С.В. Алдонин

Великие флотоводцы России

© Алдонин С.В., сост., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Морской Устав Петра Великого

Учиня Устав Воинской Сухопутной, ныне с помощью Божией, приступаем к Морскому, которое тако ж прежде сего начинаемо было: а именно, при блаженной и вечно достойной памяти, Его Величества Государя Отца Нашего, для мореплавания на Каспийском море; но тогда чего ради тому не исполнится, и на Нас сие бремя воля Вышнего Правителя возложить изволила, оное оставляем непостижимым судьбам Его. И понеже сие дело необходимо нужное есть Государству (по оной присловице: что всякой Потентат, которой едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а которой и флот имеет, обе руки имеет) того ради сей Воинской Морской Устав учинили, дабы всякой знал свою должность, и неведением никто б не отговаривался. Которое выбрано из пяти морских регламентов, и к тому довольную часть прибавили, что потребно, еже все чрез собственной Наш труд учинено и совершено в Санктпетербурге, 1720 года Января в 13 день.

Устав Морской

(Извлечения)

Часть I

Разделение I

О всем, что касается доброму управлению, в бытности флота нa море, должен каждой, как вышний, так и нижний во флоте Нашем, в службу приходящий, прежде учинить присягу в своей верности как следует: и когда оное учинит, тогда он в службу Нашу принят будет.

Каким образом присягу или обещание чинить.

Положить левую руку на Евангелие, а правую руку поднять в верх с простертыми двумя большими персты.

Присяга или обещание всякого воинского чина людям

Я (имрак) обещаюсь Всемогущим Богом, верно служить Его Величеству Петру Великому, царю и Самодержцу Всероссийскому, и прочая, и прочая, и прочая; и Его Наследникам со всею ревностью, по крайней силе своей не щадя живота и имения. И долженствую исполнять все уставы и указы, сочиненные или впредь сочиняемые от Его Величества, или Командиров над Нами, учиненных в деле Его Величества и Его Государства. И должен везде и во всяких случаях интерес Его Величества и Государства престерегать и охранять и извещать, что противное услышу, и все вредное отвращать. А неприятелям Его Величества и Его Государства, езде всякой удобь возможной вред приключать, о злодеях объявлять и их сыскивать. И все прочее, что к пользе Его Величества и Его Государства, чинить по доброй Христианской совести, без обмана и лукавства, как доброму, честному и верному человеку надлежит: как должен ответ дать в день судный. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

О Флоте

Флот слово есть Французское. Сим словом разумеется множество судов водных вместе идущих, или стоящих, как воинских, так и купецких. Флот военный, аще многое число кораблей, разделяется в три главные или генеральные Эскадры; первая кордебаталии, вторая Авангард, третья Ариргард: и сии паки делятся, каждая на три партикулярные дивизии, яко следует.

Кордебаталии белого флага, Авангард белого Флага, Ариргард белого Флага, Кордебаталии синего флага, Авангард синего флага, Ариргард синего флага, Кордебаталии красного флага, Авангард красного флага, Ариргард красного флага. Ежели же меньшее число кораблей, то и Эскадра меньше. Командиры суть во флоте следующие: Генерал-Адмирал, Адмирал от синего флага, Адмирал от красного флага, Вице-Адмиралы, Шаутбейнахты, Капитаны-Командоры.

Первый русский корабль «Орел»

И понеже имеем три флага, того ради командовать имеют по сему: Генерал-Адмирал всем флотом и партикулярно Кордебаталии.

В его Эскадре три партикулярные дивизии: первая его Кордебаталии, вторая Вице-Адмирала от белого флага, яко его Авангардия, третья Шаутбейнахта от белого ж флага, яко его Ариргардия. Ежели же когда сего чина Генерал-Адмирала нет, тогда Адмирал от белого флага сие место имеет.

Адмирал от синего флага, имеет командовать, Авангардиею, також в три партикулярные дивизии разделенною, имея в тех же местах Вице-Адмирала, и Шаутбейнахта от синего флага.

Адмирал от красного флага имеет командовать Ариргардиею на столько ж дивизий разделенною, имея також Вице-Адмирала и Шаутбейнахта от красного флага.

Капитаны Командоры, при числе полном Флагманов, Эскадр не имеют, разве с какою частью посланы будут. В недостатке ж Флагманов, вместо их, Эскадрами командуют.

Книга I

Глава 1. – О Генерале Адмирале и всяком Аншеф командующем

Всем должно хранить интерес Государев и Государственной – как Адмирал, так и прочие вышние и нижние Офицеры, должны охранять со всяким тщанием и ревностью интерес своего Государя и Государства, где ни будут обретаться со врученною им командою, во всяких случаях.

О послушании указов и о почтении от нижних вышним. – Как главно все морское войско должно быть в послушании Наших указов ныне учиненных и впредь учиняемых, так и Генерал-Адмирала, или первого Адмирала; так равно должны послушны быть подчиненные всякому Аншеф командующему. Також в эскадрах и дивизиях, по высокости чина и старшинству, во время их команды. Також и прочие Офицеры каждого корабля командиру оного, не только морские, по и сухопутные, обретающиеся на кораблях: а солдаты, капониры, матросы и прочие всякого чина, Офицерам и унтер-Офицерам со всяким почтением послушны да будут не пренебрегая того ни како, под наказанием, что те, которые во всякое время, ведением и волею против такого указа поступят, за то казнены будут смертью.

О качестве власти адмиральской давать письменные указы во всем, в воинских начинаниях и в прочих делах иметь консилии, смотреть правосудия, удаляться от сребролюбия и похабства. Генерал-Адмирал, или Аншеф командующий презентует Персону своего Государя, которому должны быть все послушны во всех тех делах, которые к пользе Государя и Государства касаются, с достойным решпектом Его Персоны. Ему подобает быть храбру и доброго кондуита (сиречь всякие годности) которого бы квалитеты (или качества) с добродеянием были связаны. Ибо командующий, не только твердыми указами, людей в доброй порядок приводит, но паче образом своего жития, ежели благо поступит. Его храбрость сочиняет всех храбрых. Его справедливость страшит всем поползновение, умножает послушание. Его ревность сочиняет всех ревнительных. Единым словом, вышний командир как душа в теле человека, без которой никакой уд двигнутися не может. Ему надлежит к подчиненным быть яко отцу, печься о их довольстве, жалобы их слушать и во оных правой суд иметь. Также дела их накрепко смотреть, добрые похвалить и награждать, а за злые наказывать. Он должен репортовать о всем своего Государя и Адмиралтейскую Коллегию, и за все ответ дать.

Указы все, не точно о какой над неприятелем экспедиции, но и в своей команде, ежели что важное, должен давать на письме, а не на словах; дабы кто что противно учинит, яснее обличен, а исполнитель указа оправдан быть мог, равно же и репорты принимать.

Главные дела и воинские начинания никогда да не дерзает чинить без консилии письменной, разве нечаянно атакован будет от неприятеля, и сие нападение не от его оплошки, но от законной причины приидет, яко в ходу случается при подымании долговременно бывшего тумана, или сему подобного, под лишением чина.

Такожде надлежит частые консилии иметь, сколько время и случай допустит, об управлении дела врученного ему, и о порядке людям, под штрафом вычета полумесячного жалованья.

Також надлежит ему смотреть, дабы воинские суды право отправлялись, не мала кому, ниже посягая на кого. И когда какой неправой суд учинится, тогда оных судей судить надлежит. Ежели же оной сие пренебрежет, то сам достоин будет такого наказания, как те винные.

И понеже корень всему злу есть сребролюбие, того для всяк командующий Аншеф должен блюсти себя от лихоимства, и не точно блюсти, но и других от оного жестоко унимать и довольствовать определенным. Ибо многие интересы Государственные чрез сие зло потеряны бывают. И такой командир, которой лакомство великое имеет, не много лучше изменника почтен быти может; понеже оного неприятель (хотя оный и верен) посторонним образом подарить и с прямого пути свесть легко может: того ради всякому командиру надлежит сие непрестанно в памяти иметь и от оного блюстися. Ибо может таковым богатством легко смерть, или бесчестное житие купить.

М.Иванов. Петр I на реке Пруте

Еще же другое зло случается, равное вышеписанному, то есть похлебство. Ибо оное многие, не только за худое дело, но и за добродетель вменяют, ставя в милосердие, еже винных легко судить, или по случаю иных и весьма свободных от суда иметь, дабы тем от людей любовь получить. Ho таковой храмину свою на песке созидает без твердого основания и всегда готова к падению: понеже ни что так людей ко злу не приводит, как слабая команда, которой пример суть дети в воле, без наказания и страха возращённые, которые обыкновенно в беды впадают, но случается после, что и родителям пагубу приносят. Тако и в войске командующий суть отцом оных, которых надлежит любить, снабдевать, а за прегрешение наказывать, как прежде писано. А когда послабить, то тем по времени в непослушание оных приведет, и из добрых, злых сочинит и нерадетельных и в своем звании оплошных. И тако сам себе гроб ископает, и Государству бедство приключит. Чего такожде всякому командующему весьма отгребатися и яко смерти достойного страха опасаться надлежит.

Брать ведомости о всем, что отпущено во флот, и в недостатке каких вещей, доносить членам от Коллегии. – По принятии команды над флотом, взять ведомости от Советников Адмиралтейской коллегии, которые при отправлении флота или эскадры будут, о всем, что отпущено во флот, для бытности его на море, и по оным ведомостям смотреть, все ль по Регламенту отправлено? И ежели усмотрит какой недостаток в чем, должен немедленно доносить тем Членам Коллегии Адмиралтейской, дабы дано было все по Регламенту исправно.

Об учреждении флота по эскадрам и дивизиям. – Должен прежде похода учредить флот по эскадрам и дивизиям таким образом, как выше писано в сем Регламенте.

Определения учиненного об Офицерах, кому где быть не переменять без указа. – Определение учиненное в Адмиралтейской коллегии в именном списке, о капитанах и о прочих Офицерах, которые должны быть на которых кораблях, не повинно быть переменено ни для каких причин, без особливого указа от коллегии, разве для болезни, или кто будет за арестом, или для какой нужной экспедиции.

Сверх потребы парусов не подымать. – Всякой Аншеф командующий, не имеет больше парусов подымать, только как нужда и случай требовать будет, дабы те корабли, которые на парусах не ходки, от флота не отстали.

В поворачивании дать время другим исправиться. – Когда главной командир во флоте учинит сигнал, для поворачивания днем или ночью, тогда ему, по учинении сигнала, самому с своим кораблем не скоро поворачиваться, но надлежит дать довольное время прочим для исправления в поворачивании.

На стороне мелким воинским и Кастовым судам во флот стоять. – Ежели флот приидет на якорь, на которой рейд, тогда всем мелким воинским и ластовым и маркитанским судам следующим за флотом становиться с безопасной стороны от флота, дабы тем не отнять стрельбы у воинских кораблей в приближении неприятеля; а когда ветер переменится, тогда и им свои места переменять, ежели того случай требовать будет. В чем надлежит Аншеф командующему накрепко смотреть, под жестоким ответом.

Во время бою ластовыя суда держать за флотом, також и в погоне за неприятелем и в ретираде от оного, в безопасном месте. – Надлежит каждому Аншеф командующему смотреть, дабы во время бою с неприятелем не иметь никаких ластовых судов, дабы не было от того какой конфузии. А ежели бой случится на походе, а ластовыя суда тогда уже суть во флоте, и нет такого надёжного места, куда б их отослать, тогда надлежит оным при Флоте держаться. А именно: ежели флот в линии с неприятелем бой имеет, то оные повинны быть близь фрегатов; а во время ретирады, надлежит идти на пред. А ежели Наш флот за неприятелем будет гнать, то оные повинны позади флота держаться, и не отставать: дабы неприятель не мог им какой вреды учинить, и должны помогать своим поврежденным кораблям со всякою прилежностью. Также ежели и неприятельской корабль будет тонуть, то как возможно сбирать с него людей и вещи, а особливо флаги и вымпелы.

Где стоять ластовым и маркитанским судам приходящим во флот, чужим и своим. – Всем приходящим во флот, как чужим, так и своим ластовым и маркитанским судам, становиться в стороне Нашего флота на якоре; а не между воинскими кораблями, как о том писано в 9 артикуле.

Во откомандировании кораблей не чинит никакой отмены Офицерам во очереди. – Командующий Аншеф не должен чинить никакой отмены или льготы во очереди Офицерам во откомандировании кораблей для какой ни будь экспедиции, дабы Офицерам не было от того прискорбности, разве кто хотя и старее в службе, но не так способен, тогда Аншеф командующему учинить по своему рассмотрению. И должен блюсти паче интерес Государства, нежели ранг Офицеров.

С шлюпками командировать Офицера, по числу судов и важности экспедиции. – когда случай будет откомандировать сколько шлюпок, или ботов, тогда Аншеф командующий должен Офицера послать для команды над оными, по числу судов и важности экспедиции.

В случае десантов, для порядочной команды судами командировать со всякого корабля Лейтенанта и над ними одного Капитан-Лейтенанта. – Ежели какой десант учинен будет на землю, для высаживания солдат, тогда должно командировать со всякого корабля по лейтенанту и над ними одного Капитан-Лейтенанта, дабы порядочно судами командовали. Также когда солдаты далее пойдут в землю, чтоб доброе опасение имел от неприятеля. И ежели потребно, то надлежит сделать траншамент или иную какую крепость по пропорции, для возвращения высаженных людей.

Командированные Офицеры могут Командирам объявлять свое о экспедиции. – Ежели от вышних Офицеров указами что повелено будет, а против того кто имеет припомнить нечто, чрез которое он чает Его Величества интересу более вспомощи, или опасаемое какое несчастие и вред отвратить: тогда он должен сие честно своему командиру донесть, или, когда он время к тому иметь будет, мнение свое и Генерал-Адмиралу, или вышнему начальнику самому с покорностью объявить. Буде же его доношение не за благо изобретено будет: тогда долженствует он то чинить, что ему повелено будет.

О экзерцициях кораблями или ботами. – Должен всегда, когда время и место допустит, чинить экзерциции кораблями всем флотом; а ежели когда кораблями не возможно, то ботами и шлюпками.

О экзерцициях пушками и ружьем ручным. – Должен смотреть, чтоб как возможно чаще экзерциции пушками и ручным ружьем отправлялись, а особливо чаще пушками.

О сушении парусов. – Должен приказать своему Капитану, дабы по вся дни, когда время допустит, паруса сушены были, как для сбережения оных, так и для учения матросов.

О зоре и тапте. – Утреннюю зорю и тапту стрелять из пушки только одному Аншеф командующему, а прочим Командирам эскадр стрелять залп из мушкетов.

Когда ввечеру у Аншеф командующего станут трубить на трубах, тогда всем трубачам на других кораблях готовым быть. А когда кончается на трубах у Аншеф командующего, тогда на всех кораблях вдруг трубить на трубах. А когда протрубят везде, и у Аншеф командующего станут бить в барабан: то на всех кораблях вдруг бить в барабан, потом у Аншеф командующего выстрелят из пушки.

Поутру прежде учинить стрельбу, потом в барабан как зачнут бить у Аншеф командующего: то и у всех вдруг; равно же и на трубах трубить.

Съехавшись вместе, должен молодший к старшему придти на корабль. – Когда какой командир с одним своим кораблем, или с эскадрой, или партикулярной корабль встретит другова, выше или старее себя чином: тогда должен к нему на корабль приехать, и показать свои инструкции (ежели не тайныя суть), и с ним советовать о деле, ежели какое есть, как бы лучше в интерес и в честь Его Величества было исправлено? Однакож старший Офицер не может его удержать от его пути и экспедиции, разве того нужда к интересу Государственному будет требовать.

Командующие над кораблями, партикулярных людей, повинны быть в послушании Егo Величества кораблю. – Командующие над кораблями партикулярных людей, хотя они Его Величества Офицеры, также и корабли только, понеже они на море для интереса партикулярных людей, если они встретят Его Величества воинской корабль, хотя малой: то оные един или многие корабли партикулярных людей, повинны оному Его Величества кораблю быть послушания во время нужды и быть под его командою, хотя б которой Офицер был и старее в своей службе по своему патенту. А ежели явится, что не для интереса Его Величества одержал, от чего учинится убыток: то помянутой Офицер повинен весь тот убыток заплатить сполна.

Каким образом людей, присланных в комплект, разделять во флоте. – Когда присланы будут от Генерала Кригс-Коммисара во флот, или в эскадру люди в комплект, каких чинов ни будь, тогда оных разделить по эскадрам во флоте, и отдать командирам от эскадр, которые имеют разделить их по кораблям командирам на кораблях; а Командиры на кораблях должны их разделить в ротах корабельных в дивизии и корпоралствы, и репортовать Командиров от эскадр, кто в которую роту, дивизию и корпоралство определен; а Командиры от эскадр должны о том репортовать Аншеф командующего во флоте; а Аншеф командующий должен репортовать Адмиралтейскую Коллегию. А к Генералу-Кригс-Комиссару при Адмиралтействе, или Обер-Кригс-Комиссару во флоте, где случится, посылать ведомости именные, как выше писано.

Во время бою имать на стороне флота фрегат для сигналов. – Во время бою надлежит Аншеф командующему иметь фрегат с надежным Офицером, с той стороны, с которой неприятеля нет, которой бы те ж сигналы подымал, как и Аншеф командующий; и был бы в такой дистанции (расстоянии) от него, дабы во всем флоте его видеть можно было. А ежели флот велик, то в авангардии и ариргардии надлежит по такому ж фрегату быть, дабы удобнее сигналы все видеть могли.

Во время бою должны все поступать по указам и быть в своих местах во умеренном расстоянии. – Когда Наш флот, или некоторая часть оного, придет с неприятелем в бой, тогда всем, как Флагманам, так и Капитанам, или Командирам партикулярных кораблей, долженствует стать в своих местах добрым порядком, по данному им ордеру, как надлежит быть в бою без конфузии. И надлежит, как эскадрам, так и партикулярным кораблям, держать себя в умеренном расстоянии един за другим не гораздо далеко, дабы неприятель не мог пробиться; ниже гораздо близко, дабы одному другого не повредить. И когда учинен будет сигнал для вступления в бой, или обордажу, тогда всем, как Офицерам так и рядовым прилежно трудиться, по крайней возможности, неприятелю вред учинить, и оного с помощью Божией разорить тщиться, исполняя ордеры. А кто в таком случае явится преступен, тот казнен будет смертью: разве которой корабль под водою так пробит будет, что пампами одолевать воду не могут, или мачты, или райны так перебиты будут, что действовать не возможно.

Не стрелять по неприятеле прежде надлежащей дистанции. – Капитанам, или Командорам кораблей не стрелять из пушек по неприятелю прежде, нежели они толь близко придут, чтоб можно вред учинить, под штрафом отнятия чина, ссылкой на галеру, или под потерянием живота, по рассмотрению дела.

В бою упавшим кораблям в леи от неприятеля, трудиться выше всходить к ономую. – Ежели флот, или некоторая часть оного, вступя с неприятелем в бой, будут в леи, или попадут на леи от неприятеля, то однакож имеет каждой (хотя и под пушками неприятельскими будет) всякое возможное старание прилагать гораздо выше всходить и к неприятелю приближаться, колико то без конфузии и нарушения учреждённого ордера учиниться может, под опасением пренебрегши то, по мере своего учиненного прегрешения, смерти, лишения чина, или ссылкой на галеру, по рассмотрению воинского суда.

Во время бою надлежит тщиться взойтить выше неприятеля. – Когда флот к неприятелю в бой приближается, тогда Аншеф командующему надлежит по крайней возможности тщитися так взойти, дабы неприятель у него всегда под ветром был. Однакож все с добрым порядком, дабы не отнял един у другого ветру и не помешал бы един другому по неприятеле стрелять, но держаться во ордер баталии и чинить промысл над неприятелем, под лишением живота.

Аншеф командующий, во время повреждения его корабля в бою, должен на другой корабль своей дивизии переходить, и на нем командовать. – Адмирал, и всякой Аншеф командующий, также и прочие Флагманы, или которые вместо Флагмана команду иметь будут над эскадрами во время бою, когда у кого корабль повредится так, что он негоден будет тогда к службе, и не может следовать за другими, должен переходить на другой корабль своей дивизии, на которой похочет, под потерянием живота. Где он да будет принять от командующего тем кораблем офицера, с надлежащею честью, и да будут ему послушны.

Что чинить в таком случае, ежели Аншеф командующий убит или ранен, или корабль его поврежден будет, или оба сии несчастия приключатся вдруг. – Когда корабль Аншеф командующего так повредится в бою, что более служить не может, тогда ему учиня общий о том сигнал, выйти из линии, а самому переехать на ближний корабль от него и там поднять свой флаг; а когда подымет, тогда на старом его корабле спустить.

Буде же несчастие случится над Аншеф командующим, что убит, или тяжко так будет ранен, что командовать не может; для такового случая надлежит пред походом дать письменной указ своему капитану при Обер-Офицерах, ему ль командовать, или которому из командующих, и кому за кем? ежели над назначенным то ж учинится. И ежели Капитану команда написана будет, то должен Капитан командовать, не спуская флага, ежели убит, пока бой окончается, под потерянием живота. Ежели же написано командовать которому Командиру, то надлежит ему поставить позывной тому сигнал, или послать шлюпку, дабы приехал на его корабль. А когда приедет, тот указ ему объявить, что он позван для команды: тогда должен он под тем флагом командовать, пока бой окончается, а потом оный флаг спустить.

А ежели оба несчастия вдруг случатся, то есть, когда и Флагман убит или тяжко ранен, и корабль поврежден; для такого случая надлежит Аншеф командующему пред походом с Командирами учинить тайной сигнал, что когда такой сигнал на его корабле кому подымут, и его корабль из линии выйдет, то должен тот, на кого тот сигнал поднят будет, переехать на ближний корабль от Аншеф командующего, и там Аншеф командующего флаг поднять; а на корабле Аншеф командующего спустить, хотя и жив, да тяжко ранен, как выше писано. И для того дать письменный указ Капитану своему при Обер-Офицерах, дабы в таком случае первому по нем сделал сигнал; а ежели ему какое несчастие случится, то б поднял, кто по ком следует в рангах.

А ежели случится при Аншеф командующем какой Флагман, или капитан-командор, то в таком случае опой должен переехать па ближний корабль, и поднять флаг Аншеф командующего, и командовать флотом до окончания боя.

Взятых кораблей Офицерами, також и своими, экзаменовать, кто его взял. – Ежели какой неприятельской воинской корабль будет взят и приведен к Адмиралу, или Аншеф командующему: то должен о нем экзаменацию учинить взятыми полоняниками, кто его взял и каким образом и кто помогал берущему из Наших? Также потом и своих экзаменовать: как и кто в бою поступал, и все ль должность свою исправили, и нет ли таких, которые худо и не храбро поступали? дабы правдивое воздаяние мочно учинить добрым и худым.

Давать сигналы партикулярным кораблям, для познания между собою в случениях; и пароль для ночи, и о перемене оных. – Аншеф командующий должен давать некоторые сигналы партикулярным кораблям всем, дабы когда отлучатся от флота и паки придут, удобнее от крейсеров, или брант-вахты, или между собою узнаны были. Также и пароль для таких случаев ночью; но оные как возможно чаще переменять, дабы неприятель не мог уведать.

Отошедшие из портов, или пришедшие в порты, должны каждый день лозунг посылать на землю, или с земли на море, молодший к старшему. – Флагманы, и прочие командиры и Капитаны, приходящие на якорь в портах и рейдах, с моря ли пришед, или при отъезде на море, повинны посылать каждого дня ввечеру старший к нижнему, с моря ль на землю, или с земли на море лозунг, для того, ежели какие нужные ведомости случатся ночью, чтоб можно было с теми лозунгами с моря к городу, а из города на море посылать.

По возвращении из компании подавать в Коллегию протоколы, и журналы свои и прочих кораблей. – По возвращении из компании должен подать в Коллегию Адмиралтейскую протоколы и журналы, как и свои, так и от Командиров всех кораблей, дав им в том квитанции…

Флотоводец Пётр Великий

Почему Петр Первый так полюбил море, столько сил потратил на создание флота? Историк Игорь Андреев отвечает на этот вопрос так: «Все это было проявлением симптомов непонятной для русских людей болезни под названием «любовь к морю». И даже не болезни – настоящей горячки, которая не проходит и не ослабевает с годами. Уже повзрослевшему, разменявшему четвертый десяток Петру будут сниться, как мальчишке, корабли: «сон видел: [корабль] в зеленых флагах, в Петербурге»; «сон видел, что… был я на галиоте, на котором мачты с парусы были не по препорции…» Зрелость, конечно, чувствуется в этих морских сновидениях царя. Выверенный взгляд корабела даже во сне покоробило отсутствие должных пропорций в галиоте. Но ведь все равно при этом сны его – о кораблях и море!

Для современников и потомков как было, так и остается тайной рождение этой всепоглощающей, неизбывной царской страсти, которая, кажется, была самой сильной из всех его привязанностей. И в самом деле, откуда у Петра появилась эта склонность? Как могло случиться, что этот царственный подросток, видевший морские суда только на картинках, которые ему показывал учитель Никита Зотов, начал донимать жителей Немецкой слободы расспросами об иноземных флотах, а затем вознамерился построить свой собственный? И не просто вознамерился – построит!

Конечно, нельзя сказать, что в поисках ответов на эти вопросы ничего не было сделано. Не одно поколение историков просеивало через исследовательское сито слова и поступки Петра. Однако надо признать, что исчерпывающие ответы так и не были даны. Да их и не может быть. Ведь мы имеем дело едва ли не с самым трудным и сокровенным – с историей становления личности. Эта тайна была известна одному лишь Петру, и с Петром же она, им недосказанная, навсегда скрылась от нас.

Но в конце концов важно не это. Страсть Петра к морю и флоту обернулась на благо России. Потешные суда Переславской флотилии превратились в линейные корабли, а само кораблестроение, воплощавшее в XVII–XVIII веках самые передовые достижения промышленности и научно-технической мысли, потянуло за собой развитие новых отраслей производства и образования. Маленький ботик оказался в основании огромного общенационального дела, и не случайно сам Петр, умевший ценить то малое, что становилось истоком великого, присвоил ему почетное звание «дедушки русского флота». Так что, когда ботик, за рулем которого сидел государь, а на веслах – адмиралы, в 1723 году под орудийные залпы обошел грозный строй Балтийской эскадры, почести эти были вполне заслуженны. С ботика в самом деле многое в нашей истории началось».

Петр Великий понимал, что в достижении стратегических целей, стоявших перед Россией, важную роль должен был сыграть и военно-морской флот, который он рассматривал как неотъемлемую составную часть вооруженных сил страны. Помещенное в предисловии к Морскому уставу 1720 г. крылатое изречение Петра о том, что «всякий потентат, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет», является наиболее ярким и кратким выражением его понимания места и роли флота в системе вооруженных сил государства. В 1720 г. Петр лично написал Морской устав, в котором обобщил боевые действия русского флота в Северной войне. Среди его новаций – введений специальной морской артиллерии.

Отсчетом в отечественной историографии принято считать решение Боярской думы «Морским судам быть…», состоявшееся 20 (30) октября 1696 г. При этом следует отметить, что еще до этого думского решения по воле Петра I началось строительство военных кораблей в Архангельске. В числе первых военных судов в России, с которых началось регулярное судостроение, можно считать 12‐пушечную адмиральскую яхту «Святой Петр», построенную по голландскому образцу к первому приезду в июле 1693 г. Петра I в Архангельск. На ней Петр совершал плавания по Белому морю. И именно здесь ему пришло осознание необходимости создания Российского флота. А уже на следующий год здесь было построено второе боевое судно российской постройки – 24‐пушечный фрегат «Святой Павел». В том же году на Северной Двине для архиепископа Афанасия по европейскому образцу был построен баркалон. Тогда же в Голландии был построен большой 44‐пушечный корабль «Святое Пророчество», с приходом которого в Архангельск был сформирован первый отряд военных кораблей, который участвовал в первых конвойных операциях по сопровождению купеческих судов разных стран в Северный Ледовитый океан. В дальнейшем Петр строил военные суда в Воронеже и на других верфях.

Петр Великий

Создание флота и начало регулярного отечественного судостроения стало первым успешным государственно значимым проектом Царя-реформатора. Зарождение и становление морского дела в России включало морские реформы Петра I, судостроение (создание верфей, опыт строительства кораблей, судов), прежде всего «новоманерных», освоение морских наук и технологий в период «Великого Посольства» и основание морского образования в России, борьбу Петра за выход к морям (Азовские походы Петра I, основание Санкт-Петербурга и Балтийского флота и др.), морские сражения и победы Петровского военно-морского флота. Каждое из этих вех морской деятельности Петра весьма объемно: это исторические аспекты строительства флота и его применение в азовских походах, в Северной войне (1700–1721); в Персидском походе (1722–1723) и другие, и, как следствие, зарождение отечественной школы военно-морского искусства. А также забота Петра об исследовании морей и океанов, ведении морской торговли.

В 1696 г. по указу Петра I началось строительство Азовского флота. В ходе Северной войны за сравнительно короткий срок был создан Балтийский флот, сыгравший важную роль в победе над Швецией и выдвинувший Россию в число сильных морских держав. Именно создание флота и строительство крепости и города на берегу Финского залива позволило Петру, прорубив «окно в Европу», разгромить противника и модернизировать Россию, благодаря чему она вышла в число ведущих стран Европы. Развитие морского дела в России было поднято на государственный уровень, созданы учреждения (Адмиралтейств-коллегия), осуществляющие руководство морской деятельностью, появилось судостроение, учрежден регулярный военный флот, созданы предпосылки для появления торгового флота и для исследования морей, описания берегов.

Особое внимание Петр уделял вопросам комплектования флота. Первые суда того времени комплектовались офицерами и солдатами из гвардейских Преображенского и Семеновского полков и вольнонаемными иностранцами, а на галерах гребцами сначала были каторжане и пленные турки, а затем вольнонаемные и солдаты. Но уже в 1700 г. во флоте насчитывалось до 1 тысячи русских матросов. А после введения в 1702 г. набора во флот (преимущественно из числа населения, знакомого с морскими промыслами) это число значительно возросло, и уже в 1715 г. значительное число матросов были природными русаками.

По инициативе Петра в России была начата подготовка кадров для флота как за границей, так и в России (Мореходная школа в Азове, «Школа математических и навигационных, то есть мореходных хитростно наук учения», т. е. Навигацкая школа, Морская академия).

Благодаря Петру стали накапливаться знания в области морских и иных наук, разработан ряд уставных документов («Указ по галерам», 1696 г., «Книга Устав морской. О всем, что касается доброму управлению в бытности флота на море», 1720 г., и др.). Заслуга авторов первого морского устава перед отечественной военно-морской наукой состоит в том, что они заложили основы военно-морского языка, сделав важный шаг к систематизации понятий, на базе которых впоследствии сформировалась первая научная теория боевого применения флота (морская тактика).

Зародившаяся при Петре теория военно-морского дела включала в себя систему знаний, необходимых для строительства, подготовки, организации повседневной и боевой деятельности флота. В зависимости от задач боевых действий на море, царь применял разные виды корабельного состава. Так, в начале Северной войны в целях обороны предпочтение отдавалось строительству малых гребных судов. А на завершающем этапе, когда перед флотом стояли задачи борьбы с противником на Балтике и нарушения его морских коммуникаций, интенсивно началось строительство корабельного парусного флота, который также успешно применялся вместе с гребным для содействия сухопутным войскам. Петр I и его военачальники достаточно умело организовывали стратегическое и тактическое взаимодействия армии и флота, эффективно используя имевшиеся у них возможности. Многие победы русской армии и флота петровских времен вошли в сокровищницу русского венного искусства.

Важным явлением стало Петровское начинание сохранения военных кораблей. Первое упоминание об этом приходится на 1716 г. В Российском государственном архиве Военно-Морского Флота хранится чертеж 66‐пушечного корабля «Ингерманланд». В нижней части чертежа написано: «Сей корабль в 1716 году находился в Балтийском море под штандартом Государя, лично командовавшего соединенным Англо-Голландско-Датско-Русским флотом. Корабль Ингерманланд высочайше повелено хранить с прочими для памяти». А 7 (18) февраля 1722 г. Петр I собственноручно написал специальный Указ, получивший известность как Петровский указ «Февраля 7. – Именный, данный Воеводам Переяславским. – О бережении остатков кораблей, яхт и галер» и гласивший: «Надлежит вам беречь остатки кораблей, яхт и галеры, а буде опустите: то взыскано будет на вас и на потомках ваших, яко пренебрегшии сей указ. Петр».

Прославленный ботик, обнаруженный в 1688 г. молодым царем в селе Измайлово у двоюродного деда боярина Н.И. Романова, до 1701 г. хранился в Измайлове, а до 1722 г. в Московском Кремле. А после заключения Ништадтского мира и организованных в январе 1722 г. в Москве празднеств его выставили на всеобщее обозрение в качестве символа прославившегося в Северной войне Русского флота. После капитального ремонта по приказанию Петра I в мае 1723 г. ботик был доставлен в Санкт-Петербург, где он участвовал в морском параде в качестве исторической морской святыни. 29 июня 1723 г. (по ст. ст.) Петр I представил флоту на Кронштадтском рейде ботик «Дедушка русского флота», на котором исполнял обязанности квартирмейстера. Эти и последующие события являются ярким свидетельством инициативы Петра в сохранении морского наследия.

Петр создавал флот. Но первой победы он ждал долго и нетерпеливо. И она еще была во многом связана с выучкой сухопутных войск. Во время Северной войны со шведами шла отчаянная борьба за выход на берега реки Невы, что давало бы возможность иметь проход в Балтийское море. В октябре 1702 года русские штурмом овладели крепостью Нотебург (рус. Орешек), расположенной на острове в устье Невы и закрывавшей вход в реку со стороны Ладожского озера. Царь переименовал Нотебург в Шлиссельбург – Ключ-город, открывающий выход к морю. В конце апреля 1703 года русские осадили крепость Ниеншанц у впадения в Неву Охты. В начале мая шведы направили на помощь гарнизону крепости эскадру в составе 9 кораблей под командованием вице-адмирала Г. Нумерса. Однако помощь запоздала, поскольку Ниеншанц капитулировал 1 (12) мая, о чем Нумерс не знал. 2 (13) мая шведская эскадра подошла к устью Невы и, задержанная встречным ветром, встала на якорь. Желая узнать, в чьих руках находится крепость, шведы с эскадры подали условный сигнал – два пушечных выстрела. По команде генерал-фельдмаршала Б.П. Шереметева в ответ также произвели два выстрела. Полагая, что на острове находится лишь небольшой русский отряд, а крепость по-прежнему в руках шведского гарнизона (условные выстрелы из нее звучали регулярно), эскадра продолжала оставаться на месте. 6 мая Нумерс отправил на разведку 10‐пушечный бот «Гедан» («Щука») и 8‐пушечную шняву «Астрильд» («Звезда»). До наступления темноты они не успели войти в Неву и встали на якорь. Узнав об этом, находившийся при войске Пётр I принял решение смелой атакой захватить шведские корабли.

Петр отрядил на дело 30 лодок с солдатами лейб-гвардии Преображенского и Семёновского полков. Часть лодок под командованием А.Д. Меншикова, скрывшись за островом Ламмасари (Овечий), встала у истоков реки Фонтанки, другая – во главе с «бомбардир-капитаном» Петром Михайловым (Пётр I) – спустилась к морю. На рассвете 7 мая группа Петра I, тихо продвигаясь вдоль Васильевского острова, обошла два корабля противника со стороны моря. Шведы, ещё ночью заметившие её, подняли паруса с намерением присоединиться к главным силам, но встречный ветер и узость протоки не позволили это сделать. Шведская эскадра не решилась войти в Неву, чтобы помочь своим товарищам. С рассветом русские лодки пошли в атаку, невзирая на сильный артиллерийский огонь кораблей противника. Миновав зону огня шведской артиллерии, они в ожесточенном бою взяли оба корабля на абордаж. Одним из первых ворвался на «Астрильд» Пётр I. Победа была неординарной: с лодок, не имевших артиллерийского вооружения, были захвачены в абордажном бою два военных судна, оснащённых 18 пушками.

Царь писал начальнику Адмиралтейского приказа Ф.М. Апраксину о состоявшемся жестоком бое: «Понеже неприятели пардон зело поздно закричали, того для солдат унять трудно было, которые, ворвався, едва не всех покололи, только осталось 13 живых. Смею и то писать, что истинно с 8 лодок только в самом деле было. И сею, никогда бываемою викториею вашу милость поздравляю».

Успех на Неве стал первой победой зарождавшегося русского военного флота. Оба захваченных корабля после ремонта вошли в его состав. Пётр I и Меншиков были награждены орденами Святого Андрея Первозванного, участвовавшие в бою офицеры – золотыми медалями с цепями, солдаты – серебряными медалями без цепей. На одной стороне медали находился барельефный портрет Петра I, на другой – фрагмент боя и надпись: «Небываемое бывает. 1703». По правительственному заказу были изготовлены гравюры с изображением взятых судов и видом боя. Ныне в Санкт-Петербурге на берегу реки-протоки Екатерингофки на предполагаемом месте боя в дельте Невы размещен памятный знак. А сейчас эта дата отмечается как день Балтийского флота.

Потом был Гангут – гораздо более крупная победа, генеральное морское сражение, в котором тоже главным оказалось мастерство абордажного боя. После знаменитой Гангутской победы 1714 г., принесшей славу русскому флоту, последовала торжественная церемония, придуманная Петром. Генерал-адмирал Ф.М. Апраксин издал приказ «О праздновании во флоте победы над шведами при Гангуте». Сначала в Неву вошли три русские галеры, расцвеченные флагами. За ними следовали морские трофеи – захваченные шведские корабли. Затем командирская галера шаутбейнахта Петра Михайлова. Строй кораблей замыкали две галеры с солдатами. Продолжение парада было на берегу: русские победители несли штандарты и другие шведские трофеи. А замыкали шествие батальоны Преображенского полка во главе с Петром. Победители прошли через специально сооруженные триумфальные ворота с изображениями сражения и победы. На одном из них был изображен орел на спине слона и ироническая надпись: «Русский орел мух не ловит», так как захваченный фрегат назывался «Элефант».

При Петре установилась и традиция салютования. Например, в 1705 г. по приказанию вице-адмирала К. Крюйса производилась салютная стрельба с батарей по случаю тезоименитства Петра I. А в 1719 г. по прибытии в Санкт-Петербург галерного флота во главе с генерал-адмиралом Ф.М. Апраксина был произведен приветственный салют из 11 пушек при приближении кораблей к Адмиралтейской крепости. Так Петр I стал основателем военно-морского церемониала. Он понимал, что флот должен выглядеть празднично, сплачивая офицеров и матросов не только общим делом – трудным и опасным – но и своеобразной эстетикой.

К петровскому морскому наследию относится и «Книга Устав морской. О всем, что касается доброму управлению в бытности флота на море» (1720 г.). В основных «артикулах» содержатся конкретные указания по организации службы на флоте в мирное и военное время, а также перечень взысканий за их неисполнение. Кроме того, заслуга авторов первого морского устава (Петра и его сподвижников – К.Н. Зотова, М.П. Госселера и П.П. Шафирова) перед отечественной военно-морской наукой состоит в том, что они заложили основы современного военно-морского языка, сделав шаг к систематизации понятий, на базе которых впоследствии сформировалась первая научная теория боевого применения флота (морская тактика). По свидетельству современников, роль Петра I в подготовке первого морского устава была ключевой – это можно прочувствовать и по многим формулам этого исторического документа.

Адмирал Игорь Владимирович Касатонов, первый командующий Черноморским флотом новой России (1991–1992), так характеризует Петра I: «Петр I – это прежде всего отец русского флота. Он точнее всех современников понимал стратегическое значение военного флота для страны. Ему удалось преодолеть отставание от Европы и создать первоклассные военно-морские силы, умевшие побеждать в сражениях самых грозных противников России, уверенно стоять на страже границ империи. Строитель первых кораблей, создатель Морского устава – все это он.

Именно поэтому на флоте имя и дела Петра I не забудут никогда. Ведь он напрямую причастен к славным традициям наших моряков – не только как стратег, но и как участник победных баталий».

Царь-адмирал, получивший все звания в боях, не перешагнув ни через одну ступень, реформировал, преображал русскую жизнь, строил и воевал одновременно, с детских лет. Главный дух петровской эпохи – это дерзновенная наступательность днем и ночью, год за годом до полного сокрушения противника как внутри, так и вне ее.

Когда ему изменил один из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного гетман Иван Мазепа, беспредельно доверявший ему Петр велел отлить полупудовую серебряную медаль с изображением удавившегося Иуды. Однако повесить Мазепе на шею эту медаль Император не успел. Гетман скончался.

А русский флот сохранился. И по-прежнему живет традициями Петра.

Фёдор Апраксин – адмирал Петра Великого

Фёдор Матвеевич Апраксин (1661–1728) – дядя Петра. Дворянский род Апраксиных считал своим предком татарского мурзу Солохмира, который в XIV веке переехал из Орды в Рязань. В конце XV века предки Апраксина переехали в Москву и начали служить Ивану III, а выдвинулись благодаря браку Марфы Апраксиной с царём Фёдором Алексеевичем. Вероятно поэтому Фёдор Апраксин тогда же был назначен царским стольником, а после смерти бездетного Фёдора, в 1682 году, стал стольником при юном царе Петре Алексеевиче.

Итак, он начинал царским стольником, участвовал в потешных играх, а затем приступил и к серьёзным деяниям. Впрочем, нельзя недооценивать и потешные полки. Главное, что он был не просто участником военных развлечений молодого царя, а сам набирал талантливых подростков в «потешные полки», создавал игровую флотилию на Переславском озере. Он с юных лет был правой рукой императора и всю жизнь верой и правдой служил царю.

Апраксин служил губернатором Астрахани, воевал против турок и строил флот. В годы Северной войны 1700–1721 гг. он вновь принимал участие во многих славных баталиях – блестящая оборона Петербурга (1708), победоносная осада Выборга (1710) и взятие Кексгольма, взятие Гельсингфорса и Або (1713), триумфальный Гангут (1714). Апраксин командовал и войсками, и Балтийским флотом, заслужил графский титул, ордена Андрея Первозванного и Александра Невского, и одним из первых – звание генерал-адмирала его Царского Величества.

При этом, по характеру Апраксин был человеком мягким, миролюбивым. Ему бы усадьбой управлять… Часть историков называет Апраксина адмиралом поневоле. Он не любил кровопролития, его смущали возможные потери в условиях превосходящих сил противника. Во время похода на Финляндию он действовал фактически из-под палки, долго вел разведку и подготовку кампании. И лишь получив решительные распоряжения от царя, блестяще провел операцию и взял Гельсингфорс (Хельсинки).

В течение нескольких лет Апраксин совершал дерзкие набеги на прибрежные территории шведов, разоряя поселения и истребляя суда. Непобедимые до недавнего времени шведы тряслись от одного упоминания имени Апраксина! Тогда же Федор Матвеевич получил высшую морскую награду – кайзер-флаг.

Наконец, 27 июля 1714 года, генерал-адмирал Фёдор Апраксин и адмирал Матвей Змаевич атаковали флот адмирала Нильса Эреншёльда. Артиллерийским огнем шведам удалось отбить две атаки, после третьей атаки русские моряки взяли шведские корабли на абордаж. Перед сражением генерал-адмирал Апраксин учил своих моряков «пороху напрасно не тратить, а, сойдясь борт о борт, дать залп всем лагом, закрыть нижние борты и свалиться без церемонии на абордаж». Все корабли шведского адмирала были захвачены русскими. Адмирал Густав Ваттранг, участвовавший в сражении, остаток флота увел – русские одержали первую большую победу на море. Так и запомнился Гангут – как виктория, с которой началась героическая история русского военного флота. Как она случилась?

На раскрашенной гравюре, сделанной гравером Морисом де Бакуа в 1722 году с картины Пьера-Дени Мартина, лучшего французского баталиста того времени, изображен фрагмент боя у мыса Гангут, а точнее, захват русскими шведского фрегата «Элефант». Однако картина не дает полной информации об этом морском бое, а о сражении у мыса Гангут в учебниках написано достаточно мало: известно только, что это была первая победа Балтийского флота в генеральном сражении.

К тому времени война России со Швецией, так называемая Северная война, длилась уже четырнадцатый год. И если на суше она кончилась Полтавской баталией, раз и навсегда поставившей точку в споре о том, чья армия сильнее, то на море всё было не так однозначно. Полноценного флота Россия, как многие считали, не имела вовсе. Русские при постройке кораблей в первую очередь опирались на то, что им было знакомо и понятно: галеру. Корабли этого типа составляли основную часть военного-морского флота России, несмотря на низкую мореходность и слабое вооружение.

Шведы тоже использовали галеры, но главную ударную силу у них составляли линейные корабли, сочетавшие скорость хода, дальность пушечного боя и плотность огня.

К весне 1714 года юг и центр Финляндии заняли русские войска. Для высадки десанта 99 русских судов (галеры, скампавеи (полугалеры для перевозки лошадей и грузов) и вспомогательные суда с 15 тыс. солдат) вышли по направлению к Або, и у мыса Гангут полуострова Ханко столкнулись со шведским флотом, составлявшим 15 линейных кораблей, три фрегата, два бомбардирских корабля (канонерки) и девять галер. Русским флотом командовал адмирал Фёдор Апраксин. Шведским – контр-адмирал Густав Ваттранг.

Это было единственное узкое место в Финском заливе, которое стало идеальным для шведской засады.

Один 50‐пушечный линейный корабль, как известно, способен разнести в щепки дюжину галер, вооружение которой составляют всего несколько пушек: особенности конструкции не позволяют маленькой и низко сидящей галере устанавливать орудия куда-либо, кроме носа и кормы. Таким образом, шведский флот просто запер русский у Ханко. Русские корабли укрылись в Тверминнской бухте, а шведские дежурили снаружи, готовые залпами разнести русские галеры, как только те появятся. Так прошёл месяц.

Тем временем из города Ревеля, где стоял русский парусный флот, на выручку русским судам приехал Пётр I, велевший называть себя Петром Михайловым. Кстати, он к тому времени имел чин контр-адмирала. Разобравшись в ситуации, он походил по полуострову Ханко и нашёл самое узкое место – перешеек в два с половиной километра. Там было решено соорудить волок наподобие тех, которые когда-то русские делали на пути «из варяг в греки», и перетащить легкие галеры из одной бухты в другую, на другой стороне острова, в Рилакс-фьорд, небольшой залив. Таким образом, флот посуху выходил из ловушки, куда его загнали шведы. Солдаты моментально начали валить лес, делая бревенчатый настил для перетаскивания судов.

Фёдор Апраксин

Густав Ваттранг, узнав об этом, попросту растерялся, потому что его решение разделить свой флот оказалось не лучшим, как показали дальнейшие события. На перехват переправлявшимся русским кораблям он отправил все свои гребные суда и парусно-гребной фрегат «Элефант» («Слон») под командованием контр-адмирала Нильса Эреншёльда. А в Тверминнскую бухту двинулись восемь линейных кораблей и две канонерки под командованием вице-адмирала Лилье, чтобы уничтожить ослабленный русский флот. Остальные корабли остались дежурить на внешнем рейде.

Однако Пётр, узнав о разделении шведской эскадры, и не подумал перетаскивать корабли, а решился прорваться основным путем.

Утром 27 июля 1714 года был штиль. Корабли шведов стояли совершенно беспомощные, и галеры русского флота вырвались из ловушки Тверминнской бухты, держась мористее, вне досягаемости шведских пушек. В отчаянии Ваттранг приказал перетащить отряд Лилье с помощью гребных шлюпок, чтобы достать до русских пушками, но оставшиеся галеры моментально проскочили с другой стороны, у берега, где было мелководье. По волоку не было переправлено ни одного корабля, однако этого уже и не требовалось. Шведы сами попались в ловушку. Русские заперли в шхерах Рилакс-фьорда на другой стороне полуострова отряд контр-адмирала Эреншёльда, посланный на перехват, и после трех ожесточенных атак захватили одну за другой галеры противника, а потом и фрегат «Элефант». Фрегат был объят огнем, шведы дрались с ожесточением, но русские превосходили их по силе абордажного боя. Раненый в седьмой раз контр-адмирал Эреншёльд упал за борт и был спасен русскими моряками. Ваттранг с оставшимися кораблями ушел, не решаясь более противостоять русской эскадре в открытом море.

Это была первая крупная победа русского флота. В Петербурге тысячи людей встречали галеры Петра и захваченные шведские суда. Гремели пушки, люди кричали «Ура!»

Шведы поняли, что недооценили преимущества гребных судов. Хотя, как выяснилось, недостаточно это осознали, поскольку следующая русская победа, произошедшая ровно через шесть лет, 27 июля у одного из Аландских островов – Гренгама, опять доказала ту же самую истину и стоила шведам еще четырех фрегатов. Командующим русскими войсками в Финляндии в то время был генерал князь М.М. Голицын – опытный военачальник и один из ближайших сподвижников Петра I. В 1687 г., в 12‐летнем возрасте Голицын начал военную службу барабанщиком Семеновского полка. Участвовал во всех военных походах Петра I. С 1714 г. командовал войсками в южной Финляндии, участвовал в морском сражении при Гангуте и одержал победу над шведскими войсками при Наппо. В 1725 г. был произведен в генерал-фельдмаршалы, а при царице Анне Иоанновне попал в опалу и умер в 1730 году.

Весной 1720 г. Голицын сконцентрировал галерный флот и силы десанта на западных островах Аландского архипелага. Как только позволила ледовая обстановка, он направил 35 галер с десантом в 6 тысяч человек на территорию Швеции. Этот отряд под командованием бригадира Мангдена прошел в глубь территории на 30 верст, сжег два города и 41 деревню, захватил несколько каботажных судов. Ужас опять овладел Швецией. Срочно послали сигнал бедствия объединенному англо-шведскому флоту, который тут же снялся с якоря, оставил Ревель и поспешил к берегам Швеции.

Однако английские моряки вовсе не рвались в бой, поэтому к Аландским островам подошла только эскадра шведского вице-адмирала Шеблата в составе одного линейного корабля, 4 фрегатов и 9 малых судов (156 орудий). Русский десант благополучно возвратился на территорию Финляндии в районе города Васа, а Голицын, получив сообщение о приближении шведской эскадры, поспешил ей навстречу. В его флотилии были 61 галера и 29 лодок (всего 52 орудия).

Сражение при Гренгаме

Следует заметить, что отрядом галер флотилии командовал полный тезка командующего – тоже М.М. Голицын. Петр I лично определил его на морскую службу и послал учиться сначала в Навигацкую школу, а затем для прохождения стажировки на корабли голландского флота. С 1717 г. этот М.М. Голицын участвовал в Северной войне, а затем успешно продвигался по службе. В 1748 г. он был назначен главнокомандующим флотом, а в 1756 г. произведен в генерал-адмиралы.

Утром 27 июля русская флотилия двинулась к острову Гренгам (в южной группе Аландских островов), чтобы занять выгодную исходную позицию и при благоприятном ветре атаковать эскадру Шеблата. Однако шведский адмирал решил сам напасть на русские суда. Наши галеры повернули назад и стали отходить в узкий пролив между островами Гренгам и Флисе. Шведы стали преследовать и, когда их корабли втянулись в тесный пролив, изобилующий мелями и подводными скалами, русские галеры внезапно бросились в атаку. Сначала в бой вступила артиллерия. Но шведские канониры на этот раз действовали умело и вывели из строя 42 русские галеры.

Тем не менее, проявив исключительный героизм и упорство, русские бросились на абордаж. Ожесточенный бой длился около четырех часов и завершился нашей полной победой. Четыре шведских фрегата сдались на милость победителя. Остальным шведским судам удалось уйти. Шведы потеряли 103 человека убитыми и 407 человек попали в плен. Потери русских составили 82 человека убитых и 203 раненых.

Захваченные шведские фрегаты ввели в Неву. Весь Петербург в течение трех дней праздновал эту победу. Петр I наградил всех участников боя специально выбитой медалью: офицеров – золотой, матросов – серебряной с надписью «Прилежание и верность превосходят силу», а Голицына – дорогой шпагой с надписью «За добрую команду».

За бой у мыса Гангут Пётр I и Эреншёльд получили звания контр-адмиралов. Первый, командовавший атакой, – за победу, а второй – за храбрость. Пётр отпустил шведского адмирала из плена в 1721 году после заключения мира со Швецией и в знак признания его мужества подарил ему свой портрет, украшенный драгоценными камнями.

К 1717 году Пётр сделал заказ в Королевской шпалерной мануфактуре гобеленов во Франции. Заказ представлял собой «Гистории», серию из четырех гобеленов: «Битва при Лесной», два момента Полтавского боя и Гангутское сражение. Баталист Пьер-Дени Мартин принялся за «картоны» – эскизы для гобеленов. В Россию он ехать наотрез отказался, всё время уточнял новые детали, требовал схемы сражений, цвета флагов; регулярно просил денег, каждый раз повышая цену, и отчаянно торговался (во Франции тогда была жуткая инфляция). Картины были закончены лишь после смерти Петра. А в 1722 году с уже готовой Гангутской баталии сделали гравюру, оттиски которой прислали в Россию. На гравюре среди шхер под низким северным небом многочисленные гребные суда со всех сторон окружают фрегат под шведским флагом, окутанный пороховым дымом. Не зная точно, какие галеры участвовали в сражении, Мартин изобразил французский вариант, тогда как у нас основным видом был турецкий. Судя по сохранившимся записям, все четыре гобелена предназначались в подарок Екатерине I, жене Петра. Екатерина, занятая вместе с Александром Меншиковым интригами, не смогла оценить подарок государя. Зато его оценили мы. Гравюра Бакуа сегодня хранится в Эрмитаже.

Гангутское сражение

Роль Апраксина в этом абордажном бою переоценить трудно.

В 1720 году Апраксин наблюдает за укреплением Кронштадта и вооружением корабельного флота, выходит с ним в море, имея флаг на корабле «Гангут». По случаю заключения Ништадтского мирного договора 22 октября 1721 года был награждён кейзер-флагом. В 1722 году участвовал в Персидском походе, командуя морскими силами на Каспийском море, где в первый раз поднял пожалованный ему кейзер-флаг. Весной 1723 года совместно с Петром I вернулся в Санкт-Петербург и возглавил Балтийский флот. Будучи командующим флотом, осуществлял плавания по Финскому заливу, имея флаг на корабле «Гангут». В 1724 году, в день короновании Петром Великим государыни, был ее ассистентом и ту же самую должность имел при отпевании Петра I в 1725 году.

Граф и на государственном поприще внес свой вклад – с 1717 г. он сенатор и президент Адмиралтейств-коллегии (именно поэтому его называют еще и «первым морским министром» России), генерал-губернатор Эстляндии; потом Апраксин входил в Верховный Тайный Совет. Участвовал вместе с Меншиковым, Головиным, Головкиным, Бутурлиным и другими сподвижниками Петра в мрачном деле убиения его сына – адмирал тоже подписал обвинительный приговор царевичу Алексею.

Он был исполнителен и умел добиваться результата, когда император ставил ясные военные цели. С другой стороны, адмирал опасался брать на себя личную ответственность и предпочитал в сложной ситуации получить приказ прежде, чем начать действовать – скорее всего, просто знал непростой характер Петра. И царь особенно ценил в Апраксине огромную личную преданность, веру в своего государя и готовность тщательно выполнять его распоряжения.

Он не избежал соблазнов, характерных для соратников Петра. Два раза адмирал фигурировал в делах о растрате казенных средств. Один раз, в 1714 году, он лишь отделался штрафом за то, что допустил воровство подчиненных, а в другой (1718 год) следствие доказало уже личную вину Апраксина. За это он подвергся аресту, лишился графского титула и всего своего имущества, – правда, Пётр заменил этот приговор ещё одним штрафом, учитывая заслуги адмирала.

Современники высказывались об Апраксине по-разному, противоречиво. Да иначе и не может быть, когда речь идет о по-настоящему крупном человеке.

Британский посол Ч. Уитворт писал, что адмирал «очень мстителен и не чурается подарков», испанский дипломат Я. Ле Лириа оставил похожее описание: «очень корыстолюбив, за что чуть было не погиб». Англичанин на русской службе Дж. Перри и вовсе обвинял Апраксина в жульничестве – мол, граф вечно задерживал жалование и «мало заботился о честном исполнении своего слова». Как отмечает историк Е. Шлямина, об Апраксине больше писали иностранцы, чем русские, и писали в основном гадости, что, впрочем, характерно для тогдашних дипломатических записей. Швед Эренмальм в русском плену заметил, что граф жесток и имеет варварский нрав, «им движет чрезвычайное себялюбие и невыносимая русская амбиция». Кто-то (датчанин Г. Грунд) вообще указывали, что адмирал Апраксин вовсе не разбирается в политике, да и в морском деле (но тут, несомненно, они просто ревновали, желая занять побольше офицерских должностей в России – царь хорошо платил иностранцам). Апраксин отвечал зарубежным дворянам взаимностью. Человек консервативный, иноземцев он не любил, и, разделяя основные принципы Петра, сожалел о «старине», погубленной во время реформ.

Существовали, между прочим, и иные свидетельства, по которым Апраксин был очень энергичен и упорен, прозорлив и справедлив, «пользуется добрым отношением всех», храбр (хоть и не безумно), «производит впечатление хорошего и честного человека»; среди русских граф в целом заслужил завидную репутацию правдивого, любезного и умного человека, которому было свойственно «искреннее желание быть полезным каждому». Таких людей ценил и выделял Петр. И его заслуги перед Россией, которая, благодаря таким вождям стала империей, несомненны.

Федор Матвеевич Апраксин ненамного пережил своего императора, он скончался 10 ноября 1728 года в возрасте 66 лет. Основатель русского флота и армии похоронен в Златоустовском монастыре в Москве.

Каспийский поход Петра

Как Россия прорвалась на Кавказ?

12 сентября 1723 года завершилась Персидская война, по результатам которой Россия стала великой каспийской державой.

«Не имеем иной надежды…»

Петр I стал активно вмешиваться в восточные дела после завершения Северной войны. Но все началось задолго до побед нашего Карла Великого. На заре XVIII века в Петербург прибыло армянское посольство, просившее у царя Петра I помощи в борьбе с персами. «Не имеем иной надежды, кроме Бога на небе и Вашего Величества на земле», – с такими словами они обратились к русскому самодержцу. Петр пообещал армянам поддержку после войны со шведами. С годами царь стал серьезнее присматриваться к Каспийскому морю, которое считал важным для развития торговли с азиатскими странами – прежде всего, с Индией. С первых шагов на политической арене Петр I осознавал, что стране необходимо не только «окно в Европу», но и «врата в Азию». Он стремился превратить Россию не только в балтийскую, но и в черноморскую, и в каспийскую державу, понимая, насколько важна для экономики «молодой империи» торговля с Ираном. Сломив могущество Швеции, Петр провозгласил Россию империей. И сразу бросил взор на Восток. Там, за горами Кавказа, сходились торговые пути, там ждали русских единоверцев древние христианские народы. Там, за стеной Кавказа, на Россию действительно надеялись многие. А опасение Петра вызывали не столько персы, сколько османы.

Против «возмутителей и бунтовщиков»

Персидская империя в то время пребывала не в лучшем состоянии. Мятежи на окраинах, борьба за власть – все это истощало казну. Существовал риск распада Персии – и ее осколки вполне могли попасть под османское владычество. Петр считал потенциальное укрепление османских позиций опасным для России, для южных рубежей империи. Война была предрешена.

Ф. Рубо. Петр Великий на Каспии

К подготовке Персидского похода Петр отнесся основательно, опираясь на опытных офицеров, героев Северной войны. Их он посылал в разведку на берега Каспия и в горные районы.

Летом 1722 года Петр I начал боевые действия против персов на берегах Каспийского моря. Поводом к войне стало грабительское нападение на караван русских купцов в Дагестане, который входил в Персидскую империю. Император объявлял, что он вступил на земли своего «великого друга и соседа» исключительно для того, чтобы наказать «возмутителей и бунтовщиков», которые осмелились ограбить русских купцов в 1721 г. в Шемахе. Виновниками «шемахинского инцидента» были дагестанские владетели: казикумухский владетель Сурхай-хан и лезгинский предводитель Хаджи-Давуд.

Целью Петра было открыть для России ворота в Азию, прежде всего – для торговли с Индией. И – помочь христианским народам, подпавшим под персидское владычество. Это не только армяне, но и грузины, сыны Иверии, не раз просившие о поддержке московского царя. Петр планировал при благополучном исходе первых сражений по Куре спуститься к Тифлису (Тбилиси), где русских воинов ожидали союзники. Петр сумел договориться о совместных действиях и с калмыцким ханом Аюком – они не только помогли снабжению армии, но и предоставили для похода своих конников.

Новые подданные

Войска выступили из Астрахани. При поддержке флота царь во главе 30‐тысячной армии двинулся вдоль Каспийского моря к Дербенту, получив прошения о принятии в подданство нескольких дагестанских владетелей. Шамхал Тарковский Адиль-Гирей, принявший российское подданство, лично встречал императора на берегу реки Сулак. Его примеру последовал и аксайский владетель Султан-Махмуд. Петра торжественно принимали в Тарки – со всеми нюансами восточного гостеприимства. Императору пришлась по душе посуда, которую выставил Адиль-Гирей – персидского производства. Вскоре эти тарелки и пиалы уже продавались на астраханских базарах.

Но путь по дагестанским дорогам не был сплошь гладким и благополучным. Первым противником Петра в той кампании стал эндиреевский владетель Айдемир. В предгорье его войска несколько раз атаковали русских, но безуспешно. После нескольких поражений воинственный Айдемир смирился с властью Петра и принял российское подданство.

Потом и утамышский владетель Махмуд попытался встать на пути русской армии – и его войска были сметены. Эти бои, как и российский флот, который хозяйничал на каспийском берегу, производили сильное впечатление на местных феодалов, понимавших, что сопротивляться такой армии бессмысленно.

К концу лета русский император без сражения занял Дербент, тамошний владетель Имам Кули-бек не оказал сопротивления русским. Местные старейшины сравнивали Петра с легендарным основателем города – Александром Македонским. В лице русского царя они увидели не менее великого воина и правителя. Кули-бек получил от Петра генеральский чин и жалованье. При этом Петр отказался от роскошных покоев в доме владетеля Дербента. Несколько дней он ночевал в землянке на берегу моря. В наше время на месте этого царского пристанища действует музей Петра I.

Примерно в те же дни картлийский царь Вахтанг VI, союзник Петра, начал боевые действия против персов в Карабахе – влияние шаха на Кавказе заметно поколебалось.

В восточном путешествии проявилась любознательность Петра. Он стремился не столько завоевать, сколько познать этот край. Был не колонизатором, а исследователем. На новых российских территориях Петр собирался обустроить не только торговлю, но и виноделие. Его восхитили фруктовые сады в окрестностях Дербента. Царь попробовал и местный виноград. Но посетовал, что местные жители не производят «доброго вина». Для этого он переселил в Дербент нескольких венгров, с которых началось современное виноделие в Дагестане. В Гиляне и Ширване Петр хотел развести испанский табак и для этого выписал семена из Испании. Присматривался он и к местным традициям. Его восхищало, что отныне Российская империя простирается от северных берегов до засушливых горных районов Дагестана. Постаревший Петр с трудом переносил дагестанскую жару. Император остригся налысо, приказал сделать из его волос парик. Несколько недель в жаркие дни он ходил лысым в шляпе, а вечерами щеголял в парике.

Дойдя до устья реки Рубас, Петр повернул обратно и вернулся в Москву. Поход продолжили его соратники, регулярно присылавшие царю подробные рапорты. Война еще не завершилась, но в Первопрестольной императора встречали как победителя – он въехал в город через триумфальные ворота, на которых можно было увидеть изображение Дербента со стенами и башнями и две надписи: «Создал крепость сию храбрый, но взял храбрейший» и «Основан героем, а покорён великим». Высокопарно, но в главном – точно.

Бакинский рейд

А боевые действия на Кавказе продолжались. Через год русские войска под командованием генерала Михаила Матюшкина вошли в Баку. Жители этого города отправили Петру I письмо, в котором уведомляли о своей готовности перейти под власть Российской империи. Петр ответил бакинцам манифестом: «Государь император, как верный сосед и союзник шаха, пришел с своим войском только в том намерении, чтобы принять эти места в защищение от бунтовщиков. Дербенский наиб, приняв от его величества такую высокую милость, ни мало не медлил употребить оную в пользу города; потому и город Баку, для своей безопасности, принял бы российский гарнизон, который имеет быть снабжен провиантом и всякою потребностию из Дербента». Но местные власти, находившиеся под влиянием Давид-бека, закрыли ворота Баку для посланцев России. В городе расположился персидский гарнизон, который оказал сопротивление войскам Матюшкина. Только после интенсивного обстрела крепости и со стороны моря, и с высот, начальник гарнизона Дергах Кули-бек объявил о капитуляции.

Жители Баку – и приверженцы ислама, и христиане – приветствовали русских солдат: сражаться за персидские интересы они не желали. Эта победа стала решающей в кампании. Персы не могли сопротивляться напору русской армии, а в особенности – артиллерии. Сравнительно малыми силами полки Петра Великого брали под контроль города и порты.

Посольство Исмаил-бека

В итоге иранский шах Солтан Хусейн был вынужден направить в Петербург посольство для заключения мира. Показательно, что пока персидский посланник Исмаил-бек добирался до Санкт-Петербурга, шах попал в плен к мятежным афганцам, а новым монархом империи провозгласили его сына – Тахмаспа II. Разумеется, власть его оставалась зыбкой, далеко не все провинции Ирана присягнули новому шаху. Новый удар российской армии мог расколоть древнюю страну. Правда, это не входило в планы Петра: он понимал, что уничтожение Персии даст слишком весомый козырь туркам.

В такой тревожной ситуации иранские дипломаты были готовы на уступки, российские политики профессионально воспользовались этим. Будущий великий город на берегах Невы, еще недостроенный, встретил персидских переговорщиков северным ветром. По Петербургскому мирному договору, заключенному 12 сентября 1723 года, Персия признавала за Россией города Дербент, Решт и Баку, а также провинции Гилян, Ширван, Мазендеран и Астрабад – всё западное и южное побережье Каспия. Значительная территория, особенно важная для создания торговых путей через Каспий. Персия гарантировала российской армии невиданные льготы – бесплатное обеспечение верблюдами, низкие и твердые цены на хлеб, мясо и соль. Особая статья предусматривала оборонительный союз двух держав против Турции, а купцы из обеих стран получали права свободной торговли и передвижения по всей России и Персии. Также Россия обещала персидскому шаху поддержку на случай восстаний и бунтов, которые в его владениях не были редкостью. Это означало почти постоянное присутствие российских военных в Персии. Тахмаспа II не смущала потеря территорий. Он сделал ставку на сотрудничество с Петром, которого считал великим монархом. Персы получили гарантии, что в ближайшие годы Россия не начнет против них войну – и это дорогого стоило.

Врата в Азию

Россия победно распахнула «врата в Азию». На новой территории развивалась торговля, строились порты и форпосты, наиболее значимым из которых стала крепость, вокруг которой позже возник город Махачкала. Менее удачным стал проект создания порта в устье Куры.

В этой войне армия и флот, созданные Петром, доказали, что могут успешно и согласованно действовать за тысячи вёрст от столиц, защищая интересы империи. По тем временам – задача труднейшая, но петровские войны выполнили ее доблестно. Победы на Востоке доказали правоту Петра, преобразовавшего армию по европейским образцам и создавшего военный флот. В руках первого русского императора оказался инструмент, о котором и мечтать не могли его отец и дед.

Поход предопределил будущее доминирование России на Кавказе и освобождение христианских народов этого региона, подпавших под персидское и османское владычество. Петр понимал, что главные сражения на восточных рубежах впереди, что следует прокладывать дороги и морские пути к союзникам, и это – задача на десятилетия.

Персидский поход стал последним великим деянием императора Петра. Преемникам не удалось достойно поддержать его начинания, воплотить планы дальновидного монарха. Во времена Анны Иоанновны Россия отказалась от петровских завоеваний на Каспии: дипломаты рассудили, что эти владения приносят Петербургу только обременение. Российская империя вернулась в Дагестан только на излете XVIII века – тогда и сбылись предначертания нашего первого императора. Замысел Петра не пропал втуне – и сегодня без народов Дагестана невозможно представить себе Россию.

День военно-морского флота

Флаги на мачтах. Почему мы отмечаем день военно-морского флота в конце июля?

80 лет назад советские моряки впервые отметили День военно-морского флота. С тех пор этот праздник остается одним из самых уважаемых в нашей стране. Кажется, что он существовал всегда. И действительно, праздник, учрежденный в 1939 году, накрепко связан с победными традициями русского флота, которые восходят к началу XVIII века. Три белые полоски на голубом гюйсе – это память о трех великих победах Российского флота: при Гангуте, при Чесме и при Синопе.

Основатель нашего флота, император Пётр Великий говаривал: «Государство, которое одно войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а которое и флот имеет, – обе руки имеет». История доказала обоснованность этого афоризма.

Почему так важны для нашей страны традиции военного флота? Так распорядилась история, что корабельное и морское дело стало для нашей страны основополагающим. Прорыв в европейскую большую политику, обретение статуса империи, выход к Балтийскому морю и учреждение военно-морского флота – всё это происходило в одну эпоху, на одной вдохновенной ноте.

Строительство боевого флота при Петре I было не просто государственным делом. В нем видели преображение страны. Так, под стук топоров, из царства рождалась великая держава. Принципы патриотического служения России Пётр закладывал именно на флоте. «Все воинские корабли российские не должны ни перед кем спускать флаги… Кто к знамени присягал единожды, тот у оного и до смерти стоять должен. Ежели уйдет и по том пойман будет, то оный петлю заслужит и живот потеряет», – гласил Морской устав Петра Великого. Так закладывались традиции, без которых ныне невозможно представить себе Россию, нашу историю, наши устои. До Петра, до появления в нашей стране военно-морского флота, такого отношения к долгу перед Отечеством, к присяге, к флагу – не было.

Задумка товарища Лепанто

80 лет назад народным комиссаром Военно-морского флота СССР был Николай Герасимович Кузнецов (1904–1974), адмирал, глубоко преданный флотским традициям. Он понимал: мощный современный флот невозможно отстроить без ощущения исторического контекста, без гордости за свой флаг, без понятия о том, что «наши деды – славные победы».

В Испании его знали как дона Николаса Лепанто, «товарища Лепанто». Он был главным военно-морским советником республиканского правительства. Проявил себя в Испании героически. 29 апреля 1939 года его – популярнейшего флотского командира – назначили наркомом.

И знаменательно, что первой его задумкой cтал праздник, день Военно-морского флота. Через два дня после своего назначения адмирал с трибуны Мавзолея приветствовал участников парада по случаю очередного дня Солидарности трудящихся. Рядом с ним стояли и Иосиф Сталин, и глава правительства Вячеслав Молотов, и «первый красный офицер» Клим Ворошилов. На радостях Кузнецов без тени смущения выступил с инициативой.

Много лет спустя адмирал вспоминал: «Впервые мысль о празднике моряков я высказал в 1939 году во время первомайского парада на Красной площади. Помню, когда шеренги курсантов Ленинградского военно-морского училища имени М.В. Фрунзе чеканя шаг проходили перед Мавзолеем, я сказал И.В. Сталину:

– А не мешало бы нам учредить специальный праздник военных моряков.

Сталин взглянул на меня и ничего не ответил. Но через несколько дней мне позвонил А.А. Жданов:

Первый флот Петра на Плещеевом озере

– Есть указание насчет Дня Военно-морского Флота. Не теряйте времени и вносите конкретное предложение.

«Товарищ Лепанто» ликовал: его идею не отвергли… Он углубился в чтение – на рабочем столе морского наркома появились книги о Петре Великом и Нахимове…

Начались консультации, сомнения, споры. В дореволюционной России сугубо морского праздника не было. Но Пётр Великий знал толк в празднествах. До него в России не было традиций государственных праздников – страна жила по церковному календарю. Если нужно было увековечить то или иное историческое событие – учреждали праздник иконы, с которой это событие ассоциировалось. Кузнецов углубился в историю петровских времен…

Победы в день Пантелеймона

Царь так любил флот, что даже праздники, посвященные крупнейшим сухопутным победам русской армии, не обходились без морской символики. Даже, когда у России, по существу, еще не было регулярных военно-морских сил, царь в праздничные дни называл Россию владычицей морей. Авансом. А по улицам проносили изображение Нептуна. Так было после взятия Азова, после побед при Нотебурге и при Лесной, и даже после Полтавской виктории.

27 июля (7 августа по новому стилю) 1714 года у мыса Гангут (в наше время этот полуостров в Финляндии называется Ханко) сошлись русские и шведские морские силы. В том сражении шведы потеряли 10 кораблей с 116 орудиями, 361 человек убитыми, 350 ранеными и 237 пленными. Потери России составили 127 убитых и 342 раненых.

Пётр приравнивал Гангутскую победу к Полтаве, и основания для этого имелись. Это была первая крупная победа русского регулярного военно-морского флота – и победа блестящая. Царь не только командовал своими моряками, но и лично участвовал в решающем абордажном бою. Недаром после победы он получил морской чин вице-адмирала. Каждый участник битвы получил медаль с надписями: «Прилежание и верность превосходитъ силно», «Первые плоды Российского флота. Морская победа при Аланде июля 27 дня 1714». Матросы, не привыкшие к регалиям, чрезвычайно ценили эту награду!

В честь победы Пётр устроил грандиозный праздник, напоминавший древнеримские триумфы. Моряки, участники сражения, прошли под триумфальной аркой, на которой был изображен орел, сидевший на спине у слона. Дело в том, что шведский флагманский фрегат, захваченный русскими в абордажном сражении, назывался «Элефант» («Слон»), а орел считался символом России. На арке красовалась надпись во вкусе нашего первого императора: «Русский орел мух не ловит». Под триумфальной аркой князь-кесарь Фёдор Ромодановский вручил Петру патент на чин вице-адмирала.

Символическая триумфальная арка была сооружена и на Неве. Что может быть эффектнее цветных салютов над рекой? Корабельный парад, фейерверки, пушечная пальба, победный гром лучших оркестров… Отвечал за торжественную программу Александр Данилыч Меншиков – владелец лучшего дворца во всем Петербурге, царский друг и соратник, любивший и умевший удивлять гостей хлебосольством и невиданными зрелищами. В день гангутского праздника его гостями стали все петербуржцы. Пётр не любил пышных придворных ритуалов. Но для таких праздников денег не жалел. Царь хотел, чтобы его подданные восхищались красотой кораблей и мощью русского флота. Лучшей пропаганды, чем такие массовые зрелища, в те времена быть не могло. Да и фейерверки – это не только забава, но и визитная карточка государства, короны, армии, флота.

Гангутская медаль

А через год в этот же день в Балтийском море, возле острова Гренгам, состоялось еще одно крупное морское сражение – последнее в Северной войне. Трудно было не изумиться столь очевидному и редкому совпадению. Пётр увидел в этом знак. В этот день отмечался день памяти святого Пантелеймона – греческого великомученика, казненного язычниками в 305 году. Он был врачом и считался святым целителем. После Гренгама его сочли и «небесным патроном» русского морского воинства. В память двух петровских морских побед, совершенных в один день, но в разные годы, в Петербурге, у истока реки Фонтанки, возле Летнего сада, возвели часовню, а затем и церковь святого Пантелеймона. Этот храм стал своеобразным мемориалом военных моряков.

В русской армии любили повторять горделивое высказывание императора: «Природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет». Пётр произнес эти слова после морских побед, когда убедился в высоких боевых качествах русского флота. Триумфатор Полтавы был убежден, что будущее принадлежит тем державам, которые умеют защищать свои интересы в морях и океанах.

После Гренгама Пётр снова не сдерживал всеобщего ликования. Победу отмечали четыре дня. «Перед зданием Военной коллегии была воздвигнута пирамида, которая окружена была 12 фонарями с русскими и латинскими надписями. Напротив большой площади стояли на якоре четыре фрегата, на которых шведский флаг развевался под царским», – вспоминал изумленный французский дипломат Анри де Лави, оказавшийся в те дни в Петербурге.

Карнавал в честь заключения Ништадтского мира Пётр устроил тоже в морском стиле. Под барабанную дробь по Неве шли корабли. Сам император, облаченный в костюм голландского матроса, исправно барабанил. Залпы салютов вспыхивали вокруг исполинского изображения Нептуна. Пётр любил этот образ: бог морей склоняется перед Россией, проникшей в его владения…

После смерти Петра морских зрелищ с фейерверками в честь побед при Гангуте и Гренгаме больше не устраивали. Отмечали только день Пантелеймона – и в богослужебных текстах звучали похвалы первым русским военным морякам. На флоте эти молебны проходили особенно торжественно.

Судьба праздника

А что в Советской России? О святом Пантелеймоне после 1917 года, конечно, мало кто вспоминал. Слава флота не стерлась, к морским командирам в «первом в мире государстве рабочих и крестьян» относились с пиететом. Правда, вспоминать предпочитали не о старинных баталиях, а о хмельных подвигах и смелых рейдах революционных матросов. И звучал на всю страну «Краснофлотский марш» Исаака Дунаевского и Василия Лебедева-Кумача, оптимистичный и задиристый:

Корабли наши – лучшие в мире!

В бой последний ударят на врагов.

На море ближнем, на море дальнем

Флот наш к победам готов!

С 15 по 22 января 1923 года в стране проводилась «Неделя Красного Флота». Революционные моряки, участники Гражданской войны, устраивали митинги, получали награды… Комсомольцы собирали деньги на укрепление флота. Многим запомнилась та неделя. В воздухе витала идея: может быть, и день флота приурочить к этой январской дате? Но Кузнецов понимал: зимой устроить настоящий флотский праздник почти невозможно. Адмиралу хотелось, чтобы в этот день в Ленинграде, в Севастополе, во Владивостоке народ стекался к пристаням и восхищался парадными корабельными линиями… Кузнецов не хуже Петра Великого понимал важность таких зрелищ. И тогда он вспомнил про Гангут и Гренгам, про первые петровские морские праздники… Адмирал понял, что отмечать морской праздник нужно в конце июля: «Даже Северный флот в это время может рассчитывать на теплый день». Немного поколебавшись, Кузнецов предложил 24 июля. Эту дату Николай Герасимович выбрал неспроста: ведь это был его день рождения…

Праздник быстро утвердился на флоте. Его отмечали и в годы войны. Высоко поднимали флаги на башнях, и, несмотря на вражеские налеты, даже устраивали иллюминации в тех базовых флотских городах, которые не попали под оккупацию. Для моряков этот день – как новый год посреди лета, всем праздникам праздник. И нет в нашей стране ни одного моряка (а «бывших флотских» не бывает), который в этот воскресный день не вспомнит о своей службе.

В 1980 году всю систему военных праздников подкорректировали, и день ВМФ стали отмечать в последнее воскресенье июля. То есть – с 25 по 31 июля. Так удобнее отмечать – в законный выходной день… И к памяти о Гангуте и Гренгаме эти дни имеют прямое отношение.

После распада Советского Союза несколько лет праздник не имел официального статуса. Но его не забывали и отмечали исправно, хотя тогдашнее состояние флота к веселью не располагало. Казалось, государство махнуло рукой на свои эскадры… Ситуация начала меняться только в новом веке. Возрождается кораблестроение, возрождается флот. Морская служба снова стала престижной, а наши боевые корабли, как в лучшие годы, способны выполнить любое задание… 31 мая 2006 года вышел указ Президента России Владимира Путина «Об установлении профессиональных праздников и памятных дней в Вооружённых силах Российской Федерации», в котором последнее воскресенье июля объявлялось «памятной датой» и официальным Днём Военно-Морского Флота Российской Федерации.

Статус праздника не подвергается сомнениям. К нему готовятся, его ждут – и не только моряки. В этот день проходят парады и праздничные смотры во всех флотах России – Балтийском, Черноморском, Тихоокеанском и Северном, а также в Каспийской флотилии.

В 2017 году была восстановлена и почтенная традиция ежегодного Главного военно-морского парада в Санкт-Петербурге. В параде принимают участие команды всех пяти стратегических морских соединений флота. По традиции, праздник начинается в 10 часов утра с подъема флага на Петропавловской крепости. Палят пушки, возвещая начало торжеств – совсем как во времена победителей при Гангуте и Гренгаме. И можно не сомневаться, что Медный всадник глядит на это военно-морское веселье с одобрением.

С особым душевным настроем в последние годы праздник отмечают в Севастополе. «Гордость русских моряков», город, который еще при Екатерине Великой стал оплотом Черноморского флота, в 2014 году «вернулся в родную гавань». Для каждого севастопольца флот – понятие священное и родное. Город в этот день тонет в андреевских флагах. Тысячи людей со всей России к этому дню приезжают в Севастополь, заранее бронируют места, чтобы любоваться морским парадом. А, значит, этот праздник необходим. И тем, кто причастен ко вчерашнему, сегодняшнему и завтрашнему дню флота, и всем неравнодушным.

Азовский берег России

Как только ни величали Азовское море в древние времена – и Рыбным, и Синим, и Русским. О нем складывали сказки и былины – как о чудесном «окияне», который открывается перед путником на благословенном юге. Русские мореплаватели знали его с древних времен, когда вокруг современной Тамани еще существовало Тмутараканское княжество, а, может быть, и раньше. Рыбы там действительно много, даже в наше время.

Пожалуй, мы недооцениваем азовский мотив в истории России – и в эпоху становления нашей государственности, и в новейшие времена. Азовский берег долго находился в эпицентре войн «за наследство Золотой Орды», перешедших в долгое противостояние России с Османской империей. Вокруг моря выросли промышленные города, которые славятся предприимчивыми, трудолюбивыми и мужественными людьми. Но расскажем обо всем по порядку.

У самого Синего моря

Древние греки – первые исследователи Азовского моря – называли его Меотийским озером, по названию племен, обитавший на его берегах в I тысячелетии до нашей эры – рыбаков, земледельцев и скотоводов.

А через несколько веков на берегах Азовского моря (хотя, конечно, не только там) зарождалась государственность восточных славян – фундамент будущей России. В арабских и византийских источниках о древних восточных славянах Азовское море часто связывали с «русами». Именно его «арабский Геродот», историк и путешественник Х века Аль-Масуди, называл Русским морем, поскольку «никто, кроме руссов, по нему не плавает». То есть, в этих краях наши далекие предки жили гораздо раньше, чем возникло Тмутараканское княжество, вошедшее в состав Древнерусского государства дома Рюриковичей. По предположению историка Дмитрия Иловайского, именно из Приазовья славяне совершали легендарные походы на Каспий.

Взятие Азова

Твердыни у моря

Петр Великий начинал прорыв России к имперскому могуществу именно с Азовского моря. Потом его отвлекла Балтика, но первым подвигом императора было взятие Азова… И знаменитое «Российскому флоту быть!» он произнес в 1696 году, подразумевая южные моря и в первую очередь – донские верфи и крепость Азов.

Этот неприступный форпост в устье Дона долго оставался оплотом крымско-татарского и османского могущества в казачьем краю. Не раз отчаянные казаки – и донские, и днепровские – пробовали на зубок эту твердыню.

В 1696 году Петр I штурмом взял Азов. Сбылась многолетняя мечта казаков и других жителей южных рубежей России. Для Азовского флота Петр велел строить первые русские линейные корабли. Именно там зарождался отечественный военно-морской флот! Чтобы основательно закрепиться на азовских берегах, первый российский император построил крепость Таганрог, вокруг которой разросся город, «первый град Петров», который первоначально называли Троицком на Таган-Роге. Иногда его называют первой российской морской гаванью – кстати, построили ее на удивление быстро, за одно десятилетие. В одном первенство Таганрога неоспоримо: Петр повелел возводить город европейским способом – по чертежам. За несколько лет до основания Петербурга. Улицы расходились от центра лучами. Эту планировку сохранили и в екатерининские времена, когда город основательно перестроили. Мыс Таганий Рог, уходящий в Азовское море, напоминал Петру корабельный нос. Всё в Таганроге говорит о том, что именно здесь царь-флотоводец впервые прорвался к морю. О петровских временах в наше время напоминает таганрогская Никольская церковь, построенная на том самом месте, где, по городскому преданию, остановился Петр, поднявшись от моря по Флагманскому спуску. Об этом свидетельствует обелиск, установленный рядом с храмом.

Таганрог всегда был многонациональным городом. Там жили русские, армяне, малороссы, греки. Впрочем, это касалось всей Азовской губернии, которая всегда была приютом для угнетенных и центром притяжения для тех, кто стремился переменить участь. Григорий Потемкин, желая подчеркнуть духовную связь России не только с Византией, но и с древней Элладой, даже хотел переименовать Таганрог в Спарту. Правда, Екатерина эту идею не поддержала.

В 1736 году мичман Харитон Лаптев – будущий известный полярный исследователь – служил на Дону, изучая подступы к Азовскому морю «для изыскания места, удобнейшего к судовому строению». Ему многое удалось. Вскоре пехоту и кавалерию и в дни учений, и в военное время с Азовского моря поддерживали плавучие батареи – прамы. Во времена Екатерины II Азовская флотилия стояла у истоков Черноморского флота. Потомственный флотоводец, адмирал Алексей Сенявин – человек основательный – начал с восстановления верфей на Дону – в Таврове и на Икорце, – а также с гидрографических исследований Таганрогского залива. Эскадра, базировавшаяся в Керчи, помогала защитить независимость Крыма и российского черноморского побережья.

Начал развиваться и казачий сторожевой пост, уже несколько десятилетий существовавший возле устья рек Кальмиуса и Кальчика, на берегу Азовского моря. Это был небольшой форпост православного мира, нередко первым принимавший удары крымско-татарских набегов. Город назвали в честь супруги великого князя Павла (будущего императора Павла I) – Марии Фёдоровны, но на греческий лад – Мариуполем. Любопытно, что фактическим основателем города был политик, которого Павел откровенно ненавидел – Григорий Потемкин. В 1780 году в новом российском «греческом» городе заложили собор святого Харлампия, в котором уже через два года шли богослужения. Там хранились чтимые греческие иконы, вывезенные из Крыма во время переселения потомков эллинов с полуострова вглубь России.

Время сражений и промыслов

В середине XIX века России пришлось вступить в военное противостояние с четырьмя морскими державами – Турцией, Францией, Англией, Сардинией. Боевые действия развернулись в Крыму. На второй год войны, в мае 1855 года, объединенная англо-французская эскадра вошла в Азовское море. Это была настоящая армада: около 60 крупных военных кораблей и несколько десятков мелких судов. Небольшая Азовская флотилия контр-адмирала Николая Вульфа (кстати, коренного херсонца) не могла тягаться с такой силой. Ему пришлось отступить, потопив часть кораблей. Перед оккупантами стояла задача – отрезать от пополнения и снабжения русские войска, защищавшие Крым. В Керчи высадился 16‐тысячный десант. Эта операция стала самой успешной для французов и британцев на азовском побережье. Крепость Арабат (ныне – Рыбацкое) встретила вражеские корабли артиллерийским огнем. Захватчикам пришлось отступать. Им удавались атаки с моря – в Геническе, Бердянске, Мариуполе. Но попытка высадиться в Таганроге обернулась крахом: гарнизон отбился от десантников. Эта история повторилась в Бердянске и Ейске, где в ноябре 1855 года небольшой отряд казаков героически принял бой с превосходящими силами противника. А в феврале 1856 года в Париже начались мирные переговоры – и боевые действия прекратились. Приазовье долго залечивало раны трагической Крымской войны, но все-таки возродилось. В приморские города протянули ветки железных дорог, а это – пролог промышленного бума.

Вскоре русский торговый флот на Азовском море насчитывал более 1200 кораблей. Славились эти края и рыболовным промыслом – недаром Приазовье называли «осетровым раем». Сотни промысловиков сколотили многотысячные состояния на богатых дарах этого морского края. В Советском Союзе, до начала 1950‐х, Азовское море давало 20 % улова рыбы по всей стране! Причем, добрая половина этого богатства относилась к «рыбам особо ценных пород». Это судак и камбала, лещ и стерлядь, ставрида и кефаль…

В советские времена Азовское море уже не путали с Черным, относились к нему уважительно. Когда Москву после строительства системы каналов стали называть «портом пяти морей», все знали, что одно из пяти – Азовское. Его эмблему можно было увидеть на здании столичного Речного вокзала.

Героическая флотилия

В годы Великой Отечественной войны Азовской флотилией командовал, пожалуй, самый талантливый из молодых советских морских командиров – Сергей Георгиевич Горшков, в то время контр-адмирал, в будущем – Адмирал флота СССР и главнокомандующий военно-морским флотом страны.

Флотилия славилась смелыми десантными операциями, которые Горшков прорабатывал как по нотам. Эти победы азовцев не только вдохновили весь Черноморский флот, они в самые трудные дни войны повлияли и на боевой дух армий, освобождавших Ростов-на-Дону, Кавказ и Крым. Моряки героической флотилии доблестно сражались и на море, и на суше, защищали, а потом и освобождали Новороссийск.

Перелистывая страницы истории азовцев, мы видим героев, память о которых навечно останется в летописи российского флота. Таким был лейтенант Дмитрий Левин – командир бронекатера «БКА-112». Он получил это назначение в мае 1943 года, после тяжелого ранения. В ночь на 3 ноября, под вражеским огнем, его бронекатер первым подошел к берегу на подступах к Керчи. Высадил десантников – морских пехотинцев. Немцам тогда не удалось накрыть их огнем: потерь при высадке не было. Десантники продвигались вперед, а катер Левина всё перевозил и высаживал на берег новых пехотинцев. Но ближе к вечеру катер попал под авианалет. Командир погиб, спасая товарищей. Посмертно лейтенанту присвоили звание Героя Советского Союза.

Капитан 3‐го ранга Павел Державин в то время командовал дивизионом бронекатеров. Его соединение высаживало десанты в районе Жуковки и Опасной, вело огонь по немецким позициям. А потом 165 суток катера Державина, нередко под ливневым огнем, обеспечивали бесперебойную работу паромной переправы с Таманского полуострова на Керченский. Он выжил в тех сражениях, дошел до Вены, стал не только Героем Советского Союза, но и почетным гражданином Братиславы. Истинный соратник и ученик адмирала Горшкова, он был из тех офицеров-азовцев, которые каждый день приближали Победу.

Стоит в Мариуполе обелиск, на его постаменте начертано: «В честь подвига азовских моряков в годы гражданской и Отечественной войн». Его установили там, где с давних пор стояла артиллерийская батарея, прикрывавшая подступы к городу с моря. В наше время возрождается память об азовцах-героях Великой Отечественной, восстанавливаются монументы.

Синее море России

В 1954 году, после указа «О передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР» большинство основных портов Азовского моря (кроме Таганрога и Ейска) оказались в составе Украины. Ситуация могла измениться в декабре 1991 года, года распался Советский Союз. По свидетельствам участников тех политических процессов (в том числе – тогдашнего президента Украины Леонида Кравчука) только инертность Бориса Ельцина позволила Крыму, вопреки воле жителей полуострова, остаться «под Киевом». После «развода» две соседние страны, входившие в состав Российской империи и «единого, могучего» Советского Союза, поделили и Черноморский флот, и Азовское море.

В декабре 2003 года стороны подписали Договор о сотрудничестве в использовании Азовского моря и Керченского пролива, в котором шла речь о свободе судоходства под российскими и украинскими флагами, о военном и торговом сотрудничестве двух стран. Правда, сотрудничать оказалось непросто – в особенности в военной сфере. А в 2013–2014 годах, когда в Киеве состоялся государственный переворот, ситуация резко изменилась. Законную власть в стране свергли, а «короли Майдана» взяли курс на разрыв с Москвой любой ценой. В том числе – за счет усиления нацистских тенденций в обществе. Вопреки мнению большинства граждан бывшей УССР, они стали строить «Антироссию». Такая позиция Киева аннулировала все договоренности, которые аккуратно исполняла Россия до 2014 года.

На Донбассе зазвучала канонада. Чтобы прекратить войну и остановить агрессию нацистов против Новороссии, Россия была вынуждена начать Специальную военную операцию, сразу изменившую расклад сил в регионе.

Летом 2022 года, в ходе СВО, Приазовье вернулось в состав России. Снова отстраиваются приморские города, пострадавшие во время боевых действий. Отныне Херсонская область, вошедшая в состав России, развивается в тесном взаимодействии с Крымом, Кубанью и другими регионами нашей страны – как это предопределено многовековой историей. Россия контролирует и берега, и акваторию Азовского моря. Там несут боевое дежурство корабли Черноморского флота. Создается Азовский военно-морской район – новое оперативно-стратегическое объединение нашей страны. Синее море России снова сулит нам новые открытия, новые торговые пути.

Венец русских моряков. Судьба и подвиг Семена Челюскина

«Начатое свершиться должно!» Таков был девиз Семёна Ивановича Челюскина – путешественника, который продвинулся на Север дальше всех в XVIII веке и стал первооткрывателем самых северных рубежей Евразии. Он не изведал прижизненной славы – и потому о его жизни, о его характере мало что известно. К счастью, сохранились походные дневники путешественника – и по ним можно судить не только о его достижениях первопроходца, но и о его, без преувеличения, стальных нервах.

Мы не знаем точной даты рождения великого моряка. Это неудивительно. Люди того времени не придавали большого значения таким датам и своих «дней рождения» не отмечали. Ориентировочно принято называть 1700 год. Место рождения Челюскина тоже известно лишь приблизительно – это либо село Борищево Калужской губернии, либо село в Белёвском уезде под Тулой. И там, и там, в родовых имениях, он, скорее всего, жил в детские годы. И в Туле, и в Калуге путешественника почитают, считают своим уроженцем, великим земляком – и вполне заслуженно.

«Род Челюскиных (во многих документах XVII в. эта фамилия значилась как Челюсткины) имеет старинное происхождение. Предки Семена Челюскина служили воеводами, были объезжими и «письменными головами», стольниками и стряпчими», – пишет биограф штурмана В.В. Богданов.

Дед и отец путешественника занимали заметное положение среди московских стрельцов. Первый дослужился до чина стрелецкого головы – то бишь полковника. Второй был стольником. При Петре I Иван Челюскин, как и многие видные стрельцы, попал в опалу – слава богу, избежал казни и далекой ссылки. И осенью 1714 года юный Семён Иванович был зачислен в Школу математических и навигацких наук, которая располагалась в Сухаревской башне. Сын опального дворянина жил бедно. Завершить учебу он сумел, только получая помощь от государства. И все-таки отметим: род Челюскиных от Петра пострадал, но самый знаменитый в будущем его представитель связал свою семью именно с петровскими начинаниями. С флотом, с освоением русского Севера.

Он поступил на службу на Балтийский флот. Служил самоотверженно, проявил себя как справный моряк. Неудивительно, что ему – способному, испытанному моряку – доверили важную миссию в Великой Северной экспедиции. Сыграли роль и физическая сила, выносливость, которой отличался молодой морской офицер.

Челюскина назначили штурманом в отряд Василия Прончищева, которому было поручено исследовать северные берега от Лены до Енисея. Сорок пять смельчаков отправились на корабле «Якутск» на Север, в неизведанные края. Их ожидала череда открытий. Челюскин каждый день прилежно вел дневниковые записи этой экспедиции, отвечал и за описание береговой линии. На льдах они увидели много медведей, которые, как записал Челюскин, «якобы какая скотина ходит».

Вместе с ними была и жена Прончищева – первая европейская женщина, трудившаяся в Арктике. Ее жизнь унесла цинга. Неизлечимо заболел сам Прончищев. Отряд остался без командира. Его похоронили в мерзлоте, в устье реки Оленёк. Челюскин подробно рассказал о случившемся в своем рапорте Берингу. Смерть Прончищева и его жены не остановила героев. Челюскин подхватил упавшее знамя и возглавил экспедицию.

Местные власти обязаны были во всем помогать путешественникам. Ведь они – святое дело! – выполняли государев наказ. Но местная бюрократия действовала нерасторопно, а порой и корыстно. Снабжали отряд Челюскина скверно, бойкотировали его приказы. Так случилось в Селтяхском зимовье на Лене. Там местный начальник, сборщик податей, не выдал Челюскину подвод и даже запретил местным жителям помогать экспедиции. Челюскин был вынужден через посыльных жаловаться Берингу.

В чем главная трудность таких путешествий в XVIII веке? Ни у кого не было опыта многодневных северных экспедиций. Даже из книг мало что можно было почерпнуть. Не приходилось ждать дельных советов от медиков. Не было и продуманной амуниции. Первые полярники шли на Север неподготовленными – и потому многие останавливались на полпути.

Поразительна целеустремленность штурмана Челюскина. Из какой стали он был создан? Где и когда Челюскин поклялся перед самим собой идти на Север, не считаясь с природой, с иссякающими силами? У него в запасе не имелось даже сухарей в достатке, зато было не счесть благовидных предлогов повернуть назад, перезимовать в каком-нибудь более-менее обжитом северном остроге, честно поработать там и вернуться домой за наградами. А он, как одержимый, все продолжал и продолжал свой опасный путь. Под угрозой смертельной болезни! Казалось, он скорее превратился бы в ледяной столб, чем повернул вспять.

5 декабря 1741 года начался легендарный поход Челюскина – яркая эпопея в истории покорения Арктики. Пятидесятиградусный мороз не остановил путешественников. В конце марта 1742 года экспедиция разделилась. Одна группа, груженная провиантом, вышла в направлении моря. Сам Челюскин отправился строго на север. Еще одна группа под руководством якута Никифора Фомина отправилась в устье Нижней Таймыры, чтобы оттуда замкнуть круг, следуя западным берегом полуострова.

Штурман Семен Челюскин

Челюскина во всех переделках сопровождали ближайшие соратники – солдаты Антон Фофанов, Андрей Прахов и Александр Горохов.

В первый день пути он записал в походном журнале:

«Погода чистая и сияние солнца. Сего дня пополудни в первом часу выехал из города Мангазейска (одно из названий Туруханска – Ново-Мангазейск. – Прим. автора) на собаках на пяти нартах на реку Хатангу и того же числа переехал тридцать верст. Утра пополуночи в девятом часу приехал к реке Акутихи (Котуй? – Прим. автора), где за худостью собак остановился».

Ночевал он только через три дня, проехав сто километров. Остановился в Токуревом зимовье. Там он дал отдых собакам и получил оленей, на которых и продолжил свой путь.

То на собаках, то на оленях они преодолевали по тридцать километров в день. Путешествие от Туруханска до Хатанги продолжалось больше восьмидесяти суток. Там путешественники наконец-то запаслись провизией и кормом для собак. Оттуда Челюскин двинулся к мысу Св. Фаддея. Но и на этом не успокоился. Откуда только брались силы? Выполняя описи, Челюскин и его соратники прошли по Таймыру более семи тысяч километров.

1 мая 1742 года отряд дошел до мыса Св. Фаддея, откуда продолжил путь к северу. Записи командира становились все суровее: «Стало… ехать невозможно за великою метелью и стужей», «Погода мрачная, снег, метель, туман, ничего не видно». Ко всему привыкшие северные собаки не выдерживали пути. А люди шли вперед. Однажды Челюскину удалось пополнить запасы, пристрелив белого медведя. Это было 6 (20) мая 1742 года, при «погоде чистой и сиянии солнечном» Челюскин вычислил географическую широту точки остановки – 77°27’ с.ш. Тот день запомнился как один из самых счастливых. Он не ныл. Жалел только собак и оленей.

«И тут стал для отдыху собак, понеже собаки стали худы и безнадежны», – писал Челюскин. Этот железный человек никогда не жаловался только на собственное нездоровье… Невероятная выносливость, беспримерное чувство долга, не дававшее путешественнику права на отступление.

9 мая челюскинцы достигли мыса, от которого берег резко поворачивал на юг. Это был самый северный участок Таймырского полуострова. Вот когда можно было крикнуть: «Эврика!» Там командир установил бревенчатый столб – маяк. К бревнам путешественники относились с особым чувством: в снежной пустыне им не хватало леса, и каждое бревнышко считалось важной и желанной находкой. В дневнике Челюскин так описал этот исторический день:

«Погода пасмурная, снег и туман. В пятом часу пополудни поехал в путь свой. Приехали к мысу. Сей мыс каменной, приярой, высоты средней, около оного льды гладкие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс: Восточный Северный. Поставил маяк – одно бревно, которое вез с собою».

На мысе они пробыли чуть больше часа – и направились по берегу полуострова к устью реки Таймыры.

Остро не хватало продовольствия и дров. Иссякали силы. Но назад пути не было.

Харитон Лаптев, находившийся на берегах Дудинки, с тревогой ожидал Челюскина… И, будучи человеком предусмотрительным, выслал ему навстречу нескольких казаков и якутов с продовольствием. Трое суток челюскинцы шли, преодолевая сильную пургу, почти без отдыха. Тут-то и пригодился принцип Челюскина: «Начатое свершиться должно». Снисхождения к себе он не знал.

Наконец, герои встретились с посланцами Лаптева. Стало легче. На устье реки Таймыры в зимовье местного охотника Никифора Фомина, удалось снова пополнить припасы и отогреться. 25 мая 1742 года Челюскин записал в журнал:

«В 6 часу поехал в путь свой через тундру к реке Дудыпте по описанным румбам лейтенанта Лаптева, а описывать тундру за поздним временем оставил, чтоб пути нашему не учинить медленности, понеже оная тундра лейтенантом Харитоном Лаптевым описана, ехал всю ночь».

Путь, полный открытий, завершился. Но идти еще предстояло долго – правда, в относительно комфортных условиях. С Лаптевым Челюскин соединился только в конце июля, в Туруханске. Свою задачу штурман выполнил – опись береговой черты Таймыра была готова. Михаил Васильевич Ломоносов составил географическую карту, на которой был указан мыс, описанный Челюскиным, а на северо-востоке континента пунктирной линией великий ученый обозначил уходящий к полюсу неисследованный «Чукотский нос».

Наградили героя скуповато. В отставку он вышел в чине капитана 3‐го ранга, без орденов и пенсионов. Челюскин тихо доживал свои дни в скромном имении под Алексином, вел хозяйство. Возможно, нашел тихое семейное счастье. Наверное, вспоминал о своих путешествиях в снежной пустыне, вспоминал о море… Но после неимоверных арктических испытаний здоровье его было подорвано, вернуться на службу легендарный штурман не мог. Прожил он сравнительно долго – около 65 лет. Известно, что умер капитан третьего ранга Семён Челюскин в ноябре 1764 года. А вот место его захоронения остается тайной. Скорее всего – неподалеку от Алексина, в одном из приокских сел.

Прошли десятилетия. Смерть прибрала всех соратников Челюскина, всех, кто лично знал мореплавателя. Громкой славы у него не было. А в начале XIX века потомки относились к наследию Челюскина скептически. Только спустя век стало ясно, что Челюскин совершил одно из основополагающих географических открытий.

Слишком фантастическим казался подвиг полярника, не имевшего должной оснастки. Поэтому сведениям Челюскина (да и Лаптевых) не доверяли. Даже такой выдающийся полярник и моряк, как Фердинанд Петрович Врангель, отдавая должное мужеству Челюскина, не верил в его глубокое проникновение на Север Таймыра. Считал, что такой поход выше человеческих сил.

Подвиг мореплавателей и землепроходцев XVIII века сполна сумел оценить только замечательный летописец русского флота Александр Петрович Соколов (1816–1858). Этот историк сам заслуживает исторического исследования! Он писал о Лаптевых и Челюскине:

«Ни больших выгод им не предвиделось, ни большой славы себе они не могли ожидать, между тем, исполняя суровый долг, совершали такие чудесные подвиги, каких очень немного в истории мореплавания».

Соколов первым вернул доброе имя Семёну Ивановичу Челюскину. Великий мореплаватель, наконец, получил широкую известность.

Немало сделал для восстановления справедливости выдающийся русский ученый, академик Александр Фёдорович Миддендорф (1815–1894). Ботаник, географ, путешественник высокой пробы. Он путешествовал в тех краях – и со всей научной скрупулезностью определил масштаб открытий Челюскина:

«Как бы то ни было, но если северо-восточный мыс получит имя Челюскина, то он сохранит это имя с честью. Челюскин не только единственное лицо, которому сто лет назад удалось достигнуть этого мыса и обогнуть его, но ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других. Челюскин, бесспорно, венец наших моряков, действовавших в том крае».

«Венец русских моряков» – сказано на века. И Челюскин, безусловно, заслуживал такого эффектного определения. Особенно – после десятилетий несправедливого забвения.

Именно Миддендорф предложил назвать северную оконечность Евразии мысом Челюскин – в честь первопроходца, открывшего для географии этот суровый край. Правда, по-русски гармоничнее звучало бы «мыс Челюскина», но и в науке, и в обиходе утвердилось имя путешественника в именительном падеже.

Карты, составленные Челюскиным, оказались на удивление точными, прошли проверку временем. Это признавали самые придирчивые эксперты. Выдающийся исследователь Арктики Адольф Эрик Норденшёльд (1832–1901), побывав в челюскинском крае, писал не без удивления: «Челюскин действительно посетил этот мыс. Верное очертание мыса его имени на картах дает основание к этому утверждению». Норденшёльд обогнул мыс Челюскина в 1879 году.

Полярники ХХ века, овладевшие современной техникой и познавшие Север досконально, еще полнее оценили подвиг Челюскина и его соратников. 15 августа 1980 года на высоком берегу Хатанги, близ места зимней стоянки дубель-шлюпки «Якутск» и остатков домов ее экипажа, в торжественной обстановке был открыт памятник Харитону Лаптеву, Семёну Челюскину и их товарищам. На памятнике написано:

«Памяти первых гидрографов, открывателей полуострова Таймыр Харитона Лаптева, Семёна Челюскина и их 45 товарищей, зимовавших в 1739–1742 годах в 200 м отсюда к югу, поставлен этот знак Хатангской гидробазой к 50‐летию Таймырского автономного округа 15 августа 1980 года».

В городах и поселках России и бывших советских республик десятки улиц названы именем Семёна Челюскина. Его наследие изучают географы и историки.

В наше время на мысе Челюскина работает полярная станция. Без него невозможно представить освоение Северного морского пути.

Еще чаще мы вспоминаем «челюскинскую эпопею», связанную с ледокольным кораблем, названным именем великого моряка. Память жива! Несмотря на то, что не сохранилось ни достоверных портретов героя, ни сведений о его потомстве, человек, которого по праву называют «венцом русских моряков», никогда не будет забыт. Особенно если он совершил одно из важнейших географических открытий XVIII века и наметил пути многим поколениям будущих полярников.

Алексей Орлов. Герой Чесменской битвы

Гвардеец Алексей Орлов схватил за хвост птицу-славу, поучаствовав в государственном перевороте. Молодцы-преображенцы лихо свергли императора Петра III и возвели на престол нелюбимую им жену – Екатерину Алексеевну, будущую Екатерину Великую. Заводилой в гвардейской компании, несомненно, был старший брат Алексея – Григорий, герой Семилетней войны.

Герой революции

Но именно Алексея Григорьевича считают убийцей уже отрекшегося Петра III. Хотя в точности никто и никогда не определит – кто в той пьяной потасовке нанес бывшему императорскому величеству смертельный удар тяжелым предметом. Екатерина щедро наградила всех героев переворота (кстати, в то время его называли революцией!). Орловы получили графский титул, бриллианты, деревни с крепостными… Но Григорий стал фактическим мужем императрицы и правителем государства, а Алексей – только их советником, которого считали беспутным, поскольку этот богатырь-гвардеец так и не усвоил придворных манер и держался грубовато. Оба они располагали сказочным богатством.

Чесменская победа

Зато Алексей Орлов пригодился, когда началась русско-турецкая война. Первая из двух, случившихся в екатерининскую эпоху.

В то время у России не было черноморского флота. И у Алексея Орлова возникла идея – явиться чуть ли не под окна султанского дворца с Балтийским флотом, преодолев долгий путь. Свою идею он сумел донести до брата, а тот – до Екатерины II. Алексей писал Григорию: «Если уж ехать, то ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых от ига тяжкого. И скажу так, как в грамоте государь Пётр I сказал: а их неверных магометан согнать в степи песчаные на прежние их жилища. А тут опять заведется благочестие, и скажем слава богу нашему и всемогущему».

Алексей Орлов

Никакого флотоводческого опыта у него не имелось, только – фамильная дерзость и доверие императрицы. Но у Орлова под рукой были опытные помощники: адмирал Григорий Спиридов, начавший службу еще при Петре Великом, и контр-адмирал Джон Эльфинстон – шотландец на русской службе. Безусловно, именно Спиридов – талантливый флотоводец – был главным в морских делах. Но Орлов был его военным начальником… Пробравшись к берегам Османской империи, они собирались устроить греческое восстание против турок. И потомки древних эллинов при поддержке русских диверсантов, действительно, устроили небольшой мятеж. А 10 апреля 1770 года захватили крепость Наварин, которая стала базой русского флота. Но греческое восстание османы жестоко подавили. Тогда Орлов и Спиридов решили действовать против турецкого флота – который, кстати, превосходил русскую эскадру и по численности, и по техническим возможностям кораблей.

В Эгейском море корабли Орлова настигли турецкую эскадру. Увидев, с какой силой придется тягаться, граф дрогнул. И только хладнокровие Спиридова, предложившего план наступления, вернуло ему самообладание. В отчаянном бою русским морякам удалось подбить флагманский корабль противника. Турецкий флот ретировался и скрылся в Чесменской бухте. Русский корабли заперли их там, в тесной акватории. И начали бомбить вражеские суда, приближаясь к ним на шлюпках. Один из турецких кораблей запылал. С него огонь распространился на остальные османские суда. Пожар длился около семи часов. Сгорело 15 линкоров, шесть фрегатов, большое количество мелких судов. Один линкор и пять гребных судов оказались в плену у Орлова. Потери турок составили около 10 тысяч человек, русских – всего лишь 11 человек.

«Пожар турецкого флота сделался общим к трем часам утра. Легче вообразить, чем описать ужас и замешательство, овладевшие неприятелем! Турки прекратили всякое сопротивление даже на тех судах, которые еще не загорелись», – записал в тот день будущий адмирал Самуил Грейг, воевавший в русской эскадре. Морская вода смешалась с кровью и золой. Катастрофа османского флота выглядела ужасающе. Русская эскадра взяла под контроль выход из пролива Дарданеллы. Турки не имели возможностей прорвать эту блокаду.

Слава победителя

Петербург ликовал. Екатерина приказала отчеканить в память о победе золотые и серебряные медали. В своей резиденции в Царском Селе и в резиденции Григория Орлова – Гатчине – возвели памятники Чесме, величественные колонны. В Петергофском дворце открыли специальный Чесменский зал – своеобразный музей невиданной морской победы. Граф Орлов к своему титулу добавил почетное определение – Чесменский.

Григорий Спиридов

И.Айвазовский. Чесменский бой

Флот турков при Чесме

Сжег Росс в Архипелаге,

Тогда Орлов – Зевес,

Спиридов – был Нептун!

Так разделил лавры велеречивый Гаврила Державин.

Лошадник и меценат

А Алексей Орлов продолжал свой неуемный земной путь. Завел первый в России цыганский хор, поражавший слушателей протяжным, ритмичным и чувственным вокалом. Разводил коней, на закупку которых тратил значительную часть бюджета империи. На Хреновском конном заводе в Воронежской губернии ему удалось вывести две породы лошадей – Русскую верховую и Орловского рысака. Для этого пришлось долго скрещивать арабскую породу с датской, датскую с мекленбургской… Орлов знал в этом толк. Его рысаки, запряженные в тройку, стали одним из символов России.

Он, несмотря на сплошные пробелы в образовании, любил литературу и искусство, меценатствовал, помогая поэтам и ученым. Любил держаться в стороне от государственных постов, сохраняя свободу – и в то же время влиял на судьбы империи, а иногда с блеском выполнял деликатные просьбы императрицы. Удивительная судьба, единственная в своем роде!

Известный буян и выпивоха, он женился на тихой красавице – Евдокии Лопухиной. Он любил ее по-своему, по-орловски, хотя и нажил на стороне сына, которому выхлопотал громкую фамилию Чесменский. Кто без греха?

Миссия в Ливорно

Овеяна легендами секретная миссия Алексея Орлова по поимке так называемой княжны Елизаветы Таракановой – авантюристки и, скорее всего, обыкновенной самозванки. Она выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и ее фаворита Алексея Разумовского. Екатерина – великая, но не слишком легитимная дама на русском троне – к таким конкуренткам относилась безжалостно. Тем более, что Тараканова объявила о своих притязаниях на трон во время пугачевского восстания. От самозванцев у Екатерины уже рябило в глазах!

Тараканова всегда была окружена поклонниками и соратниками, которые обещали ей помочь занять русский престол. В основном это были французы и поляки, недовольные политикой Екатерины. Между прочим, самозванка знала не меньше пяти европейских языков, недурно играла на арфе и держалась в обществе по-королевски. Ее истинное происхождение до сих пор неизвестно.

В Ливорно, в Италии, в начале 1775 года Тараканова познакомилась с Орловым. К тому времени Екатерина рассталась с его братом – и можно было предположить, что Чесменский опасался императорской опалы. Этим и попыталась воспользоваться очаровательная самозванка. Но вскоре ее отношения с графом стали слишком близкими…

Друзья отговаривали Тараканову от дружбы с Орловым, но она, вероятно, влюбилась в статного графа. К тому же, ей льстило, что он – брат фаворита императрицы. Она и в этом хотела сравняться с Екатериной! И, уверенная в своей неотразимости, Тараканова не сомневалась, что Орлов полюбил ее всерьез. Чесменский принял план самозванки: жениться и захватить власть в Петербурге. Он – император, она – императрица. Достойная пара!

Орлов привел княжну на свой флагманский корабль «Святой великомученик Исидор». Там моряки приветствовали ее как императрицу, а офицеры пили за ее здоровье. Но в разгар пирушки в каюту вошли гвардейцы и объявили об аресте Таракановой и Орлова. Последнего, разумеется, арестовали фиктивно, чтобы не вызвать подозрений у самозванки. Они прибыли в Петербург. Там Тараканову заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Ее допрашивали. Тараканова держалась мужественно, не признавая себя «обычной женщиной». Климат каземата сказался на ее здоровье: через несколько лет загадочная самозванка умерла от туберкулеза.

Призрак старых времен

В этой истории граф повел себя, конечно, как форменный лицемер. Скорее всего, он сожалел о своем участии в столь темном деле. Он вообще был грешником. Но – таким, которых история не забывает. Слишком многом и безрассудных, и великих дел свершил этот екатерининский орел.

Во времена Павла I он предпочел покинуть Россию: новый император не мог простить Орлову убийства отца. Но Павел царствовал недолго – и после его гибели Алексей Григорьевич вернулся на Родину. В политической жизни не участвовал. Жил в свое удовольствие в Москве и в своих роскошных подмосковных имениях. Его считали человеком прошлого, призраком екатерининских времен.

Черноморский флот. Первые победы

Первые десятилетия истории российского Черноморского флота – эпоха романтических парусников и морских побед, ставших легендарными. Время героев – флотоводцев и матросов, которые навсегда остались образцами воинской доблести.

Во времена Екатерины Великой Россия расширила свои пределы на юге, а Черноморский флот стал надежной и необходимой опорой империи, ни разу не посрамив Андреевский флаг. Моряки-черноморцы не знали поражений…

«В Ахтиарскую гавань пришел…»

Конечно, это был не самый опасный поход в истории флота: молодая эскадра, составлявшая основу Азовской флотилии, из Керчи пришла в Ахтиарскую бухту, к берегам будущего Севастополя. Стояла весна 1783 года. Моряки приготовились к нападению турецкого флота, но все прошло без эксцессов. Однако, когда корабли Федота Клокачёва появились в бухте, всем стало ясно, что Россия пришла в Крым всерьез и надолго. На турок эта демонстрация произвела сильное впечатление. Так была достигнута первая победа Черноморского флота – в день, который принято считать днем его рождения – 2 (13) мая 1783 года.

Флотоводец Федот Клокачёв участвовал в нескольких войнах, проявил себя как храбрый офицер и волевой командир. Первым из русских моряков он удостоился ордена Св. Георгия IV степени – за Чесменское сражение 1770 года. Клокачёва заслуженно почитают как одного из основателей Черноморского флота. Именно он представил в Адмиралтейств-коллегию первую карту Ахтиарской бухты. Вот как писал адмирал о будущей севастопольской гавани: «Из Керчи я с эскадрою отправился в поход самого того ж 26 числа, как к вам в последний раз писал оттуда, в Ахтиарскую гавань пришел сего мая 2 благополучно, о которой могу вам объявить, подобной еще гавани не видал, и в Европе действительно таковой хорошей нет; вход в сию гавань самый лучший, натура сама разделила бухту на разные гавани, т. е. военную и купеческую; довольная в каждом лимане глубина, положение ж берегового места хорошее и надежно к здоровью, словом сказать лучше нельзя найти к содержанию флота место».

Немало сил Клокачёв отдавал строительству флота и обучению моряков. В условиях чумной эпидемии 1783 года это требовало отваги. Вице-адмирал умер в 50 лет от «моровой язвы», не дождавшись новой русско-турецкой войны, в которой Черноморский флот проявил себя героически. Его хоронили «по чумному обряду» – без людных проводов, траурных речей, ружейного салюта. В похоронах участвовал капитан 2‐го ранга Фёдор Ушаков – будущий великий русский флотоводец. Сын Федота Клокачёва продолжил морскую династию. Но главное – продолжалась история Черноморского флота.

«Слава Екатерины»

Флот рождается не под рокот волн и даже не под стук топора, а под скрип чертежного грифеля. В Севастополь перевели корабли Азовской и Днепровской флотилии, но, чтобы всерьез хозяйничать на Черном море, требовались новые боевые фрегаты и линкоры. И Григорий Потёмкин, курировавший строительство флота, спешил. Он понимал, что не за горами новая война с Турцией, а великолепно оснащенный с британской и французской помощью османский флот был грозной силой.

Федот Клокачев

Автором проекта линкоров, которые составили ядро черноморской эскадры, стал выдающийся кораблестроитель Александр Катасанов. Этот самородок строил корабли с 13 лет. Именно по его предложению на русском флоте ввели медную обшивку подводной части судна, а борта кораблей стали окрашивать снаружи черной краской с широкими белыми полосами вдоль линий пушечных портов.

Потемкин предложил императрице произвести подполковника Катасанова – «честного человека» – в полковники. Он стал ведущим корабельным мастером Черноморского адмиралтейского правления. Через несколько лет по катасановским чертежам возвели пять однотипных линейных кораблей. «Слава Екатерины», «Святой Павел», «Мария Магдалина», «Александр» и «Святой Владимир» стали первенцами Черноморского флота.

Первым командиром флагманского корабля «Славы Екатерины» назначили графа Марко Войновича – сербского дворянина на русской службе, опытного мореплавателя, недурно проявившего себя еще во время первой екатерининской Русско-турецкой войны. Войнович враждовал с Ушаковым, на которого сделал ставку проницательный Потемкин. Историки частенько представляли сербского графа бесталанным и трусоватым флотоводцем. Да, он не выдерживал сравнения с великим Ушаковым. Но Графская пристань в Севастополе названа в честь Марко Войновича. И в истории Черноморского флота он – не пятое колесо в телеге.

Крещение в Фидониси

Русско-турецкая война 1787–1791 гг. началась для черноморцев трагически. Потемкин приказал Войновичу атаковать турецкий флот, «где завидите, во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть». И как будто накликал беду. В сентябре 1787 года эскадра едва не погибла в бурю. Шторм продолжался пять суток. Фрегат «Крым» затонул, а линейный корабль «Мария Магдалина» ветер гнал до Босфора – прямиком в турецкий плен. Светлейший впал в отчаяние: пропадало дело его жизни. Он писал императрице: «Матушка Государыня, я стал нещастлив. При всех мерах возможных, мною предприемлемых, все идет навыворот… Бог бьет, а не турки». Но героическими усилиями морякам удалось сохранить большую часть эскадры. Побитые ветром, но уцелевшие, они вернулись в Севастополь.

Боевым крещением для всего «потемкинского» флота стало сражение у острова Фидониси 3 (14) июля 1788 года. Командовал эскадрой Войнович. Севастопольцы встретились с турецкой корабельной армадой неподалеку от устья Дуная. Турки значительно превосходили русских по количеству орудий: 1100 против 550. К тому же, турецкие линейные корабли располагали орудиями большего калибра. Неудивительно, что бой начался с бесшабашного нападения османов на русский авангард. Правила морского боя предписывали флагманскому кораблю нахождение в центре линии. А Ушаков во главе авангарда возглавил контратаку. Этим приемом он и впредь будет ставить в тупик бывалых турецких морских волков. На счету флагманского корабля адмирала Войновича «Преображение Господне» в том бою – потопленная турецкая трехмачтовая шебека и серьезные повреждения, нанесенные двум адмиральским кораблям противника.

Уж тут Екатерина ликовала: «Действие флота Севастопольского меня много обрадовало: почти невероятно, с какою малою силою Бог помогает бить сильные Турецкие вооружения! Скажи, чем мне обрадовать Войновича? Кресты третьего класса к тебе уже посланы, не уделишь ли ему один, либо шпагу?» Граф Войнович получил орден Святого Георгия III степени, а Ушаков навсегда заслужил доверие Потемкина. Это сражение не оказало решающего влияния на ход войны. Но русские моряки никогда не забудут Фидониси. Ведь это первая виктория Черноморского флота! Говоря по-суворовски, первоучинка.

Красота Победы

В следующем крупном сражении – при Керчи – эскадрой командовал Ушаков. В 1790 году Потемкин вверил Черноморский флот этому немногословному моряку. В двух сражениях 1790 года – при Керчи и при Тендре – Ушаков, применяя новую тактику, разгромил превосходящие силы османов. Светлейший рапортовал императрице: «Благодаря Бога, и флот и флотилия наши сильней уже турецких. Есть во флоте Севастопольском контр-адмирал Ушаков. Отлично знающ, предприимчив и охотник к службе. Он мой будет помощник».

Последним аккордом войны стала битва при Калиакрии – еще один триумф Ушакова. Мыс Калиакрия расположен в Болгарии, в переводе с греческого его название означает «красивый мыс». Он хорошо известен знатокам тамошних курортов: до Золотых Песков и Албены оттуда рукой подать. В помощь турецкой эскадре подоспело подкрепление из Африки. Предводительствовал кораблями искусный флотоводец Сеид-Али – выходец из Алжира, весьма амбициозная личность. Победитель итальянского флота! Он сплачивал своих моряков горделивыми заявлениями, в которых клялся жестоко проучить русского Ушак-пашу: «Я приведу его в Стамбул, закованного в цепи!»

Огромный вражеский флот шумел у болгарских берегов. Ушаков напал неожиданно. Отправив два отряда в резерв, он провел свои корабли под огнем береговых батарей, между турецкой эскадрой и гаванью. На османских судах началась паника. С борта «Преображения Господня» началась прицельная пальба. Сеид-Али попытался «поймать ветер», чтобы пойти в атаку. Грозный ответ русских пушек решил судьбу сражения. Флагманский корабль Сеида-Али потерял паруса, палуба запылала. Самого флотоводца – израненного – слуги чудом спасли от смерти. А на «Преображении Господнем» все мачты остались целы. Ушаков разгромил мощную турецкую эскадру с минимальными потерями.

«О великий! Твоего флота больше нет!» – так османским пашам пришлось начать свой доклад султану Селиму III, который всерьез опасался, что Ушаков повернет эскадру к Босфору, и тогда – горе великой империи. Турции ничего не оставалось, как стать сговорчивее на переговорах. Моряки завоевали для России Ясский мир – выгодный и своевременный для нашей страны. В те дни ни у кого не было сомнений: не зря Потемкин затеял строительство Черноморского флота. Расточительное дело, но необходимое.

Корабли штурмуют бастионы

В августе 1798 года начался Средиземноморский поход русского флота. Перед Ушаковым стояла задача выбить французов с бастионов греческих Ионических островов и поддержать освобождение Италии. В той войне Османская империя была союзником России. Под командование Ушакова поступила и турецкая эскадра.

За шесть недель французы капитулировали на островах Кефалонии, Китире, Закинфе и Лефкасе. Греки встречали русских как освободителей. Но крепость Корфу, прикрытая с моря сильными бастионами, расположенными на островке Видо, слыла неприступной. Считалось, что флот может только блокировать крепость с моря, а для штурма необходимы сухопутные войска. Но Ушаков не считался со стереотипами. Сначала он захватил несколько бастионов на подступах к крепости Корфу. Потом к русско-турецкому десанту присоединились греческие добровольцы. Решающим стал штурм бастионов Видо 18 февраля 1799 года. Там французы оказали морякам ожесточенное сопротивление, но остановить наступление не смогли. 20 февраля Корфу капитулировал.

В плен сдались около 3 тысяч французов, включая четверых генералов. Трофеями русских моряков стали более 600 пушек, десяток кораблей, 5500 ружей. За этот штурм император Павел произвел Ушакова в полные адмиралы и наградил бриллиантовыми знаками ордена Святого Александра Невского. Свои высшие награды прислали русскому адмиралу неаполитанский король и турецкий султан. Но главной наградой стало для флотоводца восторженное послание Александра Суворова: «Ура Русскому флоту! Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу хотя бы мичманом». В Корфу Ушаков провозгласил республику Семи Соединенных Островов – под временным протекторатом России и Турции. Так появилось первое за много лет греческое государство.

30 сентября (11 октября) 1799 года русский морской десант по приказу Ушакова вошел в Рим. Французы, подписав капитуляцию, отступили. «Восторг, с каким нас встретили жители, делает величайшую честь и славу россиянам… «Виват Пабло примо! Виват московито!» – было провозглашаемо повсюду с рукоплесканиями. «Вот, – говорили жители, – вот те, кои бьют французов и коих они боятся! Вот наши избавители!», – докладывал Ушакову из Рима лейтенант Петр Балабин.

На этой высокой ноте завершился Средиземноморский поход, прославивший русский Черноморский флот на всю Европу. 26 октября 1800 года эскадра, не потерявшая ни одного корабля, вернулась в Севастополь.

Афон и Дарданеллы

В начале XIX века черед проявить себя пришел для ученика и соперника Ушакова – Дмитрия Сенявина. Кампании 1805–1807 гг. прошли в трудных политических условиях Наполеоновских войн, когда вчерашние союзники быстро становились противниками. В январе 1806 года Сенявин прибыл на остров Корфу, чтобы организовать новую серию ударов по французским цитаделям на Адриатике. С помощью черногорских ополченцев русский десант захватил крепости Бокка-ди-Катаро и Брено.

В ноябре 1806 года началась война с Турцией, и Сенявину пришлось перенести театр военных действий ближе к Константинополю. Боевые действия развернулись в Эгейском море. В той войне решающей для флота стала кампания 1807 года. Сенявину удалось быстро блокировать пролив Дарданеллы, поставив в отчаянное положение турецкую столицу – Стамбул. В марте русский десант захватил остров Тенедос (ныне Бозжаада), расположенный неподалеку от Дарданелл. На несколько месяцев этот живописный остров стал базой сенявинской эскадры.

Султан Мустафа IV приказал своим флотоводцам прорвать блокаду любой ценой. Самый опытный османский адмирал – соперник Ушакова в сражении при Калиакрии Сеид-Али – повел эскадру к Тенедосу. Сенявин не позволил противнику высадить десант на острове, выступив с эскадрой навстречу турецким кораблям. Бой продолжался несколько часов. Из восьми турецких линейных кораблей три получили сильные повреждения. Сеид-Али, отказавшись от намерений прорвать блокаду, спешно отступил к Стамбулу. Сенявин по-прежнему контролировал Дарданеллы. После этой победы несколько недель русские корабли маневрировали в Эгейском море, ожидая нового нападения. Но настичь турецкую эскадру ему удалось только 19 июня (1 июля) неподалеку от полуострова Афон.

В Афонском сражении Сенявин предпринял смелый наступательный маневр, выдвинув по два корабля против каждого из двух турецких флагманов. Турки не выдержали натиска. Один из адмиральских кораблей противника русские моряки взяли на абордаж. На других турецких кораблях началась паника. Сенявин организовал погоню за отступавшей вражеской эскадрой. Опасаясь плена, турки подожгли несколько кораблей. В результате из 20 турецких судов в Босфор вернулись только 12. На несколько лет султан лишился боеспособного флота – и во время войны 1812 года на Черном море никто не тревожил российские позиции.

Наваринская виктория

Морская кампания 1827 года прошла под знаком союза трех великих держав – России, Англии и Франции. Вместе они подписали Лондонскую конвенцию, в которой речь шла о независимости Греции на условиях ежегодной дани Стамбулу. Турецкий султан Махмуд II, стремившийся к полной власти над греками, конвенцию не признал.

Дмитрий Сенявин

Тогда соединенная русско-британско-французская эскадра подошла к берегам Греции, где хозяйничал мощный турецко-египетский флот. У османов сохранялось преимущество по части орудий: 2200 против 1276. В Ионическом море, неподалеку от Пелопоннесского полуострова, есть Наваринская бухта. Там и развернулись основные действия этого кровопролитного противостояния. Союзники подошли к бухте двумя колоннами. Они не готовились к генеральному сражению – скорее, стремились деморализовать противника, с которым официально даже не находились в состоянии войны. Но бой стал неизбежным 8 (20) октября, когда турки убили одного за другим двоих парламентеров. Вход в бухту и фланги османской эскадры прикрывали береговые батареи. Первой в бой вступила англо-французская колонна, атаковавшая правый фланг противника. Но турки выдержали первый удар и сохранили строй.

Решающий вклад в победу внесла русская Черноморская эскадра, которой командовал контр-адмирал Логин Гейден. Фрегат «Гангут» несколькими меткими попаданиями расстрелял береговую батарею. Под огнем береговых батарей первым в бухту вошел флагманский линейный корабль «Азов». Ему пришлось принять бой сразу с несколькими османскими кораблями. «Азов» показал чудеса артиллерийского расчета: уничтожил пять турецких кораблей, включая флагманский фрегат Мухаррем-бея. Сам «Азов» несколько часов находился под вражеским обстрелом, получил семь пробоин ниже ватерлинии, но выстоял. Будущие герои обороны Севастополя – Павел Нахимов, Владимир Корнилов, Владимир Истомин – служили тогда на «Азове» под командованием Михаила Лазарева. Сражались самоотверженно и изобретательно. Линейному кораблю «Азов» впервые в истории русского флота был присвоен кормовой Георгиевский флаг. Корабль стал гвардейским.

На четвертом часу сражения его исход стал ясен. Перестрелка превратилась в повальное уничтожение турецкого флота. Русские, британские, французские моряки показали безупречную боевую выучку. Лишь одному вражескому кораблю удалось спастись. В том сражении османский флот лишился 60 кораблей. Союзники не потеряли ни одного! Соотношение по людским потерям тоже напоминало о славных ушаковских традициях: до 800 человек убитыми и ранеными у союзников, от 4 до 8 тысяч – у турок.

Дело неслыханное и невероятное

В апреле 1828 года началась новая русско-турецкая война, которая продлилась год. Турки тщетно пытались «реабилитироваться» за Наваринский крах. Черноморский флот успешно атаковал несколько турецких крепостей – Анапу, Варну, Бургас, Сизополь. В истории флота остался подвиг брига «Меркурий», который 14 (26) мая 1829 года принял неравный бой с двумя быстроходными турецкими линейными кораблями. Командовал бригом капитан-лейтенант Александр Казарский. Казалось, «Меркурий» обречен: 184 пушки против 20 – это верная гибель. Команда приняла решение: «Будем драться. Русский бриг не должен достаться врагу. Последний из оставшихся в живых взорвет его на воздух». И начался бой. Прицельная пальба и смелое маневрирование позволили «Меркурию» вывести из строя турецких исполинов. Героический бриг вернулся на базу в Сизополь с 22 пробоинами. Награды получили все офицеры и матросы «Меркурия», а Казарский стал кавалером ордена Св. Георгия IV степени. Георгиевский флаг и вымпел пожаловали и бригу.

Турецкий морской офицер, участник того сражения, вспоминал: «Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться: он дрался, ретируясь и маневрируя со всем искусством опытного военного капитана, до того, что стыдно сказать, мы прекратили сражение, и он со славою продолжал свой путь».

К концу той войны турки надолго потеряли стратегическое преимущество на Средиземном и Черном морях. В 1829 году султан был вынужден подписать Адрианопольский мир, провозгласивший автономию Греции. Россия получила новые порты, а Черноморский флот подтвердил репутацию непобедимого. Таким он и остался в истории.

Адмирал Сенявин

Адмирал Дмитрий Сенявин (1763–1831) – племянник адмирала Алексея Сенявина – родился в имении Комлево, под Боровском. Начал службу в 1782 году в Азовской флотилии. Принимал участие в строительстве Севастополя. В 1788 году руководил операцией по уничтожению османских торговых кораблей. Потемкин ходатайствовал о награждении Сенявина орденом Св. Георгия IV степени. После победы над турецким флотом при Фидониси именно Сенявина послали в Петербург, чтобы он лично доложил Екатерине об этой виктории. Резкий нрав помешал Сенявину установить добрые отношения с адмиралом Ушаковым. Но он многому научился у непобедимого флотоводца, участвовал под его командованием в сражении у Калиакрии и в Средиземноморском походе. Звездный час Сенявина настал, когда Ушаков ушел на покой. Во время Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. вице-адмирал Сенявин установил блокаду Дарданелл, захватил остров Тенедос и в двух генеральных сражениях 1807 года (при Дарданеллах и при Афоне) разбил турецкий флот. Во время Отечественной войны 1812 года командовал Ревельской эскадрой, дежурившей у берегов Англии. В 1813–1825 гг. – в отставке. На службу адмирала вернул император Николай I. В последние годы жизни Сенявин возглавлял Балтийский флот.

Город русских моряков

На крымском берегу русские моряки и крестьяне начали возводить чудо-город – Севастополь. Тогда они и представить не могли, какая героическая история суждена этому славному порту.

По слову Суворова

Русские полководцы и моряки полюбили Севастополь еще до того, как на картах Крыма и России появилось это гордое название. Первым, пожалуй, оказался Александр Васильевич Суворов. Тогда Крым еще не вошел в состав России, но местный правитель – хан Шагин-Гирей – был союзником нашей страны, и русский полководец помогал ему выстроить оборону от османов. Он выстроил в Ахтиарской бухте бастионы, чтобы артиллерия отгоняла от крымских берегов вражеские десанты. Первый русский корабль появился у берегов будущего Севастополя тоже благодаря Суворову. Генерал пригласил туда приданный крымскому отряду фрегат «Осторожный», которым командовал капитан 2‐го ранга Иван Михайлович Берсенев. Вскоре случилось и боевое крещение: артиллеристы и моряки с честью отбили серьезное нападение турок.

В то время возле Ахтиярской бухты стояла дюжина мазанок, в которых жили рыбаки. Селение называлось Ак-Яр – Белый Утес. Через несколько десятилетий скромный небольшой поселок превратился в один из красивейших городов России. Суворов, понимавший в морском деле, сразу высоко оценил качества бухты: «Подобной гавани не только у здешнего полуострова, но и на всем Черном море другой не найдется, где бы флот лучше сохранен и служащие на оном удобнее и спокойнее помещены были». За строительство первых ахтиарских укреплений Суворов удостоился от императрицы золотой табакерки, украшенной бриллиантами.

Потом, в осенние дни 1782 года, за полгода до присоединения Крыма к России, в Ахтиярскую бухту прибыли два фрегата Азовской флотилии с хорошо подготовленной командой. Крымский берег становился неприступным.

К. Боссом. Севастополь

Суворовские слова повторил о Севастополе и Григорий Потемкин, впервые побывавший в этих краях летом 1783 года. Ему и Таврида, и Черноморский флот обязаны многим. Потемкинская энергия превращала пустынные земли в цветущие, возводила новые города и порты, давала толчок развитию торговли и, конечно, флота. В первую очередь – военного, без которого Крым оказался бы уязвимым.

В истории остался майский день 1783 года, когда в Ахтияр прибыла эскадра Федота Клокачева – девять кораблей. Адмирал двинулся в путь в апреле, а прибыл к благословенным берегам в начале мая, в солнечную погоду. День этот запомнили все моряки. «При самом входе в Ахтиарскую гавань дивился я хорошему ее с моря положению; а войдя и осмотрев могу сказать, что во всей Европе нет подобной сей гавани – положением, величиной и глубиной. Можно в ней иметь флот до ста линейных судов; ко всему же тому сама природа такие устроила лиманы, что сами по себе отделены на разные гавани, то есть – военную и купеческую. Без собственного обозрения нельзя поверить, чтоб так сия гавань была хороша», – докладывал опытный флотоводец, один из основателей Севастополя, а в прошлом – участник Чесменской битвы, первый георгиевский кавалер среди моряков. Он стал первым командующим Черноморского флота и представил в Адмиралтейств-коллегию первую карту Ахтиярской бухты. Жизнь адмирала оборвалась той же осенью, в Херсоне, на верфях, во время эпидемии чумы, которая принесла немало горестей строителям Черноморского флота.

«Лучшая гавань в свете»

Когда российский флот обосновался на берегах будущего Севастополя, Потемкин писал императрице: «Не описываю о красоте Крыма, сие бы заняло много время, оставляя для другого случая, а скажу только, что Ахтиар лучшая гавань в свете. Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, средняя – Москва, а Херсон Ахтиарский да будет столица полуденная моей Государыни». Тогда он уже знал: воссоединение Крыма с Российской империей предрешено.

Потемкин интересовался древней историей и знал, что близ бухты располагался греческий город в Крыму – Херсонес, который русские летописцы называли Корсунью. Русские ученые начали исследовать развалины Херсонеса… Потемкин хотел назвать новый город в честь древнего. Но Екатерина не одобрила этот проект. Ей хотелось подобрать для «лучшей гавани в целом свете» небывалое, неслыханное имя. Так появилось бессмертное – Севастополь. В переводе с греческого – «город достойный поклонения», «величественный город». Еще один вариант перевода связан с тем, что слово «себастос» в Римской империи часто использовали в значении «август», «император». В Севастополе, который еще только отстраивался, видели главный южный форпост России, поистине императорский город. И здесь Екатерина обратилась к традициям древнего Рима: император Август, прозванный Божественным, схожим образом назвал несколько городов своей державы. Потемкин уже называл новый город южной столицей империи. Что ж, Петр Великий начинал строительство на Заячьем острове в устье Невы с более скромных деревянных построек… А память о Херсонесе для Севастополя всегда оставалась священной.

Впервые это название появилось в 1783 году в указе императрицы: «устроить крепость большую Севастополь, где ныне Ахти-Яр». Греческое имя возникло, конечно, не случайно. Пожалуй, иного и быть не могло. Россия не забывала своих кровных связей с Византией, у которой унаследовала и православие, и внутреннее самоощущение мировой державы. Известен греческий проект Екатерины и ее соратников – весьма амбициозный. Что за этим стояло? План освобождения православных народов от османского владычества, превращение Константинополя в столицу новой Византии, которая стала бы ближайшим союзником Российской империи. Екатерина даже назвала своего внука Константином, рассчитывая, что он станет первым после многовекового перерыва греческим императором. Точкой сборки союза двух империй должен был стать Крым. Все это звучало красиво. Но Потемкин – политик реалистического направления – понимал, что Греческий проект недостижим. Он воспринимал его как дымовую завесу, которая поможет России решить более важную задачу – отвоевать, защитить и освоить огромные пространства Новороссии, от первых угольных шахт Донбасса до Причерноморья и, конечно, Крым. Историческая связь с греческой традицией должна была проявиться именно в Тавриде, где сыны Эллады жили и возводили города с незапамятных времен. И здесь Потемкину и Екатерине удалось почти все.

3 (14) июня 1783 года на берегах ахтиярской бухты началось строительство первых четырех каменных зданий. Это церковь святого Николы Чудотворца – покровителя мореходов, дом контр-адмирала Фомы Макензи, пристань и кузница. С этой даты ведется отсчет истории Севастополя. Берег расчищали от кустарников и лесов, строили порт и город – как полагается.

Незабываемым эпизодом в истории молодого Севастополя стал приезд императрицы в июне 1787 года. В те дни состоялась мировая премьера города. Екатерина II придавала большое значение путешествиям по своей необозримой империи, а уж на этот раз Потемкин стремился достойно представить ей всю Новороссию. Кульминацией путешествия стал праздник в Севастополе, в только что выстроенном путевом дворце. Когда гости подняли бокалы с вином, под звуки оркестра распахнулся занавес, и все увидели Севастопольский рейд. Там стояли новенькие суда Черноморского флота, приветствовавшие императрицу пушечными залпами. Для иностранных дипломатов, которых немало собралось на том банкете, это был неприятный сюрприз. Никто не верил, что русским удастся так быстро построить флот! Но Потемкин, вопреки мифам о пресловутых «деревнях», умел добиваться своего и занимался делом, а не показухой. Тогда стало ясно: Россия готова защищать свои южные рубежи. И, как бы ни помогали османам французы, боявшиеся усиления Петербурга, у турок в новой войне с Россией не было никаких шансов на успех. Это через несколько лет подтвердил русский флот при Фидониси и Калиакрии, а армия – при Рымнике и Измаиле.

Лазаревская эпоха

Великим строителем Севастополя был адмирал Михаил Петрович Лазарев – выдающийся флотоводец, путешественник и воспитатель русского флота. По его замыслу столица Черноморского флота стала блистательной. Лазарев считал, что, прибывая в Севастополь, моряки должны испытывать чувство гордости за свой город. Графская пристань, набережные, лестницы, величественные здания в античном стиле – таким издалека открывается город с моря. И это – лазаревские традиции, его замысел. Город красив с любой точки обзора. Не зря адмирала называли «добрым гением Севастополя». Среди начинаний Лазарева – и морская библиотека, за пополнением которой он лично следил, и строительство Петропавловского храма в греческом стиле. Он мечтал установить на Графской площади изящную колоннаду. Император Николай I, изучая проект пристани, первоначально распорядился отказаться от этого архитектурного излишества. Лазарев несколько лет добивался от самодержца разрешения на эту постройку. Император, любивший Севастополь и прощавший Лазареву его «чудачества», в конце концов сдался, о чем потом не жалел. А на Корабельной стороне Севастополя, на холмистом побережье, появились ряды трехэтажных матросских казарм, выстроенных в лучших традициях античного классицизма. Они и по сей день именуются Лазаревскими.

Адмирал немало сил положил и на строительство собора на холме в самом центре города. Его посвятили крестителю Руси – князю Владимиру, одному из небесных покровителей Севастополя. Ведь он принял святое крещение здесь, в Херсонесе. Как было не установить такой храм в Севастополе? Николай I одобрил проект архитектора Константина Тона, открывшего для мирового зодчества русско-византийский стиль. Лазарев каждый день выкраивал хотя бы несколько минут, чтобы заняться заботами храма. У лучших итальянских мастеров он заказал для будущего храма иконостас, мраморные детали для отделки храма и иконы на медных досках.

Величественный собор строили несколько десятилетий, но после смерти Лазарева император принял решение возвести в основании будущего храма склеп, в котором и нашел упокоение великий адмирал, не только защищавший, но и отстраивавший Севастополь. Во время Крымской войны там же обрели покой еще три адмирала – ученики Лазарева, защитники города – Владимир Корнилов, Владимир Истомин и Павел Нахимов. Их помнит и почитает вся Россия. Во время Крымской войны оккупанты осквернили недостроенный храм. После установления мира его долго восстанавливали – и сегодня это главная православная святыня Севастополя.

Лазарев понимал, как важно для людей, стоящих на страже Отечества, почитать память героев, которые своими подвигами прославили армию и флот. По инициативе Лазарева в Севастополе появился первый памятник – героическому бригу «Меркурий» и его командиру капитан-лейтенанту Александру Казарскому, выдержавшему неравный четырехчасовой бой с двумя турецкими линейными кораблями. Лаконичную и мужественную надпись на постаменте одобрил сам адмирал Лазарев: «Казарскому. Потомству в пример». И очень скоро потомству пришлось пройти через самые тяжкие испытания.

Дважды Герой

В наследии Ивана Айвазовского есть картина «На открытом воздухе» – эта композиция наиболее точно передает атмосферу черноморского города до Крымской войны, а именно – в 1845 году. Мы видим грозное спокойствие могучих парусников, выступающих из тумана. Величие русского форпоста на южном море. Горожане – мирные, веселые – приветствуют корабли. Так было в довоенные времена.

Великий художник-маринист, живший в Феодосии, часто приезжал в Севастополь и посвятил городу русских моряков целую галерею полотен. Он появлялся в городе и в дни его героической обороны. Эта трагическая тема тоже нашла отражение в его творчестве. Но главное – в окруженном Севастополе прошла выставка художника. И моряки с восторгом разглядывали его «Синопский бой», «Бриг Меркурий» и другие работы, в которых Айвазовский воспел славу русского флота. Пожалуй, никто из живописцев так тонко не чувствовал душу русского моряка и душу Севастополя. Сколько раз потом приезжали к нему отставные моряки, чтобы высказать слова благодарность «За Севастополь». Художник жил долго – и увидел возрождение любимого города, новые мощные корабли и моряков, которые хранили память о победах и не забывали о горечи отступлений. Но любили Севастополь не меньше, чем поколение Корнилова и Нахимова…

Во время Крымской войны Севастополю и его героям пришлось выдержать мытарства выше человеческих сил. Когда город осадили войска четырех держав – Франции, Англии, Турции и Сардинии – моряки держали оборону 349 дней, совершали невозможное. Погиб на бастионе адмирал Павел Нахимов – любимец Севастополя. От прекрасного города осталась лишь дюжина зданий… Но Севастополь восстановили в прежнем величии.

Символом неприступного города навсегда стал памятник затопленным кораблям. Когда к городу приближались французские и британские эскадры – командование приказало затопить часть судов (почти 90!) на подступах к Севастопольской бухте – и кораблям противников не удалось преодолеть эту преграду и приблизиться к городу. Этот приказ офицеры и матросы исполняли со слезами на глазах. Об этом трагическом подвиге и напоминает монумент – гранитный утес в море, над которым возвышается колонна с двухглавым орлом.

Еще одна из вечных реликвий Севастополя – туманный колокол. Его отлили в екатерининские времена из трофейных османских пушек. В Крымскую войну французы похитили и увезли его. Колокол много лет звонил в соборе Парижской богоматери. А в 1913 году, к 300‐летию династии Романовых, президент Франции Раймон Пуанкаре счел должным вернуть колокол в Севастополь… Сейчас он установлен неподалеку от моря, в районе Херсонеса. Там ему пребывать навеки.

Город стал дважды героем в годы Великой Отечественной войны. Оборона продолжалась 250 дней. В битве участвовал весь город. Севастополь продолжал сопротивление и после того, как гитлеровцы, после долгих неравных боев, вошли в город. А освободили Севастополь 9 мая 1944 года. И это было предвестие будущей Великой Победы.

Главная песня Севастополя известна всей России. Музыку написал Вано Мурадели, а стихи – Петр Градов:

Легендарный Севастополь,

Неприступный для врагов,

Севастополь, Севастополь —

Гордость русских моряков.

Здесь на бой, святой и правый,

Шли за Родину свою,

И твою былую славу

Мы умножили в бою.

Официальным гимном города эта песня, рожденная в 1954 году, стала только в 1994. Но дело не в формальном признании. Эта песня отозвалась в миллионах сердец. Градову удалось найти самые точные слова, которые невозможно ни разделить, ни позабыть. Легендарный Севастополь – иначе и не сказать. Эти слова – в сердце каждого человека, их выучивают не по заданию, не по разнарядке.

Севастополь никогда не присягал никому, кроме России. После распада СССР столица Черноморского флота не считала себя украинской. Ведь это город союзного подчинения, там главным авторитетом был командующий Черноморским флотом. А адмирал Игорь Касатонов на свой страх и риск запретил присягу Украине. Город морской славы с 1992 до 2014 года лишь формально не входил в состав России. Это событие стало еще одной славной страницей в истории Черноморского флота, от которой неотделима судьба Севастополя. Город колоннад и кораблей, город, в котором на улице вы непременно встретите морского офицера, в 2014 году не колебался ни минуты. Он остается славным форпостом России на юге – пленительный и неприступный для врагов.

Василий Чичагов. Арктический адмирал

Их силуэты размыло время, а следы замела метель. Что остается? Имена героев в названиях проливов и островов, легенды и пересуды, открытия и память. Как говорилось в одной старинной пьесе, «когда мы их вспоминаем – они оживают». И приходят из ледяной мглы старые капитаны, которые давно уже покоятся под кладбищенскими плитами. Среди них – Василий Яковлевич Чичагов, один из первых русских полярных исследователей, военный моряк, адмирал, выпускник Навигацкой школы.

Тогда многие стремились учиться в Петербурге, но московская жизнь не требовала больших расходов, а готовили морских офицеров в Навигацкой на совесть. Особенно тех, кто не ленился и не уклонялся от науки. В 1764 году Чичагов стал помощником главного командира Архангельского порта. Артиллерия в этом краю не гремела, но забот хватало.

В те годы – главным образом, стараниями Михаила Васильевича Ломоносова – Россия продвигалась на север энергично. Что знали об Арктике тогдашние ученые и моряки? В 1603 году английский мореплаватель Генри Гудзон смог достичь координаты 80°23’ у западного побережья острова Шпицберген, но, столкнувшись с непроходимыми льдами, был вынужден повернуть обратно. Таков был в те времена рекорд продвижения на север.

Часы от императрицы

В феврале 1764 года Екатерина, которую тогда еще редко величали Великой, получила реляцию от сибирского губернатора об открытии посадским Степаном Глотовым и казаком Саввой Пономарёвым островов Алеутской гряды Умнак и Уналашка и приведении их жителей в российское подданство. Однако в описании островов говорилось, что «на берегу лежит выкинутое иностранное судно», «жители имеют зеркала и чернильницы». То есть, там уже бывали иностранцы – и значит, нужно спешить с освоением этих земель, пока они не попали в чужие руки. Словом, арктическое направление неожиданно стало важным элементом геополитики.

И Россия активизировалась. Летом 1764 года флотилия из шести небольших судов под командованием лейтенанта Михаила Немтинова отправилась на Шпицберген, чтобы оборудовать базы на случай вынужденной зимовки будущей экспедиции. На берегу залива Кломбай (Бельсунн) возвели десяток бревенчатых изб, баню и амбар. В этом городке на зимовку остались шестнадцать человек под командованием мужественного лейтенанта Моисея Рындина. По инструкции Ломоносова, зимовщики должны были проводить на базе метеорологические наблюдения – правда, им это не удалось.

Капитан 2‐го ранга Пётр Креницын возглавил секретную экспедицию, снаряженную для исследования новооткрытых островов в Беринговом море.

Но главную, кульминационную роль в этом движении на Север должен был сыграть Чичагов. Ему предстояло северным путем пройти из Архангельска на Дальний Восток. 14 мая 1764 года Екатерина II подписала секретный указ о снаряжении экспедиции по отысканию северо-восточного морского прохода: «Для пользы мореплавания и купечества на восток наших верных подданных, за благо избрали мы учинить поиск морского проходу Северным океаном на Камчатку и далее». Указ держали в тайне – даже от сенаторов. Екатерина как будто боялась, что некий недруг может вмешаться и встать на пути Чичагова. По крайней мере, она вполне осознавала, что на северном пути пересекаются интересы нескольких держав. И приоритет России придется отстаивать. В Адмиралтействе мечтали об эффектной встрече двух русских экспедиций среди льдов. Считалось, что Чичагов проведет в плавании не менее года, и Креницын должен был выйти на встречу с ним от Алеутских островов годом позже.

Василий Чичагов

Началось строительство невиданных кораблей, специально предназначенных для северных морей, для схваток со льдами. За постройкой и снаряжением кораблей наблюдал командир Архангельского порта капитан-командор Пётр Авраамович Чаплин, участник экспедиции Беринга. Строили корабли на совесть, учитывая суровые арктические условия: поверх обычной обшивки корабли обивали сосновыми досками. И все равно им было далеко до ледоколов.

По указанию императрицы, назначенные в экспедицию суда назвали по фамилиям их командиров – «Чичагов», «Бабаев» и «Панов». Кроме Чичагова, увековечили капитана 2‐го ранга Никифора Панова и капитан-лейтенанта Василия Бабаева. В то время такой чести не удостаивался ни один капитан, ни в нашем, ни в иностранных флотах. Но Екатерина – начитанная дама – понимала, насколько трудным будет путешествие по северным морям и старалась морально поддержать моряков.

Это было царское дело, поэтому обеспечили первопроходцев «по первому классу». Их так вооружили, что Чичагов сумел бы оказать сопротивление любому вражескому боевому кораблю, а то и двум! И десант мог бы высадить, если бы потребовалось. Правда, во льдах их ожидали приключения иного рода – но у настоящего джентльмена револьвер всегда должен быть наготове. Провианта собрали на полгода, но, при экономном расходе, его хватило бы, по меньшей мере, на два года. Интенданты не сплоховали – даже воровать побаивались: и офицеры, и матросы, и поморы на скудный паек пожаловаться не могли. Специально заготовили проверенные средства от цинги: 150 ведер водки сосновой, мёда 10 пудов, хрена 46 фунтов, горчицы 10 фунтов, хмеля 3,5 пуда, лука 6 четвертей, морошки 46 ушатов. Эти чудодейственные продукты действительно помогли – в особенности Рындину и его товарищам.

Для команды пошили овчинные шубы, треухи, меховое нижнее белье, бахилы и рукавицы. А еще – каждый участник экспедиции получил от «матушки» золотые секундные часы.

Путем Ломоносова

Русские мореходы, северяне, давным-давно освоили навигацию в приполярных морях, частенько ходили на промысел морского зверя к Шпицбергену, который окрестили Грумантием. Ломоносов лучше других знал и помнил об этом.

Желая придать экспедиции научно-исследовательский характер, Ломоносов составил обширную «Примерную инструкцию», в которой ставил задачу широкого географического исследования морей и получения разнообразных сведений, которые «не только для истолкования натуры учёному свету надобны, но и в самом сём мореплавании служить впредь могут». Моряки должны были производить метеорологические и астрономические наблюдения, измерять глубины, брать пробы воды для последующего анализа в Петербурге, записывать склонения компаса, изучать животный мир, собирать образцы минералов и вести этнографические наблюдения. Академик рекомендовал офицерам вести корабельные журналы и астрономические наблюдения, даже когда все три судна пойдут вместе, чтобы затем можно было, сверив их, установить правильность счисления. Это касалось и измерения глубин. Ломоносов дал подробные инструкции на этот счет. Михайло Васильевич мечтал: «Северный океан есть пространное поле, где усугубиться может российская слава».

Ломоносова поддержали коллеги по академии. Выдающийся гидрограф вице-адмирал Алексей Нагаев составил для экспедиции Чичагова «Наставление мореплавателям» для ведения счисления и морской съемки, а академик С.Я. Румовский написал инструкцию «Способ находить длину места посредством Луны» и вычислил таблицы расстояний Луны от Солнца для меридиана Петербурга.

Любопытная аналогия: Петр Великий, памяти которого поклонялся Михаил Васильевич, умер, отправляя в далекую экспедицию Витуса Беринга и Алексея Чирикова. Сам Ломоносов ушел из жизни 4 (15) апреля 1765 года, так и не дождавшись результатов миссии Чичагова…

Чичагов исправно старался вникнуть в замысел ученых. Пригодились уроки Навигацкой школы: главное, что он постиг в Сухаревой башне – научился учиться. И во льдах неоценимо помог русской науке.

Ледяные походы

Сегодня трудно даже вообразить, насколько опасной была эта миссия, начавшаяся 255 лет назад. Это был рейд в неизвестность, во многом сопоставимый с первыми космическими полетами. Почти никто не мог поделиться с Чичаговым опытом подобных экспедиций. Разве что легендарные поморы… Их, по настоянию Ломоносова, включили в состав команды.

1 сентября экспедиция Чичагова вышла из Архангельска, безукоризненно достигла Кольского полуострова и расположилась на зимовку в Екатерининской гавани. Их было 178 человек, в том числе 3 кормщика и 26 поморов-промышленников. На Кольском они устроились на долгие месяцы. Обследовали окрестности, привыкали к северу. Впервые столь представительный отряд русских офицеров встретил Рождество в северной экспедиции. Моряки, конечно, нашли время для веселой праздничной пирушки – с вином, с охотничьими трофеями на столе, с тостами за здоровье матушки императрицы, за российский флот, за науку…

Наконец, 9 мая 1765 года суда вышли из Екатерининской гавани и двинулись вдоль берегов Лапландии. Начались решающие дни путешествия.

У мыса Нордкин моряки повернули к северу и, преодолевая студеный ветер и колючий снег, от которого снасти обледеневали, 16 мая миновали остров Медвежий, за которым их встретили плавучие льды. 17 июня Чичагов собрал совет капитанов, которые решили идти к Шпицбергену, чтобы определиться с дальнейшим маршрутом во льдах. 23 июля экспедиция достигла 80° 26’ северной широты, превзойдя рекорд Гудзона. Дальнейший путь им преградили тяжелые льды. Расчет на то, что ветер «проложит» дорогу кораблям, отгоняя льды, и можно будет лавировать по разводьям, – не оправдался. А рисковать кораблями Чичагов не стал. Но, вернувшись в Архангельск, он принялся готовиться к новой попытке штурма Арктики.

Вторая экспедиция должна была реабилитировать саму идею северного прохода. Корабли подремонтировали и даже обили железом по форштевням – для схваток со льдами. В 1766 году Чичагов, по собственному почину и не без настояния императрицы, снова отправился навстречу льдам. Первый лед моряки приметили у острова Медвежий. Погода ухудшилась, посуровела – частыми стали туманы. Но они двигались к Шпицбергену. Чичагов докладывал:

«Во всё время бытности нашей с 21 июня по 1 июля ветры были переменные. Погода по большей части мрачная. И дожди. Течение моря нерегулярное и более к норду и зюйду по получетверти мили в час. И всегда носило льдины, которые отбуксировывали от судов шлюпками и отводили крючьями, буде близко случались. Повреждения судам от того не было. Ибо лёд отрывало от стоячего льда, которой не очень толст. А которые отламывались от ледяных гор, те, по великости своей и толстоте, для судов были опасны».

10 июля чичаговцы прибыли в Кломбай. Там все еще держалась, действовала база лейтенанта Рындина… Из шестнадцати зимовщиков восемь умерли от цинги. Остальных спас Чичагов. Он еще сделал попытку продолжить путешествие и двинулся вдоль побережья Шпицбергена на север. Но Арктика оказалась сильнее… Льды снова остановили Чичагова. Он принял на борт Рындина и его соратников со всеми их пожитками – и взял курс на большую землю. На обратном пути, на подступах к Шпицбергену, к ним присоединился «Лапоминк» лейтенанта Немтинова, доставивший из Архангельска свежий провиант. 10 сентября 1766 года корабли вернулись в Архангельск.

В характере Чичагова, в отличие от многих его соратников, осмотрительности было не меньше, чем храбрости. Недруги сомневались в его решительности. Но, если бы Чичагову не была присуща отвага, он бы без труда нашел способ отказаться от этого путешествия.

Чичагов рапортовал: «Итак, за неизмеримым количеством льда во всё время нашего плавания, как Гренландского берега, так и сквозь льды проходу не усмотрено, и по всем видимым нами обстоятельствам северный проход, за непреодолимыми препятствиями от льдов, невозможен».

В рапорте Адмиралтейств-коллегии Чичагов сделал заключение о невозможности пройти северным проходом, намекнув, что предположение Ломоносова о чистом море севернее Шпицбергена, высказанное им при личной беседе, не оправдалось…

Вроде бы, результат неутешительный. Но сделано было немало! Прежде всего – для науки. Именно Чичагову и его соратникам первым удалось провести исследование высокоширотных районов Арктики и особенно Шпицбергена, берега которого моряки тщательно изучили, проведены гидрографические и метеорологические наблюдения, подтвержден закон дрейфа льдов с востока на запад.

Моряки уважительно отзывались о мастерстве Чичагова, но в рескрипте императрицы прозвучало и недовольство недостаточным усердием моряков: «достигнуть бы до Гренландии было можно… новые и неведомые берега Гренландии, может быть, открыты б были». Многие были уверены, что Чичагову следовало, столкнувшись с непроходимыми льдами, вернуться на зимовку на Шпицберген, а не отступать до Архангельска. Но у бригадира была своя правда: он сберег людей.

Адмирал Гренландского моря

Постепенно неудачные детали путешествий забылись, а арктический ореол остался… Чичагова стали называть «адмиралом Гренландского моря», хотя до настоящих адмиральских эполетов ему еще было служить да служить.

Вот уж действительно, «пораженье от победы» подчас отличить непросто. После полярных экспедиций и Чичагов, и все его полярники получали от императрицы ежегодный пенсион – основательное денежное вспомоществование в знак особых заслуг. Деньги пришлись для него как нельзя кстати: адмирал не был состоятельным человеком, жизнь вел не расточительную, не «блистательную» по тогдашним аристократическим меркам. Чичагов даже решился на женитьбу, подарившую ему пятерых детей, включая знаменитого сына Павла.

«Говоря о его личности, мы должны заметить, что это был редкий в то время тип истинно русского человека. Образованный, умный, он должен был силой ума, так сказать – головой, пробивать себе дорогу, не имея к тому никаких иных средств», – писал правнук адмирала, священник, неплохо разбиравшийся в семейных легендах.

После Арктики

Служба Чичагова продолжилась в Архангельске, Ревеле, Кронштадте. Во время первой екатерининской Русско-турецкой войны он командовал одним из отрядов Донской флотилии, которая перекрывала османам путь в Керченский пролив. Именно тогда Россия заняла Крым. Громкую славу адмирал снискал во время Русско-шведской войны 1788–1790 гг. Он командовал флотом, который весьма успешно вел боевые действия на Балтике. Эскадре Чичагова удалось разгромить шведский флот в трех генеральных сражениях: при Эланде, Ревеле и Выборге. Почти весь состав шведского морского воинства удалось захватить в плен… К победам привела выверенная, осторожная тактика: адмирал умел встречать врага в «выигрышной позиции» и побеждал с минимальными потерями. Как и на Шпицбергене, он берег людей…

Императрица в очередной раз отметила, что не ошиблась в своем морском выдвиженце. Кроме наград, она удостоила его личной аудиенции. По этому поводу возник известный исторический анекдот. Рассказывая императрице о сражениях со шведами, Чичагов, войдя в раж, стал употреблять крепкие выражения. А потом понял, что позволил себе лишнего, осекся. Но Екатерина поддержала его: «Продолжайте, Василий Яковлевич, я ваших морских терминов не разумею!» Насколько достоверна эта история – неизвестно, но характер адмирала в ней проявляется. Морскую династию поддержал сын, Павел Васильевич – он стал моряком и «достиг высоких степеней».

Проявил себя Чичагов и во время революционных войн: во времена Павла I его эскадра участвовала в маневрах, направленных против Франции. Но здоровье его к тому времени было ослаблено. Он успел увидеть своего сына полным адмиралом. Но не дожил до сражения при Березине, после которого Павла Васильевича обвинили чуть ли не в предательстве – и он, осмеянный, был вынужден переселиться за границу. Василий Яковлевич умер в 1809, в мафусаиловом по тем временам возрасте – на 84 году жизни. В последние годы чаще вспоминал свою северную одиссею. Как он выжил тогда среди льдов? Любая ошибка могла стоить жизни всей команде… А может быть, именно северная закалка помогла ему стать долгожителем?

На его могиле в Александро-Невской лавре – незабываемая эпитафия:

С тройною силою шли шведы на него.

Узнав, он рёк: «Бог защитник мой.

Не проглотят они нас».

Отразив, пленил и победы получил.

Вроде бы – не самые складные стихи. Но их сложила сама императрица…

Обе чичаговские полярные экспедиции закончились невесело.

Кем он был – великим неудачником? Но Чичагов без потерь в обеих экспедициях возвратил домой все суда, а это в те годы, да и позже, удавалось далеко не всем мореплавателям. Техника в XVIII веке была еще не готова к основательному покорению Северного морского пути. Через десять лет после Чичагова капитан Джеймс Кук (1728–1779) пытался пройти через Берингов пролив в обход Америки севером, но тоже вернулся из-за льдов. В любом случае, данные, собранные Чичаговым, чрезвычайно помогли тем, кто продолжил его дело полтора века спустя.

Полярный первопроходец не забыт. Имя Чичагова носят горы на Аляске, на острове Западный Шпицберген, два залива в Тихом океане, четыре мыса, острова на Новой Земле, остров и пролив в Александровском архипелаге на Аляске. «С морской точки зрения обе экспедиции Чичагова были проведены безукоризненно. Три парусных корабля среди льдов, в штормах и туманах все время держались вместе», – писал Николай Николаевич Зубов, бывалый полярник, контр-адмирал, океанолог и один из лучших исследователей Арктики. Великий теоретик и блистательный практик, настоящий морской волк.

Адмирал Ушаков. Непобедимый

Владыка морей Фёдор Ушаков – адмирал, не знавший поражений. Он заложил победные традиции русского Черноморского флота и, не считаясь с привычными канонами, создал собственную систему морского боя.

Подобно многим знаменитым русским флотоводцам, он родился вдали от морской стихии, в глубинной России – в селе Бурнакове, под Рыбинском. Его отец – небогатый дворянин – служил в лейб-гвардии Преображенском полку, но карьеры не сделал. Фёдора Ушакова в гвардию не записали, для него родитель избрал стезю поскромнее – Морской кадетский корпус. И не прогадал. Ушаков, пленившись идеями Петра Великого, мечтал о больших корабельных баталиях, о командовании мощным флотом.

В те годы Россия стремилась утвердиться на Черном море. Во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Ушаков сражался в Донской флотилии под командованием адмирала Алексея Сенявина, который полюбил этого плечистого и немногословного офицера с медвежьими повадками. Но слава пришла к Ушакову несколько позже, в преддверии следующей войны с османами.

Любимец Светлейшего

В 1783 году на юге России свирепствовала чума. Россия и Турция готовились к решающим сражениям за Крым – и многие приписывали эпидемию козням османов: «Вдруг последовало несчастие: турецкие суда нам привезли зло и заразу: пошло косить, зачали люди падать вдруг мертвые».

Ушаков руководил строительством кораблей в Херсоне, в самом эпицентре эпидемии. Борьба с болезнью стала главной заботой морского офицера. Неподалеку от верфи он построил карантинный лагерь и приказал вырыть землянки для больных. В городе непрерывно горели костры, и моряки окуривали дымом свою одёжу. Если рабочий заболевал – в карантин отправляли всю артель. За эти энергичные действия Ушаков получил свою первую высокую награду – орден Св. Владимира IV степени – как «отличившийся неусыпными трудами, попечением и добрым распоряжением, через что… гораздо скорее успели отвратить опасную болезнь, так как она… больше не показывалась». Его заметил всесильный Григорий Потемкин – он разглядел в Ушакове победоносную энергию. В 1787 году, когда Стамбул объявил России войну, именно Ушаков стал надеждой князя Таврического на Черном море.

Турки двадцать лет лихорадочно преобразовывали флот – с французской помощью. Россия значительно уступала Османской империи не только по количеству, но и по боевым качествам кораблей. Оставалось надеяться на военную науку, на мастерство командиров и моряков.

Бригадир Ушаков командовал авангардом Севастопольской эскадры и непосредственно подчинялся графу Марко Войновичу – морскому командиру, который героически проявил себя во время предыдущей русско-турецкой войны. Сербский граф был на несколько лет моложе Ушакова, но уже получил адмиральский чин и командовал эскадрой.

Их первый поход оказался не слишком удачным. Возле берегов Болгарии невиданный шторм едва не разметал в щепки всю русскую эскадру. Корабль «Мария Магдалина» занесло в Босфор, и он стал трофеем османов, а фрегат «Крым» потонул. Ушакову удалось проявить свои таланты: он пресек панику на «Святом Павле» и, умело маневрируя, вернулся в Севастополь почти без поломок.

Адмирал Ушаков

Первое крупное морское сражение той войны состоялось в июле 1788 года близ острова Фидониси (ныне – Змеиный) – там, где Дунай впадает в Черное море. При равенстве малых судов у турок имелось значительное превосходство в крупных кораблях: 25 против 12. Османы начали бой самоуверенно: первыми открыли огонь и атаковали русские корабли. Но от маневров ушаковского авангарда у турецких моряков просто закружились головы. Турки, еще недавно обещавшие султану разгромить русскую эскадру, спешно ретировались.

После боя Войнович послал бригадиру записку – дружескую и по духу, и по форме: «Поздравляю тебя, бачушка, Федор Федорович. Сего числа поступил весьма храбро: дал ты капитан-паше порядочный ужин. Мне все видно было». Но в реляции Потемкину граф несколько принизил заслуги Ушакова, хотя и отметил его храбрость в бою. Ушаков не скрывал возмущения. Войнович узнал о его высказываниях и написал будущему адмиралу резкое письмо, после которого их отношения были испорчены навсегда: «А вам, позвольте сказать, что поступок ваш весьма дурен, и сожалею, что в этакую расстройку и к службе вредительное в команде наносите». Ушаков не замедлил пожаловаться Потемкину. Но, на беду, светлейший уже успел не только получить рапорт от Войновича, но и пересказать его в письме императрице… И все-таки Потемкин нашел возможность щедро наградить Ушакова за Фидониси.

Трусливый, нерешительный – так принято величать Войновича с легкой руки академика Евгения Тарле. Но несколько лет назад вышла апологетическая биография адмирала – «Воин под Андреевским флагом». Ее написал историк Павел Войнович – сын известного писателя-сатирика и далекий потомок графа-флотоводца. Он впал в другую крайность – представил тщеславным интриганом Ушакова. Оба адмирала остались в истории русского флота, в истории Севастополя. Но двум медведям было тесно в одной эскадре – и Потемкин постарался развязать руки Ушакову.

От Керчи до Калиакрии

14 апреля 1789 года героя произвели в контр-адмиралы, и он возглавил Севастопольскую эскадру. Впрочем, не остался в обиде и Войнович: ему вверили в командование весь Черноморский флот. Но на этой должности адмирал как будто впал в спячку. За целый год он не подготовил ни одного похода… Потемкин посчитал за благо и на этом посту заменить сербского графа Ушаковым. Кампанию 1790 года Черноморский флот начал походом к турецким портам. Неожиданно появившись в акватории Синопа, русские моряки захватили несколько купеческих кораблей с зерном, не менее четырех судов потопили и с честью выдержали бой с двумя османскими фрегатами. После столь удачной диверсии Ушаков взял курс на Анапу. Там он обстрелял турецкие позиции и вернулся в Севастополь в самом добром расположении духа.

Турки попытались ответить – и с мощной эскадрой подошли к берегам Крыма. Тут-то и настал звездный час Ушакова. Он незамедлительно вышел на поиски противника – и приметил турок в Керченском проливе. Залогом новой победы стали умелые действия артиллеристов ушаковской школы. Уничтожить турецкую эскадру не удалось, но и такой урок надолго лишил турок инициативы на Черном море.

После Керченской виктории Потемкин окончательно убедился, что не ошибся в Ушакове. А адмирал и не думал почивать на лаврах. Он искал новой встречи с турецкой эскадрой. Корабли османского флотоводца Гусейна-паши располагались вдоль берега от Гаджибея до мыса Тендры, в районе нынешней Одессы. Туда, под парусами, тремя колоннами двинулась и эскадра Ушакова. Ушакову удалось по-суворовски использовать фактор внезапности. Туркам пришлось, забыв о военной дисциплине, рубить канаты для спешного отступления. Авангард Гусейна успел ретироваться, а отставшие корабли оказались на грани гибели. Османы попытались восстановить боевой порядок. Но тут неожиданно Ушаков вывел из линии три фрегата: «Иоанн Воинственник», «Иероним» и «Покров Богородицы». Это – оперативный резерв, который сковывал действия противника. Тем временем русский флагманский корабль «Рождество Христово» повел бой с тремя кораблями и вывел их из строя. За два часа усиленной перестрелки турки лишились эскадры. На глазах паши в щепки разлетелась корма его собственного корабля. Ушаков преследовал врага вплоть до наступления темноты. В дружеском письме Михаилу Фалееву, одному из строителей Черноморского флота, Потемкин не скрывал торжества: «Наши благодаря Богу такого перцу туркам задали, что любо. Спасибо Федору Федоровичу! Коли бы трус Войнович был, то он бы сидел у Тарханова Кута, либо в гавани».

В Петербурге привыкли к постоянным морским викториям Ушакова, но не могли объяснить секрета его побед. А он, подобно Петру Румянцеву и Суворову, создал собственную «науку побеждать»: не считался с тактическими канонами, искал кратчайшие пути к успеху, к уничтожению противника, умело проводил учения. В то время все флотоводцы следовали линейной тактике. Ушаков первым в мире начал активно маневрировать во время боя, атакуя главные силы противника и прежде всего – флагманский корабль. Так он находил кратчайший путь к победе. В этом смысле британский морской гений Горацио Нельсон был если не учеником, но последователем Ушакова.

А 31 июля (11 августа) 1791 года морское сражение у болгарских берегов, при мысе Калиакрия, решило исход русско-турецкой войны 1787–1791 г. Османы потеряли флот – и вынуждены были согласиться на условия Ясского мира, по которому Россия окончательно закрепила за собой всё северное Причерноморье, включая Крым, а также значительно укрепила свои позиции на Кавказе и Балканах. Героем последнего боя той войны стал адмирал Фёдор Ушаков.

Битва за Черное море

После падения Измаила, после поражений в генеральных сражениях при Рымнике и Мачине, флот оставался последней надеждой султана Селима III в противостоянии с Россией. В той войне османы и на море терпели одно поражение за другим, но все-таки сохраняли превосходство в морских силах. Турки двадцать лет лихорадочно преобразовывали флот – с французской помощью. Россия значительно уступала Османской империи не только по количеству, но и по боевым качествам кораблей. Турки располагали более быстроходными и маневренными парусниками, более дальнобойной артиллерией. У Ушакова не было столь впечатляющих линейных кораблей: русскому Черноморскому флоту от роду шел восьмой год. Оставалось надеяться на военную науку, на таких командиров как Ушаков, на выучку офицеров и матросов. К лету 1791 года русский адмирал уже заставил врага уважать силу русского оружия, а турки с ужасом произносили его имя на свой лад – Ушак-паша. Сколько сражений дал Ушаков – столько раз и победил.

В июле 1791 года турецкие корабли, битком набитые войсками на случай абордажного боя, сосредоточились у мыса Калиакрия. Османы давно освоились в этих краях, знали их досконально. По-гречески Калиакрия – «добрый, красивый мыс». И операция начиналась благоприятно для верных слуг султана. В помощь турецкой эскадре подоспело подкрепление из Африки. Предводительствовал «африканскими» кораблями искусный флотоводец Сеит-Али – выходец из Алжира, весьма амбициозная личность. Победитель итальянского флота! Он сплачивал своих моряков горделивыми заявлениями, в которых клялся жестоко проучить русского Ушак-пашу. Нет, он не был безумным горлопаном и хвастуном. Тут можно разглядеть психологический расчет: громкие угрозы возвращали уверенность в собственных силах «воинам Аллаха», которые после нескольких поражений стали побаиваться Ушакова. Турецкие полководцы старательно поддерживали в войсках огонь религиозного фанатизма.

Огромный османский флот шумел у болгарских берегов. Командующим оставался капудан (адмирал) Гусейн-паша, уже не раз битый Ушаковым, но честолюбивый Сеит-бей не подчинялся никому, кроме султана. Единовластия у турок не было. В распоряжении Гусейн-паши находились и береговые укрепления с артиллерией. Но главное – 18 линейных кораблей, 17 фрегатов, вооруженных до зубов. 1600 пушек на крупных кораблях. А еще – 43 вспомогательных корабля, также неплохо вооруженных. Сила весьма внушительная по тем временам. Неприступная крепость на море. Пока турецкий флот и береговые батареи оставались единым кулаком – эта сила казалась неуязвимой.

По замыслу Григория Потемкина, следовало добиться господства на Черном море до заключения перемирия с султаном. Морская победа давала русским дипломатам важный козырь на переговорах. Но как ее достичь, убедительной победы? Светлейший понимал, что схватка с превосходящими силами турок может трагически окончиться для бесстрашного русского адмирала. «Молитесь Богу! Господь нам поможет, положитесь на Него; ободрите команду и произведите в ней желание к сражению. Милость Божия с вами!», – писал он Фёдору Фёдоровичу, своему любимцу. Эскадра Ушакова состояла из 18 линейных кораблей, двух фрегатов и 19 вспомогательных судов. Меньше тысячи орудий! По сравнению с турецкими силами – скромно. Следовало уповать на суворовский принцип: побеждай не числом, а умением. А еще – на неразбериху, которая возникнет в турецких рядах, если удастся удивить, оглоушить противника.

Турецкий флот «весьма разбит»

Последний поход Ушакова в той войне начался 29 июля (по ст. стилю). Через два дня он обнаружил турецкую эскадру и решился на быстрый натиск, не проявляя уважения к сложившимся правилам церемонного боя. Турки, наблюдая приближение русских, поначалу не поверили, что Ушаков отважится на атаку.

Он даже не перестроил корабли в линию нападения, как того требовали традиционные предписания. Русский контр-адмирал спешно провел корабли тремя колоннами между берегом и турецкой эскадрой – под огнем береговых батарей. Если бы турки готовы были встретить незваных гостей – русским морякам пришлось бы отступить. Но они и представить себе не могли, что Ушаков решится на безрассудно смелую атаку. Проспали русский маневр турецкие артиллеристы. «Прибавить парусов!», – приказывал Ушаков, предчувствуя напряженный бой с главными силами турок. Он добился своего: на турецких судах уже царила паника, Гусейн потерял контроль над кораблями… Они не успели четко построиться в линию баталии, не успели организовать артиллерийский отпор, в суматохе несколько османских кораблей столкнулись.

Но тут проявил себя Сеит-Али. Перетерпев первое – внезапное – нападение русских, алжирец попытался перестроить корабли для контратаки, поймать ветер. В отличие от Гусейна, Сеит-Али преодолел замешательство первых минут боя и оставался опасным противником. Ушаков прочитал этот замысел – и на собственном флагмане «Рождество Христово» атаковал алжирца. В третий раз в этом сражении Ушаков забыл о правилах морского боя. Вышел из линии, бросился в атаку с одной целью: лишить турок «головы». В этом эпизоде не потерял выдержки один из лучших учеников Ушакова – командир «Рождества Христова», капитан первого ранга Матвей Ельчанинов.

Сохранилась легенда: в ближнем бою Фёдор Фёдорович крикнул противнику: «Эй, Сеит-Али, бездельник! Я отучу тебя давать хвастливые обещания!» Слишком это романтично, чтобы быть правдой, но русских разведчиков в Турции во времена Потемкина хватало, и Ушаков вполне мог знать о нахальных заявлениях алжирца. В часовой перестрелке сказались качества русских моряков ушаковской выучки – их доблесть и точность. «Корабль «Рождество Христово», спустясь за корму «Фёдора Стратилата», спешил приблизиться к бегущему в средину флота кораблю Саит-Али, дабы его не отпустить, и производил сильный огонь по оному и вдоль всего неприятельского флота, который от последующей за передовыми всей нашей линии был весьма разбит, замешен и стеснён так, что неприятельские корабли сами себя друг друга били своими выстрелами. Наш же флот всею линиею передовыми и задними кораблями совсем его окружил и производил с такою отличной живостию жестокий огонь, что… принудил укрываться многие корабли один за другова, и флот неприятельский при начале ночной темноты был совершенно уже разбит до крайности…, а наш флот, сомкнув дистанцию, гнал и беспрерывным огнём бил его носовыми пушками», – поведал Ушаков в подробной реляции.

Корабль храброго Сеит-Али потерял паруса, палуба его запылала – и он был вынужден отступить. Самого алжирца, окровавленного, внесли в каюту. Его поражение предопределило крах турецкой эскадры. Но и ушаковский флагман «Рождество Христово» попал в отчаянное положение: корабль окружили четыре турецких корабля. Ушаков рвался в гущу боя, атаковал. «Рождество Христово» поддержали другие корабли – и от полной катастрофы турок спасла только надвигавшаяся буря. Адмирал отметил умелые действия бригадира Павла Пустошкина на 66‐пушечном «Святом Владимире».

Турки в панике отступали к Константинополю. Тут-то и пригодились скоростные качества французских кораблей, Ушаков не мог догнать их, чтобы выкорчевать недорубленный лес. Отступавшую турецкую эскадру потрепал шторм. Тем временем русские моряки занялись ремонтом своей эскадры. Через два дня залатанные корабли Ушакова были готовы к новым сражениям, о чем и докладывал Ушаков Потемкину. В огненном аду великий флотоводец, как всегда, не потерял ни одного корабля. Русские и турки заключили перемирие как раз 31 июля – в день последнего морского сражения той войны. Ушаков успел выполнить задание Потемкина, вооружив наших переговорщиков неоспоримым доводом морского превосходства.

В сражении погибли и получили тяжелые ранения 45 русских моряков. Только на одном турецком корабле – на флагмане Сеит-Али – раненых и убитых, предположительно, насчитывалось в десять раз больше. Точных данных турки не оглашали.

«О, великий! Твоего флота больше нет!», – с таких слов пришлось турецким морякам начинать доклад султану. В Стамбуле с ужасом принимали израненных, испуганных моряков. Сеит-Али был арестован, Гуссейн-паша посчитал за благо на некоторое время исчезнуть из виду. Султан всерьез опасался, что Ушаков повернет эскадру к Босфору и тогда – горе великой империи. Пришлось Турции стать сговорчивее – и Ушаков побывал в Константинополе уже после заключения мира. Не в клетке, но во главе эскадры. И турки поразились добродушию русских матросов, дисциплиной, образцовым состоянием кораблей.

Потемкин в те дни тяжко болел. До подписания Ясского мира (19 декабря) он не дожил. С волнением он следил за походом своего флотоводца-победителя, о котором писал Екатерине: «Будьте милостивы к контр-адмиралу Ушакову. Где сыскать такого охотника до драки?» Калиакрия стала последним триумфом всесильного князя Таврического – победа, красивая, как Черное море. «Турки даже не знают, куда девались рассеянные их корабли; многие бросило на анатолийский берег. Шесть судов вошли ночью в Константинопольский канал весьма поврежденные. Адмиральский корабль тонул и просил помощи. Пушечными их выстрелами встревожен султан и весь город. Днем султан увидел разбитые их корабли без мачт со множеством убитых и раненых», – торжествовал князь Таврический в письме к императрице. «Страх оружия ее императорского величества распространен по всему берегу до столицы Оттоманской», – значит, миссия выполнена. А новаторские ходы, которые Ушаков применил при Калиакрии, усердно усвоили величайшие флотоводцы мира. Адмирал Горацио Нельсон, восхищавшийся Ушаковым, семь лет спустя, при Абукире, будет атаковать французские корабли и со стороны берега, и с моря. Повторит он тактику Ушакова и еще через семь лет, при Трафальгаре.

Герой Эллады

Павел I не стал припоминать Ушакову дружбу с Потемкиным – и после смерти Екатерины Великой адмирал сохранил свои позиции на флоте. В 1798 году Россия вошла в антифранцузскую коалицию. Прежние непримиримые противники – османы – стали нашими союзниками в войне против «якобинцев». Объединенную русско-турецкую эскадру возглавил русский флотоводец – Ушак-паша.

Из Стамбула они направились в Средиземное море. За шесть недель морякам удалось освободить от французов острова Кефалонию, Китиру, Закинф и Лефкас. Оставался главный морской форпост революционного Парижа – Корфу. Мощная крепость на острове, которую прикрывали бастионы, расположенные на островке Видо. Несколько месяцев Ушаков вел осаду этой твердыни, постоянно обстреливая французские позиции с моря. В начале весны 1799 года решился на штурм. С утра 2 марта мощным обстрелом с кораблей адмирал уничтожил бастионы Видо. А к обеду весь остров занял русский десант. Французы выдвинули против русско-турецкой эскадры несколько военных кораблей, но ушаковцы быстро вынудили их отступить. На следующий день, почти без сопротивления, капитулировал и Корфу. Около 3 тысяч французов сдались в плен. Победителям достались 16 кораблей, более 600 пушек, несколько знамен.

Штурм Корфу

При покровительстве Ушакова возникло первое за несколько веков независимое греческое государство – республика Семи Островов. Возглавил ее уроженец Корфу Иоанн Каподистриа, будущий министр иностранных дел России. Ушакова сравнивали с легендарными героями Эллады. Греки преподнесли Ушакову медаль с надписью «Всех Ионических островов спасителю». Но главной наградой стало для Ушакова письмо Суворова – полководца, которым адмирал восхищался: «Великий Петр наш жив! Что он, по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах, произнес, а именно: природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет, то и теперь мы видим. Ура Русскому флоту!.. Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу, хотя бы мичманом!»

Поздняя слава

В 1800 году русские моряки возвращалась в Крым как триумфаторы, а вскоре Ушакова перевели в столицу, командовать балтийским гребным флотом. Это была престижная, но не боевая должность… В Севастополе, угрожая воинственным османам, он чувствовал себя владыкой морей. А в Петербурге адмиралу больше пришлось заниматься парадами. Но при дворе он не прижился – и на исходе 1806 года подал императору Александру I прошение об отставке.

Столичная суета никогда его не прельщала, и свои последние годы он провел в тихой усадьбе, в Темниковском уезде на Тамбовщине. Ушаков не нажил ни семьи, ни большого богатства. Числилось за ним всего лишь 118 душ крепостных «мужеского пола». В 1812 году его избрали командиром ополчения Тамбовской губернии, но отставной адмирал отказался от такой чести. В отличие от Суворова, Ушаков не мечтал умереть с оружием в руках. Он чувствовал, что отвоевался – и на закате дней монастырские стены привлекали его сильнее, чем паруса и пушки.

Великий флотоводец так и не удостоился высших степеней российских орденов. В его честь не слагались торжественные оды. Вскоре после отставки «медведя морей» почти забыли. В разгар наполеоновских войн, во времена Александра I военный флот оказался на обочине императорского внимания. А после Крымской войны национальным героем стал защитник Севастополя адмирал Павел Нахимов.

Об Ушакове вспоминали нечасто. За весь XIX век вышла лишь одна биография легендарного адмирала – книга Ростислава Скаловского. Изображение Ушакова отсутствует на новгородском памятнике «Тысячелетие России». Возрождение посмертной славы непобедимого адмирала началось только в годы Великой Отечественной, когда адмирал Николай Кузнецов предложил назвать высшую флотоводческую награду орденом Ушакова. Вскоре появились книги об Ушакове – и научные монографии, и популярный роман Леонтия Раковского. В 1950‐е вышла на экраны красочная кинодилогия Михаила Ромма «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы». После этого фильма непобедимый адмирал окончательно стал всенародным героем. Такова сила искусства, основанного на исторической правде. Первый памятник флотоводцу, установленный в Херсоне в 1957 году, ваяли с актера Ивана Переверзева – лучшего киноушакова «всех времен». Ведь достоверных прижизненных изображений Ушакова не сохранилось. Слава пришла к нему поздно – почти через полтора столетия после смерти. Зато навсегда.

Иван Крузенштерн. Живущий надеждой

Адмирал Иван Крузенштерн – мореплаватель, организовавший и возглавивший первое русское кругосветное плавание.

Для русских людей его имя навсегда стало синонимом морской романтики и дальних странствий. При этом сам он был из «обрусевших» немцев и первым в роду Крузенштернов – моряком.

Русский лютеранин

Адам Йохан фон Крузенштерн – будущий адмирал – родился в Эстонии, в родовом поместье Хагудис, и его родители говорили исключительно по-немецки. Прапрадед мореплавателя Филипп Крузиус фон Крузенштерн во времена царя Алексея Михайловича дважды участвовал в посольствах в Россию – от имени Голштинской и Шведской короны. Он оставил основательное описание России, которым воспользовался его секретарь и родственник Адам Олеарий – автор известной книги «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию».

Девизом рода были слова «Spe Fretus» – живущие надеждой. Внук дипломата Эверт Филипп доблестно сражался в армии Карла XII. В 1701 году после сражения при Эрестфере, когда шведы в Северной войне впервые проиграли русским крупное сражение, он попал в русский плен. Почти 20 лет он прожил в ссылке, в Тобольске, потом его освободили – и Эверт Филипп вернулся в свое эстонское имение, которое к тому времени вошло в состав Российской империи…

8 (19) ноября 1770 года в семье его старшего сына Иоганна Фридриха родился первенец, которого нарекли Адамом Иоганном. Он с детских лет мечтал служить на флоте и подростком поступил в петербургский Морской корпус. До конца своих дней он оставался лютеранином, но в остальном принял русские обычаи, редко говорил по-немецки и требовал, чтобы его называли только на русский манер – Иваном Фёдоровичем. Кстати, отчество он позаимствовал у своего лучшего друга по Корпусу (и на всю жизнь!) – Юрия Лисянского.

Их учебу прервала русско-шведская война 1788–1790 годов. Вместо учебных плаваний кадеты получили практику в настоящих морских сражениях. Гардемарин Крузенштерн поступил в команду корабля «Мстислав», которым командовал капитан Григорий Муловский. Они сдружились, несмотря на разницу в возрасте. Капитан рассказал молодому офицеру о своем плане кругосветного путешествия. Первого в русской истории! Война помешала этому «морскому волку» осуществить свой план. Крузенштерн и Лисянский вызвались помогать Муловскому в будущем историческом плавании – вот только закончится война…

В победном для русского флота Гогландском сражении команда «Мстислава» познала, что такое ожесточенный морской бой. Корабль получил 116 пробоин, а его капитан удостоился ордена Святого Георгия IV степени. А через год, в бою при Эланде, Муловский погиб как герой, при осмотре поврежденных мачт на «Мстиславе». Крузенштерн всю жизнь молился за упокой его души. И поклялся исполнить мечту своего капитана о кругосветном плавании.

В Выборгском сражении, уже без Муловского, мичман Крузенштерн во главе небольшого отряда моряков захватил контр-адмиральский шведский корабль «Мария-Магдалина». За этот подвиг Крузенштерн получил чин лейтенанта.

Иван Крузенштерн

Мечта путешественника

После войны два друга – Лисовский и Крузенштерн – отправились на стажировку в Британию, к нашим тогдашним союзникам – и сразу получили опыт длительного плавания. В составе английской бригады они крейсировали у берегов Северной Америки. Узнав о военных подвигах Крузенштерна, его принял сам президент Джордж Вашингтон – в тогдашней столице Штатов, Филадельфии. Потом Крузенштерн побывал в Индии, в Китае – и уже не столько учился у английских морских офицеров, сколько получал собственный опыт рискованных путешествий. На Родину вернулся только через шесть лет, на закате правления Павла I, с планом российского кругосветного путешествия, о котором мечтал все это время.

Но император отверг эту затею. Когда трон занял Александр I – Крузенштерн пошел на хитрость. Он не слишком разбирался в экономике. Но, чтобы кругосветная экспедиция стала реальностью, ему пришлось доказать, что России необходимо выйти на китайские рынки с пушниной и другими товарами. А их выгоднее всего доставлять из Аляски. Чтобы проложить этот торговый путь – нужно подготовить кругосветное плавание! В отличие от бабушки, император Александр I не считал необходимым форсированное развитие военного флота. Царь был убежден, что главные сражения его эпохи состоятся на суше. Но он был пайщиком Российско-американской компании – и, в конце концов, идею одобрил.

В Англии заказали два трехмачтовых шлюпа. Первоначально они назывались «Леандр» и «Темза», но в России их переименовали в «Надежду» и «Неву». Надежда – это же рыцарский девиз Крузенштернов! Конечно, он занял место на капитанском мостике именно этого корабля.

Капитан-лейтенанту Крузенштерну император гарантировал «совершенное начальство в вышесказанной экспедиции». Но вторым руководителем экспедиции формально оказался Николай Резанов – известный многим в наше время по рок-опере Алексея Рыбникова и Андрея Вознесенского «“Юнона” и “Авось”». Камергер, назначенный послом России в Японии, он отвечал в путешествии и за все вопросы, связанные с русскими владениями в Америке. «Сии оба судна с офицерами и служителями, в службе компании находящимися, поручаются начальству вашему», – такой указ подписал император. Возможно, молодой Александр I просто не осознавал, что двоевластие в путешествии может создать немало трудностей. Резанов не без торжества писал своему другу Ивану Дмитриеву – знаменитому поэту и министру юстиции: «Два корабля купеческих, купленных в Лондоне, отдаются в мое начальство».

Позже Крузенштерн вспоминал, что узнал об этих полномочиях камергера только через несколько месяцев плавания. Но все-таки, видимо, он догадывался, что в экспедиции намечается двоевластие – и настоял на том, чтобы русские шлюпы отправились в кругосветку под военным Андреевским флагом. Это укрепляло его влияние. Ведь Резанов отвечал за торговые и политические дела, а военным моряком не был.

Команду Крузенштерн отбирал сам – только из добровольцев или, как тогда говорили, «из охотников». Так участниками кругосветного путешествия стали и опытный военный моряк Макар Ратманов, участвовавший еще в Средиземноморском походе адмирала Фёдора Ушакова, и будущий открыватель Антарктиды Фаддей Беллинсгаузен, и 15‐летний юнга Отто Коцебу, впоследствии – участник еще двух кругосветных плаваний. Шлюпом «Нева» командовал Лисянский – моряк, которому Крузенштерн доверял как самому себе.

«Единая ревность к славе»

Путешествие началось в июле 1803 года и началось, по меркам кругосветных плаваний, на удивление благополучно. В дальнее путешествие Крузенштерн взял двухпудовые гири, с которыми ежедневно тренировался, и спаниеля, который был не только другом, но и талисманом мореплавателя. Этот добродушный пес распугал аборигенов одного тропического острова. Они никогда не видели животных со столь крупными ушами – и, увидев его, побежали наутек.

Зато русские моряки привязались к спаниелю капитана. Лишь одно омрачало их жизнь – утомительное противостояние Крузенштерна и Резанова. Камергер на «Надежде» хандрил. Он совсем недавно похоронил жену, тяготился долгим расставанием с детьми… В то же время, был со всеми надменен. Резанов – единственный участник экспедиции – держал при себе лакея, и вообще не считал себе ровней какого-то капитан-лейтенанта.

В свите Резанова на «Надежду» попал и Фёдор Толстой – гвардии поручик, известный бретер, дуэлянт, который надеялся на корабле скрыться от очередного наказания за поединок. Он оказался в составе экипажа обманом, выдав себя за двоюродного брата-тезку, известного художника, который боялся морской болезни и стремился увильнуть от плавания. Бретер и в путешествии не взялся за ум. Однажды он запустил в каюту капитана обезьяну, испачканную чернилами. Она уничтожила часть записей Крузенштерна. Капитан-лейтенант не простил Толстому буйного поведения и высадил его на берег на Камчатке.

В первые недели экспедиции Резанов ограничивался обществом своей свиты и в конфликты с Крузенштерном не вступал, хотя они жили в одной каюте. Но через три месяца, в Тенерифе, Резанов, козыряя императорским указом, потребовал от участников экспедиции полного подчинения ему одному. Крузенштерн резко отказался, его поддержала почти вся команда. Ведь у Резанова не было никакого морского опыта. «Быв подчинен Резанову, полезным быть не могу, бесполезным быть не хочу», – писал Крузенштерн. Камергер незамедлительно послал в Петербург донос на непокорного моряка. С тех пор они общались только записками, и из каждого порта направляли в императорскую канцелярию и адмиралтейство «ябеды» друг на друга.

Из морских офицеров на стороне Резанова неожиданно оказался лейтенант Пётр Головачёв. Презрение всей команды к нему было настолько сильным, что в конце экспедиции, на острове Святой Елены, Головачёв застрелился, успев на прощание послать свой гипсовый бюст Резанову, которого глубоко уважал. В предсмертных письмах Головачёв обвинял в своей гибели Крузенштерна.

14 ноября 1803 года впервые в истории русские корабли пересекли экватор. На «Надежде» и «Неве» устроили праздничное действо, разумеется, с участием бога морей Нептуна. Всё – честь по чести, в лучших морских традициях.

У берегов Японии «Надежда» попала в порядочную бурю – пожалуй, это был единственный случай, когда Крузенштерн и его соратники оказались на грани гибели. Но все окончилось благополучно. Впрочем, страна восходящего солнца прохладно встретила путешественников. Как посол, Резанов не снискал большого успеха в Токио. Японцы все еще избегали связей с европейцами, и двери императорского дворца перед ним не открылись. Зато камергер составил русско-японский словарь – и вернулся на «Надежду», собрав многочисленные сведения о загадочной восточной стране…

Формальное примирение двоих упрямцев состоялось в Петропавловске. О нем остались разноречивые сведения: Резанов писал, что Крузенштерн принес ему извинения, Иван Фёдорович утверждал обратное. Позже камергер так объяснял суть этих распрей: «Причиною была единая ревность к славе, ослепившая умы всем до того, что казалось, что один у другаго ее отъемлет». На Камчатку из Петербурга прибыли награды для обоих. Крузенштерн получил орден Св. Анны II степени, Резанов – золотую табакерку с алмазами и приказ отделиться от кругосветной экспедиции и посетить с инспекцией русские владения Америке. Вскоре он прибыл на Аляску, а оттуда на судах «Юнона» и «Авось» отправился в Калифорнию. Крузенштерн впервые за долгие месяцы мог вздохнуть свободно.

Триумф мореплавателя

В ноябре 1805 года моряки выполнили свою торговую миссию: в Макао им удалось выгодно продать китайским купцам пушнину с Аляски. В феврале 1806 года шлюпы отправились в обратный путь – в родной Кронштадт. «Надежда» и «Нева» то отделялись друг от друга, то воссоединялись и шли одним курсом.

Ровно три года продолжалось плавание, завершившееся 19 августа 1806 года. Впервые русские моряки совершали открытия не на Севере, а в Мировом океане. Так, они открыли названный в честь Лисянского остров в составе Гавайского архипелага и риф к югу от атолла Мидуэй, получивший имя Крузенштерна. Кроме того, участники экспедиции опровергли миф о существовании нескольких островов в северной части Тихого океана. Крузенштерн заметно уточнил карту мира.

Так Россия окончательно стала великой морской державой – ведь к кругосветным путешествиям в мире в то время относились примерно, как к космическим полетам в 1960‐е. За первое в истории России кругосветное плавание Крузенштерн получил сразу несколько наград: помимо ордена св. Анны, чин капитана 2‐го ранга, орден Св. Владимира III степени и солидный пожизненный пенсион – 3000 рублей в год.

Вернувшись из трехлетнего путешествия, Крузенштерн засел за книгу, в которой представил весьма совершенный для того времени атлас и подробные записки и морях, о дальних городах, о торговле и о быте различных народов. За свою следующую книгу – атлас Южного моря с гидрографическими записками – мореплаватель получил престижнейшую Демидовскую премию, учредители которой отметили его «выдающийся вклад в развитие географии».

Он больше не участвовал в длительных плаваниях, но подготовил несколько русских кругосветных путешествий, в том числе – Антарктическую экспедицию Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева. А главное, долгие годы возглавлял свою альма-матер – Морской корпус, и почти все выдающиеся русские моряки середины XIX века были его учениками. Кадеты с восхищением поглядывали на плечистого бывалого моряка, овеянного легендами, а он, не почивая на лаврах, составлял для воспитанников новые учебные пособия и водил их в плавания по Балтике, внимательно наблюдая за каждым мальчишкой.

Опытного моряка, талантливого географа приблизил к себе император Николай I. Крузенштерн стал генералом свиты. Самодержец часто обсуждал с ним морские дела. Моряк лаконично, без бахвальства, рассказывал о своих путешествиях. В 1841 Крузенштерн стал адмиралом, спустя пять лет умер…

Паруса «Надежды» не сникли и в наше время. Это современный российский учебный парусник, названный в честь легендарного шлюпа, не раз побеждавший в международных регатах. А на памятник Крузенштерну, установленный в Петербурге в ноябре 1873 года, выпускники Санкт-Петербургского Морского корпуса Петра Великого ежегодно надевают тельняшку. Такова незыблемая традиция, ведь все они – дети Крузенштерна, показавшего им путь в дальние моря. А на пьедестале памятника – герб адмирала. И знаменитые слова: «Живущий надеждой».

Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев. Первопроходцы

Как русские моряки открыли Антарктиду

200 лет назад русские моряки совершили последнее в истории великое географическое открытие. Им удалось доказать существование загадочного материка в районе Южного полюса. Это был настоящий прорыв в будущее, сравнимый со свершениями Христофора Колумба и Фернана Магеллана. В наше время подобные открытия возможны только в космосе. А на Земле есть шесть материков и седьмому не бывать.

Спор об Антарктиде

О такой экспедиции мечтали многие. И многие считали ее авантюрой, погоней за призраками. Знаменитый британский мореплаватель Джеймс Кук в 1770‐е приблизился к Антарктиде. Он перешел через 71‐й градус южной широты, но, встретив сплошную ледовую преграду, повернул обратно. Кук утверждал, что плавание к Южному полюсу невозможно и отвергал возможность существования материка на высоких широтах. Впрочем, впоследствии он заявлял, что такой материк, возможно, и существует, но достичь его невозможно. После яростного британца несколько десятилетий исследователи избегали путешествий в эти края… Хотя, по древней традиции, на географических картах в районе Южного полюса частенько изображали контуры таинственного материка. При этом многие ученые в те годы вообще отрицали существование земли на Южном полюсе.

Блестящую догадку о существовании южного полярного континента за полвека до путешествия Беллинсгаузена высказал Михайло Ломоносов – истинный идеолог антарктического путешествия. В трактате «Мысли о происхождении ледяных гор в северных морях» великий ученый утверждал, что наличие «падунов» (то есть, айсбергов) свидетельствует о расположенных поблизости берегах, от которых отрываются эти ледяные глыбы. И раз в южных высоких широтах таких «падунов» встречается гораздо больше, чем в северных, то можно предполагать, что именно там, на крайнем юге, и расположен загадочный материк. А, если он существует – его следует открыть!

Бросок на Юг

Идею плавания к Южному полюсу отстаивал Иван Крузенштерн – герой первого русского кругосветного путешествия. Участником той экспедиции был и молодой Фаддей Беллинсгаузен. Крузенштерн красноречиво доказывал необходимость «броска на юг»: «Сия экспедиция, кроме главной ее цели – изведать страны Южного полюса, должна особенно иметь в предмете поверить всё неверное в южной половине Великого океана и пополнить все находящиеся в оной недостатки, дабы она могла признана быть, так сказать, заключительным путешествием в сем море». Поддерживал это начинание и морской министр Российской империи Иван де Траверсе.

Идея неожиданно заинтересовала самодержца. Вообще-то император Александр I не считался покровителем флота. Решающие сражения наполеоновских войн происходили на суше – и Россия в его годы укрепляла артиллерию, кавалерию и пехоту. Военные эскадры оказались на обочине государственного внимания. Зато развивался исследовательский флот. Это время, осененное гением молодого Пушкина, называют Золотым веком русской литературы. Схожий подъем ощущали и путешественники, стремившиеся приблизить к России все континенты. Снаряжались кругосветные экспедиции, путешествия к американским берегам и в Северный Ледовитый океан… Но самые дерзкие мечты путешественников были связаны с поиском неизвестной земли на «крайнем юге». И Александру этот прожект сразу приглянулся! После победы над Бонапартом, после учреждения Священного союза, он задумался и о географических открытиях…

Фаддей Беллинсгаузен

Получив высочайшее одобрение, Крузенштерн незамедлительно приступил к подготовке экспедиции. Он действительно торопился, потому что знал, что через полвека после путешествий Кука в Европе снова готовилась к исследованию южнополярных морей – и нужно было спешить, чтобы завоевать приоритет. Крузенштерн писал: «Славу такового предприятия не должны мы допускать отнять другим у нас, она в продолжение краткого времени достанется непременно в удел англичанам или французам. По сим-то причинам почитаю я сие предприятие одним из важнейших, как когда-либо предначинаемы были».

Более дерзкого замысла история русских морских путешествий не знала. И в то же время, это была первая крупная корабельная экспедиция, снаряженная за государственный счет и под руководством Морского министерства.

Возглавил экспедицию Беллинсгаузен, вставший на капитанский мостик шлюпа «Восток». Вторым кораблем экспедиции стал «Мирный» – под командованием Михаила Лазарева. Командирам предоставили право самим выбрать себе команду из числа добровольцев – или, как говорили в те времена, охотников. Они приняли вызов. Отступать было некуда, только вперед, в неизвестность, к Южному полюсу. Лазарев писал: «Кук задал нам такую задачу, что мы принуждены были подвергаться величайшим опасностям, чтобы, как говорится, не ударить в грязь лицом». Символично, что одним из первых приказов Беллинсгаузена была отмена телесных наказаний на шлюпе. Отправляясь в столь опасный путь, участники путешествия должны были сплотиться.

Открытие во льдах

В июле 1819 года «Восток» и «Мирный» подняли якоря и вышли из кронштадтской гавани в двухлетнее путешествие, которое принесет им небывалую славу. Мореплавателям предписывалось вести изыскания до самой отдаленной широты, которую можно достигнуть. Не больше и не меньше.

Копенгаген, Портсмут, остров Тенерифе… В ноябре они пополнили запасы в Рио-де-Жанейро. В наше время, к 200‐летию легендарной экспедиции, в Рио открыли памятник Беллинсгаузену.

Лучшими средствами от цинги тогдашние моряки и доктора считали лимоны, горчицу и квашеную капусту. Экспедиция не испытывала недостатка в этих продуктах. Вдоволь было и чаю. Именно тогда этот напиток получил в России широкое распространение.

Они стремились к полярным широтам. 22 декабря моряки впервые увидели огромную льдину, которая кишела пингвинами. 3 января 1820 года экспедиция оказалась поблизости от острова Южный Туле – это был самый близкий к полюсу островок, которого в свое время достигла экспедиция Кука. К середине января 1820 года впервые в истории русского флота шлюпы «Восток» и «Мирный» пересекли Южный полярный круг. На крайнем юге лютый холод не остановил закаленных сынов Севера. У многих моряков имелся опыт службы в суровом климате Балтики и Белого моря.

Наконец, 28 (16) января 1820 года шлюпы достигли 69°25′ южной широты. Этот день и считается точкой отсчета в истории освоения Антарктиды – безлюдного ледяного материка. До них никто не видел эту картину: белая бесконечность! Беллинсгаузен повел корабли вдоль ледяной громады.

В личном письме Лазарев писал, что в этот день они «встретили матерой лед чрезвычайной высоты» и, пытаясь продвинуться на юг, «всегда встречали льдинный материк, не доходя 70°». Лазарев прекрасно понимал, что перед ним – горы материкового происхождения. Над шлюпами кружили птицы – аборигены Антарктиды.

Они первыми в мире подошли к антарктическим шельфовым ледникам. Обнаруженную землю русские моряки назвали Льдинным материком. Хотя тогда, в январе 1820 года, дотошный Беллинсгаузен еще сомневался в том, что открыл именно материк. Эта уверенность придет к нему только через год, после долгих плаваний и исследований.

На следующий год, после «отдыха» (а точнее – новых исследований) у берегов Австралии, экспедиция снова направилась к Южному полюсу. Тогда-то и были сделаны открытия, после которых у Беллинсгаузена и Лазарева исчезли последние сомнения, что они достигли материка!

Открыв первый антарктический остров, не скованный льдами, они дали ему имя императора Петра Великого, основоположника русского флота. А потом, 17 января 1821 года, приметили широкий, основательный берег, которому незамедлительно присвоили имя Александра I. И это было, быть может, самое яркой открытие экспедиции. У моряков имелись все основания считать, что это и есть загадочный континент… «Здесь за ледяными полями мелкого льда и островами виден материк льда, коего края отломаны перпендикулярно, и который продолжается по мере нашего зрения, возвышаясь к югу подобно берегу», – писал Беллинсгаузен морскому министру.

Гораздо позже, уже в 1940‐е годы, выяснилось, что это все-таки остров протяженностью в 378 километров, отделенный от материка узким проливом и связанный с ним единым покровом шельфового льда.

Михаил Лазарев

Путешествие принесло немало самых разных открытий. Моряки научились получать пресную воду из льдов айсбергов. Еще одной находкой экспедиции стали императорские пингвины – на удивление крупные, с чинной осанкой. Путешественники называли вновь открытые острова своими именами. Так в окрестностях Антарктиды появились острова, поименованные в честь Михаила Анненкова и Ивана Завадовского…

Участвовал в плавании и талантливый художник – Павел Михайлов. Первым из живописцев он запечатлел Антарктиду. В наше время его рисунки воспринимаются как доказательство приоритета российских исследователей в открытии белого материка.

В обратный путь первопроходцы отправились с чувством исполненного долга. Лишь одно вызывало грусть: им так и не удалось высадиться на «Льдяном материке».

Путешествие продолжалось 751 день. За это время парусники прошли около 100 тысяч километров и открыли 29 новых островов. И за все плавание Беллинсгаузен и Лазарев ни разу не потеряли из виду корабли друг друга. Для того времени это было уникальным достижением. Отметим безукоризненную организацию этого долгого и непростого плавания. Лазарев и Беллинсгаузен вовремя пополняли запасы, устраняли поломки, корректировали курс… Вовремя оказывали морякам медицинскую помощь. Никакого безрассудства! Потому и обошлись без неприятных неожиданностей. Даже печки, водруженные на палубе, исправно несли свою службу и спасали героев от обморожения. Неслучайно оба командира позже дослужились до адмиральских регалий. Они умело провели корабли между льдами и в долгой экспедиции избежали болезненных ошибок.

Борьба за умы

Мало совершить открытие – нужно еще, чтобы мир узнал о нем и поверил в него. Моряки, вернувшиеся с полюса, ощущали себя героями. «Каково ныне русачки наши ходят!», – с гордостью поговаривал Лазарев. Но мало кто на Западе был готов рукоплескать русским первооткрывателям ледяного материка.

И все-таки в научных журналах появлялись публикации, посвященные героической экспедиции. Среди участников путешествия выделялся Иван Михайлович Симонов – будущий ректор Казанского университета. Первый в истории крупный ученый, оказавшийся в южнополярных широтах. В путешествии он вел географические, метеорологические, этнографические, зоологические наблюдения, собирал всевозможные коллекции для музеев, которые служат науке и в наше время. И симоновское «Слово об успехах плавания шлюпов «Восток» и «Мирный» около света и особенно в Южном Ледовитом море в 1819, 1820 и 1821 годах», опубликованное на русском, немецком и французском, стало мировой сенсацией.

В 1824 году и Беллинсгаузен закончил работу над трактатом «Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света шлюпов «Восток» и «Мирный». После долгих проволочек, в 1831 году, книга, карты для которой подготовил сам путешественник, вышла в свет.

И все-таки в мире до сих пор подвиг русских мореплавателей если не отрицают, то замалчивают. Редко вспоминают о первой Антарктической экспедиции, еще реже переиздают документы, связанные с открытиями Беллинсгаузена и Лазарева. Подчас беззастенчиво присваивают новые названия островам и проливам, забывая о первопроходцах… Русские офицеры хотели прославить места героических побед над Великой армией Наполеона. Но в наше время остров Бородино называется Смит, остров Березина переименован в Гринвич, Лейпциг назван в честь Нельсона… Это печально и несправедливо.

К концу XIX века мир основательно забыл об экспедиции первопроходцев Антарктики. За приоритет в открытии Антарктиды боролись американцы и англичане. И даже в нашей стране память о первопроходцах антарктических морей долгое время оставалась уделом узкого круга специалистов по истории флота… Историческая правда восторжествовала только в 1940‐е годы. Именно тогда и в Советском Союзе, и в Британии стали появляться научные статьи и доклады, посвященные истории легендарного плавания. Важную роль в восстановлении справедливости сыграл выдающийся советский географ Евгений Шведе.

Чтобы представить значение подвига экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, достаточно вспомнить, что после них почти полтора века русским исследователям не удавалось достичь берегов Антарктиды! Традиции великих путешественников возродились в нашей стране только в 1950‐е годы. И первая отечественная южнополярная станция получила название «Мирный» – в честь легендарного шлюпа. С тех пор наши ученые, полярники, летчики, моряки не покидают Антарктиду. Меняются вахты, экспедиции, но флаг нашей страны неизменно представлен на белом материке. Да и может ли быть иначе? Свершения антарктических первопроходцев не забыты и не превзойдены. Они были первыми, а таких история не забывает.

Фёдор Литке. Самый главный мореход

Инициатором создания Русского географического общества был адмирал Фёдор Литке. Выдающийся мореплаватель, исследователь Арктики, он прожил жизнь, полную рискованных путешествий и научных открытий.

Наверное, о его юности можно было бы написать роман в стиле Чарльза Диккенса (которого, кстати, Литке, внимательно почитывал). Никем не любимый, несчастный мальчик с благородным сердцем шел к своей мечте – и его надежды сбылись.

Приключения сироты

Предки адмирала – эстляндские немцы – переселились в Россию в 1730‐е годы. Дед Фёдора Литке – Иоганн (Иван) Филиппович – учил немецкому языку Григория Потемкина, будущего князя Таврического. В отличие от многих русских немцев, Литке сохраняли верность лютеранской вере.

Его мать – Анна Доротея, урожденная Энгель – умерла при родах, 17 сентября 1797 года, сохранив жизнь сыну. Он вспоминал: «Это был первый и несчастнейший час моей жизни… сделался я убийцею своей матери». У новорожденного Фёдора было четверо малолетних братьев и сестер. Но отец, Пётр фон Литке, 47‐летний статский советник, а до этого – офицер, прошедший через несколько победных кампаний – вскоре нашел молодую пассию и своими детьми почти не интересовался. До трех лет Фёдора воспитывали в семье брата матери, а потом отдали в пансион Мейера. Но в 1808 году умер его отец, и мачеха, получившая солидное наследство, не пожелала платить за обучение пасынка. Фёдор вернулся в дом дяди, в котором чувствовал себя неуютно. «Мое детство не оставило во мне ни одного приятного воспоминания, которые в воображении большей части людей рисуют детство в таком розовом цвете», – вспоминал Литке.

Удивительно, но будущий адмирал и президент Академии наук был полнейшим самоучкой. Ему не довелось даже поучиться в Морском корпусе. Литке всего достигал опытом и самообразованием.

Одна из его сестер вышла за капитана 2‐го ранга Ивана Сульменева, командовавшего отрядом канонерских лодок на Балтике. Во время Отечественной войны 1812 года 15‐летний Фёдор Литке прибился к нему. Стал постигать морскую науку. Сульменев – первый добрый человек, который попался на его пути – заметил рвение юнги и нанял для него учителей по математике и навигации. Но учение продолжалось недолго: начались бои. Отряд Сульменева сражался против французов при Данциге (Гданьске), на галере «Аглая». К 16 годам Литке был плечист, выглядел старше своих лет – и сражался на равных с бывалыми моряками. Капитан мог только мечтать о таком расторопном юнге. В 1814 году Литке получил свою первую боевую награду – знак отличия Военного ордена, проще говоря – солдатского Георгия. Этот скромный крест он с гордостью носил всю жизнь – даже, «достигнув высоких степеней». А за отличия в последних сражениях наполеоновских войн его произвели в мичманы.

В начале 1817 года капитан Василий Головнин собирал команду «охотников» для кругосветного похода на шлюпе «Камчатка». Сульменев горячо рекомендовал Головнину зачислить в команду Литке. Это был счастливый билет! Было ясно, что путешественников ждут открытия, о которых мечтал боевой мичман. К тому же, Головнин в те годы был настоящим кумиром молодых морских офицеров. Он ходил в Тихий океан на шлюпе «Диана», некоторое время служил под командованием самого лорда Горацио Нельсона и заслужил похвалу британского адмирала, был свободолюбив, славился острым умом, любил парадоксы.

Фёдор Литке

Плавание началось в августе 1817 года и продолжалось два года. На «Камчатке» Литке сдружился с замечательными моряками, стремившимися к открытиям и опасностям. Среди них – лицейский друг Пушкина Фёдор Матюшкин, молодой офицер Фердинанд Врангель (в будущем – адмирал и известный полярник), 14‐летний гардемарин Феопемпт Лутковский, с которым Литке сдружился на всю жизнь. Команда подобралась блестящая, но Головнин из всех выделял именно Литке – не только за исполнительность, но и за умение нестандартно мыслить и, подобно Цезарю, с успехом заниматься несколькими делами одновременно. «Он пойдет дальше всех», – пророчествовал Головнин.

Моряки побывали во всех русских владениях на американском континенте, обогнули Камчатку, пересекли Индийский океан и вернулись в Кронштадт. Литке – несмотря на отсутствие систематического образование – возглавлял на «Камчатке» гидрографическую экспедицию. Из того путешествия он привез основательные сообщения о морских течениях и отмелях, а также небольшую коллекцию вещей калифорнийских индейцев и описание их быта и положения в тогдашней Америке. Литке интересовало все: детские игры индейцев, их банные и гастрономические традиции, их отношение к власти и просвещению… Читая его этнографические записи, трудно поверить, что их вел самоучка.

От Арктики до тропиков

В начале 1820‐х, по рекомендации Головнина, Литке возглавил экспедицию в арктические широты. На бриге «Новая Земля» он должен был достичь берегов одноименного архипелага – практически неизученного, описать береговую линию, исследовать глубины фарватера на Белом море. Бриг, построенный на Соломбальской верфи, на совесть подготовили к арктическим плаваниям: строитель Андрей Курочкин укрепил его специальной обшивкой, которая должна была выдержать удары льда.

Четыре лета подряд Литке отправлялся на своем бриге в этот край льдов и цинги. Всякий раз продовольствия они брали на 16 месяцев, с учетом возможного попадания в ледовый плен. В 1821 году бриг, отчаливший из Архангельска, за четыре дня достиг берегов Новой Земли. Несколько недель он курсировал вдоль архипелага. Ученые описывали береговую линию. В сентябре моряки вернулись в Архангельск. Литке воспринимал эту экспедицию как разведывательную. Он испытывал возможности брига и его команды, учился работать в арктических условиях.

Следующая экспедиция принесла больше географических открытий: Литке удалось уточнить координаты пролива Маточкин Шар. Только шторм заставил полярников повернуть назад. В третьей экспедиции Литке завершил опись западного берега Новой Земли, подробно описал остров Колгуева. Но плавание едва не закончилось трагически. На обратном пути бриг налетел на каменную банку. Только счастливый порыв ветра помог им уйти с отмели. Со сломанным рулем моряки вернулись на большую землю.

В 1824 году Литке попытался провести бриг к восточному берегу Новой Земли. Но льды оказались непроходимой преградой. На этом его арктическая одиссея завершилась – и Литке принялся за обработку собранных материалов. Книга «Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан, совершенное на бриге “Новая Земля”» принесла ему заслуженную славу. На ней выросло несколько поколений русских полярников. Переводчик на немецкий язык, путешественник Георг Эрман в предисловии отметил, что Литке «настолько превзошел всех своих предшественников научным тщанием и беспристрастием своих суждений, что эти работы нельзя пройти молчанием ни в истории мореплавания, ни в истории географии».

Поставив точку в своих записях о Новой Земле, Литке уже готовился к новому кругосветному путешествию на шлюпе «Сенявин» – командиром. Его главной задачей было описание берегов Берингова моря. Это трехлетнее путешествие считалось самой успешной из «кругосветок» того времени. Прежде всего – по количеству географических открытий и качеству их описаний. Мореходу удалось исследовать большой Карагинский остров и пролив, отделяющий его от Камчатки, который в наше время носит имя Литке, подробно описать берега Берингова и Охотского моря.

Достигнув тропиков, сенявинцы занялись подробным исследованием Каролинского архипелага. Шлюп подошел к острову Пыйнипег (Понапе), высадиться на который не удалось из-за враждебности местных жителей. В сторону русского корабля полетели дротики. На борту хватало современного вооружения – и Литке вполне мог принудить островитян к радушию. Но… капитан был сыном гуманного века и записал в дневнике в тот день: «Я готов был лучше отказаться от удовольствия ступить на открытую нами землю, нежели купить это удовольствием ценой крови не только жителей острова, но и, по всей вероятности, и своих людей». В отместку Литке назвал бухту Понапе Портом Дурного Приема – и продолжил плавание. Неподалеку русские моряки нашли несколько небольших островов, которым присвоили имя адмирала Дмитрия Сенявина – «в честь достопочтенного мужа, именем которого украшено было судно наше».

На обратном пути, в Британии, Литке заходил в Темзу, чтобы произвести сравнительные маятниковые наблюдения в Гринвичской обсерватории. Во время путешествия русские исследователи создали целый атлас, заполненный картами, описями и рисунками. Экспедиция доставила в Россию более тысячи экзотических гербариев, 330 образцов гордых пород… Когда «Сенявин» вернулся в Кронштадт – его встречали салютом. Это был настоящий триумф мореплавателя. За описание своих путешествий в 1836 году Литке получил Демидовскую премию – престижнейшую в научном мире.

Воспитатель великого князя

В 1832 году бывалого моряка назначили флигель-адъютантом, а главное – воспитателем пятилетнего великого князя Константина Николаевича. Император Николай I видел Константина будущим мореплавателем и устроителем русского флота на долгие годы, и Литке должен был превратить мальчика в настоящего моряка.

К радости императора, опытный мореплаватель предложил для своего воспитанника строгий распорядок дня, закалял его организм ночевками в прохладных комнатах. Великий князь не любил учиться, но Литке удалось убедить его в том, что стать настоящим флотоводцем, не зная точных наук, невозможно. Самого же адмирала увлекала изящная словесность. Его книги, его отчеты об экспедициях написаны легким, художественным языком. Неудивительно, что Литке ценил гений Пушкина и в день гибели поэта записал в дневнике: «Говорят много вещей, но лучше забыть их и думать только о том, что померкла на горизонте литературы нашей звезда первой величины!» А потом начались морские вояжи по Балтике с юным Константином. «Молодой человек привыкает к порядку, к лишениям и к подчинению себя долгу. – Немножко морского духу, морской прямоты для Принца не лишнее. – Видеть свет со всех сторон – тоже недурно», – писал Литке.

Исследователя Арктики, настоящего морехода, всегда рассудительного и мужественного, в царской семье уважали. Он надолго стал достопримечательностью петербургского двора, самым главным мореходом Российском империи, без консультаций с которым не обходилось ни одно решение по флотской части. Недаром именно ему Николай I доверял организацию морских путешествий своих дочерей, да и сам не раз выходил в море, когда на капитанском мостике стоял Литке.

Именно Литке задумал проект Русского географического общества под патронажем великого князя, разработал его временный устав, одобренный императором Николаем I. Адмирал надеялся создать штаб, который планировал бы путешествия, помогал оснащению экспедиций и исследованию их результатов, а главной целью Общества должно было стать всестороннее изучение нашей страны, ее отдаленных северных и восточных владений, по словам Литке – «возделывание географии России». После путешествия на «Сенявине» император, кажется, был готов поддержать любую идею Литке – и без проволочек дал дорогу этому начинанию. С первых дней работы Общества, с августа 1845 года, его председателем стал великий князь Константин Николаевич, а вице-председателем – Литке.

Литке привлек к работе в Обществе лучших русских мореплавателей и ученых – географов, статистиков, геологов. Знатоков земли русской и ее окрестностей. В обязанности Литке входило и руководство Морским ученым комитетом – этим штабом мореходных наук. Он задумал и начал издавать «Морской сборник» – первый русский профессиональный журнал моряков, в котором публиковались Иван Гончаров, Константин Станюкович, Александр Островский… Литке любил, когда о морских путешествиях писали не «наукообразно», а живо, захватывающе.

Граф от географии

В долгие плавания после 1830‐х годов он уже не ходил, обращая энергию на организаторскую работу. Ему доводилось командовать и военными операциями. Во время Польского восстания 1830–1831 годов Литке руководил доставкой провианта и боеприпасов русской армии. Везти грузы пришлось речным путем, по Висле, через территории, занятые польскими отрядами. Когда в 1853 году началась Крымская война, Литке умело организовал оборону Кронштадта и Свеаборга, преградив путь англо-французской эскадре к русской столице.

В 1864 году Литке, не без влияния великого князя Константина Николаевича, назначили президентом Академии наук – с сохранением всех ранее занятых должностей. Морской характер пригодился и на этом посту. Он умел добиваться необходимого – методично и неотвратимо. Отказать знаменитому мореплавателю с благородными сединами не могли ни в одном кабинете. К тому же, и император, и его братья давно считали Литке личным другом. Мореплаватель взял под свое крыло музеи – тем более, многие зоологические и ботанические коллекции были пополнены после его экспедиций. Именно при Литке академические ученые в России стали получать жалование, не уступавшее университетским профессорам. Литке способствовал изданию сочинений математика Пафнутия Чебышева, филолога Якова Грота, историка Сергея Соловьева и многих других выдающихся ученых того времени. Учреждение Ломоносовской премии «За важные изобретения и открытия, сделанные в России» – это тоже идея Литке.

Когда Литке исполнилось 75, он передал свои полномочия в Географическом обществе Петру Семёнову Тян-Шанскому, который давно был его правой рукой в Обществе. Старый мореход, терявший зрение, обратился к коллегам с речью, которая никого не оставила равнодушным: «Перешагнув на вторую половину восьмого десятка и чувствуя с каждым днем возрастающий упадок сил моих, я поступил бы недобросовестно, представ перед вами кандидатом на должность, которую по убеждению моему не могу уже выполнять с прежнею энергией, с прежнею деятельностью. Для этого нужны силы более свежие… Затем мне остается только просить Вас не поминать лихом вашего старого вице-председателя». Через десять лет он попросился в отставку и с поста Президента Академии наук. Жить ему оставалось считанные дни…

Как и в романах Диккенса, финал выдался счастливым. В последние годы жизни он был обласкан, наград для Литке не жалели. Император Александр II даровал великому мореплавателю графский титул, а вскоре и орден Св. Андрея Первозванного с алмазными знаками. Еще при жизни путешественника Географическое общество учредило золотую медаль имени Литке, присуждавшуюся за выдающиеся географические исследования. После революции присуждение медали прекратилось, но в 1946 году, постановлением Cовета министров СССР, награду восстановили.

Несмотря на близость к коронованным особам, Литке не был забыт и в советское время. Его именем был назван линейный ледокол, прорубавший пути-дороги в Арктике и в 1934 году первым совершивший сквозной путь по всему Северному морскому пути за одну навигацию. Выходили почтовые марки, посвященные адмиралу. В книгах о русских мореплавателях о нем писали в самых возвышенных тонах. И справедливо: русская география, как и военно-морской флот, многим обязан этому графу – и как моряку, и как просветителю.

Морская наука Павла Нахимова

Давно замечено, что наши великие флотоводцы рождаются далеко от шумных морей, в срединной России. Павел Степанович Нахимов родился в 1802 году в селе Городок Вяземского уезда Смоленской губернии в семье небогатого помещика, секунд-майора в отставке. Он был седьмым из одиннадцати детей в большой и дружной семье. И, хотя их отец служил в пехоте, все его сыновья стали флотскими офицерами.

Офицер без протекции

В 13 лет будущий адмирал поступил в прославленный Морской кадетский корпус. Столица, Петербург, блеск русского флота – от этого невольно может закружиться голова. Вместе с Нахимовым в корпус поступал старший брат Иван. Перед тем, как стать кадетами, летом 1815 года, они отправились в плавание на бриге «Симеон и Анна» под командованием лейтенанта Харламова, «для оморячивания». Бриг ходил между Петергофом, Лисьим Носом, Кронштадтом и Ораниенбаумом. Нахимовы познали азы морской науки. Научились управлять парусами, стрелять из корабельных пушек. И полюбили море, эту великую стихию, которую способен подчинить себе только мужественный и многое умеющий человек.

Учили их основательно: то было время расцвета Морского корпуса. Легко давались Нахимову история, география, алгебра, механика, теории морского искусства, опытная физика, корабельная архитектура, артиллерия… Протекции будущий адмирал не имел. Никаких блестящих знакомств в Петербурге у него не было, но хорошая учеба в корпусе стала залогом честной морской карьеры.

Старательный, терпеливый, не по годам серьезный, он быстро получил практику – назначение на бриг «Феникс», отправлявшийся в плавание по Балтийскому морю, к берегам Швеции и Дании. Двенадцать гардемаринов провели пять месяцев в море вместе с опытными моряками. Рядом с Нахимовым тогда постигал азы морской науки и другой воспитанник корпуса – Владимир Даль, будущий автор «Толкового словаря живого великорусского языка». Вскоре после этого путешествия Нахимов сдал последние экзамены – и стал мичманом. Его направили на север, в старинный Архангельск. Там строился корабль, на котором Нахимову предстояло служить – и молодой офицер уже начал осваиваться на Белом море. Но неожиданно его вызвали в Петербург.

Любимец Лазарева

Фрегат «Крейсер» и шлюп «Ладога» готовились к кругосветному путешествию. Начальником экспедиции и командиром «Крейсера», на котором предстояло служить Нахимову, был уже знаменитый капитан 2‐го ранга Михаил Петрович Лазарев, уже успевший совершить два кругосветных путешествия, одно из которых вошло в историю как открытие Антарктиды. Будущий адмирал, Лазарев искал молодых, выносливых, отлично образованных моряков – и Нахимова ему рекомендовали с лучшей стороны. В том плавании он стал любимцем Лазарева. Вдали от Родины, по инициативе командира, Нахимов получил звание лейтенанта. Это трехлетнее плавание к берегам Русской Америки на фрегате «Крейсер» стало для него настоящим университетом. Он уверенно управлял парусными маневрами корабля – как будто уже десятилетия провел в дальних плаваниях. Больше Лазарев не отпускал от себя столь доблестного моряка. А за «кругосветку» Нахимов получил свою первую награду – орден Святого Владимира IV степени.

В 1826 году Нахимов вернулся в Архангельск – там строился линейный корабль «Азов», на который его определил Лазарев. Этот корабль вошел в историю русского флота. В 1827 году «Азов» отличился в Наваринской битве. Это была странная кампания: русские, британские и французские моряки вместе сражались с османами за свободу Греции. Русскую эскадру вел в бой адмирал Логин Гейден – именно ей пришлось принять на себя главный удар противника. Корабль, которым командовал Лазарев, в том бою совершил настоящий подвиг. Азовцы уничтожили 5 турецких кораблей, в том числе адмиральский фрегат. Турки выпустили по «Азову» сотни снарядов, семь из них попали ниже ватерлинии – но корабль устоял. Нахимов командовал батареей. Действовал хладнокровно и смело, за что и получил своего первого Георгия. Османский флот тогда в Ионическом море разгромили наголову. За Наваринский бой «Азов» – впервые в истории русского флота – получил высокую боевую награду, кормовой Георгиевский флаг.

Служить 24 часа в сутки

К тому времени уже вполне выработался характер и служебный стиль Нахимова. У него не было времени, чтобы научиться хитрить, участвовать в интригах… Всецело преданный своему призванию, он всю жизнь учился морскому делу, учился командовать, нести ответственность за моряков, за судьбы сражений. Одержимость? Великий Суворов говорил, что полководцу нельзя изменять «единству мысли», то есть – своему признанию. В этом смысле более верного ученика, чем Нахимов, у него не было. Как только он оказался в море – с головой ушел в корабельные дела.

С юных лет мичман Нахимов взял себе за правило служить 24 часа в сутки, но не выслуживаться, немногословно и скромно докладывая о своих делах командирам. Он никогда не стремился к большим деньгам. Большую часть жалованья раздавал нуждающимся – прежде всего, старым израненным матросам. Накоплений почти не имел. А друзьям говорил: «А для чего вам деньги? На карты и вино? Это меня не интересует. Уж лучше отдавать их тем, кому они нужнее».

Как-то во время маневров, когда Нахимов командовал кораблем «Силистрия», команда другого парусника – «Адрианополя» – допустила ошибку. Столкновение стало неизбежным. Нахимов приказал матросам переместиться с опасной зоны корабля в безопасное место. А сам остался на юте: «Когда еще получишь возможность показать экипажу силу духа?»

В личной жизни он избрал путь аскета. «Нахимов был холостой и всегда восставал против того, чтобы молодые офицеры женились. Бывало, ежели какой-либо мичман увлечется и вздумает жениться, его старались отправить в дальнее плавание для того, чтобы эта любовь выветрилась. «Женатый офицер – не служака», – говаривал адмирал», – вспоминал Л.А. Ухтомский. Сам Нахимов знал морскую науку назубок – но постигал ее всю жизнь, игнорируя все лишнее, наносное.

Крымская страда

Трагическая для России Крымская война началась для Нахимова с блистательной морской победы. Синоп! Это сражение стало последним в истории крупным столкновением парусных флотов. За победу, в которой Нахимов наголову разгромил турецкий флот, Николай I удостоил вице-адмирала редчайшей награды – ордена Святого Георгия II степени, написав в именном рескрипте: «Истреблением турецкой эскадры вы украсили летопись русского флота новою победою, которая навсегда останется памятной в морской истории». Так и случилось. Но Нахимов видел и оборотную сторону триумфа: «Англичане увидят, что мы им действительно опасны на море, и поверьте, они употребят все усилия, чтобы уничтожить Черноморский флот». Как в воду глядел адмирал!

Русский солдат и матрос больше всего ценит храбрость и искренность командиров. Нахимов с юности не знал, что такое испуг. К опасностям относился презрительно. Эти качества пригодились великому моряку в годы испытаний.

Павел Нахимов

И. Айвазовский. Синопский бой

Летом 1854 года на Россию навалилась почти вся Европа. Английские, французские, турецкие и сардинские корабли блокировали русский флот в бухте Севастополя. И даже Австрийская империя, которую совсем недавно именно русская армия спасла от распада, не поддержала Россию, а начала разговаривать с Петербургом языком угроз. Молодой австрийский монарх Франц-Иосиф, к которому Николай I относился почти как к сыну, писал матери: «Медленно, желательно незаметно для царя Николая, но верно мы доведем русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе». Вот такая гибкая европейская мораль.

В истории Российской империи столь коварного и неожиданного предательства союзников не бывало. Петербург впервые оказался в одиночестве перед опасностью нашествия. Империя, приучившая мир к своим победам, оказалась на грани катастрофы. Трудно было представить, что англичане и французы, извечные противники, объединятся, чтобы действовать против России. Наши дипломаты не предполагали такой возможности. Многотысячный вражеский десант в Крым – о таком в России могли помыслить только такие стратеги, как Нахимов. Для Петербурга, для миллионов русских людей это был неожиданный удар, выстрел в спину.

Ключ к Крыму – это, конечно, Севастополь. 349‐дневная оборона великого города стала кульминацией войны – героической и кровопролитной. У города не было оборонительных сооружений, которые бы защищали Севастополь с суши. Их следовало немедленно строить – и Нахимов руководил строительством траншей, рвов, батарей на южной стороне города. 7‐тысячный гарнизон оказался под ударом 60‐тысячного англо-французского корпуса. Командование приняло трагическое решение затопить большую часть Черноморского флота у входа в большую бухту города, чтобы полностью перекрыть врагам путь к севастопольской твердыне с моря. В феврале 1855 года Нахимова назначили командиром Севастопольского порта и военным губернатором города. Моряки – его ученики – с абордажным оружием присоединились к гарнизону, защищали город. Черноморский флот стал сухопутным – и сражался на крымской земле героически.

Защитников города поражали его смелость и предусмотрительность. Ежедневно адмирал бывал на передовых рубежах обороны, лично знал каждого матроса, каждого солдата, сражавшегося на бастионах. Сражались севастопольцы отчаянно и стойко, по-нахимовски.

«Часто, проезжая на бастионы мимо маленькой церкви, в которую сносили убитых с ближайших бастионов, он давал деньги, чтобы поставить к каждому убитому по три свечи, как это обыкновенно делается, и часто приезжал в эту церковь на панихиды; такие поездки требовали, можно сказать, самоотвержения, так как делались под неприятельскими штуцерными пулями. Все это, вместе взятое, и было причиной, что Нахимова, можно оказать, боготворили все подчиненные и что появление его на бастионах сопровождалось таким общим восторженным «ура!», – вспоминал адъютант Нахимова Павел Шкот.

Парадоксально, но свой величайший подвиг великий флотоводец, влюбленный в море, совершил на суше, во время осады Севастополя. Он превратил свой любимый город в твердыню, которая выдерживала натиск втрое, вчетверо превосходящих сил. Русские моряки и солдаты защищали свою землю – и эта идея удесятеряла силы. Оборона, которой дирижировал Нахимов, полностью деморализовала противника. Блокированный гарнизон не только защищался, но и атаковал, захватывал пленных, а французов и англичан заставлял отступать – в панике и ужасе. Приведем отрывок лишь из одного письма французского солдата на родину: «У них нет снарядов. Каждое утро их женщины и дети выходят на открытое поле между укреплениями и собирают в мешки ядра. Мы начинаем стрелять. Да! Мы стреляем в женщин и детей. Не удивляйся. Но ведь ядра, которые они собирают, предназначаются для нас! А они не уходят. Женщины плюют в нашу сторону, а мальчишки показывают языки. Им нечего есть. Мы видим, как они маленькие кусочки хлеба делят на пятерых. И откуда только они берут силы сражаться? На каждую нашу атаку они отвечают контратакой и вынуждают нас отступать за укрепления… Мы не из трусливых, но когда у русского в руке штык – дереву и тому я советовал бы уйти с дороги». И таких писем в архивах – тысячи. Возможно, и этот француз погиб на севастопольских бастионах. Впредь наука – не ходить в Россию с оружием. А тогда, в Крыму, им удалось закрепиться только благодаря колоссальному превосходству в живой силе, вооружении, провианте и боеприпасах.

Нахимова называли хозяином Севастополя и душой осажденного города. Он дал клятву – умереть на крымской земле, но не сдать врагу город русских моряков. Есть мнение, что в последние дни, когда командование подумывало все-таки оставить Севастополь – адмирал сознательно искал гибели. Не снимал приметных золотых эполетов, ходил под пулями, не боялся залпов вражеской артиллерии. Но Нахимов и прежде не берег себя – и считал, что только демонстративная храбрость командиров в трудные дни сплачивает армию. Он внушал каждому, что это великая честь для солдата – не нарушить присяги, отдать жизнь за други своя, за Отечество, навсегда остаться в севастопольской земле, но не сдаться на милость оккупантов.

Вечная слава героя

Очередной день обороны, 28 июня 1855 года, начинался для него обыденно – с объезда укреплений. И – на Малаховом кургане – получил смертельное ранение, стоя в полный рост. «Так нужно, друг мой, ведь на все воля Бога! Что бы мы тут ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, мы этим показали бы только слабость характера. Чистый душой и благородный человек будет всегда ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус», – говорил Нахимов своему адъютанту. Гроб его покрыли простреленным кормовым флагом с корабля «Императрица Мария», на котором адмирал сражался при Синопе.

Среди защитников Севастополя не было ни одного, кто бы не простился с адмиралом. Не стало человека, при котором падение Севастополя казалось немыслимым.

Даже на британских и французских кораблях приспустили флаги – в честь противника, которого они не могли не уважать. Но, увы, такое благородство было присуще далеко не всем незваным гостям Крыма. Когда русские войска оставили Севастополь, англичане и французы осквернили себя мародерством, в том числе и на могиле Нахимова. Такова оборотная, разбойничья сторона войны, которую всю жизнь презирал адмирал.

После гибели Нахимова никогда не забывали. И не только на флоте. Его слава в 1860‐е затмила даже величественные образы непобедимых черноморских адмиралов – Фёдора Ушакова и Михаила Лазарева. Вся страна знала именно Нахимова – «душу Севастополя». Ему поклонялись – как человеку, который, вместе с матросами и солдатами, спас честь России в трагической Крымской войне. Выходили книги о нем, изображения Нахимова можно было встретить и в кают-компаниях, и в крестьянских избах.

Но главный памятник Нахимову – неприступный Севастополь, который был и остается городом русских моряков, столицей Черноморского флота, на котором чтут традиции несокрушимого адмирала.

История России богата на храбрецов, истинных героев, отдавших жизнь за Родину. Но Нахимов навеки останется одним из всенародных героев, на которых держится Россия. О его подвиге, когда-то потрясшем современников, должен знать каждый школьник – по зарисовкам, которые художники создавали в осажденном городе, по воспоминаниям. По правде, а не по тому экстракту, в который превращали героическую историю наши «реформаторы», для которых не существует любви к Родине, не существует чувства преемственности с ее героями.

И доныне горят золотом в небе Севастополя слова адмирала, павшего за Отечество: «У моряка нет трудного или легкого пути. Есть один путь – славный!»

Адмирал Владимир Литвинов. Мессина. Мирный подвиг моряков

В славной летописи российского военного флота немало громких побед, рискованных и блистательных походов. Мы никогда не забываем о них. Но мы помним и мирные подвиги милосердия, подвиги человечности, которые красноречиво раскрывают душу моряка – и офицерскую, и матросскую. Отношение к братству и взаимовыручке, присущее тем, чья судьба – военный флот.

Мы расскажем вам об одном из таких благородных деяний моряков Балтийского флота.

Слезы Сицилии

Мессина – древний сицилианский город, основанный в VIII веке до нашей эры. Об этом форпосте античной цивилизации мы знаем из учебников истории. Основали его посланцы Эллады – греческие колонисты из полиса Халкиды. Мессина входила в Афинский морской союз и к V веку до нашей эры стала крупным торговым городом.

В соответствии с древнегреческими мифами, у берегов Мессинского пролива жили два чудовища: Сцилла и Харибда. Проплыть мимо них считалось особой доблестью. Например, это удалось хитроумному Одиссею. Но перейдем из области легенд к документальной правде.

Это случилось 28 декабря 1908 года, в Мессинском проливе между островом Сицилией и Апеннинским полуостровом. Произошло землетрясение магнитудой 7,5 баллов. За несколько мгновений почти полностью разрушились города Мессина, Реджо-ди-Калабрия и Пальми. Тысячи людей, продолжавших отмечать католическое Рождество, погибли. Это землетрясение до сих пор считается сильнейшим в истории современной Европы: по разным данным тогда лишились жизней от ста до двухсот тысяч человек. В считанные минуты погибла половина жителей Мессины. Русский ученый-биолог Сергей Чахотин, который в то время возглавлял одну из кафедр в университете Мессины, выжил и сумел сам откопать себя из-под развалин собственного дома. Он станет еще одним свидетелем подвига балтийцев. Когда в городе начались толчки, посыпались стены, карнизы, стропила, балки, мебель, – ошарашенные, перепуганные люди ринулись в сторону моря. Но найти спасение там удалось немногим. Наоборот – вода принесла новые смерти. Оттуда на город обрушились три волны цунами. Для многих они стали гибельными.

Русские моряки в Мессине

Слово адмирала Литвинова

Как раз в то время в Средиземном море проводили учения русские корабли – линкоры «Цесаревич» и «Слава» и крейсеры «Богатырь» и «Адмирал Макаров». Для России, для нашего флота то были непростые годы – после трагической и в то же время бесславной Японской войны. «От русского флота остались одни адмиралы», – говорили в то время. Посланцы славного первыми русскими морскими победами Балтийского флота под командованием контр-адмирала Владимира Ивановича Литвинова (1857–1919) (в 1916 году, во время Первой мировой войны, талантливый флотоводец получит звание адмирала). По договоренности с итальянским правительством они обосновались в порту Аугусто, где имелся «хороший большой рейд, закрытый от ветров, удобный для всевозможных рейдовых учений и производства артиллерийских стрельб». Для них был намечен такой маршрут: Либава – Портсмут – Виго – Бизерта – порт Аугусто – Алжир – Гибралтар – Канарские острова – Виго – Киль – Либава.

В ночь на 16 декабря моряки отдыхали в Аугусто. Разошлись по каютам офицеры, только вахтенные бодрствовали, несли свою службу. Около трех часов ночи послышался отдаленный гул и удар, точно где-то вдали взорвалась огромная мина. Вскоре после него – второй, а вслед за ним – третий. Какие только догадки не тревожили моряков в те часы. Все разъяснилось только поутру, когда из сицилийского города Катании к адмиралу прибыл российский вице-консул А. Макеев и рассказал о страшном землетрясении. Местные власти признавались в своем бессилии и просили русского адмирала помочь в беде – спасти тех мессинцев, которые стали пленниками каменных руин.

Конечно, проще всего было, узнав о катастрофе в Мессине, выполнить учебные задания и вернуться на базу. У военных моряков всегда хватает забот, чтобы брать на себя ответственность за спасение граждан далекого и не такого уж дружественного для нас государства. К тому же, Литвинов не мог оперативно заручиться приказом командования на этот счет и действовал на свой страх и риск. Но есть у наших моряков и важнейший закон – всегда помогать ближнему в трудную минуту, пока есть силы и возможности. Христианский долг, верности которому учил еще основатель российского военного флота, император Петр Великий.

Контр-адмирал действовал в соответствии с Морским уставом Петра Великого, который гласил: «Аншеф командующий презентует Персону своего Государя, которому должны быть все послушны во всех тех делах, которые к пользе Государя и Государства касаются, с достойным решпектом Его Персоны. Ему подобает быть храбру и доброго кондуита (сиречь всякие годности) которого бы квалитеты (или качества) с добродеянием были связаны. Ибо командующий, не только твердыми указами, людей в доброй порядок приводит, но паче образом своего жития, ежели благо поступит. Его храбрость сочиняет всех храбрых. Его справедливость страшит всем поползновение, умножает послушание. Его ревность сочиняет всех ревнительных». Они отстаивали честь своей Родины, честь императора. В представлении многих эти понятия оставались неразрывными. Незадолго до землетрясения, когда корабли находились на рейде в Бьорке, моряков посетил император Николай II. Он призвал их не посрамить честь отечества во время пребывания в Италии и пожелал успехов на учениях. Многие помнили эти царские слова в те роковые дни и часы. И позже, получив рапорт от Литвинова, император одобрил и высоко оценил действия балтийцев. Недаром на Сицилии, в Таормине, установлен небольшой, но любимый в народе памятник русскому царю.

«Адмирал тотчас же собрал к себе командиров и объявил, что вечером отряд снимется с якоря, чтобы к рассвету уже быть в Мессине. Это решение было восторженно встречено на судах. Трудно описать чувства, наполнявшие всех в эти моменты. Тут была и глубокая жалость, и искреннее желание помочь, насколько хватит сил, несчастным итальянцам, гостеприимством которых теперь пользовался отряд», – вспоминает мичман Александр Манштейн. Вскоре на кораблях уже знали страшные подробности: город Мессина лежит в руинах, почти все жители погребены под развалинами. Их нужно спасать… Поэтому Литвинов решил поменять программу учений… Команда с восторгом ответила на такое решение адмирала. Никто не сомневался, все, как один, были готовы спасать попавших в беду итальянцев.

Заметим, что за несколько часов до появления в Мессине Балтийского отряда в пролив вошел английский крейсер, но первыми на берегу, в зоне бедствия, оказались именно российские моряки.

Литвинов приказал крейсеру «Богатырь» обеспечивать радиосвязь между Сицилией и Калабрией на рейде порта Аугуста. А броненосцы «Цесаревич», «Слава» и крейсер «Адмирал Макаров» пошли на Мессину – на выручку итальянцам. Корабли на максимально возможной скорости, делая 11–12 узлов, сумел прийти к проливу часам к четырем часа утра. В ту ночь никто из моряков не спал. В кают-кампаниях офицеры обсуждали порядок работ и распределяли обязанности: разбивали команду на группы. Делились впечатлениями о схожих ситуациях и матросы. Но вот вдали виднеются купола и крыши Мессины. Зайти в гавань разрушенного города – задача непростая, рискованная. Землетрясение исковеркало дно и изменило безопасный фарватер.

Спасители Мессины

Берег с причалами и набережной на несколько метров опустился в море. Гавань была переполнена обломками кораблей, среди которых беспорядочно плавали тела людей и животных.

– Врачей, фельдшеров и санитаров высаживать на берег первыми шлюпками, – прозвучало по эскадре распоряжение адмирала Литвинова. – Обратно забирать раненых, детей и женщин. Братцы! Я надеюсь на вас. Помните, что вы русские моряки!

Первое, что поразило в Мессине русских моряков – грозная тишина. Ни людской болтовни, ни собачьего лая, ни ржанья коней, ни скрипа колес… Ничего, к чему мы привыкли в городах. Разрушенные дома и храмы. В нескольких местах полыхали пожары и, кажется, никто не пытался их потушить. Только возле порта, у воды, можно было увидеть людей. В их глазах читалось уныние и бессилие.

Иногда тишину нарушали слабые женские и детские всхлипы и стоны раненых. Горели нефтехранилище и газораспределительная станция. Горючее попало на морскую гладь – и вода как будто горела.

Ощущение катастрофы немедленно передалось и морякам. Все стали говорить вполголоса, даже команды отдавались тихо. Многие обнажили головы, перекрестились. Но они не теряли время в оцепенении. Для участия в спасательных работах с кораблей сразу сошли 113 офицеров, 164 гардемарина, 42 кондуктора, 2599 нижних чинов, а с подошедших чуть позже канонерских лодок «Гиляк» и «Кореец» еще 20 офицеров, 4 кондуктора и 260 матросов. Они вернули Мессину к жизни.

Все медицинские учреждения города превратились в руины. Погибли врачи. Госпиталь под открытым небом был обустроен незамедлительно. Александр Бунге, знаменитый полярный исследователь, доктор медицины и флагманский врач отряда развернул на набережной сеть перевязочных пунктов. Он – несомненный герой тех дней. Врачей и санитаров не хватало. Моряки сами, под руководством Бунге, оказывали пострадавшим первую помощь, перевязывали раненых. Под открытым небом установили столы, на которых корабельные врачи делали операции и накладывали повязки.

«Мы сошли на берег, и на нас сразу же набросились раненые и изголодавшиеся жители в лохмотьях, которые молили о помощи. Мы немедленно принялись за работу: переносили раненых на борт, раздавали хлеб тем, кто чувствовал себя хорошо. Боже мой, каких только раненых нам не приносили, и как они были голодны! Без рук, без ног, с окровавленными головами, переломанными костями! Но вскоре наши нервы успокоились, и мы смогли работать более или менее хладнокровно», – признавался в письме матери матрос-балтиец.

«Вид у большинства раненых был ужасный: грязные, обернутые в какое-то тряпье, смоченное кровью. Нельзя было отличить женщин от мужчин, молодых от старых. Многие находились в забытье, другие стонали и плакали, умоляли дать пить и накормить. Привели и много детей, оставшихся круглыми сиротами, плачущих и жалких, которые со страхом озирались на чужих им людей. Всю эту стонущую, плачущую и причитающую толпу размещали, где только находилось место», – вспоминал лейтенант Георгий Граф.

Группы моряков-спасателей офицеры сформировали еще в плавании. Но, изучив местность, разделили Мессину на сектора – и стали аккуратно, системно искать тех, кто выжил, кого можно было вернуть к жизни.

Из-под руин раздавались крики по-итальянски: «Спасите!» И спасение пришло. Сильные руки моряков раздвигали камни, извлекали из-под глыб еле живых, раненых. Многим делали перевязки немедленно, других переносили в специальный санитарный пункт, который оперативно открыли возле порта.

Сохранилось немало свидетельств русских моряков, которые спасали жертв мессинского землетрясения. Они поразительны. Мы видим, что после напряженных боевых учений у балтийцев, увидевших город, попавший в беду, не было ни малейших сомнений, что им необходимо помочь. В этом были едины офицеры и матросы, старые опытные моряки и гардемарины, для которых это был первый поход.

Один из участников спасения мессинцев, гардемарин Георгий Вахтин, писал матери: «Девочка, которую мы откопали, тоже была на борту. Все ее родные погибли. Это чудная трехлетняя девочка, у нее ранена ножка, и мне ее ужасно жалко. Если не найдутся ее родственники, я решил увезти ее с собой в Россию.

В восемь, часов утра, когда мы прибыли в Неаполь, корабль посетила одна итальянская герцогиня; она навестила раненых и выразила нам благодарность. Потом мы сразу же начали выгружать людей. Я сам вел девочку. Я решил взять ее, если никто не будет ее искать, поэтому, дорогая мама, приготовься встречать прелестную новую дочурку.

Когда вчера мы сошли на берег, все встретили нас аплодисментами и криками: “Да здравствуют русские». Этот прием тронул нас до слез. Сегодня мы загрузились углем и в 5 часов вечера вернулись в Мессину. Броненосец «Слава» только что привез еще 500 раненых». Моряки обогрели и девочку, и ее собачку, которую прозвали Мессинкой.

Моряки совершали невозможное. Заслышав слабый звук дыхания, немедленно начинали разбирать завалы. «Прошло более часа, покуда мы добрались до юноши, лежащего с разбитой головой и поврежденными ногами. Мы достали его, обмыли, перевязали и передали матери. Заливаясь слезами, бедная женщина целовала своего сына и наши руки, умиленно благодаря нас за то, что мы спасли его. Впоследствии мы узнали, что юноша поправился, и счастливая мать прислала нам трогательное письмо с его фотографией», – вспоминал Вахтин.

Удивительных примеров мужества в те часы было немало. Боцман А. Игольников, рискуя жизнью, смог снять с раскачивающегося остова здания женщину с младенцем. Как только они отошли от стены, она с грохотом обвалилась. Потрясенный муж итальянки снял с руки перстень с бриллиантом и силой надел его на палец боцмана, который всеми силами отказывался от награды. Лейтенант И. Рыбкин спас женщину, которая больше суток провисела вниз головой на стене, с зажатыми между плит ногами. Никто не понимал, как до нее добраться. А Рыбкин, как цирковой акробат, пробрался по шаткой конструкции – и спас итальянку.

Командир линейного корабля «Цесаревич» Павел Любимов писал контр-адмиралу В. Литвинову: «Старший механик вверенного мне корабля штабс-капитан Федоров при откапывании человека, засыпанного развалинами дома в Мессине, подвергал свою жизнь весьма серьезной опасности, самоотверженно пролезши в прорытую пещеру, и будучи засыпан обвалом, он спасся случайно только тем, что соседняя стена обвалилась в другую сторону. При обвале стены в сторону разрушенного дома пещера, в которой находился штабс-капитан Федоров, не выдержала бы, и он был бы раздавлен. За такой самоотверженный и человеколюбивый поступок прошу ходатайства Вашего Превосходительства о награждении его медалью за спасение погибающих».

Землетрясение, убившее город, разрушило местную тюрьму, и на воле оказались семь сотен уголовников. Они не бросились спасать своих земляков, а стали грабить дома погибших. Русские моряки вступили в схватку с мародерами. Разбирая завалы, моряки обнаружили сейф с 20 миллионами лир. Огромные деньги по тем временам. На моряков напали грабители. Как писали итальянские репортеры, «отнимая денежный шкаф сицилийского банка у бандитов, русские матросы вынуждены были выдержать борьбу с кучкой грабителей, в три раза превосходивших их по численности, шестеро моряков были ранены».

Итальянцы отмечали не только храбрость, но и необыкновенную деликатность русских моряков: «Русские шли туда, куда никто не решался идти. А они спокойно делали свое дело в самом пекле. Нас, итальянцев, поразило то, как трогательно они относились к детям и женщинам. Надо было видеть, с какой нежностью они обращались с ними – искалеченными, ранеными и страдающими. Русские постоянно говорили что-то непонятное, но перепуганные дети шли к ним на руки безо всякого страха».

Вечером Мессина испытала еще один толчок, который разрушил до основания древнейшую на Сицилии церковь Санта Мария Аннунциатта дей Каталони. Под обломками этого храма оказались и русские матросы.

Спасательная операция продолжилась и на следующий день. Тяжелораненых на кораблях отвозили в близлежащие уцелевшие итальянские города. Матросы не желали уходить из Мессины, их охватило одно желание – спасать людей. Но они были необходимы, чтобы совершать рейсы в Неаполь и Сиракузы, распределяя полуживых мессинцев по больницам, а оттуда доставляли в Мессину самое необходимое: медикаменты, лекарства, воду и продукты. Все удалось организовать по-флотски четко и быстро. «Среди моряков я видел много контуженных, раненых, продолжавших работать, рискуя своей жизнью при каждом случае спасения. Они взбирались на такие места, где, казалось, смерть несомненно угрожала им, но они побеждали – и спасали людей», – вспоминал писатель Максим Горький, живший в то время в Италии. Сицилийцы поражались выучке русских матросов: по сравнению с итальянцами, они выглядели как пример дисциплины и военной выправки. Итальянцы замечали: несмотря на то, что все старались угостить русских моряков вином, среди спасателей не было ни одного случая пьянства. Они были собраны – как в бою.

Мессинцы говорили о русских: «Их послало нам само небо, а не море!» Моряков называли ангелами спасения. Эти слова Италия запомнила надолго, в той местности они навсегда вошли в поговорку.

«Мы исполнили человеческий долг»

8 января из Неаполя на место трагедии прибыли король Виктор-Эммануил и королева Елена. Они посетили «Цесаревич» и «Славу» и выразили глубокую благодарность начальнику отряда, командирам и офицерам за их самоотверженный, бескорыстный и благородный труд.

Италия высоко оценила подвиг Балтийского учебного отряда. По словам российского военного агента в Италии Д.В. фон Дена, «эта оценка выразилась в хвалебных статьях всех газет, в присылке командирам судов разных адресов, в овациях, устраиваемых адмиралу и чинам отряда при появлении их на берегу, а также в словах короля, сказанных лицам его свиты и первому министру. Можно безошибочно сказать, что на этот раз на международном поприще русские моряки заняли первое место».

Итальянцы наградили всех моряков, которые спасали мессинцев. Контр-адмирал В.И. Литвинов был удостоен Большого креста ордена Итальянской короны, командиры кораблей и врачи – Командорских крестов. Все гардемарины и матросы получили серебряную Памятную медаль о землетрясении в Калабрии-Сицилии 28 декабря 1908 года.

Лейтенант с крейсера «Адмирал Макаров» Георгий Граф в смущении заметил: «В сущности, мы ведь исполнили только человеческий долг. Разве моряки русского императорского флота могли отнестись иначе к несчастью другой нации?» И эти слова стоят дороже всего.

К 16 января моряки русской эскадры извлекли из-под развалин больше 2 тысяч живых и эвакуировали множество раненых в больницы. В этот день русские корабли ушли обратно в Аугусту. Оттуда они направились дальше в Египет – по программе учений. Мессинцы провожали их как героев и братьев. Нет, как ангелов, пришедших из моря, которые навсегда остались в итальянских сердцах.

Литвинов докладывал в Морское министерство: «Экипажи наших судов проявили себя и в отношении человеколюбия, проявленного к раненым, которые на судах были предметом поистине трогательной заботливости со стороны офицеров, гардемарин и команды. Особенно это проявилось в отношении нижних чинов к множеству уцелевших детей самого разнообразного возраста, начиная от только что рожденных и оставшихся большей частью без родителей. Все запасы провизии с наших судов были розданы голодающему населению, офицеры и гардемарины отдали большую часть своего белья на перевязочные средства, отсутствие которых особенно ощущалось в первые дни трагедии. Спасенные люди были большей частью почти без одежды, так что при высадке их с судов приходилось снабжать их хоть каким-нибудь платьем. Доктора отряда проявили удивительную неутомимость, перевязывая иногда по 1000 человек в день».

«Наши матросы – золото»

На обратном пути, во время стоянки в Александрии, Балтийский отряд чествовала итальянская колония в Египте. В рапорте императору Николаю II Литвинов докладывал: «Ко мне явилось несколько депутаций от местных и каирских клубов, были подношения адресов и серебряных кубков». В театрах города устраивались спектакли для офицеров, гардемарин и всей команды, а также рауты и балы для офицерского состава. «Одна из депутаций, явившихся ко мне на корабль, состоявшая из 60 человек, представителей самых разнообразных партий, – отмечал Литвинов, – на предложенном мною завтраке пила единодушно за здоровье и благоденствие Вашего Императорского Величества и аплодировала нашему гимну». Моряки слушали знакомую мелодию со слезами гордости.

«Работа всего личного состава вверенного мне отряда выше похвалы», – так подвел итоги учений Литвинов. В частных письмах офицеры и гардемарины высказывались более эмоционально: «Наши матросы – золото. Их приходилось удерживать. Это сплошь герои. Описывать тебе все эти ужасы я не буду. Я удивляюсь тому, до чего мы скоро привыкли».

Известия о подвиге балтийцев быстро разнеслись по всему миру. Моряков воспевали поэты, художники, журналисты. Конечно, в первую очередь – в Италии и в России. 30 декабря 1908 года поэт Александр Блок выступил в Религиозно-философском обществе с докладом «Стихия и культура», темой которого стала недавняя трагедия на Сицилии.

А выпуску гардемаринов Петербургского Морского корпуса 1908 года присвоили почетное название «Мессинский выпуск». И они не посрамили его в дни военных испытаний.

Овации героям

Итальянцы были поражены тем, что люди из другого государства приняли так близко к сердцу их трагедию. Особенно восхищали их совсем молодые гардемарины и юнги, которые со знанием дела выносили людей из-под тяжелых обломков.

Итальянская пресса не скрывала восхищения отвагой русских моряков, которая на этот раз проявилась не в бою:

«Русские моряки забыли про сон и пищу. Как кошки, карабкались они с раннего утра по грудам стен, лазали по развалинам и спускались в темные ямы. Где только было опаснее всего, куда никто не решался идти, они шли и спокойно делали свое дело».

«Русские изумляли героизмом и ловкостью. Они шли только туда, куда, казалось, нельзя было проникнуть. Русские совершали непостижимые дела».

«Русские матросы с достойной удивления отвагой, подвергаясь опасности, работали, освобождая из-под завалов раненых».

«Славные ребята эти русские. Я с изумлением наблюдал, как они разбирали развалины домов, извлекая из них людей, хлопотали возле каждого раненого. Их руки не ведали усталости после 10–14 часов чудовищной работы. «Вы здорово устали», – обратился я к ним с помощью переводчика. «Ничего, синьор, – отвечали они. – Это ведь наш долг…» А ведь многие из них навсегда остались в развалинах Мессины, погибли при спасении моих соотечественников».

«Вечную и нетленную страницу в историю Мессины вписали светловолосые славяне, столь сдержанные на вид и столь отзывчивые на деле», – писала «Ла Стампа». Вся Италия в те дни узнала силу и благородство русской взаимопомощи.

«Мы не в силах описать Вашему превосходительству более чем братские заботы, которыми нас окружили… Русские моряки начертали свои имена золотыми буквами для вечной благодарности всей Италии… Да здравствует Россия!!!», – с таким письмом обратились итальянцы к морскому министру Российской империи. И три восклицательных знака здесь – вовсе не преувеличение.

Сицилия помнит

Когда через два года после землетрясения к берегу Мессины причалил крейсер «Аврора», в городе, который уже почти оправился после катастрофы, начался настоящий праздник – шумный, искренний. «В городе и на всех судах в гавани были подняты русские флаги. Празднично одетые, оживленные, с детьми на руках, несли бутылки с пахучим кьянти, мессинцы еще с утра заполонили обширные набережные».

Город Мессина возрождался и разрастался, там появляются новые районы, новые кварталы и улицы. И в каждом квартале новостроек можно встретить улицу, названную в честь русских моряков. «Улица российских героев-моряков 1908 года», «Улица русских моряков», «Улица русских моряков Бaлтийcкoй эcкaдpы»… Память о людях, которые, не считаясь с опасностями, торопились, чтобы помочь мессинцам, передается из поколения в поколение. Да и как забыть о людях, проявивших бескорыстное самопожертвование? Ведь и сегодня добрая половина жителей Мессины, в прямом смысле слова, обязаны своими жизнями русским морякам. Если бы не помощь российского флота – их прадеды и прабабушки просто погибли бы в руинах, в мертвом городе.

Сразу было ясно: героев нужно увековечить в бронзе. На здании муниципалитета установлена памятная доска в честь русских героев, первыми пришедших на помощь мессинцам в 1908 году. Но этого недостаточно. Эскиз памятника русским морякам-героям передал цесаревичу Алексею еще в 1911 году итальянский скульптор Пьетро Кюфферле, много работавший в России, хорошо знавший нашу страну и создавший, кроме прочего, бюст Александра Васильевича Суворова. Но памятник, который он создал, так и не был открыт. Прошло более века, и по эскизу Кюфферле памятник создал российский скульптор Андрей Клыков. Открывали его в Мессине в июне 2012 года. Монумент русским героям, который, по предложению итальянцев, назвали памятником «героям милосердия и самопожертвования», открыли на морском берегу – и это символично. Помощь пришла в город именно с моря. С морем связаны и судьбы людей, спасших Мессину.

На церемонии открытия присутствовали послы, жители и руководство Мессины, прибыл корабль Черноморского флота «Цезарь Куников». Приветствие участникам торжеств направил тогдашний президент Италии Джорджо Наполитано, со словами глубокой признательности «за высокий жест дружбы и добросердечности».

«Памятник русским спасителям – это было нашей мечтой, – признался тогда мэр Мессины синьор Будзанко. – Мы не забудем героизма моряков, которых мы называем «ребятами с Волги». Мессина ничего не забывает. Прошлое принадлежит нам, и мы передадим нашим потомкам знания о нем, в том числе и благодаря этому памятнику».

По улицам сицилийского города прошел ансамбль Черноморского флота, познакомивший итальянцев с русскими военными маршами и песнями. Жители Мессины дружно аплодировали потомкам своих спасителей, приплясывали и трогательно утирали платочками слезы. В тот же день стало известно, что власти Мессины решили переименовать пьяцо, где установлен памятник, в «Площадь русских моряков».

В дни открытия памятника один из потомков спасенных, Андреа Беццо, рассказал российской прессе, что семья его бабушки погибла в первые секунды землетрясения – вся семья: родители, братья, сестры, слуги. Русские моряки, проходя мимо мертвого дома, увидели под завалом детскую ножку. Девочка уже была без сознания, жить ей оставалось совсем немного. Моряки раскопали завал и за длинные волосы – иначе было невозможно – вытащили девочку Кончетту, бабушку Андреа.

– Бабушка Кончетта прожила 90 лет, большую и счастливую жизнь, – рассказал внук. – И всю жизнь молилась за русских спасителей. «Русские – самые смелые, добрые, милосердные», – говорила бабушка Кончетта. Внука повелела назвать Андреа – в честь Андрея Первозванного, покровителя России. И дети мои, и внуки – все знают эту историю. И будут ее рассказывать своим детям и внукам. А я сюда прихожу часто. И чувствую, что этот памятник стал для меня родным. Убери его, и пропадет что-то очень для меня как итальянца важное: честь, совесть, благодарность…

Другая итальянка вспоминала:

– Когда после землетрясения грянул цунами, мой отец взобрался на дерево – ему когда-то бабушка говорила, что так можно спастись. Но, увидев с высоты страшную картину, он заплакал. Он видел, что его отца завалила стена дома и он уже мертв. Моя мама была ранена. И если бы не сыновья с Урала, как мы называем тех русских моряков-героев, мои родители бы не выжили. Я посвятила несколько стихов русским спасителям. Слава тебе, страна в березах, у которой такие прекрасные сыновья.

Всё это – в исторической памяти Мессины.

А что же на Родине героев? В России, к сожалению, до недавнего времени мало кто помнил об этом подвиге. Только моряки-балтийцы продолжают традиции мужественных предшественников.

Герои Мессины в те дни прославились не в бою. Но они тоже рисковали жизнями – и решительно шли на помощь гибнущим людям. Теперь их подвиги достойно увековечены и в Италии, и в России.

Ангелы Мессины возвращаются

Память о мирном подвиге балтийцев жива в сердцах современных моряков. Стыдно, что до сих пор в России не было ни одного монумента, посвященного русским героям Мессины. И юбилейные даты этих событий отмечались, в основном, в Италии. Так продолжалось до нынешнего года, когда в благотворительном фонде «Суворов» родилась идея памятника «Ангелы Мессины», местом которого стал город славы русских военных моряков-балтийцев – Кронштадт. Славный и величественный форпост, который считали родным все моряки, спасавшие жертв землетрясения в Мессине. Создали мемориальную композицию, которая станет святыней для многих поколений балтийцев, скульптор Кирилл Викторович Бобылев и архитектор Денис Викторович Бобылев, родные братья и единомышленники, нашедшие близкий душе каждого из нас образ бронзового моряка со спасенной итальянской девочкой на руках. Он устало, но твердо стоит на развалинах Мессины – и мы знаем, что этот матрос до конца исполнит свой долг. Никогда не пройдет равнодушно, если кому-то на земле или на море необходимы его благородство, сила и отвага. Сколько таких спасенных девочек было в те рождественские дни в Мессине… Быть может, это гардемарин Вахтин? Мы знаем о них, и их потомки помнят о своих спасителях. Об этом мы думаем, разглядывая памятник.

Ангелы Мессины вернулись на Родину – в бронзе.

Гранитная стена за их спинами напоминает очертания голубя – символа мира и святости. Для нас этот монумент – еще и свеча памяти в честь тех, кто не вернулся с тех учений, кто погиб среди развалин Мессины, спасая раненых итальянцев. Погиб «за други своя», доказав в самом тяжелом испытании христианское отношение к ближнему. Помолчим, вспоминая этих героев – павших в мирное время.

Такой монумент непременно должен был появиться! Сегодня мы отдаем дань тем, кто создавал лучшие традиции российского флота, кто, рискуя жизнью, спасал людей, которые стали жертвой стихии.

…И станут приходить в кронштадтский парк «Патриот», к этому памятнику моряки, достойные наследники «ангелов Мессины». Такие же балтийцы, для которых помощь ближнему – главный морской закон. Они беспощадны к врагам Отечества, но готовы прийти на выручку каждому мирному человеку. Обязательно приедут в Кронштадт поклониться русским героям и итальянцы, особенно – жители Сицилии. Самоотверженность моряков, спасших Мессину, не подлежит забвению. Так было и так будет.

А дальнейшая судьба адмирала Литвинова сложилась невесело. В 1911 году он получил звание вице-адмирала, в 1916, во время войны – полного адмирала. В 1919 году был убит под Киевом при невыясненных обстоятельствах.

Флаг над Ледовитым океаном

Больше 110 лет назад русские моряки совершили крупнейшее географическое открытие ХХ века – архипелаг, который получил имя последнего русского императора, а ныне известен как Северная Земля.

Неудачное течение Японской войны заставило правительство обратить внимание на изучение северных морей, навигация по которым могла бы усилить Тихоокеанский флот. В 1906 году морской министр Алексей Бирилёв поручил адмиралу Владимиру Верховскому возглавить комиссию «из опытных морских офицеров», которые могли бы «совершенно объективно и всесторонне» предложить план изучения Арктики.

Команда ГЭСЛО

Известные полярники Александр Колчак и Фёдор Матисен набросали программу экспедиции, рассчитанную на несколько лет. Их активно поддержал влиятельный начальник Главного гидрографического управления Андрей Вилькицкий, не раз участвовавший в полярных походах. Перед моряками стояла фантастическая по тем временам задача – пройти из Владивостока до Архангельска по еще не изученному Северному морскому пути. Назвали этот проект Гидрографической экспедицией Северного Ледовитого океана (ее часто называют сокращенно – ГЭСЛО). На Невском заводе в рекордно короткие сроки построили два «ледорезных парохода» «Таймыр» и «Вайгач», специально приспособленные для плавания в северных широтах. Они могли ломать лед до 60 см толщиной, были оборудованы новейшими техническими средствами, в том числе радиостанцией, которая обеспечивала связь на расстояние до 150 миль.

Руководил ГЭСЛО генерал-лейтенант Иван Сергеев, маститый гидрограф, участник многих путешествий в арктических широтах. Первым командиром «Вайгача» стал Колчак, «Таймыра» – молодой гидрограф Борис Давыдов. Моряки провели пароходы из Кронштадта на Дальний Восток по южным морям – и к середине лета 1910 года все было готово для первого похода.

Во Владивостоке к экспедиции присоединился военврач Леонид Старокадомский, потерявший руку, но оставшийся на службе. Он мечтал об арктических исследованиях. При знакомстве с доктором, который азартно излагал им свои методы борьбы с цингой, Колчак и Матисен даже не заметили, что вместо руки у него протез. Сохранилась легенда, что потом, доказывая свою пригодность для опасного путешествия, Старокадомский на одной руке, вниз головой, спустился по трапу. Свои обязанности в походах он исполнял безукоризненно, был не только медиком, но и матросом, исследователем, словом, настоящим полярником.

В августе исследователи отправились в первое арктическое плавание, которое считалось разведывательным. Они проследовали вдоль берегов Камчатки и, через мыс Дежнева, вышли в Северный Ледовитый океан. Плавание продолжалось недолго. Пароходы причалили к берегу в районе поселка Уэлен на Чукотском полуострове. Полярники уточняли карту побережья, проводили съемки местности, но из-за сильного снегопада в сентябре были вынуждены вернуться во Владивосток.

В следующий поход экспедиция отправилась через год и в новом составе. Место отозванного в Петербург Колчака занял другой морской офицер с боевым опытом – Константин Ломан. На этот раз они дошли до устья Колымы, составили карту Чукотского моря, провели множество топографических съемок. Впрочем, за первые три года работы морякам не удалось совершить прорыв к западным рубежам северного побережья. Экспедиция буксовала.

Андрей Вилькицкий

В начале 1913 года умер Андрей Вилькицкий, а в апреле его сына – капитана 2‐го ранга Бориса Вилькицкого – назначили командиром «Таймыра». К 28 годам он был кавалером трех боевых орденов, один из которых получил после тяжелого ранения при защите Порт-Артура.

В 1913 «Таймыр» и «Вайгач», наконец, должны были пройти путь от Владивостока до Белого моря. На суда загрузили запасы продовольствия в расчете на полярную зимовку. 26 июня пароходы покинули порт Владивостока, а через две недели слег с инсультом командир экспедиции. Его высадили в Петропавловске-Камчатском. Кто заменит Сергеева? Моряки дождались приказа из Петербурга. Адмирал Иван Григорович, ставший к тому времени морским министром, по старой памяти передал бразды командования своему бывшему адъютанту – тридцатилетнему капитану 2‐го ранга Вилькицкому. Под его руководством экспедиция должна была двигаться по прежнему курсу – вдоль северных берегов России, в Архангельск.

Опытные морские волки поначалу не принимали молодого капитана, считали его выскочкой – адмиральским сынком и генеральским зятем (Вилькицкий, рожденный хватом, к тому времени успел жениться на дочери начальника штаба Омского военного округа). Обстановка накалялась, в дальнем плавании распри между офицерами могли привести к самому печальному исходу. Но Вилькицкий проявил себя настоящим дипломатом, не подавлял инициативу полярников, и плавание в Чукотском море, а затем в море Лаптевых прошло плодотворно. Новому начальнику экспедиции удалось значительно расширить зону исследований, когда он решился на раздельное плавание судов. Исследователи с «Вайгача» занялись подробным описанием острова Врангеля, а «Таймыр» бороздил океан в районе Новосибирских островов. Радиосвязь помогала капитанам действовать согласованно.

«Открыть земли, о которых никто не думал»

Пароходы воссоединились возле острова Преображения в Хатангском заливе. Подойти к мысу Челюскин – северной оконечности полуострова Таймыр и всей Евразии – они не смогли. Помешали льды. 2 сентября моряки увидели землю – сравнительно небольшой остров, которому присвоили имя цесаревича Алексея (сегодня он известен как Малый Таймыр). Но наступали решающие дни путешествия, и главные открытия ожидали моряков впереди. Старокадомский вспоминал: «В полдень 4 сентября ледоколы пошли параллельно кромке льда курсом норд. Вот тут и произошли события, которые принесли нашей экспедиции мировую известность. Часа через три впереди, несколько справа от курса вырисовалась низменная полоса земли, полузанесенная снегом. Появление земли было полной неожиданностью». Доктор бросился в каюту капитана: «Борис Андреевич, впереди открылся берег!» Вилькицкий взбежал на капитанский мостик и, вглядываясь вдаль, увидел высокие скалы. Это и был необитаемый архипелаг, еще не нанесенный на географические карты, а точнее – один из его крупнейших островов, который ныне носит название Октябрьской революции. В вахтенных журналах двух судов появились записи. На «Таймыре»: «5 часов 20 минут. Открыли землю на северо-западе. Подпись: мичман Гейнинген-Гюне». На «Вайгаче»: «Идем в кильватер транспорту «Таймыр» между льдинами в полыньях переменными курсами, близкими к западу и юго-западу… 3 часа 55 мин открылся в северо-западном направлении берег, высокий и обрывистый. Подпись: лейтенант Евгенов».

Вилькицкий почувствовал важность момента – и через несколько часов провел на пароходах торжественную церемонию. «В 6 часов пополудни я объявил собравшимся экипажам кораблей экспедиции о присоединении новооткрытой земли к владениям Его Императорского Величества и поздравил команду с открытием, после чего при криках «Ура!» на мачте был поднят национальный флаг. В этот день команда получила по чарке, которой не получает обычно в Ледовитом океане, и был сделан улучшенный ужин», – вспоминал капитан.

В тот день им удалось произвести опись восточного берега новооткрытой земли на протяжении 180 миль. Обследовав остров с моря, полярники высадились на сушу. Капитан «Вайгача» Пётр Новопашенный, которого Вилькицкий называл «главной научной силой экспедиции», определил координаты: 80 градусов 4 минуты северной широты и 97 градусов 12 минут восточной долготы. Моряки установили в каменистом грунте большой столб с обозначением даты и названия экспедиции, а неподалеку укрепили высокий флагшток. Знамя Российской империи поднялось над загадочной землей. Ее территория – 37 тысяч квадратных км льдистой пустыни – превосходила по масштабам некоторые европейские страны – например, Бельгию и Нидерланды. Сначала архипелаг (впрочем, моряки сперва считали, что открыли один крупный остров) нарекли Тайвай – по первым слогам названий двух пароходов, которые доставили путешественников в северные широты. Участники экспедиции постарались как можно подробнее описать льдистую территорию восточного побережья острова, задержавшись там почти на сутки.

Увлекшись открытиями, полярники чуть не упустили конец навигации. Пароходы должны были следовать на запад, в Баренцево море, но путь им перекрыли льдины. Главную задачу похода выполнить не удалось… Пришлось возвращаться, следуя в противоположную сторону – к берегам Аляски. В порту Святого Михаила они сделали остановку, чтобы восстановить запасы топлива и продовольствия. Там полярники рассказали американским газетчикам о своем открытии. Вилькицкому пришла в голову идея объявить, что новый архипелаг решено назвать Землей Николая II – в честь 300‐летия династии Романовых. Многие считали, что капитан превысил свои полномочия, но Петербург его поддержал, и 10 января 1914 года вышел приказ адмирала Григоровича, в котором говорилось, что самодержец, выслушав доклад морского министра, «высочайше повелеть соизволил: присвоить земле, расположенной к северу от мыса Челюскина, наименование: Земля Императора Николая II».

В октябре, когда путешественники остановились в Петропавловске-Камчатском, Вилькицкий направил в Петербург телеграмму с подробным описанием похода. «Нам удалось достигнуть мест, где еще не бывал человек, и открыть земли, о которых никто не думал», – писал капитан. Этот отчет произвел настоящую сенсацию: стало ясно, что моряки совершили выдающееся открытие. Некоторые ученые (например, географ, историк и знаменитый анархист Петр Кропоткин) и раньше предполагали, что к северу от полуострова Таймыр может располагаться некая «большая земля», но никаких сведений о ней не имелось.

Пока весь мир обсуждал открытия «русских Колумбов», экспедиция продолжалась. На следующее лето «Таймыр» и «Вайгач» снова покинули бухту Золотой Рог и отправились в плавание, чтобы попытаться пройти Ледовитый океан с востока на запад до Архангельска. Решить эту задачу в одну навигацию не удалось, поход затянулся на 14 месяцев, включая многомесячную зимовку во льдах. Но они первыми из русских мореплавателей сумели пройти Северным морским путем и первыми в мире покорили этот маршрут с востока на запад. В сентябре 1915 года весь Архангельск встречал героев на Соборной пристани – с оркестром и артиллерийским салютом. Для Вилькицкого и его соратников наступило время заслуженных награждений и чествований.

Капитану присудили золотые медали Русского географического общества, Парижского географического общества и Шведской академии наук. Кроме того, Вилькицкого зачислили в императорскую свиту флигель-адъютантом с правом ношения царского вензеля. Каждый участник экспедиции получил памятный серебряные знак, на котором выгравировали путь «Таймыра» и «Вайгача» в арктических морях.

Через год правительство обратилось к «союзным и дружественным державам» с нотой о включении вновь открытых земель во владения Российской империи. К тому времени почти все участники похода получили назначения на боевые корабли и участвовали в сражениях – ведь, пока они штурмовали льды, началась Первая Мировая война.

Послесловие к подвигу

Многие участники экспедиции в будущем стали известными полярными исследователями. Вахтенный начальник «Таймыра» Алексей Лавров в советское время участвовал в десятках арктических экспедиций, стал инженер-контр-адмиралом и кавалером орденов Красного Знамени и Красной Звезды. Штурман с «Вайгача» Николай Евгенов вел в экспедиции метеорологические исследования, а после плавания составил карту «Земли Николая II». Во время Гражданской войны он работал в Комитете Северного морского пути при колчаковском правительстве. В 1919 году его арестовали, но ненадолго. Евгенов участвовал в Первой советской арктической экспедиции к устьям рек Лены и Оленёка, после которой были изданы атласы этих труднодоступных мест. На его счету путешествия на Новую Землю и первый разведывательный полет над Арктикой с летчиком Борисом Чухновским. Евгенова считали лучшим лоцманом Севморпути. В 1938 году, по ложному доносу, он оказался под арестом. Но в годы войны был условно-досрочно освобожден и смог вернуться к научной работе. Место, где находился «Вайгач» в момент открытия архипелага, на картах обозначено как пролив Евгенова.

А что же Вилькицкий? В начале Гражданской войны он возглавлял советскую гидрографическую экспедицию, занимался северными перевозками хлебных грузов, но потом примкнул к белым, получил звание контр-адмирала, а в 1920 году оказался в эмиграции. Через несколько лет, по приглашению советского правительства, он организовал две экспедиции в Карском море. И, хотя Вилькицкий не собирался переезжать в СССР, после этих походов на Родине к нему относились не совсем как к белоэмигранту. Фамилия Вилькицких девять раз встречается на карте Арктики. Семь раз этой чести удостоен Андрей Ипполитович и два раза его сын – Борис Андреевич, первооткрыватель Северной земли.

Вскоре после окончания Гражданской войны активисты сибирских советов предлагали назвать архипелаг «именем какого-либо наиболее отличившегося Сибирского партизанского отряда». Но власть остановилась на политически нейтральном варианте. Постановлением ВЦИК от 11 января 1926 года Землю Николая II переименовали в Северную Землю.

Земля капитана Татаринова

Многие из нас узнали о Северной земле из романа Вениамина Каверина «Два капитана». Капитан Иван Татаринов – собирательный образ, в котором находят черты и Вилькицкого, и Георгия Седова. Но главный прототип каверинского капитана – Владимир Русанов, полярный исследователь, возглавлявший экспедицию на боте «Геркулес», которая пропала без вести в Карском море в 1912 году. В 1934 году на островке, расположенном неподалеку от Северной земли, нашли деревянный столб с надписью «Геркулес 1913» и некоторые вещи участников погибшей экспедиции. Каверина вдохновила идея, что Русанов открыл архипелаг раньше Вилькицкого, и только гибель во льдах не позволила ему поведать об этом миру. Уже после написания романа, в 1947 году, на Северной Земле, на острове Большевик, нашли свидетельства чьей-то стоянки – кострище, пустые консервные банки. Некоторые исследователи считают, что русановцы все-таки побывали на архипелаге. Поиски следов этой экспедиции продолжаются и в наше время.

Георгий Ушаков. Арктический казак

В наше время снова громко звучат такие слова – «Север», «Арктика». Это стратегически важная земля, вокруг которой идут международные споры. Освоение этой суровой земли продолжается, до сих пор она таит сотни загадок. Тем важнее для нас подвиг тех, кто в ХХ веке совершил прорыв на Север. Они завоевали для нас Арктику без единого выстрела, хотя ежедневно рисковали жизнью. Одним из первых по мужеству и самоотверженности в шеренгах покорителей необитаемых ледяных островов был герой нашего очерка. Его вклад в освоение Северной Земли и Новой Земли переоценить невозможно.

Как-то скромно прошел 120‐летний юбилей Георгия Алексеевича Ушакова (1901–1963) – выдающегося полярника, одного из основателей Института океанологии Академии наук СССР. Для тех, кто сегодня трудится на арктическом направлении, имя Ушакова остается культовым, а его подвиги не забыты. Но широкого резонанса нет, и это несправедливо.

Он вырос в тайге в семье амурского казака. В школу приходилось добираться несколько верст. Преодолевать препятствия, сражаться со стихией – что может быть привлекательнее для настоящего охотника? А примером для юного Георгия был старший брат, заядлый таежный охотник. О путешествиях он узнавал не только из книг. Его воспитателями были золотоискатели, зверобои, охотники за женьшенем. Позже его приметил Владимир Арсеньев – знаменитый путешественник, тонкий знаток природы Дальнего Востока. Арсеньев взял пятнадцатилетнего Георгия в свой отряд полевым рабочим. Это стало настоящим университетом для будущего полярника. Образование он получал урывками. Между сражениями Гражданской войны окончил учительскую семинарию в Хабаровске.

Едва завершилась Гражданская война, а в правительстве уже обсуждались дельные программы освоения Севера. В 1926 году Ушакову, недавнему красноармейцу, поручили основать промысловое поселение на острове Врангеля. Это была настоящая полярная работа… К тому же с политическим подтекстом. На остров претендовали канадцы, на нем следовало всерьез обживаться. Вместе с начальником острова туда отправились с Чукотки девять семейств эскимосов и чукчей – больше 50 человек. Три года прожил он со зверобоями, многому обучал их, но и сам учился: как передвигаться по морским льдам, управлять ездовыми собаками, путешествовать в черную полярную ночь, добывать морского зверя, оборудовать лагерь в пути… Эскимосы признали Ушакова вожаком. Организаторский талант, любовь к приключениям, выносливость и смекалка – все это он проявил в годы работы на острове Врангеля.

«Я начал работу в Арктике, когда слово «полярник» еще редко встречалось в нашем словаре; советские работы в полярных областях только развертывались», – вспоминал Георгий Ушаков в своей книге «По нехоженой земле». Это не преувеличение.

После работы на далеких островах он вернулся в Москву с репутацией бывалого и способного полярника. Вынашивал планы новых экспедиций – дерзких, небывалых. Мечтал исследовать Северную Землю.

И летом 1930 началась экспедиция, которая определила судьбу Ушакова, – поход ледокольного корабля «Георгий Седов» к берегам Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Руководил экспедицией, как известно, Отто Шмидт.

Георгий Ушаков

Ушакову доверили самое ответственное и опасное задание, которое он, собственно говоря, сам задумал и сформулировал. Это была великая авантюра… Ему и нескольким соратникам предстояло найти западное побережье Северной Земли, в течение двух лет исследовать и нанести на карту всю ее территорию и, если потребуется, своими силами выбраться на материк. Базой отряда Ушакова стал небольшой островок Домашний. Сферой изучения – вся Северная Земля, доселе неизвестная.

Шмидт наставлял Ушакова: «Никто не знает ни площади, ни устройства, ни характера Северной Земли. Быть может, это территория целого европейского государства, а возможно, совсем незначительное пространство суши. Скорее, однако, первое… Все это должна по-хозяйски выяснить ваша группа».

Отто Юльевич вручил Ушакову документы. В одном из них говорилось: «В случае недостижения кораблями Северной Земли в ближайшие две навигации или каких-либо других условий, выявившихся в период работы на Северной Земле, тов. Ушаков с людьми должен на собаках пересечь пролив Вилькицкого и через Таймырский полуостров выйти в населенные места, откуда продвигаться в г. Ленинград».

Некоторые относились к ушаковцам как к обреченным. Однако тот, кто хорошо знал Георгия Алексеевича, понимал: этот казак в огне не сгорит, в воде не потонет. И все-таки работать приходилось на грани жизни и гибели, и здоровье свое Ушаков оставил там, на Северной Земле.

Северную Землю открыли, в общем-то, случайно: это произошло в сентябре 1913 года, когда на трассе Северного морского пути работала Гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана под началом Бориса Вилькицкого. Если вспомнить роман Вениамина Каверина «Два капитана», один из героев этой книги, капитан Татаринов, открыл Северную Землю до Вилькицкого, но подвиг его остался неизвестным.

Хотя именно Ушаков в труднейших условиях подробно исследовал и оживил Северную Землю. Их было четверо. Сам Георгий Ушаков, геолог Николай Урванцев, каюр и охотник Сергей Журавлёв и радист Василий Ходов. Им удалось многое. Главный памятник той экспедиции – карта архипелага. На базе ушаковцы не засиживались. Месяцы проводили в опасных переходах, досконально изучали архипелаг, сражаясь со стихией. Им удалось сделать более сотни географических открытий.

Та легендарная экспедиция Ушакова закрепила приоритет нашей страны в первичном обследовании, картировании и изучении этого последнего крупного участка суши на карте мира – Северной Земли. Географические открытия ушаковцев позволили осуществить первое сквозное плавание по Северному морскому пути на «Сибирякове».

В 1935 году Ушаков возглавил рейс на ледокольном пароходе «Садко» в высокие северные широты. «Садко» впервые в истории полярного мореплавания преднамеренно, а не по воле льдов и течений вышел в Центральную Арктику, на большие глубины, где провел комплексные океанографические и геофизические исследования, что явилось научным преддверием изысканий в околополюсном пространстве и в точке Северного полюса. Ушакову и его коллегам в той экспедиции удалось расшифровать огромное белое пятно на карте между Землей Франца-Иосифа и Северной Землей. Они поставили мировой рекорд свободного плавания во льдах (82°42’ с.ш.). Открыли первую в истории изучения Арктики глубоководную комплексную научную станцию, которая, среди прочего, обнаружила у берегов Северной Земли ветвь теплого течения Гольфстрим. В той же экспедиции, последней в его жизни, был открыт остров, получивший имя Ушакова.

Судьба мореплавателя и землепроходца сложилась так, что постарел он раньше срока. И рано стал патриархом в своем деле. Он поселился в престижном, нарядном Доме полярников на Тверском бульваре. Писал воспоминания, помогал молодым. Рисовал. Он замечательно рисовал! Коллеги отмечали его высокую порядочность. Он никогда не предавал товарищей, даже в те годы, когда опалы и репрессии не были абстракцией. Он стал видным организатором научной жизни. Пробивал бюрократические стены. Так бывает с героями: главное сделано в молодости, но важно достойно прожить, будучи прославленным и остепененным. А чествовали его пышно – и вполне заслуженно.

«По смелости осуществления новых экспедиций в неисследованные места Арктики, по тщательности и обилию полученных научных материалов он является блестящим продолжателем прекрасных традиций русской географической науки. Его географические исследования и открытия в Арктике являются самыми крупными достижениями ХХ века по исследованию полярных стран», – писал академик Владимир Обручев. Мало кто удостаивается таких определений еще при жизни… Ушаков познал заслуженную славу. Одна беда: он не стал Героем Советского Союза. Знатоки не сомневаются, что он бы удостоился этого звания, если бы экспедиция на Северную Землю случилась на два-три года позже… Героя постфактум Ушакову не дали.

Он прожил недолго. Здоровье, подорванное в экспедициях, давало сбои. Герой завещал похоронить себя на Северной Земле, которую изучил как никто. Последнюю волю ученого выполнили: урну с прахом выдающегося землепроходца доставили на остров Домашний и замуровали в бетонную пирамиду. Там – последнее пристанище Георгия Ушакова.

Адмирал Иван Папанин. Первый на полюсе

В Ледовитом океане

Против северный смерчей

Воевал Иван Папанин

Двести семьдесят ночей.

Александр Жаров

Многие из нас слышали о полярнике Иване Папанине – начальнике первой дрейфующей экспедиции на Северный полюс. Он был одним из первых дважды Героев Советского Союза. Стал адмиралом и доктором географических наук, не имея даже среднего образования: за смелость, открытия, путешествия и статус всенародного героя. Он даже иногда снимался в кино в роли самого себя – одного из символов Советского Союза. Но мало кто знает о боевой молодости Папанина, когда он – бывший рабочий и матрос – выполнял диверсионные задания, был настоящим чекистом и сражался с белыми…

Революционный матрос

Он – из Крыма. Коренной севастополец. На Черноморском флоте служили дед и отец. Жили бедно. Образования дать ему не могли: Иван с детства должен был работать, зарабатывать на хлеб. Во время Октябрьской революции ему было 23 года. За плечами – опыт работы на заводе, он мастерил навигационные приборы. Ходил и в плавания.

Он сразу примкнул к большевикам. Безоговорочно. В октябре 1917 года он участвовал в захвате власти в Севастополе. Весь Крым тогда протестовал, не принимал власти партии Ленина. А «город русских моряков» поддержал революцию. Центральный комитет Черноморского флота направил в Петроград приветственную телеграмму, а командующий флотом адмирал Александр Немитц отдал приказ о признании власти Советов. Перед молодыми активистами – такими, как Папанин – поставили задачу «превратить Севастополь в революционный базис Черноморского побережья», в Кронштадт юга. И Иван взялся за дело с азартом. Спал по два часа в сутки и боролся «за рабочее дело». Его уважали, несмотря на комическую, даже нелепую внешность. Небольшого росточка, хорошо ниже 160 сантиметров, круглолицый, с пузцом, он умел налаживать отношения с людьми. Умел в любой аудитории казаться своим. Даже его недостатки в этой ситуации превращались в достоинства. Так, Папанин никак не мог отделаться от привычки почти через слово употреблять непечатные матросские выражения. За это его критиковали большевики-интеллигенты. Но в общении с моряками острое словцо только помогало! Ему верили. Если такой свойский парень за Ленина – значит, Ленин чего-то стоит…

Война против офицеров

Но не все шло гладко. Моряки в 1917 году видеть не могли офицеров, не желали им подчиняться. Более того, многих пускали в расход. Жертвами самосудов стали 76 человек, в том числе бывший командующий адмирал Адриан Непенин. Инициаторами этих расправ были анархисты. Большевики пытались наладить дисциплину – и тоже подчас вызывали агрессивную реакцию рассвирепевших матросов… Красногвардеец, партиец Папанин пытался приучить «братишек» следовать приказам партии. Но в первые месяцы после революции у него мало что получалось.

Иван Папанин

Как стать разведчиком

Севастопольский революционный отряд, в котором воевал Папанин, сражался с белыми не только в Крыму. Они совершали далекие рейды и били калединцев от Мариуполя до Таганрога. Действительно, били. Белые казаки не могли одолеть эту стихию… К февралю 1918 года большевики победили почти во всем Крыму. Но продолжалось это недолго, что неудивительно: почти весь Юг России оказался под властью белых армий, прежде всего – деникинцев. Партийный актив эвакуировался из Крыма накануне вторжения белых. Но Папанина оставили… Разведчиком!

Для отвода глаз он устроился на работу в ремонтные мастерские севастопольского портового завода. Трудился по профессии, вроде бы не вызывал подозрений. Но могли всплыть свидетели его недавних партийных подвигов… Что ж, быть разведчиком – дело опасное. Ему пришлось работать в тылу врага, которого Папанин ненавидел и называл не иначе, как «белогвардейской нечистью». Кстати, однажды он спас Черноморский флот: организовал его уход до прихода немцев-интервентов. Папанин оказался не только смелым, но и хитрым, находчивым парнем. Умел и рисковать, и прятаться от преследователей. Когда он почувствовал, что сыщики подошли к нему слишком близко – тайно покинул Крым, перешел линию фронта и прибыл к красным, к своим.

Десант в тыл врага

В августе 1920 года, когда Крым стал последним оплотом врангелевской армии, командование Красной армии решило десантировать на полуостров группу коммунистов-разведчиков во главе с Алексеем Мокроусовым. Человеком, который хорошо знал Крым и умел рисковать. Папанин стал его правой рукой. Мокроусов ценил его за лукавый нрав и неиссякаемый оптимизм. Папанин шутил и смеялся даже в самой отчаянной ситуации. В то же время, Мокроусов был человеком крутого нрава. Он говаривал, что буржуев надо уничтожать, не считаясь ни с чем и не разбирая средств. Расскажем о его судьбе чуть подробнее, он того заслуживает. Свой путь в нелегальной политике он начинал анархистом. Служил на Балтфлоте, еще до Первой Мировой, в 25 лет, убежал в Швецию. Побывал во многих странах – от Дании до, представьте, Австралии. Всюду участвовал в рабочем движении. В Россию вернулся из Латинской Америки, после Февральской революции. Во время Октябрьской революции, командуя отрядом моряков-балтийцев, занял телеграф. В конце 1917 года вернулся в Крым и там несколько лет сражался за советскую власть. В том числе – нелегально, при Врангеле. Вместе с Папаниным.

В 1936 году он отправился в Испанию – защищать республику от фашистов. Там его знали как Савина. Работал инспектором Главсевморпути, а в 1940 году вернулся в Крым на должность директора Крымского государственного заповедника. Но в первые недели Великой Отечественной вспомнил боевое прошлое и возглавил крымское ополчение – истребительные батальоны. Осенью, когда полуостров заняли немцы, он возглавил крымское партизанское движение. На этой службе было все – и опасность, и предательство.

Мокроусов показал себя достойно, недаром его назначили начальником разведки Северо-Кавказского фронта. Сколько раз только чудо оставляло его в шеренге живых. После войны Мокроусов работал на мирных должностях в любимом Крыму. С 1948 года – директором Крымской ТЭЦ. Позже возглавлял туристско-экскурсионное бюро. Папанин всегда вспоминал о нем с восторгом.

В ночь на 17 августа 1920 года с катера неподалеку от селения Капсихор, что в районе Судака, 11 смельчаков высадились на крымскую землю, в тыл белых. Они быстро организовали на полуострове партизанское движение. Совершали налеты на армейские базы, срывали заготовку дров для железных дорог, убивали представителей врангелевской власти. Лично Папанин возглавил диверсию на Бешуйских рудниках. Их взорвали – и белые лишились угля…

Неуловимый Иван

Контрразведка, которую возглавляли опытнейшие царские генералы, ничего не могла с ними поделать… Для борьбы с диверсантами Врангелю приходилось отзывать войска с фронта и совершать карательные рейды по партизанским районам. Так 11 человек потрясли весь Крым! В то время большинство крымчан уже не верили в белых, понимали, что будущее за большевиками, которые бьют генералов на всех фронтах.

Папанину Мокроусов доверил «золотой запас» отряда. За ним охотились многие… Но безуспешно. Когда Мокроусову потребовалось найти надежного человека, чтобы перейти линию фронта, связаться с командованием красных и обеспечить доставку на полуостров оружия, боеприпасов и подкрепления, он выбрал Папанина – самого улыбчивого жизнелюба. Путь предстоял опаснейший. Белые охотились за партизанами, особенно – за главными активистами. И приметы Папанина были им хорошо известны. Пришлось неунывающему морячку использовать весь свой незаурядный артистизм.

Путь к Фрунзе

Он представлялся торговцем, рыбаком, мастеровым, переплыл Черное море вместе с контрабандистами и оказался в Турции, в Синопе. Потом в трюме какой-то шхуны добрался до Новороссийска. Потом ему пришлось десятки верст пройти пешком, питаясь одним диким инжиром. Он выдавал себя за нищего. Так и добрался до территории, которую контролировали красные. А уж там Иван дошел до самого командующего Южным фронтом Михаила Фрунзе и все ему очень детально доложил. В итоге мокроусовцы получили все, что просили. 10 ноября 1920 года Папанин на катере тайно возвратился в Крым с разнообразным грузом и пополнением из 24 моряков.

Катера за колбасу

Кстати, два старых катерка он нанял за колбасу. За нее мастеровые привели их в порядок. Он спас партизан! И снова остался неуловимым для белых. Тем временем, красные уже прорывались через Перекоп. Белые уже думали, в первую очередь, о том, как поскорее отчалить в Константинополь. А тех, кто остался в Крыму, ожидала трудная судьба. Впрочем, они выбрали ее сами.

Комендант ЧК

Папанин участвовал в последних боях на крымской земле в конце 1920 года. Каким-то чудом остался жив. О подвигах Папанина знала Розалия Землячка, которую он – долгожитель – потом уважал всю жизнь. Прибыв в Крым, она рекомендовала его в ЧК, на высокую должность. Бывший партизан стал комендантом Крымской ЧК. Как вспоминал Папанин, в те дни ему приходилось спать в кожанке и сапогах, столько было срочной работы. В том числе – расстрелы всяческих бывших белогвардейцев. А нередко – и красных, которые нарушили дисциплину. Работа нервная и изнурительная. Да, он устраивал и скорые суды, и расстрелы. Правда, в последние годы принято преувеличивать их масштаб. Тысячи превращают в миллионы, которых в Крыму просто никогда не было… На этой должности Папанин служил меньше года, потом его перевели в Харьков. А в 1922 году за свои крымские партизанские подвиги чекист Папанин получил орден Красного знамени.

Почти всю Великую Отечественную Папанин провел в Мурманске. Обеспечивал безопасность морских путей.

Матрос Швандя

Писатель Константин Тренев через несколько лет напишет пьесу «Любовь Яровая» – о Гражданской войне в Крыму. Папанин, которого писатель хорошо знал, стал прототипом одного из его любимых героев – матроса Шванди. Герой вроде бы комический – балагур, хитроват, не слишком образованный. Но в то же время – настоящий разведчик, для которого не существует невыполнимых заданий. Папанин был на премьере, смеялся, аплодировал, обнимал Тренева.

Чем силен Швандя? Он умеет и перевоплощаться, и перевербовывать врагов, превращая их в помощников. И все – с папанинской шуточкой, с искоркой. Неудивительно, что многим актерам эта роль принесла успех, а фразочки Шванди стали крылатыми. А Папанин сидел в зале, да посмеивался. Он узнавал себя.

Да, многое сходилось. Он тоже был великим авантюристом, храбрецом и хитрецом, фанатично преданным революции. В то время еще никто не знал, что через десяток лет имя матроса-чекиста станет известным на весь мир. До арктических экспедиций еще нужно было дотерпеть… Но главное – он остался жив в огненном горниле Гражданской войны. Увидел, что они не зря боролись за новую жизнь: страна отстраивалась, развивала просвещение. Во время арктических путешествий Папанин не раз повторял: «Чтобы наука не страдала!»

Другим его крымским товарищем был Всеволод Вишневский, человек неслыханной храбрости и не менее яркого литературного таланта, в будущем – автор «Оптимистической трагедии» и один из голосов блокадного Ленинграда. Он партизанил вместе с Мокроусовым и Папаниным.

Потомственный дворянин, Вишневский мальчишкой сбежал на фронт – воевать за Россию. В Первую мировую получил три Георгиевские награды. Ходил в разведку, сражался в 1916 году под Стоходом – в одной из самых лютых битв той войны. Но очень скоро, вопреки «интересам класса», столь же бесстрашно стал воевать за новую Россию, за революцию. Брал Зимний, сражался в Первой Конной, участвовал в диверсиях в тылу врага. Вместе с Папаниным. «Нас зататуировали и проспиртовали на кораблях, а вы нам сознательную кашку хотите дать». Или – вот такое предупреждение о собственничестве: «Моё! Вот на этой штучке не споткнуться бы». А ведь на ней и споткнулись. Весь мир на ней споткнулся.

Великий полярник

Сталин выбрал его на роль главного покорителя Северного полюса. Такое доверие – вещество взрывоопасное, но Папанина ни пуля не брала, ни клевета. Он из живучих Иванов. Железный балагур. Даже на блёклых фотографиях с полюса, на общем плане, когда лицо превращается в расплывчатую точку, угадывается его улыбка, подначивающая товарищей на большие дела. Герой Советской страны, а официально – дважды Герой Советского Союза, второй в истории! Он – одно из забытых советских чудес. Чтобы понять его, нужно раскрыть сердце прометеевской идее всеобщего братства, за которое он сражался. Иначе вы с Папаниным не поладите.

Много лет не звучит по радио песня 1938 года. Песня, прославлявшая подвиг:

В Ледовитом океане

Против северный смерчей

Воевал Иван Папанин

Двести семьдесят ночей.

Стерегли четыре друга

Красный флаг родной земли —

До поры, покуда с юга

Ледоколы не пришли!

Поэт Александр Жаров немного сократил срок экспедиции, пожертвовал точностью ради стихотворного размера: вообще-то станция «Северный полюс-1» работала 274 дня, за судьбой героев с азартом следил весь мир.

Иван Папанин, Эрнст Кренкель, Евгений Фёдоров и Пётр Ширшов – незабываемая четвёрка 1937/38‐го. И пятый – пёс Весёлый, первая, но не последняя всемирно известная лайка.

Плыли, плыли ледоколы,

Переплыли океан.

Ехал, ехал пёс Весёлый

Из полярных дальних стран.

Так будут петь советские дети. Но Весёлого знали не только в СССР – и в Европе, и в Америке школьники рисовали пса-зимовщика. Это не преувеличение, в те годы советская пропаганда действовала изобретательно, страна умела заявить о себе. В наше время подвиг папанинцев, скорее всего, просто остался бы на обочине народного сознания – чай, не телешоу.

Экспедиция Папанина считалась одним из «советских чудес» – и по праву. Многие стремились исследовать Северный полюс – и скандинавы, и американцы, а получилось только у папанинцев. Но это было свершение, как и положено по советским устоям, коллективное. На помощь пришёл технический прогресс, поставленный «на государственные рельсы». Страна располагала самолётами и лётчиками, способными доставить героев на полюс. Водопьянов, первым посадивший самолёт на льдину, – полноправный покоритель полюса. Страна уже располагала ледоколами, которые смогут, когда понадобится, вернуть экспедицию на Большую землю. Добавим политическую волю руководства, для которого покорение Севера было ключевой программой второй половины 30‐х, и пропагандистское мастерство «правдистов», «известинцев», комсомольской печати, сотрудников радио…

К 1937‐му Папанин показал себя надёжным организатором опасных экспедиций, на его счету было несколько зимовок в Арктике. Он сроднился с Севером в середине 20‐х, когда руководил строительством радиостанции в Якутии. Был начальником полярных станций на Земле Франца-Иосифа и на мысе Челюскин – на самой северной точке Евразии.

Иван Дмитриевич гордился, что экспедицию оснастила советская промышленность. На Ленинградском судостроительном заводе им. Каракозова построили специальные нарты, которые весили всего 20 килограммов. Палатку создали на московском заводе «Каучук» из лёгких алюминиевых труб и брезентовых стен, между которыми проложили два слоя гагачьего пуха. Папанин придирчиво проверял и резиновый надувной пол палатки. Надёжен ли? Удобен? Ведь это – дом не на неделю и не на месяц. В песенке Утёсова недаром поётся: «Дрейфовать в далёко море посылает нас страна… Дома будем через год!» Папанин организовал и репетицию дрейфа: в Подмосковье они поставили свою чудесную палатку, открыли консервы. Несколько дней привыкали друг к дружке и к брезентовому дому. Испытание прошло благополучно: кошка между друзьями не пробежала, а командирские полномочия Папанина никто сомнениям не подвергал.

Папанинцы работали почти как в космосе: в замкнутом пространстве, в постоянной опасности. Каждый шаг был продвижением в неведомое, в загадочное. Этот опыт пригодится космонавтам на орбитальных станциях, в многомесячных экспедициях. Сам Иван Дмитриевич готовился к дрейфу основательно: даже поварскую школу прошёл. К запасам относился рачительно, как и положено опытному путешественнику.

О его находчивости сложены легенды: когда полярникам понадобился спирт, оказалось, что на льдине имеется только коньяк. Целый бочонок отменного коньяку! А как сохранить образцы океанской фауны и флоры без спирта? И Папанин ухитрялся добывать спирт из благородного коньяка – с помощью специально сконструированного самогонного аппарата. Но и коньяку немного оставил – и сохранил его вплоть до победного финала экспедиции. Когда великолепную четвёрку снимали с подтаявшей льдины, Иван Дмитриевич весело угощал товарищей всё тем же коньяком. И в этом тоже проявление характера потомственного моряка, с которым дружили Всеволод Вишневский и Константин Тренёв. Кстати, матрос Швандя из «Любови Яровой» – это молодой Папанин. Тренёв знал, с кого писать неунывающего героя.

За 274 дня опасного дрейфа станция прошла 2000 километров! Это была не просто демонстрация флага на открытом полюсе. Каждый день четвёрка проводила исследования – с целью открыть северный путь для авиации и навигации. Каждый месяц Москва получала отчёты о научной работе.

В Гренландском море к концу января 1938‐го льдина скукожилась до размеров волейбольной площадки. Наступали опасные дни и ночи. Папанин телеграфировал в Москву: «В результате шестидневного шторма в 8 утра 1 февраля в районе станции поле разорвало трещинами от полкилометра до пяти. Находимся на обломке поля длиной 300, шириной 200 метров. Отрезаны две базы, также технический склад… Наметилась трещина под жилой палаткой. Будем переселяться в снежный дом. Координаты сообщу дополнительно сегодня; в случае обрыва связи просим не беспокоиться».

Он ни о чём не просил, не взывал о помощи. Но помощь пришла! Уже 19 февраля два ледокола – «Таймыр» и «Мурман» – достигли папанинской льдины… Каждый моряк хотел побывать на станции, обняться с зимовщиками…

На весь СССР прозвучало последнее воззвание Папанина со станции: «Покидая дрейфующую льдину, мы оставляем на ней советский флаг в знак того, что завоевание страны социализма никогда и никому не отдадим!» Они в это действительно верили. Неповторимое поколение, особые люди.

В фильме «Клятва» режиссёр Чиаурели показал мистерию народной державы. Это – колхозники в Кремлёвском дворце, это – лихой танец Будённого, это – явление вождя. И – Папанин, который шутит с мальчишкой. «А вы взаправдашний?» – «Нет, детка милый, я игрушечный, заводной. Когда повернёшь эдак – пошёл». И – герой вприпрыжку потешно покатился по дворцовому паркету. Актёр не потребовался, Иван Дмитриевич сам появился в кадре – и не потерялся среди народных артистов. В продаже появились и фарфоровые статуэтки «Папанин и пёс Весёлый», это была всенародная слава!.. Но… Папанин построил богатую дачу, Сталин побывал у него в гостях. После этих посиделок, как уверяют мемуаристы, дачу пришлось передать детскому саду.

Он и после льдины работал ударно и результативно. И во главе Севморпути, и в годы войны, когда дневал и ночевал в Мурманске и Архангельске, под бомбами. Мурманск немцы стёрли с лица земли – бомбили его, как Сталинград, но в незамерзающий порт не прорвались: Россия принимала стратегически важные грузы из Англии и США. Папанин руководил обороной, обеспечивал охрану морского пути. Выдвигал героев, для многих был знаменем. Роль уполномоченного ГКО по перевозкам на Белом море не была символической. Пригодились опыт Папанина, его умение выискивать нестандартные ходы. Погоны контр-адмирала он получил в 1943‐м.

Кинорежиссёр Юрий Сальников рассказывал: в 1985 году, незадолго до смерти, девяностолетний Папанин схватил его за пуговицу и прокричал по-стариковски протяжно: «Жи-ить хо-очется!»

Он жил долго, но уничтожения страны не увидел, не застал. Удача и в этом сопутствовала жизнелюбу. Для него держава оставалась молодой, дерзкой – в такую он поверил когда-то, ей служил, с гордостью получал её награды.

Три флотских маршала СССР

Такие разные судьбы Адмиралов флота Советского Союза Николая Кузнецова, Ивана Исакова и Сергея Горшкова.

До 1993 года, пока отряхивающаяся от обломков разваленного СССР новая Россия не взялась перекраивать и систему воинских званий, высшим персональным званием в ВМФ было звание Адмирала флота Советского Союза. Его ввели указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 марта 1955 года, и за четыре десятилетия этого звания удостоились только три человека.

Своим появлением звание Адмирала флота Советского Союза обязано разрыву в соответствиях между армейскими и флотскими званиями, который неожиданно возник после введения в 1935 году персональных званий для военачальников РККА и РККФ. Высшим армейским стало звание Маршала Советского Союза, а соответствующего ему звания на флоте не появилось ни тогда, ни в 1940, когда верхней ступенью флотских званий стало звание Адмирала флота. На изменении этой обидной для флота ситуации настоял легендарный нарком ВМФ Николай Кузнецов. В его личном архиве есть такая запись (цитируется по примечаниям к мемуарам «Крутые повороты: Из записок адмирала»): «В 1944 году Сталин неожиданно для меня поставил вопрос в Ставке ВГК о присвоении мне очередного звания. У нас к этому времени не было звания выше адмирала, а значит, не было предусмотрено и соответствующих погон. Я доложил, что в других флотах существует звание адмирала флота. «Чему это будет равно в наших Вооруженных Силах? «– спросил Сталин. Я ответил, что если выдерживать ту же последовательность, что и в армии, то адмиралу флота следует присвоить погоны с четырьмя звездочками, но это тогда не будет самым высшим званием, какое имеют сухопутные военачальники, то есть звание маршала. Тогда же было решено учредить пока звание адмирала флота с четырьмя звездочками на погонах, не указывая, кому это звание присваивается в сухопутных силах. <…> В мае 1944 года было решено заменить эти погоны на маршальские, с одной большой звездой. А когда обсуждался уставной вопрос и в табели о рангах нужно было решить, кому же равен по своим правам адмирал флота, то черным по белому было записано: «Маршалу Советского Союза»».

Легендарный адмирал ошибся в дате введения звания Адмирала флота, хотя остальное описано точно. Так и возникла ситуация, когда высшее флотское звание стало выше предыдущего не на одну ступеньку, а на две: ранее соответствовавшее генералу армии, оно «переехало» на строчку выше, сломав стройную систему. Справились с этим только десять лет спустя после Победы. Вот как описывает это Николай Кузнецов: «Уже после войны встал вопрос: следует ли адмиралу флота иметь и носить маршальскую звезду? Помнится, маршал Жуков предложил изменить тогда и название на «Адмирал Флота Советского Союза». Правительство решило внести такую поправку в высшее звание ВМФ, и я вместе с группой маршалов из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилова получил маршальскую звезду…».

Каждый из трех Адмиралов флота Советского Союза – Николай Кузнецов, Иван Исаков и Сергей Горшков – по-разному пришел к этому высшему званию. И по-разному сложилась судьба каждого из них, хотя и были они тесно переплетены между собой – и далеко не всегда это переплетение играло положительную роль.

Адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов

(11 июля 1904 года – 6 декабря 1974 года)

Звание Адмирала флота Советского Союза присвоено 3 марта 1955 года.

Николай Кузнецов

В 1939–1947 и 1951–1955 годах – нарком Военно-морского флота, военно-морской министр и главнокомандующий ВМФ.

Герой Советского Союза, четырежды кавалер ордена Ленина, трижды кавалер ордена Красного Знамени, дважды кавалер ордена Ушакова.

Адмирал Николай Кузнецов неслучайно назвал последнюю книгу своих воспоминаний «Крутые повороты» – именно так короче всего и можно описать его судьбу. Самый молодой нарком Военно-морского флота и первый моряк на этой должности, назначенный на нее 29 апреля 1939 года – и единственный из обладателей высшего флотского звания, который дважды (!) лишался его по воле партийного начальства. Единственный высший офицер СССР, который не побоялся привести флот в состояние полной боевой готовности за два часа до начала Великой Отечественной войны, причем не просто отдав приказ, но и позвонив лично каждому командующему Балтийским, Северным и Черноморским флотами, – и человек, обвиненный в продаже секретов союзникам по антигитлеровской коалиции.

До первых послевоенных лет служебная карьера крестьянского сына Николая Кузнецова развивалась без каких-либо резких перепадов. В 1926 году он окончил Военно-морское училище имени Фрунзе и прошел все ступеньки, от командира батареи крейсера «Червона Украина» до наркома ВМФ, всюду показав себя блестящим офицером, отличным тактиком и стратегом. Успел повоевать в Испании (главный военно-морской советник правительства республиканцев под псевдонимом «дон Николас Лепанто»), бессменно командовал всем советским флотом в годы Великой Отечественной войны – и попал в опалу после Победы. Многие историки флота считают, что это случилось из-за слишком твердого и независимого характера Николая Кузнецова, который рисковал спорить с Иосифом Сталиным (причина первой опалы в 1948 году) и категорически не сошелся характером с Георгием Жуковым (вторая опала в декабре 1955 года). И если в первый раз Кузнецов сумел добиться возвращения ему высшего флотского звания, то второй раз оно вернулось к нему только спустя 14 лет после смерти: слишком уж противился этому его бывший подчиненный и протеже на посту главкома ВМФ Сергей Горшков…

Адмирал флота Советского Союза Иван Исаков

(10 августа 1894 года – 11 октября 1967 года)

Звание Адмирала флота Советского Союза присвоено 3 марта 1955 года.

В 1938–1950 годах – заместитель наркома (министра, главнокомандующего) Военно-морского флота, в 1941–1943 и 1946–1950 – начальник Главного морского штаба.

Герой Советского Союза (7 мая 1965 года), шестикратный кавалер ордена Ленина, трижды кавалер ордена Красного Знамени, дважды кавалер ордена Ушакова I степени.

Если Николая Кузнецова можно назвать гениальным флотоводцем-практиком, то получившего высшее флотское звание в один день с ним Ивана Исакова точнее всего будет назвать гениальным флотоводцем-теоретиком. Но ни в коем случае не кабинетным!

Если у Николая Кузнецова судьба стала делать резкие повороты после Великой Отечественной войны, то судьба Исакова с самого начала была извилистой. Армянин по национальности, уроженец селения Аджикент Карской области (оказавшейся в итоге в Турции), выросший в Тифлисе, он никогда не получил бы погон морского офицера, если бы не Первая мировая война. Осенью 1914 года Исаков стал «черным гардемарином»: ученики разночинских Отдельных гардемаринских классов носили черные погоны, а не белые, как в Морском корпусе. Но флот ни разу не пожалел о том, что дал восторженно мечтавшему о море юноше такой шанс. Иван Исаков сдал все выпускные экзамены на высший балл – среди десяти других лучших выпускников классов – и вскоре уже принял свое боевое крещение во время Моонзундского сражения 1917 года, будучи ревизором на эсминце «Изяслав». В 1928 году Исаков так же блестяще окончил и Курсы усовершенствования высшего начсостава при Военно-морской академии РККА имени К.Е. Ворошилова, а вскоре сумел проявить себя не только как прекрасный штабной офицер, но и как великолепный теоретик и преподаватель. Он хорошо сочетал теорию и практику: начальником штаба Экспедиции особого назначения № 1, проводившей первые корабли для Северного флота по Беломоро-Балтийскому каналу, Исаков стал после публикации статьи, в которой обосновал военное значение этой водной магистрали.

Великую Отечественную войну Иван Исаков встретил на посту начальника Главного морского штаба. Будучи членом Военного совета Северо-Западного направления и координируя действия армии и флота при обороне Прибалтики, а затем Ленинграда, он получил первую тяжелую контузию и оглох на левое ухо. А вскоре Исакова отправили выполнять ту же трудную работу на Черноморском театре военных действий, где 4 октября 1942 года он был тяжело ранен и потерял правую ногу. При этом умение ясно мыслить и анализировать военачальник сохранил, что и доказал, вернувшись на штабную работу и оставаясь заместителем главкома ВМФ до 1950 года. Потом Исаков занимался изданием «Морского атласа», продолжал активно писать теоретические статьи для «Морского сборника» и даже стал членом Союза писателей СССР.

Адмирал флота Советского Союза Сергей Горшков

(13 февраля 1910 года – 13 мая 1988 года)

Звание Адмирала флота Советского Союза присвоено 26 октября 1967 года.

В 1956–1985 годах – главнокомандующий ВМФ СССР, заместитель министра обороны СССР. Столь продолжительного руководства флотом, как у Сергея Георгиевича, за всю историю отечественного флота не было ни у одного российского адмирала, хотя род Горшковых был далеким от морской стихии. В автобиографии Горшков, в частности, указывал: «…Родился 26 февраля 1910 года в г. Каменец-Подольский. Русский. Мой отец, Горшков Г.М., из крестьян, заслуженный учитель республики, более 50 лет преподаватель школ по математике и физике… Мать, Горшкова Елена Федосеевна, – учительница русского языка. С 1912 года вся семья постоянно проживала в г. Коломне Московской области…» В семье кроме Сергея Георгиевича было еще двое детей: старшая сестра Татьяна и младшая – Наталья. В 16 лет Сергей окончил коломенскую среднюю школу и в том же 1926 году отправился в Ленинград, где успешно сдал вступительные экзамены в Ленинградский университет и был зачислен вольнослушателем на физико-математический факультет, но практически сразу же выбрал новый курс жизни. В 1927 году Горшков подал заявление с просьбой принять его в Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе. За четыре года учебы наибольшее впечатление на него произвел поход во время корабельной практики вокруг Скандинавии. Вместе с Горшковым учились и окончили училище в 1931 году будущие адмиралы – командующие флотами И.И. Байков, В.А. Касатонов, А.Т. Чабаненко, В.А. Чекуров, С.Е. Чурсин.

Адмирал Исаков

Дважды Герой Советского Союза (7 мая 1965 года и 21 декабря 1982 года), семикратный кавалер ордена Ленина, четырежды кавалер ордена Красного Знамени, кавалер ордена Ушакова I и II степени.

…Спустя год, после того как из Высшего военно-морского училища имени Фрунзе выпустили новоиспеченного морского командира Николая Кузнецова, туда же на штурманский факультет поступил недоучившийся студент физмата ЛГУ Сергей Горшков. Блестящим курсантом он не был, но и в середнячках не ходил, как, собственно, и всю дальнейшую военную карьеру. Она привела его к высшему флотскому званию и высшей флотской должности – главнокомандующего ВМФ, которую он занимал три десятка лет, то есть дольше, чем любой не только военно-морской, но и вообще военный чиновник в СССР!

Адмирал Горшков

Секрет такого рекорда традиционен для послесталинского СССР: Сергей Горшков был не просто умелым флотоводцем, которого ни соперники, ни критики никогда не могли упрекнуть в незнании флота или военного дела, но и умелым аппаратчиком. И конечно, свою роль сыграли три важных знакомства, которые будущий главком-рекордсмен свел за время прежней службы. Первым из них оказалось знакомство с Николаем Кузнецовым, который настолько высоко ценил молодого офицера, что сумел оградить его от наказания за гибель на скалах недавно построенного тихоокеанского эсминца «Решительный». Вторым и третьим – знакомство во время обороны Новороссийска с двумя будущими начальниками Сергея Горшкова: командующим 18‐й армией генерал-майором Андреем Гречко, которому суждено было стать одним из самых известных министров обороны СССР, и начальником армейского политотдела Леонидом Брежневым.

Снятый с должности главком ВМФ Николай Кузнецов сумел сделать так, чтобы его пост достался именно Горшкову, которого он ценил. А 10 лет спустя, когда высшие посты в стране заняли Брежнев и Гречко, судьба подарила Горшкову шанс построить такой флот, о котором он мечтал: сильный, океанский, демонстрирующий свой флаг во всех морях и океанах. И, хотя главкому-долгожителю не удалось избежать таких грехов, как пренебрежение интересами подчиненных, нежелание продвигать самостоятельных офицеров, пристрастие к политическим интригам и тяга к внешним атрибутам и наградам, флотскими делами Горшков занимался серьезно и со знанием проблем. Но многие моряки, которые начали службу еще в «кузнецовском» флоте, так и не простили адмиралу Горшкову одного проступка: нежелания добиваться возвращения высшего флотского звания его наставнику Николаю Кузнецову. Нежелания настолько сильного, что звание Адмирала флота Советского Союза Кузнецову вернули лишь после смерти Сергея Горшкова.

Но вернемся к судьбе самого могущественного из адмиралов флота СССР. После окончания училища Сергея Георгиевича назначили штурманом эсминца «Фрунзе» на ЧФ. Оттуда в 1932 г. перевели на Тихоокеанский флот штурманом минного заградителя «Томск». На ТОФ он последовательно поднимается по служебным ступеням: флагманский штурман бригады, командир сторожевого корабля, командир эсминца. В 1939 г. капитан 3 ранга Горшков уже командовал кораблями 7‐й морской бригады ТОФ. После семилетней службы на Тихоокеанском флоте капитаном 2 ранга в июне 1939 г. назначается на должность командира бригады эсминцев ЧФ. А в 1940 году он уже командир бригады крейсеров. В этой должности Сергей Георгиевич встретил Великую Отечественную войну, командовал бригадой крейсеров немногим более года.

В октябре 1941 года Горшков назначается командующим Азовской военной флотилией, затем, в 1942 году, – заместителем командующего Новороссийским оборонительным районом (командующий с 8 сентября 1942 г. – генерал-майор А.А. Гречко). С февраля 1943 года он вновь командующий Азовской, а затем Дунайской военной флотилией.

Закончил войну Горшков командиром эскадры кораблей ЧФ, в командование которой вступил в январе 1945 года. Эскадрой Сергей Георгиевич командовал почти четыре года – до ноября 1948. В годы командования эскадрой на ней служили будущие видные адмиралы: С.М. Лобов (впоследствии адмирал флота, командующий СФ), В.В. Михайлин и В.С. Сысоев (впоследствии адмиралы, командующие БФ и ЧФ соответственно), В.Г. Новиков (будущий адмирал-инженер).

В сентябре 1941 года Горшков, которому исполнился 31 год, получил звание контр-адмирала. Звание вице-адмирала было присвоено ему в сентябре 1944 года, когда он командовал Дунайской военной флотилией. В ноябре 1948 г. вице-адмирал Горшков с должности командира эскадры назначается начальником штаба, а в августе 1951 г. – командующим Черноморским флотом. На этом посту он пробыл до июля 1955 года.

Следующее повышение Горшкова в должности было связано с тем, что в мае 1955 года у Н.Г. Кузнецова, удостоенного всего за два месяца до этого звания Адмирала флота Советского Союза, случился инфаркт. Николай Герасимович обратился к министру обороны Г.К. Жукову с просьбой освободить его от столь высокой должности и использовать на менее ответственной работе. Согласия Кузнецов не получил, но ему было разрешено подобрать себе такого заместителя, который мог бы полноценно исполнять обязанности главкома ВМФ в отсутствии Кузнецова.

Николай Герасимович выбрал Горшкова. Так, с июля 1955 года Сергей Георгиевич занял пост первого заместителя главкома ВМФ, а в январе 1956 года стал главкомом.

В 1962 г. Горшкову присваивается воинское звание Адмирал флота. 7 мая 1965 г. он удостаивается звания Героя Советского Союза, в 1967 г. становится Адмиралом флота Советского Союза, а в 1982 г. – дважды Героем Советского Союза.

На бумаге все выглядит ровно и гладко, в жизни все было намного сложнее. Буквально в шаге от самой верхней ступеньки флотской служебной лестницы могла произойти осечка. В тот период, когда Н.Г. Кузнецов из-за болезни фактически полгода не исполнял обязанности главкома, а именно в ночь на 29 октября 1955 г. под килем линкора «Новороссийск» – флагмана ЧФ, стоявшего в Севастопольской бухте на штатной бочке, раздался сокрушительный взрыв.

Линкор затонул, унеся с собой 607 человеческих жизней. Горшков лишь три с половиной месяца назад, 12 июня 1955 г., покинул пост командующего ЧФ, передав его начальнику штаба ЧФ вице-адмиралу В.А. Пархоменко. Плюс к этому он же, Горшков, при той трагедии номинально руководил и всем ВМФ, поскольку главком уже длительное время болел. Казалось бы, гибель линкора непременно должна отразиться на судьбе прежде всего Горшкова, но 15 декабря 1955 г. снимают с должности, понизив в воинском звании до контр-адмирала, его преемника В.А. Пархоменко, командовавшего флотом всего несколько месяцев. Окончательно решают судьбу Н.Г. Кузнецова, понизив в звании сразу на три ступени – до вице-адмирала. А Сергей Георгиевич Горшков 5 января 1956 г. становится главкомом ВМФ и остается им бессменно до 8 декабря 1985 г.

Став главкомом ВМФ, Сергей Георгиевич добился главного в своей жизни – под его руководством был создан океанский ракетно-ядерный флот и разработана теория его использования. Конечно, шероховатостей оставалось немало, но основное было решено. Будучи главкомом ВМФ, Горшков не забывал о тех, с кем приходилось служить и в годы учебы, и во время войны, и после Победы. В.А. Касатонов – его однокашник, Н.И. Смирнов служил на ЧФ, тогда там же служили Г.А. Бондаренко, С.М. Лобов, В.В. Михайлин, В.С. Сысоев. Помнил Горшков и многих других подчиненных, которые со временем заняли высокие ступени на флоте.

Были ли у Горшкова при назначении на пост главкома ВМФ конкуренты? Анализируя служебное положение, боевой и жизненный опыт ряда командующих, можно утверждать, что конкурировать с Горшковым могли А.Г. Головко, В.А. Фокин, А.Т. Чабаненко и в какой-то степени Ф.В. Зозуля. Эти адмиралы оставили заметный след в истории советского флота и, безусловно, способны были руководить всем советским Военно-морским флотом. По опыту командования флотом наиболее подходящими кандидатами являлись Головко и Чабаненко. К сожалению, Головко нередко болел, прожил всего 55 лет. Чабаненко не имел столь богатого боевого опыта, как Горшков. Таким образом, можно утверждать, что серьезных конкурентов Горшкову при назначении на высший пост в ВМФ в 1956 году не оказалось. К тому времени с первых ролей на флотах уже отошли бывшие их командующие в годы войны В.Ф. Трибуц, Ф.С. Октябрьский, И.С. Юмашев, Л.А. Владимирский.

Вероятно, поэтому не стала препятствием при назначении Горшкова главкомом потеря линкора «Новороссийск» с гибелью сотен людей. Более того, есть даже мнение, что этой трагедии могло не быть, если бы флотом командовал Горшков, а не сменивший его В.А. Пархоменко. Так, например, считал адмирал В.И. Платонов, командовавший в середине 1940‐х годов Северным флотом.

На злопыхательство, что, мол, в жизни Горшкову повезло, дескать, задержись он в должности командующего ЧФ всего на три месяца, и за катастрофу «Новороссийска» пришлось бы отвечать ему, В.И. Платонов однозначно утверждал: «Я уверен, что, случись при этом быть Горшкову, он не допустил бы ни гибели корабля, ни таких больших жертв. У него достаточно было смелости, воли и таланта».

В 1970‐х годах появляются первые научные и научно-популярные труды Горшкова. Выделяются необычным подходом к рассматриваемой проблеме книга «Морские десантные операции в ядерной войне», статья «Некоторые актуальные вопросы военно-морской науки» и другие. Но наиболее капитальные из всех вышедших в свет трудов Горшкова – «Морская мощь государства», а до этого вышедший в 1973 году «Военно-морской флот: история, проблемы современности».

Горшков удостоился Государственной премии за 1980 год как главный редактор научного труда «Атлас океанов» (Постановление ЦК КПСС и Совмина от 31.10.1980 № 974), Ленинской премии за 1985 год – как обеспечивший освоение новой техники, в том числе атомного крейсера «Киров».

Безусловно, Горшков привлекал к подготовке книг различных специалистов, но и его персональный вклад в их написание неоспорим. Исключительно грамотный, эрудированный, хорошо знающий историю флота, военно-морское искусство, он свободно разбирался в тонкостях военно-морской теории и практики. Показателен такой эпизод. Готовился проект первого основополагающего документа по боевой службе. После огромной работы непосредственного исполнителя – одного из офицеров-операторов, после тщательной корректировки документа заместителем начальника ОУГШ ВМФ контр-адмиралом А.С. Куделей (прозванного в среде офицеров «ходячей энциклопедией»), детального просмотра и внесения замечаний и поправок в проект начальником ОУ вице-адмиралом Н.И. Смирновым подготовленный документ был передан Горшкову. Через несколько дней исполнитель получил его обратно, с четко вписанными рукой главкома местами, целыми абзацами, массой исключительно важных положений и поправок.

Столь тщательно обрабатывал Горшков и подготовленные для него специалистами управления ГШ доклады на различные совещания, выступления в печати. Горшков отличался целенаправленностью в действиях, исключительной настойчивостью в отстаивании интересов флота.

Из 67 000 км государственной границы 47 000 км составляли ее морскую часть. Считать государство при этом некрупной морской державой было большой ошибкой. В этом направлении главком Горшков добился очень многого: к 1 января 1985 года в советском ВМФ проходили службу 490 тысяч человек, корабельный состав СССР включал 1880 боевых кораблей, в том числе 361 ПЛ. Тогда ежегодно в состав ВМФ СССР вводилось 6–7 новых АПЛ. От общего состава советских надводных кораблей 309 представляли основные классы и подклассы (4 авианесущих крейсера типа «Киев», 2 тяжелых атомных ракетных крейсера «Киров» и «Фрунзе», 2 вертолетоносца «Москва» и «Ленинград», 38 ракетных и артиллерийских крейсеров, 69 эсминцев, 194 больших противолодочных и сторожевых корабля), более 1100 кораблей других классов и подклассов, в том числе почти 400 ракетных и торпедных катеров, более 300 тральщиков, несколько десятков десантных кораблей…

Сергей Георгиевич Горшков закончил свое 30‐летнее руководство ВМФ 9 декабря 1985 года, в понедельник, в обычный рабочий день. В зале военного совета собралось высшее командование ВМФ, а также приглашенные на заседание начальники управлений и отделов Главного штаба и управлений главнокомандующего ВМФ. В 16 часов 53 минуты в зал вошел Адмирал флота Советского Союза Горшков. Сергей Георгиевич открыл заседание военного совета такими словами: «У нас сегодня один и довольно короткий вопрос, я зачитаю постановление Совета Министров СССР».

И все услышали:

«1. Назначить Адмирала флота Чернавина Владимира Николаевича главнокомандующим Военно-морским флотом – заместителем министра обороны СССР.

2. Освободить Адмирала флота Советского Союза Горшкова Сергея Георгиевича от обязанностей главнокомандующего Военно-морским флотом – заместителя министра обороны СССР в связи с переходом на другую работу».

После этого Горшков произнес короткую речь: «Я очень признателен Центральному Комитету за то, что 30 лет мне было доверено исполнять столь ответственную должность главнокомандующего Военно-морским флотом… Не все у нас было гладко, бывали тяжелые происшествия, но ЦК КПСС и Министерство обороны всегда относились с пониманием к нашим проблемам, и это придавало мне сил и уверенности. Сегодня я передал Владимиру Николаевичу Чернавину все дела. Выражаю вам благодарность и признательность за беззаветную работу… Спасибо вам за службу».

Затем на трибуну поднялся новый главком. Адмирал флота Чернавин, обращаясь к Горшкову, сказал: «Сергей Георгиевич, мы благодарны вам за воспитание, мы ваши ученики… Разрешите заверить вас, что мы, люди, преданные флоту, будем настойчиво выполнять программу его развития».

В тот день Сергей Георгиевич подписал свой последний приказ: «Решением Центрального Комитета КПСС и по приказу министра обороны я передал обязанности главнокомандующего ВМФ и заместителя министра обороны адмиралу флота Чернавину Владимиру Николаевичу и перешел в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны…

Желаю всему личному составу флота неизменно благополучного плавания, успехов в службе и личного счастья…»

Это были слова прощания, идущие из глубины сердца.

Из воспоминаний адмирала флота Советского Союза Николая Кузнецова

Предвоенный период и все годы войны для меня были исключительно тяжелыми, потому что, с одной стороны, надлежало, отбросив все сомнения и отложив философские рассуждения, делать все возможное для победы, а с другой – я не был в состоянии доказать иногда элементарных вещей в деле руководства флотами. «Почему так, а не иначе?» – все чаще и чаще возникало у меня в голове. Это не относилось, так сказать, к генеральной линии, но зарождалось при решении практических вопросов. Закончился этот период, когда в 1946 году был «ликвидирован» Наркомат ВМФ. Я тогда окончательно убедился, что не в моих силах бороться с теми порядками, которые сложились. Ведь я, по существу, сам (на что есть документы) первым предложил иметь единое военное командование – это вытекало из опыта войны. Но то, что было сделано, никак не походило на мои предложения. Окончательно вывело меня из равновесия заявление Кагановича на одном из совещаний по этому поводу: «Следует Наркомат ВМФ ликвидировать за ненадобностью». Так и было записано через пару дней в постановлении…

Уже тогда, за несколько месяцев до снятия меня с поста Главкома ВМФ, я почувствовал, что «доживаю» последние месяцы или дни моего командования. Чем это объяснить, трудно сказать. Я имел самое искреннее намерение работать при новой организации, и тот, кто говорит, что я был против этой организации, – не прав.

Мои представления о новой организации были сделаны еще за несколько месяцев до проведения ее в жизнь и находятся в архиве, чем я могу подтвердить свою точку зрения того времени. Будучи сторонником единой организации Вооруженных Сил в стране, я в то же время был против значительного сокращения прав наркома ВМФ как главнокомандующего по отношению ко всем флотам. Ведь для конкретного руководства флотами ему нужны и все права для этого. Я не понимал и не понимаю сейчас, как можно флоты подчинять одновременно нескольким инстанциям.

Мне кажется, что Министр Вооруженных Сил, будучи их (флотов) прямым начальником, всегда может отдать им любые приказания через Главкома или даже, в случае нужды, непосредственно. Я считал также неправильным отнятие у Главкома многих функций, которые только формально могли решаться (и решаются сейчас) в высшей инстанции. При этом теряется ответственность конкретного лица. Такими вопросами являются все штатные вопросы назначения, присвоения званий и т. д.

Мне представлялось, что было исключительно много вопросов и координационного порядка, и оперативных, требующих увязки и совместного обучения различных родов Вооруженных Сил, и что у Министра Вооруженных Сил или начальника Генштаба не было необходимости и возможности брать на себя функции Главкома ВМС. При замыкании слишком многих вопросов на себя образуется пробка, тормозящая все дело.

Кроме того, я был против создания промежуточных рабочих инстанций между Министром и Главкомом ВМС, между Главморштабом и Генштабом. Мне казалось правильным, что Главком ВМС, являясь заместителем министра, должен непосредственно докладывать обо всем ему и на основании этого доклада и должны приниматься решения (так же по линии начальника Главморштаба и начальника Генштаба). Исходя из этого, я был против введения должностей различных заместителей, создания отделов и отделений Управления кадров (по морской части) в Генштабе и т. д. Я считал безусловно правильным, что Главморштаб должен являться аппаратом Генштаба.

Мое возражение по этому вопросу было искажено и при моем снятии фигурировало как нежелание давать людей или даже как противодействие новой организации. Я справедливо опасался, что если завести аппарат ВМФ в Генштабе и других инстанциях Министерства обороны, то он будет фактически контролирующим органом всего исходящего от ВМС. На практике так и получилось. Скажем, все назначения офицерского состава, проработанные Управлением кадров ВМС и утвержденные Главкомом ВМС, шли в морской отдел Главного управления кадров и снова обсуждались там, сводя на нет решения заместителя министра – Главкома ВМС. Главное же – терялось время, и докладчиком у министра практически был не Главком ВМС, чье мнение прежде всего нужно знать министру, а начальник Главного управления кадров, который не в состоянии знать флотские вопросы и вынужден смотреть на них глазами своего начальника морского отдела, как правило, офицера в небольших чинах и недостаточно авторитетного на флоте. Подобно этому, и другие вопросы продвигались и решались также медленно, контролировались аппаратом менее квалифицированным, чем раньше (непосредственно Главком ВМС – министр Вооруженных Сил).

Я пишу об этом, чтобы доказать, что фактической причиной снятия меня с должности было, конечно, не мое несогласие с новой флотской организацией. Я думаю, что истинной причиной было и мое искреннее стремление сделать все нужное для ВМС, и всегда выражаемое в настойчивой форме в этой связи собственное мнение. При моем болезненном реагировании на непринятие должных мер, переходившим часто в споры, я оказался неугодным человеком. Я должен был быть снят.

Я признал совершенно правильным мое снятие. И тогда же сказал на военном совете, что я, по-видимому, не в состоянии дальше проводить твердую линию руководства Военно-Морскими Силами, так как не сумел доказать свою точку зрения, и поэтому надо назначить нового руководителя.

Адмирал Николай Кузнецов

Я считал нормальной также и работу комиссии, назначенной для участия в приеме и сдаче дел, мне вполне понятно и многое из тенденциозно излагаемого в мой адрес отдельными людьми, уже «перестроившимися» под новое руководство. Я стремился, призвав всю свою выдержку, признать недостатки и отмести неправильные обвинения…

Теперь мне надо было без лишней обиды приняться за новую работу там, куда меня пошлют. Мне только не хотелось в то время идти командовать флотом, как мне предлагал Булганин, потому что я знал, что новый Главком ВМС против моего назначения, а также потому, что мне было бы трудно ломать то, что я создавал. Тем более что я понимал: новое руководство, настроенное недоброжелательно ко мне, будет всячески мне не помогать, а лишь стремиться сделать хуже, а от этого будет страдать тот флот, которым бы я стал руководить.

Желая оглянуться на годы войны и собраться с мыслями, я решил пойти на более спокойную работу. Однако все пошло по иному пути.

В деле «крутых поворотов» моим злым гением, как в первом случае (отдача под суд), так и во втором (уход в отставку), был Н.А. Булганин. Почему? Когда он замещал наркома обороны при Сталине, у меня произошел с ним довольно неприятный разговор из-за помещения для Наркомата ВМФ. Он тогда беспардонно приказал выселить из одного дома несколько управлений флота. Я попросил замену, он отказал. Согласиться с ним я не мог и доложил Сталину. Сталин, вставая на мою сторону, упрекнул Булганина: как же выселяете, не предоставляя ничего взамен? Булганин взбесился. Придя в свой кабинет, он заявил мне, что «знает, как варится кухня», пообещав при случае все вспомнить.

Вскоре подоспела кампания по борьбе с космополитами, и ряд дел разбирался в наркоматах. Некий В. Алферов, чуя обстановку (конъюнктуру), написал доклад, что вот-де у Кузнецова было преклонение перед иностранцами, и привел случай с парашютной торпедой. Подняли все архивы в поисках еще чего-либо более «криминального». Я только удивлялся, как за всю бытность мою во главе Наркомата и в течение всей войны при очень больших связях, которые я вынужден был поддерживать с англичанами, американцами и другими союзниками, и всякого рода взаимных передачах во исполнение определенных директив и личных указаний нашлось так мало или почти ничего сколько-нибудь существенного, что нарушало бы самые строгие нормы поведения. Булганин подхватил это и, воодушевившись, сделал все возможное, чтобы «раздуть кадило». В тех условиях это было нетрудно сделать. Действовали и решали дело не логика, факты или правосудие, а личные мнения. Булганин к тому же мало разбирался в военном деле, хотя и хорошо усвоил полезность слушаться. Он и выполнял все указания, не имея своей государственной позиции. Он был плохой политик, но хороший политикан.

(…)

Среди весьма печальных воспоминаний, связанных с этим эпизодом, есть одно хорошее: я удовлетворен был лишь тем, что во всех случаях брал вину на себя и не обвинил никого из своих адмиралов. Об этом я говорил с ними (с Алафузовым и Степановым), когда они, выпущенные после реабилитации в 1953 году, обедали у меня на квартире. На мой вопрос, чем я повинен перед ними, сказали, что я вел себя не только достойно, но и отважно, рискуя собой.

Я некоторое время походил без дела на правах «неприкасаемого» и стал просить использовать меня на какой-нибудь работе. Решил этот вопрос лично Сталин. Он послал меня в Хабаровск заместителем Главкома по Дальнему Востоку к Р.Я. Малиновскому. Встретивший меня случайно в Кремле Молотов – ведь я оставался членом ЦК (всего более семнадцати лет) – иносказательно произнес, что «придется на некоторое время съездить туда».

Были еще силы. Были еще сносные нервы, и я, не тужа, отправился на Дальний Восток, благо я там уже бывал и даже полюбил в свое время те края… После естественных переживаний я успокоился и взялся за работу в Хабаровске. Много ездил от Камчатки до Порт-Артура. Был несколько раз на Сахалине и в Дальнем. Через год был по второму разу назначен командовать Тихоокеанским флотом.

Адмирал Кузнецов среди сослуживцев

Судьба многих оказалась хуже. Искренне и в самой сильной степени переживал, что мои товарищи репрессированы.

Служил я «исправно», без обид на незаслуженное наказание. Поддержкой мне было хорошее отношение как моих ближайших помощников, так и рядового личного состава. Все как-то понимали, что со мной случилось несчастье, как своего рода неизбежная в море случайность. Новые погоны контр-адмирала с одной звездочкой меня ничуть не смущали, и мой авторитет, как я заметил, не особенно пострадал. Пожалуй, наоборот! Как в известной детской игре, я спустился на несколько ступенек ниже, чтобы подниматься снова. «Лиха беда начало», – гласит поговорка. Я сбился с «большой дороги» и теперь, с «подмоченной репутацией», был более уязвим, чем раньше.

Постепенно я дослужился до очередного звания – вице-адмирала – по всем правилам прохождения службы, без всяких скидок. Вот так пришлось заново проходить службу в адмиральских званиях: то было вторично полученное звание вице-адмирала. О чем я, конечно, меньше всего думал, так это о том, что мне еще и в третий раз придется носить это звание. Но пути Господни неисповедимы! Не отрицаю, недостатки, видимо, были, но законности в снижении меня в звании в 1956 году было еще меньше, чем при Сталине. Просто по указанию Хрущева было вынесено решение без объяснения вины и преступлений. А для того, чтобы снизить Адмирала Флота Советского Союза в звании до вице-адмирала, нужно иметь достаточно оснований, если, конечно, придерживаться законов.

Я забежал вперед. Вернемся к 1951 году.

Новый очередной крутой поворот совершился летом именно этого года. Мне пришлось лететь из Владивостока в Москву на доклад к Главкому ВМФ И.С. Юмашеву. Едва вернувшись, снова был вызван на военный совет ВМФ, и вылетая из Владивостока, гадал о причинах срочного и вторичного вызова. Как всегда, делая одну ночную остановку в Новосибирске, я около 11 часов по московскому времени, кажется 13 июня, приземлился на флотском Измайловском аэродроме. Уже в гостинице от москвичей узнал, что что-то готовится относительно И.С. Юмашева…

Через несколько дней в маленьком зале Кремля, где обычно проходили не очень многолюдные совещания старших руководителей, было собрано Политбюро ЦК под руководством Сталина.

На этом совещании моряков Сталин сидел в стороне. Председательствовал Маленков. Предложили всем командующим флотами высказаться о делах в ВМФ. Я понимал, что мне, бывшему наркому, надлежит серьезно подготовиться и продумать свое выступление, и потому записался для выступления только на следующий день. Выступил. Ни слова по адресу И.С. Юмашева, что считал при всех обстоятельствах неприличным, а ограничился общими флотскими недостатками, требующими помощи Сталина. Сталин, не проронивший ни слова, что-то писал на бумаге, не прерывал меня. Нас отпустили. Сталин только сказал, что «Юмашев пьет», и предложил подумать о его замене.

Все ждали указаний свыше. На следующий день собрались уже в другом помещении (кажется, в кабинете Маленкова), и на вопрос, что мы надумали, естественно, никто не ответил. Тогда председатель взял слово и сказал, что они на Политбюро обменивались мнениями и решили «вернуть Кузнецова». Признаться, этого я никак не ожидал! Возражений не было…

Капризы судьбы иногда были тождественны капризам Сталина. Он приказал снять меня, когда был недоволен моей настойчивостью, а окружение охотно поддакивало (даже в случае, если бы он решил меня арестовать). Когда я служил на Дальнем Востоке (1948–1949 гг.), то чаша весов могла склониться как в сторону реабилитации, так и в сторону более строгого наказания. Позднее, работая в Москве, я услышал от самого Сталина, что «кое-кто» настаивал на том, чтобы «посадить» меня, обещая «важный материал» (о том, что я английский шпион). Я и сейчас прихожу в ужас, представляя, на каком волоске висела моя судьба. Но ей было угодно подсказать Сталину вернуть меня на работу в Москву, когда появились серьезные претензии к И.С. Юмашеву…

Итак, это произошло летом 1951 года. Во Владивосток я уже не вернулся: мне было приказано немедленно вступить в новую и в то же время старую для меня должность. Придя в кабинет, я удивился, как мало в нем изменилось: на столе стояли те же чернильница и письменный прибор, висели те же картины и даже карты на специальном столе лежали те же. Как будто прошло не четыре года, а всего несколько дней. К И.С. Юмашеву я счел нужным отнестись внимательно и спросил, в чем он нуждается. Обеспечил квартирой в Ленинграде и машиной, именно той («ЗИМ»), которую он хотел взять с собой. Я хорошо помнил свой «уход» в 1947 году, когда я, еще оставаясь адмиралом флота, благодаря «вниманию» И.С. Юмашева ездил с шофером А.Т. Твороговым на какой-то старенькой «эмочке», которая больше стояла, чем ходила.

Встал вопрос, что же делать с моим званием. Обсуждали, восстановить мое прежнее звание или дать звание адмирала. Я возразил. Либо восстанавливать и признать первое решение неправильным, либо оставить его в силе.

Пересматривать дело было поручено тому же самому лицу, которому в свое время было приказано «примерно наказать». А.А. Чепцов явился ко мне и спросил, как это лучше сделать. Я ответил, что он «стряпал» дело, пусть и расхлебывает. Смущенно извиняясь, он уверял, что его роль была второстепенной. Кто играл «первую скрипку», я не интересовался. Важно, что он был исполнителем, вопреки фактам и совести коммуниста. Но сошлемся на «культ личности» и не будем судить его (Чепцова) строго. Отстаивать свою точку зрения было небезопасно и далеко не всем по плечу. Читающий может спросить: а как вел себя Кузнецов? Не считаю себя безгрешным или отважным и, очевидно, не раз молчал, когда следовало высказать свою точку зрения, но когда дело касалось моих подчиненных, всегда говорил то, что думал. В этом совесть моя чиста.

Так, по второму разу, я надел погоны Адмирала Флота Советского Союза, что равнялось по уставу Маршалу Советского Союза. Это было в 1953 году.

Я снова выбрался на «большую дорогу», обогащенный опытом, как следует вести себя и как находить наиболее разумную линию поведения между соглашательством с совестью и безупречной честностью. Но это не помогло. К тому же я, «набив себе шишку», одновременно закалился и убедился, что все-таки следует отстаивать государственные интересы и ставить их выше личных. Может быть, это громко сказано, но это так, и я этим горжусь. Не будь я таким при Хрущеве, то, может быть, сохранил бы свое положение…

Сначала все шло хорошо. Но постепенно назревал новый конфликт. Очень сложные отношения с Г.К. Жуковым постепенно стали чувствоваться сначала за кулисами, а потом вышли наружу…

И вновь произошел очередной крутой поворот в моей жизни.

Но прежде чем продолжать, стоит вернуться немного назад и подвести итоги своих наблюдений и впечатлений за предвоенный и военный периоды. Именно в эти годы, не сразу, а постепенно, у меня складывались мнения о людях, с которыми пришлось иметь дело. Эти мнения потом под давлением фактов немного менялись, но в основном они сложились тогда. Стремясь быть объективным, скажу лишь кратко о некоторых из них.

Наркомат ВМФ после выделения в 1938 году занимал особое положение. Если все наркоматы, за исключением НКО, НКИД и НКВД, замыкались на одного из заместителей Предсовнаркома, то Наркомат ВМФ подчинялся непосредственно Сталину. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что некоторые важные вопросы решались быстро в самой высшей быстрой инстанции, а плохо потому, что никто иной (даже Молотов), кроме Сталина, их не хотел решать. Время же было предвоенное, и вопросы флота, которыми Сталин много занимался до осени 1939 года (подобно судостроительной программе), были отложены до лучших времен. Оперативные же вопросы и вопросы боевой готовности были фактически поручены наркому обороны и начальнику Генштаба, которые ограничивали свои функции и ответственность только делами Наркомата обороны. Моряки оказались, так сказать, «в подвешенном состоянии» в самом главном, когда назревала война, так как флотские вопросы для Наркомата обороны висели «камнем на шее»… Этому есть свои объяснения. Тимошенко и Жуков пришли в Наркомат обороны тогда, когда у них действительно было много дел по чисто сухопутной части. К тому же Сталин сковывал их инициативу, ни разу не собрал нас всех вместе по оперативным вопросам, чтобы выяснить, как идет подготовка к войне, и дать нужные указания. Я однажды затронул такой вопрос, но Сталин ответил, что «когда будет нужно, вы получите указания». Это говорит о том, что, по-видимому, он боялся раскрыть свои секреты и не ждал скорой войны. Мне думается, по этой же причине не пересматривались и оперативные планы до последнего времени.

Маршал Тимошенко в 1967 году, находясь рядом со мной в больничной палате на Грановского, попросил у меня «кое-что почитать» про флот. Я дал ему несколько книг. Как мне показалось, узнанное стало для него открытием. Но к делу применять это было уже поздно. Тогда же он признался, что Жуков по своему характеру «не лучший» начальник Генштаба.

Сталин был фактически главой государства, а Молотов – его ближайшим помощником. Осторожный, он решал много вопросов, но большинство важных дел обязательно докладывал Сталину. Ему и Жданову перед войной было поручено «шефствовать» над флотом, и они в какой-то мере помогали мне, но все же чаще предлагали «написать товарищу Сталину». Не зная, как будет реагировать «хозяин», опасаясь попасть из-за флота в неудобное положение, если окажется, что Сталин имеет иное мнение, чем моряки, они отказывались даже «проталкивать» вопросы. Бывало и так, что, обещая поддержать меня, они меняли свое мнение «на ходу» в кабинете Сталина, определив «направление ветра». Но мне так поступать было нельзя.

Когда речь идет о моем положении (отвлекаясь от общих флотских дел), то можно сказать, что я имел своим прямым начальником самое высокое лицо в государстве и в то же время не имел такого «шефа», с которым мог бы в любой день обстоятельно побеседовать и доложить ему о своих флотских нуждах. Когда я начинал надоедать своими просьбами Молотову или Жданову, то они сердились и прямо говорили, что мое дело как наркома добиваться приема у Сталина и просить его решить их. Но чем ближе к войне, тем Сталин все больше отклонялся от флотских вопросов текущего порядка. «Нет худа без добра», – гласит мудрая поговорка. Это приучило меня к самостоятельности и вынуждало в отдельных случаях самому принимать ответственные решения. Пожалуй, этим я обязан и тому, что в канун войны, не ожидая приказаний свыше, я принял ряд решений по повышению боевой готовности флотов, в том числе перевел их на готовность № 2, когда к 19 июня признаков войны стало особенно много.

Так или иначе, но у меня была возможность с вершины флотской иерархической лестницы иметь дело с высокими политическими и государственными деятелями. Бывая у Сталина, Молотова, Жданова и других, я, естественно, вольно или невольно знакомился с системой работы в верхах. Я не собираюсь давать им оценку как политическим деятелям, потому что не считаю себя достаточно компетентным для такой оценки, да и не пытаюсь это делать. Это потребовало бы от меня ознакомления с материалами, которыми я сейчас не располагаю. Поэтому ограничиваюсь рассмотрением этих людей только под углом зрения отношения их к флоту и только за тот период, когда я был наркомом или Главнокомандующим ВМФ. Политическую оценку дадут им более сведущие в этом отношении люди, а я высказываю свое мнение лишь относительно флотских вопросов, которые часто решались только со мной. Многие из них не фиксировались на бумаге. Много рассуждений на совещаниях или в частных беседах также нигде не зафиксированы и не могут быть переданы никем, кроме меня. Кроме того, это мне следует сделать, как кажется, еще и потому, что флотские вопросы даже для этих самых высоких лиц были часто второстепенными и могли не отложиться в их памяти или запомниться в значительно меньшей степени, чем мне. Ведь для меня эти вопросы были самыми главными в жизни и работе.

(…)

До сих пор (май 1973 года) мне так никто и не разъяснил причины моего снятия, попытки переговорить с кем-либо не увенчались успехом. Меня уже не интересует ни звание, ни должность. Материально я обеспечен, и больше мне не нужно. Ограничение даже полезно. Но остается непонятным, как можно не отреагировать на мои письма хотя бы поручением кому-либо показать мне все документы, на основании которых принято решение. Иначе создается впечатление, что так сказал Хрущев и это неизменно. Мне кажется, что законность нужна не только мне, но и вышестоящим органам. Обидно и то, что ответом на многочисленные письма флотских товарищей служат слова, что я неправильно смотрел на будущее флота, оторвался от флота. Одним словом, опасаюсь, что после смерти, вместо исправления ошибки по возвращению мне звания, будут рассказаны легенды о моем поведении, вычеркнут и мое пребывание в годы войны.

Естественно, что даже небольшие изменения по службе или в жизни вызывают у человека определенные эмоции. Но «крутые повороты», о которых я рассказываю, были сопряжены с серьезным нервным напряжением или положительными радостными эмоциями. Они, с одной стороны, оставили в памяти неизгладимые впечатления и одновременно наложили большие и малые отпечатки на всю нервную систему. Действительно, трудно было пережить серьезную встряску 1947 года. Я сознавал, что затеянное по каким-то соображениям дело, получившее большую известность в Министерстве обороны, превратилось в процесс, призванный сыграть воспитательную роль, ради которой начальство могло пожертвовать несколькими адмиралами. Да так оно фактически и получилось…

На нервах прошли почти три недели неизвестности, когда над головой висел меч «возмездия», готовый обрушиться со всей силой на нас, грешных. Сказалось это по пути из здания суда домой на ул. Серафимовича. Меня впервые «зажало» в груди. До сих пор не ведавший ни о каких заболеваниях, я и тогда не придал этому серьезного значения. Но, видимо, перенапряжение оставило след, и потом это все чаще и чаще посещало меня.

Но я выровнялся. Философски подошел к событиям, занялся делами и не поддался унынию, не увлекся и «горилкой». Мне хотелось со временем доказать свою невиновность и реабилитироваться. Для этого требовалось время. Одним словом, нужно было выжить. На ТОФе я окончательно оправился от пережитого.

Когда летом 1951 года меня вновь назначили министром ВМФ, я тоже переволновался, но то были приятные положительные эмоции. Стал думать, как выручить оставшихся в беде товарищей. Написал два письма. Как потом мне рассказали Алафузов и Степанов, о моих шагах они знали, но, кажется, единственным облегчением был перевод их из одиночек в общую камеру. «Надо просидеть несколько лет в одиночке, чтобы испытать удовольствие сидеть вместе с другими преступниками, кто бы они ни были». Алафузов, хорошо знавший юрисдикцию, стал выполнять обязанности советчика, а его «клиенты» охотно мыли за него пол. «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно», – заметил я, когда мы собрались вместе у меня.

Мы хорошо простились, но какая-то тоска одолевала меня, как-будто я был в чем-то виноват, хотя они слышали все мои показания и видели желание взять всю вину на себя (и уж, во всяком случае, не сваливать ее на своих подчиненных). Многие из наблюдавших процесс потом писали и говорили мне, что были поражены моим рискованным поведением, как я откровенно подставлял свою голову. Придерживаюсь твердого убеждения, что только такое поведение могло повлиять на исход дела. С печалью и удовлетворением вспоминаю, как благородно держались на суде Алафузов, Степанов и Галлер.

Я как бы вернулся в исходное положение. Установилось душевное равновесие, и сведения, что на флотах к моему вторичному назначению отнеслись весьма положительно, ласкали мое самолюбие. Однако есть вещи и невозвратимые. Хотя я еще чувствовал в себе достаточно сил, но уже поседел и приступы стенокардии давали себя знать при перегрузках. Я не раз слышал советы, что в трудные минуты нужно по-философски подходить к происшедшему; более точного рецепта, естественно, никто дать не мог. Каждый должен по-своему философствовать, выбирая нужную тему. Рассуждения с самим собой я начинал с выбора своего пути в молодые годы. Тут у меня не было раскаяния, я не жалел о раз и навсегда выбранном пути: отдать жизнь флоту. Я с удовольствием вспоминал годы учебы. Они не принесли мне никаких неприятностей. Учился охотно и окончил училище с отличием.

А как началась и проходила служба в офицерских чинах и должностях? Опять же одни приятные воспоминания. Служба на крейсере «Червона Украина» – пожалуй, никогда в жизни я не работал так много, но работал с удовольствием и не ради карьеры, а ради любви к кораблю. Нужно быть довольным, что судьба доставила мне столь много приятного на первом же этапе службы.

Всегда в такие минуты раздумья вспоминались и годы, проведенные в Военно-морской академии. Класс был дружный, и мы беззаботно учились и проводили свободное время. За это нужно благодарить судьбу: значит, не все же так плохо, как сейчас, думал я. Окончив с отличием академию, я сам попросился на должность старпома, должность трудную, но для тех, кто любит свой корабль. С энтузиазмом я взялся за работу и на крейсере «Красный Кавказ». У меня оказался хороший командир, который полностью доверился мне и не только не стеснял инициативу, но и предоставил мне руководить кораблем. И, кажется, я его не подводил. Корабль был на хорошем счету. Видимо, не случайно в 1933 году я был назначен командовать крейсером «Червона Украина».

Вот и исполнилась моя заветная мечта стать командиром, да еще крейсера, который я уже знал отлично. Это было приятно вспоминать и в какой-то мере заглушало тяжесть, камнем лежащую на душе. Нельзя же всю жизнь прожить без сучка и без задоринки, гладкого пути от начала до конца почти никогда не бывает. Почему же должен был избежать «черной полосы» я? Правда, мои взлеты и падения были уж слишком большими и переживания соответствовали им. Размышляя, я пришел к мнению, что когда поднимаешься в гору, то часть окружающих людей помогает тебе, часть с любопытством наблюдает, и лишь немногие (и то скрытно) тебе мешают. Когда же ты покатился с горы, происходит перестановка. Кто помогал, перестает помогать, и кое-кто даже жалеет о прошлом, кто с любопытством наблюдал, теперь злорадствует, а тот, кто и ранее был твоим противником, становится ярым и открытым врагом и начинает с остервенением бросать в тебя камни (и писать доносы).

Иногда мои друзья причиной моих бед считали излишнюю доверчивость к людям, которые, дескать, меня подвели. В этом есть доля правды, но разочаровываться в людях огульно нельзя. Однако осмотрительность и проверка в наш суровый век нужны. Кстати, в мою молодость меня окружали порядочные люди, давали полезные советы – учиться, не гнаться за деньгами или положением, может быть, они и взрастили во мне излишнюю доверчивость.

И все-таки я верю, что хороших людей больше, чем плохих. Если бы я пришел к другому выводу, то по логике рассуждения потерял бы основу: для чего тогда стоило жить, ради чего бороться? При этом должны быть грани, за которые не следует переходить, чтобы не оказаться простаком, над которым обычно смеются даже те, кому ты делаешь добро и веришь. Всякая крайность, говорят, граничит с глупостью. Так и в данном случае. В наш бурный и беспокойный век за жизнь приходится бороться больше, чем прежде, но это совсем не значит, что теперь надо пренебрегать законами морали и порядочности.

Мне думается, человеку, соприкасающемуся с политикой, нужно быть особенно осмотрительным и осторожным. Политика – дело безжалостное, и если, как говорят, даже война есть политика, проводимая лишь иными средствами, то тем более политика не считается с отдельными людьми, если этого требуют ее интересы…

Мне довелось довольно долго находиться в отставке на особом положении: материально обеспечен, но выброшен за борт и оторван от своих товарищей по старой службе. Меня, кроме того, еще и многие сторонились: «как бы чего не вышло». Я пришел к твердому убеждению, что материальная обеспеченность не дает полного морального удовлетворения. Чего-то не хватает. Не хватает удовлетворения от того, что ты еще кому-то нужен и полезен. Это, конечно, относительно. У меня оставалась возможность вести общественную работу и своими докладами приносить какую-то пользу, но это настолько малая отдача, что по-настоящему удовлетворить не может.

…Никогда раньше у меня не возникали мысли о конце своей жизни. Теперь же, когда я был поставлен в определенные условия, когда независимо от меня прервалась моя служба, а годы и здоровье уже подсказывают, что и конец не за горами, иногда в часы раздумья невольно сосредоточиваешь свои мысли на прожитом, на оставшихся днях, на цели, когда-то стоявшей в жизни, и на стремлениях что-то еще успеть сделать для будущего. Временами закрадываются разочарования и какая-то черная мысль о бесцельности проведенного времени, о безотрадной перспективе. Вот в такие моменты и нужна ясная цель, опираясь на которую значительно легче бороться с меланхолией и даже болезнью.

Когда сосредоточишься на личных моментах и событиях, связанных исключительно с собственной персоной, да еще на лицах, непосредственно связанных с этими событиями, на душе становится мрачно и тоскливо. В таком случае не удается найти ответы на мучительные вопросы, и, кажется, тупик, в котором оказался, не имеет выхода. Но стоит взглянуть на все происшедшее с тобой в более широком аспекте и поставить себя на место человека, подверженного, как и все, различным капризам «судьбы», опереться на более устойчивые явления, как находишь происшедшее с тобой «мелочью жизни» и фактом не такой уж чрезвычайной важности.

Если взять цель своей жизни в рамках флота, ради которого, казалось, я и жил, то оказываешься у разбитого корыта, окончательно погибшим под тяжестью происшедшего. Но если ею считать более широкие стремления всего общества, всей страны, Родины, то окажется, что цель остается, и ради нее следует не унывая жить, надеясь на улучшение здоровья и возможность еще применить себя для этой цели.

У каждого человека, если он не ограничивается только мелкими житейскими радостями, существует более широкая цель, связанная с интересами Родины и общества, помимо сугубо личной цели – семья, дети, дом и т. д. Если они проходят через его жизнь параллельно и согласованно, не пересекаясь и не противореча одна другой, то это можно рассматривать как идеальный случай. Удача. Такое бывает редко. Жизнь значительно сложнее и часто поворачивает то в одну, то в другую сторону. Всякому думающему человеку эти цели нужны, иначе он будет скучать, чувствовать неудовлетворенность, и не дай Бог, если он не обретет их, – обязательно бросится в какую-нибудь крайность.

Когда я жил и работал ради большой цели – развития и расцвета Родины, я ее меньше чувствовал, чем ту, конкретную, что стояла передо мной и заключалась в достижении успехов на флоте. Она поглощала много времени и шла временами в ущерб моим личным целям, недооценку которых я считаю теперь ошибкой в своем поведении.

Но вот события выбили из-под ног ту опору, на которой я привык стоять с юношеских лет. Когда я впервые незаслуженно был наказан, потерял должность и звание, но оставлен в рядах флота, это меня не особенно огорчило, ибо я по-прежнему находился среди флотских товарищей, а здоровье еще позволяло рассчитывать на многие годы работы впереди. Совсем по-иному сложилось в 1956 году, когда я лишился самой возможности работать, общаться с людьми и даже думать (без материалов, которые не получаешь, рассуждать трудно) на флотскую тему. При этом оба раза мне не было предъявлено конкретных обвинений. Я почувствовал, что весь фундамент моей жизни выбит из-под меня окончательно, а годы и здоровье уже не позволяют смотреть на случившееся, как на временное явление.

Вот в такой обстановке и потребовалось вновь задуматься над вопросом, что же теперь остается целью твоей жизни (помимо личной)? Уйти ли в сугубо частную жизнь и замкнуться в ней или еще не вычеркивать себя из членов общества и попытаться найти эту новую цель, причем такую, которая бы вела в конечном итоге к тому же, что и прежде, – к благу родной страны, хотя ты и будешь теперь находиться на другом участке, нежели раньше.

Теоретически просто ответить на этот вопрос, в действительности же решить его очень трудно. Возможно, кто-то из моих бывших сотоварищей по флоту, наблюдая за мной, думает, что все на самом деле значительно проще. Однако если тебя лишают жизненной опоры, то трудно придумать что-нибудь сложнее.

В конце 40‐х годов, когда мне довелось пройти все этапы унижения, чтобы выжить, требовались выдержка и здоровье. После вторичного назначения в Москву я оказался между молотом и наковальней. Формально те, кто находился у власти, вернули меня для работы. Поначалу они, казалось бы, внешне благосклонно отнеслись ко мне. Фактически же стоявшие у руля не терпели меня и готовили «волчью яму». Я чувствовал это, но был бессилен что-либо сделать. Отказаться от взглядов и честного отношения к своему делу я не мог. После смерти Сталина события быстро развивались, и я ничего не мог ждать хорошего. Самым лучшим исходом мог быть только спокойный уход на другую работу, но этого, к сожалению, не произошло. Мне было суждено снова пережить все справедливые и несправедливые обвинения. «Ату его, ату» – был брошен призыв, и, как обычно бывает в подобных случаях, нашлось немало охотников бросить в меня камень, даже из числа тех людей, которым я делал только хорошее.

Нервное напряжение временами доходило до предела. «Москва слезам не верит», и я никогда не склонялся к тому, чтобы расплакаться. Теперь уже более, чем раньше, сказывался фактор здоровья. Но нужно было все-таки не потерять равновесия, сохранить необходимое спокойствие и, трезво рассудив обо всем происшедшем, найти себя для дальнейшей жизни.

Вот тут-то и потребовалось ответить на вопрос – чему, какой цели следует посвятить оставшиеся годы, что нужно делать, чем заниматься?

Для всякого гражданина есть одна очень важная цель – Родина, ее развитие, ее успехи, ее судьба. Что же я могу сделать в этом направлении? Пока очень мало, ибо здоровье еще не совсем наладилось, но когда буду в состоянии, думаю, еще смогу быть ей полезен.

Счастлив тот, кто до последних дней в состоянии работать, и закончить свое существование, не изнывая в тоске по труду. Я находил и нахожу удовлетворение в написании мемуаров, но делаю это в весьма ограниченном виде, ибо все описываемое относится исключительно к прошлому, без связи его с настоящим и тем более будущим ВМФ.

В минуты грусти и «ничегонеделания» призываешь на помощь философию: то, что пришло, неизбежно для каждого рано или поздно, а то, что неумолимо приближается для меня, наступит когда-нибудь для всех смертных.

Перелистывая книги и фотографии «своего времени», убеждаешься, как много знакомых и друзей отошли уже в «лучший мир», и какие ушли люди! Казалось бы, крепкие здоровьем и рассудительным поведением. А вот… ушли. Ушли небольшие по своим чинам, как ушли и высокопоставленные, когда настал черед.

Что же кажется немного обидным, но, видимо, неизбежным в наш суровый и бурный век, так это то, что ушедшие быстро забываются: новое сменяет все старое, люди честолюбивые, рассчитывавшие своим трудом оставить о себе «завидный след», ошиблись. Их след замело быстро, и в этом никого винить не следует. Такова жизнь.

Content

С.В. Алдонин
Великие флотоводцы России

Морской Устав Петра Великого

Устав Морской (Извлечения) Часть I Разделение I

Присяга или обещание всякого воинского чина людям

О Флоте

Книга I Глава 1. – О Генерале Адмирале и всяком Аншеф командующем

Флотоводец Пётр Великий

Фёдор Апраксин – адмирал Петра Великого

Каспийский поход Петра

«Не имеем иной надежды…»

Против «возмутителей и бунтовщиков»

Новые подданные

Бакинский рейд

Посольство Исмаил-бека

Врата в Азию

День военно-морского флота

Флаги на мачтах. Почему мы отмечаем день военно-морского флота в конце июля?

Задумка товарища Лепанто

Победы в день Пантелеймона

Судьба праздника

Азовский берег России

У самого Синего моря

Твердыни у моря

Время сражений и промыслов

Героическая флотилия

Синее море России

Венец русских моряков. Судьба и подвиг Семена Челюскина

Алексей Орлов. Герой Чесменской битвы

Герой революции

Чесменская победа

Слава победителя

Лошадник и меценат

Миссия в Ливорно

Призрак старых времен

Черноморский флот. Первые победы

«В Ахтиарскую гавань пришел…»

«Слава Екатерины»

Крещение в Фидониси

Красота Победы

Корабли штурмуют бастионы

Афон и Дарданеллы

Наваринская виктория

Дело неслыханное и невероятное

Адмирал Сенявин

Город русских моряков

По слову Суворова

«Лучшая гавань в свете»

Лазаревская эпоха

Дважды Герой

Василий Чичагов. Арктический адмирал

Часы от императрицы

Путем Ломоносова

Ледяные походы

Адмирал Гренландского моря

После Арктики

Адмирал Ушаков. Непобедимый

Любимец Светлейшего

От Керчи до Калиакрии

Битва за Черное море

Турецкий флот «весьма разбит»

Герой Эллады

Поздняя слава

Иван Крузенштерн. Живущий надеждой

Русский лютеранин

Мечта путешественника

«Единая ревность к славе»

Триумф мореплавателя

Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев. Первопроходцы

Как русские моряки открыли Антарктиду

Спор об Антарктиде

Бросок на Юг

Открытие во льдах

Борьба за умы

Фёдор Литке. Самый главный мореход

Приключения сироты

От Арктики до тропиков

Воспитатель великого князя

Граф от географии

Морская наука Павла Нахимова

Офицер без протекции

Любимец Лазарева

Служить 24 часа в сутки

Крымская страда

Вечная слава героя

Адмирал Владимир Литвинов. Мессина. Мирный подвиг моряков

Слезы Сицилии

Слово адмирала Литвинова

Спасители Мессины

«Мы исполнили человеческий долг»

«Наши матросы – золото»

Овации героям

Сицилия помнит

Ангелы Мессины возвращаются

Флаг над Ледовитым океаном

Команда ГЭСЛО

«Открыть земли, о которых никто не думал»

Послесловие к подвигу

Земля капитана Татаринова

Георгий Ушаков. Арктический казак

Адмирал Иван Папанин. Первый на полюсе

Революционный матрос

Война против офицеров

Как стать разведчиком

Десант в тыл врага

Неуловимый Иван

Путь к Фрунзе

Катера за колбасу

Комендант ЧК

Матрос Швандя

Великий полярник

Три флотских маршала СССР

Адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов

Адмирал флота Советского Союза Иван Исаков

Адмирал флота Советского Союза Сергей Горшков

Из воспоминаний адмирала флота Советского Союза Николая Кузнецова