. Пузырек поднялся к верхним уровням сознания, где, войдя в контакт с воспоминаниями Фреда (строгое воспитание отца, жуткое лицо матери, первое желание, первый поцелуй…), принял более привычную форму, которую обычно называют идеей. Фред навсегда запомнил тот момент, это было как звездный дождь, вдруг пролившийся из одного полушария мозга в другое. В какую-то долю секунды он понял, что его идея хороша и, главное, она может сделать их богатыми. Он изложил идею Лоре и Мохаммеду:

«Сегодня большинство машин оборудованы всевозможными электронными системами и бортовыми компьютерами: для торможения, ускорения, потребления топлива, для средней скорости и для часа пик… Навигатор регистрирует все данные пробега. Радары знают, есть ли вероятность поцеловаться. Всю эту массу информации остается только обработать».

То была эпоха большого наезда на персональные данные. Большинство соцсетей сделали на этом состояния: они могли выдать очень точный профиль своих пользователей, которые не сознавали, что «если ты не покупаешь, а получаешь бесплатно, значит, продают тебя». Но никто еще не подумал о том, чтобы использовать данные водителей, обработать их и сделать доступными предприятиям, которые имеют возможность извлечь из этого выгоду. Страховые компании, например, могли бы таким образом распределять премии во сто крат точнее, а производители — предлагать водителям дополнительные опции и, стало быть, значительно повысить прибыли. Фред получил от своего отца пятьдесят тысяч евро в счет наследства. Мохаммеду родители дали двадцать пять тысяч. У Лоры не было ничего, но из них троих она лучше всех программировала алгоритмы, в совершенстве владела языком R и статистическими программами и получила в этом качестве и в знак дружбы пятнадцать процентов акций компании, которую они назвали «Мнемозина», по имени греческой богини памяти и воспоминаний. Фред, который предложил идею и внес большую часть уставного капитала, получил шестьдесят пять процентов, остальные двадцать достались Мохаммеду.

Львиная доля уставного капитала пошла на запуск стартапа: надо было вложиться в план коммуникаций, чтобы дать о себе знать потенциальным партнерам, приобрести соответствующие программы, которые могли сохранять данные и обладать достаточной скоростью, чтобы эффективно их обрабатывать.

Программное обеспечение было ключевым пунктом: сырье в виде данных следовало превратить в данные конвертируемые. Надо было, например, суметь вычленить все данные о дорожных авариях по регионам и по датам, чтобы соотнести их с издержками на эти аварии, классифицируя по возрасту, половой принадлежности и категориям транспортных средств. И сотни подобных анализов могли заинтересовать как производителей, так и пиар-агентства и, разумеется, страховые компании.

В своем бизнес-плане они рассчитали, что потребуется минимум пять лет, прежде чем дело окупится. Оно окупилось за три года. Всем были нужны данные, собранные и конвертированные «Мнемо-зиной». Проект рос, они нанимали персонал и постепенно стали настоящей компанией с солидными базами и ноу-хау.

Через два года — им еще не исполнилось и тридцати — все трое уже нажили по несколько миллионов. Когда Фреду стукнуло сорок, «Мнемозина» была компанией номер один в области обработки автомобильных данных. Они приняли предложение крупного владельца нескольких соцсетей. Сумма называлась колоссальная. Они решились не сразу. Лора и Мохаммед согласны были на продажу в обмен на должности в головном офисе. Фред предпочел выйти из дела с чеком на сумму около ста миллионов евро. Эти сто миллионов не делали Фреда супербогачом, его имя не фигурировало в списке настоящих мультимиллионеров, но, разумно распорядившись ими, сыграв на стратегических вложениях (а в этом Фреду не было равных), он уберег себя от опасностей, грозивших львиной доле человечества.

К тому времени он был женат на Элен уже пятнадцать лет. Александру исполнилось двенадцать, Жанне — десять. Мир подавал тревожные знаки: пандемии, экономические кризисы, войны, погодные аномалии… Казалось, будто едешь в поезде, машинист которого спрыгнул на ходу. Бедные тревожились, но те, кто побогаче, еще чувствовали себя неуязвимыми: цены на нефть или пшеницу могли сколько угодно подскакивать, для них это мало что меняло. Митинги и демонстрации становились все яростнее, но происходили они в городских кварталах, далеко от них. Если лето выдавалось слишком жарким, достаточно было снять виллу в другом полушарии, где стояла зима. Войны бушевали тогда еще только в странах с нестабильной историей, и погибали на них только те, у кого не было средств, чтобы уехать.

При всех своих деньгах Фред отличался от других богачей. Он знал, что надо все предусмотреть, болезнь матери научила его простой истине: жизнь порой преподносит сюрпризы, и зачастую неприятные.

И в нем, как в его отце, жило убеждение, что надо во что бы то ни стало уберечь свою семью.

Вот почему он обратился в агентство «Safety for Life», чьей специальностью были убежища на случай апокалипсиса. «Игнорируя действительность, вы от нее не защититесь», — гласила реклама на веб-сайте (текст по-английски поддавал жару: «In a WSHTF situation you will need reliable transportation to get to your retreat because you don’t have time before a world WROL»[2]). Над аббревиатурами WSHTF и WROL стояли звездочки.

— WSHTF: When the shit hits the fan[3] (что значило начало глобальной катастрофы);

— WROL: Without rule of law (имелось в виду общество, в котором больше не действует закон).

Фред сидел на террасе, тупо уставившись в бокал, на дне которого багровели остатки вина, и, воспарив на парах алкоголя над земными пустяками к высям, благоприятствующим сложным рассуждениям, размышлял об истоках глобальной катастрофы, уничтожившей мир людей. Он думал, что все началось задолго до него, до его отца, за несколько миллионов лет до инсульта матери, где-то в высоких травах Восточной Африки, когда жизнь в своей эволюционной динамике, под влиянием изменения климата, породила первых гоминидов и вместе с ними то, что принято называть человеческой натурой. Эта человеческая натура не была чем-то особенно сложным, это было проявление извечной неотложной потребности спасать свою шкуру и для этого между долгосрочным выбором и краткосрочным выбором всегда отдавать предпочтение второму. Человеческая натура — мать всех зверств и страданий, которым вид за долю секунды в масштабах вечности может подвергнуть себя самого, равно как и все живое. Первые гоминиды, движимые этой человеческой натурой, эволюционировали, галопируя от краткосрочного выбора к краткосрочному выбору, по уши в насилии, проливая реки крови, истребляя под корень альтернативные ветви (бедные неандертальцы) и даже собственных братьев и сестер по виду, если возникала конфликтная ситуация. Мозг дал им замечательные знания и умения в плане технологий, но нравственное начало оставалось чистой теорией. А потом родились развитые цивилизации, и эти развитые цивилизации придумали религию, чтобы оправдать то, чего оправдать нельзя. С трудом начинавшее как жалкая гонимая секта, христианство в конце концов одержало победу. Успех был блестящий. Христианство царило на протяжении веков, захватив львиную долю мира. Эта религия тоже эволюционировала, сталкивались точки зрения, толкования текстов, и с ними вспыхивали новые войны, снова действовала человеческая натура, страх, алчность, краткосрочный выбор. Где-то в XVI веке возникло то, что назвали Реформацией, и ее неожиданным последствием стало появление экономической системы, получившей имя «либерализм». Либерализм не был ни чем-то новым, ни особо сложным. Самое простое и самое ясное выражение человеческой натуры, все той же, не менявшейся испокон веков: «Обогащайся без границ. Все остальные человеческие особи делятся на две категории: тех, кто полезен для твоего обогащения, и твоих врагов». Где-то в XVIII веке либерализм породил технологическую авантюру, которую назвали Промышленной революцией. Было автоматизировано ткачество, изобрели паровую машину, железные дороги, двигатель внутреннего сгорания, появилось разделение труда, электричество, приручили атом, бурно развивались информатика и биотехнологии, колоссальная техническая мощь была в руках трусишек-гоминидов, чья глубинная натура не изменилась ни на пядь с эпохи высоких трав. Массовое использование ископаемого топлива повлекло за собой скопление газа с парниковым эффектом в атмосфере, что привело к глобальному потеплению. Тогда трусишки-гоминиды еще имели возможность спасти свою шкуру. Они могли бы объединиться, договориться, задуматься, дать слово нравственному началу. Но… снова, как всегда, краткосрочный выбор оказывался сильнее.

А потом наконец появилась Лужа.

Лужа, в сознании Фреда, с большой буквы «Л», потому что эта Лужа и была воплощением ключевого действующего лица глобальном катастрофы.

Тот факт, что первый толчок катастрофе дала грязная лужа, был не лишен иронии с точки зрения библейской символики, думалось Фреду: «Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах», — сказано в Книге Екклезиаста.

Лужа с большой буквы была грязной лужей, похожей на все грязные лужи на свете: бурой, липкой, маслянистой. Находилась эта лужа за полярным кругом, в пустынном краю России, в трех тысячах километров к северо-востоку от Москвы, где жила только горстка оленеводов с матовой кожей и раскосыми глазами. Лужа появилась в результате таяния вечной мерзлоты вследствие глобального потепления, которое, в свою очередь, было следствием всего остального, в частности человеческой натуры. Был июль, и в течение нескольких недель температура держалась выше средней климатической нормы. Эта грязная лужа состояла из растаявшего льда, который был льдом еще с ледникового периода, плейстоцена, задолго до первых христиан, задолго до Промышленной революции, когда еще ходили по земле тяжелые мохнатые мамонты, не зная, что вскоре они вымрут. В этой талой воде содержался вирус. Древний вирус, вирус из былых времен, вирус, долго ожидавший своего шанса вновь увидеть дневной свет. Позднее ученым удалось выявить этот вирус, он был довольно близок к другому вирусу, современному, известному под названием ВМП — «вирус мозаики пшеницы». Только он был агрессивнее. Вообще то, гораздо аг рессивнее. Гораздо. Тысячелетиями он изнывал от безделья. Нет, ни для людей, ни для животных он не представлял никакой угрозы. Этот вирус был опасен только для злаков.

В частности, для пшеницы.

Проходил олень, попил воды из этой лужи. Пробегала крыса, съела олений помет, и вирус распространился в популяции крыс полуострова Ямал, в Ямало-Ненецком автономном округе России. Дальше вирусу оставалось только ждать, а ждать он умел, терпения ему было не занимать, он уже ждал сто пятьдесят с лишним тысяч лет; не в пример людям, он ставил перед собой долгосрочные цели, и плюс-минус несколько лет ничего не меняли. Этот вирус, которому позднее дали имя Glacie musaicum («мозаика льдов»), или ВМП-2, передавался от одной популяции крыс к другой и достиг Восточной и Западной Европы где-то через два года после своего воскресения в Луже. Он начал уничтожать посевы, сгноив на корню десятки миллионов гектаров, добрался в скором времени до Северной и Южной Америки, где тоже опустошал поля, заражая без различия как классическую, так и генетически модифицированную пшеницу в Аргентине и Бразилии.

Теперь, по прошествии времени, Фред спрашивал себя, почему народы мира вдруг не прозрели, почему не объединились в общем порыве, чтобы как можно скорее найти замену пшенице. Можно ведь делать муку из кукурузного крахмала, сорго, риса… Но, как это бывало испокон веков, алчность взяла верх, ослепив всех, кроме горстки демонстрантов, которых никто не слушал, да горстки ученых, которых назвали паникерами. Пенсионные фонды были собственниками изрядной доли пшеницы и спекулировали на повышении цен. Эти пенсионные фонды выжидали месяцами, прежде чем выбросить на рынок то малое количество пшеницы, что оставалось и хранилось в море, на борту гигантских контейнеровозов. Голод поразил сначала самые зависимые регионы Северной Африки и Среднего Востока, а затем пришел в Китай. Несмотря на правительственный контроль, митинги и демонстрации охватили большие города страны: Шанхай, Пекин, Кантон, Шэньчжэнь, Дунгуань. Как это было в пору манифестаций на площади Тяньаньмэнь, правительство поспешило обратиться к вооруженным силам, чтобы успокоить толпы, но, небывалое дело, некоторые дивизии отказались подчиниться приказам главного штаба. И 542-я танковая бригада спокойно смотрела, как демонстранты разоряют офисы партии, а западные информационные агентства распространили кадры: молодые китайцы жгут портреты Си Цзиньпина. Это было последней каплей: чтобы успокоить население, Китай решил захватить суперконтейнеровозы, перевозившие остатки запасов пшеницы, и подверг их все досмотру в ходе военной операции, названной «Тихая ночь» в честь знаменитого стихотворения, написанного поэтом Ли Бо при династии Тан.

Первой среагировала Россия, предъявив Китаю ультиматум. Китай молчал, ответив лишь подтягиванием носителей ядерных ракет класса «земля — земля» к китайско-российской границе.

Россия ответила на следующий же день, выпустив сверхзвуковую ракету «Циркон» по городу Наньчан; около миллиона жителей погибли на месте, и был стерт с лица земли мемориал на площади Байи в Наньчане в память о Наньчанском восстании, положившем начало созданию Народно-освободительной армии Китая в 1927 году.

Меньше чем через час Китай отозвался запуском своих ядерных ракет: они полетели в разные стороны, озарив красивым огненным плюмажем дальневосточное небо, и упали на Россию: одна на городок, другая в лесу, третья в озеро.

Вот тут-то и начались настоящие неприятности.

Все до этого было лишь безобидным прологом.

Озеро, куда упала китайская ракета, было озером Айченок и находилось в нескольких километрах от Горно-Алтайска, в Республике Алтай, в том самом месте, где с шестидесятых годов одна лаборатория занималась разработкой бактериологического оружия. Место было засекреченное и тщательно охраняемое. Но ядерный взрыв выпустил на свободу маленькое чудо биотехнологии: оно значилось в холодильнике под этикеткой LM33P1, но русские ученые в лаборатории называли его «сукин сын».

«Сукин сын» был химерным вирусом, то есть гибридным, образованным соединением фрагментов нуклеиновой кислоты из нескольких микроорганизмов. В данном случае «сукин сын» состоял из частицы ДНК венесуэльского конского энцефалита, частицы оспы и частицы эболы.

Ученые — когда было уже слишком поздно — пришли к выводу, что «сукин сын» попал в пары, поднимающиеся от озера Айченок вследствие ядерного взрыва (температура в озере превысила триста тысяч градусов), и достиг высоты около двенадцати тысяч метров, где смешался с полярными струйными течениями. Так «сукина сына» унесло на несколько тысяч километров, после чего с легким дождиком он упал в Канаде, в городе Ванкувер.

Удалось вычислить нулевого пациента: это был Дэвидсон Берн, сорокатрехлетний иммигрант с Гаити, работник Church’s Texas Chicken, фастфуда, где подавали жареную курицу, на Кингсвей-авеню.

«Сукин сын» был хитрецом: его инкубационный период продолжался долго и без всяких симптомов. Поэтому, когда обнаружили первые случаи, было уже слишком поздно: вирус колесил по дорогам, самолетами, пароходами во всех концах света. К тому времени он начал убивать массово. Были попытки вводить карантинный режим, спешные поиски вакцины, но все впустую, было попросту слишком поздно.

И вот тогда Фред получил сообщение из агентства «Safety for Life».

Он едва успел добраться со своей семьей до острова, когда мир окончательно и бесповоротно погрузился в хаос.

Все славные тропические острова, послужившие убежищем другим богачам, брали штурмом суда охваченных паникой выживших.

Но его остров, слишком далекий, слишком маленький, слишком неприметный, чтобы привлечь чье-либо внимание, был в безопасности.

Везение — это лишь череда невероятностей.

Повсюду на земле те, кто не умирал от вируса, умирали от анархии, вызванной страхом.

А те, кто не умирал от анархии, умирали от вируса.

После трех миллионов лет несгибаемая человеческая натура стала ангелом своего собственного апокалипсиса.

Элен

Элен вернулась в ванную и открыла рот перед зеркалом, пытаясь разглядеть больной зуб.

Но ничего не увидела.

Она поставила новую насадку на электрическую зубную щетку и тщательно почистила коренные зубы.

Стало больно.

И стало еще больнее, когда она прополоскала рот холодной водой.

Элен не была дантистом, но знала, что кариес сам собой не проходит. Кариес — это инфекция, чертова бактерия будет забираться все глубже, достигнет пульпы (боль указывала на то, что это уже произошло), а потом и корня. И тогда начнется сущий ад: гной, абсцесс, лицо раздует, как гнилой фрукт, от боли впору будет лезть на стенку, ей грозит сепсис, а там и смерть.

В прежнем мире этот кариес был бы сущим пустяком. Запись к дантисту, полчаса в кабинете, благоухающем дезинфекцией и ментолом, местная анестезия, бормашина, цементирование канала и пломба. До свидания, спасибо.

Но здесь, на острове, совсем другое дело.

Перед мысленным взором Элен возникли кадры фильма «Изгой», в котором Том Хэнкс удаляет себе зуб лезвием конька.

Она приняла ксанакс и села на кровать, чтобы спокойно подумать.

Потом легла.

И закрыла глаза.

Сделала долгий вдох носом и еще более долгий выдох ртом.

Ей смутно помнилось, что такое дыхание помогает расслабиться.

И она действительно расслабилась.

Она точно знала, что делать.

Она не хотела этого делать, но должна была просто привести себя в соответствующее состояние, чтобы сделать это.

Она должна превозмочь отвращение и попросить помощи у Фреда.

Перспектива просить у него помощи была невыносима, но ничего не поделаешь.

Откладывать нельзя, это ей не поможет.

Это неизбежно.

Она попыталась придумать, как смириться с этой перспективой. Может быть, вспомнить то время (далекое), когда она его любила?

Ей было двадцать пять, она встречалась с Евангелосом, греком по происхождению, с которым познакомилась в школе веб-маркетинга и дизайна; у него был невероятных размеров член, но сволочной характер, капризный, обидчивый, собственнический. Поначалу она принимала это за экзотические проявления чувствительной натуры под влиянием любви, но со временем пришла к выводу, что он просто козел (с невероятных размеров членом). Она никак не могла с ним расстаться, сама не знала почему. Он закатывал ей сцены по любому пустяку: она не так посмотрела на официанта в ресторане, на продавца из булочной на углу, на препода по бренд-маркетингу, на шофера такси, на курьера, на кошку, на собаку, он ревновал ее ко всему, что движется.

Это превратилось в ритуал, столь же идиотский, сколь и мучительный: она от него уходила. Он звонил. Плакал в трубку. Говорил, что ему плохо. Что он свалял дурака. Что ему жаль. Что он умрет. Она держалась. Недолго. Не отвечала на его звонки, но читала сообщения в ватсапе: «Прст лю оч лю #не-могубезтебя (эмодзи разбитое сердечко)», «Пжлст ответь #испрвлюсь #пстраюсь #тымояжиззззнь (эмодзи пылающее сердечко)». Через некоторое время она сдавалась. Ей было невыносимо причинять боль живому человеку. Нет-нет да и шевельнется в мозгу мыслишка, что она была несправедлива, что надо считаться с тонкой натурой Евангелоса, что она ничего не понимает в чувствах, что это и есть любовь, что ей надо хотя бы попытаться понять, быть гибкой, поставить себя на его место, ему не так повезло в жизни, как ей, он всего добился сам; в общем, в конце концов, почти помимо своей воли, она его принимала. Он возвращался, шмыгая носом, с глазами, полными жалких слез благодарности, а потом, через несколько недель, все повторялось. Это выматывало.

Фреда она встретила у Лоры, своей швейцарской подруги, с которой познакомилась на занятиях по крав-маге. Элен ходила на них, чтобы справляться со своими эмоциями или, скорее, с эмоциями Евангелоса. Лора, компаньон Фреда, — потому что ее однажды, в пятнадцать лет, когда она жила в Ла-Шо-де-Фон, изнасиловал инструктор по лыжам на школьных каникулах, и она НИКОМУ (Лора всегда повышала голос, когда говорила об этом) НИКОМУ И НИКОГДА не позволит дотронуться до нее без ее согласия!

Фред был симпатичным парнем, не красавцем, но симпатичным. Темноволосый, ухоженный, вежливый, немного похожий на Тимоти Шаламе (но все же не такой лапочка, скорее Тимоти Шаламе, учившийся на финансовом и причесывающийся как папенькин сынок). Больше всего ей понравилось, что выглядел он спокойным.

Спокойным и уравновешенным.

Он слушал ее спокойно. Отвечал ей спокойно. Он двигался неспешно, как мужчина, заботящийся о зверятах, и говорил степенно, как страховой агент.

Он был так непохож на Евангелоса.

По сравнению с Евангелосом Фред был как уикэнд в санатории. И ей захотелось в санаторий. Когда через несколько дней ей пришло сообщение в мессенджер: «Привет, Элен, может быть, сходим куда-нибудь на днях? (эмодзи бокал шампанского)», она раздумывала недолго — так недолго, что это было даже не раздумье, это была стадия, предшествующая раздумью, скорее рефлекс, — и написала: «Обязательно!» (без эмодзи).

После этого все пошло очень быстро. Назавтра они заказали в «Кумико», баре для упакованных студентов (музыка лаунж, приглушенный свет), по фирменному коктейлю (вермут Cinzano Rosso, битер Campari, имбирный эль Bundaberg и капелька кофейного ликера), он говорил о себе (все так же степенно), она говорила о себе (у нее кружилась голова). Он сказал, что мечтает однажды суметь уберечь свою семью. Это звучало допотопно, но мило. Что-то ей нравилось в его допотопности. Он отвез ее домой (у него был «мерседес» класса Е. Поймав ее взгляд, он сказал: «Я знаю, машина стариковская, это моего отца»), а когда автомобиль остановился у дверей ее дома, повисло классическое напряжение момента, когда оба знают, что сейчас что-то произойдет. И что-то произошло. Тоже классическое. Он поцеловал ее. Поцелуй был очень нежным. Чуточку робким. Скорее ласка, чем поцелуй. Потом Фред отстранился, словно хотел всмотреться в лицо девушки и убедиться, что она не рассердилась. И тогда она сама его поцеловала. В ее поцелуе было больше пыла, больше страсти. Потому что она слегка напилась, потому что он еще больше казался ей похожим на Тимоти Шаламе, потому что ей было хорошо в этой стариковской машине, потому что она знала, что, влюбившись в него, спасется от Евангелоса.

Она рассталась с Евангелосом по ватсапу на следующее утро: «Все кончено. Забудь мой номер пжлст» (без эмодзи). Разумеется, он не забыл. Сначала прислал сообщение: «КАК!!!!!!!!!», и еще: «ОТВЕТЬ СЕЙЧАС ЖЕ!!!!!», она не ответила, и он позвонил, раз, другой, бессчетное количество раз. Она не брала трубку. Он пришел к ней. Позвонил в дверь. Жал на кнопку звонка несколько минут. Кричал на улице. Сначала угрожал: «Ты не посмеешь! Я имею право на объяснение! Да кем ты себя возомнила??? Я никуда не уйду!!!», потом разрыдался: «Пожалуйста, не поступай со мной так! Посмотри, до чего я дошел! Посмотри, до чего ты меня довела!» Элен удивило собственное равнодушие к его крикам и слезам. Ей это даже доставило определенное удовольствие, как в зоопарке, она смотрела на мучения зверя за решеткой и даже могла постучать по прутьям, чтобы подразнить его. К этому приятному ощущению добавилось другое: она чувствовала себя больной, к которой внезапно вернулось здоровье. Ее равнодушие было признаком выздоровления. Она позвонила в полицию. Приехал наряд. Еванге-лос испугался и сбежал. На всякий случай она подала заявление о преследовании. И больше никогда его не видела.

Разумеется, член у Фреда был не таких невероятных размеров, как у Евангелоса, он занимался с нею любовью не так страстно, в его жестах не было того голода, она не чувствовала, что находится в зоне повышенной сейсмической опасности, не ощущала себя участницей первичной термоядерной реакции, в результате которой рождается небесное тело. С Фредом было тепло и нежно. Не то чтобы неприятно, но немного скучно. Как кататься на лодке по озеру. Да Фред и не был одержим сексом. Днем он проводил много времени, развивая свое дело, к вечеру уставал, открывал вино, которое долго выбирал в бутике в центре города, говорил с Элен о том о сем, о работе, о финансах, о букете вина, о технологии, о планах на отпуск, а потом включал телевизор и смотрел что придется, лишь бы разгрузить голову.

После рождения Александра и Жанны они пригласили няню, которая полностью взяла на себя быт и домашнее хозяйство, и Элен смогла посвятить себя карьере. Друзья и коллеги часто говорили ей, как это восхитительно — сочетать семейную жизнь и профессию, она скромно кивала и отвечала, мол, когда увлечен, все удается.

Жизнь текла мирно, гладко, без малейших шероховатостей. Было приятно так жить, но где-то в тени спокойствия притаилась мысль, повергавшая ее в ужас: неужели так и будет до самого конца? До старости. До смерти. И это называется жизнью? Здоровый дух в здоровом теле, не знающем ни в чем недостатка, не ведающем никакой боли. Ей случалось вспоминать Евангелоса и его невероятных размеров член. Когда она мастурбировала, он вставал перед глазами, всплыв со дна ее памяти, как всплывает на поверхность из глубин океана капля нефти. Она поискала Евангелоса в соцсетях, нашла его страницу. Он был production planner в агропромышленном секторе (она толком не знала, что это значит), постил редко: афиша прощального концерта Coldplay, фотография мезе (с комментарием «Живем! (эмодзи, пускающее слюнки, эмодзи огонь)»), селфи с женщиной (низенькой коренастой брюнеткой), держащей на руках девочку лет трех-четырех. При мысли, что он может заниматься любовью с другой, сердце Элен кольнула ревность. На работе некоторые мужчины к ней клеились, но ей они были неинтересны. Однажды вечером, немного перебрав Château Montrose 2015 года — бутылку с гордостью открыл Фред, — она чуть было не написала Евангелосу. Была на волосок от этого. Даже начала набирать личное сообщение: «Привет…», но, испугавшись, стерла. Слишком многое она могла потерять: свое положение, свой брак, свою жизнь. Она поняла, что за все эти годы комфорта расслабилась, и ей уже были невыносимы неожиданности, осложнения, риск. Ее рассудок был больше неспособен справиться с такими вещами и с яростью отторгал малейшую возможность.

Вот тогда-то она полностью смирилась со своей жизнью и решила сделать все от нее зависящее, чтобы полюбить Фреда. Она заставила себя видеть в нем только хорошее (его доброту, его мягкий характер, его ум, его деньги) и не замечать плохое (его манеру есть, его разговоры, его член). Это помогло. Не совсем, конечно, но почти. Теперь она испытывала к нему нежность, какую испытывают к домашнему питомцу, снисходительную привязанность, что-то легкое и бестелесное, как невесомый шелк, но что-то — уже лучше, чем ничего.

Элен лежала на кровати, полузакрыв глаза, и, предаваясь воспоминаниям, призывала нежность, которая сохранилась в ней лишь в форме окаменелости. Она сосредоточилась на ней, мысленно подержала в ладонях, отогревая, совсем чуть-чуть, только чтобы вернуть к жизни.

Она почувствовала, что это помогает. Слабенькая эмоция едва уловимо затрепыхалась, энцефалограф худо-бедно реагировал. Добилась Элен немногого и не знала, сколько времени продержится, надо было пользоваться моментом.

Она встала и спустилась в гостиную.

Спускаясь, Элен цеплялась за слабенькую эмоцию. Она была хлипкой, едва проснувшейся, любая противоположная эмоция могла унести ее вдаль, как порыв ветра цветочную пыльцу.

Если это произойдет, она не станет просить помощи, отвращение пересилит, оно будет так сильно, что она предпочтет сепсис.

Надо сосредоточиться.

Фред так и сидел за столом на террасе, в бутылке оставалось меньше половины. Он, кажется, был слегка пьян. Она представила себе его тягучий голос и нечистое дыхание.

Стоп!

Нет!

Сосредоточься!

Нежность… Снисходительность…

Она открыла застекленную дверь. Фред наверняка ее услышал, но не обернулся.

Было тепло, градусов двадцать, она была в джинсах и футболке, ласковые лучи солнца пригревали лицо, в воздухе пахло водорослями и солью, плеск волн мерным мощным дыханием окутывал атмосферу, действуя как аюрведический настой.

Она заговорила:

— Фред!

Сколько времени она с ним не разговаривала? Несколько дней, может быть, неделю, в последний раз пришлось сказать ему, что разошелся стык в душе. Он решил проблему.

Фред обернулся и посмотрел на нее. Он изменился, осталось лишь воспоминание от симпатичного брюнета, который поцеловал ее в машине миллион лет назад, до Тимоти Шаламе ему теперь было далеко. Волосы его поредели, и в них было много седины. На лице проступили морщины, придавая ему горькое выражение, свойственное тем, кто давно не знал счастья.

Она сосредоточилась.

Собралась с силами.

Это был критический момент.

— Ты мне нужен, — сказала она.

Ей удалось! Удалось превозмочь отвращение. Теперь будет проще, подумалось ей.

Она изложила ему, в чем дело: зуб (нижний, коренной, справа, заболел сегодня утром, надо бы, конечно, посмотреть, но она уверена, что это оно самое, кариес), объяснила, почему бессмысленно закрывать глаза на проблему или тянуть время.

Фред выслушал ее и спросил:

— Ты хочешь сделать это сейчас?

— Да.

— Ладно. Попробуем сделать это как следует. — Он встал. Увидел, что Элен смотрит на бутылку с вином, и добавил: — Не беспокойся. Я в порядке.

Он пошел в гостиную, взял свой лэптоп, стоявший на журнальном столике, и сел на диван. Она присела рядом.

— На сервере должно быть что-то на эту тему, — сказал Фред.

Он запустил поиск по тысячам статей и цифровых книг и нашел труд под названием «Стоматологическая хирургия в глуши» доктора Эдварда С. Керка, профессора стоматологической клиники Пенсильванского университета.

— Эта книга тысяча девятьсот десятого года, — заметила Элен, — нет ничего поновее?

— Есть. Но во всех остальных говорится об удалении зубов настоящими дантистами с хорошим оборудованием. В плане стоматологии мы экипированы не лучше, чем в тысяча девятьсот десятом. Как бы то ни было, зуб есть зуб.

Он раздражал Элен. И она ничего не сделала, чтобы прогнать это раздражение. Теперь, когда ей удалось попросить помощи у Фреда, она могла оставить умирать раз и навсегда свою ископаемую нежность, которую вернула к жизни, могла позволить негативным эмоциям, которые она испытывала по отношению к мужу (все внутри переворачивалось, когда в мыслях всплывало слово «муж»), вновь захлестнуть ее.

К операции они готовились несколько часов. Ох, как же он ее раздражал… Раздражало все: его запах (душноватый, как от куска лежалого мяса), цвет его кожи (он загорел, но это был отвратительный северный загар, такими бывают немцы, слишком долго пролежавшие на солнце, они будто поджариваются), звук его голоса (уже не ласковый, а просто слабый), его жесты (уже не методичные, а просто боязливые, жесты человека, непривычного к ручному труду). В глубине души она не верила в успех операции. Боялась, что у него дрогнет рука или не хватит сил. К тому же от мысли, что он полезет пальцами ей в рот, ее мутило.

Наконец все было готово. Они решили сделать это в ванной, там было больше света. Из инструментов нашлись клещи и отвертка. Отвертка представлялась ключевым элементом, она послужит зубу подъемником. Клещами они придадут зубу «легкое вращательное движение», о котором писал Эдвард С. Керк в своем труде. Инструменты кипятили в воде час (часа потребовала Элен «для надежности»), зубцы клещей заклеили пластырем (если они соскользнут, это убережет другие зубы от соприкосновения со сталью). Чтобы устроить подобие кресла, они последовали советам из книги: принесли в ванную два стула с террасы, простые стулья с подлокотниками: «Если вы составите два стула спинка к спинке, тот, на котором не сидит пациент, будет хорошей опорой для левой ноги оперирующего, а его колено может стать подпоркой для головы. Пациенту следует держаться за ручки обеими руками».

Когда все расставили и разложили, Фред тщательно вымыл руки и настоял на испытании. Он встал позади Элен, в точности как рекомендовалось в книге. И велел Элен запрокинуть голову. Светя маленькой лампой на ножке, которую принес из комнаты, он заглянул ей в рот и, помогая себе пальцами, обследовал зуб.

— Так, так… Я его вижу… Вот этот.

Пальцы мужа копошились у нее во рту, как выводок крысят. К горлу подступила тошнота.

— Эфоф, жнаю, — кивнула Элен.

— Отлично. Тогда приступим.

Но прежде встал вопрос об анестезии. Фред был за аспирин и бутылку вина. Элен отказалась. Ей требовалось что-то посильнее. Она хотела фентанил, в аптечке были пластыри. В инструкции значился длинный список побочек, но Элен сказала, что у аспирина тоже есть побочки, и множество:

— Это мое тело, и я сама решу, что мне принимать или не принимать!

— Ты же знаешь, что от этого умер Принс!

— Лучше смерть от передоза, чем боль!

Фред сдался.

Теперь, перед началом операции, она распаковала полоску пластыря «фентанил, 12 мкг/ч., применяется накожно», положила ее в рот и разжевала. Никакого вкуса не было. Только чуть-чуть горечи от клея.

Она ждала.

Минут через пять онемели кончики пальцев, потом забегали мурашки, поднимаясь от плеч к макушке, совсем легкая вибрация, приятная, как будто ангел слетел из рая и поцеловал ее в затылок. Какой хороший этот ангел, пришел к ней в трудный момент; может быть, это ее ангел-хранитель? Может быть, он был с ней всегда? Да, конечно же, он был с ней всегда! Бесплотное небесное создание, он оберегал ее с детства, защищал от всех бед, от всех страданий, от несчастных случаев и болезней, вот и сегодня он здесь, со своими крыльями из золота и серебра, со своим взглядом розового лепестка, со своим нежным дыханием и своей бесконечной любовью. О, как она вдруг его полюбила, этого извечного друга, не зная даже его имени.

Она, конечно, чувствовала, что Фред копошится у нее во рту, он вставил между зубами пробки, чтобы держать рот открытым, и работал, как рекомендовала книга: приподнимая зуб отверткой и придавая легкое вращательное движение клещами. Она все это сознавала, но ей было плевать. К ней слетел ангел, огромный, размах его крыльев был шире неба, ангел прижимал ее к себе, держал в своих объятиях, обширных, как континенты, нежно, как мать, укачивающая новорожденного. Ей было так хорошо, как в первую пору жизни, когда она купалась в околоплодных водах, ничего не зная о боли, о страхе, о жестокости мира, когда была чистым живым существом, для которого жизнь равнялась единому мигу, бесконечно теплому и вечно ласковому.

Она не потеряла сознание, она видела над собой сосредоточенное лицо Фреда и, под защитой ангельских объятий, находила его красивым, куда красивее в конечном счете, чем Тимоти Шаламе. Какой он красивый, весь сморщенный от усилий, какой красивый, обливающийся потом от страха сломать ей челюсть или расколоть больной зуб, не вырвав его. Ей хотелось сказать ему, что он может расслабиться, пусть сломает ей челюсть, пусть расколет зуб, пусть даже убьет ее, это больше не имело значения, жизнь стала вечно радостным континуумом, смерть — просто дверью, открывающейся в новый, новенький мир, в котором были ответы на величайшие загадки мироздания: кто мы? Откуда мы взялись? Какова наша роль?

А потом.

После этого.

Она упала.

По крайней мере, ей казалось, что она падает.

Но плавно, в замедленном темпе, она падала, будто погружалась в соленые бездны Марианской впадины.

Это было приятно.

В самом деле очень приятно.

Ей хотелось, чтобы это падение никогда не кончалось.

Она знала, что в конце ее ждет место, принадлежащее только ей, место, которое ждало ее всегда, необычайное место вне пространства и вне времени, в котором больше ничто не сможет причинить ей боль.

Наконец она очнулась.

Мгновением раньше Элен мягко падала по волшебной оси, и ей открывался вид на всю играющую радужными красками Вселенную.

Мгновением позже она села в постели.

Жестокая тошнота скрутила желудок, она сама не знала, как оказалась на коленях, уткнувшись головой в унитаз, и ее вырвало горькой желчью.

Она поднялась. Ужасно болела голова, как будто огромное количество расплавленной стали распирало ее изнутри, грозя взорвать.

Но это не шло ни в какое сравнение с болью в челюсти, дьявольской пульсацией отбойного молотка по корням всех зубов.

Она приняла ибупрофен и, пошатываясь, вернулась в комнату.

За окном мерцала странным светом ночь.

Она подошла посмотреть.

В темном небе плавали клочья светящейся ткани, огромные переливающиеся полотнища, меняя цвет от призрачно-зеленого до красной и розовой бахромы по краям.

Элен вспомнила ангела из своего кайфа и бездны галлюцинаций, в которые увлек ее фентанил.

«Как долго действует», — подумалось ей.

Она дошла до кровати и легла. Ибупрофен делал свое дело, боль не прошла, но была теперь приглушенной, будто обложенной ватой.

Элен провалилась в сон.

Александр

Когда сушилка завершила работу, Александр побросал вещи в рюкзак и вышел из дома.

Время было уже предвечернее, погода теплая, солнце клонилось к горизонту, окрасив небо в нежно-розовый цвет.

Рюкзак давил на плечи. Александр взял с собой припасов на неделю, все в консервах: тунец, горошек, фасоль, персиковый компот, сардины. Когда неделя пройдет, надо будет сунуть банки в уплотнитель, а потом выбросить в одну из силосных ям, специально вырытых за домом.

Он знал, что родители иногда выбрасывают мусор в море. Пластиковые упаковки, жестяные банки и прочие отходы застревали в скалах, и проходило много дней, прежде чем они наконец тонули или их уносило течениями.

Но Александр не желал, чтобы последние люди на земле продолжали придерживаться поведения, которое в конце концов сгубило их как вид.

Помимо пищи Александр захватил шесть бутылок спиртного. Эти бутылки, кстати, занимали почти все место в рюкзаке и весили больше всего остального. Две бутылки японского джина, две бутылки элитной водки Béluga Noble («Особый солодовый спирт и чистейшая вода из артезианских скважин. Строгая система очистки и фильтрации», — гордо гласила этикетка), бутылка коньяка Hennessy Х.0 и бутылка шотландского виски Macallan пятнадцатилетней выдержки. Бутылки, воплощавшие роскошь, смысл, природа и само понятие которой исчезли вместе с миром.

Прежде чем пойти на маленький пляж, где он поставил палатку, Александр свернул с тропы и отправился на восток, туда, где росли черные ягоды. Он шел и чувствовал, как сжимается желудок. Александр не любил этот уголок острова. Здесь находился каменный холмик, под ним они с Жанной четыре года назад похоронили Жета, пса Иды и Марко, которого их отец убил лопатой на рассвете безумной ночи.

Воспоминание о тех страшных часах мучило его, как воткнувшаяся в мозг заноза. Каждый день он чувствовал ее. Каждый день она болела. Он все бы отдал, лишь бы ее вытащили из головы. Он надеялся, что со временем алкоголь и черные ягоды сделают свое дело, выжгут нейроны достаточно, чтобы достичь этих окаянных зон памяти. Он сжал кулаки, он не хотел вспоминать.

Не хотел.

Не хотел.

Но помнил.

Ему исполнилось пятнадцать, Жанне — тринадцать. Она была худенькой, как тростинка, девочкой, и в ее глазах как будто читалась мольба. Жанна не могла привыкнуть к острову, к слезам и приступам бешенства, сотрясавшим ее, когда ей объясняли, что они не вернутся домой никогда.

Когда все началось посреди ночи, когда шум из гостиной разбудил их и они спустились вниз, Александр понял, что должен ее защитить. Он взял сестру за руку и увел в свою комнату. Он не хотел, чтобы она видела происходившее там. Не хотел, чтобы она слышала крики.

Крики, в которых больше не было ничего человеческого.

Крики, похожие на визг животного, которому перерезают горло.

В комнате Александр дал Жанне наушники и запустил первую серию дебильного сериала «Городской колледж Сакраменто». Жанна посмотрела весь первый сезон и уснула прямо в наушниках. Несмотря на страх и отвращение, когда крики смолкли, Александр тоже сумел уснуть, обняв Жанну за плечи.

Он проснулся на рассвете. Дом был погружен в тревожную послеоперационную тишину, время от времени нарушаемую лаем Жета.

Пес был заперт в западном крыле, которое занимали Ида и Марко.

Это был не нормальный лай, он был полон гнева, страха и ярости. Пес слышал то же, что и Александр, а видел, может, даже больше, пока его не заперли в западном крыле. Собачьим умом и инстинктом он понял, что произошло.

Александр выждал. Жанна спала рядом, так и не сняв наушники. Она забралась в кровать, натянула на себя одеяло. Наверно, ей было жарко. Волосы прилипли к влажному от пота лбу. Александр убрал одеяло, оставив только простыню, и тихо вышел из комнаты.

Он спустился в гостиную. Ступая босиком по деревянным ступенькам лестницы, старался не шуметь, сам не зная почему, может быть, боялся разбудить вспыхнувшее ночью безумие, или ему было стыдно, что он ничего не сделал, чтобы его остановить. А может, боялся, что сам был в это безумие замешан так или иначе? Спускаясь по лестнице, Александр впервые пережил опыт абсолютного одиночества: ничего больше не было в мире, чтобы защитить его, никого, с кем можно поговорить, никакого места, чтобы укрыться, никакого больше закона, никакой морали, никакой кодекс не гласил, что сделанное — плохо, в корне плохо. Не осталось больше ни одного человека, и некому было судить на этом острове, не существовало присяжных, чтобы вынести вердикт, не существовало властей, чтобы привести вердикт в исполнение.

Он дошел до нижней ступеньки. В гостиной стояла странная тишина, такая тишина наступает после драмы и всегда следует за криками и смертью. Мебель была опрокинута, буфет сломан, тарелки и стаканы из него рассыпались по плиточному полу и разбились, острые осколки походили на расставленные капканы.

Александр не хотел смотреть на то, что находилось чуть подальше, в кухне. Он не повернул головы, он не желал видеть. Он и так насмотрелся вчера, когда увел Жанну и укрылся в комнате.

Душераздирающий лай Жета слышался ближе. Западное крыло было недалеко. Чтобы добраться до него, достаточно выйти и пересечь патио. Александр открыл дверь, от свежего утреннего воздуха ему полегчало, он задумался, где же родители, уснули ли они в конце концов, смогли ли уснуть, и какой будет теперь жизнь их четверых на этом острове. В несколько шагов он добрался до двери западного крыла, где жили Ида и Марко. Трехногая глиняная свинка висела на привязанном к косяку шнурке — Ида когда-то объяснила ему, что в чилийском городе, где она родилась, таких свинок называют «чанчитос» и они приносят счастье, дружбу и богатство.

Лай был теперь совсем рядом, он доносился из-за двери, Жет как будто почуял присутствие Александра и заливался еще пуще, лай становился истерическим, на высоких нотах, пес захлебывался, исступленно царапая лапами дверь. Александр открыл, Жет отскочил назад, явно напуганный, и попятился в глубь квартиры Иды и Марко. Александр вошел.

Ставни были закрыты. Слабенькая полоска света, протянувшаяся от приотворенной двери, едва освещала погруженное в сумрак помещение. Пахло табаком-самосадом, специями для тако, одеколоном и псиной. Эта смесь запахов была запахом Иды и Марко. Эти запахи, теперь он это понял, всегда ему нравились, они успокаивали его, они были для него связаны с немногими приятными воспоминаниями об этом острове: с днями, которые он проводил, слушая рассказы Иды и Марко о том, как они покинули Чили, спасаясь от экономического кризиса, как им пришлось все начинать сначала в том возрасте, когда большинство людей уходят на покой, как они нашли работу в агентстве «Safety for Life», об их обожаемой дочери, которую им пришлось оставить, но они были уверены, что она уцелела. Александр помнил, как они с сестрой в первый год играли с Жетом. Этот пес был невероятно умен, они научили его трюкам: прыгать через самодельное препятствие (швабру, положенную горизонтально на два стула), проползать под другим препятствием (тоже шваброй), лавировать между рядами пустых бутылок.

Что-то зашуршало, шорох доносился из кухни. Жет! Жет! — тихо позвал Александр, вложив в голос всю ласку, на какую был способен.

— Жет! Иди ко мне, собака моя! Все хорошо…

Пес появился в дверном проеме. Его светло-голубые глаза были полны ужаса. Александр присел на корточки.

— Все хорошо, — повторил он. И протянул руку.

Жет оскалился и зарычал. Такое было с ним впервые. После того, что произошло сегодня ночью, он превратился в зверя и боялся людей.

— Все кончилось, — добавил Александр, тихонько протягивая псу ладонь.

Жет рванулся вперед и хотел его укусить. Александр рефлекторно отдернул руку. Зубы щелкнули впустую. Он понял, что понадобится время, но твердо решил набраться терпения и вновь завоевать доверие пса.

И тут пришел отец.

Его силуэт вырисовывался в дверном проеме. Отец чуть сутулился, будто вымотанный долгой рабочей ночью. Тогда он еще был немного выше Александра, и сил у него было больше. Это ненадолго, все изменится в последующие годы.

Позже Александр понял, что эта разница в росте и силе была важным моментом. В мире без морали сила творит закон. В руке отец держал лопату. Александр помнил, что удивился: впервые он видел своего отца с лопатой, отец никогда не огородничал, да и не мастерил ничего. И терпеть не мог всего, имеющего отношение к тому, что он называл ручным трудом. На его лице против света Александр угадывал выражение, в котором смешались гнев и брезгливость человека, вынужденного скрепя сердце сделать нужную работу.

— Отойди! — приказал он сыну.

Александр отошел.

В два шага отец оказался рядом. Он поднял лопату и со всей силы обрушил ее на голову пса.

Первый удар не убил Жета.

Но ранил.

Пес попятился, скорчился у плиты в грязном углу, где пыль смешалась с брызгами жира.

Отец подошел ближе, пес прижал уши и заскулил.

— Папа! — попытался вмешаться Александр.

Отец снова ударил пса. Александр никогда не забудет металлический звук, с каким стукнулась лопата о кости Жета. Приглушенно, без эха. Как будто переломилась щепка.

Все длилось долго. Пес не хотел умирать. Он цеплялся за жизнь, потому что это было единственное, что у него осталось: ночь уже забрала его хозяев.

А потом, в какой-то момент, звуки стихли. Пес лежал на боку и больше не двигался. Крови почти не было, лишь тонкая струйка стекала по носу да один из его красивых глаз наполовину вывалился из глазницы.

Отец открыл кран в кухне, сполоснул руки, наклонился, чтобы попить воды, и, вздохнув, подставил под струю лицо. Покидая западное крыло, он сказал:

— Это надо было сделать. Он стал опасен.

Александр помнил, что еще долго стоял и смотрел на труп Жета без единой мысли в голове, он надеялся заплакать, думал, полегчает, но ничего не получилось. Вместо горя была лишь неясная и непомерная эмоция, которая, казалось, заняла все внутреннее пространство его грудной клетки, там, где должно было находиться сердце. Эмоция, названия которой он не знал, может, потому что его и не было, но она, ему еще предстояло это узнать, с годами будет только расти.

Он нашел большой чемодан на шкафу в спальне Иды и Марко. Внутри лежало мужское пальто, память о прошлой жизни, о прошлом времени, о прошлом мире. К воротнику пристал черный волос. Александр бросил пальто на кровать и положил пса в чемодан. Вышел из западного крыла с чемоданом в одной руке и лопатой в другой. В патио его ждала Жанна. Она только что проснулась.

— Что ты делаешь? — спросила сестра.

Александр колебался. Он не знал, что она поняла насчет вчерашнего, что могла слышать или видеть, пока он не уволок ее в комнату и не надел ей наушники.

— Жет, с ним случилось несчастье.

Жанна посмотрела на чемодан.

— Я положил его туда. Все равно что гроб. Хочешь, похороним вместе?

Они ушли подальше от дома в поисках подходящего места. По дороге Жанна плакала. Много. Громко. Александр завидовал ее способности хоть что-то испытывать, горевать и давать выход своему горю. А потом, сквозь рыдания, она показала на ровный участок, заросший травой, окруженный кустами, на которых росли черные ягоды.

Там они и похоронили Жета.

Как всегда, приходя сюда, Александр не мог удержать всплывающие воспоминания. Такую цену приходилось платить за пару пригоршней черных ягод. Он сунул их в рюкзак и направился к пляжу, где стояла палатка.

Он положил вещи, улегся на надувной матрас в палатке и проглотил полгорсти ягод. Поморщился и, чтобы отбить вкус, сделал первый глоток коньяка.

Через несколько минут алкоголь вкупе с действующими веществами черных ягод помутит ему разум и действительность покажется берегами скучной страны, которую покидают, не оглядываясь.

Александр достал стереонаушники, подключил их и поискал на айфоне песню: «I Still Haven’t Found What it Looking For» группы U2 в живом исполнении Боно с хоровым сопровождением.

Александр ее не нашел.

Александр вообще не нашел никаких песен.

Сколько он ни искал, ни единой ноты не осталось на его айфоне.

— Твою мать! — выругался он.

Телефон, похоже, сдох; в конце концов, этой модели было уже почти семь лет, и он пользовался им ежедневно. По логике вещей это должно было случиться.

К счастью, Александр был к этому готов: у него в комнате лежало еще два почти новых айфона. Достаточно закачать туда музыку с сервера. Дело долгое и нудное, но не особо сложное.

Вздохнув, он поднялся и пошел обратно к дому.

Жанна

Жанна шпионила за родителями. Ей повезло, дело того стоило. Выдался особенный день для любителей шпионажа.

Мать попросила помощи у отца, что-то у нее там с зубом.

Ах, до чего же было интересно, как они спорили, грызлись, готовили операцию по удалению зуба. Ах, как ей не терпелось, скорей бы началось. Она надеялась, что в какой-то момент что-то пойдет не так! Откроется кровотечение, отвертка проткнет матери нёбо, клац! Войдет, как лезвие ножа в кусок свежего мяса! Или клещи соскользнут и сломают пару зубов! Или она выдаст реакцию на фентанил! Проблем хватило бы на много дней! Много дней не скучать! И наконец час настал. Она притаилась у ванной и в приоткрытую дверь все видела и слышала. Мать пожевала пластырь с фентанилом, он подействовал быстро, через несколько минут она была совсем никакая. Отец что-то делал с клещами и отверткой, оттуда, где стояла Жанна, было плохо видно. Она видела только спину отца и движения его рук. Наконец он вытащил зуб и положил его в пустой стакан. Почему он его не выбросил? Может быть, хотел показать матери, когда она проснется? Как доказательство, что он хорошо сделал дело. Или у него было чувство, что этот зуб ему не принадлежит и он не может выбросить его без разрешения? Зуб с коротким хрустальным звоном упал в стакан, а отец повернулся вполоборота, чтобы смочить полотенце теплой водой. Тут Жанна увидела лицо матери: глаза полузакрыты, черты обмякли, как будто кто-то перерезал нервные окончания, отвечающие за лицевые мышцы. Вид у нее был совершенно идиотский. Две пробки по обе стороны удерживали рот открытым, кровь, смешанная со слюной, стекала с уголков губ на подбородок и оттуда на шею, оставляя розовые полоски, казавшиеся Жанне омерзительными. Нелепая мысль мелькнула в голове: а может быть, отец, воспользовавшись случаем, убил мать? Зачем ему это делать, она понятия не имела, но это было возможно! Такое случается! В сериале «Черная пчела» разорившийся бизнесмен предпочел убить жену, лишь бы не выглядеть лузером в ее глазах. И потом, брат однажды рассказал, что родители способны на такие вещи… на ужасные вещи. Она не знала, правда ли это. Какая разница, ей было плевать. К чему париться, если дело прошлое? Единственное, что для нее важно, — найти способ слинять с этого острова; члены ее семьи пусть остаются, если они этого хотят, пусть хоронятся здесь, как крысы в норе, а она вернется в свой настоящий дом в настоящем мире. Ей доставляло колоссальное удовольствие воображать, как она позвонит им из бара, битком набитого людьми! Да у них крышу снесет, когда они увидят, как рухнут в одночасье все их мелкие убежденьица! При мысли об этом у нее невольно вырвался смешок, которого отец, к счастью, не услышал.

Отец сполоснул руки, стер с лица жены потеки слюны и крови и наконец помог ей встать. Пошатываясь, едва в сознании, она бормотала какие-то бессвязные слова. Он, поддерживая, отвел ее в комнату и уложил на кровать. Начал ее раздевать, снял носки, потянул вниз молнию джинсов, но вдруг остановился, как будто вспомнил что-то, смутившее его, и только укрыл мать шерстяным пледом в гусиную лапку, на кантике которого можно было прочесть «Christian Dior».

Больше ничего не произошло.

И скука, густая, душная, незаметно, как утечка газа, снова накрыла Жанну. Сидя на кровати, она смотрела, как окутывает остров ночь. Весь мир, казалось, исчез, утонув в пузыре небытия и тьмы. Она почувствовала боль — болел указательный палец правой руки; посмотрев, она увидела, что опять начала обкусывать кожицу вокруг ногтя. И тут же перестала. Она не хотела, чтобы кто-нибудь заметил, что она не в порядке, то, что происходило в ее голове, никого не касалось, кроме нее. Если бы не стемнело, она бы опять пошла на скалы и окунулась в ледяную воду. Но в темноте это самоубийство. А она не самоубийца.

Наоборот.

Она хотела жить. Хотела жить полной жизнью. Хотела жить, чтобы наверстать время, которое украли у нее на этом острове.

Лучшие годы ее жизни.

После скуки накатила грусть.

Жанна ненавидела грусть почти так же, как скуку.

Она в ужасе вскочила. Грусть распространялась стремительно, как лесной пожар: если не принять всерьез первые язычки пламени, может сгореть весь лес.

Она спустилась в спортзал, включила телевизор, выбрала свой профиль в меню сервера: иконка сериала «Городской колледж Сакраменто» высветилась на верхней строчке истории поиска.

Ей это было нужно. Ей нужно было встретиться с Кэсси, Кейлой, Эшли, Джейсоном, Кайлом и Шо-ном, это были ее друзья, ее товарищи, ее наперсники. Каждый раз своими взглядами, своими жестами, своими рассказами они с корнем вырывали грусть, как сорняк.

Она прокрутила список сезонов и серий и остановилась на четвертой серии второго сезона. Ей очень нравилась эта серия под названием «Безлунная ночь», про лесбийский трах Кейлы и Эшли на вечеринке, которую устроил Кайл в доме своих родителей, когда те уехали в Париж. Вечеринка в разгаре, вокруг стола в гостиной десяток гостей играют в пиво-понг, в бассейне милуется столько парочек, что он похож на большую миску гормонального супа, полуголый Кайл, ничего не подозревая, готовит сангрию в большой стеклянной салатнице, а Кейла поднимается к Эшли в родительскую спальню. Та лежит на кровати, ей плохо, потому что среди гостей она узнала Итана, сына мэра, который надругался над ней несколько лет назад, после финала межколледжского кубка по баскетболу. Кейла понимает смятение Эшли и уговаривает ее об этом молчать, потому что такая история будет стоить ей ярлыка «bitch». Она говорит и гладит ее длинные темные волосы, такие гладкие и блестящие, что так и видится свежий асфальт калифорнийского шоссе. Продолжая говорить, Кейла склоняет лицо к лицу Эшли. Эшли, с глазами, полными слез, приоткрывает губы, готовясь ответить на поцелуй.

И вдруг изображение застыло.

Эшли и Кейла, лицом к лицу, замерли на экране телевизора.

— Черт! — ругнулась Жанна.

Она взяла пульт, нажала на «Play».

Ничего не произошло.

Она вышла из приложения и перезагрузила его.

Вернее, попыталась перезагрузить. Ничего не получилось.

Вместо обычной домашней страницы (имена членов семьи, каждое с личной иконкой, у Жанны стилизованная черная роза) был пустой серый экран, и по нему ползли черные буквы, складываясь в слова «last login», за которыми следовал ряд непонятных цифр.

Она посидела немного, яростно кусая изнутри щеку. Сервер завис, Жанна не знала, как решить эту техническую проблему, отец должен знать. Она пойдет и попросит его наладить все сейчас же!

И плевать, что глубокая ночь! Ему же не надо завтра рано вставать на работу! И вообще, чинить то, что не работает, — это его дело!

Она встала и отправилась искать отца, полная решимости разбудить его.

Войдя в гостиную, она заметила, что происходит что-то необычное. Несмотря на ночь, гостиная была залита зеленоватым, колышущимся, каким-то подводным светом. Жанна подошла к стеклянной двери.

Небо не было больше небом, его сменил странный театр, в котором плыли, словно скользя по луже мазута, переливающиеся паруса, сверкающие зеленые полотнища с бахромой, медленно менявшей цвет от розового до голубого.

Жанна подумала, не сходит ли она с ума. И правда, если столько скучать и морозить себя в воде океана, что-то может сдвинуться в мозгах. Ей вспомнилось выражение: «Ущипнуть себя, чтобы поверить».

Она ущипнула себя.

Было больно.

Она сделала вывод, что нет, крыша у нее не едет. Или уж отъехала так далеко, что щипать себя бесполезно.

Она направилась к комнате отца и вошла без стука.

Фред спал на животе, лицом в ее сторону. Обычно она находила отца старым и некрасивым. Сейчас, с приоткрытым ртом и обмякшими чертами, вид у него вдобавок был идиотский. Часть простыни, которой он был накрыт, сползла на пол, спал он голым, и Жанна увидела его попу. Белую и дряблую, как опара. Ее замутило. Она подошла к кровати, потрясла его за плечо и позвала:

— Папа!

Отец не шелохнулся. Ксанакс и другие таблетки, которые он принимал в течение дня, стальными оковами удерживали его в нетях химического сна. Она позвала его громче и потрясла сильнее:

— ПАПА!

Отец застонал. Заворчал. Как ребенок, которого заставляют есть суп. Приоткрылся один глаз. Посмотрел пустым взглядом животного в клетке, не знающего, где находится. Потом, увидев стоящую рядом дочь, Фред как будто пришел в себя. Сел в постели, смущенно прикрылся простыней.

— Папа! Что-то случилось! Сервер завис. И на улице что-то странное.

— Что?

— Что? Откуда я знаю что! Но странное. Небо цветное.

Он почесал голову:

— Сейчас приду.

Жанна вышла из комнаты, не хватало еще увидеть висячий член отца, когда он будет одеваться. Она дождалась его за дверью. Фред ополоснул лицо под краном, но все равно не совсем проснулся.

Вслед за ней он пошел к окну гостиной. Странное зрелище в небесах продолжалось. Фосфоресцирующие полотнища на десятки километров в высоту и длину колыхались в ритме смены цветов.

— Ох! С ума сойти! Впервые это вижу! — воскликнул отец.

— Что это?

— Полярное сияние. Обычно наблюдается только у магнитных полюсов Земли. Это происходит, когда заряженные частицы солнечного ветра вторгаются в верхние слои атмосферы. Я знал, что это может наблюдаться и южнее, когда вспышки на солнце особенно сильны, но это явление исключительное! Красиво, правда?

Жанна пожала плечами. Она не понимала, что в этом красивого! Это было странно. Немного жутко. Но это не было красиво! Кайл — вот это красиво. Шон — вот это красиво, а эта разноцветная хрень в небе только тоску нагоняла.

— А сервер?

Отец спустился с ней в маленький спортзал и увидел сообщение об ошибке на экране: «last login». Он выключил и перезагрузил систему.

— Я это уже делала! — вмешалась Жанна. Через пару минут слова «last login» снова появились на экране. Отец нахмурился.

— Я перезагружу главный сервер, — сказал он и встал.

Жанна пошла за ним.

Главный сервер находился в подвале. Инженеры поместили его туда, потому что это было самое прохладное и безопасное место в доме. Он представлял собой темный монолит размером с небольшой холодильник, это была модель под названием «Бункер» производства фирмы Naumad. Несколько лет назад, когда отец привез всю семью на остров, он объяснял, что эта модель огнеупорная и водонепроницаемая, способная выдержать температуру до восьмисот сорока градусов в течение тридцати минут и находиться под водой на трехметровой глубине неделю. Вдобавок она была оборудована системой синхронизации/репликации, связанной с еще двумя серверами той же модели, но расположенными один в подсобке, примыкающей к ветряку, другой в пятидесяти метрах от дома, в маленькой бетонной постройке у скал. Таким образом, даже если главный сервер необратимо выйдет из строя, всегда останется второй и даже третий, точные повторения первого, готовые принять эстафету. Фред не рассчитывал на одновременную поломку всех трех серверов, но сказал тогда, что это не более вероятно, чем явление енота-полоскуна, играющего на гитаре, и этот образ запал Жанне в душу.

Она долго смотрела, как отец пытается истолковать мигание разноцветных огоньков на контрольном табло, потом он пожал плечами и выключил прибор. Огоньки погасли. Он подождал немного и включил снова. Они вернулись в спортзал, и отец опять запустил систему. На экране в очередной раз появилось сообщение: «last login».

— Ладно. Я запущу систему с запасного сервера.

Это было несложно, просто подключить внешний кабель категории 6 к роутеру. Операция была выполнена в два счета, и отец снова запустил систему.

«Last login».

На этот раз он выругался:

— Мать твою! Не может быть!

— Что? Чего не может быть?

— Запасной сервер тоже полетел. На нем, кажется, больше ничего нет!

— А последний? Попробуй последний! — взмолилась Жанна, чувствуя, как ее накрывает паника. Отец еще раз повторил операцию с последним сервером.

Безуспешно.

Они поднялись в гостиную.

Светало. Призрачные полотнища полярного сияния растворялись в молочном небе.

— Все из-за этого! — вдруг сказал отец. — Если вспышка на солнце была достаточно мощной, чтобы вызвать полярное сияние на этой широте, она наверняка вызвала и колоссальные нарушения магнитных полей. Данные на жестких дисках — магнитные. Поэтому система не работает.

— А когда ты ее наладишь?

Отец задумался.

— Я попробую запустить программу восстановления данных. По идее, должно сработать. Но это будет долго.

— Как долго?

— Типа, день или два. Как минимум.

— День???

— Или два…

— Но… Что мы пока будем делать???

— Не знаю… Придумай что-нибудь!

«„Не знаю… Придумай что-нибудь!" — ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМОВЫЙ ОТВЕТ???»

Внезапно к горлу Жанны подступила тошнота. Долгая и глубокая тошнота, омерзительная тошнота, похожая на длинное щупальце, разросшееся от глотки до прямой кишки. Жанна поняла, что ее сейчас вырвет. Почувствовала вкус желчи во рту. Щупальце сжималось крепче, обвивало горло, легкие, и вскоре Жанна могла вдыхать воздух лишь крошечными глоточками. Она задыхалась. Лоб покрылся испариной. По рукам и ногам забегали мурашки, поле зрения сузилось до размера булавочной головки.

— Что со мной, мать твою, что со мной?

Ответ явился ей в виде воспоминания: пятнадцатая серия четвертого сезона «Городского колледжа Сакраменто» вдруг всплыла в памяти. В этой серии Эшли не может учиться. Она приходит в школу и даже не успевает переступить порог большой красной с синим входной двери с буквами ГКС над ней, как ее одолевает головокружение и неконтролируемая дрожь. Доктор Силберман, любовник ее матери, поставил диагноз: панические атаки, связанные с подавленной детской травмой — много лет назад детский садик, в который ходила маленькая Эшли, оказался под прицелом mass killer, подростка-гота, вооруженного штурмовой винтовкой М16, который убил семнадцать детей и четырех воспитателей (она уцелела только потому, что ее прижало трупом воспитательницы миссис Перей-ры). Защитный механизм спрятал это воспоминание в темных подвалах ее подсознания, но оно всплыло после выпускного концерта, на котором косплеер Мэрилина Мэнсона исполнил песню «The Beautiful people».

«Чертова паническая атака! Как у Эшли!» — думала Жанна, тяжело поднимаясь в свою комнату, почти ползком по лестнице, по стеночке в коридоре.

Она бросилась на кровать, тяжело дыша. Лоб и спина промокли от пота, в грудь как будто воткнули железный лом.

Жанна была уверена, что умирает.

Вот, значит, как закончится ее жизнь. Она умрет от удушья на своей кровати.

Прощай, жизнь.

Прощайте, надежды.

Прощай, судьба.

Прощайте, синее небо, звездные ночи, соленый запах океана.

«Ну, здравствуй, тот свет, надеюсь, в твоем измерении будет прикольнее, чем в этом, откуда я пришла!»

Но когда она уже билась в агонии, произошло нечто очень странное: из глубины сознания она явственно услышала плач героев «Городского колледжа Сакраменто». Как неприкаянные души, они молили об освобождении из цифрового ада, в который ввергла их солнечная буря.

«Жаннннна… Жаннннна… Pleasssssse… Don’t leave us here, don’t abandon us, — причитали на разные голоса Кэсси, Кейла, Эшли, Джейсон, Кайл и Шон! — Don’t let us disappeaaaaaar, we neeeeeed you!»[4]

Корявые пальцы смерти сжимали один за другим нейроны в мозгу Жанны. Она ничего не могла поделать. Вот так и закончится ее история. Она умрет одна в своей комнате от панической атаки. В последней отчаянной судороге инстинкт выживания вдруг вбросил в мозг еще одно воспоминание: в пятнадцатой серии четвертого сезона доктор Силберман советует Эшли подышать в бумажный пакет. Подкрепляя слова жестами своих рук гольфиста, он пространно объясняет, как это помогает восстановить уровень углекислого газа и кислорода в крови.

— Бумажный-пакет-бумажный-пакет-бумажный-пакет? — Жанна огляделась в поисках бумажного пакета.

Ученая фигура доктора Сильбермана парила где-то на горизонте ее поля зрения. Разумеется, в этой проклятой комнате пакета не нашлось. Здесь вообще не было бумаги! Шкаф, шампуни и гели, выстроенные в ряд на раковине в ванной, письменный стол, стул (как будто она собирается работать… Что за бред! С какой стати работать, если она застряла здесь с этими придурками?). На волосок от обморока она дотащилась до шкафа и достала красную спортивную парку Helly Hansen, висевшую там с незапамятных времен. Она никогда ее не носила. На вороте еще болталась этикетка.

— А почему я ее никогда не носила? Потому что мы никогда ничего не делаем! Потому что хоронимся здесь, как последнее дерьмо!

Она зарылась носом и ртом в рукав парки и несколько раз глубоко вдохнула. Пахло синтетикой, полиамидом, веществами, полученными из нефти. Пахло промышленной цивилизацией. Это был лучший из всех запахов на свете. Запах ее прежней жизни, той действительности, от которой ее не должны были отрывать. Закрыв глаза, уткнувшись носом в рукав парки, Жанна вдыхала вместе с запахами пластика воспоминания своего счастливого детства. Ей семь, она смеется в конфетно-розовом номере отеля «Диснейленд» в парижском Диснейленде, на ней платье Золушки, она поет песню Покахонтас «Цвета ветра», жизнь — сплошной праздник. Ей девять, она празднует свой день рождения в большом саду на вилле. С ней ее подружки Мелани, Жюли, Камилла, Лорали и Лили. Июль, они играют в бассейне с надувным розовым фламинго. Через десять минут она получит в подарок костюм для верховой езды, и все будут ей аплодировать. Ей одиннадцать, она в укромном уголке школьного двора с Лео, Луи, Люсьеном, Лоиком и Лоренцо. Они играют в «поцелуй или правда». Она чувствует, как нервничают мальчики, чувствует, что с некоторых пор они смотрят на нее иначе, и ей нравится, что на нее так смотрят. Она не хочет говорить правду Лоренцо. Нарочно. Ей хочется ощутить его губы своими. И вот — поцелуй. Первый. Робкий, как олененок, нежный, как брюшко зайца. У нее кружится голова. Сердце пылает. Звонит звонок. Пора возвращаться в класс.

Сидя в своей комнате, уткнувшись носом в рукав парки, сегодняшняя Жанна как будто видит вокруг себя всех маленьких вчерашних Жанн, и они смотрят на нее. Они призывают ее к ответу, они хотят знать, что она, сегодняшняя Жанна, сделала с их мечтами, с их надеждами и с жизнью, которая была им обещана. Она видит себя такой, как есть: семнадцатилетней девушкой, тощей, как гвоздик, девственной, как монашка, силящейся обмануть скуку, играя в переохлаждение или шпионя за родителями, Живущей в вымышленном мире «Городского колледжа Сакраменто». Неужели этого она хотела? Неужели она, как покорная жертва. безропотно примет жалкий сценарий, написанный судьбой?

Она отбросила парку и встала. Подошла к письменному столу. Выдвинула ящик, полный всякого старья, привезенного с собой, в основном игрушек, которые были ей уже не по возрасту, но родители прихватили их в спешке: лего «Друзья», виниловые фигурки персонажей «Очень странных дел», целый зоопарк зверушек марки Schleich, настольные игры, в которые никто никогда не играл, старенькая консоль Nintendo Switch с двумя десятками игровых кассет («Zelda», «Super Mario Kart», «Animal Crossing», «Pokémon Legends»).

Наконец она нашла то, что искала.

Старую тетрадь с полем подсолнухов на обложке.

Она делала в ней записи несколько лет назад.

Немного.

Всего несколько страниц.

Она даже написала своим неуклюжим почерком заголовок и подчеркнула его красным фломастером: «КАК УПРАВЛЯТЬ ЯХТОЙ».

Фред

Годы назад, еще до того, как все накрылось медным тазом окончательно, Фред сам объяснил компании «Safety for Life», какая ему нужна система хранения данных. Он был инженером. Вплотную работал с информационными системами предприятия. Он знал свое дело и не мог позволить менее квалифицированным, чем он, служащим заниматься такими важными вещами. Да ему и самому нравилось представлять себе, а потом и воплощать в жизнь идеальное решение для своего убежища. Система была основана на структуре сервера RAID 5. RAID 5 состоял из четырех жестких дисков минимум (для того, что он задумал, их требовалось пятьдесят, меньшим для хранения огромной фильмотеки, библиотеки и сонотеки было не обойтись), и данные между ними распределялись разветвленно. Это значило, что, если один из дисков по той или иной причине откажет, никакой потери данных не случится: достаточно заменить дефектный диск новым, и он сам восстановит данные на базе памяти оставшихся дисков. Просто, ясно и надежно на сто процентов!

Насчет модели диска он слегка колебался. Сначала думал записать файлы на магнитные ленты, технология ЕГО (Linear Таре-Ореп) была достаточно надежна, но Фред никогда ею не пользовался. И он предпочел остаться на знакомой территории классических жестких дисков. Выбрал он самую последнюю модель от Seagate под названием «Iran Wolf», «Железный волк», — ему нравилось название, маркетинг знал свое дело. Этот диск имел рекордную мощность в пятьдесят терабайт и считался достаточно надежным, чтобы хранить данные на своей магнитной поверхности в течение тридцати лет без сбоев. Было двадцать пять дисков-источников и двадцать пять зеркальных, объем хранения, таким образом, превышал петабайт, и этого более чем хватало для хранения тысяч фильмов, даже высокого разрешения 4К, Dolby Atmos, всевозможных электронных книг и миллионов музыкальных альбомов. Для работы всей системы Фред выбрал системный блок Маc Рго высокой конфигурации (процессор Intel Xeon W 28-ядерный на 2,5 гигагерца, память DDR4 ЕСС на 1,5 терабайта, две карты Radeon Рго W6800X Duo с 64 гигабайтами памяти CDDR6 каждая); машина эта обошлась ему в шестьдесят тысяч евро и была самой мощной из всех существующих, а также самой стабильной и надежной из персональных компьютеров. К тому же он хорошо знал Маки. Он справлялся и с Windows, но этим машинам доверял меньше.

Маc Рго стоял в его кабинете, комнате, в которой он почти не бывал, потому что ему нечего было там делать. Остров и дом были достаточно просторны, и ему, чтобы уединиться, не приходилось запираться в этой тесной клетушке с единственным окном, выходившим в патио. Когда ему хотелось побыть одному, он предпочитал пройтись до холма, уходил туда, когда злился или собирался помастурбировать за одним из тысяч порнофильмов, которые скачивал на свой айпад с сервера. Со временем кабинет превратился в подобие чулана, где были свалены сменные жесткие диски, вещи, нуждавшиеся в починке (кран, электрическая розетка, кофемолка, до которой руки не доходили уже два года), одежда, которую выросшие дети уже не носили, но он не решался ее выбросить.

Фред сел перед экраном Мака и включил его. Мысленно повторил технические детали предстоящей операции. Он мог надеяться восстановить потерянные данные с жестких дисков. Во времена «Мнемозины» он часто задавался вопросом, какова же самая безопасная техника уничтожения данных, когда компьютер идет на свалку. Он не хотел, чтобы данные с жестких дисков попали не в те руки. Форматирования было недостаточно, перезаписи магнитных секторов с помощью алгоритмов типа «Blum Blum Shub», создающих псевдослучайные числа, тоже. Был, конечно, метод полной демагни-тизации через специальное устройство, создающее такое мощное магнитное поле, что оно попросту перегруппировывало полярность частиц. Но он не вполне доверял этому методу, ему думалось, что есть, вероятно, техники, разработанные спецслужбами, которые позволяют восстановить данные несмотря ни на что. В конечном счете единственным методом, в который он верил и которого требовал от всех своих сотрудников, был метод молотка: поместить платы с дисков в пластиковый мешок и бить по нему молотком, пока от них не останется лишь наждачная пыль. То же самое он думал сегодня: диски с сервера физически целы, на них наверняка должна сохраниться информация.

Главное было ее заполучить.

В момент включения Мака он стиснул зубы, молясь, чтобы от электромагнитных пертурбаций и солнечной бури не перегорело питание. Это было бы досадно, но не смертельно, в кладовой у него имелись запчасти: материнская плата, графическая карта, блок питания — все, что нужно. В замене одной из этих деталей не было ничего сложного.

Компьютер издал характерный звук: дзинь!

Это был хороший знак.

Это значило, что постоянная память ROM не затронута, загрузочный модуль BIOS цел, базовая система, записанная прямо на материнской плате, не умерла.

Был как бы момент колебания, в течение которого экран оставался серым, очевидно, внутренняя программа Мака пыталась локализовать системную папку. Прошло несколько секунд, и появилась белая надпись на черном фоне на английском, французском, немецком и китайском: «Пожалуйста, перезагрузите компьютер. Удерживайте клавишу перезагрузки несколько секунд или нажмите на кнопку запуска». Фред не поддался панике. Это попросту означало, что MacOS 13 Ventura был снесен магнитной бурей. Это было досадно, очень досадно. Но не смертельно. Если работает BIOS, Фред может попробовать загрузиться как единственный пользователь, что даст ему доступ к командам операционной системы UNIX. Он выключил компьютер и включил его, нажав одновременно клавиши «Command» и «S»: такая комбинация клавишей запускала процедуру. Через пару минут он оказался в пространстве UNIX, голом и строгом, как операционный блок, так непохожем на яркую графику MacOS.

По экрану побежала информация, закончившись строчкой: «localhost:/root#».

Фред был достаточно хорошо знаком с UNIX и знал, что делать. Он ввел команду: «/sbin/fsck — fy». Это означало «File System Consistency Check», команду проверки совместимости файлов. Компьютер пару минут подумал, строчки информации резво забегали по экрану, пока не появилось: «*****FILE SYSTEM WAS MODIFIED****** — системный файл изменен. BIOS действительно столкнулся с проблемой в системных файлах. Фред повторил операцию несколько раз, надеясь, что от этого что-нибудь изменится.

Но ничего не изменилось.

MacOS, похоже, сдох.

Это уже была проблема, ведь чтобы использовать программное обеспечение Disk Drill для восстановления стертых данных, нужно было запустить MacOS.

Фред прижал ладони к глазам. Глубоко вдохнул, сознавая, что поддаваться панике бессмысленно. Если на жестких дисках осталась информация, должен быть способ до нее добраться. На миг ему подумалось, что, разобрав диски один за другим и рассмотрев платы под электронным микроскопом, он смог бы восстановить последовательность I и О и потом переписать ее на чистый диск от руки с помощью магнита.

Но у него не было электронного микроскопа.

И главное, эта работа потребовала бы миллионы лет.

Внезапно он вспомнил: есть другое решение. Он может запустить стандартный UNIX, чтобы попытаться локализовать стертые файлы. Он это знал. Как-то раз, когда полетел один сервер в «Мнемозине», Лора показала этот прием, хотела его поразить. Если действовать через команду UNIX, ему не нужно будет приложение Disk Drill, а стало быть, не нужен MacOS.

Но что бишь это за команда?

Что-то совсем простое…

Всего несколько символов.

Он мучительно вспоминал…

Как трудно бывает копаться в собственной памяти. Воспоминания — птицы в тумане, мимолетные, неуловимые и нематериальные.

Как вызвать их в памяти? Может быть, вспомнив места, где они родились?

Он не открывал глаз, ему нужен был покой, нужна была тишина.

Он мысленно перенесся во время до конца света, когда он еще был богатым человеком и имел вес, когда вел свою компанию, как ведут армию в бой. Всплыли образы, нечеткие, несколько серых штрихов в белизне. Он увидел руки — руки Лоры. Пальцы молодой женщины порхали по клавиатуре, легкие, как стадо ланей, бегущих к водопою. Это было однажды утром в офисе «Мнемозины». Ох, как же он любил его, этот офис! Этот просторный опен-спейс, наводивший посетителей на мысли об успехе стартапов Силиконовой долины. Этот офис, которым он так гордился, был архитектурным воплощением его социальных и профессиональных достижений, из крепких, надежных, мужественных материалов: дерева, бетона, стали. В холле, посреди прямоугольника из синего камня, окруженного рвом с несколькими сантиметрами воды, возвышался великолепный гинкго билоба, восточное дерево, символ вечности и богатства, чье присутствие здесь было знаком силы и власти человеческого ума над всем живым, более того — силы ума Фреда. Ум дал ему состояние, а состояние давало ему право на все! Посадить гинкго билоба посреди офиса, летать частными самолетами на небольшие расстояния, иметь роскошные машины, обогревать бассейн зимой и летом, выбрасывать хлеб, и не только. Он знал, что, если бы так делали все, мир рухнул бы еще быстрее, климатические изменения происходили бы еще резче… но все так не делали. Все не настолько богаты, как он, и он мог на все наплевать, деньги давали ему и это право, самое чудесное, самое абсолютное из всех прав: на все наплевать.

В его воспоминании пальцы Лоры писали: «foremost-w…» И было что-то еще. Символы почти читались на дрожащей поверхности его памяти. Темные буквы выделялись на экране с белыми пикселями.

Он сосредоточился.

Картинка стала четче.

И когда Фред уже начал различать буквы, чей-то голос, совсем близко, обратился к нему:

— У меня в телефоне ничего нет, вся музыка испарилась. И в компе тоже ничего!

Фред поднял голову. Перед ним стоял сын. Он не сразу нашелся что ответить, оцепенев от неожиданности: Александр не разговаривал с ним уже несколько недель, а может, и больше. Наконец Фред ответил:

— Э-э… да… Все полетело. Была… вспышка на солнце… Полярное сияние… И стерло все с жестких дисков… То есть нет, не стерло… Я хочу сказать… Я как раз пытаюсь…

— Сколько времени?

Голос у Александра был резкий, он рубил, как сабля, обрушивался на голову отца, будто сын был кельтским воином, убивающим раба.

— Не знаю… Я должен запустить программу восстановления данных и…

Александр смотрел враждебно.

И тут произошло нечто странное.

Птица воспоминаний, по-прежнему парившая в его сознании с тех пор, как он принялся за поиски команды UNIX, набрала высоту и описала круг над темным перистым облаком, распустившим свои волокна в верхних слоях атмосферы.

Это были воспоминания более далекие, более глубокие, более существенные, чем порхающие по клавиатуре Лорины пальцы.

Фред вспомнил рождение сына.

Он мысленно увидел себя девятнадцать лет назад, четырнадцатого декабря, в семь часов сорок минут утра. За окном родовой палаты еще темно, как в подвале. Электрический свет фонарей освещает припаркованные машины, их ветровые стекла покрыты инеем, как холодильники изнутри. Под навесом остановки бледные силуэты ждут автобуса, который все не идет. Фред вспомнил, как ему подумалось, что никогда его детям не придется вот так ждать на холоде. Что теплая, комфортабельная машина всегда будет к их услугам и отвезет, куда нужно.

Что для этого-то он и работал так много: чтобы уберечь свою семью.

Как он был горд в тот день: его первенец, его первый сын, младенец с аспидного цвета глазами и запахом свежего яичного белка. Фред видел, как сын вышел из чрева Элен; гинеколог дал ему ножницы и предложил перерезать пуповину. Он не сразу решился, боясь причинить боль жене или сыну, ведь эта пуповина была их частью. Но все же повиновался. Он никогда не забудет это странное ощущение — как будто резал кусок сырого мяса. С одной стороны, это оно и было, просто мясо, но с другой — нечто гораздо большее, жест столь символический и эмоциональный, что он, Фред, человек, признававший лишь цифры и труд, расплакался. Любовь накрыла его высокой волной. Ему много говорили о любви к своим детям, но он, пока не взял на руки Александра, три кило шестьсот, пятьдесят два сантиметра, никогда не осознавал ее в полной мере. Это была любовь необузданная, всепоглощающая, он убил бы без колебаний, чтобы защитить этого ребенка, он пожертвовал бы для него своим бизнесом, своей женой, своими глазами, да что там, своей жизнью, если бы потребовалось. Чувство было неожиданное, упоительное, и Фред, зная, что противиться бесполезно, отдался ему. Своим разумом инженера он постиг, что некий очень мощный процесс запустился в его сознании, это был моментальный и полный апгрейд его системы эксплуатации, и новая программа навсегда изменила его отношения с миром.

Сегодня тот младенчик со сжатыми кулачками, шелковистой кожей и ножками не больше наперстков еще был с ним, но жизнь, время, события превратили его в молчаливого юношу, в котором абсолютно все — поведение, взгляд, голос — выдавало ненависть к отцу, темную и глубокую, как угольная шахта.

Фред мог так много ему сказать, начиная с того, что все его свершения, все его решения, даже те, о которых он сегодня жалел, были приняты, чтобы защитить детей и семью. Но он знал, что не скажет, он уже пробовал, но не сумел подобрать слова, они звучали фальшиво и были превратно истолкованы.

И это всегда плохо заканчивалось.

Сегодня, сейчас, в этом кабинете ему хотелось встать, обнять сына, вдохнуть его запах, оплакать ошибки прошлого, вместе с ним пролить слезы, которые смоют все, раз и навсегда, и в которых они вновь обретут друг друга, такие же слезы, как те, что он пролил в родовой палате девятнадцать лет назад.

Александр вышел из кабинета, не сказав ни слова, и Фред остался один перед экраном Мака.

Гнетущее ощущение одиночества словно выкачало из комнаты кислород.

Дрожащими пальцами Фред взял таблетку ксанакса из коробочки, которую всегда носил с собой. Ему было бесконечно горько. Хотелось плакать. Он знал, что пошло бы на пользу выпустить наружу эту огромную массу горечи, которая так тяготила и занимала столько места в груди. Но слезы не шли. Глаза оставались сухими, как наждак. Он задумался, что же сталось с блестящим инженером, ответственным отцом семейства, задумался, существует ли какой-нибудь Бог или высший разум, который решил дать выжить ему и его семье на этом острове, задумался, есть ли у него роль, должен ли он найти что-то важное, или это просто испытание, наказание за что-то, что он сделал в прежней жизни. Ответа у него не было. В глубине души он подозревал, что его присутствие на этом острове было, по образу и подобию всей истории человечества, плодом случайности, что это ничего не значило и не имело никакого смысла.

«sudo foremost — w -i/dev/sdal — o/Vosst»

Команда UNIX, которую показала ему Лора лет десять назад, всплыла в эту минуту в его мозгу. Она запечатлелась в нем так же отчетливо, как надпись лазером на стальной пластине.

Он лихорадочно отстучал ее на клавиатуре и нажал на «enter».

Получилось.

В мгновение ока строчки во множестве забегали по экрану, отражая координаты секторов жестких дисков, где шарил компьютер в поисках связных элементов среди магнитного хаоса плат.

Несмотря на сверхсовершенные 28-ядерные процессоры, компьютеру понадобятся часы, чтобы отсканировать, сектор за сектором, всю совокупность подлежащих восстановлению файлов и поместить их, один за другим, во вновь созданную папку под названием «Vosst».

Два дня в доме царило нездоровое спокойствие, напряженное, тревожное. Никто ни о чем не спрашивал, но все ждали. Жанна и Александр выходили из своих комнат только для того, чтобы взять в холодильнике что-нибудь готовое и разогреть в микроволновке, отупевшая от обезболивающих Элен сидела на террасе, уставившись на горизонт, как будто там ей открывались непостижимые тайны смысла жизни. Фред не сводил глаз с экрана Мака, который невозмутимо делал свое дело.

Потом, через пятьдесят пять часов поиска, строчка на экране сообщила, что Мак завершил свою работу:

«FINISHED#»

Все восстановленные файлы были помещены в папку «Vosst».

Было чуть за полдень. Фред открыл папку.

Она была пуста.

Почти пуста.

Там, где должны были бы находиться десятки тысяч фильмов, телесериалов, музыкальных альбомов и электронных книг, был только один файл.

Один-единственный файл, переживший аудиовизуальный и книжный катаклизм, вызванный вспышкой на солнце.

В этом файле был фильм.

Фильм в оригинальной версии с субтитрами в видеоформате. mkv/h265 1080р, в аудиоформате Dolby Stéréo.

Это был фильм «Рокки».

Последним произведением искусства, доступным последним выжившим людям, был фильм «Рокки».

Фред долго сидел в своем кабинете, прикидывая так и сяк, какими словами объяснит это своей семье.

Слов он не нашел.

Часть вторая (Пять лет назад)

Элен

Могло ли все сложиться иначе? Элен не была философом. К философии она даже питала некоторое презрение. Она всегда предпочитала действовать, а не размышлять, наитие и инстинкт ставила выше рассуждений. Для нее все было довольно просто: есть хорошие идеи (те, что работают, то есть позволяют достичь своей цели) и плохие идеи (те, что, наоборот, отдаляют вас от цели). Секретом успеха была жизнь, в которой определены цели и выработаны стратегии их достижения. Чтобы добиться успеха, надо составить to do list и придерживаться его. Расставить приоритеты и не допускать, чтобы второстепенное, например любовь, мешало главному — успеху в профессии и обеспечению дохода, гарантирующего безбедную жизнь. Элен часто приходилось наблюдать печальное зрелище: ее подруги, умницы, красавицы, трудолюбивые пчелки, ломали себе жизнь из-за любовной связи с непросчитанными последствиями. Как, например, подруга детства Амбра Лемаршан.

Амбра Лемаршан: первая в классе, красивая, точно принцесса эпохи Возрождения на портрете кисти итальянского мастера, синие, как ночь, глаза, волосы словно из золотых блесток. На втором курсе юридического, в девятнадцать лет, она встречает Матиса Гарнье, жесткого слэмера, чьи гневные тексты с антисоциальным зарядом были результатом несчастливого детства. Они ходят вокруг да около, принюхиваются, присматриваются, флиртуют и вот уже ложатся в постель в крошечной квартирке Матиса, шестнадцать квадратных метров на все про все. Матис делает все по-быстрому: между поцелуем, дрожащим петтингом, лихорадочным проникновением и эякуляцией проходит не больше восьмидесяти секунд. Удовлетворенный Матис отваливается и засыпает. Амбра же лежит без сна, замечтавшись и прослезившись. В полумраке она различает на стене репродукцию «Христа святого Иоанна Креста» Сальвадора Дали и умиляется чувствительной натуре, которую, кажется ей, угадывает в Матисе, храпящем рядом. Пусть это выше разумения, Амбра влюблена. Она будет его любовницей, его женой, сестрой, матерью, музой, подругой его хороших и плохих дней до тех пор, пока признание и слава не постучатся в дверь этого несчастного юноши. Она, выросшая в буржуазной среде, смутно сознает, что ее долг — разделить свое везение с тем, кому повезло меньше. И эта любовь ставит с ног на голову порядок приоритетов в жизни девушки. Не окончив юридический, Амбра, чтобы дать Матису спокойно творить, устраивается секретаршей в фирму, занимающуюся доставкой готовой еды. Без образования зарплата у нее ниже среднего, едва хватает на оплату квартиры, скудную еду и косяки, нужные Матису, чтобы справиться, как он выражается, с печальной необходимостью жить на свете. Через три года на свет появляется Сальвадор, их первенец, названный в честь испанского художника, а сразу после него Мария, в честь Марии Юдиной, советской пианистки, осмелившейся противостоять властям. Время идет, Амбра празднует тридцатилетие в квартирке в скромной многоэтажке. У Сальвадора проблемы с вниманием в школе, у Марии аллергия на лактозу, глютен, морепродукты, орехи и шафран. Все это требует много сил и стоит денег, которых нет. Долги растут. Подобно волкам в заснеженном лесу, судебные приставы всегда ошиваются поблизости.

И снова идет время. Амбра по-прежнему работает секретаршей, а Матис продолжает слэмить. Выступает он редко, в основном в крошечных зальчиках, на открытых концертах, за которые ему не платят. Неважно, отсутствие признания для него лишь доказательство, что он неудобен, что он на верном пути и нельзя ни в коем случае идти на уступки и продаваться системе.

В тридцать пять, когда Элен уже сияла на небосклоне департамента Visual marketing, она случайно встретила Амбру в очереди в универмаге. Вид у той, на ее взгляд, был бледный, измученный, почти мертвый. Амбра говорила в основном о Матисе, о его таланте, о его сильных текстах и о «трудном периоде, потому что у всех кризис».

Элен слушала подругу, выражая лицом то восхищение (ее самоотверженным служением Искусству), то сочувствие (в отношении денежных трудностей и аллергии). Но в глубине души она бурно радовалась, ведь ее жизненное правило следовать to do lists и расставлять приоритеты подтвердилось.

В последующие годы Элен часто вспоминала Амбру; вскоре по приезде на остров она много думала о том, как та умерла, предпочла во всеобщем хаосе защищать Матиса или своих детей. Да и потом, именно из-за раздумий о судьбе Амбры, о необходимости следовать to do lists и расставлять приоритеты все сложилось так, как сложилось с Идой и Марко.

Ида и Марко были наняты компанией «Safety for Life». Обслуживание гостей значилось в договоре наряду с покупкой острова, постройкой дома, системой сигнализации и, в случае необходимости, гарантированного предоставления транспорта («в течение восьми часов максимум», — уточнялось в сноске внизу страницы). Для обслуживания каждого убежища агентство нанимало одного или двух человек, в зависимости от размеров жилища и пожеланий клиентуры. В большинстве случаев это были супружеские пары, готовые жить в изоляции большую часть года. Это место подходило тем, кто не нуждался в активном общении, любил покой, заповедные места или, по какой бы то ни было причине, предпочитал жить на пустынном острове, а не где-либо еще. Зачастую это были люди из так называемых стран с неблагоприятными условиями, обладающие некоторым опытом во всем, имеющем отношение к гостиничному делу (готовка, уборка, различные услуги), а также крепкими познаниями в механике (обслуживание и починка электрических и топливных двигателей, умение работать с солнечными и ветряными установками и т. д.). Кандидаты должны были написать мотивационное письмо, предоставить резюме и, само собой, рекомендации с предыдущих мест работы.

Ида и Марко подходили идеально. Ида проработала лет десять горничной в «Ритц-Карлтоне» в Сантьяго, также в ее резюме значился туристический ресторан в Вальпараисо. Марко же имел диплом механика и провел несколько лет на медных рудниках в Эль-Теньенте, в сотне километров от чилийской столицы, где в его обязанности входило следить за бесперебойной работой станков. Он также обладал (и это имело значение при подписании контракта) обширными познаниями в навигации, приобретенными в детстве, когда он ходил с отцом в море ловить мерлузу в Пуэрто-Агирре, его родной деревне в Патагонии.

С первой встречи Элен в них просто влюбилась. Она нашла в них ту теплоту, которую приписывала «людям Юга», а их испанский акцент сразу ее покорил (они напомнили ей симпатичных героев из мультфильмов: Пепе ле Пью, Кота в сапогах, Спиди Гонзалеса и краба Себастьяна из «Русалочки»). Иду Элен назвала (про себя, ибо выражение к тому времени стало неполиткорректным) Толстушкой, а Марко — Толстячком. Элен вообще любила толстых (в известных пределах, конечно, не тех, кто страдал нездоровым ожирением — их она презирала за слабость характера): толстяки обладали жизнерадостностью бонвиванов, мягкостью пуховой подушки, беспечным оптимизмом, они внушали доверие, как какой-нибудь симпатичный Барбапапа из детской книжки, и, главное, позволяли ей больше ценить собственное тело, стройное и мускулистое, какое бывает у тех, кто способен следовать to do lists и расставлять приоритеты.

С самого начала она поняла, что у них все будет хорошо. Ида, со своей чисто латинской непосредственностью, не скупилась на объятия и поцелуи. Она сразу полюбила Жанну и Александра — их детство в ее глазах придавало им чуть ли не святости (в последующие месяцы она часто повторяла: «У нас дети — короли!»). Не хуже был и Марко, с лысой головой, гладкой, как линолеум, с черными, как автомобильные шины, глазами и выпирающими из-под майки широкими волосатыми плечами тяглового животного. У него были короткие ноги и руки, твердые, как штыри, пальцы, говорил он редко, но с толком, и с ним было надежно, как в противовоздушном убежище.

На остров они прибыли пополудни, после пятидесяти с лишним часов путешествия в некомфортных условиях на тесной яхте. Марко молча стоял у штурвала, его невозмутимость успокаивала. Ида ждала их на пристани, одетая в платье горничной, как того требовали правила агентства. Рядом с ней их домашний питомец, Жет, радостно вилял хвостом, понимая, что прибывшее судно означает новых друзей, новые прогулки и, как знать, даже новые игры. При виде собаки Жанна завизжала от радости, и даже Алекса, который дулся всю дорогу, как будто отпустило. Ида настояла, чтобы они оставили чемоданы на борту. Она займется ими позже вместе с мужем. Комнаты она уже приготовила. Кровати были застелены свежими простынями, от которых пахло лавандой, а на подушках каждого ждала маленькая шоколадка в золотой упаковке.

Стоя в их большой комнате у окна во всю стену, перед потрясающим видом на океан, Фред поцеловал ее. Этот поцелуй как будто говорил: «Мы спасены, теперь с нами ничего случится, мы в безопасности». Элен понравился этот поцелуй, и она прижалась к Фреду, утвердившись в мысли, что, выбрав его партнером (ей нравилось это определение) и отцом для своих детей, она не ошиблась. Из серой зоны ее памяти выплыло прекрасное лицо Амбры Лемаршан. Она смотрела на него со смесью жалости и удовлетворения. Амбра выбрала любовь. Она, Элен, выбрала здравый смысл. Это было не так волнующе. Это даже было откровенно тягостно, но, по крайней мере, сегодня она жива.

Расставлять приоритеты.

Следовать to do lists.

Опять.

Тот первый день на острове прошел как во сне. Она не знала местности, никогда прежде здесь не бывала. Фред иногда рассказывал об острове, но она почти не проявляла интереса. Ей это казалось прихотью, чудачеством. Времяпрепровождением, стоившим денег, но, в конце концов, Фред разбогател и имел право тратить свое состояние, как ему заблагорассудится (лишь бы это не влияло на их уровень жизни). Он говорил ей о местоположении острова, объяснял, почему не хочет перебираться в тропики («Там будут искать укрытия все», «Тамошний климат может быть опасен»), почему не хочет чего-то побольше (чтобы быть незаметнее, он даже ухитрился замазать остров на гугл-картах). Он показывал ей планы, предложенные агентством, рассказывал об изменениях, которые хотел в них внести (скорее в стиле асьенды, чем в колониальном), спрашивал ее мнения насчет разных технических деталей внутреннего устройства. Она дала ему понять, что он может делать все, как хочет.

Теперь, когда они осели здесь надолго и всерьез, Элен понимала, с какой тщательностью муж подошел к концепции дома. Все было продумано до мелочей. За их супружескую жизнь они с Фредом дважды меняли дома, оба были построены по их собственным проектам. Они потратили много времени на обсуждение участка, вида, расположения, материалов для стен, полов, оконных рам, портьер, кухни, ванной, освещения, дверей, ручек, и сегодня она все это видела воочию. Этот дом, казалось, идеально суммировал все их прошлые обсуждения, это был синтез опыта, приобретенного в строительстве, которое они уже осуществили вместе, без допущенных прежде ошибок. Так, в доме, из которого они уехали (они еще не употребляли слово «покинули»), ей не нравилась душевая кабина с раздвижными дверями. Здесь Фред установил итальянский душ от Villeroy & Boch «в пол» из голубой керамической плитки (этот цвет она обожала), отделенный от остального помещения перегородкой из хрустального стекла (придающего объемность всей комнате), с боковыми струями для «совершенно особых ощущений от душа» (так было написано в каталоге). Фред с вниманием отнесся ко всем деталям, даже на полочке бронзового цвета были расставлены бутылочки геля для душа Еаи d’orange verte от Hermès, того, который предпочитала она.

Когда они приехали и осматривали дом, Элен еще не осознала всего масштаба охватившей мир катастрофы. Она знала, что дело серьезное, очень серьезное. Знала, что одни правительства пали, другие вот-вот падут. Что страны погружаются в хаос. Что миллионы людей умерли и миллионы еще умрут. Но что-то в ней продолжало верить, что все уладится, она не знала, каким образом и как скоро, но ведь испокон веков все всегда улаживалось рано или поздно. Пока она была в этом уверена, НАТО, или ООН, или бог весть какое учреждение найдет выход, примет меры и в конце концов вытащит человечество из дерьма, в которое оно само себя посадило. Видные люди наверняка укрылись в убежищах, в гигантских бункерах, оборудованных под землей или пробуренных в горах, как в фильме «2012». Элита, в числе которой лучшие ученые и инженеры мира, под контролем американской армии наверняка уже разработала план. Не может не быть плана, эти люди всегда мыслят на несколько ходов вперед!

А пока она жива и невредима, в самом замечательном из всех на свете убежищ, ее замечательные дети рядом, и все это благодаря ее замечательному мужу, которого она сама выбрала, потому что, не в пример Амбре, умела расставлять приоритеты.

Закутавшись в душистую мягкость купального полотенца (такого же голубого, как плитка), она вдруг ощутила порыв любви к Фреду. Какой прекрасный человек! Какой сильный характер! Какая решимость! Он наплевал на бесконечные объявления комендантского часа, заполонившие телефоны всего населения. Не посчитался с запретами и сел в самолет. Какое мужество! Какой мятежный дух! И порыв любви обернулся порывом желания: ей захотелось заняться с ним любовью, немедленно, бурно, страстно.

Но тут из столовой до нее донесся тонкий голосок Жанны, которая звала ее: «Ма-а-а-ама, ма-а-а-ама», и желание погасло, как свеча на сквозняке.

Она оделась — обитая бежевым велюром и освещенная встроенными светильниками гардеробная занимала десяток квадратных метров. И тут Фред оказался безупречен! Это было точное повторение ее гардеробной в их доме! Вся ее одежда была здесь: платья, халаты, кардиганы, блузки, белье, обувь. Он ухитрился купить все точно такое же! Разумеется, здесь большинство вещей будет ни к чему, зачем ей на этом острове посреди Атлантики Louboutin Jenlove на десятисантиметровых шпильках или платье Valentino из натурального шелка?

Внимание Фреда было прекрасно, восхитительно, очаровательно — любовь и желание снова овладели ею, закружилась голова, потеплело в животе, увлажнилось лоно. Она вздохнула, с проклюнувшейся внезапно в сознании мыслью, что у глобальной катастрофы есть не только плохие стороны.

Она надела простые джинсы, кардиган поверх футболки и пару кроссовок New Balance. Посмотрела на свое отражение в зеркале гардеробной: высокая, тоненькая, груди еще крепкие, как мандарины, попка как у триатлонистки. В таком спортивном, но элегантном наряде беженки, терпеливо переносящей беду, она нашла себя просто красавицей.

Столовая продолжала гостиную. Пол из вощеного дуба, стены, расписанные в технике mix and match ярко-розовым и миндально-зеленым, карта морских течений и глубин в раме на стене между двумя дизайнерскими латунными бра, большие, в пол, окна, выходящие с одной стороны на тенистое патио, а с другой на террасу, которую продолжал большой сад, словно устремляющийся к океану. Элен здесь сразу понравилось. Дети, умытые и переодетые, чистенькие, как маленькие английские лорды, уже сидели за столом с гамбургерами с жареной картошкой и большой порцией капустного салата.

Фред тоже переоделся в простую футболку Тотту Hilfiger и светлые брюки карго. В руках у него еще были отвертки, с помощью которых он приводил в рабочее состояние сервер (она не знала, зачем нужны отвертки, и знать не хотела). Он лучился мужской гордостью альфа-самца, защитившего свою стаю. Фред принес один из чемоданов и достал из него несколько айпадов:

— Вот, все установлено. На сервере имеется все, что нужно: фильмы, сериалы, музыка. Телевизоры подключены, айпады ловят вайфай. У каждого есть персональный аккаунт, куда вы сможете загружать свое любимое. Есть еще две приставки PS5, для вас, дети, со всеми играми. Завтра, когда мы отдохнем, прогуляемся по острову, я вам все покажу!

Жанна завизжала от радости: «Йе-е-е-е-е», Алекс улыбнулся, и оба вышли из-за стола со своими айпадами. Ида убрала тарелки, кивая с умильным видом, и подала родителям севиче из тунца со сладким картофелем (позже Элен узнала, что пищевые предпочтения каждого содержались в досье, которым Иду снабдило агентство).

После потрясающего заката стемнело. Фред принес из кухни бутылку вина. Откупорил ее, понюхал пробку, закрыв глаза, и налил Элен:

— Clos des Lambrays две тысячи десятого года, это что-то волшебное. У меня пятьдесят таких бутылок в погребе. Подожди, не пей, дай ему подышать.

Элен послушно выждала, пока вино подышит, и пригубила. Вино было действительно прекрасное.

— Ты чувствуешь… нотки ежевики, черники, малины. Нюансы леса, трюфеля, лакрицы и еще чуть-чуть фиалки.

Элен ничего этого не чувствовала, но кивнула и отпила еще глоток.

— Смотри, — сказал Фред, взяв пульт и нажав на кнопку.

Света в столовой убавилось, и атмосфера стала интимнее. Он нажал другую кнопку, и заиграл квартет Моцарта: струнные весело пели, создавая ощущение бала при дворе Иосифа II, короля Германии, императора Священной Римской империи.

Фред сделал знак Иде (Элен начисто забыла о ее присутствии), которая поспешно подала им салат из красных ягод, украшенный листиками свежей мяты.

От вина, приглушенного света, Моцарта приятное тепло распространилось по телу Элен, согрело лоб, затылок и душу. Желание заняться любовью, так ее и не покинувшее, на протяжении всего ужина росло, заполняя все ее существо целиком. Стресс последних дней, тревоги поспешного отъезда испарились, прошли, их как рукой сняло.

— Я с ног валюсь, — сказала она, вставая. Обогнула стол, пытаясь, несмотря на хмель, двигаться сексуальной походкой, скопированной со Скарлетт Йоханссон в «Черной вдове». Взяв Фреда за руку, она с некоторой властностью в голосе, добавила: — Идем.

Дети в своих комнатах наверняка уткнулись в планшеты, Элен знала, что они им не помешают. Фред послушно встал. Не выпуская его руки, она повела мужа в спальню, мельком увидев силуэт Иды, которая уже мыла посуду.

Они легли в постель. Как всегда с Фредом, все произошло быстро, но Элен привыкла, в какой-то мере ее это устраивало. Она не знала почему, но ей не нравилось лицо Фреда, когда он занимался любовью. Оно всегда было перекошено, как будто он загружал в багажник машины слишком тяжелые чемоданы.

Потом она долго лежала в постели без сна, голая, рядом с крепко спящим мужем. За окном синело ночное небо. Впервые она так хорошо видела звезды. На какой-то миг она физически ощутила себя частицей бесконечной Вселенной.

У нее закружилась голова.

И тогда, между Кассиопеей и Большой Медведицей, величественный, как галактический объект, ей почудился член Евангелоса.

В животе смутно заныло.

Это была тоска по чему-то любимому, но сгинувшему навек.

И леденящее кровь предчувствие, что скромный член Фреда будет последним в этом мире членом.

Она провалилась в сон.

На следующий день Фред повел их на экскурсию по острову, после того как Ида подала им завтрак из хлопьев, тостов и свежих фруктов. Элен попросила латте макиато вместо капучино и получила его. Он был безупречен.

Проглотив ложку гранолы с черникой и асаи, она зашла на новостные сайты через спутниковую сеть. Новости с большой земли приходили кошмарные, все рушилось, целые страны тонули в анархии (кадры мятежей, резни, горы трупов), американская армия эвакуировала президента, правительство и Конгресс на стратегическую базу, расположенную на Сент-Томасе в архипелаге Американских Виргинских островов, но ходил слух, что один сенатор якобы подделал санитарный тест и заразил две тысячи человек, в том числе президента и первую леди.

Элен выключила айпад.

От всех этих новостей ей было тошно.

Все уладится.

Всегда ведь все улаживалось.

Экскурсия по острову заняла не больше часа. Дети бегали, Жанна весело смеялась, заразив своим весельем и Алекса. Жет прыгал вокруг них. Дети, собака, морской пейзаж — это была совершенная картина счастья. С гордостью строителя империи Фред излагал подробности про широту и долготу, течения, климат, площадь. Их сопровождал Марко, совместив экскурсию с ежедневным осмотром установок. Элен завораживал этот маленький человечек, казалось не испытывавший никаких эмоций, как будто, имея дело с машинами, он стал машиной сам. Фред говорил без умолку: показывал ветряк, цистерну, компост, солнечные панели, широким жестом в сторону мыса, о который разбивались волны, указал место, где находилась гидроустановка. Потом он повел всех в погреба, кладовые и холодильные камеры. Фред говорил и говорил без остановки.

— Разумеется, — втолковывал он Элен, — ты меня спросишь: «А если в один прекрасный день не будет ветра или солнца, а гидроустановка сломается, как мы будем снабжать все это электричеством?» А я тебе отвечу, что это практически невозможно… Вероятность близка к нулю, но я предусмотрел и это! Есть электрогенератор, готовый принять эстафету, и…

— Когда ваше джакузи работает, у нас не хватает тока, — вдруг вмешался Марко.

Фред обернулся к нему:

— Простите?

— Когда ваше джакузи работает, у нас не хватает тока. Нет горячей воды, нет света. Мы не можем готовить. Электричества нет.

— Что ж, ничего не поделаешь. Мы же не будем плескаться в джакузи сутками. Детям это в удовольствие, они обожают пузырьки.

— Да, но если бы они могли не пользоваться им вечером и с утра…

Фред посмотрел на Элен, потом на детей, потом на Марко и заговорил как адмирал, обращающийся к простому матросу:

— Я думаю, мои дети здесь у себя дома. Ты согласен?

— Да, конечно. Но надо бы все-таки им сказать, чтобы не…

— Кто тебе платит? — не дал ему договорить Фред.

Марко осекся. С минуту подумав, он ответил:

— Вы.

— Точно! Я плачу. Я решаю. Все понятно?

Марко кивнул. А Фред добавил:

— Что же касается моих детей, я их отец, и мне лучше знать, что для них хорошо или плохо, что им запрещать, а что разрешать! Понятно?

Марко ничего не сказал, только опустил глаза. Этот знак подчинения власти как будто удовлетворил Фреда, и он продолжил экскурсию.

Хотя Иду и Марко наняло агентство «Safety for Life», контракт напрямую заключал Фред. Таким образом, жалованье им назначило агентство, но платил Фред из своего кармана, и Фред же определял условия их работы. Жалованье было щедрое, а тот факт, что служащим предоставлялся стол и кров, делал его еще привлекательнее. В контракте было оговорено, что Ида и Марко могут бесплатно пользоваться меблированной квартирой в западном крыле, состоящей из гостиной, кухни, столовой, ванной и спальни (все это было указано в пункте XI раздела «Приложения». В приложениях перечислялась также мебель и оговаривалось количество постельного белья, одеял, подушек, приборов, посуды и т. д. Уточнялось также, что они, разумеется, могут вносить изменения по своему желанию в плане внутреннего убранства). Было подписано дополнительное соглашение, касающееся домашнего питомца, пса Жета (чье присутствие разрешалось при условии, что он не станет причиной ущерба, оценить который вправе только владелец острова). По условиям контракта Ида и Марко должны были быть в распоряжении хозяев шесть дней в неделю, утром готовить завтрак, в полдень обед и вечером ужин. Помимо этого они могли распоряжаться своим временем, как им угодно, не забывая, однако, о ведении хозяйства и удовлетворении нужд семьи Фреда. В их обязанности входила ежедневная уборка (в контракте оговаривалось, что ванную и туалеты надо мыть как минимум раз в день). Кровати необходимо застилать каждый день (и дважды в день, если кто-то из членов семьи захочет вздремнуть после обеда), а белье менять раз в неделю. Генеральная уборка дома должна проводиться дважды в неделю (пропылесосить ковры, диваны, кресла, обработать паркет льняным маслом). Терраса, балконы и прочее убираются без специального напоминания со стороны Фреда и Элен, по инициативе служащих.

Что касается питания, служащим было разрешено пользоваться кладовыми, но, во-первых, они должны были записывать в специально заведенную для этого тетрадь все, что взяли, во-вторых, не могли брать все, что хочется. Они не имели права на деликатесы (для Фреда это само собой разумелось, деликатесы — роскошь, которая полагается только семье): мраморная говядина; омары; крабы; раки; икра; индейка; красная рыба; трюфели; итальянские, корсиканские и испанские колбасные изделия в вакуумной упаковке были запрещены. Разумеется, алкоголь тоже был под запретом для служащих. Фред не хотел, чтобы люди, которых он считал несведущими в тонком искусстве винопития, пользовались его погребами, и тем более не хотел делиться своими бутылками виски, водки, рома и всевозможных ликеров. Фред объяснил Элен, что служащие — выходцы из бедных стран, где алкоголизм — настоящий бич; связь между пьянством и нищетой, по его мнению, давно не требовала доказательств, и он считал в каком-то смысле своим долгом защитить Иду и Марко от них самих. Как бы то ни было, служащие должны помнить, что они только служащие, что их присутствие на острове, в доме — работа, а не праздник. Позволить им пить спиртное было бы, как он выражался, тревожным сигналом.

Прошло время.

Дни складывались в недели, и восторг первых дней слегка пошел на убыль. Атмосфера по-прежнему царила приятная, но, по мере того как становились реже новости из внешнего мира, сомнение мало-помалу поселилось в сердце Элен, точно грозная тень стервятника, парящего в весеннем небе.

А что, если в конечном счете ничего не уладится? — нашептывало ей сомнение. Что, если мир на самом деле канет во мрак и это временное убежище станет окончательным? Что, если здесь, вдали от всего, вырастут твои дети — без будущего, без перспектив, без надежд, погрязнув в череде дней, неотличимых один от другого, похожих на бесконечное отражение в поставленных друг против друга зеркалах? Что, если на этих нескольких квадратных километрах ты так и состаришься — медленно, сединка за сединкой, морщинка за морщинкой, а муж будет твоим последним спутником, его тело — последним телом, его член — последним членом, и нет больше никакой надежды? — как будто спрашивал ее стервятник. Она часто об этом думала с наступлением ночи. В эти часы, когда сознание балансирует между бодрствованием и сном, страх скручивал ей желудок, и она не могла противиться натиску нескончаемого потока вопросов. Лежа в темноте, в обществе одного только нечистого дыхания Фреда, она ворочалась с боку на бок, силясь убедить себя, что эта штука, сверлящая ей мозг, — не что иное, как симптом иррациональной паники. Она пыталась глубоко дышать, вдыхать через нос, выдыхать через рот, как учил ее коуч по медитации в полном сознании. Когда усталости и дыхательных упражнений не хватало, она вставала и шла к аптечному шкафчику за таблеткой ксанакса. Принимать его она начала через несколько недель после приезда. Паника накатывала и отступала, почти забывалась днем, но Элен чувствовала, что она подстерегает ее, точно насекомое, выжидая подходящего момента, и выползает ночью из расселин сознания. Поначалу было трудно ее распознать. Она принимала симптомы паники за стресс, связанный с переменами, тревогу за родителей. Но это чувство было глубже. И упорнее. Рыло и рыло свою нору. Она, всегда хорошо спавшая, просыпалась в неурочные часы с бешено колотящимся сердцем, мокрая от испарины, и усталость от разбитых ночей сопровождала ее потом весь день, как болезнь, приводя к полной потере трудоспособности. Наконец однажды вечером Элен приняла маленькую белую таблетку.

Прежде она никогда не пила анксиолитиков, даже презирала тех, кто ими спасался, она ведь всегда считала, что одной только силой характера может одолеть все душевные терзания и тревоги, что выгорание и депрессия — это для слабаков. Приняв впервые эту таблетку, она думала, что это только один раз, просто чтобы хорошо выспаться и быть в форме завтра. Четверть грамма алпразолама, действующего вещества ксанакса, действительно сработала. Через несколько минут, запив таблетку глотком воды, Элен почувствовала, что тугие узлы в животе ослабили свою хватку, а метавшиеся в голове мрачные мысли растворились, как щепотка соли в ванне с теплой водой. Она решила, что готово дело, проблема снята. Но на следующую ночь все началось сызнова, и на этот раз ей понадобилось меньше времени, чтобы решиться принять ксанакс. А потом она уже приняла таблетку, перед тем как лечь. Это вошло в привычку: почувствовав, что теряет контроль над мыслями, что насекомые выползают из щелей и кишат в голове, она принимала таблетку. Она не считала это слабостью, просто хотела быть в форме, чтобы поддерживать общее благополучие в доме.

А потом она приняла ксанакс с утра. Сразу, как только встала. Потому что так дни проходили спокойнее, грусть была не такой глубокой, гнев не таким жгучим, разочарование не таким острым.

А потом она приняла еще одну таблетку днем, чтобы продлить действие утренней, которая, в свою очередь, продлевала действие вечерней. Все это напоминало детский хоровод, таблетка шла за таблеткой, каждая подавала свою химическую ручку следующей, чтобы счастье, или его видимость, никогда не кончалось.

А потом однажды не стало новостей. Теле- и радиоканалы перестали работать, новостная лента газет не пополнялась. Некоторое время еще висели титульные страницы, «Фигаро», «Либерасьон», «Монд», «Ле Пуэн» «Экспресс», «Нувель Обсерватер», «Ле Паризьен», «Ле Суар», застывшие во времени, показывали все более устаревшую информацию, как будто все редакции опустели.

Потом и эти страницы исчезли, к ним попросту не было доступа, на экране высвечивалась ошибка 404, означающая несуществующий линк. Chat-GPT безмолвствовал, серверы основных социальных сетей тоже больше не работали. Миллиарды профилей, бородатых анекдотов, фотографий котят, фотографий с каникул, селфи, всевозможных статусов, точек зрения, публичных признаний в любви, цветистой брани, теорий заговора, дикпиков, молений и угроз сгинули навеки в абсолютной пустоте цифрового небытия. Испарилось большое бинарное облако вследствие отключения микропроцессоров за отсутствием электрического питания.

Некоторые блогеры и блогерши, укрывшиеся в более-менее безопасных зонах, еще кое-что выкладывали на местные серверы, адресами которых успели поделиться, пока работали социальные сети.

Была, например, Калутика (имя, позаимствованное из манги Rebirth), которая представлялась кореянкой, цифровой художницей двадцати пяти лет из Чинджу (провинция Кёнсан-Намдо). В своем блоге на английском и корейском под названием «Дневник сумерек» (Twilight Diary / hwanghon-ui ilgi) она в задушевном и поэтичном стиле излагала, как в ее городе ввели карантин, беспощадный, но, увы, бесполезный. Выходить на улицу было запрещено, и, запертая в своей квартирке на двадцати квадратных метрах, на тридцать первом этаже жилой многоэтажки, она писала эфемерные автопортреты на запотевшем стекле единственного окна. Она фотографировала их своим Fuji X100V и ретушировала потом на фотошопе, внося шаманские мотивы, свойственные корейским погребальным традициям. Эти произведения она сопровождала текстами — сиджо, стихотворной формой, близкой к японскому хокку.

День

Заднем

Улицы

Где бродит только смерть

Дождь

Льет

Равнодушный

Как прощай

Черно

Это глаз птицы

Черно

Что остается

После конца.

Потом был текст подлиннее:

Я не знаю, что происходит. Армия покинула город. Этой ночью я слышала взрывы, и небо за рекой стало оранжевым. Я решила, что это пожары. А потом, в середине ночи, в мою дверь постучали, это был Соджун, мой сосед, студент факультета информатики. До сих пор мы с ним никогда не разговаривали. Он похож на Хван Ин Ёпа в сериале «Истинная красота». Когда я открыла дверь, Соджун расплакался. Он весь дрожал. Его тренировочные брюки были порваны. Ботинки все в золе.

— Они сжигают людей. Даже тех, кто еще не умер. Они сжигают больных! Их собирают на стадионе. Обливают бензином с вертолетов и поджигают! Я видел это! Я видел!

— Неправда! — сказала я. — Этого не может быть! На Севере еще могли бы, но не в Южной Корее!

— Правда! Я сам видел. Это безумие! Все сошли сума!

Сказав это, он ушел. Назавтра я пошла проведать Соджуна, но его не было. Теперь я во всем доме совсем одна. Уже несколько дней не раздавали пайки. У меня осталось немного риса. Потом не будет ничего. Я уподоблюсь теням, что выходят из темноты и пробираются вдоль стен, как звери. Я буду рыться в помойке. Мне так одиноко.

Была еще W@lter#Hirsh из Новой Зеландии, трансгендер, активный борец за права своего меньшинства. До исчезновения «Твиттера» у нее/него было около полутора миллионов подписчиков, чьи сердца он/она завоевал/а, борясь против толп трансфобов в пору своего превращения в мужчиноженщину. В прежнем мире у нее/него имелся аккаунт и в другой соцсети и более семи миллионов подписчиков (их он/она завоевал/а, когда Ники Минаж и Дуэйн Джонсон поделились некоторыми ее/ его постами в своих историях). На собственном сайте под названием «Documenting the apocalypse»

W@lter#Hirsh постил/а снимки, сделанные смартфоном в Окленде и его окрестностях. Кадры сопровождались минимумом текста: место, время, краткое описание.

Фотография с улицы Олбани. 07:15.

Улица пуста. На тротуарах у подъездов домов лежат тела в черных пластиковых мешках. В кадр их попало порядка сотни, но на всей улице наверняка гораздо больше. В правом углу можно различить мусоровоз. Фигуры в белых комбинезонах и противогазах бросают труп в кузов.

W@lter#Hirsh пишет: «По всей вероятности, местные жители, умершие ночью (?) и вынесенные близкими;(?). Их отвезут в братские могилы и сожгут (?)».

Серия фотографий из торгового центра в Маунт-Идене. 03:00.

Вид с пустого паркинга. Решетки опущены, входные двери заперты, но местами выбиты, возможно ломом, или протаранены грузовиками.

Вид из центрального прохода. Никого. Большинство витрин разбиты. На полу валяются всевозможные вещи, как будто брошенные в поспешном бегстве: плазменные телевизоры, одежда, кроссовки, порванные пакеты с сахаром и макаронами. В глубине маленькая белая собачка с курчавой шерстью, в красном ошейнике, испуганно глядит в объектив.

Приписка W@lter#Hirsh: «После месяца карантинных мер мародерство стало привычным делом. Силы охраны порядка не вмешиваются и даже участвуют в грабежах. У собачки рана на брюхе. Может быть, укус другой собаки (?). Она ходила за мной несколько дней, но умерла от инфекции (?) или еще от чего-то».

Фотография с авеню Риверхед. 04:00.

Все покрыто чем-то ослепительно-белым. Тротуары и машины. У фасадов образовались сугробы сантиметров в десять высотой. Кажется, будто прошел снегопад.

Приписка W@lter#Hirsh: «Самолеты и вертолеты сбрасывали этот порошок на все крупные города. Люди говорили, что это дезинфицирующее средство (?). Птицы, которых им обсыпало, попадали с деревьев. Замертво. Люди ударились в панику. Пошел слух, что это на основе „Циклона Б“. Тысячи людей ушли пешком в глубь страны (топлива нет, все конфисковано армией). Понятия не имею, что с ними сталось».

Был еще блог rtNews, который вела команда русских журналистов. Сказать по правде, это были скорее бывшие тролли из ультраправых, годами отравлявшие воздух в Сети. Они перевирали старые интервью врачей, народных избранников, бывших военных и так называемых сотрудников правительственных спецслужб, решивших нарушить молчание: они намеревались рассекретить новостные фотографии, чтобы разоблачить псевдоложь и явить мируужасающую правду. Они писали о «праздниках хаоса», которые устраивали главы государств в замках Баварии: на них насиловали малолетних (свидетельства чудом спасшихся детей, свидетельства слуг, чья жизнь была под угрозой, свидетельство некого натуропата, сделавшего независимое вскрытие трупа одиннадцатилетней девочки, разоблачение тайных связей президента банка Crédit Suisse Ульриха Кернера и председателя Еврокомиссии Сальваторе Риччи, фотографии разных видных политиков, журналистов, спортсменов и артистов, поднявших пальцы в жесте, доказывающем их принадлежность к сатанинской секте). Писали о таинственной вакцине, разработанной китайцами (на основе вакцины Sinovac CoronaVac: они утверждали, что ковид был генеральной репетицией, умело организованной Китаем), которая будто бы вводилась только членам Центрального комитета Коммунистической партии Китая (двести человек) и двум тысячам молодых китайцев, отобранных на основе генетических критериев, чтобы вновь заселить мир. Регулярно сайт подпитывался новыми слухами, новыми разоблачениями, новыми доказательствами, новыми вскрытыми связями событий и людей, доказывающими существование колоссального заговора.

Фред говорил, что все это лишь нагромождение фейковых новостей. Элен это знала, но не могла удержаться и ходила на сайт rtNews — было в нем что-то успокаивающее, ведь заговор, каким бы ужасным он ни был, все же не так ужасен, как мысль, что все происходящее не имеет никакого смысла. Заговор подразумевал, что за воцарившимся хаосом есть некая программа, организация, глобальная схема, которая может быть явлена миру, план, который можно продемонстрировать, что есть люди у руля, и то, что казалось неконтролируемым, на самом деле подспудно тщательно контролировалось, предусматривалось и предвосхищалось уже давно. Когда малая доля сознания, верившая в заговор, брала верх над ее критическим умом, Элен чувствовала себя лучше, как под легким воздействием ксанакса; ей думалось, что крушение мира — лишь промежуточный этап перед перестройкой, в которой, может быть, и для нее найдется место. Увы, долго закрывать глаза на правду не удалось: не было никакого заговора, не было ни плана, ни организации, существовал лишь гигантский бардак, хаос, поглощавший все, что человечество так серьезно и упорно строило тысячелетиями, начиная с политических структур и мировой экономики.

Однажды вечером, ожидая, когда ксанакс сделает свое дело, Элен задумалась об английской королевской семье и ее долгой истории: все эти завоевательные войны и кровопролитие за престол, все эти интриги, браки по договоренности, пакты, соглашения, военные и мирные альянсы. Она попыталась представить себе воочию, какое количество энергии было затрачено на разработку британской монархии: тексты, которые приходилось сочинять и писать, легенды, которые приходилось поддерживать, законы, правила, традиции, которые приходилось навязывать населению, политика кнута и пряника, а сколько замков пришлось построить, а сколько лисиц пришлось убить на псовых охотах, которые были все равно что тимбилдинг для аристократии, а крикетные матчи, а скачки, а кровавая колониальная империя, церемониал, наследники, которых обучают розгами в элитных школах, летние резиденции, построенные на обломках коралловых рифов, колоссальные состояния, выросшие на хищениях и грабежах… Все это сгинуло или шло к тому. Вечность всех этих свершений была лишь иллюзией. Законы термодинамики с равным успехом работают во вселенском масштабе и в масштабе человеческом. Энтропия, неотвратимое движение всего сущего к хаосу никого не забудет.

Никогда.

Нигде.

Поначалу Фреду удавалось поддерживать связь со своими компаньонами Мохаммедом и Лорой. Мохаммед укрылся в имении, притаившемся в тосканских холмах: он владел идиллической средневековой фермой, перестроенной за огромные деньги. Он сохранил в целости остов старой фермы, несколько домиков, часовенку, не тронул фасады из огромных местных камней, но добавил весь мыслимый современный комфорт. Везде была установлена идеальная изоляция, теплые полы для зимних месяцев, кондиционеры, чтобы не задохнуться жарким летом, роскошные ванные, в общем, все, что нужно, чтобы почувствовать себя царьком в своем царстве холмов и каштановых рощ возраста в несколько сотен лет. Лора же отказалась покидать свою квартиру. Она говорила, что чувствует себя в безопасности только на этих шестидесяти квадратных метрах, на двадцатом этаже высокой башни в сердце шикарного квартала, где селились молодые короли финансов, балованные детки нефтяных магнатов и пожилые рантье, разбогатевшие на спекуляциях недвижимостью. Лора уверяла, что там, наверху, в ее уютном гнездышке, ей ничего не грозит, она сделала кое-какие запасы и не сомневается, что правительство быстро найдет выход, надо только набраться терпения.

После нескольких дней на острове Фред получил электронное письмо от Лоры: она писала, что армия объявила строгий карантин. Выходить из дома запрещено. Пищу раздают люди в защитных комбинезонах. Еще через несколько недель Лора сообщила, что пайки становятся все более скудными и раздают их нерегулярно. Чуть позже она упомянула об отключениях воды и электричества. Она писала о людях, почти обезумевших от голода и изоляции, о молодых королях, балованных детках и пожилых рантье, утративших лоск хорошего воспитания, рассказывала, как изысканные манеры смыло страхом, как ей пришлось забаррикадироваться в квартире, подперев дверь стульями, столами и буфетами, как оголодавшие выходили на улицу в надежде найти что-нибудь поесть и как в них стреляли без предупреждения армейские патрули, исполняя недвусмысленный приказ.

Последнее сообщение Лоры было коротким: «Воды нет уже неделю… Ничего нет… Кажется, это конец. Л.».

Мохаммед просто вдруг перестал подавать признаки жизни. Фред так и не узнал, что с ним случилось. Гипотез было много, но ни одной оптимистичной. В этом контексте отсутствие новостей вряд ли означало хорошие новости.

Элен сохраняла связь со своими родителями полтора месяца. Поначалу она всеми силами пыталась переправить их на остров, но воздушное сообщение было прекращено на следующий день после их приезда, и контроль вдруг стал невероятно строгим; даже попытки подмазать пилотов (Фред предлагал колоссальную сумму одной компании по прокату частных самолетов) не сработали, гражданский самолет, осмелившийся нарушить эмбарго, попросту сбивали. Подобно большинству людей, родители Элен предпочли покорно повиноваться распоряжениям правительства, убежденные в том, что гражданский долг и послушание — главное в эти смутные времена. Сначала они несколько недель сидели дома, в своем уютном коттедже в провинции, слепо веря если не в скорейшее, то в непременное возвращение в колею. Они родились в двадцатом веке, в мире, опустошенном мировой войной, знали «золотые шестидесятые», культурные революции, финансовые кризисы, скачки цен на нефть, аномальную жару, пандемии, теракты, и в них крепла уверенность, что все всегда рано или поздно улаживается. Они в совершенстве воплощали эту абсурдную веру в надежность учреждений и вечность человеческой цивилизации.

Позже, после строгого санитарного контроля, их эвакуировали автобусом в место, которое они называли лагерем беженцев, а военные — эвфемизмом «защищенная зона» (или еще ЗСЗ — «Зона санитарной защиты»).

Тогда-то Элен и получила от них последнее сообщение.

Ида и Марко поддерживали связь со своей дочерью тоже полтора месяца — она пыталась бежать от смут, вызванных паникой, когда болезнь поразила Чили, и хотела перебраться в Аргентину через Анды. Она написала тогда (Ида рассказала об этом Элен): «Оставаться в Сантьяго слишком опасно. Говорят, Аргентина организует гуманитарные воздушные мосты в США». Ида и Марко пытались объяснить ей, что это только нелепые слухи, никаких гуманитарных мостов нет, а США наверняка в том же отчаянном положении, что и весь остальной мир, но без толку. Она уехала. Пообещав родителям дать о себе знать, как только сможет. Они ждали, терзаемые беспокойством, о котором не говорили, но регулярно заглядывали в почтовый ящик и проверяли через сервер iCloud, включен телефон их дочери или выключен.

Тщетно. Больше ничего не было.

Однажды вечером — шел второй месяц — Элен сидела за столом с Фредом и детьми. Жанна в наушниках смотрела «Гарри Поттера и тайную комнату» на айпаде, поклевывая из своей тарелки. Александр хмурился. Он ничего не говорил, стараясь придать молчанию враждебность, и нарочито вздыхал, чтобы привлечь внимание. Это его поведение раздражало Элен донельзя. Когда он был таким, ей хотелось отхлестать его по щекам. А таким он бывал все чаще, и отхлестать его по щекам ей хотелось все чаще. Она поговорила об этом с Фредом, тот сказал, что это нормально, что подростку переносить эту ситуацию, вероятно, еще труднее, чем взрослым, и что не надо придавать слишком большого значения, когда он пытается обратить на себя внимание. Крепко сжав ручку ножа, Элен подумала, что ей хочется не придавать значение, а отхлестать его по щекам, отхлестать изо всех сил, наотмашь. Но она ничего не сказала. У нее не было сил на споры. Она проглотила гнев, протолкнула его в желудок, где он распространил такой жар, словно там была полная супница лавы.

Ида пришла из кухни, чтобы убрать со стола, и Элен заметила, что у нее странный вид: выражение лица человека, у которого где-то болит, но он не хочет этого показывать. Когда Фред попросил ее принести кофе в гостиную, она расплакалась. Фред тупо смотрел, как она плачет, сцена была драматическая: Ида стояла перед ним, в руках стопка тарелок, на них приборы, которые мелодично позвякивали в ритме всхлипов, и крупные, как фасолины, слезы текли по ее щекам.

— Ида, да что происходит? — спросила Элен. Ее уже начал доставать этот вечер с надувшимся сыном, молчащей дочерью и мужем, который никогда-никогда-никогда — что бы он ни делал и как бы ни был богат — не будет таким сексуальным, как Евангелос!

Ида попыталась успокоиться. Она сделала два глубоких вдоха, вытерла нос рукавом, и это добило Элен, для которой первым требованием к обслуге была безупречная личная гигиена. Она часто говорила: «Если не можешь содержать в порядке себя, как будешь содержать в порядке других?»

— Антония, — выговорила наконец Ида сквозь всхлипы, — она, наверно, погибла. Говорят, все, кто хотел перейти границу, погибли. Говорят, аргентинская армия сбросила бомбы, чтобы избежать заражения… Я только что прочла. — И Ида снова заплакала. Ее горе было как лавина слез, маленькие влекли за собой большие. И приборы опять зазвенели.

Элен вздохнула.

— Да, Ида, — сказала она тоном, каким говорят с маленьким ребенком, которому приходится без конца повторять одно и то же. — Да, Ида, все может быть, да, Ида, всем нелегко, но если мы все станем доводить себя до такого, будет еще хуже. Мы все должны делать над собой усилия, понимаете? Это то, что я называю базовым воспитанием! Так что, если вы не умеете мало-мальски держать себя в руках и вам надо порыдать в три ручья, пожалуйста, делайте это не здесь, а в вашей ванной или еще где-нибудь, не знаю, потому что, не обессудьте, не за такие представления мы вам платим!

Слезы у Иды высохли. Разом. Как будто кто-то перекрыл кран.

Она немного ссутулилась и, казалось, в одночасье постарела от брошенного Элен проклятия.

И продолжила убирать со стола, но теперь уже молча.

Именно тогда на острове все пошло наперекосяк. Спустя годы Элен иногда пыталась выстроить хронологию событий. Задним числом она корила себя за то, что не была внимательна к деталям. А может быть, думалось ей, она просто не хотела их замечать, предпочитая быть в отрицании, как будто, если ничего не видеть, ничего и не произойдет. По прошествии времени ей приходило в голову, что в своем маленьком индивидуальном масштабе она вела себя в точности как вело себя все человечество перед глобальной угрозой: все признаки неминуемой опасности были налицо, а она предпочитала смотреть в сторону.

После того вечера Элен ощутила перемены в поведении Иды и Марко. Они, всегда такие веселые, такие теплые, такие сердечные в первые недели, вдруг стали молчаливы. Когда Элен встречала их, они едва здоровались — через губу, явно нехотя. Она была уверена, что они стараются избегать их с Фредом. Даже с детьми они были теперь не так ласковы, не было больше обнимашек по утрам, не было ласковых «беби, пичонсито, ми амор, ми аморсито, корасон, бомбон, бомбонсито», которыми Ида расцвечивала каждую фразу, обращаясь к Жанне или Александру. Холодный, резкий, почти враждебный ветер поднялся и задувал теперь между обслугой и семьей Элен.

Она знала, что они горюют о, скорее всего, умершей дочери. Для нее это были люди простые, а стало быть, не в меру чувствительные. Будучи не в состоянии преодолеть испытания, которые посылала им жизнь, они должны были без удержу выплескивать все, что лежало на сердце, это был культурный факт. Элен тоже потеряла родителей и всех друзей, но держала голову в холоде. Она гордилась своей выдержкой, своей способностью страдать молча, ничего не выказывая, как христианская мученица, которая шепчет молитву, когда ей каленым железом жгут соски, как Бернар Тапи, ослабевший, но неизменно прямой, с достоинством дававший интервью за несколько недель до смерти (еще когда была подростком, она восхищалась Бернаром Тапи). Она пришла к выводу, что ей надлежит сделать первый шаг к примирению, показав таким образом, что ее социальный статус предполагает, в числе прочего, владение своими эмоциями, что умение держать себя в руках — не только культурное достижение, но и жизненная необходимость в кризисные времена.

Однажды, когда Ида гладила белье в прачечной, Элен спустилась к ней. Она несколько раз прокрутила в голове сценарий: она сумеет найти слова, чтобы умиротворить сердце Иды, и та будет ей благодарна. Более того, она будет польщена, что такая женщина, как Элен, снисходит поговорить с такой женщиной, как она, выслушать ее и простить; в конце концов она подползет к хозяйке, как раненое животное, молящее о ласке, и Элен обнимет ее, утрет ее слезы и найдет слова утешения: «Полно… Полно… Все будет хорошо…»

Вот так все это будет.

В прачечной, когда Элен подошла к Иде, та не подняла глаз. Элен была готова к такому поведению и начала:

— Послушай, я хотела сказать, что мне очень жаль твою дочь. Я знаю, тебе очень нелегко. Не проходит дня, чтобы я не думала о своих родителях. Их наверняка нет в живых. Во всяком случае, я ничего о них не знаю, и я пытаюсь свыкнуться с этой мыслью. И коллеги Фреда. И наши друзья… Мы с Фредом, с детьми пытаемся к этому привыкнуть… Знаешь, у меня был однажды трудный момент в жизни, и я училась отпускать ситуацию. Это происходит в несколько этапов. Первый — осознать действительность. Второй — принять действительность. Третий — уважать свое тело, — смотри, ты набрала вес, я уверена, ты ешь все, что не прибито! И наконец, последний, четвертый этап, самый важный, — символизировать препятствия! Попробуй мысленно увидеть, что мешает тебе жить дальше: замок, цепи, разбитый мост! Что скажешь?

Ида никак не отреагировала на слова Элен и продолжала гладить, будто ничего не слышала. Элен стиснула зубы, она ни в коем случае не хотела вспылить, она должна сопереживать и согревать душевным теплом, как это делал коуч, который раз в год вел на ее предприятии тимбилдинг. Она решила зайти под другим углом.

— Как жаль, что ты не знала мою мать, — сказала Элен. — Она бы тебя наверняка полюбила. Она обожала испанскую культуру. Даже хотела перебраться в Испанию.

Со стороны Иды снова не последовало никакой реакции. Элен задумалась ненадолго и добавила:

— Семья теперь — это мы! — Она обвела пальцем в воздухе круг, символизирующий в ее глазах круг семейный. — Наша семья — это дети, и Фред, и я, но также и вы с Марко!

Ида взяла футболку Фреда из стопки чистого белья. Lacoste цыплячье-желтого цвета. Элен ждала ответа, глядя на голые толстые руки Иды — они походили на копченых кур. Ида делала вид, будто ничего не слышит. «Боже мой, какая она ограниченная», — подумала Элен. Она раздраженно вздохнула, решив, что хотя бы попыталась и что теперь мяч на стороне Иды, а если она хочет продолжать в том же духе, в конце концов, тем хуже для нее.

Следующее событие произошло дней десять спустя. Дело было под вечер, Элен вяло выныривала из послеобеденного сна. Сиеста вошла у нее в привычку. Она вообще спала все больше, возможно под действием ксанакса или же просто убегая от скуки и плохих новостей из внешнего мира. Она встала и, зайдя в туалет, заметила на унитазе коричневый потек. Это ее разозлило: Иде были даны четкие указания, она должна проверять состояние туалетов несколько раз в день, чтобы они всегда были безупречно чистыми (Элен даже подчеркнула слово «безупречно» на листке с указаниями). Сердито повторяя про себя: «Неужели это так трудно?», она спустилась на первый этаж. Иду она нашла в кухне за приготовлением ужина. Пахло жаревом и специями. Элен узнала курицу с лимоном, которую Ида часто готовила: дети ее обожали.

— Извини, что-то не так с туалетом?

— С туалетом? Нет, все так. — Ида не обернулась.

Она не сводила глаз с шипящего на сковородке лука. — Туалет грязный, — сказала Элен.

— Да?

— Ты должна заняться этим сейчас же.

— Сейчас я готовлю, мадам.

Элен почувствовала что-то враждебное в голосе Иды, какую-то холодность дохлой рыбы. Она могла бы выйти из себя, стукнуть кулаком по столу, но предпочла объясниться тоном твердым и решительным, этот тон она пускала в ход с молодыми стажерами, этот тон она выработала, еще когда была маленькой, с Бумпи, домашним любимцем, кокер-спаниелем, который любил натягивать поводок на прогулке. «Довольно, Бумпи!» — четко произносила она. И Бумпи больше не натягивал поводок. И молодые стажеры знали, с кем имеют дело.

— Я прошу тебя сделать это сейчас же! — отчеканила она.

Ида не ответила. Повисла пауза, и Элен подумала, уж не провокация ли это.

— Ты меня слышала? — Она все-таки вспылила, как если бы Бумпи, несмотря на окрик, все равно натянул поводок. Наконец Ида отозвалась, почти рассеянно:

— Да. Я сделаю это потом.

Раздражение Элен внезапно сменилось обидой. Решая, что делать, и чего не делать, и когда, Ида ставила под сомнение ее авторитет. Элен колебалась, у нее было искушение приказать Иде немедленно пойти и вымыть этот засранный туалет, но что-то в ней пошло на попятный: что-то в ней боялось натолкнуться на отказ повиноваться, с которым ей было бы не справиться. И она сохранила лицо, разыграв великодушие:

— Хорошо. Полагаюсь на тебя.

Позже, после ужина, Элен зашла проверить состояние туалета. Он был девственно чист.

В последовавшие за этим дни Элен казалось, что Ида склонилась перед ее авторитетом. Теплее она не стала, однако уборка делалась как полагается, завтраки, обеды и ужины подавались вовремя. Но однажды утром их разбудила Жанна:

— Мама! Мама!

Элен никак не могла открыть глаза. Смесь ксанакса с алкоголем крепко удерживала ее где-то ближе к коме, чем ко сну.

— Что?

— Завтрак не готов. Мы есть хотим!

Обычно Ида вставала раньше всех, до того как поднимутся дети, чтобы приготовить им поднос с хлопьями, молоком, яйцами всмятку, тостами и джемом (в памятке Элен написала, что дети едят «континентальный завтрак, обогащенный протеинами, напр. яйцами»). Радиобудильник показывал восемь тридцать. Почему Ида не приготовила детям завтрак? Может быть, заболела? Она никогда не болела! Элен повернулась к Фреду — он еще спал. Ей захотелось его ударить. Она сама не понимала почему, но ей было все труднее его выносить. Она сказала себе, что над этим придется серьезно поработать.

— Иду! — ответила она Жанне.

Поднявшись, Элен надела спортивный костюм и выглянула в окно. Пасмурно, небо матово-серое. Под серым небом плескалось серое море. За садом ветер колыхал сухие ветви кустов, которые росли купами по три-четыре, словно неведомые создания сговаривались выжить пришельцев. Элен подумалось, что когда-нибудь этот остров и впрямь выживет их, повинуясь приказам природы, решившей покончить с человечеством. Тревога поднялась в ней, как высокий прилив, но тотчас отхлынула.

Она приняла ксанакс и спустилась вниз.

В кухне не было и следа Иды. Она даже не помыла вчерашнюю посуду. Грязные тарелки громоздились у раковины, а блюдо из-под лазаньи с ужина стояло посреди стола, и две большие черные мухи ползали по его жирным стенкам.

Элен поняла, что на этот раз с нее довольно. Слишком долго она мирилась с распущенностью Иды, пора разобраться с ней всерьез.

— Мы есть хотим! — крикнула Жанна с дивана.

Александр сидел рядом с ней, уткнувшись в свой Nintendo Switch.

— Я сейчас вернусь!

Охваченная гневом, Элен выбежала босиком в патио, охряные плиты были еще прохладные с ночи, днем солнце их нагреет. В несколько шагов она добралась до двери западного крыла и трижды громко постучала.

Ничего не произошло.

Она постучала еще раз, сильнее, кулаком. За дверью залаял Жет.

Когда она уже приготовилась постучать снова, дверь вдруг распахнулась.

Перед ней стоял Марко.

Голый до пояса.

Огромный торс был покрыт густой седеющей растительностью. Элен была выше его ростом, но не сомневалась, что он мог бы переломить ее пополам легко, как куриную косточку. Он смотрел на нее молча, с непонятным выражением на лице.

Сохраняя хладнокровие, она сказала:

— Где Ида? Кухня в ужасном состоянии, и… Дети голодны, они ждут завтрака! — Говоря все это, она заглядывала через плечо Марко внутрь квартиры.

— Они сами не умеют? — спросил Марко.

— Прости?

— В их возрасте? Сами не умеют? Взять хлеб, масло, хлопья? Я в их возрасте рыбачил один в океане, и…

— Они все умеют сами, — перебила его Элен, — но вопрос не в этом! Иде платят за работу, и я жду, чтобы эта работа была сделана вовремя и в срок! Это же так просто!

— Она спит. Придет попозже, — сказал Марко.

— Попозже? Но…

Элен не успела договорить, Марко уже захлопнул дверь перед ее носом. Она постояла немного, ошеломленная, сбитая с толку. Заметила, что у нее дрожат руки. Она хотела было постучать еще раз, но рука повисла в воздухе. Это вряд ли что-то даст, Марко выглядел совершенно равнодушным к ее авторитету.

«Типичное южноамериканское женоненавистничество, эти люди не терпят приказов от женщин», — подумалось ей.

Она вернулась назад и поднялась в спальню. Фред еще спал. Боже, до чего он ее раздражал, всегда такой спокойный, такой невыносимо рассудительный; ей захотелось пнуть его, но она удержалась. Потрясла за плечо. Он заворчал. Открыл мутный глаз.

— Ты должен пойти поговорить с Марко!

Фред сел и потер лицо.

— Что? Почему?

— Потому что они объявили забастовку или уж не знаю что. Я пыталась поговорить с Марко, но он меня не слушает. С ним должен поговорить мужчина, так полагается!

Фред медленно поднялся, вздыхая с пресыщенным видом генерала, вынужденного решать все проблемы в войсках, даже самые незначительные. Надевая брюки и футболку, он сказал:

— Без разницы, как полагается, но он знает, что хозяин — я, и если хочет прибавки, просить ее надо у меня. Это синдром младшего девелопера, который хочет больше преимуществ после года испытательного срока. Я это знаю как свои пять пальцев.

— Это еще не все, — перебила его Элен.

— Что?

— Я заглянула в квартиру, пока говорила с Марко. На столе в их столовой стояли бутылки вина!

Фред оцепенел.

— Бутылки вина? Как это — бутылки вина? Они не имеют права пить спиртное! Это прописано в контракте! А какие это были бутылки? — спросил он, теряя самообладание.

— Откуда я знаю! Этикетка с замком… Как все бутылки.

Элен последовала за мужем, который боевым шагом шел через патио к западному крылу. Он трижды громко постучал в дверь, и, пока они ждали, когда им откроют, перед глазами Элен стоял обнаженный торс Марко. Фред немного занимался спортом: играл в хоккей, ходил на яхте, но больше всего любил теннис. В прошлом ему случалось бывать на корте два-три раза в неделю. Он возвращался мокрый от пота и с гордостью рассказывал Элен, как обыграл такого-то или такого-то или как из-за вывиха плеча, локтя или колена не смог сыграть на своем лучшем уровне. Но Элен была уверена, что, если бы дошло до рукопашной с Марко, она не поставила бы на мужа и ломаного гроша. Откуда ему взять силу, чтобы одолеть чилийца, выросшего среди бурь и айсбергов? Фред не умел драться. Она вообще была убеждена, что он не дрался никогда в жизни, даже на школьном дворе в детстве. Марко же, уроженцу юга Чили, бедному и обездоленному, наверняка не раз приходилось бороться за выживание — она это чувствовала. Перед ее глазами пронеслись жуткие картины: оборванные дети дерутся, как дикие звери, до крови за картофельный очисток или хлебную корку на грязных нищих улицах.

Марко открыл. Уже не полуголый. Он успел надеть рубашку с короткими рукавами. Торчащие из-под ткани волосатые руки напоминали лапы чудовища из сказки.

— Я думаю, нам надо кое с чем разобраться! — сказал Фред.

— Да? — отозвался Марко.

— Ида не приготовила детям завтрак, это первое!

— И она не помыла посуду, а неделю назад было… были… следы… Следы фекалий в туалете! — вышла из себя Элен.

Фред быстро покосился на жену, давая понять, что он владеет ситуацией и просит не перебивать.

— Вы отлично можете делать это сами. Это все умеют. Если только вы не страдаете увечьем. Вы увечные? — спросил Марко.

За его спиной Элен разглядела силуэт Иды. Она была в халате, явно только что проснулась.

— Я не увечный, но вас наняли, чтобы вы работали, и я жду, чтобы работа была выполнена! Мало того, вы, кажется, брали вино!

— Вино?

— Да… Вон там бутылки из-под вина, не так ли? — Фред указал на две пустые бутылки на столе в столовой.

— Да. Вино. Хорошее вино. Clos de la Roche. Что-то в этом роде.

Марко повернулся к Иде и спросил ее:

— Сото estuvo el vino?

— Estaba delicioso! — ответила ему жена.

Фред разом побелел.

— Я хочу видеть тетрадь! — проговорил он дрожащим от гнева голосом.

Элен поняла, что он имеет в виду тетрадь, в которую Ида и Марко должны были записывать все что брали из запасов.

— Тетради больше нет, — ответил Марко.

— Простите?! Но, в конце концов, как я смогу контролировать все, что вы…

— Вы не сможете.

— Нет, так не пойдет! Во-первых, вы должны делать работу, за которую вам платят! Во-вторых, вы должны вести тетрадь! Все!

Марко оперся о дверной косяк, скрестив руки.

— Иначе? — мягко проговорил он.

— Иначе?

— Что вы сделаете, если Ида больше не будет отмывать от дерьма ваши туалеты, не будет вам готовить, не будет убирать, не будет вставать ни свет ни заря, чтобы подать завтрак вашим детям, которые не умеют даже сварить яйцо? А я стану брать вино и все, что мне понравится, в кладовых? Что вы тогда сделаете?

Фред угрожающе поднял палец:

— Это будет удержано из твоего жалованья! Я прекращу тебе платить, пока работа не будет сделана!

Из глубины западного крыла до Элен доносились звуки кухни: шум текущей из крана воды, металлическое громыхание кастрюли, звяканье приборов. Ида, надо думать, готовила завтрак. Она включила музыку: ремикс «La Isla Bonita» Мадонны:

Last night I dreamed of San Pedro Just like I

d never gone, I knew the song

A young girl with eyes like the desert

It ail seems like yesterday, not far away…

Элен была уверена, что это чистой воды провокация. Воздух наполнил запах кофе. Марко рассеянно потер трехдневную щетину, покрывавшую его лицо жесткими, как проволока, волосками.

— Какое жалованье? — спросил он. — У меня нет больше доступа к серверу банка. Знаете почему? Потому что его больше не существует. Ничего больше нет, вы сами знаете. Совсем ничего. Ни банков, ни денег, ни жалованья. Вы же это знаете, не так ли?

Фред сменил тон. Он заговорил мягко и рассудительно:

— Положение трудное, это правда. Но я уверен, что все уладится. Нельзя поддаваться панике…

— Я и не паникую. Новостей больше нет уже полгода, ни самолетов в небе, ни кораблей на горизонте, ничего. Мир изменился. Вы были богачами, а теперь больше не богаты. Мы были слугами. Мы больше не слуги. Вот и все.

Лицо Фреда стало цвета грязной хлопковой простыни. Он молчал несколько секунд, которые показались бесконечными.

Слова Марко странным образом повлияли на настроение Элен, впервые кто-то так четко сформулировал то, о чем она сама думала, не решаясь признать: действительность изменилась, окончательно и бесповоротно, пути назад нет, единственным возможным выходом остается адаптироваться. Она поняла, что тревога, снедавшая ее уже несколько недель, объясняется ее упорным отказом видеть положение вещей таким, каково оно есть. Она вдруг ощутила в себе новую энергию. Теперь все было ясно.

— Отлично, — сказала она Марко, — как мы в таком случае будем жить?

Фред посмотрел на нее. Он был на грани паники.

— Но как же, постой, ты ведь не собираешься…

— Молчи! Марко прав. Они больше не слуги, мы больше не хозяева, так продолжать абсурдно! Нам надо вместе подумать, как жить дальше.

Марко кивнул:

— Не хотите зайти?

Элен и Фред вошли в западное крыло. Квартира была маленькая, ухоженная (кроме аромата кофе витал запах жавелевой воды), украшенная кое-какими сувенирами из прошлой жизни: глиняная вазочка с букетом засушенных цветов, большая раковина, стеклянная бутылка, наполненная песком, разноцветные слои которого образовали пейзаж, фотография в рамке: девушка улыбалась на берегу океана. Ида поздоровалась с ними, но явно немного удивилась, впервые увидев их у себя. Марко кивком дал ей понять, что все в порядке. Она ушла в кухню и вернулась с подносом, на котором стояли кофейник и четыре чашки. Фреда, казалось, вот-вот вывернет наизнанку.

— Как вы это себе представляете? — спросила Элен.

Марко налил себе кофе. Элен тоже. Она отпила глоток. Кофе был крепкий, как удар дубиной.

— Мы на равных. Так я это себе представляю, — сказал Марко. — Мы остаемся здесь, в нашей квартире, больше нам ничего не нужно. Детей будем рады видеть, когда они захотят погулять с собакой, или просто так. Мы их любим…

— Отлично, — кивнула Элен, — а как быть с уборкой и… готовкой?

— Вы убираетесь у себя сами и сами себе стряпаете. Насчет мест общего пользования: патио, техническое обслуживание и все такое — я готов. Он ведь все равно не умеет. — Марко дернул подбородком в сторону съежившегося на стуле Фреда. — И вы тоже не умеете, — заключил он.

— Это правда, — согласилась Элен, — я совсем не разбираюсь в гидроустановках и ветряках… Да и ни в чем. Может быть, вы мне покажете, я хотела бы научиться.

— Покажу, — кивнул Марко.

— Спасибо. Вы хотите что-нибудь добавить? — спросила Элен, отпив еще глоток кофе.

Ида тем временем села за стол. На вопрос ответила она:

— Кладовые: мы можем брать все, что захотим. Теперь запасы общие.

Фред вдруг грохнул ладонью по столу.

— Об этом не может быть и речи! — взорвался он. — Еще чего не хватало! Это мои запасы! Для меня и моей семьи! За все, что есть в кладовых, заплатил я! Своими деньгами! Которые я заработал! Я хочу вернуть систему тетради! Вы должны записывать в нее ВСЕ, что берете! ВСЕ! И вам не полагаются деликатесы! И мое вино! Еще чего, вы собрались завтракать икрой? Вы все равно ничего в ней не понимаете!

— Мы можем брать, что захотим. Никакой тетради. Никакого контроля, — твердо сказала Ида. — Мы не дикари.

— НИКОГДА! — вскричал Фред, выйдя из себя. — НИКОГДА! ЕСЛИ ВЫ ЭТО СДЕЛАЕТЕ, Я… — Он запнулся, верхняя губа слегка задрожала.

Какую-то секунду Элен была уверена, что его сейчас разорвет, как птицу, сбитую влет пулей крупного калибра, но этого не произошло, а Ида повторила:

— Мы можем брать, что захотим.

— Хорошо, — ответила Элен. — Наши запасы — и ваши запасы, этого вы хотите. Теперь все?

— Еще кое-что, — вставил Марко.

Элен посмотрела на него:

— Что же?

— Не включать джакузи вечером.

Фред еще больше съежился на стуле, но ничего не сказал.

— Хорошо, — кивнула Элен, — так и сделаем.

Фред

Все утро после разборки с Марко и Идой Фред не выходил из спальни. В прострации. В нокауте. С мучительным ощущением, что его достоинство спустили с лестницы. Он чувствовал себя больным: крутило живот, тупо ныла голова, он мерз, несмотря на двадцать два градуса и одеяло, казалось, желудок никак не может что-то переварить. Хотя Фред ничего не ел со вчерашнего вечера. Он попытался смотреть кино: включил «Лучшего стрелка», но его не заинтересовали ни истребители, ни обучение молодых пилотов, включил «Ноттинг-Хилл», но нашел, что Хью Грант и Джулия Робертс невыносимы (вдобавок Хью Грант выглядел немытым), включил «Властелина колец: Две крепости», но это было столь же скучно, сколь и непонятно, а спецэффекты сильно устарели.

Наконец он выключил телевизор, и в комнате повисла тишина. С первого этажа он слышал, не разбирая слов, голоса детей. Из кухни доносились шаги, звяканье кастрюль и приборов — видимо, Элен пыталась приготовить что-то на обед. Он задумался, что же она может сделать: уже много лет жена не подходила к плите. Когда они познакомились, она умела варить макароны, но и только. В годы учебы, когда жила в квартирке, которую снимали ей родители, она заказывала готовую еду на дом или ходила в ближайшие закусочные. А когда они съехались, так и продолжалось: доставка или рестораны, поскольку готовить он тоже не умел. Иногда, после рождения детей, няня стряпала что-нибудь для всех, только тогда и была зачем-то нужна кухня.

В приоткрытое окно он слышал шум океана, непрерывное дыхание в частоте средней / выше средней, сложный звук, состоящий из плеска миллионов волн, появляющихся и исчезающих каждую секунду. Обычно Фред не слышал этого шума, но иногда, он сам не знал почему, эти звуки заполняли всю вселенную его слуха, и он не слышал ничего другого. Тогда рев океана становился сущей мукой. Он чувствовал себя как узники Гуантанамо, которых американские военные подвергали пытке звуком, ему казалось, что все его мозговые извилины входят в резонанс с волнами, что мозг теряет твердость, разжижается, что он сходит с ума.

Он встал и закрыл окно. Шум смолк. Тройные стекла, установленные по его проекту, обеспечивали звукоизоляцию пятого класса. Приземлись грузовой самолет в двадцати метрах от дома, ощутилась бы лишь легкая вибрация. Наступила тишина. Запах стряпни донесся до спальни, и Фреду захотелось есть.

Он встал, ополоснул лицо холодной водой, надел чистые джинсы и бледно-голубую рубашку. Застегнул на запястье Rolex Yacht-Master. Ему хотелось иметь достойный вид, выглядеть сильным и серьезным.

Он спустился вниз.

Дети сидели за столом перед лотками с лазаньей, которую Элен разогрела в микроволновке. Раковина была полна посуды, пластиковые упаковки от лазаньи валялись на кухонном столе. Рядом, в миске, плавали шоколадные хлопья в остатке молока. Над грязными тарелками жужжали бог весть откуда взявшиеся мухи. Фред повернулся к детям:

— Нет, так дело не пойдет!

Они смотрели на него, не понимая. Немного подумав, как бы получше представить новое положение вещей, он сказал:

— Мы с вашей матерью решили, что вам пора повзрослеть! Мы подумали, для вас же нехорошо ни в чем не участвовать, и попросили Иду и Марко больше не заниматься домом и кухней. Теперь это надлежит делать нам, и каждый должен вносить свой вклад. Убирать со стола, загружать тарелки в посудомойку, помогать с уборкой… Вот так мы теперь будем жить!

Жанна обмакнула кусок хлеба в томатный соус и отправила его в рот.

— Мама сказала, что это Ида и Марко решили перестать работать на нас. Потому что деньги их больше не интересуют.

Фред сжал кулаки: ну зачем Элен рассказала все детям? Зачем она представила вещи в таком унизительном для него ключе? Он рассеянно погладил серое золото своего «Ролекса», словно ища в нем уверенности, которой ему не хватало.

— Все было не совсем так. Дело в том, что я кое-что обговорил с Идой и Марко. Хозяину так положено делать с прислугой.

— Если деньги больше не существуют, это значит, что мы теперь бедные? — спросила Жанна.

— Деньги существуют всегда! Деньги всегда были и будут! Но сейчас положение непростое, надо проявить мобильность, быть гибкими. Адаптация — это ключ, понимаете?

Александр встал и вытер рот тыльной стороной ладони:

— Я так понимаю, нам придется теперь все готовить самим. Представляю, какая это будет гадость! — И поднялся к себе, не потрудившись убрать за собой тарелку.

В эту ночь Фред спал плохо. Вечер выдался каким-то особенно мрачным. Никто ничего не говорил: дети уткнулись в свои планшеты, Элен в свой. Фред разогрел мусаку в микроволновке. Блюдо походило на лужицу грязи, присыпанную желтоватым песком. Дети воротили носы, а он сделал вид, что ему нравится. Позже, оставшись один в кухне, он загрузил посудомойку и добрых полчаса искал порошок для нее.

Когда он поднялся в спальню, Элен лежала в постели с закрытыми глазами. Фред был уверен, что она не спит, а только притворяется. Он долго рассматривал свое лицо в зеркале ванной, лицо слабака, лузера, жалкого типа, которого никто не уважает, который ни над кем и ни над чем не имеет власти. Ему почудилось сходство с лицом матери, на котором, после разрушившего ее мозг инсульта, навсегда застыло печально-брезгливое выражение. Он не был больше блестящим сыном, докой-инженером, мыслящим на десять ходов вперед руководителем предприятия, миллионером-триумфатором, уважаемым главой семьи, теперь он был никем. Его состояние потеряло смысл, его служащие не хотят на него работать, его дети не уважают его, а его жена делает вид, будто спит, когда он входит в комнату.

Фред все-таки лег в постель. По ровному дыханию Элен он понял, что теперь она действительно спит.

Он ворочался с боку на бок, не в состоянии найти удобную позу. Под одеялом было слишком жарко, а без него слишком холодно.

Он ждал сна, но сон не шел.

Бессмысленные мысли, беспредметные ощущения появлялись и исчезали, не фиксируясь в мозгу, будто некая высшая сущность играла с пультом его сознания. Может быть, он все-таки уснул, во всяком случае, какое-то время почти видел сон, и его бесплотная душа плыла неведомо куда в горьких испарениях его подсознания.

Вдруг с первого этажа донесся какой-то шум.

Фред открыл глаза.

Снова шум.

Как будто шорох.

Он сел.

Когда долго живешь в доме, знаешь наизусть все свойственные ему звуки: вентиляция, отопление, какой-нибудь электроприбор, скрипучая половица, сквозняк в ставне. На этот раз звук был другой. Это были тихие шаги.

Радиобудильник показывал час ночи.

Фред задумался, что же делать, а потом вспомнил, что он — глава семьи и ему надлежит защищать своих.

Защищая своих, добиваешься уважения.

Защищая своих, укрепляешь свой авторитет.

Вот что он внезапно понял, глядя широко открытыми глазами в темноту спальни.

Он встал, натянул валявшиеся в изножье кровати джинсы и открыл дверь.

В коридоре стояла почти полная темнота, лишь шальные фотоны пробивались с ночного неба в окно, и все вокруг казалось наброском.

Он на цыпочках прошел к комнатам детей: Александр спал, Жанна тоже. Значит, это не они были внизу.

А если так, то это могли быть только Ида или Марко. Само собой. Но зачем они пришли сюда среди ночи? В кладовые ведь можно войти из патио! Если бы они хотели полакомиться ЕГО икрой или взять ЕГО вина, они не стали бы заходить в дом.

Они здесь не за этим!

Наверняка чтобы украсть.

Компьютер? Планшет?

Или чтобы испортить что-нибудь, типа, месть слуг… Фред слышал такие истории.

Он осторожно спускался по лестнице, мысленно представляя себе, как закатит скандал, как Иде и Марко будет стыдно, что их застукали у него в доме. Как они рассыплются в извинениях! Как, в порядке компенсации, он предложит им вернуться к службе! Как он великодушно их простит. Как будет восхищаться им семья за то, что он так ловко обернул ситуацию в свою пользу.

Он спустился до нижней ступеньки. Гостиная была погружена в полумрак и походила на картинку из черно-белого сна. Никого не было, окна закрыты, входная дверь заперта. Он прошел в столовую, потом в кухню. Никого. Только тихо урчала посудомойка, заканчивая цикл.

Он затаил дыхание, сосредоточился, пытаясь снова расслышать подозрительный шум.

Тщетно.

Все было совершенно тихо.

Он подождал немного, посмотрел в окно на дверь западного крыла по ту сторону патио. Она была закрыта. Свет не горел.

Он поднялся наверх.

Когда он вернулся в спальню, Элен по-прежнему спала. Фред позавидовал ее спокойному сну.

«Она же принимает таблетки», — подумал он.

И, сам не понимая, как это вышло, взял таблетку ксанакса из аптечного шкафчика в ванной и запил ее стаканом воды.

Сон поглотил его, как чей-то рот, теплый, влажный и мягкий. Проснувшись, он не мог вспомнить, снилось ли ему хоть что-нибудь, и чувствовал себя так, будто был скорее без сознания, чем спал. Состояние было странное, непривычное, словно его эмоции слегка воспарили над действительностью. Мир казался спектаклем, который он смотрел без особого интереса. Все вокруг подернулось клубящейся скукой, невесомой, как слой талька, и это было приятно. Он не понимал, как мог днем раньше принимать события так близко к сердцу. Мира не стало. Это факт. В масштабе Вселенной это всего лишь незначительная деталь. Через несколько миллионов лет по случайности эволюции какой-нибудь другой живой вид, возможно, обретет сознание, сознание даст ему разум, а разум позволит овладеть техникой, как это было с людьми. Какой это окажется вид, знать никому не дано. Кошки? Собаки? Мухи? Цивилизация крыс: они будут так же строить царства, так же схлестываться в войнах, так же придумывать себе богов, так же сочинять легенды, так же любить своих детенышей, так же завидовать своим современникам, так же верить, что их жизнь и их царствие на земле единственны и вечны, и так же закончат апокалипсисом. На этой планете так будет всегда: разумные виды будут появляться и исчезать один за другим в круговерти тысячелетий, до тех пор пока Солнце, исчерпав свои циклы синтеза водорода, не превратится в красный гигант, и тогда всякая жизнь окончательно исчезнет с поверхности планеты, которая станет мертвым оледеневшим радиоактивным небесным телом.

Фред оценил свое новое состояние духа, решив, что оно больше похоже на мудрость, чем на смирение. Он даже представил себя старым йогом, тощим и бородатым, и мысленно медитировал в тишине у корней дерева, с открытыми всем ветрам чакрами, питаясь своим внутренним покоем, как другие питаются хлебом с маслом, и глядя на мир без радости и без печали. Ничего не желал, ничего не ждал, и дни его образовали континуум, прямой, как горизонт, и безмятежный, как космическая пустота.

Ида и Марко не хотят больше работать? Ну и пусть.

Ида и Марко проникают к нему ночью, чтобы обокрасть его? На здоровье.

Фред догадывался, что этой переменой настроения обязан принятому вчера ксанаксу. Это его не беспокоило. Мудрость можно снискать годами духовных упражнений или обрести под действием психоактивного компонента, все равно мудрость есть мудрость.

Он хотел было принять еще таблетку, но не стал. Если повезет, одной ему хватит на день. Или на неделю. Может быть, химия его мозга изменилась коренным образом и он останется таким навсегда?

«Это было бы идеально», — подумал он.

Было далеко за полдень, он проспал часов пятнадцать. Солнце за окном стояло уже высоко. Морские птицы, названия которых он не знал, парили на ветру, словно приколотые к небесной синеве.

Он спустился вниз.

Там не было ни души. Элен и дети, наверно, ушли на прогулку с Жетом.

Остатки ужина так и валялись на столе в столовой. Посуда не была вымыта. Наполовину размороженные готовые блюда стояли на кухонном столе. Гостиная выглядела грязной, он не знал почему, возможно из-за пыли на журнальном столике, да и пол был не такой чистый, как следовало бы.

Фред ощущал в своем теле безграничную энергию. Мог бы гору своротить голыми руками. Он жаждал действия и принялся за работу. Убрал со стола в столовой и в кухне, опорожнил посудомойку, загрузил в нее грязные стаканы, приборы, тарелки и запустил быстрый режим, потому что хотел, чтобы все было по образу и подобию его души: идеально чистым. Он отправился на поиски моющих средств и нашел их за дверью, которую никогда не открывал: средства для плиточного пола, для индукционных панелей, для нержавеющей стали и для натурального камня, гели для пола, кремы для унитазов и другие для ванны и душа, жидкости для окон, для духовки изнутри и для духовки снаружи, для садовой мебели, гели от накипи, от жира, от плесени, пенка от известкового налета, воск в спрее, воск в пасте, чистящие средства для ковров, дезодорирующие для придверных ковриков и целая коллекция губок, щеток, ершиков, салфеток, фланелек, тряпок и тряпочек. Он читал на бутылках: «двойного действия», «тройного действия», «суперблеск», «подлинный секрет лаванды», «мгновенная чистота с ароматом цветов вишни» — это была высокая поэзия гигиены.

Он хотел действовать методично: достал все моющие средства, выстроил их в ряд и выработал стратегию. Для начала убрал все, что можно было убрать, потом прошелся пылесосом. Затем вымыл полы, плитку, кухонный стол. После этого перешел в ванную и наконец в туалет, где долго трудился в надежде добиться чистоты белее белого. Это было утомительно, но приносило огромное удовлетворение. После четырех часов работы у него болели спина и плечи, на футболке выступили пятна пота, зато первый этаж сверкал, как королевская драгоценность, а ванные комнаты походили на жемчужины, сияющие в шелковом ларчике.

Фред долго стоял под душем, потом надел брюки из некрашеного льна, небесно-голубую хлопковую рубашку и теннисные туфли Superga девственной белизны. Чистый, в своей чистой одежде, в своей чистой комнате он посмотрелся в зеркало и нашел себя красавцем.

Однако тоненькая иголочка ностальгии кольнула в сердце: в прежнем мире он сейчас вышел бы из дома и отправился на работу. А в офисе при виде его, такого чистого, такого красивого, такого богатого, такого энергичного, сорокалетнего триумфатора, выглядящего на половину своего возраста, все служащие ахнули бы от восхищения патроном, и это восхищение, которого бы он как будто не заметил, было бы бальзамом на душу.

А к чему все это сегодня?

К чему быть красивым и хорошо сохранившимся, когда никто тебя не видит?

К чему его талант и его ум, когда поля деятельности для этого таланта и этого ума больше нет? Он внезапно приуныл, как будто вся энергия покинула тело и испарилась в атмосфере. Перемена была такой резкой — вроде разгерметизации кабины пилота, — что к глазам подступили слезы.

Сам не понимая, как это вышло, Фред опять оказался в ванной перед аптечным шкафчиком и принял таблетку ксанакса.

Он спустился вниз, сел в кресло в гостиной, включил на музыкальном центре Двадцать первый концерт Моцарта и закрыл глаза.

Подействовало не сразу, но на второй части, анданте, он почувствовал, что печаль в душе как будто растворяется. Это было удивительное ощущение, пузырьки отрицательных эмоций лопались в нем, выпуская наружу свой токсичный газ, который всасывала черная дыра, где-то за горизонтом событий: хлоп — исчезла грусть, хлоп — исчезла горечь, хлоп — исчезли тоска, ностальгия, обида, хлоп, хлоп, хлоп.

Элен и дети вернулись под вечер, свежие и порозовевшие. Они ворвались в дом, топая грязными подошвами, облепленными мокрым песком. Александр стянул свитер и бросил его у двери. Элен пошла в кухню мыть руки, даже не сняв кроссовок.

— Посмотри, что мы нашли на пляже! — крикнула Жанна. Она тащила за собой что-то большое и темное. — Это ковер! Мы нашли ковер, он застрял в скалах!

Элен из кухни уточнила:

— Персидский ковер! Красивый, правда? Посмотри, какие узоры! Интересно, как он сюда попал…

И пока она говорила, Жанна сновала по гостиной, таская за собой мокрый грязный ковер. Неожиданная ярость расколола надвое мозг Фреда.

— НЕТ, МАТЬ ВАШУ, ВЫ НЕ ВИДИТЕ, ЧТО ВСЕ ИСПАЧКАЛИ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ! Я ВЕСЬ ДЕНЬ ОТМЫВАЛ, А ВЫ ТУТ ТОПЧЕТЕСЬ, КАК БОМЖИ, ДОСТАЛИ УЖЕ!

Элен и дети застыли как громом пораженные. Фред перевел дыхание, пытаясь успокоиться.

— Я хочу сказать, что чистота и порядок в доме зависят от нас. Чистота и порядок — с этого начинается цивилизация. Надо ухаживать за домом и ухаживать за собой! Даже если кроме нас никого не осталось. Вы же не хотите, чтобы последние люди на Земле жили в беспорядке и грязи? Чтобы не чистили зубы, не принимали душ! Это вопрос уважения ко всем погибшим!

Жанна прижала к себе уголок ковра. Она была не очень высокой для своих двенадцати лет и такой хрупкой, что казалась совсем маленькой девочкой. Ее длинные черные волосы, которые она отказывалась стричь после приезда на остров, падали ей на глаза, и она выглядела эльфом из северной сказки. Жанна была такой загадочной, что Фреду иногда казалось, будто его дочь принадлежит к иной реальности.

— Да нет же, мы не последние… Мы вернемся домой, когда не будет больше проблем! — сказала Жанна.

Фред полностью пришел в себя. Он видел яснее, чем когда-либо, теперь, отмыв весь дом, и не хотел больше лжи. Не хотел ложных надежд. Только кристально чистая правда, отмытая от накипи лицемерия.

— Нет, милая, мы никогда не вернемся домой, потому что нашего дома больше нет. То есть, может быть, и есть как вещь, но он недоступен, окружающий его мир исчез. Улицы, по которым ты ходила, сегодня устланы разлагающимися трупами. В высшей степени смертельный вирус живет в воде и воздухе, не говоря уже о радиации от ядерных взрывов, которые наверняка сделали большую часть мира необитаемой на тысячелетия вперед.

Твои друзья погибли, твоя учительница погибла, дедушка и бабушка тоже погибли. Может быть. Вальтер, крысенок, который жил у вас в классе, выжил, потому что крысы куда устойчивее людей, но я надеюсь, что кто-нибудь догадался выпустить его из клетки, пока все не рухнуло, потому что иначе он, скорее всего, умер от голода.

Жанна крепче сжала угол ковра, как будто этот фрагмент прежнего мира был последней надеждой, с которой она ни за что не хотела расстаться. Уголки ее рта опустились, губы дрожали, она так побледнела, что белизна ее лица была неотличима от мрамора кухонной стойки. Она заплакала. Душераздирающие рыдания словно рвались из античной трагедии. В мгновение ока лицо ее стало мокрым, как под муссонным ливнем.

— Ну и ничего страшного, — рассердился Фред, — в космическом масштабе Земля — лишь песчинка. За миллионы световых лет наверняка существуют другие миры, в которых все хорошо!

Жанна выпустила ковер и бросилась в свою комнату с криком:

— Ты врешь! Ты врешь!!!

Элен повернулась к нему:

— Да ты что? Ты совсем спятил — сказать ей это так!

— А как я должен был ей сказать? Сколько ты собиралась ждать? Теперь, по крайней мере, все ясно. Правда — как пластырь, который надо отодрать, лучше сразу, не то будет больнее!

Элен потрясенно посмотрела на него:

— Но ей же двенадцать лет! Что на тебя нашло? В чем дело? Ты такой… такой холодный!

— Я принимаю ситуацию. Вот и все.

Элен закатила глаза:

— Боже мой, Фред! — Она поискала слова, чтобы что-то добавить, но не нашла. Вздохнула и вышла из гостиной. Фред слышал ее шаги в коридоре детей. Она зашла в комнату к Жанне.

Тут он заметил устремленный на него взгляд Александра. В свои четырнадцать мальчик все меньше походил на ребенка и все больше на мужчину. Его лицо утратило детскую округлость, и он уже был одного роста с матерью. Не было никаких сомнений, что в ближайшие годы сын перерастет и его. Массивный остов позволял предположить, что он будет и сильнее.

— Я-то знал, что мы здесь навсегда, — спокойно сказал он отцу.

Что-то угрожающее в его тоне и глазах не понравилось Фреду. Александр продолжал:

— Но кто будет главным?

— Как это «кто будет главным»?

— Сначала главным был ты. А теперь Марко, потому что он сильнее. А через десять или двадцать лет? Когда ты состаришься и Марко тоже, самым сильным буду я, это логично.

— Марко ни в коем случае не главный.

— Конечно, главный.

Александр не дал ему ответить и тоже поднялся наверх. Фред услышал, как повернулся ключ в дверном замке. Сын заперся в своей комнате.

Он остался один в гостиной.

На улице дневной свет уже мерк, скоро стемнеет. Фред посмотрел на пол со следами от грязных ботинок, на перепачканный ковер, валявшийся в кухне. Ему уже хотелось есть, и он спросил себя, должен ли приготовить ужин для всей семьи.

«Пусть как-нибудь сами», — решил он.

Фред поужинал один, съел пиццу Casa di Marna Quattro Formaggi от Dr. Oetker. Он вспомнил лекцию по истории маркетинга, на которой преподаватель привел эту марку в пример: как Рудольф Август Эткер заставил забыть, что он был офицером войск СС в лагере Дахау, и за несколько лет стал главой одной из крупнейших немецких промышленных групп.

Фред подумал, что истории человечества, как правило, нет дела до морали. Иначе почему он еще жив? Он человек умный, но не гений, у него нет особых заслуг, он никогда никому не спасал жизнь, не создал великого произведения искусства, не шибко образованный, в общем, он не тот, кто мог бы стать избранником высшей силы.

У него не было миссии, не было роли, не было судьбы, его не ждали великие свершения.

Он был чистой случайностью.

Ему просто повезло.

Он открыл бутылку вина, налил себе бокал, потом еще один. Вскоре бутылка наполовину опустела. Слегка пьяный, он удивился, что почти ничего не чувствует. Обычно после семейных ссор, упреков, слез он мог долго переживать, но сегодня ему было все равно. Он сам не знал, почему так жестко говорил с Жанной. Элен права, на него это непохоже. Ксанакс, конечно, влиял на настроение, но делал его нестабильным: он был то раздражительным, то флегматичным.

— Надо с этим завязывать, — заключил Фред, допив вино из бокала.

Гордый своим решением, надел ботинки и куртку. Он никуда не выходил весь день, и ему надо было проветриться. Хотелось пройтись, что-то привлекало его в перспективе оказаться одному в темноте — предчувствие, что там, в ночи, скрыт источник высшей мудрости, который даст ему все ответы.

На улице стояла сырая душистая прохлада, пахло йодом от океана, минеральной кислотой от основания острова, гнилостной сладостью от земли, в которой разлагались органические вещества. Это были запахи хлорофилла, сахара и феромонов.

Запахи сути жизни.

Ему нравилось, как пахло.

Он прошел мимо закрытой двери западного крыла. Спросил себя, что делают сейчас Ида и Марко, о чем они могут думать теперь, когда получили, что хотели. Отпраздновали ли они это дело, приготовив себе ужин из деликатесов с марочным вином? А может быть, они и не делали ничего особенного, они были такие мрачные в последнее время. Занимались ли эти двое любовью? До любви ли вообще в их возрасте? Жило ли еще в них желание, несмотря на бремя скорби по дочери? Чем они будут теперь заполнять свои дни? Он был знаком с ними несколько месяцев, но так мало их знал!

По тропе он удалился от дома. Туман заволок часть неба, и луна, от которой виден был лишь тонкий серпик, светила слабо. Остров был погружен в сумрак прихожей, освещенной свечой. Фред едва различал край тропы и утес, обрывавшийся в море.

«А если я поскользнусь?» — подумал он.

Он представил себе падение, отчетливо увидел, как его тело, на миг зависнув в воздухе, разбивается об острые камни внизу. Это не убьет его сразу, он переломает кости, ребра, ноги, спину. Органы разорвутся внутри, но он еще успеет почувствовать, как ледяная вода зальется в легкие и утопит его за несколько минут. Потом он представил себе, как завтра Элен и дети пойдут его искать, увидят разбитое тело, застрявшее в скалах, потратят несколько часов, чтобы достать, и похоронят на краю острова с помощью Марко. Все будут, конечно, потрясены и печальны. Может быть, тогда они поймут, что любили его, осознают, до какой степени он был им нужен, и теперь, когда его не будет, ощутят чудовищную, мучительную пустоту. Может быть, поняв все это, они о нем заплачут.

Ему так хотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь о нем заплакал.

Мысли о смерти, о своих похоронах и горе семьи взволновали его. Горло сжалось, и к глазам подступили слезы, которые он вытер рукавом.

Он всмотрелся в самую глубь себя в поисках тяги к самоубийству, но ничего подобного не нашел. Он пожалел об этом: смерть была бы логичным ответом на отчаянное положение, в которое он попал. Жизнь больше ничего не могла ему дать: ни встреч, ни приключений, ни сюрпризов, ни открытий. Ничего. И все же умирать ему не хотелось. Механизмы выживания, запечатленные в самых архаичных глубинах его нервной системы, мешали ему покончить с собой, как надо было бы сделать. Разум бессилен против инстинкта.

Вдобавок он не хотел делать себе больно. Он ненавидел боль.

Наконец он начал мерзнуть и решил пойти домой и лечь спать.

В доме все было совершенно тихо. Он осторожно заглянул в комнату к Алексу, потом к Жанне — дети спали. Ему вдруг захотелось разбудить их, просто чтобы обнять, сказать, как он их любит, дать понять, что, с тех пор как они родились, все его достижения, каждый заработанный им цент — все это было для них, для того, чтобы защитить их от холода, от голода, от бедности, что они дороги ему бесконечно и он готов воздвигнуть вокруг них стены из денег, за которые никогда не проникнут горести этого мира. Фред вдруг почувствовал, что нуждается в признании близких, он хотел быть любимым, хотел слышать простые слова: «я люблю тебя», «я по тебе скучаю», «я думаю о тебе». Когда дети были маленькими, они ластились к нему, тянули ручонки, прижимались, если он брал их на руки, засыпали у него на плече. Он и не заметил, как все это сгинуло, невидимый сквозняк уносил его сокровище, алмаз за алмазом, изумруд за изумрудом, поцелуй за поцелуем, нежное слово за нежным словом, пока не остался лишь пустой сундук и стало слишком поздно.

Он прошел в спальню, Элен тоже спала. Фред не стал зажигать свет, бесшумно разделся и лег рядом. Он придвинулся к жене, лежавшей к нему спиной, тихонько прижался к ней. Теплое прикосновение к ее коже было приятно. От нее едва уловимо пахло лимоном, этот запах всегда сводил его с ума, и ностальгия по первым годам их любви сжала ему сердце. Тогда все было так просто, и казалось, это навсегда. А потом, со временем, все усложнилось, пыль покрыла страсть и желание, серым пресным слоем осела на их чувствах, эмоции, воспламенившие их в момент встречи, стали невидимы, как древний храм инков, много веков зараставший джунглями, память о котором сохранилась лишь в мутных легендах.

Он прижался к Элен теснее, нижней частью тела, его член ощутил тепло ее ягодиц. Маленький огонек затеплился в нем, и он почувствовал эрекцию.

Ему хотелось секса.

Уже много месяцев этого с ним не случалось.

Он придвинулся еще теснее. Его нос уткнулся в массу белокурых волос, руки скользнули по бедрам Элен. Он поцеловал ее в шею, она вздохнула, он принял это за поощрение, поцеловал еще, пытаясь вложить в этот поцелуй как можно больше чувственности, и ритмично задвигал бедрами, надеясь, что это движение вызовет желание и у Элен. Она вздохнула и в полусне прошептала:

— Отстань.

Как срезанный цветок, его желание увяло.

Затеплившийся огонек погас. Член опал. Фред отстранился от Элен и лег на спину. Ему хотелось побыстрее уснуть, но сон не шел. Он чуть было не встал, чтобы принять ксанакс, но вспомнил о своем решении и остался в кровати.

Он долго лежал с открытыми глазами в почти полной темноте спальни. Рядом с ним тихонько дышала Элен, и он понял, что зол на нее. Что бы он ни делал, она никогда не была на его стороне: не поддержала его перед Идой и Марко, не поддержала перед детьми, не хотела заниматься с ним любовью, когда ему это было нужно, чтобы уснуть.

Мысль взять ее силой мелькнула у него в голове, но он тут же от нее отказался. Это имело бы для будущего их семьи такие ужасные последствия, что он не хотел даже думать о них, да и не был уверен, что достаточно силен физически.

Он закрыл глаза.

Через некоторое время снова послышался шум.

С первого этажа.

Тот же, что и прошлой ночью.

Фред открыл глаза и сел.

Шум стих.

Фред сосредоточился, затаив дыхание, внимательно прислушиваясь к наступившей тишине.

Встал, натянул тренировочные брюки и вышел из спальни.

В коридоре не было больше ни шороха.

Он осторожно спустился вниз, осмотрел гостиную, кухню, столовую.

Все было тихо.

Он выглянул в окно и посмотрел на патио. Дворик был слабо освещен несколькими наружными светильниками на солнечных батареях. При виде двери квартиры Иды и Марко его вдруг как будто осенило. Он вышел, постоял перед их дверью, не зная, постучать ли, поколебавшись, повернул ручку и вошел.

У него немного кружилась голова, он сознавал, что делает что-то запретное, но надо было разобраться с этим ночным шумом. Он думал, что, возможно, есть шанс застать их не спящими, с полными руками украденного.

Внутри было не совсем темно, свет наружных светильников и ночного неба просачивался в окна с незакрытыми ставнями. Западное крыло было погружено в душистый полумрак, запах жавелевой воды он уловил, еще когда приходил в первый раз.

Присеменил Жет. Фред протянул руку, пес понюхал ее и ласково лизнул. Они были хорошо знакомы, а социальных кодов у собак не существует, и псу было невдомек, что Фреду нечего здесь делать в такой час без приглашения. Пес всегда счастлив встретить друга.

«Может быть, они притворяются, будто спят», — подумал Фред. Он сделал шаг-другой внутрь, в направлении спальни.

Дверь была открыта. Здесь тоже свет едва-едва проникал сквозь ставни. Фред различил темную массу спящих тел Иды и Марко. Постоял немного, глядя на них, кто-то один храпел.

Страшная мысль мелькнула у него в голове: а что, если он их убьет, — пойдет в кухню, возьмет нож и зарежет обоих во сне? В следующее мгновение, содрогнувшись от этого порыва, он сказал себе: «Фред, не сходи с ума, ты совсем спятил».

Он вспомнил, как делал уборку, вспомнил, как накричал на Жанну, вспомнил свои мысли о самоубийстве во время прогулки, вспомнил свою фантазию об изнасиловании Элен и наконец вдруг пришедшую в голову мысль об убийстве.

«Со мной неладно!» — с ужасом подумал он.

Марко вдруг сел, словно почувствовав его присутствие.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, уставившись на него.

Фред попятился:

— Ничего… Я… Мне очень жаль! Я услышал шум у себя и…

— Шум у вас? Что за шум? И зачем вы пришли сюда?

Ида тоже села, простыня соскользнула, открыв ее тяжелые груди, похожие на два кожаных бурдюка цвета светлой карамели.

— Что случилось? — спросила она, натягивая на себя простыню.

— Он пришел сюда, потому что якобы услышал у себя шум! Стоял здесь и смотрел на нас!

— Нет… Я вовсе на вас не смотрел! — вскинулся Фред. — Я хотел узнать, нет ли у вас тоже… проблем с шумом.

Марко встал и подошел к Фреду; он говорил спокойно, но голос его дрожал от ярости.

— У нас нет никакого шума. Больше так не делайте! Никогда! Нельзя вламываться к людям среди ночи!

Фред отступал, пятясь к входной двери, Марко шел на него с угрожающим видом. Уже взявшись за дверную ручку, Фред спросил:

— Могу я задать вам один вопрос?

Марко нахмурился.

— Валяйте.

— Как по-вашему, у меня есть авторитет?

— Авторитет? Почему вы хотите это знать?

— Будь у меня авторитет, вы бы продолжали… работать на нас… даже в… в этой ситуации? А мои дети, сколько я им ни говорю делать то-то и то-то, они не делают; мне кажется, это они нарочно, просто чтобы позлить меня.

Пришла Ида. Она надела лазурно-голубой халатик.

— Что это вы тут разговорились в темноте? — спросила она.

Марко зажег свет. Фред заморгал.

— Мой сын сказал, что вы у нас главный, — продолжал он. — Это правда, что теперь вы главный?

Марко потер глаза и зевнул. Он медлил с ответом, устремив на Фреда взгляд психиатра, который должен поставить диагноз сложному пациенту.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил наконец Марко и достал бутылку джина.

— Это «Bombay Sapphire», — сказал Фред. — Больше подходит для коктейлей.

— По мне, и так сойдет.

Марко налил три маленькие рюмки и пригласил его за стол в столовой. Ида села рядом с ним. Они опрокинули рюмки. У спиртного, выпитого среди ночи, был жгучий вкус правды.

— Не обязательно кому-то быть главным. Можно разобраться и без всех этих сложностей, — сказал Марко.

— Но… Если надо решить проблему, а не все согласны?

Марко пожал плечами:

— Что ж, можно и поспорить. Мы с Идой всегда так разбирались.

Ида кивнула.

— Марко обожает спорить, — добавила она.

Фред выпил джин и налил себе еще.

— Я думаю, никто меня не любит, — вздохнул он. — Дети меня презирают, жена… поворачивается ко мне спиной. Хотелось бы набраться мужества, чтобы умереть, но… не получается. Я боюсь сделать себе больно.

Ида накрыла ладонью его руку:

— По-моему, у вас что-то вроде депрессии.

— Вы думаете?

— Я работала в больницах. До медсестры не доросла, но часто им помогала. Я многое повидала и могу распознать депрессию.

— Я начал принимать ксанакс, но мне от него как-то странно.

— Надо быть аккуратнее с дозировкой. Особенно если вы никогда его не принимали. Не превышайте ноль целых семьдесят пять сотых миллиграмма в день. Принимать лучше по полтаблетки.

— Кажется, я немного превысил дозу.

— У вас плохая реакция. Однажды я видела, как старичок напал на медсестру после нескольких дней без анксиолитиков. У него развилась настоящая паранойя.

Фред налил себе еще рюмку джина, выпил. Он понял, что уже пьян.

— Я… Я хочу, чтобы все стало как раньше. Я не знаю, как теперь жить. Мне страшно.

Ида наклонилась к нему и почти материнским жестом обняла.

Фред не противился. Груди Иды, на которых лежала его голова, были уютными, как пуховые подушки. Теплые, душистые, а издалека, из-под плоти, он различал биение ее сердца. Под воздействием этого уюта, этой теплоты, этого запаха из глубин его памяти всплыло давнее-давнее воспоминание.

Ему четыре года, на школьном дворе мальчик постарше закопал его головой в песок. Фреду кажется, что он сейчас умрет, он впервые столкнулся с настоящей злобой. Несмотря на боль и страх, инстинкт подсказал ему, что нельзя плакать перед своим палачом, потому что этого тот и добивался и его это только подзадорит. Фред не плачет, но теперь что-то стонет внутри — это его невинность умирает, поняв, что жизнь жестока и населена лютыми хищниками. Весь день этот внутренний крик не смолкает, царапая горло, но Фред не подает виду, молчит стоически, невозмутимый, как труп. Он сторонится играющих детей, в классе не принимает участия ни в каких занятиях. Просто сидит на месте, мобилизуя все силы своего духа, чтобы удержать рыдания за стальной броней.

Вечером за ним приходит мать. Он еще не знает, что через полгода ее найдут полуголой в ванной комнате, со сломанной при падении челюстью, с разбитым инсультом мозгом. При виде ее по другую сторону ограды у него сжимается горло, но сверхчеловеческим усилием он снова сдерживает себя. Сидя на заднем сиденье машины, он молчит всю обратную дорогу. Рассеянно смотрит в окно на убегающий пейзаж. Ему стыдно, что он не дал отпор, стыдно, что он такой слабак, стыдно, что он недостоин любви своей матери, которая часто называет его маленьким героем. Дома он по-прежнему молчит, и мать наконец спрашивает, что с ним. Он чувствует, что давление слез дошло до максимума. Горло терзает когтями огненный орел. Мать понимает, что с ним неладно, она подходит к нему и обнимает.

Ее мягкая грудь.

Успокаивающее кольцо ее рук.

В нем лопается пружина.

И он плачет, как никогда не плакал.

Чья-то рука потрясла его за плечо. Он открыл один глаз.

Он был в настоящем. У Иды и Марко. Его голова прижималась к груди Иды.

— Вы уснули, — ласково сказала она.

Фред выпрямился. Ему было неловко.

— Я… Мне очень жаль…

— Ничего. Наверно, вам лучше теперь вернуться к себе:

Он встал. Пошатнулся, но удержал равновесие. — Спасибо, — сказал он. — Думаю, теперь все будет хорошо. — И пошел спать.

На следующий день Фред почувствовал себя лучше. Он хотел было выбросить ксанакс, которому приписывал свое «затмение», но не стал. Элен принимала эти таблетки регулярно, в отличие от него она хорошо переносила химию, не стоило лишать ее того, что ей на благо.

Стоя под душем, он принял несколько важных решений, чтобы жизнь на острове текла спокойнее:

1. Он восстановит отношения с детьми. Будет ласковым, любящим, внимательным. Вновь завоюет их доверие. У него было предчувствие, что эта перемена пойдет на пользу его авторитету.

2. Он попросит Марко посвятить его во все необходимые технические подробности обслуживания ветряка, гидроустановки, солнечных панелей. Пусть тот научит его азам профессии электрика, сантехника и всему, что надо уметь, чтобы быть полезным на острове.

3. Он снова займется спортом. Каждое утро пробежка по острову, а потом отжимания в спортзале.

Фред держался своих решений со всей силой воли, на какую был способен, той, что сделала его идеальным сыном, блистательным студентом, главой предприятия всем на зависть. Он бегал. Каждое утро. В первые дни было тяжело. Болели ноги. Он выдыхался через несколько минут, сердце отчаянно колотилось в груди. Но он не сдавался и недели через две отметил прогресс. Через месяц он уже мог обежать весь остров по кругу без малейшего колотья в груди. Неврастения исчезла без следа, растворившись в самодисциплине, а по ночам вернулся сон, крепкий и живительный.

Фред постарался сблизиться с детьми, обращать внимание на их настроение, на их состояние духа, держать руку на пульсе их тревог. Ему казалось, будто он приручает зверушек, вернувшихся к дикому состоянию. Как и с дыханием и сердцем, на это ушло время, но все получилось. Он выгуливал с детьми Жета, придумывал для него игры, учил трюкам, не скупился на ласки и поощрения. Он любил этого пса, комок мускулов и радости, его чистый восторг и безусловную преданность. Вечерами, сидя на диване в гостиной между Жанной и Александром, он смотрел с ними семейные фильмы: «Выходной день Ферриса Бьюлле-ра», «Принцесса поневоле», сериал «Мстители», «Шрек», «Ледниковый период», «Мама, я опоздал на самолет», «Астерикс и Обеликс: Миссия Клеопатра», «Ловушка для родителей», «Моя ужасная няня».

Порой в эти часы, когда он успевал выпить бокал вина и легкий хмель скруглял углы в его мозгу, он забывал, что мира больше нет. На несколько счастливых мгновений ему казалось, что все как прежде, что он богач в мире, созданном для богатых, и что, хоть деньги не защитят его ни от смерти, ни от сердечной муки, ему ничего не страшно.

А потом все вспоминалось: мир, его конец, их невероятное одиночество. Он смотрел на детей, смотрел на жену, смотрел на самого себя, и, как сумерки, его окутывал безмолвный ужас.

В лоне семьи атмосфера стала сносной. Дети мало-помалу начали участвовать в хозяйственных делах, накрывали на стол, убирали со стола, пылесосили, наводили порядок в своих комнатах. Они избавлялись от своих привычек богатеньких деток, расставались со спесью, и Фред гордился ими и собой.

Он каждый день подключался к спутниковой сети, так, для очистки совести, на случай, если, против всяких ожиданий, до них вдруг дойдут вести из большого мира. Но ничего не было. Уже несколько месяцев, как перестали постить последние блогеры. Молчание вокруг было полным.

Однажды опустился туман. На острове это явление было такой редкостью, что дети вышли посмотреть. Фред вышел вслед за ними и понял: то, что они приняли за туман, было на самом деле облаком пепла. Принесенный ветром с континента, пролетев тысячи километров над морем, пепел осел на острове. Фред провел пальцем по столику на террасе, рассмотрел серое пятно на подушечке, в воздухе слегка пахло горелой пластмассой, и он задумался, с каких пожаров этот пепел, из каких охваченных пламенем городов, сколько домов, башен, зданий, машин и тел перемешано в этом порошке. В другой раз его внимание привлекла стая крикливых чаек на краю острова, и они с детьми пошли посмотреть, что там. Это были мертвые овцы, застрявшие в скалах, десятки трупов, раздувшихся от пребывания в соленой воде. Чайки клевали их, вырывая клочья окровавленной шерсти. Должно быть, корабль, на котором их везли, сбился с курса и затонул в открытом море, животные, скорее всего, умерли от голода, еще прежде чем оказались в воде. То-то, наверно, был праздник рыбам. Трупы оставались в скалах много недель, ветер доносил запах тления даже до спален. От него не спасали даже ароматические свечи. В конце концов чайки, крабы, рыбы и волны сделали свое дело, и вскоре остались только повисшие на скалах клочья серой шерсти.

Ида и Марко были идеальными соседями. Фред иногда видел их, возвращаясь с пробежки. Они поставили стол за домом, там, где ровный участок и низкая трава образовали что-то вроде садика. Там они обедали и ужинали, когда был не слишком сильный ветер. Фред улыбался им и махал рукой, они отвечали тем же. Дети часто заходили за Жетом, чтобы взять его на прогулку, всегда веселое настроение пса и его кипучая энергия были им на благо; с собакой они забывали, что их жизнь разбита катастрофой.

В эти месяцы Фред и Элен научились вести дом, они читали кулинарные книги и экспериментировали с рецептами: на сервере нашлись «500 простых и быстрых рецептов», «Кулинария для похудения на каждый день», «Энергия в вашей тарелке», «Праздничные блюда в будни», «Доступные и вкусные рецепты со всего мира». Они пытались, невзирая на обстоятельства, сохранить в своей семье видимость нормы. Элен решила давать уроки детям, по два часа каждое утро в будни. Это было нелегко, Жанна и Александр упирались, выдвигая свои доводы: «После всего, что произошло, математика и грамматика нам ни к чему», «Лучше бы мы учились полезным вещам, например ловить рыбу или чинить электропроводку». Элен пришлось проявить родительскую власть, прибегнуть к угрозам (никакого больше телевизора, никаких видеоигр), к шантажу («В таком случае я тоже умываю руки!»), к обещаниям («Если будете хорошо учиться, я дам вам лишний выходной»). Они вынуждены были уступить.

В электронной библиотеке Элен нашла школьные учебники: для третьего класса коллежа — четырнадцатилетнему Александру и для пятого класса коллежа — двенадцатилетней Жанне. Она заставила их читать книги, указанные в программе: Роальда Даля, Альфонса Доде, Анну Франк, Марселя Паньоля; читать дети не любили, Жанна вообще не понимала, зачем ей истории про людей, которые давно умерли, и про мир, которого больше нет. Не найдя ответа на эти аргументы, Элен закрыла дискуссию, сказав, что «надо читать, потому что надо!». Со временем, нехотя смирившись с обязательными уроками, дети втянулись, наверстали упущенное, даже вошли во вкус уравнений второй степени и основ английского и были окончательно покорены Жаном, сыном Флоретты, в поисках источника, затерянного в холмах Прованса[5].

Однажды апрельским утром (в ту пору календари еще действовали, и Фред считал делом чести знать текущую дату и при необходимости переводить стрелки на часах) Элен пришла с ним поговорить. Была вторая половина дня, Фред сидел в шезлонге на террасе, он не читал, не смотрел кино или сериал на айпаде. Он просто отдыхал, глядя на солнечные блики на волнах; шелест ветра и шум прибоя образовали мягкую подушку, на которую он уложил на время свои тревоги. В такие моменты его мысли, и печальные, и веселые, словно засыпали, оставляя за собой пустоту, и ему в ней было хорошо. На Элен были джинсы, которые она носила постоянно, темные, с высокой талией, и красный свитер с высоким воротником от Agnès В.

— Завтра у Иды день рождения, — сообщила она. Теплый ветерок скользнул над островом, словно ласка.

— Отлично, — пробормотал Фред, не открывая глаз.

— Я подумала, будет мило пригласить их к нам, Иду и Марко. Дети увидят, что такое жизнь в обществе, когда приглашают друзей…

— Да… Разумеется. Так и сделаем, — сказал Фред, — пригласим Иду и Марко.

Приглашение отнесла Жанна. На сложенном вчетверо листке она сама написала фиолетовыми чернилами: «Вы приглашены завтра вечером на УЖИН в честь дня рождения Иды, в 19:00». Вокруг слов «дня рождения» были нарисованы звездочки, а вокруг имени Иды — сердечки. Жанна подсунула листок под дверь западного крыла, позвонила и, смеясь, убежала. Чуть позже другой листок проскользнул под дверь дома, на нем было написано: «Мы придем с удовольствием, большое спасибо!» Подписано: «Ида и Марко». В правом верхнем углу было нарисовано улыбающееся солнышко.

Жанну возбудила до крайности перспектива дня рождения. Назавтра она потребовала украсить гостиную. Она вырезала из картонного ящика буквы С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, раскрасила их в разные цвета, склеила гирляндой и повесила над дверью на террасу. Подарок она тоже взяла на себя: все утро бродила по острову и, вернувшись с букетом полевых цветов, поставила его в вазу, дно которой выстлала самыми красивыми ракушками, какие только смогла найти.

Фред, со своей стороны, тоже принял событие близко к сердцу. В честь именинницы он решил приготовить ужин с чилийским акцентом. В книге «Путешествие гурмана по Южной Америке» он нашел рецепты чупе де марискос (морепродуктов в горшочке) и пебре, острого салата из помидоров.

Элен сделала уборку и накрыла стол, в чулане с инструментами она нашла свечи в форме новогодних елочек, это было не по сезону, зато празднично. Гостиная и столовая сияли, как шоурум роскошного бутика, излучая небывалую атмосферу праздника и радости. Даже обычно молчаливый Александр насвистывал музыку из плейлиста «70s party».

Ида и Марко пришли минута в минуту. Марко облачился во фланелевый костюм кремового цвета, в котором выглядел мирным наркоторговцем на покое, а Ида надела просторное платье в больших красных цветах.

Все выразили восхищение, сделали комплименты нарядам друг друга. Подражая повадкам английских лакеев, Жанна и Александр поднесли гостям блюда, на которых расположили то, что Элен называла «канапе». Это были маленькие печеньица, намазанные консервированным фуа-гра. Фред открыл бутылку шампанского Louis Roederer brut Cristal rosé 2008 года, извлеченную из погреба, — их там было двенадцать.

— Это исключительный год, год века! Сырая и не слишком морозная зима, дождливая весна и очень прохладное лето! — заливался Фред.

Все благоговейно выпили. Восхитились вкусом (Фред употребил определения «блестящий», «минеральный», «ложный»). Некоторое время разговор шел о сравнительных достоинствах французских и чилийских вин, и все согласились, что хоть они и разные, но те и другие хороши на свой лад. Когда начало смеркаться и закат окрасил гостиную в ярко-оранжевые тона, Фред предложил пройти к столу.

После того как все расселись (строго по порядку: мужчина — женщина), Жанна преподнесла Иде букет полевых цветов. Ида была тронута до глубины души. Голос ее дрогнул, когда она благодарила девочку. Гааза наполнились слезами, и она утерла их уголком салфетки, чтобы не потек макияж. Ида извинилась:

— Эти цветы… Они напомнили мне об Антонии. Я… Я не знаю почему.

Жанна крепко обняла ее.

— Не извиняйся, — сказала ей Элен, — это я должна извиниться. За то, что я сказала тебе, когда ты пришла поговорить о своей дочери, за то, как я с тобой себя вела. Мне очень жаль.

Ида помахала рукой:

— Нет… Нет… Ничего… Мы все немного… От этой ситуации мы не в себе.

Фред подал закуски: эмпанадас с соусом пебре.

— Очень вкусно, — одобрил Марко, — почти также вкусно, как у моей жены.

И все от души рассмеялись. Атмосфера была теплая, Фред видел, как лица детей сияют счастьем, которое он считал канувшим навсегда.

В порыве щедрости он спустился в погреб и вернулся с еще одной бутылкой Roederer 2008 года Он открыл ее со словами:

— Один раз живем!

Выпили за здоровье Иды, за здоровье Марко, за здоровье Элен и Фреда, за здоровье Жанны и Александра. Выпили, не чокаясь, за всех, кого потеряли, начиная с Антонии, а затем последовал длинный перечень родных, друзей, коллег, знакомых и звезд, сгинувших в катастрофе: Том Круз, Джей-Зи, Дуэйн Джонсон, Тейлор Свифт, Стромае, Селин Дион, Франсис Кабрель.

— И английская королева тоже! — вставила Элен, она была почти пьяна.

— Но она к тому времени уже умерла! — возразила Жанна.

И все рассмеялись еще пуще.

Марко подлил себе шампанского, выпил глоток, откашлялся и сказал:

Так насчет джакузи… Он не договорил и посмотрел на Иду, словно спрашивая у нее совета.

— Сейчас не время. Поговорим об этом завтра, — остановила она его.

— Что же? — спросил Фред.

— Вы им еще пользуетесь, — сказал Марко.

Легкий хмель, накрывший Фреда, как рукой сняло. Ощущение было такое, будто среди ночи с него сорвали одеяло.

Он сжал под столом кулаки, понимая, что вечер испорчен, что душевная атмосфера разбита, как хрустальный бокал, брошенный в мраморную плиту.

— Да, — сказал он, — дети им пользуются, когда возвращаются с прогулки. Жанна или Александр иногда принимают джакузи, чтобы расслабиться.

— Мы же договорились, — напомнил Марко. — Я сказал, что, когда у вас работает джакузи, у нас отключается электричество. Когда они принимают джакузи вечером, мы сидим в темноте и не можем готовить. И с утра то же самое.

Фред кивнул — он пытался, но не мог подавить гнев. Чтобы спасти вечер, он изобразил покладистость.

— Так и есть, — сказал он. И добавил, обращаясь к детям: — Вы слышали? С джакузи покончено!

Позже, когда гости ушли, со стола было убрано и в кухне наведен порядок, Фред поднялся в спальню. Он разделся и подошел к окну. Ночь казалась ему отсутствием всего, мир поглотила тьма. Окно было прямоугольником абсолютной черноты, нарисованным прямо на стене, зияющим провалом, за которым, казалось, не было ничего. Это небытие одновременно пугало и завораживало. Оно манило его, как обещание лучшей жизни, где нет страданий, которые испытывает живое существо, ежедневно натыкаясь на острые углы материальной действительности. Ида и Марко ушли, немного пьяные и развеселившиеся, радуясь этому дню рождения, этому короткому моменту счастья, какого никто из них давно не переживал. Это пошло на благо всем, особенно детям.

Фред обернулся к кровати, на которой Элен спала, казалось, безмятежным сном. Он позавидовал ее спокойствию, ему хотелось бы разделить его с ней. Он подошел и тихонько погладил ее по плечу.

— Я их убью, — вырвалось у него.

Элен застонала и чуть пошевелилась, лежа к нему спиной. Волосы прилипли к ее шее, и Фреду вспомнились водоросли на мокрой скале. Он взял пряди большим и указательным пальцами и заправил их жене за ухо.

— Я их убью, — повторил он, — я убью их сегодня ночью, я знаю, что это ужасно, мне совсем не хочется этого делать, но у меня нет выбора. Мне это пришло в голову, когда я ходил к ним ночью. Но я отогнал эту мысль, это было слишком ужасно.

Дыхание Элен было все таким же ровным, мерным и глубоким, как прибой у берегов острова.

— Сегодня джакузи, но джакузи — это мелочь… А завтра чего они захотят? Мы не знаем. До чего они дойдут в своих требованиях? Мы тоже не знаем. А если они захотят поселиться здесь, захотят отнять у нас дом? Представь себе, что Марко вздумает… что-то сделать с Жанной… Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Может произойти столько всего такого, чего мы еще и вообразить не можем. Да они и сами не могут вообразить. Неважно, что вероятность этого мала, она не равна нулю. Это принцип предосторожности. Если бы правительства придерживались этого принципа, ничего бы не случилось и мир бы еще существовал. Это урок. Если однажды Ида и Марко захотят причинить нам зло, ничто не защитит нас от них. Я давно это понял, но не хотел себе в этом признаться. Я думаю, что шум, который я слышал ночью, и был этим пониманием, стучавшимся в дверь моего разума, ужасным пониманием, которое хотело до меня достучаться и которое я отказывался слышать.

Элен не издавала больше ни звука, и неподвижность ее была почти полной, только грудь едва заметно вздымалась от дыхания. Фреда подхватила волна любви, он наклонился над ней и запечатлел на ее плече поцелуй.

Он вышел из комнаты, спустился в чулан, где хранились инструменты, и взял молоток. Этот молоток он приметил еще несколько дней назад, его поразил агрессивный, почти воинственный вид, который придавал инструменту раздвоенный коготь для извлечения гвоздей: молоток был марки Stanley и весил не меньше полкило, ручка и головка были литые, из темной стали, а по ручке, обтянутой желтым с черным каучуком, шла надпись «Xtreme AntiVibe Rip Claw Hammer». Молоток понравился ему и на ощупь: плотный, тяжелый, но на диво удобный в обращении.

По пути к западному крылу, крепко сжимая в правой руке ручку молотка, он задумался, каким еще способом можно убить Иду и Марко. Ему было бы некомфортно с ножом, он знал, что один или даже несколько ударов ножа не обездвижат противника, надо, чтобы вытекла кровь, на это может уйти время, что даст Марко возможность защищаться и одолеть Фреда. Он мог бы поджечь западное крыло, проскользнуть потихоньку в по-прежнему открытую дверь, вылить несколько литров бензина и бросить спичку. Но и тогда у Марко и Иды будет шанс убежать; и потом, огонь может стать неуправляемым, и пожар распространится на дом Фреда. Отравить их — тоже не выход. Это требовало знаний, которыми он не обладал, а ему хотелось по возможности ничего не оставлять на волю случая.

Молоток тоже не был идеальным решением, но Фред думал, что, если нанести сильный удар по голове Марко во сне, тот умрет быстро и, он надеялся, безболезненно. Ида, наверно, проснется, но она вряд ли очень сильна, он убьет ее потом таким же образом.

Подойдя к двери западного крыла, Фред остановился. Он знал, что может еще передумать, вернуться, убрать молоток на место и лечь в постель рядом с Элен. Большинство нормальных людей так бы и сделали. Но обстоятельства были далеки от нормальных. Они толкали его на поступки, за которые мир объявил бы его монстром.

Увы, мира больше не существовало.

И никто его не осудит.

Разве только его жена и дети, но он знал, во всяком случае, надеялся, что со временем они поймут: он сделал то, что должен был сделать.

Ради их блага.

Ради их безопасности.

Он толкнул дверь, как несколько недель назад, и вслушался в свои эмоции: сердце билось чуть чаще обычного, но и только. Он был совершенно спокоен. Он даже немного гордился тем, что так спокоен, ему нравилось чувствовать себя мужчиной, обладающим хладнокровием. Жет спрыгнул с диванчика, на котором спал, и подбежал к нему, виляя хвостом. Наверно, решил, что пришли взять его на прогулку. Видя, что выгуливать его не собираются, он вернулся на подушки и снова уснул.

Фред шагнул к спальне и на цыпочках проскользнул в нее.

«Не медлить, не медлить», — мысленно повторял он, вспоминая, как Марко проснулся в первый раз, когда он вошел в спальню.

Он приблизился к кровати.

Ида и Марко спали, их лица были хорошо видны в полутьме.

«Не медлить!»

Он поднял руку, Stanley Xtreme AntiVibe Rip Claw Hammer молнией блеснул в лунном луче и обрушился на правый висок Марко.

Раздался хруст, как будто раскололи орех. Обтянутая каучуком ручка и эргономичная форма инструмента идеально распределили силу удара на уровень стальной головки.

Но это не убило Марко.

Наоборот, он привстал в постели, словно пораженный молнией.

Фред этого не ожидал, он был уверен, что удар молотка с размаху в висок убьет человека наверняка.

Или же человек, получивший удар, очень крепок.

Или же человек, его нанесший, не очень силен.

Или то и другое вместе.

Фред снова обрушил молоток на Марко, но в спешке удар оказался недостаточно точным и пришелся в плечо.

Все дальнейшее произошло в очень короткий отрезок времени, вероятно меньше трех секунд:

— Марко вскочил с кровати с быстротой и ловкостью, неожиданными для человека его возраста и его габаритов. Он был голый, Фред успел заметить маленький член, темный и поросший волосами, похожий на вылезшего из норы крота.

— Ида проснулась и в ужасе рефлекторно скорчилась у стены, крича что-то непонятное по-испански.

— Марко схватил Фреда за горло железной хваткой чилийского рыбака, всю жизнь тянувшего сети, и притиснул его к стене.

— Движимый рефлексом, Фред еще раз ударил Марко, совершенно наобум. Удар пришелся по ребрам и, очевидно, оказался болезненным, и Марко выпустил его. Тоже крича. От ярости и боли.

— Из гостиной донесся испуганный лай Жета.

— Ида в одних бледно-розовых трусах выбежала из комнаты. Фред услышал разносившийся по патио вопль: «Socorro! Socorro! Socorro!»

Марко упал на колени. Его правый висок был вдавлен, кровь заливала глаза. Фред снова поднял молоток и изо всех сил обрушил его на макушку Марко. Головка частично вошла в череп, пробив кость, как ложечка в скорлупу яйца в мешочек. Марко рухнул и остался лежать, безмолвный и неподвижный.

«Вот, готово дело! Я это сделал!» — подумал Фред, одновременно удивленный и испуганный. Он знал, что только что перенесся в другое измерение. То, в котором он был убийцей.

Он вышел из спальни.

Пересекая патио, Фред увидел, что в окнах дома зажегся свет. Крики Иды и лай Жета, конечно, всех разбудили. Дверь была распахнута настежь, Ида наверняка прибежала за помощью.

Крепко держа в правой руке окровавленный молоток, он вошел в дом.

Александр и Жанна стояли у подножия лестницы. Их еще припухшие со сна глаза были устремлены на Иду, которая, стоя посреди гостиной, выкрикивала непонятные слова.

При виде Фреда она завопила еще громче, повернулась к буфету, схватила статуэтку, фигурку чайки из лавы, и запустила в него.

— VETE A LA MIERDA!!!

Чайка пролетела совсем рядом с Фредом и угодила в застекленную этажерку, в которой выстроились в ряд бокалы и тарелки, они посыпались на пол и разбились с пронзительным апокалиптическим звоном.

— МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ! ПРОТИВ ТЕБЯ Я НИЧЕГО НЕ ИМЕЮ! — завопил Фред.

Тут вошла Элен.

— ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ??? — закричала она.

Ида схватила еще одну статуэтку из лавы, абстрактную скульптуру, в которой причудливо переплелись сфера и куб, и занесла ее над головой, готовая запустить во Фреда.

— ОН УДАРИЛ МАРКО!!! ОН СПЯТИЛ!!!

Фред попытался говорить как можно рассудительнее:

— Мне очень жаль. С учетом обстоятельств у меня не было выбора! На моем месте ты бы сделала то же самое.

Краем зрения он увидел, как Александр тащит Жанну наверх, видно желая защитить ее от жуткой сцены, разыгравшейся в гостиной. Фред шагнул к Иде. Она метнула статуэтку и попала ему в бедро.

Он согнулся пополам.

И выронил молоток.

Эта каменная штука оказалась тяжелой, как наковальня, было очень больно!

В следующее мгновение Ида подмяла его под себя. Она была тяжелее и сильнее, чем он мог подумать. Он упал навзничь. Она сидела верхом у него на груди и била его по лицу кулаками, крепкими, как стальные шары.

— ТЫ СПЯТИЛ! СПЯТИЛ! СПЯТИЛ! — вопила она.

Руки Иды сомкнулись на его горле. За годы ручного труда она нажила силу, против которой Фред ничего не мог поделать. Задыхаясь, он пожалел, что не занимался какими-нибудь боевыми искусствами, тогда, может быть, нашел бы выход из положения.

Но он занимался только гольфом, теннисом и лыжами, а эти виды спорта ничем не могли помочь ему сейчас.

Ему уже не хватало кислорода, и, словно падающий занавес после спектакля, темная пелена застилала глаза.

А потом вдруг хватка разжалась.

Фред задышал.

И вместе с дыханием вернулось зрение.

Подле него лежало недвижимое тело Иды. Из разбитого лба текла гранатовая кровь.

А рядом стояла Элен.

В руке она сжимала Stanley Xtreme AntiVibe Rip Claw Hammer, которым только что убила Иду.

Часть третья (Сегодня)

Жанна

В первые дни после того, как были стерты жесткие диски, Жанна изучала записи в тетради с полем подсолнухов.

«КАК УПРАВЛЯТЬ ЯХТОЙ»

Там мало что нашлось — ей едва исполнилось двенадцать, когда она сделала эти записи. Ее детский ум сохранил лишь несколько базовых указаний: поднять якорь, запустить двигатель, поднять грот и фок. Сегодня она понимала, что этого маловато, чтобы пересечь океан в одиночку, но терять ей было нечего, лучше умереть от жажды в открытом море, чем от скуки на злополучном острове.

В коридоре первого этажа висела в рамке большая карта мира. Страны на ней были обозначены разными цветами, горы — оптической иллюзией, вода — синим, полюса — белым, а леса — зеленым. Все выглядело спокойным, незыблемым. Если приблизить к карте ухо, как она делала, когда была еще маленькой, ничего не было слышно. Ни моторов, ни смеха, ни плача. Это был мир, где ничего не происходило. Расположение острова было отмечено на карте красной точкой. Жанна долго смотрела на нее, представляя себе, каким курсом может следовать яхта. Не имея понятия, как держать курс, она должна была учесть разные направления, в которых будут нести ее течения и ветра — как много трудно просчитываемых вероятностей. Ближе всего были берега Северной Африки, но она надеялась, что не окажется там. В Африке она была только раз, на сафари с родителями, когда ей было восемь, но подозревала, что атмосфера, царящая на берегах Марокко или Мавритании, сильно отличается от той, что она видела в роскошных танзанийских бунгало. Так что это было не очень надежно. Особенно для одинокой девушки. Ее могли взять в плен, изнасиловать, растерзать ненавидящие Запад исламисты, о которых говорили родители до катастрофы. Еще ее могло вынести в Европу, к берегам Португалии. Она понятия не имела о Португалии, но интуиция подсказывала, что это наверняка лучше, чем Африка. Наконец, она могла, дрейфуя, пересечь Северную Атлантику к берегам Америки. Долго, конечно, но она предпочла бы этот вариант. Сойти на берег недалеко от Нью-Йорка, чтобы ее подобрали местные власти, давать интервью прессе, заинтересованной ее историей, стать популярной и… познакомиться с мальчиками.

Разумеется, о своем плане она не могла рассказать никому. Ни родителям, ни брату. Ей бы помешали, возможно, даже заперли бы в комнате, «чтобы защитить от нее самой».

Придурки.

Кретины.

Поэтому ей надо было устроить свое отплытие в глубочайшей тайне. Жанна решила сделать запасы воды и пищи на два месяца (она плохо себе представляла, что можно дрейфовать дольше; за два месяца, говорила она себе, куда-нибудь да вынесет). На два месяца требовалось, по ее подсчетам:

— шестьдесят литров воды (из расчета литр вдень);

— сто двадцать банок консервов (кассуле, равиоли, макароны с мясом). Она не была уверена, что сумеет воспользоваться имеющейся на яхте горелкой, поэтому готовых блюд брать не хотела. Во время плавания она будет есть холодное;

— мелочи, чтобы погрызть для поднятия настроения (сухое печенье, шоколад…).

Также надо было заготовить теплую и непромокаемую одежду (неизвестно, с какой погодой придется столкнуться), но она хотела взять с собой и что-нибудь красивенькое и сексуальное для интервью, которые будет давать по прибытии (в Нью-Йорк, тьфу-тьфу-тьфу).

По последнему пункту, однако, у нее не было никаких сомнений. Ее история, ее приключение, ее эпопея облетит весь мир. Она будет знаменита!

Она хотела отчалить как можно скорее, с исчезновением фильмов и особенно «Городского колледжа Сакраменто» скука приобрела масштаб космический, абсолютный, ужасающий. Скука стала коварным чудовищем, способным расплющить ее одним ударом ноги, раздавить в своих гигантских кулачищах. Жанна чувствовала, что если будет медлить, то окончательно сойдет с ума. И она принялась за работу: надо было незаметно перенести на песчаный пляж, где был пришвартован «Зодиак», шестьдесят литров воды и запасы пищи.

Когда все будет готово, она загрузит лодку, доплывет на ней до яхты, стоявшей на якоре в сотне метров, и наконец поднимется на борт.

Чтобы никто не заметил, она решила носить запасы на пляж понемногу: несколько бутылок и несколько банок за одну ходку. Роясь в кладовых, Жанна нашла водонепроницаемые спортивные сумки и однажды утром спрятала их на пляже за скалой. После обеда положила две бутылки воды и несколько банок консервов в рюкзачок и, отправившись в обычную экспедицию к каменным ступенькам, откуда она ныряла в холодную воду, сделала крюк, чтобы начать наполнять сумки. Такими темпами ей понадобится три дня, чтобы все подготовить. Она сгорала от нетерпения, но осторожничала.

Позже, голая в ледяной воде Атлантики, покачиваясь на волнах, плохо соображая от переохлаждения, она представила себе, как в кино, свое прибытие в Нью-Йорк.

Ее встретят как героиню, поселят в президентских апартаментах самого роскошного отеля (она будет завтракать на террасе с видом на Центральный парк), журналисты самых популярных телевизионных шоу будут драться за эксклюзив на ее невероятную историю. За ней станут ухаживать наперебой, она наймет агента, который будет держать на расстоянии натиск прессы, чтобы, как он выразится, оградить ее.

Ах, как ей нравился фильм, который показывало ее воображение! Она наслаждалась каждым кадром, как божественными сладостями.

В конце концов она примет приглашение Джимми Киммела в его передачу на канале АВС (три миллиона зрителей ежедневно, у страницы на «Ютьюбе» четыре миллиона подписчиков). Это будет передача, посвященная вдохновляющим женским образам. В прямом эфире, сидя в студии между Марго Робби и Мишель Обамой, она расскажет свою историю:

— Пять с половиной лет назад мои родители решили, что наступил конец света или что-то в этом роде (смех в зале). И тогда они бежали на остров, затерянный посреди океана. Скука там была ужасная. Вы себе не представляете! Я-то знала, что этого не может быть, что никакого конца света не было, ну вот, и когда я подросла, я отчалила на этой яхте, одна. Никто, абсолютно никто не мог мне помешать (аплодисменты).

Джимми Киммел задаст вопрос:

— Говорят, вас обхаживает Леонардо Ди Каприо, он будто бы хочет снять фильм по вашей истории.

Жанна загадочно улыбнется:

— Я не знаю, откуда вы взяли эту информацию.

Джимми Киммел приставит мизинец к уху:

— Ходят слухи…

Жанна от души рассмеется:

— Послушайте, я не могу вам ответить… Все, что могу сказать, Лео — истинный джентльмен… (смех в зале, аплодисменты).

А на следующей неделе, к величайшей радости фанатов, Жанна сыграет саму себя в первой серии нового сезона сериала «Городской колледж Сакраменто». Весь сезон будет сосредоточен на ее героине и расскажет, как, благодаря вниманию Джейсона, Кайла и Шона, она сумеет излечиться от травмы, полученной за годы пребывания на острове, и стать самой популярной девочкой в колледже.

Когда она вышла из воды, уже вечерело. Серые с металлическим отливом тучи собирались над островом. Они походили на стаю крыс, строящих козни. На обратном пути Жанну стала бить дрожь. Она не знала, был ли виноват холод, который пробрал ее до костей, или омерзение от перспективы провести еще один вечер в этом злосчастном доме.

— Всего три дня! — вслух сказала она самой себе.

И это ее приободрило.

Когда она добралась до дома, начался дождь. Такой мелкий дождик, что он и не шел даже, а окутывал остров влажным покровом.

В гостиной она увидела отца, он ничего не делал. Потеря всех данных с жестких дисков повергла его в оторопь пострадавшего в аварии, в посттравматическое состояние, лишившее его взгляд малейшего блеска. Он молчал, ходил как привидение, с виду равнодушный ко всему, что могло теперь произойти. Он, все эти годы так заботившийся о своей внешности, не брился, не менял белье, умывался на автомате. Он никуда не выходил, лицо его приобрело бледность сухого камня. Глаза были глазами брошенного пса, потерявшего всякую надежду.

Жанна его ненавидела, как никогда.

Она представила себе его лицо, когда, через несколько месяцев, на остров прилетит спасательный вертолет и отец узнает, что в мире все хорошо, лучше, чем когда-либо, что его дочери удалось благополучно совершить полное опасностей одиночное плавание, что она стала знаменитостью, а его все считают полным придурком — нечего было таиться, хорониться, прятаться в щель, как последний трус.

Она приняла душ (едва теплый из-за дурацкого неисправного клапана) и, сидя по-турецки на кровати с планшетом на коленях, запустила «Рокки», единственный оставшийся у них фильм.

Ей не понравилось: старье, действие происходит в каком-то нищем городе, где всегда холодно. И все люди там бедные и довольно страшные. Рокки, боксер (страшный) влюблен в продавщицу из зоомагазина Адриану (страшную), сестру мясника Поли (страшного). Однажды чемпион мира по боксу Аполло (страшный, но фигуристый) предлагает ему бой. Рокки тренируется с Микки (очень старым и очень страшным) и в конце проигрывает бой, но ему как будто плевать. В какой-то момент Жанна думала, что Рокки и Адриана трахнутся, но на самом деле они только целовались в убогой квартирке Рокки, между входной дверью и холодильником.

Единственным, что ей понравилось, была музыка. Красивая мелодия, правда немного напыщенная, сопровождала сцены тренировок Рокки. По мере того как улучшается его физическая форма, музыка становится все громче и зажигательнее. Это было классно. Жанне почти захотелось тоже выйти на пробежку, но она быстро отказалась от этой мысли.

И еще ей очень понравился финальный бой. Когда Рокки бьют по морде и он падает, но встает, опять падает и опять встает, как будто готов принять смерть за этот матч.

Жанна почувствовала себя этим боксером на ринге.

Никто и ничто не помешает ей покинуть остров.

Для этого пришлось бы ее убить.

Александр

Ему нечего было больше слушать.

Нечего.

Все концерты, все аплодисменты, все крики, все восторги и упоения, все зажигательные соло, все импровизации, все призывы смолкли.

Смолкли навсегда.

И от этой окончательности молчание казалось особенно невыносимым.

Но у Александра не было выбора. Пока он жив, ему придется жить с этим, с этой нестерпимой тишиной, как с ампутированной ногой, которую будут мучить фантомные боли до смерти.

Александр все же вернулся на маленький галечный пляж, нагрузив рюкзак бутылками спиртного и набив карманы черными ягодами, в наушниках от айпада.

Это было лучше, чем ничего. Звукоизоляция работала, и он мог отгородиться от мира.

Хоть немного.

Недостаточно.

Но хоть немного.

На пляже он плакал, пил, жевал черные ягоды и ждал опьянения как обезболивающего. Он открыл банку рататуя по-провансальски и, поедая смесь мягких безвкусных овощей, сказал себе:

— Я как тигр в клетке в зоопарке, мне нечего больше делать, кроме как ходить взад-вперед вдоль решетки моей тюрьмы. Я был рожден, чтобы привести в равновесие азиатские экосистемы. А здесь я никому не нужен. Бесполезный организм, функционирующий впустую.

Потом пошел дождь, и он укрылся в палатке. А после наступил вечер, и меркнущий свет стер краски острова. Вокруг парил черно-белый мир.

Зажмурившись, Александр пытался вспомнить лицо Хлои. Оно еще стояло перед глазами, но все менее отчетливо. Мысленная картинка походила на акварель, которую выставили под дождь. Контуры были расплывчаты, цвета размыты, общий образ мутился от других лиц из других воспоминаний, которые накладывались на лицо Хлои.

Александр знал, что ничего не может с этим поделать.

Он давно понял: сколько ни прилагай усилий, память живет своей собственной жизнью, она независима и очень опытна в безмолвных изменах и идеальной лжи. Он столько всего забыл из своего прошлого: целые края испарились из памяти, а из школьных лет помнился один только класс. Александр понятия не имел, как выглядели коридоры и даже буфет. Дом он тоже не помнил, только свою комнату (но на что были похожи ванная, гостиная? Он не знал). Хронология событий детства больше не поддавалась никакой логике, она была полна дыр и пробелов до такой степени, что сегодня фильм его жизни представлялся беспорядочным монтажом кадров, собранных на руинах после пожара.

Назавтра на рассвете дождь все еще шел. От сырости упала температура. Александр мерз, даже закутавшись в спальный мешок и натянув на голову капюшон толстовки.

Он достал из рюкзака планшет, в который уже загрузил фильм «Рокки». Смотрел рассеянно, снова пил, ему хотелось постоянно оставаться более или менее пьяным. История влюбленного боксера его не особо заинтересовала. Зато в конце ему понравились кадры толпы, сгрудившейся вокруг ринга, слабенькая эмоция образовалась в нем, ощущение легкости, которое совсем ненадолго, совсем чуть-чуть оторвало его от некомфортной земли этого галечного пляжа. Когда фильм кончился, слабенькая эмоция испарилась, рассеялась в атмосфере облачком пара, и Александра вновь накрыла неврастения.

Потом, ближе к вечеру, спиртное его доконало, и он уснул, а проснувшись с ужасной головной болью, услышал фразу из фильма, которая прокручивалась в его мозгу. Рокки говорил про предстоящий бой: «Если я продержусь пятнадцать раундов, то буду знать, что я не просто последний подонок из подворотни».

Подонок из подворотни.

Подонок из подворотни.

Подонок из подворотни.

В какой-то мере им он и стал, он, Александр, — подонком из подворотни. Человеком, который ничего в жизни не делает, находя себе оправдания и жалея себя. Он — один из последних живых людей, и чем он занят? Пьет на берегу моря и целыми днями хнычет.

Какое-то движение на тропе над пляжем привлекло его взгляд. Там шла Жанна с рюкзаком за спиной. Его это заинтриговало. Она редко выходила из дома, целыми днями сидела в своей комнате или в подвале, смотрела совершенно дебильные фильмы и сериалы. Что же она делает теперь, когда ничего больше нет? Обычно ему было плевать на занятия сестры (и отца, и матери тоже), но сейчас стало интересно. Каким образом такой извращенный ум, как у Жанны, отреагировал на новую конфигурацию бытия?

Он встал и побежал за ней. Увидев брата, она нахмурилась.

— Что ты делаешь?

— Ничего.

— Что у тебя в рюкзаке?

— Ничего.

— Почему ты мне не говоришь?

— Это моя личная жизнь.

Александр секунду помедлил и спросил:

— Что мы теперь будем делать?

— Надо, чтобы все могли делать, что хотят. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Тропа раздваивалась. Внизу синели тихие воды западного побережья острова. В сотне метров чуть покачивалась яхта.

— Отстань! — прикрикнула на Александра Жанна.

И тут он понял, что хочет сделать его сестра.

— Это безумие! — сказал он.

Жанна посмотрела ему прямо в глаза:

— Да? Ну и что? Откуда тебе знать, что хорошо для меня? Ты же не думаешь, что я неспособна решить, чего хочу?

— Ничего больше нет… Нигде.

Жанна пожала плечами:

— Здесь тоже ничего нет. По мне, лучше «ничего», которого я не знаю, чем «ничего», которое я знаю наизусть. А теперь отстань!

Александр не нашелся что ответить. Какое он имеет право мешать сестре делать, что она хочет? Она, по крайней мере, приняла решение. Безумное, но все же решение. В каком-то смысле она куца мужественнее его, влачащего свою хандру, как грязное белье.

Не раздумывая, он обнял сестру:

— Я люблю тебя, знай.

Она напряглась:

— Что ты делаешь? Черт, отвали от меня!

Он отпустил Жанну и долго смотрел ей вслед. Она свернула на тропу, спускавшуюся к пляжу, и через несколько метров исчезла за гребнем горы.

Его захлестнуло чувство неотложности, властная сила поднималась откуда-то из глубины живота. «Человек должен что-то делать». Ему показалось, будто сквозь туман временного континуума, где нет ни прошлого, ни будущего, только постоянно меняющееся настоящее, миллиарды глаз сгинувшего человечества смотрят на него и ждут, чтобы он начал действовать.

Последний жест последнего Homo sapiens, по которому будут судить их всех.

Он должен был отчитаться.

Ему нельзя было стать или остаться подонком из подворотни.

Вернувшись домой, он побежал в свою комнату, порылся в вещах и нашел карандаш и толстую тетрадь для записей, уцелевшие с той поры, когда мать с какого-то перепугу вздумала стать их учительницей.

Он сел за письменный стол. Много лет он за него не садился. Открыл тетрадь на первой странице. Чистый лист, на котором можно столько всего написать.

Пальцы отвыкли держать карандаш, он взял его неуклюже. Но это не имело значения. Он вывел «Последний роман». Это будет название.

Потом он вывел: «Глава первая».

И начал писать.

И впервые за несколько лет он почувствовал себя счастливым.

Элен

Через двадцать четыре часа после того, как были стерты жесткие диски, Элен решила, что ей нечего больше делать.

Нечего.

Даже с самой собой.

Она решила пойти тем же путем, что и жесткие диски: она сотрет себя, изничтожит все содержимое своего рассудка, погасит все, что может походить на мысль, эмоцию, чувство. Выскоблит все, что хранилось в серых складках ее извилин.

Она выпила.

Приняла ксанакс, приняла прозах, золофт, серо ирам, сероплекс, зффексор. Все, что в аптечке было похоже на антидепрессанты или анксиол итики, все, что было способно разладить работу мозга, пошло вход.

Потом она еще пожевала пластырь с фентанилом.

Это было чудесно.

Она снова встретила ангела. Он обнял ее пуши стыми крыльями. Укачал. Поцеловал. Он спел ей Night in White Satin» голосом Джорджа Майкла. А потом взял ее, бережно и яростно, и его божественные тестикулы были полны любви. Горячее дыхание обжигало ее шею, руки восхищали ее груди, язык пробуждал ее лоно.

А его член был членом Евангелоса.

Какой чудесный любовник.

Иногда в дни забвения она спускалась на кухню, чтобы что-нибудь съесть. Вся эта любовь будила в ней голод. Ей было настолько плевать на все, что она не давала себе труда даже накинуть халат.

— Ты в порядке? — спросил ее Фред.

— Да. Я в полном порядке!

— Ты не хочешь одеться?

— Зачем?

— А если… если тебя увидят дети?

— Ну и что?

Она поднималась к себе в комнату, смеясь над его словами, над своей участью последней матери семейства в мире, над своими утраченными мечтами, сгинувшими надеждами, погасшими желаниями, над счастьем, которое приносил ей химический ангел из аптечки, над полным и окончательным исчезновением всех на свете историй и вместе с ними — испарением смысла вещей и самого понятия времени.

Нет больше романов, нет фантазий, нет вымысла, нет героев и героинь. Мир утратил всякое значение, дни и ночи веки вечные будут похожи друг на друга.

Как же теперь хорошо на все наплевать.

Она лежала в своей комнате, голая на кровати. Ей не было холодно. Ее тело ничего не весило. Казалось, оно состояло из тумана, принявшего человеческую форму.

Который теперь час? Этот вопрос мелькнул в ее голове, но тут же канул, потому что ей было плевать. Элен встала и взяла из аптечки первую попавшуюся таблетку. Как она называется? Не важно. Она проглотила ее, потом проглотила еще одну.

И снова легла.

Фред

Фред никогда не сомневался в силе технологий. Технологии позволили мелким млекопитающим, слабеньким и уязвимым, стать самыми грозными хищниками животного царства. Технологии позволили людям, с их столь тонкой кожей, с их столь хрупким костяком, с их столь чувствительным метаболизмом, уберечь себя — если у них есть деньги — от жары и холода, от превратностей природы, от засухи, от голода, от торнадо, извержений вулканов, землетрясений. Деньги дают доступ к ресурсам и к тому лучшему, что сделано в плане изоляции, безопасности, противосейсмической, противоура-ганной, противотайфунной, противоядерной и противопожарной защиты.

Сегодня Фред понимал, что ошибался. Полное уничтожение всех данных, хранившихся на жестких дисках, было неопровержимым доказательством его наивности. Черные экраны пустых компьютеров и планшетов казались насмешливыми лицами силы природы, против которой человек бессилен.

Каким бы колоссальным ни было его богатство, окружение, среда, Вселенная всегда найдут способ свести к нулю все, что он построил.

Деньги были иллюзией, он верил в них, как верят в божество, способное изменить действительность, в магическую силу, делающую тех, у кого их достаточно, высшими существами, святыми и неуязвимыми.

Как он мог быть до такой степени идиотом? Как могли ему так застить глаза размеры его банковских счетов и все его дома, машины, яхты, виллы и ВИП-салоны? Нет никакого достаточно надежного убежища, достаточно тайного укрытия, достаточно безопасного места. Нет такого уединенного острова, где та или иная природная сила не настигнет вас, чтобы уничтожить все, что вы хотели защитить.

Назавтра после «великого стирания» он чувствовал гнев, ярость, терзавшую ему нутро, жгучее бешенство, направленное против злосчастья, поразившего его сеть, эту якобы несокрушимую технологию. Но сильнее гнева, сильнее ярости и бешенства его ел стыд. Это было самое большое унижение, самый позорный провал за всю его жизнь. Ему было так неловко, он чувствовал себя таким полным нулем, что весь следующий день избегал встреч с Элен и детьми. Взяв с собой бутылку вина, он отправился на вершину холма, сел на сухую теплую травку и пил, устремив глаза на горизонт, часами пережевывая свою обиду и спрашивая себя, как они теперь будут жить.

Ответа он не находил.

На следующий день он сделал то же самое: покинул дом, ни с кем не виделся, провел день на холме.

И на третий день тоже, но в кухне, прежде чем отправиться на холм, он столкнулся с Элен, голой и под глубоким кайфом. Это видение привело его в ужас и преследовало потом весь день.

Вечером он вернулся в дом. Там царила мрачная атмосфера заката империи. По беспорядку в кухне он понял, что заходили дети и поели, прежде чем исчезнуть бог весть где. Элен еще спала. Она становилась похожа на рептилий в виварии, замерших, окаменевших, неподвижных двадцать три часа в сутки.

Он поднялся в маленькую гостевую спальню, которая была его комнатой уже почти три года, лег в постель и задумался, как скоротать время перед сном. До северного сияния он привык смотреть семейные фотографии или кино, или читал несколько страниц, прежде чем закрыть глаза. Это был необходимый переход от одного уровня внимания к другому, от дневного бодрствования к ночному бессознательному состоянию. Он все же посмотрел кусок «Рокки». Этот фильм он уже видел. Это было не совсем его кино. Фред предпочитал истории о супергероях со спецэффектами. Он досмотрел до того момента, когда Сильвестр Сталлоне входит в зоомагазин, где работает Адриана. Успел подумать, что хотелось бы ему еще раз в жизни влюбиться, но он знал, что этого не будет.

Наконец он уснул.

И проснулся как от толчка.

Была середина ночи. Стояла полная темнота, внутри и снаружи. Сначала он не понял, почему проснулся, а потом услышал шум.

Что-то вроде шороха.

Он узнал его сразу.

В точности тот же шум разбудил его три года назад. Он встал и оделся, прислушиваясь.

Снова шорох.

Он вышел на лестницу, ведущую в кухню. Увидел свет и замер.

На сей раз это была не иллюзия, не плод его воображения. На сей раз все было реально.

Звук исходил из кладовой: дверь была приоткрыта, и полоска яркого света лежала на полу кухни.

Из-за двери вышла Жанна, неся рюкзак, явно слишком тяжелый для нее.

Что она затевала?

Жанна, сгибаясь под тяжестью рюкзака, выскользнула из дома. Фред последовал за ней, держась на расстоянии. Она пересекла патио и вышла на тропу, огибавшую остров. С неба смотрела полная круглая луна, освещая остров голубоватым светом подводного сновидения.

Фред надел свои кроссовки Nike Wildhorse, приклеенные подошвы которых снова отклеивались. Шорох его шагов заглушался несмолкаемым плеском бьющихся о скалы волн.

«Океан никогда не спит», — подумал он и увидел, что Жанна спускается на маленький пляж, где был пришвартован «Зодиак».

В нескольких метрах от воды она подошла к расщелине и вытащила оттуда большую черную водонепроницаемую сумку, одну из тех, что хранились у Фреда в кладовой. Жанна что-то достала из рюкзака и загрузила в сумку. Потом надела красную парку Helly Hansen и выволокла из расщелины еще две сумки, тоже водонепроницаемые, тяжелые на вид. Она с трудом дотащила их до берега и, ухватившись за цепь «Зодиака», подтянула его к пляжу.

Маленькой надувной лодкой никто не пользовался уже три года. Она почти сдулась и держалась на воде только чудом. Жанна взяла ручной насос («Она действительно все предусмотрела», — подумалось Фреду), долго не могла присоединить его к клапану лодки, но все же разобралась и стала энергично качать. Коща лодка была готова, она загрузила в нее сумки.

В этот момент Фред решил вмешаться. В два прыжка он оказался на пляже. При виде отца лицо Жанны закаменело.

— Не делай этого! — взмолился Фред.

— Я делаю, что хочу! И нечего мне приказывать! — Она попыталась столкнуть лодку в воду.

Фред удержал ее.

— Отпусти!

— Нет!

Прошла минута, другая, Жанна и Фред стояли лицом к лицу, освещенные луной, по колено в воде, и держались за цепь «Зодиака».

— Это безумие! Ты даже не умеешь управлять яхтой! На ней никто не ходил уже сколько лет… Она в нерабочем состоянии! И куда ты поплывешь?

— Мне без разницы! Все лучше, чем оставаться здесь с вами!

— Ты не понимаешь, что говоришь! Я должен защитить тебя от… от тебя самой. — Фред крепко держал «Зодиак» за цепь, полный решимости не дать дочери уплыть.

— Отпусти! — снова крикнула Жанна.

— Нет!

Жанна схватила одно из деревянных весел, лежавших в лодке, и ударила отца. Удар пришелся в лицо, не очень сильный, но достаточный, чтобы Фред потерял равновесие. Он упал навзничь, волна понесла его к берегу и на миг ослепила. Когда он встал на ноги, Жанна была уже на борту «Зодиака» и удалялась от острова в направлении яхты, изо всех сил работая веслами.

— Черт! — громко выругался Фред.

Разувшись, он бросился в воду и поплыл следом.

Он никогда не был хорошим пловцом. Плавание ему никогда не нравилось, а последние три года он вообще не занимался спортом. После трех гребков у него сбилось дыхание и заболели руки. Но он не обращал внимания на боль и одышку. Он плыл что было силы, а силу давали ему стыд и гнев. С полным ртом соленой воды он кричал:

— Стой! Остановись!

Жанна впереди уже поравнялась с яхтой. Она привязала «Зодиак» к перилам трапа и принялась затаскивать на борт водонепроницаемые сумки. Было трудно: море бурное, сумки тяжелые, высота трапа усложняла ситуацию. Жанне удалось взгромоздить сумку на первую ступеньку. Она подпихивала ее плечами в позе штангиста, выполняющего жим-тол чок, и сумела закатить на палубу. Затем попыталась проделать то же самое со второй сумкой, но из-за спешки та соскользнула и упала в воду. Пока Жанна доставала ее, помогая себе веслом, запыхавшийся Фред подплыл и уцепился за «Зодиак».

— Стой! — еще раз крикнул он, едва увернувшись от нового удара веслом. И тогда, обессиленный, почти захлебываясь, понял, что делать.

Пока Жанна вытаскивала упавшую в воду сумку, Фред ухватился за перила трапа, подтянулся, тяжелый, мокрый, и вскарабкался на несколько ступенек, отделявших его от палубы. Он взял сумку, которую Жанна затолкала туда, и бросил ее в море.

— Сволочь, гад! — взвыла Жанна с «Зодиака».

Фред зашел в каюту. Там стоял сильный запах плесени. Немного лунного света проникало через иллюминаторы, как раз достаточно, чтобы убедиться, что внутреннее оборудование полностью сгнило: и панели, и обивка сидений. Корпус, должно быть, давно разъеден солью и ракушками. Фред добрался до машинного отделения, тесной клетушки, где находились двигатель, аптечка, сигнальные ракеты и несколько литров топлива в алюминиевых канистрах.

Выйдя и поднявшись на палубу, Фред увидел, что Жанна ухитрилась втащить две сумки на яхту и уже почти затолкала третью. Сила и упорство дочери восхитили его. С таким характером в другом измерении, где катастрофа не погубила человечество, она могла стать наследницей его бизнеса. Под ее главенством дело процветало бы, она создала бы империю обработки данных, была бы главным исполнительным директором без сучка без задоринки, все бы ее обожали и боялись, она вошла бы в клуб ста богатейших людей мира, зналась бы с королями Силиконовой долины и эмирами Дубая, блистала в салонах Давоса.

«Какая жалость, что это должно закончиться вот так, что же мы натворили», — подумал Фред. Он отвинтил крышку канистры и вылил мазут на палубу. Потом взял сигнальную ракету, открыл ее и потянул за шнурок. Магний вступил в реакцию с двуокисью азота, температура на конце ракеты достигла трех тысяч градусов по Цельсию за несколько секунд. От соприкосновения возбужденные жаром атомы кислорода засияли ослепительным красным светом в пятнадцать тысяч свечей. Фред бросил сигнальную ракету в лужу мазута.

Сначала ничего не происходило, но уже секунд через десять жидкость вспыхнула и палуба превратилась в адское пекло.

— ТВОЮ МАТЬ!!! — вырвалось у Жанны, только что взобравшейся на яхту.

Фред крепко схватил дочь за руку и бросился в воду, увлекая ее за собой.

Они уцепились за «Зодиак». Жанна, наглотавшись морской воды, вопила и плакала одновременно:

— СВОЛОЧЬ УБЛЮДОК СВОЛОЧЬ ПОШЕЛ НА ХРЕН ТВОЮ МАТЬ!!!

И пока она била и царапала лицо отца, яхта в нескольких метрах от них полыхала. Ослепительное пламя качалось на темных волнах океана, напоминая стародавний обряд викингов. Просмоленный корпус горел, испуская густой черный дым, высоко поднимавшийся в ночное небо. Что-то взорвалось в машинном отделении, оранжевые языки пламени добрались до нейлоновых парусов, обмотанных вокруг мачты, — те сначала плавились, корчась, словно раненые животные, потом под действием высокой температуры тоже загорелись.

Фред и Жанна с грехом пополам выбрались на пляж. Жанна ползла по камням, изрыгая соленую воду, из носа у нее текли сопли, из глаз — слезы. Она встала на ноги, пошатнулась. С мокрыми волосами, в отяжелевшей от воды одежде у нее был жалкий вид демона, побежденного заклинателем.

— Я сделал это ради тебя, — сказал Фред.

Жанна даже не взглянула на него, казалось, она его вообще не видела и не слышала.

Дрожа от холода, она убежала в ночь.

Жанна

Жанна плакала, плакала, плакала.

Плакала и не могла остановиться.

Потоки горя, водопады боли, реки слез лились по щекам, затекали в рот, наполняя его солью, как волны океана.

Она плакала над руинами своей жизни, над своими разбитыми надеждами, над своей сломанной судьбой.

Внутри осталась лишь холодная пустота, без света, без отзвука.

Грудь Жанны была вместилищем небытия, обителью смерти.

Жанна шла босиком. Трава и острые камни раздирали ноги до мяса.

Жанне было больно.

И от этой боли старая как мир мысль родилась в ней: она не хотела, чтобы ей одной было больно. Ей причинили боль — она ответит тем же!

Нельзя допустить, чтобы никто не заплатил за ее разрушенную жизнь.

Если для нее все кончено, пусть будет кончено для всех.

Это станет ее единственным утешением. Подходя к дому, она уже приняла решение.

В своей комнате Жанна взяла тетрадь, вырвала из нее чистую страницу и написала несколько строк.

Сложив записку вдвое, она подсунула ее под дверь комнаты брата.

Александр

Он писал без передышки весь день, прерываясь, только чтобы принести чего-нибудь поесть из кухни. В этом последнем романе он хотел все высказать и все в него вместить. Он знал, что впечатление это, вероятно, произведет уму непостижимый хаос, но был готов. В последнем романе Александр плевать хотел на классические формы, на академизм, в него будут вложены все возможные мечты, все мыслимые кошмары, опыт всех действительностей, свет всех глаз, звук всех голосов, содержание всех познаний, повествование обо всех болях, обо всех Любовях, обо всех жизнях, от рождения до смерти, долгих или коротких, славных или безвестных.

Амбиции были непомерные.

Он это знал.

Но такой же непомерной была его ответственность.

Роман должен был стать последним свидетельством человечества, а он — последним летописцем истории, начавшейся несколько миллионов лет назад и закончившейся на этом острове, в этом доме, за этим столом, на страницах этой тетради.

Он уснул сидя, обхватив голову руками, и, проснувшись с первыми лучами зари, продолжал писать до следующей ночи.

По мере того как Александр писал, он мирился со своей участью. Он не противился больше судьбе, и его печаль улетучивалась, как утренняя роса.

Назавтра на рассвете у него болела рука, болела шея, болела спина. С годами его тело потеряло привычку сидеть несколько часов кряду. Он встал со стула, потянулся и неуклюже выполнил несколько гимнастических упражнений.

И вдруг замер.

В окно своей комнаты он увидел поднимавшийся над морем столб черного дыма.

Дым шел оттуда, где находилась яхта. Александр вспомнил свой спор с сестрой, когда стало ясно, что она решила уплыть.

Что же произошло?

Он поспешно обулся с бешено колотящимся сердцем, понимая, что прямо сейчас разыгрывается драма.

Уже выходя из комнаты, он увидел подсунутую под дверь записку. Это был неуклюжий почерк Жанны: «НЕ ИЩИТЕ МЕНЯ. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ СПОКОЙНО. Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ. ПРОЩАЙТЕ».

Он побежал в комнату сестры.

Пусто.

Куда она могла пойти? Он должен что-то делать, помешать ей совершить глупость! Он хотел с ней поговорить, сказать, что всегда есть причина попытаться жить, пусть даже крошечная, но причина, какой-нибудь пустяк, за который можно ухватиться. Он, например, решил написать последний в истории человечества роман, и она тоже наверняка найдет какой-нибудь новый смысл в жизни, хоть и кажется, что смысла в ней больше нет.

Он рванул в гостиную, нашел там отца, мокрого, растерянного, половина лица распухла, как будто его ударили.

— Жанна! — крикнул Александр и показал записку.

Отец прочел ее и пришел в ужас:

— Это… Я сделал это ради нее. Она бы погибла в этом плавании!

— Надо ее найти! Надо искать всем вместе!

Он бросился в родительскую спальню. Там стоял кисловатый запах непроветренной больничной палаты. Мать лежала на кровати в коматозном сне. Александр потряс ее за плечо:

— Мама! Мама! Проснись! Жанна хочет сделать глупость! Ты должна помочь нам ее искать! Сейчас.

Элен застонала, открыла мутный глаз:

— Что?

— Если мы не найдем Жанну СЕЙЧАС ЖЕ, она ПОКОНЧИТ С СОБОЙ! — завопил Александр.

Мать с трудом села. Каждое движение давалось ей сверхчеловеческим усилием. Она была голая. Александр отвел глаза и показал ей записку.

— Боже мой! — воскликнула Элен.

Она набросила халат, валявшийся в изножье кровати, пошатнулась, чуть не упала, сын успел ее поддержать.

— Мы должны искать все вместе! Таку нас будет больше шансов ее найти.

Они обошли дом, но впустую, после чего решили разделиться и прочесать остров. Договорились, что Александр пойдет на север, туда, где скалы выдавались на несколько десятков метров в море. Отец на юг, к галечному пляжу, а мать на восток, где был пришвартован «Зодиак».

Александр бежал на север, мысленно умоляя сестру: «Не делай этого! Не делай этого, пожалуйста!»

Элен

Слишком много химии было в ее теле.

Она пыталась отвлечься, но едва держалась на ногах, а мысли терялись в густом тумане.

Элен казалось, что на голову ей положили матрас, а тело набито ватой. Во рту пересохло, поле зрения сводилось к яркой булавочной головке в конце темного коридора.

Она вышла на пляж, где лежал мертвым тюленем наполовину сдутый «Зодиак». От яхты остался только кусок горелого пластика, бесформенный, дымящийся, трагический, депрессивный.

Элен позвала:

— Жанна!

Ответа не было.

Фред

Фред кричал, надрывая голосовые связки:

— ЖАННА! ЖАННА! ЖАННА!!!!!

Он проклинал себя, сознавая, что это его вина.

Он не понял отчаяния дочери. Он никогда ее не понимал.

Он никогда не хотел ее понять.

Он вообще никогда ничего не понимал.

Жанна

Она спряталась под своей кроватью.

Укрытие было таким очевидным, таким наивным, что никому и в голову не пришло искать ее там.

Она слышала все их разговоры, всю суету, пока они организовывали поиски.

Подсунуть записку под дверь комнаты брата было хорошей идеей.

Они все, конечно, ударились в панику.

Когда все ушли, Жанна взяла пляжную сумку, валявшуюся в шкафу, и спустилась в подвал.

Она порылась среди моющих средств, нашла бутылки технического спирта, уайт-спирита и большой запас геля для розжига мангалов и барбекю. Жанна взяла все бутылки, на этикетках которых стоял предупреждающий знак — оранжевый язычок пламени.

Набив сумку битком, Жанна отправилась в кладовые. Вылила два десятка бутылок химических средств под холодильники, занимавшие четыреста квадратных метров подвала.

Вскоре подвал наполнился мощным запахом растворителя.

Она поднялась в гостиную.

Вылила гель для розжига на все диваны, тахты и кресла. Разлила его вдоль стен, по полу из беленого дерева, намочила льняные занавески и шерстяные ковры. Разлила и в кухне — на плиточный пол, на кухонный стол, на все шкафчики. Потом на лестницах, потом во всех комнатах, щедро поливая кровати, ванные, гардеробы.

Она не забыла ни одного уголка. Ни одного помещения. Ни одного чулана. Это было легко, дом она знала как свои пять пальцев.

Вела ее не столько память, сколько ненависть к этому проклятому месту.

Наконец Жанна пересекла патио и вошла в западное крыло. Все здесь было как в ее воспоминаниях, квартирка Иды и Марко совсем не изменилась. В кухне скопилась пыль. Кровать в спальне так и не была застелена. Пятно крови на полу, ставшее черным, никто не смыл.

Она так и не узнала, что произошло, но о чем-то догадывалась. Как могли ее родители жить рядом с этими воспоминаниями? Они сошли с ума. И свели с ума ее. Они во всем виноваты.

Жанна вылила остатки горючей жидкости.

Вернулась к дому и достала из кармана спички.

Давно она не чувствовала себя так хорошо.

Она чувствовала себя как в своих мечтах, когда ее снимали в серии «Городского колледжа Сакраменто» с Кайлом, Шоном и Джейсоном.

Ей послышался голос, сказавший: «Мотор!» Она стала героиней своей собственной жизни, и за ее необычайной историей завороженно следили зрители всего мира.

Голос сказал: «Съемка!»

Она бросила спичку на пропитанный горючей жидкостью пол.

Огонь занялся сразу.

Часть четвертая

Все

Дом горел двое суток.

Ослепительное пекло вспарывало ночь и пожирало день.

Пошел дождь, но он ничего не изменил. Огонь так бушевал, а жар был так силен, что вода испарялась, не достигнув его.

Языки пламени вздымались так высоко в небо, что улетели все птицы. Они держались на расстоянии, сидели на воде, покачиваясь, словно маленькие белые лодочки, и терпеливо ждали, когда смогут вернуться в свои гнезда.

В первый день от густого черного дыма на острове стало почти невозможно дышать, потом, к счастью, ветер переменился, и токсичные испарения сдуло в открытое море.

Увидев пламя, прибежал Фред. Из-за жара он не смог подойти близко. Он долго кричал. Крик ярости Решался со слезами ребенка, забытого на скамейке.

А потом он успокоился. Сначала просто устал, затем смирился. Ошеломленный, пришибленный происходящим, он сидел на траве, уставившись на к°Шмарное зрелище пожара.

К нему подошла Элен. Сначала она была не в состоянии понять, что происходит. Подумала, что от неумеренного приема лекарств начались галлюцинации. Потом, по мере того как ее организм выводил попавшие в него действующие вещества, она тоже стала кричать и плакать, придя на смену Фреду, который уже замолчал.

А к концу второго дня, когда не было больше ни пламени, ни искр и остался только ядовитый запах сгоревшего пластика, лака, смол и синтетики, никто больше не плакал и не кричал.

Александр и Жанна смотрели на пожар рядом с родителями. Жанна, умиротворенная своим жестом, была спокойна. Она чувствовала, что отомстила за то, что с ней сделали, и эта месть словно смыла с нее все эмоции. Жанна больше не испытывала ни гнева, ни отчаяния. Не испытывала ничего, кроме огромной усталости и желания спать много дней кряду.

Александр жалел, что сгорели первые страницы последнего романа, но он утешился мыслью, что сможет все начать заново. Времени у него предостаточно.

Никто не ругал Жанну. Какой в этом смысл? Острову и так сполна выпало обид и ненависти. Их ни для кого больше не осталось.

Теперь вся энергия нужна была для того, чтобы выжить.

А выживание требовало организации.

Когда остыла зола, они смогли подойти к руинам. Несущая конструкция выгорела, стены растрескались от жара и рухнули, кое-где сохранились фраг менты фундамента, они были шаткие и торчали, как бесполезные тотемы, менгиры сгинувшей религии. Вместо всего остального возвышалась лишь огромная куча тошнотворного пепла, рыться в котором оказалось опасно. Вакуумная банка с краской взорвалась в нескольких метрах от Фреда, Элен порезалась о металлический брус стеклянной двери. Обследовать пепелище начали с удвоенной осторожностью.

Все или почти все было уничтожено. Уцелело около тысячи банок консервов, остальные или деформировались, или полопались от жара. Разумеется, все замороженные продукты погибли безвозвратно. Осталось два десятка бутылок вина, если только под воздействием высоких температур оно не утратило свой вкус и аромат. Не слишком пострадала одежда, не вся, конечно, но часть, она была в плохом состоянии, но носить можно.

Они действовали методично. Все, что можно было использовать, собрали и поместили под импровизированные навесы из остатков душевых занавесок, обрывков пластиковых мешков, кусков непромокаемых курток, которые Александр скрепил металлической проволокой — в развалинах кухни нашелся целый моток. В кучах пепла обнаружили несколько пар обуви (в том числе лодочки на шпильках от Hermes тридцать восьмого размера), две спортивные куртки Фреда, разрозненные тренировочные костюмы, немного мужского и женского белья. Уцелели кое-какие инструменты (лопата, молоток) и двое часов: Rolex Submariner и Oméga Speedmaster (Фред восхитился мастерством швейцарских часовщиков).

Ветряк пострадал от огня, и его генератор был в нерабочем состоянии. Но все равно от электропроводки ничего не осталось. Гидроустановка продолжала работать вхолостую, она будет упорно и отныне бессмысленно крутиться на силе подводных течений, пока накапливающиеся микроповреждения и отсутствие ремонта не погубят ее окончательно.

Первая ночь после пожара была ужасна. Вся семья спала под открытым небом. После заката солнца температура не превышала десяти градусов. Они укрылись как могли и жались друг к другу: родители по краям, дети в середине, чтобы сохранить хоть немного тепла.

Они поняли, что у них две первоочередные задачи: построить убежище и раздобыть пищу.

Понадобилось несколько дней поисков в развалинах, чтобы найти, из чего худо-бедно соорудить жилище: железная арматура, брезент, доски, дверцы от душевых кабин, сиденья от унитазов… Все пошло в ход. Они решили, что лучше всего строиться в низине, у подножия холма. Место было сухое и защищенное от ветра — это стратегические преимущества, когда приходится начинать с нуля. Работа заняла еще несколько дней, и в результате получилось то, что они назвали хижиной.

Она была ни на что не похожа. Нагромождение всякой всячины с бору по сосенке, об изяществе говорить не приходилось, но постройка вышла крепкая. Не очень большая (меньше десяти квадратных метров), не очень высокая (в ней едва можно было стоять не нагибаясь), но большего и не надо, чтобы ночевать, чувствуя себя в безопасности.

Первая неделя вымотала всех. Рыться в обугленных обломках, ворочать куски стен, сортировать мусор — все это требовало много энергии, но они не хотели ничего пропустить, все могло пригодиться: любой болт, любая вилка, любой шнурок были сокровищем, которое однажды непременно послужит. Случались и чудеса: Жанна нашла коробку рыболовных крючков, Элен — маленький фруктовый ножик, Александр — ножницы, Фред — стальную кастрюлю.

Александру удалось развести костер: он выложил круг из камней, в середину навалил сухих водорослей, наломанных с кустов веток и деревяшек, которые море часто выбрасывало на пляж. Осталось немного спичек в коробке, которым воспользовалась Жанна, чтобы поджечь дом. Спички пригодились, но все знали, что в будущем придется научиться добывать огонь иначе, по старинке, скорее всего трением.

Вечером, после работы, они открывали банки консервов отверткой и разогревали их содержимое на костре. Они так уставали, что ели молча и тотчас засыпали.

Когда они обыскали все развалины, перевернули все куски стен, рассортировали все остатки, пришлось задуматься об организации дальнейшей жизни. Каждый инструмент, каждую одежку, каждый предмет следовало беречь и использовать аккуратно. С водой проблем не было: огонь не затронул цистерну, и дожди продолжали ее наполнять. А вот консервов не могло хватить на все грядущие годы.

Надо было учиться рыбачить. Крючки сослужили свою службу, но в дальнейшем все подумывали о вершах, чтобы ловить побольше рыбы в скалах. Никто из них никогда этого не делал, но опыт — дело наживное, и они надеялись овладеть техникой.

У них просто не было выбора.

Элен, привыкшей жить под анксиолитиками, первые недели дались трудно. Все содержимое аптечки сгорело. Александр помог, дав пожевать сорванные с кустов черные ягоды: это смягчило синдром отмены, не совсем, конечно, она очень мучилась, панические атаки грозили поглотить ее целиком, но мало-помалу они стали реже и уже не такой силы.

Александр не отчаивался: ничто не могло помешать ему работать над последним романом. Он добыл немного бумаги из лотка принтера, который уцелел в огне. Правда, не нашел ни карандаша, ни ручки, ничего, чем можно было бы писать. Он приспособился работать палочками, обжигая кончики. Писал каждый день часами. Но бумага быстро кончилась. Тогда он стал искать плоские светлые камни, каких было много на острове, и писал на них. Он укрывал камни от дождя в ямках, образовавшихся под развалинами дома. Вскоре их набралась целая коллекция.

Это была последняя в мире библиотека.

Однажды вечером они обнаружили, что айпад Александра еще заряжен. Совсем крошечный уровень заряда. В нем не осталось ничего, кроме фильма «Рокки». Они посмотрели его все вместе, и их тронула история этого мужчины, который из любви хочет прыгнуть выше головы и ему это удается. На финальных титрах батарея села окончательно, и последний во всей истории человечества экран погас навсегда.

Однажды Фред и Элен пошли за дровами и машинально направились к западной оконечности острова. Они остановились перед нагромождением черных камней. Оба молчали, подпустив к себе воспоминания, картины, которые гнали из памяти годами и которые теперь приближались к ним опасливо, точно побитые псы, два шага вперед, шаг назад.

Они вспомнили, как тащили сюда тела Иды и Марко. Вспомнили, какими те были тяжелыми и как много часов понадобилось, чтобы добраться до этой точки острова, самой удаленной от дома. Вспомнили, как вдвоем, не обменявшись ни словом, весь день копали могилы как можно глубже, чтобы похоронить в них и трупы, и стыд за то, что дошли до такого.

Постояв так перед камнями и своими воспоминаниями, Элен нарвала букет желтых цветов и положила его на темный валун. Фред последовал ее примеру.

— Как все это могло случиться? — спросил Фред.

— У нас было слишком много всего. Это держало нас в страхе. Это свело нас с ума.

И они отправились за дровами.

И были ночи, и были дни.

Недели.

А потом и месяцы.

Мало-помалу уходящее время приобрело иную форму, постепенно меняя свою природу: его больше не надо было чем-то занимать, оно текло незаметно, потихоньку, оно не было больше врагом, просто связывало между собой незамысловатые главы жизни — поспать, найти что поесть.

Иногда вечерами они рассказывали друг другу истории. То забавные, то ностальгические. Самой способной в этом деле оказалась Жанна: она выдумывала бесконечные эпопеи, которые они слушали, затаив дыхание, часами, цветистые саги, в которых магия переплеталась с любовью, увлекала их в одиссеи, повествуя о том, как потерянные души борются против тьмы, против смерти и отчаяния и в конце концов, после самых тяжелых испытаний, побеждают мрак.

В прежние годы остров был лишь опорой, цоколем, подставкой для дома и всего его содержимого. В их глазах он представлял собой не что иное, как кусок базальта, на который никто не обращал внимания.

Теперь он, в свою очередь, стал домом, придя на смену тому, что сгорел в огне.

И они научились видеть остров и узнавать. Открыли для себя его рельеф, его берега, природу его холмов и долин, особенности разных его частей.

Они жили на нем, он служил им защитой, они были теперь его частью, как летавшие над ним птицы, как тюлени, выбиравшиеся отдохнуть на его скалы.

Они стали его камнями, его растениями, его землей.

Они были живы.

Примечания

1

Все мертвы, все мертвы,

Мертвы все наши мечты,

И почему только я продолжаю жить?!

Все мертвы, все мертвы (англ.).

2

«Когда ситуация станет критической, вам понадобится надежный способ добраться до убежища, поскольку времени до полного краха правопорядка в мире у вас не останется» (англ.).

3

Букв.: когда дерьмо попадет в вентилятор (англ.).

4

«Пожалуйста… Не оставляй нас здесь, не бросай нас. Не дай нам исчезнуть, ты нужна нам!» (англ.)

5

Имеется в виду хрестоматийный для французов роман Марселя Паньоля «Жан, сын Флоретты» (1963).

Content

Гунциг Томас Рокки, последний берег

Томас Гунциг Рокки, последний берег

Часть первая (Сегодня)

Фред

Элен

Александр

Жанна

Фред

Элен

Александр

Жанна

Фред

Элен

Александр

Жанна

Фред

Часть вторая (Пять лет назад)

Элен

Фред

Часть третья (Сегодня)

Жанна

Александр

Элен

Фред

Жанна

Александр

Элен

Фред

Жанна

Часть четвертая

Все

Примечания